Слову о Коцоеве мне хотелось предпослать несколько строк личных воспоминаний.

Это было в начале тридцатых годов, когда Северная Осетия строила свою знаменитую гидростанцию на реке Гизельдон. Мысль об этой станции подал бывший пастух из села Даргавс — Цыпу Байматов, чей многогранный талант в науке и практической механике был так полезен Осетии. Эту мысль Байматову подсказала сама природа родных мест, сам характер горной реки, которая берет начало в ледниках, пересекает Даргавскую долину и по уступам водопада Пурт обрушивается в ущелье. Цыпу предложил запереть реку в долине и дать ей повое русло. По мысли Байматова, этим руслом должен был явиться тоннель, прорубленный в сплошном массиве камня, а за тоннелем трубопровод, проложенный по склону горы…

Эту гидростанцию строила вся Осетия, и для осетин строительство станции в горах явилось школой профессионального умения и опыта. Из тех, кто руководит сегодня промышленностью, немало таких, кого призвал к труду Гизельдон. Памятен был Гизельдон и для меня. Двадцатилетиям юношей я поехал туда с выездной редакцией и прожил там около года. Мои очерки печатала областная газета. Рассказы о необычных судьбах переплетались для меня с рассказами об этом удивительном крае, как их сохранила народная память.

Вернувшись с Гизельдона, я нашел на своем письменном столе в редакции книжку в весьма симпатичной обложке с изображением горца, взламывающего скалы. Книжка была издана по-осетински, переводчиком моих очерков был Арсен Коцоев.

Признаться, меня это взволновало. Мне было ведомо, что значит Коцоев для осетин. Когда он появлялся в кругу своих коллег по перу, вставали все. В этом был не просто знак уважения к сединам Коцоева — ему было тогда полных шестьдесят. Я видел в этом большее: почитание мастера, чьи заслуги общепризнанны, — осетинская проза во многом начиналась с него. Коцоев принимал эти знаки внимания не без доброй иронии. Он был достаточно мудр, чтобы не дать гордыне возобладать над собой. В какой-то мере это я почувствовал и по интересу к моей книжке, и, как я уже сказал, книжке автора отнюдь не маститого. Впрочем, у Коцоева тут были свои резоны.

— А знаете, ведь Гизельдон… моя река, — сказал мне как-то Арсен Борисович.

— Река… детства? — спросил я.

— Река жизни, — ответил он.

Смею думать, что в этих словах Коцоева содержалось нечто большее, чем ответ на вопрос, который я задал…

Тедо и Симон живут рядом. Симону восемьдесят два года, а Тедо девяносто пять лет, но все это приблизительно: ни тот, ни другой из них точно своих лет не знает.

Один раз скажут больше, другой раз — меньше. Симон ходит опираясь на палку, а Тедо уже без костылей и шагу сделать не может.

Симон устроил у своих ворот скамейку. У дома Тедо лежит камень.

Если погода не очень плохая, старики целыми днями сидят вместе: то у дома Симона, то у дома Тедо.

Если Симон выйдет на улицу первым, то к нему медленно подходит Тедо и садится рядом с ним на скамейку. А если Тедо уже сидит на своем камне, то Симон подходит к другу и садится на землю около него, облокотившись на камень.

Оба старика любят вспоминать молодость, любят хвастаться своим удальством.

Симон говорит:

— Я удалец был в молодые годы! И где только я не бродил: и в стране лезгин, и в стране армян, и даже в Кабарде.

— Кому ты это рассказываешь, Симон! — сердито отвечает Тедо. — Вот я бродил: нет уголка в мире, где я не побывал! Был в Кабарде, в Баку, во Владикавказе много раз и даже до Москвы добрался. Вот я был удалец так удалец! Ты это должен знать, Симон!

— Тедо, ты рассказывай это своим внукам, — они поверят, а я твой сосед. Ты ни разу не переправлялся через ущелье Дарьяла! Вот я — другое дело; я столько раз переезжал через него, что даже счет потерял.

Тедо не сердится, — он только меняет свою позу и говорит спокойно:

— Вон, Симон, там, под ореховым деревом, играют ребятишки. Позови их и повтори им то, что сейчас сказал. Они поверят. Если ты когда-нибудь и ходил по Дарьялу, то это могло быть только тогда, когда по Дарьялу даже и дети могли безопасно проходить.

Так спорили старики о своем удальстве, но дело не доходило у них до большой ссоры; да они один без другого и жить бы не смогли.

Иногда речь у них шла и о царях.

Симон говорит:

— Царей в мире три.

Тедо не соглашается и отвечает:

— Нет, Симон, царей в мире пять.

— Ну хорошо, пять, но из всех царей самый сильный — русский царь.

— Это верно, Симон, — говорит Тедо и продолжает: — А самый большой помещик — наш князь Гарсеван.

И тут Тедо начинает рассказывать о Гарсеване:

— Раз как-то Гарсеван был в России в гостях во дворце у царя.

— Да нет же, Тедо, не Гарсеван был в гостях у царя, а отец его, Росеб, — возражает Симон.

Но Тедо стоит на своем:

— Опять ты споришь, Симон! …Слушай, как это было. Царю кто-то подарил коляску с тройкой вороных, царь сел, чтобы прокатиться, но наш Гарсеван остановил его. «Стой, царь! — сказал он. — Не садись, коней надо сперва попробовать». Царь послушался Гарсевана и говорит человеку, который подарил коней: «Прокатись в коляске, а я отсюда посмотрю, что за кони». Тот отговаривался, но царь приказал, а слову царскому нельзя перечить. Сел человек в коляску, тройка понеслась, проскакала сто сажен — грянул взрыв!.. И коляска, и кучер, и хозяин коляски, и кони — все превратилось в клочья! Тогда царь посмотрел на Гарсевана и сказал: «Ты меня спас от верной смерти. Бери, Гарсеван, полцарства!» Наш князь ответил: «Нет, не возьму, я спас тебя по дружбе».

Тут Симон спрашивает:

— А Гарсеван так и не взял полцарства?

— А на что это ему нужно? Его собственным землям предела нет!..

Так разговаривали старики на скамейке или у камня.

Однажды утром Симон, выходя из дома, увидал во дворе початок кукурузы, поднял его и бросил несколько зерен курице, которая вертелась у него под ногами. Тогда Симону пришла в голову хорошая мысль: «Что я даром сижу? Дай откормлю курицу и потом продам ее за хорошую цену…» Бросает он курице зерна, а та подбирает.

Вот, опираясь на костыли, к скамейке приблизился Тедо.

— Что ты делаешь, Симон?

— Что делаю? Откармливаю курицу к Георгиевому дню.

— Откармливаешь курицу? — недоверчиво произнес Тедо, садясь на скамейку рядом с Симоном.

— Конечно, откармливаю — это для меня привычное дело.

И чтобы еще более поразить Тедо, Симон начинает рассказывать:

— Однажды мы откармливали поросенка к пасхе. Не помню, сколько лет прошло с тех пор, а кажется, что это случилось в прошлом году… Так вот, когда закололи поросенка, все селение сбежалось: сало было, поверь, Тедо, вот такой толщины!.. Да нет, что я показываю… Не в четыре пальца — надо прибавить еще и большой палец… Вот такой толщины было то сало!..

Тедо ответил недоверчиво:

— Э-э, Симон, такого сала не бывает ни у поросенка, ни у взрослой свиньи.

— А вот у того поросенка было, Тедо…

Симон хотел еще что-то рассказать про поросенка, но Тедо встал и отправился к себе домой, проворнее обыкновенного передвигая свои костыли.

— Куда ты, Тедо?

Тедо ковылял, ничего не отвечая. Симон остался один, удивляясь: куда это Тедо мог уйти?..

Но вот Тедо показался опять; в руках у него початок кукурузы. Идет Тедо не торопясь, переставляя костыли, оглядывается, бросает зерна, а за ним, переваливаясь с боку на бок, идет серая утка.

Приблизился Тедо к Симону и сказал:

— Ты свою курицу откармливаешь к Георгиевому дню, а я свою утку кормлю к пасхе. Кушай, утя, утя…

Так и пошло около скамейки и около камня: «цып, цып» да «утя, утя»… Забыли старики про царей, про князей, про собственное удальство, только и было разговору о курах и утках.

Курица и утка тоже привыкли к старикам и никуда от них не отходили.

— Смотри, Тедо, — говорил Симон, — как округлилась моя курица.

— Нет, ты посмотри, Симон, на утку, — отвечал Тедо. — Она от жира ноги еле передвигает.

— Что там утка!.. — отвечал Симон. — Наш князь Гарсеван ест только курятину.

Но Тедо не сердился и отвечал спокойно:

— Ты хочешь равнять курицу с утками? Ты, видно, не слышал: царь курицу близко не подпускает к своему дворцу, — он ест только утятину.

Так шли дни, наполненные новыми думами, новыми радостями, а курица с уткой и в самом деле жирели.

Однажды в жаркий летний полдень Тедо, поставив ладонь щитом над глазами, взглянул в сторону лесистой горы:

— Посмотри-ка, Симон, что это за всадники?

Посмотрел Симон и ответил:

— Отсюда нельзя определить: всадники, четыре, пять… Цып, цып, моя курочка…

Некоторое время всадников не было видно, — дорога пошла по оврагу. Но вот они показались на ближнем холмике.

— Утя, утя! — сказал Тедо, кормя утку. — Знаешь, Симон, кто это такие?

— Цып, цып! Кто?

— Сам Гарсеван со своими слугами и сворой собак.

Симон посмотрел пристальнее:

— Да, так и есть. Видно, с охоты: охотничьи сумки на них.

Всадники остановились около орехового дерева, слуги спрыгнули с коней; двое из них кинулись помогать князю. Сын князя, семнадцатилетний парень, соскочил сам и бросил поводья слуге. Один из слуг поставил под деревом походный стульчик для князя, но Гарсеван прилег в тени на зеленой траве, положив голову на ладони.

Симон и Тедо встали со своих мест и обнажили головы в знак почтенья к прибывшим.

Долго их никто не замечал. Но вот подошел к ним княжеский сын Миха; он тронул костыли Тедо и сказал с улыбкой:

— Это что же? Ты думаешь, что на четырех ногах легче ходить? Думаешь, лошадь на четырех ходит, бык тоже так ходит — чем ты хуже?

Слуги засмеялись. Миха тронул пальцами бороду Симона:

— Отчего твоя борода так пожелтела? Ее над очагом коптил, что ли?

Старики смущенно молчали.

Миха рассеянно стал смотреть по сторонам, ища себе новой забавы. Один из слуг уже раздувал огонь, другие присели на бугорке и говорили вполголоса.

Старики стояли под солнцем с обнаженными головами.

Вдруг ружейный выстрел рассек знойный воздух. Все оглянулись; вздремнувший было князь Гарсеван поднял голову.

В руках молодого князя дымилось ружье; он, хохоча, указывал рукой на что-то.

— Смотрите, смотрите, разве я плохой стрелок?

В нескольких шагах от него билась в пыли курица Симона.

— Возьми, Габо, — сказал Миха, обращаясь к слуге, который сидел у костра, — зажарь ее: это повкуснее всей твоей дичи.

Симон, опершись на палку, смотрел на свою курицу, к которой подходил Габо. Курица последний раз ударила крыльями и замерла.

Тедо смотрел на Симона.

— Утя, утя, — тихо сказал он, — пойдем домой.

— Габо! — послышался голос Гарсевана. — Посмотри, как разжирела эта утка! Возьми ее и приготовь мне на завтрак: она хороша с красным вином.

Габо сделал шаг и схватил утку.

Тедо и Симон сели на скамейку.

— А я думал, что будешь смеяться надо мной, Тедо, — сказал Симон.

С минуту Тедо не мог ничего ответить, потом сказал:

— Нет, оказалось, что твоя курица не хуже моей утки.

Давным-давно это было.

В Большой Кабарде, на опушке дремучего леса, стоял чудесный дворец. Чужеземцы, которым доводилось проезжать мимо, всегда поражались его невиданной красоте. Они останавливались на дороге у дворцовых ворот и спрашивали встречных:

— Какому счастливцу принадлежит этот дворец?

Им отвечали:

— Богатейшему и благороднейшему князю Дзанхоту!

— О! О! Слышали, слышали мы о Дзанхоте, слышали о его богатстве и величии, — отвечали чужеземцы и продолжали свой путь.

У одного из крыльев дворца, в стороне от большой дороги, белело красивое высокое здание. Князь Дзанхот построил его для своей единственной дочери Ханиффы.

Часто сидела она там у окошка и смотрела вдаль — на леса, на путников, проезжающих по дороге, а лунными ночами, погруженная в светлые девичьи думы, любовалась далекими звездами.

Наступало лето. И тогда Ханиффа с девушкой, своей служанкой, бегала вокруг дворца, резвилась на зеленом лугу и собирала цветы.

И так — веселая, беззаботная, счастливая — провела она свои девичьи годы.

Когда же исполнилось Ханиффе пятнадцать лет, не только в Большой Кабарде, но и далеко за ее пределами стали говорить о красоте единственной дочери князя Дзанхота.

Во всей Кабарде и в окрестных краях не осталось вскоре ни одного жениха из самых доблестных юношей, кто бы не побывал в доме Дзанхота и не посватался к Ханиффе.

Но все они печально возвращались от князя, получив один неизменный ответ:

— Ей еще рано выходить замуж!..

Многие из богатейших и почетнейших кумыкских ханов и знатнейших кабардинских князей сватали Ханиффу по два, а то и по три раза, но и они получали все тот же непреклонный ответ:

— Ей еще рано выходить замуж…

Старый Дзанхот безгранично любил свою красавицу дочь и никогда не принуждал ее поступать против воли.

Потому-то, даже тогда, когда жених очень правился самому князю, он, не желая огорчить дочку, не давал своего отцовского согласия.

Но вот собрался сватать Ханиффу знаменитый по всей Осетии Тогоев Тега из Даргавского ущелья.

Это был тот самый Тега, который при любой тревоге всегда скакал впереди всех.

Это был тот самый Тега, которому однажды шестеро грабителей устроили засаду, но постыдно бежали, как только завидели его на коне.

Это был тот самый Тега, о котором днем и ночью, во сне и наяву, мечтали все горские красавицы.

И вот теперь он оседлал своего чудесного арабского скакуна и отправился в Большую Кабарду сватать дочь князя Дзанхота — Ханиффу.

— Ну, теперь Ханиффа сосватана, — сказали люди.

И до Ханиффы не раз долетали вести о красавце и храбреце Тега, и сама она давно хотела его видеть.

Дзанхот радушно принял дорогого гостя. Он и мечтать не мог о лучшем зяте и очень хотел, чтобы капризная дочка согласилась наконец выйти замуж.

Поправился Тега и самой Ханиффе. И про себя она подумала: «Вот оно, мое счастье!»

Однако, когда ее спросили, выйдет ли она за Тега, она, высокомерная, дала тот же ответ, что и другим женихам:

— Я еще не хочу выходить замуж!..

Так много и так восторженно говорили о красоте Ханиффы, к ней сваталось столько прекрасных юношей, что это вскружило ей голову, и она уже перестала понимать, чего хочет.

С первого взгляда полюбила она Тега, согласна была выйти за него хоть завтра, но еще больше ей хотелось, чтобы в народе разнеслась весть о том, что неприступная Ханиффа отказала даже доблестному Тега.

Потому-то она и сказала:

— Я еще не хочу выходить замуж…

Тега тоже понял, что если он еще раз приедет к Дзанхоту сватать его дочь, то Ханиффа наверняка согласится, и потому он покидал дом гостеприимного князя не очень опечаленным.

Но Ханиффа этого не могла стерпеть.

Выехал Тега с княжеского двора и начал джигитовать перед окнами невесты.

Ханиффа украдкой посмотрела в окно.

«Отважен, ловок, красив Тега, ничего не скажешь о нем дурного», — подумала она. Но в ту же минуту в ее капризной головке зародилась другая озорная мысль. Она выглянула из окна и, задорно смеясь, сказала Тега:

— Ха-ха-ха! Тебе так же к лицу джигитовка, как мешку половы.

Конь встал как вкопанный.

Тега укоризненно покачал головой, бросил взгляд вверх — на окна Ханиффы — и ответил обидчице так:

— Гордая девушка! Ты когда-нибудь вспомнишь сегодняшний день!..

Потом он хлестнул коня плетью и улетел как стрела.

«Какая я несчастная!» — только и могла сказать себе Ханиффа.

А Тега уже скрылся в лесу.

Ханиффа думала, что Тега опять приедет свататься к ней. Но прошел целый год, а он так и не показался. Тогда девушка стала грустить, и день ото дня все сильнее.

«Какая я несчастная! — твердила она себе. — Нет, не вернется он больше ко мне. Свое счастье собственными руками бросила в бездонную пропасть…»

Словно сговорились с Тега и другие женихи. После его отъезда никто из них даже близко не подъезжал к дворцу князя Дзанхота.

Но вот разнеслась по Кабарде и проникла далеко за ее пределы новая весть: молодой кабардинский князь Тасолтан женится на Ханиффе.

Он и раньше сватался к ней, но получил отказ.

И знатным происхождением, и несметным богатством Тасолтан не уступал Дзанхоту.

Мужеством и храбростью никто его не превосходил во всей Кабарде.

Князю Дзанхоту и раньше хотелось выдать свою дочь за Тасолтана, но тогда Ханиффа отказалась, и он не стал настаивать.

Но теперь Ханиффа не сказала Тасолтану, как раньше: «Я еще не хочу выходить замуж».

Напротив! Потупив взор, она даже поторопилась стыдливо шепнуть:

— Да, я согласна!

И князь Дзанхот стал готовить Ханиффу к свадьбе. От зари до зари ткали ковры, шили свадебные наряды. Искуснейшие золотых дел мастера чеканили золотой свадебный пояс невесте, золотые нагрудные пуговицы и другие украшения. Отборные быки, овцы и куры уже откармливались для свадебного пира.

Однако чем ближе был день свадьбы, тем грустней становилась Ханиффа.

С утра до вечера, печальная и унылая, бродила она по дворцовому саду, выбирая самые дальние глухие закоулки.

— Уж скоро, скоро уйду я из этого дома, — говорила подругам Ханиффа, — не увижу больше эти цветы, эти деревья…

Полная тяжких и горестных дум, пошла она однажды на берег реки, где прежде так любила купаться, а в ясные, солнечные дни весело играть со своими служанками на душистом лугу.

И теперь Ханиффе захотелось полежать на зеленом ковре.

Но как только она прилегла, глаза ее увидели нечто такое, от чего она мгновенно побледнела, словно белое полотно, а потом залилась алой краской.

Перед ней стоял так хорошо памятный ей конь Тега. Привязанный в сторонке к дубу, он щипал сочную траву.

Ханиффу словно заворожили. Мысли бурей помчались в ее голове, и она уже не могла понять, где она и что ей делать.

То ей захотелось остаться и встретиться с Тега, то стремглав бежать, как от страшной опасности.

— Нет, бежать! — воскликнула Ханиффа, обернулась и лицом к лицу встретилась с Тега.

На его лице, полном тоски, брови были сурово нахмурены. И Ханиффа затрепетала от страха.

Тега взял девушку за руку.

— Пойдем со мной, — сказал он ей.

И Ханиффа, неприступная, строптивая Ханиффа, покорно пошла за ним.

Она хотела что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу.

Тот, кого она так любила, кого так долго ждала, наконец появился. Но как грозны были его нахмуренные брови!

Еще несколько шагов, и они дошли до дуба.

— Садись, красавица моя, на коня! — сказал Тега.

Ханиффа не выдержала и зарыдала.

— Куда ты хочешь меня увезти? Я же просватана! — воскликнула она сквозь слезы.

— Это не помешает! — спокойно возразил ей Тега. — Или ты, может, думаешь, что я тебя похищаю в жены? Нет, красавица моя, это было возможно когда-то, но теперь тому не бывать. Любил я тебя тогда всей душой, хотел назвать невестой… А ты? Припомни-ка тот день, когда ты бросила из своего окна мне, джигиту, такое оскорбление! Нет, дьяволицу я не возьму себе в жены. А что до оскорбления… За оскорбление я привык уплачивать вдвое…

— Пусти, пусти меня! — слова взмолилась девушка и попыталась вырваться из стальных рук Тега.

Пустое! Разве слабенький мышонок может освободиться из цепких кошачьих когтей?

Легко, словно перышко, вскинул Тега Ханиффу на седло, вскочил и сам на коня.

Резко свистнула плеть, и чудесный арабский скакун в мгновение ока скрылся в густой лесной чаще.

Девушка снова попыталась вырваться, позвать на помощь, но Тега и бровью не повел.

Вдруг Ханиффа замолкла и как-то странно изогнулась.

— А, голубка моя! Ты, наверное, ищешь свой кинжал? — улыбнувшись, сказал Тега. — Не трудись, дорогая, твой маленький позолоченный кинжал у меня. Не беспокойся, он не пропадет, а потом вернется к тебе.

Когда они заехали глубоко в чащу леса, Тега остановил коня, соскочил с него, ссадил и Ханиффу.

— Остановимся тут, дальше ты не поедешь, — заявил Тега.

— Не губи меня, Тега, — зарыдала спять девушка.

— Нет, дело это давно решено! Помнишь тот день? Вот тогда-то ты себя и погубила…

Тогда Ханиффа шагнула в сторону, высоко подняла голову и, указывая рукой на кинжал, попросила:

— Тега, возьми кинжал и убей меня!

— Тега женщин не убивает! — ответил он гордо.

— Тогда выслушай меня! Не думай, что я, обесчещенная, выйду замуж! Я говорю тебе: не только не выйду, но и ни единого дня после этого жить не стану! Выбирай: или убей меня здесь, или отпусти…

— Оскорбление должно быть возмещено оскорблением, — неумолимо отвечал Тега.

— Да, оскорбление должно быть возмещено оскорблением, — горько повторила за ним Ханиффа, склонив голову. — Но я уверена, что Тега, чье благородство и мужество славятся от моря до моря, не может не внять мольбам беспомощной девушки…

— Скажи, что ты хочешь, но помни, что оскорбление смывается только оскорблением, — возразил ей Тега.

— Да, оскорбление смывается только оскорблением, — вновь подтвердила Ханиффа, сняла с пальца алмазное колечко и протянула его Тега с такими словами: — Возьми это кольцо в знак того, что после моей свадьбы я одну ночь буду принадлежать тебе…

Взял Тега колечко, попробовал надеть его на свой мизинец, но, увидев, что оно не налезает и на ноготь, улыбнулся.

И тогда Ханиффа стремительно бросилась к Тега и, маленькая, стройная, повисла у него на шее.

— Я хочу, хочу, Тега, быть только твоей, только твоей, — прошептала она.

Но Тега, гордый и благородный Тега, уже вскочил в седло, еще раз улыбнулся девушке и стрелой помчался по узкой тропинке, среди могучих стволов вековых деревьев.

Долго-долго глядела Ханиффа ему вслед, смотрела сквозь слезы, пока он не скрылся за деревьями, и потом, печальная, пошла домой.

Гиго решил отпраздновать пасху по-богатому. Он и в прошлые годы справлял праздник неплохо: у него на столе бывали утки и даже гусятина. Но теперь он задумал нечто необыкновенное.

За два месяца до пасхи Гиго с женой своей Пело, подсчитав запасы, решили: «Слава богу, мы не бедняки. Если даже уплатить подати, то у нас еще останутся пять кур и три поросенка».

Муж сказал:

— Знаешь, жена, что я придумал?

— Купить Меле сапожки?

— Нет. Давай справим пасху так, чтобы соседи удивились.

— Справим, но не надо забывать и о нашей дочке: купим ей какую-нибудь обновку, чтобы и она была одета не хуже остальных детей.

— Много ли для нее нужно? Но знаешь ли ты, что я хочу сделать?

— Что?

— Всех удивить.

— Чем же?

— Сами съедим на пасху поросенка.

Предложение мужа понравилось Пело, но все же она возразила:

— Ну и придумал!.. А что мы будем делать потом, когда съедим его?

— Ничего с нами не случится. Приходит день — приносит и пищу.

Гиго и Пело выбрали поросенка и начали его откармливать.

Хорошо жилось поросенку: он с каждым днем наливался жиром. Пело, Гиго и дочь их Мела отдавали ему последний кусок.

— Видишь, Пело, — говорил жене Гиго, — как он жиреет!

— А как же иначе? — отвечала Пело.

Тут девочка вмешивалась в разговор:

— А скоро будет пасха?

— Скоро, скоро, мое солнышко!

При встрече с соседками Пело старалась навести разговор на поросенка. Она начинала так:

— Вот вспомнила я о поросенке, которого мы откармливаем к пасхе… Никогда не думала, что поросенок может так разжиреть.

Иногда она сочиняла о поросенке целые небылицы:

— Да, чуть не забыла рассказать… Знаешь, наш красивый кувшин разбился.

— Ах, как же это случилось? — спрашивала соседка.

— Поросенок, — отвечала Пело, — которого мы откармливаем, разыгрался с жиру и сбросил кувшин с полки.

На нихасе[1] Гиго тоже старался заговорить о поросенке. Это всегда воодушевляло его. Какую бы тяжелую работу он ни выполнял, в каком бы плохом настроении он ни был, но, вспомнив о поросенке, он все забывал и начинал работать бодрее.

Все жители селения знали, что у Гиго откармливают к пасхе поросенка. Говорили:

— Хорошо Гиго живет! Слышали, какого он поросенка откармливает?..

В субботу перед пасхой Гиго взял Пело за руку, повел ее в хлев, показал ей поросенка и сказал взволнованно:

— Видала ли ты, жена, когда-нибудь такого жирного поросенка?

Пело была согласна с Гиго, но все же по привычке возразила:

— Действительно, он жирный, но я в молодости видела в Тифлисе поросят еще пожирнее.

— Конечно, в Тифлисе попадаются жирные поросята, но вряд ли они могут сравниться с нашим. Ты посмотри, сколько в нем жиру!

— Да, что и говорить — хорош!

— Погляди, погляди, жена, какой жирный! — говорил Гиго. — Поверь мне, он может украсить не только наш стол, он украсил бы стол князя.

Но Пело возразила по привычке:

— Нет, он может украсить даже стол самого царя!..

— Пойдем готовиться к завтрашнему празднику! — сказал довольный Гиго.

Муж и жена вышли из хлева. Навстречу им из дому выбежала Мела.

— Мама, пасха сегодня?

Мать подняла босоногую девочку на руки:

— Завтра, завтра, мое солнышко!.. Завтра ты будешь есть поросенка.

Девочка спрыгнула с рук матери и начала плясать, напевая:

— Завтра пасха, завтра пасха!..

— Я принесу поросенка сюда, — сказал Гиго и вынул нож.

В этот момент злобно и заливисто залаяла собака: у ворот стояли поп и дьякон.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказала Пело, кланяясь, — как живете?

— День выдался хороший, и мы с отцом дьяконом пошли погулять.

— Конечно, батюшка, устали вы. Весь пост мо́литесь за нас…

— Богу служим, — ответил священник.

Гиго было неудобно, что священник и дьякон стоят у ворот, и он сказал:

— Заходите — посидите у нас немного, будете дорогими гостями.

Поп посмотрел на дьякона и вошел, тяжело ступая, в дом Гиго.

Кто в ущелье не знает попа Иосеба! Щеки у него готовы лопнуть, а о брюхе его рассказывают даже в соседнем селе.

Иосеб очень любил курятину, любил и свинину, но все же больше всего ему по вкусу куриные крылышки и ножки: на поминках и пирах он говорил всегда: «Ножки и крылышки от всех кур несите мне».

Как только принесут лакомое кушанье, поп широким крестом осеняет стол, аккуратно засучивает рукава, берет ножку или крылышко обеими руками и начинает есть.

С жителями села он живет дружно. В чужой дом входит, как в свой собственный, и спрашивает: «Как живете-поживаете?»; потом говорит: «А как у вас с закуской и выпивкой?». Поп Иосеб не горд, и в доме бедняка у него кость не становится поперек горла.

Поп приветлив и красноречив. Стоит его послушать, когда он начинает давать крестьянам полезные советы! Ест отец Иосеб, утирает рот ладонью и говорит:

— Мяса надо кушать побольше. Сырой воды не пейте, пейте вино. Дом нужно строить высокий, с большими окнами, чтобы в комнатах было светлее, а то вот не видишь, что ешь. Не утомляйтесь слишком работой.

Вот какие хорошие советы дает Иосеб людям!

Иосеб народ любит, о народе заботится. Вот и сейчас, войдя в дом Гиго, он сказал:

— Ну, как живете-поживаете? Как ваша девочка? Какой у вас урожай?

Поп посмотрел на дьякона и сказал Гиго:

— Гиго, мы пришли к тебе по одному маленькому делу, я его вспомнил, когда шел мимо твоих ворот. Я знаю, что ты человек верующий и тебе можно о долге напомнить во всякое время, тем более перед праздником, когда каждый человек хочет предстать перед своим господом с чистым сердцем.

Гиго не помнил за собой никакого долга и посмотрел на жену. Жена поняла попа и сказала, побледнев:

— Батюшка, мы ничего не забыли и долг мы заплатим.

Гиго все еще не понимал, о чем идет речь.

Тогда поп заговорил прямо:

— В прошлом году умер твой ребенок, царствие ему небесное. Вы смогли мне заплатить тогда только пятьдесят копеек, но сказали мне, что отдадите поросенка, когда опоросится ваша свинья. Я ждал. Я понимаю, что слезам надо дать время высохнуть.

Гиго вспомнил об этом обещании. Он притих и замолчал. Молчала и Пело.

Поп говорил печально:

— Время теперь очень тяжелое — доходов никаких. Во время поста, сам знаешь, никто не венчается, а тут так получилось, что и похорон не было. Вот мы и мучаемся с отцом дьяконом.

Все замолчали.

Поп посмотрел на Пело, потом на Гиго и сказал:

— О чада мои, не задерживайте священнослужителя. Вечером я должен предстательствовать за вас перед господом богом: платите ваш долг, или мы уйдем. Нужда, чада мои, заставляет вашего пастыря быть настойчивым.

Пело посмотрела на Гиго. Гиго понял, что она решила отдать попу самого худого поросенка.

Жена открыла быстро дверь, чтоб принести поросенка, но в это время, на их беду, он вбежал в комнату.

Поп и раньше слыхал об этом поросенке, но ему и в голову не могло прийти, что в бедняцком доме окажется такой чудесно откормленный поросенок.

Он встал и сказал с уважением:

— Вот это поросенок! Вот кого надо зарезать к пасхе! Что другие поросята перед этим красавцем! Пело, дайте его мне. Если бы вы знали, как будет благодарна вам мать попадья. Стол у нас уже накрыт белой скатертью, на одном конце стола она уже поставила индейку, на другом стоит барашек, и вот посредине встанет он — мой поросенок. Как украсит он стол вашего духовного отца!

Гиго стоял молча. Пело сказала быстро:

— Поросенок на вашем столе будет. Мы должны тебе поросенка и дадим его — этого ли, другого, но дадим. Я вашего сейчас принесу.

Но Иосеб удержал Пело пухлой своей рукой:

— Не торопись, Пело, дай мне вот этого поросенка, вот этого самого. Если бы вы знали, как благодарна будет вам моя хозяйка! Очень благодарна, очень!.. Может быть, она даже прослезится.

Пело хотела пройти в хлев, но отец Иосеб загородил ей дверь и сказал:

— А ну-ка, отец дьякон, забирай поросенка!

Дьякон простер длинные руки и поймал поросенка в одно мгновение: у него был большой опыт в этом деле.

Поросенок неистово визжал, вырываясь из рук дьякона.

— Пело, голубушка, дай нам мешок отнести поросенка домой. Я верну мешок сегодня же.

И вот поросенок завизжал и забарахтался в мешке.

Поп сказал благосклонно:

— Ну, спасибо вам… Как благодарна будет вам моя семья! А я упомяну вас в своих молитвах.

Маленькая Мела прислушивалась к разговору, не понимая, что происходит, но, когда дьякон поднял мешок и перекинул его за спину и опять завизжал поросенок, девочка поняла все и заплакала. Она выбежала на двор за уходившими попом и дьяконом и закричала, обнимая их ноги:

— Куда вы его уносите, нашего поросенка?.. Ведь мы его откармливали к пасхе!.. А пасха пришла…

Поп оглянулся и сказал:

— Гиго, Пело, почему вы, неразумные, позволяете ребенку бегать босиком и с непокрытой головой? Уведите девочку, чтобы она не простудилась.

На отлете села стояла мельница Кавдына Долойти. Несмотря на то что в селе мельниц было много, люди все-таки предпочитали свой урожай возить к Кавдыну: там зерно не крали, там работу выполняли в срок и за помол брали умеренную плату.

Кавдын засел на мельнице, когда ему было двадцать пять лет. С тех пор он перестал ходить на танцы, не посещал нихас — держал себя так, будто дал обет никого из людей не видеть. После работы, когда поблизости никого не было, выйдет Кавдын — свесив голову, руки за спину — и взад-вперед по берегу бродит. Или в лунную ночь сядет на бревно у входа на мельницу и сидит часами не двигаясь. И если даже заговорят с ним о чем-нибудь постороннем, отвернется Кавдын и молчит.

Пристав второго участка Иван Кузьмич Топтыго не в духе. Он сидит за своим письменным столом. Перед ним куча неисполненных бумаг: одну надо подписать, другую направить приставу соседнего участка, третью с резолюцией послать обратно… Много их, бумаг, требующих скорого исполнения… Не работается. Перо выпадает из рук… До трех часов ночи играл в клубе. Проигрался. Было триста рублей. Когда вышел из клуба, четвертака не нашлось в кошельке на извозчика. Этот собачий сын — областной врач — унес домой никак не меньше тысячи рублей. Как ему везло, как везло!.. Он — Топтыго — просил у счастливца двадцать рублей, чтобы попробовать отыграться. Не дал, сволочь! «Поставь, говорит, на карту свою кабардинскую лошадь. Купил за двести, ставь за четыреста!..» Доктор думает, что так и можно поставить на карту кабардинку. Не бывать этому! Топтыго поставит на карту и пальто и рубаху, но коня — никогда! Лучше пойдет и с Чугунного моста бросится в Терек.

Когда областной врач сделал такое предложение насчет кабардинской лошади, от обиды вся кровь хлынула приставу в голову. Он готов был шашкой зарубить доктора на месте. Еле удержался. Ткнул ему в нос кукиш:

— Вот тебе лошадь!.. Получай! Только и всего.

Тогда лишь полегчало у пристава на душе. Но даже и теперь, как вспомнит Топтыго слова доктора, оскорблением звучат они в его ушах.

А правду надо сказать, хороша лошадь у пристава. Во всем городе ни у кого нет такой. Из-за лошади пристава знает вся область. Когда он выезжает, подбоченившись, держа голову высоко, многие с завистью смотрят на него.

Был такой случай. Один горец привез в город воз дров для продажи. Как раз в это время проезжал на своей лошади пристав Топтыго. Горец как увидел лошадь, так и остался с разинутым ртом. И не заметил, бедняга, как выпустил поводья собственной лошади из рук и как она пропала вместе с арбой и дровами. Да что говорить о горце! Даже начальник области завидует приставу из-за его кабардинки. И вдруг какой-то областной врач предлагает ему: «Поставь лошадь на карту!» Не бывать этому!.. Пристав скорее в Терек бросится или вот тут же во дворе на тутовом дереве повесится…

— Батырбек приехал, — доложил, приоткрыв дверь, денщик.

Иван Кузьмич вздрогнул. Думы его, как рой спугнутых птиц, улетели прочь.

Денщик шире приоткрыл дверь и повторил:

— Батырбек…

— Зови его сюда, — приказал Иван Кузьмич, но не утерпел и сам пошел навстречу Батырбеку, схватил его за обе руки и ввел в кабинет.

Это был худощавый, но широкоплечий, коренастый осетин. Короткая серая черкеска туго обхватывала его прямой стан. На поясе висел широкий кинжал в черной оправе, с другой стороны — револьвер в сафьяновой кобуре. Из-за спины выглядывало дуло короткой магазинки. Один патронташ — вдоль пояса, другой — через плечо.

Войдя в кабинет, Батырбек снял магазинку и прислонил ее к стене в углу. Он всегда делал так: где угодно оставит бурку, но с ружьем не расстанется, никому дотронуться до него не позволит.

— Садись, дружище, садись… Побеседуем. Давно с тобой не виделись, — говорил нетерпеливо Иван Кузьмич, подставляя гостю кресло.

— Времени мало, — сказал Батырбек. — Надо идти за лошадьми… Их шесть. Вот приметы и тавро. — И он подал приставу исписанную карандашом четвертушку бумаги.

Только что улыбавшееся лицо пристава стало сразу серьезным.

— Батырбек, — начал Иван Кузьмич, — давно я собирался сказать тебе. Ведь я как-никак начальство. Уж очень ответственность большая. Коли дело откроется, так ты улизнешь — тебе не превыкать, а я пропаду, можно сказать, безвозвратно. И за что? За какие-нибудь пятнадцать рублей с лошади!..

Лицо Батырбека потемнело… Пристав нужен ему: снабжает документами на краденых лошадей, и лошади идут по полной цене, — конечно, для этого надо их угонять подальше отсюда. Да еще пристав запутывает следы, — это тоже помощь. Но капризы его надоели Батырбеку. Сам пристав назначил с каждой лошади семь рублей, потом поднял цену до десяти, потом до пятнадцати. Теперь вот опять что-то задумал. А велика ли его работа? На каждую бумажку идет минуты три…

— Нет, Иван Кузьмич, не будет этого! — твердо отрезал Батырбек. — Больше пятнадцати рублей я платить не могу. Я грудь подставляю под пули, не забывай.

Пристав, смотря в сторону, спокойно сказал:

— Ты, дружище, кое-что упускаешь из виду. Ты сидел в тюрьме — я устроил тебе побег. Не я — так давно сгнил бы ты там. Ты угонял лошадей на запад, а я стражников посылал на восток. Это что же, не в счет?

— Как не в счет, Иван Кузьмич? В счет… Да только в тюрьме я не сгнил бы… Все это так, господин пристав, но и тебе надо бы помнить кое-что. Кабардинец Хакиаш подал на тебя жалобу. Ты сказал: «Отомсти», — я угнал всех его лошадей, голым его оставил. Ты поссорился с приставом седьмого участка. Я хотел только повредить ему правую руку. Промахнулся. Угодил в грудь. Умер он. Этот грех на моей душе тоже из-за тебя. Прокурор Игнатов больно гордился своей черкесской коровой. Ты сказал: «Возьми корову!» Я краду одних лошадей, а тут угнал корову и чуть было не попал в руки стражников, — тоже из-за тебя. Да что считать!.. Ты устроил мне побег. За это я пригнал тебе из Кабарды такого коня, какого на всем Кавказе не сыщешь! Ты мне полезен, но и я тебе полезен. Хочешь, будем продолжать как есть, а не хочешь — твоя воля.

Иван Кузьмич задумался. Барабанил пальцами по столу… Батырбек прав, конечно, — но что делать, что придумать? Нужны ему деньги до зарезу, много денег нужно, чтобы разная там шантрапа не смела перед ним задирать нос… Он решил твердо стоять на своем.

— Быть может, ты и прав, Батырбек, — сказал он, — прав во всем, только добычу надо по справедливости делить. Ведь сколько ты выручаешь! А мне даешь только пятнадцать рублей. Дай двадцать пять с лошади. Вот будет справедливо. Будет хорошо и тебе и мне.

Батырбек, однако, не думал уступать:

— Пятнадцать, Иван Кузьмич, пятнадцать. Больше никак нельзя.

— Дашь, Батырбек, и двадцать пять. Без меня пропадешь. А не дашь, так я тебя передам в руки властей.

Злобно сверкнули глаза Батырбека, но тотчас же смягчились:

— Коли не хочешь больше со мной работать, так расстаться надо по-хорошему, а то мало ли что, — как еще повернется дело.

Пристав повысил голос.

— Ты думаешь, мы так и расстанемся? Да? — сказал и взглянул на дверь.

Батырбек заметил этот взгляд и опустил руку на револьвер.

— А что еще? — спросил он.

— Что, говоришь? Сейчас увидишь.

Иван Кузьмич поднялся, но в ту же секунду отскочил назад: перед его глазами в руке Батырбека сверкал длинный кольт.

— Садись, Иван Кузьмич, — мягко произнес Батырбек, — ты ведь знаешь, я шутить не люблю. Задержу тебя еще на одну минуту, потом что хочешь делай.

Пристав увидел, что из его затеи ничего не выходит, и тяжело опустился обратно в кресло.

Батырбек продолжал:

— Я вор, разбойник, а ты — дважды вор, дважды разбойник. Ты — вор да разбойник — еще и жалованье от казны получаешь. Взятками да вымогательством ты разорил все двенадцать сел на своем участке. Еще скажу: ты и в товарищи не годишься. У воров и разбойников тоже свои правила. Слово надо держать. Поссорился с товарищем, все равно не выдавай… Я тебя никогда не выдам. Но раз ты встал, решил меня выдать, — что ж, делай свое дело, выдавай! Только посмотрим, что из этого получится.

С этими словами Батырбек спокойно взял свое ружье, забросил его на плечо, взял в передней бурку, надел ее и, не торопясь, вышел из дому. Даже не оглянулся, как будто никакая опасность и не угрожала ему.

Так оно и было — Иван Кузьмич с места не сдвинулся; он сидел в кресле как пришитый до тех пор, пока не раздался во дворе стук копыт, — значит, Батырбек уехал.

Хосдзау вышел из дома, посмотрел на небо и сказал сам себе:

— Слава богу, день выдался неплохой для наших работников!

Потом он крикнул внуку:

— Эй, парень, нечего в носу ковырять, пойди помоги коров пасти!

Босоногий мальчик с неохотой пошел со двора. Хосдзау заложил палку за спину и потихоньку, думая о чем-то, вышел на улицу. Здесь он присел на скамейку и закинул ногу за ногу.

Все хорошо… Кто из семьи только мог работать, все вместе с батраками ушли в поле.

Хосдзау стал большим хозяином.

Есть ли еще у кого-нибудь в селе такие постройки с черепичными крышами? Вокруг двора каменный забор! Лошадей много, быков много, коров хватает, молоком хоть залейся!

Овец в горах на летних пастбищах в этом году более четырехсот. Пасут их трое внуков. Один из них, Дзамболат, уже взрослый мужчина, да и двое других тоже не маленькие.

Вот как получилось!.. Все хорошо!..

И почему это глупые люди говорят против такого калыма?

У Хосдзау было четыре дочери; трех он уже выдал замуж и за каждую получил по хорошему калыму.

На эти средства он и построил дома, поставил ограду, купил скот.

А тут осталась еще четвертая дочка — самая красивая.

Она уже просватана, но вот горе: жених бедный! Второй год не может выплатить калыма — пришлет то двадцать рублей, то тридцать… Вот как получается!.. Так он и за десять лет не заплатит калыма.

Хосдзау нахмурил брови, поправил усы и сказал:

— Если человек не может заплатить калыма, то он не должен беспокоить почтенное семейство.

Так сказал Хосдзау и пошел к себе в дом: там ему уже были приготовлены женой арака[4] с перцем и пироги со свежим сыром.

Да, с тех пор как Сугаров Саугуди сосватал дочь Хосдзау, минуло уже два года. Но откуда Саугуди собрать калым? Отец оставил ему в наследство домишко словно курятник и хромую лошадь. Быка нет, коров нет. Правда, старая мать развела домашнюю птицу, но от этого не разбогатеешь.

Мать надо кормить, дом надо достроить, чтобы было куда привести молодую жену. А дом покрыт черепицей только наполовину, вторая половина крыши соломенная.

Это будто у человека на одной ноге сапог, на другой чувяк из сыромятной кожи.

Но главное — надо выплатить калым.

Не соглашался Хосдзау выдать за Саугуди дочку, а дочка ни за кого, кроме него, не хотела идти замуж.

Тогда Хосдзау сказал:

— Я желаю своей дочери счастливого пути и благополучного замужества, и пускай у нее будет хорошая свадьба. Достань, парень, все свадебные наряды и все то, что нужно для того, чтобы справить свадьбу и чтобы люди не ругали родителей невесты; а калым особо — деньгами тысячу рублей, пару быков, две коровы и лошадь.

Саугуди так сильно любил Дзерассу, что согласился заплатить такой большой калым.

Прошел год, прошло два, а он смог заплатить Хосдзау только триста рублей, — и то сердце стонет, когда вспомнишь, как он эти деньги собирал.

Недавно он опять достал тридцать рублей и отправил их Хосдзау и вместе с деньгами послал такие слова:

«Свет мой Хосдзау, я выплачу тебе твои пятьсот рублей, но ты мне больше не откладывай свадьбу».

Хосдзау деньги взял, положил в карман и послал ответ:

«Дорогой Саугуди, если тебе нужна моя дочь, то заплати калым. Больше мне с тобою говорить не о чем».

Задумался Саугуди: жить без Дзерассы он не может, а свадьбу приходится откладывать лет на пять, а то и на десять. Может, ему похитить Дзерассу?

Нет, Саугуди любимую похищать не станет. Похищение девушки — дело опасное. Тот, кто идет на это, сам над собой смеется. Девушка при похищении переходит из объятий в объятия, ее перебрасывают из седла в седло, из куста в кусты, родственники ее ищут, товарищи жениха ее прячут.

Долго ли здесь до греха?

Не так давно Саугуди пришлось участвовать в похищении девушки для своего товарища. Чуть было девушка не попала в его объятия. Саугуди себя сдержал. Но пока девушку перебрасывали из седла в седло, из куста в кусты (прятали от преследования ее родных), некоторые товарищи так и не сдержали себя… Нет, нет! Саугуди не станет похищать Дзерассу!

Что же делать? Девушку он сосватал, а жены у наго нет.

Стал Саугуди сердиться все больше и больше на Хосдзау: смотрит на его каменную ограду — сердится, смотрит на черепичные крыши его домов — сердится. Днем перестал работать, ночами перестал спать, ходил злой, взъерошенный, как мокрая курица.

В одно светлое утро видит мать Саугуди: выходит ее сын из комнаты радостный, с ней говорит хорошо, приветливо. Обрадовалась старуха.

А Хосдзау сидит себе на скамеечке и любуется своим богатством.

Но ложны все человеческие желания и надежды! Вот был богатым Хосдзау: если бы даже каждый день он ел горячие пироги и запивал бы их аракой, так и то ему хватило бы на всю жизнь…

А вот смотрите!..

Сын его Бибо повез в город продавать кукурузу. По дороге выскочили ему навстречу из кустов грабители, связали руки и ноги, рот заткнули и бросили беднягу в глубокий овраг. Там он просидел целый день, пока случайно не наткнулся на него какой-то пешеход. Бричка, полная кукурузы, да пара отличных лошадей пропали.

У грабителей головы закутаны в башлыки. Пойди узнай, кто они такие!..

Через неделю пропали три лошади Хосдзау. Ночью паслись у села; утром за ними пришли — нет ни коней, ни следа их.

Сильно постарел Хосдзау за этот месяц.

Соседи делают вид, что огорчаются. Нет, они радуются, потому что завидовали прежде; им его несчастье приятно.

Один есть на свете хороший парень — Саугуди… да будет долга его жизнь! Как только он прослышал про несчастье, постигшее Хосдзау, сейчас же дал ему сто пятьдесят рублей в счет калыма, а потом прислал коня.

«Поправляй свои дела, будущий тесть, добрый Хосдзау!»

Но тщетны все человеческие надежды и намерения.

Пришел к Хосдзау внук его Дзамболат, который чабанил в его отаре. Погостил у деда два дня.

А там, наверху, на летних пастбищах из трех собак одна сдохла утром, вторая в полдень, третья вечером.

Остались мальчишки-пастухи без собак.

Солнце начало садиться за горы, облака уже стирали его лучи с запада; небо стало темным, туманным.

Из двух ребят один спал на войлоке; другой готовил ужин. Потом он рассказывал:

— Пришли трое, головы закутаны в башлыки, связали нам обоим руки и ноги, спустили в канаву; погнали грабители отару и не оставили дедушке ни овцы, ни ягненка.

Ударил Хосдзау кулаками по своей голове, зарыдал, стоя посреди двора.

— Солнце мое закатилось! — сказал он. — Горе смыло мой достаток.

Внуки искали отару, родственники искали, стражники искали.

Близко искали и далеко искали. Большое стадо Хосдзау пропало.

Саугуди в тот день работал в поле. Когда он прослышал про новое несчастье, постигшее дом Хосдзау, он пошел к старику, выразил свое соболезнование, потом вынул из кармана двести рублей и сказал:

— Себе берег эти деньги, думал быка купить, но раз у вас такое горе, возьмите деньги в счет калыма, а я как-нибудь выкручусь.

Очень была тронута вся семья Хосдзау; и старые и молодые сказали в один голос:

— Саугуди — человек почтительный, старательный, будет он нам хорошим родственником.

Прошло с год времени. Саугуди покрыл черепицей вторую половину своего дома. Забор каменный поставил.

— Пора, — сказал Саугуди и то, что ему еще из калыма осталось доплатить, заплатил копейка в копейку и свадьбу устроил такую, что о ней вспоминали долго-долго даже в соседних селах.

Дело было так.

За всю свою прежнюю жизнь Саугуди никогда ничего не украл.

Когда он стал красть у Хосдзау, то он так думал: «Заплачу Хосдзау калым его собственным добром, женюсь на Дзерассе и буду жить себе с женою честно».

Но тщетны все человеческие намерения. И, наверное, есть что-то такое в людском сердце, что мешает человеку, привыкшему к нечестному делу, вернуться на путь труда.

Понравилось Саугуди, что так быстро поправилось его хозяйство. В последний год он работой занимался только для отвода глаз, настоящим же занятием его была кража.

И вот смотрите, как получается: только десять дней пожил Саугуди с красавицей своей, любимой Дзерассой.

Его застрелили при попытке угнать чужих коней. Перед смертью он успел сказать стражнику:

— Бог судья тестю моему Хосдзау. Из-за него я отбился от честного труда.

На арбе везут мертвого Саугуди. За арбой идет много народу, но никто не горюет, не плачет над покойником.

Убивается и льет горькие слезы старуха мать. Подымала она сына на ноги — осталась одна на свете. Царапает себе лицо старуха, рвет на себе волосы.

Горюет и льет горькие слезы Дзерасса, которая в юности осталась вдовой.

Как подстреленные голуби, бьются бедная старуха и Дзерасса, кровь у них со щек льется, волосы клочьями летят в разные стороны.

Вот как получается!..

Солнце утром еще и на аршин не поднялось выше горы, когда у ворот остановился заика Дзибо Бебоев и, картавя, спросил:

— Тотыладзе нет?

— «Тотыладзе», — передразнил шестнадцатилетний Габис Бебоев. — А где же быть Тотрадзу? Вон сидит во дворе под грушей, сапог свой ковыряет.

— Позови его.

— Сам пойди к нему. Посиди с ним, и будете вы два сапога пара.

— Говорить мне с ним некогда, — засмеялся громко Дзибо, и слюни потекли у него по подбородку.

Дзибо служил сторожем при церкви.

Тотрадз Бебоев, про которого так непочтительно сейчас говорил младший брат, недавно еще был надеждой всей семьи Бебоевых. Кончил он учительскую семинарию, четыре года проработал в селе учителем, а потом начальство выгнало его. Сейчас его одолевает малярия. Болеет Тотрадз — и жить не живет, и умирать не умирает; на службу его не берут, и в доме от него нет никакой пользы. Пропали даром деньги, что пошли на его учение.

Плохо ли, хорошо ли Тотрадзу, поел ли он или нет, — никого это не интересует.

Все в семье считают Тотрадза пропащим человеком.

В селе так и говорят:

— Зря потратили Бебоевы деньги. Лодырь у них Тотрадз, притворяется больным, чтобы жить не работая.

Думает Тотрадз: «Все написано в книгах зря, нет родственной любви, вся человеческая жизнь построена на корысти. Если люди собираются и живут вместе в селах, городах, то это все в основе рождено эгоизмом. И в семье люди любят друг друга, когда есть им от этого корысть».

Даже младший брат не уважает Тотрадза, а ведь был Тотрадз первым человеком в семье.

Сам Тотрадз решил, что в родительском доме проводит он последнюю зиму. Забился он в угол коридора, чтобы никто его не видел, вместо постели у него вытертая козья шкура, покрывается он порыжевшим, изношенным летним пальто. Вместо подушки у него полено.

Долга была эта зима. Стены коридора покрылись инеем, а под носом у Тотрадза замерзали и белели, как крылышки мухи, усики.

Думает Тотрадз, повторяя одни и те же слова: «Вот говорят, что человек и двух дней не выдержит без сна. А ведь я выдержал!»

Но потом, когда Тотрадз выздоровел, он никому не говорил, чтобы его не считали вруном, как он в течение шести зимних месяцев не спал ни одной минуты. Казалось ему, что если он заснет в морозном коридоре на истертой козьей шкуре, то никогда уже не проснется: иней ляжет на ресницы, застынет лицо, остановится сердце.

Сильно похудел Тотрадз за последние два года, особенно за эту зиму, — одни глаза только остались.

Он и есть перестал с семьей, — свой черствый кусок черного хлеба съедал в коридоре.

Чего он ждал? Он ждал весны. Только бы дотянуть до весны и уйти от родных, которым он, наверно, не нужен.

Наступила весна. Иней пропал на стенах в коридоре. Значит, потеплело. Тотрадз начал готовиться в дальний путь.

Но где достать денег на дорогу? Родные не дадут… А ведь много ему не надо, — добраться бы до города: там он возьмется за любую работу.

Тотрадз решил сам достать себе деньги; у него внезапно оказались какие-то способности, о которых он и сам не знал.

Когда с весной отступила малярия — как будто сразу стало легче, исчезла апатия, в голове посветлело. Тотрадз слышал, что за газетные корреспонденции платят, и он написал о своем селе, о школе. Напечатали. Он еще послал. Опять напечатали.

Обрадовался Тотрадз. «Приближается день моего освобождения», — думал он, и ему даже казалось, что недуг его отступил.

Но деньги еще не приходили.

Вот в эти-то дни и постучал в ворота слюнявый, картавый Дзибо.

Тотрадз неумело чинил свои сапоги, когда услышал, как смеется Дзибо:

— Ха-ха, некогда мне к нему ходить!.. Пускай выйдет ко мне!

А Габис ответил:

— Иди сам к нему, будете вместе два сапога пара.

Значит, не любит Габис Тотрадза, если так говорит про старшего брата.

Дзибо вошел во двор.

— Откуда бог несет, Дзибо? — спросил Тотрадз, прокалывая кожу шилом и продергивая сквозь отверстие дратву.

— Тебя зовут священник и дьякон, — ответил Дзибо.

— А зачем я им понадобился?

— А я откуда знаю!..

Тотрадз удивлен: почему о нем вдруг вспомнили? Давно его никуда не звали, давно к нему никто не приходил. А поп его всегда считал за врага: ведь Тотрадза и уволили из школы, заявив, что он учит детей безбожию. А дело было не совсем так. Тотрадз не говорил ученикам — не ходите, дескать, в церковь, он только говорил: «Я сам не хожу в церковь, а если вам хочется — ходите». Только всего и было дела.

Не любили Тотрадза отец Михаил и дьякон, а теперь вот зовут. Ничего хорошего он не ждал от этих обманщиков, однако сложил свой инструмент и пошел с Дзибо.

Все объяснилось просто: священнику и дьякону поручено было срочно составить список жителей селения. Выполнить эту работу священнику было трудно, он бы ее закончил не раньше чем месяцев через шесть. Дьякон же вообще был полуграмотен. Увидели они, что им не обойтись без грамотея, и вспомнили Тотрадза. Сообразили, что он нуждается в деньгах.

— Что тебе следует, то мы тебе заплатим, — сказал отец Михаил Тотрадзу, — ибо сказано в Священном писании, что нуждающийся достоин пропитания.

Тотрадз обрадовался, он не договорился даже о плате. Про себя же прикинул, что рублей двадцать пять-то получит. Ну а этого хватит на дорогу.

Работы было много: нужно было написать два списка, в каждом триста страниц мелким почерком.

Дни проходили: двадцать четыре долгих дня с восхода до заката солнца скрипел Тотрадз пером, не отрывался для еды, жевал сухие корки хлеба и писал, писал… Усталости не было. Мысль, что он может уехать, гнала усталость. Короткой ночью он прикидывал в уме, сколько у него останется еще от дороги: выходило так, что он сможет прожить две-три недели. Найдет же он за это время работу!

Он писал и писал, зная, что если он не сделает эту работу, то погибнет.

Короткими казались ему долгие дни работы.

В полдень двадцать четвертого дня Тотрадз окончил свою работу. Он выпрямился и несколько минут сидел молча. Только теперь он почувствовал, что действительно очень устал, что ему трудно даже подняться.

Он сидел, вспоминая зиму, благословляя работу, которая освободит его из этих постылых стен. «Уйду, — думал он, — и не оглянусь».

Тотрадз встал с места, взял работу и пошел к священнику на дом.

Священник и дьякон сидели в саду в тени дерева; дерево шумело молодыми листьями.

— Хватит вам восьми рублей, — говорил крестьянин, кланяясь. — Возьмите с бедного человека поменьше, так ведь и бог велит.

— Берем столько, сколько полагается по обычаю, — отвечал дьякон.

Крестьянин же продолжал упрашивать:

— Сами знаете, какой калым за невесту. Прямо шкуру содрали с меня ее родители. Ничего у меня не осталось. Сколько тут работы — повенчать людей? Ну, час!.. Согласитесь на восемь рублей!

Глазки священника зло засверкали:

— Что зря говоришь? Не вольны мы для тебя ломать обычай. Десять рублей — так повелось!

— Скиньте хоть рублик, — просил крестьянин. — Больше у меня и денег нет.

— Ну ладно, отец дьякон, — сказал священник. — Возьмем девять рублей. Клади деньги.

Тотрадз стоял в сторонке, боясь помешать делу. Теперь он положил на стол рядом с деньгами крестьянина свою работу: две толстые рукописи.

Священники и дьякон долго перелистывали страницы.

— Быстро выполнил работу, — сказал отец Михаил. — И какой у тебя хороший почерк!

Тотрадз слегка улыбнулся:

— Нужда заставила, отец Михаил, а то, конечно, и за два месяца не кончил бы.

Священник посмотрел на дьякона понимающе: погляди, как цену набивает.

Толстые губы отца Михаила зашевелились, и он сказал лениво:

— Конечно, для молодого человека такая работа — одна только забава. Но мы тебе заплатим столько, сколько следует. Приходи вечером, мы посоветуемся с дьяконом.

Тотрадз пошел домой.

«Ну и живут, — думал он, — какими кусками рвут: видано ли, за венчанье десять рублей!»

Дома Тотрадз почувствовал страшный голод: никогда не была так вкусна кукурузная лепешка. До вечера день тянулся бесконечно. Тень от груши как будто стояла на месте, не удлиняясь.

Тотрадз то перечитывал книгу, то выходил на улицу.

Но как ни долог был день, вечер наступил.

Тотрадз пошел получать деньги за свою работу.

Священник и дьякон сидели у забора, о чем-то тихо разговаривали. Слюнявый Дзибо стоял перед ними. Завидев Тотрадза, дьякон замолчал, священник поднял голову и начал говорить:

— Хорошо, когда молодой человек заработает немного денег, он может себе купить папиросы или еще что-нибудь, что сам решит.

С этими словами он поднял подол рясы и запустил руку в карман бешмета; карман оказался таким глубоким, что священник сильно наклонился вперед, доставая кошелек.

Вот сафьяновый пухлый кошелек в его руке. Вот кошелек открылся. Тотрадз увидел в нем бумажные деньги: пятирублевки, десятирублевки, синие, красные.

Священник посмотрел в кошелек и вытащил оттуда за угол зеленую трехрублевую бумажку.

Тотрадз внимательно смотрел на толстые пальцы священника. Когда он увидел три рубля, то решил, что, вероятно, тот хочет послать Дзибо за какими-нибудь покупками.

Дзибо тоже посмотрел на трехрублевку и подумал: «Ведь бывают же счастливцы, которые имеют такие деньги!»

Считалось, что Дзибо за то, что он работает сторожем в церкви, получает два рубля в месяц. Да еще Дзибо должен был колоть дрова, чистить хлев, обрабатывать и поливать огород священника. Но и священник тоже не оставался в долгу у Дзибо: он давал ему иногда то двадцать, то тридцать копеек в месяц. Дзибо всегда был рад этой подачке, но больше всего он бывал рад, когда выносил помои для коров и собак. О! Свою долю из этих объедков он всегда брал сполна!

Сейчас Дзибо смотрел на зеленую трехрублевку и завидовал Тотрадзу.

Священник задумался, глядя на деньги.

— Это тебе за труды, Тотрадз, — сказал он, протягивая учителю трехрублевку. — Расходуй их как знаешь.

Мысль о том, что за такую работу дадут не меньше двадцати пяти рублей, сидела так крепко в голове Тотрадза, что он даже не сразу понял, что произошло: он молчал, не протягивая руку за деньгами. Наконец он понял, жгучая боль охватила его сердце, — двадцать четыре дня тяжелого труда пропали. Как же он уедет?

Тотрадз зашевелил бледными губами, но слов не получилось.

Наконец он сказал хрипло:

— Двадцать четыре дня я проработал от восхода до захода солнца, не отдыхая и часа. Ты сам берешь за венчанье десять рублей. Заплати мне за мой труд столько, сколько он стоит.

Отец Михаил посмотрел на дьякона.

— Посмотри, пожалуйста, — сказал он, — как избаловался народ! Ну, Тотрадз, разве можно так разговаривать со старшими? Ты бы такую работу должен был сделать бесплатно, это же почет тебе. Ну, бери свои три рубля.

И священник моргнул своими красными глазами.

В голове у Тотрадза был туман. Глаза его искали на земле камень. «Возьму булыжник и ударю им в лоб. Пускай закроются эти красные глаза», — мелькнула мысль.

Если бы поп в эту минуту увидал глаза Тотрадза, то, может быть, он и отдал бы ему двадцать пять рублей.

Но страшная усталость вдруг охватила учителя.

Священник посмотрел на бледное лицо Тотрадза и подумал: «А ведь мы не договаривались с ним об определенной сумме. Почему я ему плачу?»

Отец Михаил открыл кошелек, положил туда три рубля и те девять рублей, которые оставил на столе крестьянин, поднял полу рясы, положил кошелек в карман бешмета, оправил рясу и сказал:

— Хорошо, пусть будет так. Не грех, если ты хоть раз в жизни пожертвуешь три рубля в пользу церкви.

Отец Михаил посмотрел на дьякона, дьякон ничего не ответил, но кивнул головой: да, дескать, так будет лучше.

Надзиратель реального училища Батырбек был от природы человеком общительным и компанейским. А так как на свете всегда найдутся бедняки, у которых нет крыши над головой, то у него постоянно кто-нибудь жил. Но прокормить всех своих постояльцев Батырбек не мог. Он сам получал слишком маленькое жалованье: всего шестьдесят рублей в месяц. Но что поделаешь! Чем богаты, тем и рады!

Сейчас у Батырбека никого не было, и он скучал.

В это воскресное утро Батырбек проснулся поздно. Сегодня он совершенно свободен. На службу идти не надо. Куда спешить?

Он неторопливо встал. Умылся. Надел рубашку. Пристегнул накрахмаленный воротничок и начал завязывать галстук.

Вдруг! Тук… тук… тук…

В дверь постучали.

— Кто там? Войдите!

Перед Батырбеком стоял невысокий, лет тридцати человек с черными усами. В одной руке он держал чемодан, в другой — туго перетянутые ремешком постельные принадлежности.

Гость окинул комнату своими черными выразительными глазами. Молча поставил чемодан в угол и положил на него постель:

— Ну вот. Теперь можно и поздороваться. Доброе утро, Батырбек!

— Здравствуй, Коста! Живи богато! Откуда идешь?

— Прямо из того места, откуда ушел.

— А все-таки?

— Тебе же известно, где я жил до сих пор.

— Известно. А почему ты ушел оттуда?

— Почему! Неужели ты не знаешь?

Гость присел на искалеченный венский стул, у которого было всего лишь три ноги. Что сталось с четвертой ножкой, Батырбек и сам не знал. Скажем кстати, что и другие два стула, стоявшие в этой комнате, были не менее престарелыми инвалидами. У одного продавилось сиденье, у другого отвалилась спинка.

Отсутствующую ножку стула гость заменил собственными двумя ногами. Он крепко уперся в пол и таким образом удерживал равновесие.

— Ты спрашиваешь, почему я ушел? Потому что устал от своих хозяев! — сказал гость. — Пристали: «Дай денег, дай денег». А деньги — как раз то, чего у меня нет. В последнее время я совсем обезденежел.

— Значит, все дело в хозяевах?

— Да! То ли я им надоел, то ли они мне опостылели — в общем, не сошлись, как говорится, характерами. Они требуют, чтобы я платил за квартиру, а мне платить нечем. Эх, завари-ка лучше чай, Батырбек, да покрепче. И хорошо, если у тебя найдется немного хлеба. Со вчерашнего дня ничего не ел.

Батырбек умел быстро и ловко повязывать галстук. Но сейчас он был взволнован и никак не мог сладить с ним. Руки не слушались своего хозяина.

Да и как не волноваться! У него в гостях Коста! Знаменитый Коста Хетагуров — поэт и художник! Он будет читать стихи, писать картины… Теперь Батырбеку есть с кем поговорить, с кем отвести душу. Конец его одиночеству.

Он завязал галстук и сказал:

— Хорошо, что пришел! Вот тебе комната. Живи в ней сколько хочешь. А я сейчас заварю чай.

Кто не бывал в Камаде, тот не может похвастаться, что я, мол, знаю Осетию, как свои руки. Хороший аул Камад, удивительный аул!

Расположен он высоко, под облаками; домов в нем двадцать один, дорога туда хороша для птиц, для осла, для собаки и для человека, если он идет пешком. Глухое место.

В ауле на нихасе можно увидеть столетних дедов с седыми бородами до пояса, испачканными сажей. Многие из них не знают, что такое город. Да что город, — они никогда не спускались даже в большое селение, которое расположено под ними в долине!

На нихасе надо говорить осторожно: не дай бог сказать там, что есть такие арбы, которые летают над облаками, что за сто верст, разговаривая тихо, два человека могут слышать друг друга. Если такие слова вырвутся у тебя, то ты в глазах стариков аула станешь ничтожеством; имя лгуна навсегда к тебе пристанет.

Новинок в ауле не знают, хотя и здесь уже начался двадцатый век.

Народ Камада живет, ест и пьет по-старинному, любят здесь напиток духа — покровителя волков Тутыра. Это густой квас, смешанный с аракой: квас с самогоном бродит около недели, и получается питье Тутыра. Гостю его подносят в деревянной чаше; выпьет он одну и от второй всегда откажется.

Таков аул Камад.

На северной окраине аула, на отшибе, стоит сакля Дадолова Сымси, сорокалетнего человека, белокурого и горбоносого.

Живут в этой сакле невесело: уже десять лет, как Сымси женился, а детей у него нет; с ним живут еще две засидевшиеся в девках сестры: одной тридцать два года, а другой тридцать четыре, старшую зовут Гати, младшую — Фати.

Вы не думайте, что семья Сымси хуже соседей работает. Просто это люди невезучие.

Может быть, мир и хорошо скроен, но сшит он наизнанку.

Сами подумайте: у иного детей так много, что ему уже и невмоготу, а вот у Сымси и теперь, на десятом году семейной жизни, нет еще ни одного ребенка.

У иных девушек от женихов отбоя нет, а к Гати и Фати за всю жизнь никто не посватался.

Пусть провалится этот мир, коли он так несправедлив.

Однажды, в один зимний сумрачный день, Сымси поехал за дровами, а его жена и обе сестры, сидя у очага, расчесывали шерсть. В хадзар — так у нас зовут помещенье, которое в осетинском доме является и кухней и столовой, — зашла соседка попросить огня и посудачить.

— Новость не слыхали?

Женщины насторожили уши.

— Какая новость?

— Сейчас Биганон у Тызмагаевых остановилась.

Три женщины сказали разом:

— Знахарка Биганон?..

— А то кто же!.. Она, она! Та, которую прозвали «Другом ангелов».

Женщины Дадоловых посмотрели друг на друга и промолчали.

Соседка взяла уголек на дощечку, ушла, и хадзар наполнился оживленным говором.

— Ну, что ты скажешь, Гати?

— А ты что придумаешь, Фати?

— Пусть болезни Биганон станут моими болезнями, пусть я буду жертвой за ее счастье! Она беседует с духами, — сказала жена Сымси.

Гати поднялась, приставила палец к острому носу и молвила:

— Лучшей знахарки, чем Биганон, нет во всей Осетии! Пускай она для нас от сердца поворожит, и тотчас же ко мне приедет тридцатилетний статный всадник, и к Фати кто-нибудь посватается. А у тебя, невестка, родится мальчик-красавец!

Фати обиделась на слова Гати, что к ней «кто-нибудь» посватается. Вскочила она и сказала:

— Это к тебе какой-нибудь тридцатилетний посватается, а ко мне… вот я уже вижу его около себя… да, ко мне явится жених — двадцатипятилетний всадник, наездник из Тагаурии… Да, да… вот я вижу его около себя…

Невестка не вслушивалась в споры золовок; долго она молча пряла расчесанную шерсть и потом сказала:

— Вы знаете, какое я дам имя своему мальчику?

— Какое?

— Алымат. Красивым кажется мне это имя.

Тут каждая золовка подумала о своем будущем счастье. Гати сказала:

— Моего жениха зовут Заурбек, — не правда ли, это достаточно красивое имя? Высокий стройный юноша, вижу его перед собой, как вас.

Фати опять обиделась на слова Гати:

— Ну что это ты говоришь, Гати! Вот мой жених — высок и строен, зовут его не Заурбек, а Каурбек. Он не только строен и статен, но и представителен. Наверное, во всей Осетии нет другого такого.

Невестка пряла, покачиваясь, и бормотала про себя: «Мой мальчик… мой сын… Алымат… ягодка — утеха моей души. Какой он славный мальчик! Во всем Камаде… нет, во всей Осетии не найдется мальчика красивее, любимее! Завтра я начну готовить ему шапку и черкеску».

Она пряла, закрыв глаза, и говорила:

— Алымат, иди-ка сюда, иди… опять ты свои ручонки в грязи выпачкал…

Сколько тут было всего переговорено, и представить себе трудно.

Но вот на улице послышались шаги. Гати вскочила, выглянула в окно.

Невестка и золовки поняли, что люди идут к знахарке, и принялись сами готовиться. У каждой из них оказались заработанные долгим трудом деньги: пряли они шерсть, вязали носки, ткали сукна. Было у каждой немного денег, но, кроме того, каждой нужна была еще какая-нибудь вещь.

Без вещи ворожея не ворожит.

Гати сказала:

— Чем лучше подарки, чем больше дадим денег, тем лучше Биганон нам погадает и поворожит.

Невестка заговорила:

— Да, стану я ее жертвой, потому что я ничего для нее не пожалею, только пусть она мне даст подержать в своих руках моего Алымата.

Женщины решили выложить по двенадцати рублей деньгами.

Невестка решила подарить знахарке шелковый платок. Гати вынула вышитые золотом чувяки, а Фати вытащила откуда-то батист на платье: она его берегла себе к пасхе. Но что тут беречь! Ведь когда у нее будет муж, он много ей платьев справит.

Вот деньги и вещи готовы для ворожбы, но не решено, кто же пойдет.

Долго спорили, чуть не подрались. Бросили жребий. Когда та, которой выпал жребий, собралась уходить, то другие ее удерживали, говоря:

— Ты всю ворожбу на себя повернешь!

И снова бросали жребий.

Так запутались, что решили идти все вместе.

Хотя Дадоловы не так уж и задержались, но все же они застали у Тызмагаевых на веранде перед домом много народу.

Много народу — все женщины: у одной из-под мышки торчит кусок материи, другая принесла пироги с сыром, третья — кувшин с аракой.

Все вещи приятные. Удивительно даже, как все это быстро приготовили; вероятно, многим умным людям заранее было известно о приезде Биганон, но сумели сохранить для себя эту тайну.

Крик, визг, проклятья раздавались на веранде. Конечно, каждый старался попасть к Биганон раньше, даже дрались.

Кое у кого и лицо поцарапано; у одной женщины клок волос был вырван, и она держала его скомканным в руке.

Разожмет — посмотрит, опять сожмет.

Что она с этими волосами собиралась делать, зачем она сохраняла этот след обиды — не знаю.

Когда Дадоловы подошли к веранде дома Тызмагаевых, был полдень, но только после захода солнца им удалось войти в комнату Биганон.

Одетая в шелка, Биганон сидела в бархатном, неизвестно откуда добытом кресле. Кресло было такое, что в нем могли бы сидеть все трое Дадоловых или могли бы свободно расположиться две женщины, не помяв юбок.

Но Биганон в кресле сидела так, как будто ее туда насильно втиснули.

Дородная женщина была Биганон, собеседница ангелов.

Шеи у нее не видно, голова ее величественно сидела прямо на туловище, а потому казалась небольшой. Бывают такие желтые с краснинкой тыквы, тянут они до двух пудов. Поставь такую тыкву на небольшой стог сена, и тогда издали это будет похоже на Биганон.

Глазки у Биганон маленькие и смеющиеся.

Может быть, раньше это были и большие глаза, но теперь они так заплыли жиром, что видны вместо глаз только две узенькие щелочки. Губы ворожейки пухлые, на губах застыла спокойная улыбка.

Когда три женщины Дадоловых увидали знахарку, то остановились как вкопанные, не смели они не то что говорить, а пошевелиться не смели, никогда они еще не видали такой представительной, важной женщины.

— Садитесь, вон на ту скамью, пожалуйста, — ласково проговорила Биганон.

У стены стояла длинная скамейка, на ней в ряд уселись три женщины.

— Говорите, не робейте, мои милые, — мягким голосом продолжала Биганон.

Гати осмелела и сказала:

— Я и вон она — моя сестра — как будто слишком засиделись в девках; а вот эта — жена нашего брата, мы привели ее в свой дом уже десять лет, а детей у нее нет. Сама знаешь, какое это горе.

Биганон глубоко вздохнула, покачала головой и сказала жалостливым голосом:

— Как злы люди! Как они злы и завистливы! Как они ненавидят друг друга! Можно ли напускать такую порчу на своих соседей!..

Услышав такие слова, каждая из женщин Дадоловых подумала: «Удивительное дело, как она это быстро догадалась о колдовстве наших соседей».

Гати взяла подарки, хотела положить их на подоконник, но Биганон ее удержала, показав толстой своей рукой:

— Не туда! Вот около меня в угол положи.

Угол был так полон самыми разнообразными вещами, что куча их была выше стола. Поверх кучи положены были вещи Дадоловых.

Умная Гати положила деньги на стол тремя кучками и сказала:

— Пусть твои болезни будут моими. Мы знаем обычаи и правила, вот по двенадцать рублей.

Глазки Биганон ласково заблестели, она помяла деньги в руках, спрятала их в карман.

— Так, так… звездочки мои, солнышки мои… — начала Биганон, — не любят люди друг друга… Всякие неприятности друг другу устраивают, друг против друга колдуют.

Биганон протянула руку к стакану, полному воды, бросила в воду что-то блестящее, величиной с орех, стала помешивать воду палочкой, произнося какие-то необычные слова.

Невестка и две девушки испуганно смотрели на воду.

Прошло, вероятно, не менее трех минут, Биганон подняла глаза и тихо сказала:

— Не вижу еще кто, но кто-то из соседей вас заколдовал. Ваше счастье, что вы вовремя ко мне пришли, — я от вас беду отведу.

Женщины посмотрели друг на друга.

— Есть, есть у нас враги, — произнесла Гати.

— Есть у вас враги, но на их колдовство у меня есть отворот.

Биганон сильнее помешала воду в стакане, подняла стакан, долго смотрела на свет, долго качала головой, думала что-то. Вероятно, так думала: «А что с них еще можно взять?»

— Да остынет пепел на очаге ваших врагов, — сказала Биганон. — Сильно они колдуют. Вам трудно помочь, трудно мне для вас ворожить, и вы еще должны раздобыть по пять рублей.

Перебивая друг друга, женщины сказали:

— Да станем мы жертвой твоей!

— Да погибнем вместо тебя!

— Ничего нам не жалко для нашего счастья!

Переглянулись три женщины и поняли друг друга: «Откуда нам достать денег? Не отдавать же ей наше коричневое сукно?»

— Ангел наш, — сказала Гати, — не возьмешь ли ты вещь вместо денег?

— Какую вещь?..

— Мы втроем целый год ткали изумительное сукно.

— Я приму сукно, — сказала Биганон.

Ни одной из женщин не хотелось уходить за сукном: каждая боялась, что вдруг без нее знахарка другим наворожит что-нибудь необычное.

— Да мы тебе сукно потом принесем, — сообразила сказать невестка.

Биганон покачала головой:

— Нельзя так, коли вещи около меня нет, ворожба не идет впрок.

Гати побежала за сукном и быстро вернулась.

Биганон пощупала сукно и положила его рядом со своим креслом.

Было видно, что оно ей очень понравилось.

Взяла знахарка стакан и в третий раз начала его долго рассматривать.

— Трехмесячного пятнистого козленка подземным духам посвятите: принесите в жертву. День подземных духов прошел, но это ничего. Козленка съешьте за один раз, без соли, без чурека, в ночь под среду; то, что останется — шкуру и кости, — заройте в тени, и чтобы никто этого не тронул. В ночь, когда вы это будете делать, у вас не должно быть гостя, и из ваших вещей ничего не должно оставаться у соседей. Запомните и другие важные правила… Козленка нужно зарезать левой рукой. Когда он будет вариться, молитесь подземному духу и всем младшим чертям, затем мясо оставьте на деревянной большой тарелке около очага, сами выйдите из дома, притворите за собой дверь и ждите за дверью полчаса. Должен явиться сам подземный дух или кто-нибудь из его младших помощников, имена их не следует произносить. Один из них и съест первый кусок.

Так вы смотрите, если окажется, что съеден большой кусок, то, значит, вы угодили подземным духам, но если окажется, что откушен едва заметный кусок, то не плачьте, — и это хорошо. Еще возьмите с собой эти две маленькие бутылочки, вот это питье приготовлено из голубиного помета. Вы им не вздумайте брезгать — больше, чем у голубя, любви ни у кого нет. Пусть это выпьют перед едою обе девушки, а это питье, скрывать не стану, сделано из свиного помета, — потому это так сделано, что ни у кого не бывает потомства больше, чем у свиньи. Это питье должна выпить невестка. Идите теперь. Да исполнятся ваши желанья… Не забудьте же ничего из того, что я вам говорила. Если вы что-нибудь забудете или не исполните, или перемените, то ворожба не удастся, — и вы меня не вините, вина будет ваша.

Женщины побежали домой так, как будто их ноги не касались земли.

Вечером Сымси пришел из леса, ему подробно рассказали, когда и как надо устроить тайком от аула пир для подземных духов. Все ему сказали, только скрыли, что за гаданье отдали каждая по двенадцати рублей деньгами.

— Сукна не так жалко, вы хорошо изловчились, — сказал Сымси. — Биганон не простая знахарка. Если того захочет святой Георгий, будут бегать дети около нашего очага.

Со дня гаданья все в доме заметно повеселели. У каждого нашлось для другого если не ласковое, то хоть спокойное слово.

Когда Сымси уходил на работу, Гати и Фати ссорились о том, у кого жених лучше, но ссоры были недолгие.

Но вот Сымси принес трехмесячного козленка, привязал его в углу хадзара, начал откармливать.

В марте, в ночь под первую среду, когда вошел в аул первый сон и селение затихло, козленок, сваренный без соли, был уже уложен на сивыр — большое деревянное блюдо.

За всю свою жизнь Дадоловы никогда так горячо и вдохновенно не молились богу, ангелам и духам, как в ту ночь.

Шли их молитвы от самой глубины сердца.

Сымси поднял блюдо и поставил его близко к очагу. Все вчетвером вышли на веранду, двери в дом плотно прикрыли.

Стоят Дадоловы на веранде, затаив дыхание.

Гати приложила ухо к двери и вдруг затанцевала, показывая рукой: слушайте, мол, и вы.

Все четверо приложили уши к дверям. Руками и глазами друг другу дают понять, что подземные духи приступили к пиру.

Женщины места себе не находили: и прыгали, и на землю садились от радости.

Сымси спокоен, как то надлежит мужчине.

Прошло, вероятно, около двадцати минут. Приложил он ухо к дверям, сказал:

— Не слышно больше шума, пора входить.

Вошли — мужчина впереди, другие за ним. Все смотрят в блюдо.

Мясо все разбросано.

— Как жадно они ели! — удивлялась Гати. — Смотрите один кусок даже на пол брошен.

— Спешили, — тихо сказал Сымси.

— Вот и с этой стороны тронуто, вот следы зубов.

Так говорили все четверо, радостно толпясь вокруг сивыра.

Когда радость немного прошла, то вспомнили, что нужно и самим есть.

Невестка свое питье взболтала и высосала из горлышка бутылки. Две девушки долго спорили из-за бутылок — каждая хотела взять ту, которая побольше.

Села семья вокруг блюда.

— Надо, — сказала Гати, — куски, которые духи попробовали, поделить поровну.

На это все согласились.

Принялись за еду. Через час на блюде остались только голова и ноги. Члены семьи завернули их в шкуру и зарыли во дворе под забором.

Тяжело дыша от сытости, семейство отправилось спать, и — бывает же такая удача! — в этот самый момент петухи запели в первый раз.

Поздно встали Дадоловы. Солнце уже было высоко над горами.

Мясо, съеденное без соли и без хлеба, не пошло впрок: все выглядели больными.

Невестка пристально посмотрела в угол, вскочила Гати, закричала:

— Кошка! Ах мерзкая! Она в углу напачкала!

Кошка выскочила в дверь.

Гати осмотрела угол.

— Посмотрите, ее вырвало мясом!

Тут усомнился мужчина:

— Не попробовала ли кошка волшебного мяса?! — Он обратился к сестрам: — Девушки, когда дверь закрывали, не осталась ли внутри кошка?

Вспомнила невестка:

— Когда мы вчера входили, я вошла последней, и как будто кошка шмыгнула из дому.

— Неужели это кошка сбросила мясо на пол?..

Все молчали.

Вдруг в комнате стало светло: открылась дверь.

— Вот ваш мешок, — крикнул с порога соседский мальчик. — Вчера я забыл принести.

Мешок упал на пол, дверь закрылась.

Вероятно, если бы гром ударил в дом, не так были бы поражены Дадоловы, как теперь.

— Какое гибельное забвенье напало на всех! Как мы не вспомнили, что одна вещь осталась не дома!

Первым пришел в себя мужчина.

— Растяпы! — сердито вскричал Сымси. — Хорошо скроила вам счастье Биганон, а вы сшили все наизнанку. Так радуйтесь теперь на своих мужей и на моих детей!

Тяжело ступая, вышел Сымси из дому, но тотчас вернулся обратно и с порога сказал:

— А голову и ноги козленка собака выкопала, наелась и спит среди костей у забора.

Женщины молчали. Каждая про себя думала о новой ворожбе.

Надо прясть, ткать, вязать, надо готовить деньги и сукно на подарок знахарке.

Шел проливной дождь, и крытый фаэтон вплотную подъехал к дверям ресторана Вано. Из фаэтона ловко выпрыгнул мужчина лет тридцати, с бритой бородой и лихо закрученными усами.

На голове у него была шапка из черного сукна, а стройную фигуру тесно облегало потертое пальто.

Выскочив из фаэтона, он огляделся по сторонам, досадливо повел плечами и, протянув руку, сказал:

— Ну, Леуан, вылезай! Здесь совсем сухо!

— Убери лапу! Разве я старик, чтоб меня поддерживать? — послышалось из фаэтона, и оттуда неуклюже вылез здоровенный мужчина с выпиравшим, точно подушка, брюхом.

Белый бешмет, черная щегольская черкеска на его широченной талии были туго перетянуты пояском.

На ногах блестели новехонькие шевровые сапоги, а на голове красовалась огромная баранья папаха.

Рыжие жиденькие усы, рыжеватая, клинышком подстриженная бородка совсем не шли к его круглой багрово-красной физиономии.

Кто на него посмотрит, тот обязательно скажет: «Да, уж этот толстяк ни в чем себе не отказывает! Этот умеет брать от жизни большущие лакомые куски!..»

Последним вышел из фаэтона некто, внешне прямо противоположный Леуану. Весь он, казалось, состоял только из кожи да костей.

На его плечах тускло серебрились чиновничьи погончики, а на фуражке — кокарда; небольшие черненькие усики торчали, словно щетина, во все стороны…

Двери ресторана широко распахнулись, и хозяин, низко поклонившись, пригласил:

— Пожалуйста, пожалуйста, заходите! Здравствуйте, здравствуйте, князь Леуан.

Леуан давно знаком с владельцем ресторана.

Не удостаивая хозяина взглядом, он небрежно сунул ему руку и спросил:

— Большой кабинет свободен?

К Леуану, изогнувшись в три погибели, с белыми салфетками через руку почтительно приблизились официанты.

Казалось, появление князя потрясло их до глубины души.

Хозяин продолжал угодливо кланяться.

— Ваш кабинет свободен! Милости просим, заходите! — наперебой говорили почетному гостю.

Пошли.

Впереди всех метрдотель. Он шел каким-то особенным шагом, словно возглавляя торжественное шествие.

За ним величественно следовал князь Леуан, выставив вперед свое необъятное чрево.

Немного поодаль — оба его спутника.

А замыкал процессию, сладенько улыбаясь, Вано — владелец ресторана.

Прошло более года с того дня, как умер отец Леуана — старый князь Иосеб Амилатори.

Это был образованный для своего времени человек, всю свою жизнь прослуживший в царской армии.

Все свое богатство, все земли князь Иосеб завещал единственному сыну и наследнику — Леуану…

Очень огорчало Иосеба, что его Леуан — недоучка.

Он пристраивал непутевого сына то в одну, то в другую гимназию. Тупой парень нигде не успевал.

Взятки, щедрые подарки тоже не помогли — дальше второго класса Леуан так и не продвинулся.

Зато он пристрастился к безделью, обжорству, распутству, да и приятелей подобрал по своему образу и подобию.

Попытался было Иосеб взяться за сына построже, надеясь, что, может быть, удастся его наконец направить на путь истинный, но и из этого ничего не вышло.

Махнул он тогда на Леуана рукой и сказал друзьям:

— Пусть он живет таким, каким уродился на свет божий! Деды и прадеды наши тоже никакого образования не имели, а дела совершали дай бог каждому!

С тех пор Леуан был предоставлен самому себе.

И куда бы он ни поехал — будь то Тифлис или Кутаис, — повсюду он знал только одно: обжорство, пьянство, разгул.

И вот уже больше года он сам распоряжается несметными богатствами покойного отца.

Начиная с предгорий Чшана и до станций Ксана и Каспи, все земли, арендованные крестьянами восемнадцати осетинских селений, принадлежали одному Леуану.

Арендную плату с крестьян Леуан брал всем, чем придется: и деньгами, и хлебом, и маслом, и сыром, и медом. Молодой землевладелец ничем не пренебрегал.

Не прошло и месяца со дня смерти отца, как Леуан, распихав тысячу рублей по карманам черкески, отправился в Тифлис.

Молодой князь очень любил ездить по железной дороге и, разумеется, не иначе, как в вагоне первого класса.

На этот раз прошло всего-навсего две недели веселой жизни в Тифлисе, и Леуан еле-еле наскреб последние гроши, чтобы купить хотя бы бесплацкартный обратный билет.

— Это он нарочно. Прибедняется, — решили все, кто был на станции Каспи, когда князь выходил из вагона третьего класса.

— Конечно, нарочно! Денег у него нет, что ли?

С тех пор Леуан частенько наведывался в тифлисские духаны.

Понемногу начали таять и отцовские земли.

И когда исполнилась первая годовщина со дня смерти князя Иосеба, из земель, еще недавно арендованных восемнадцатью селениями, половина была уже продана.

Заложив земли еще одного селения, Леуан снова приехал в Тифлис.

Нынче утром, как только пропели первые петухи, началась тревога:

— Подходят меньшевистские войска! Скорее в Северную Осетию!

Все село поднялось, как потревоженный муравейник. Одни запрягали лошадей, другие седлали их. Со всех сторон слышались крики, плач, ругань…

— Погубили нас, погубили, — твердили одни.

Но другие успокаивали:

— Скоро вернемся сюда. Отберем у помещиков наш скот, наши земли, свободными станем и своими руками будем строить новую жизнь.

Были семьи, которые бросали все свое имущество, а были и такие, что увозили все до последней иголки.

Саломи — вдова. Одна, с двумя маленькими, беспомощными девочками, она тоже собралась в путь. Связала в узел постельное белье, положила в переметную суму кукурузные лепешки и соль, не забыла прихватить маленький кувшинчик для воды. Но везти свои пожитки ей не на чем: лошади в хозяйстве не было.

Саломи со своими девочками ушла с первой партией беженцев…

Старшая, двенадцатилетняя Мелани, понимая, какая опасность грозит им, безропотно шагала, стараясь не отстать от взрослых. На ее худеньком плечике висела переметная сума с едой и кувшинчиком для воды.

Но младшей Сопи было только восемь лет, и она не понимала, что происходит, и удивлялась всему. «Что случилось? — думала она. — Куда мы бежим?»

И вот уже который раз она дергала мать за подол и спрашивала:

— Куда мы идем, нана[5]? А зачем идем, зачем?

Мать с большим узлом на спине шла торопливо, боясь отстать от своих односельчан. И каждый раз на вопросы девочки она отвечала одно и то же:

— Не отставай, мое солнышко… Холодно, не надо много разговаривать.

Толпа остановилась. Тяжело навьюченная лошадь провалилась в снег, не могла подняться и загородила дорогу. Обходить это место было трудно, но люди, вместо того, чтобы помочь вытащить лошадь, с большим трудом обходили ее.

— Помогите, помогите!.. — слезно просил хозяин лошади. Но его даже не слушали, каждый торопился своей дорогой.

Саломи с девочками, напрягая все силы, тоже обошла это опасное место и быстро двинулась дальше. Саломи слыхала, что если меньшевистские солдаты встречают красивых женщин или девушек, они насилуют их…

И хотя она молчала, но думала об этом, и сердце ее разрывалось от злобы, она начинала дрожать как в лихорадке.

Сопи больше не могла идти. Она тянула мать за платье и жалобно просила:

— Нана, постой, у меня ноги болят.

Но Саломи не останавливалась. Она торопилась вперед и ласково сказала девочке:

— Идем, идем, мое маленькое солнышко… Отойдем подальше и там отдохнем.

И они шли дальше.

Но вот уже и Саломи не в состоянии идти. Она остановилась на полянке и сказала:

— Отдохнем здесь, съедим по кусочку лепешки…

Устала Саломи. Солнца не видно. Густыми серыми облаками покрыто небо, и кто знает — может, полдень сейчас, а может, вечер.

Они расстелили ковер и уже хотели садиться, как где-то неподалеку раздались винтовочные выстрелы. Саломи вздрогнула.

Послышались крики: «Они догнали нас!..»

Саломи огляделась, прислушалась — в самом деле, стреляют совсем близко. Саломи побросала на снег все — узел с вещами, кувшин — и велела дочери бросить сумку с едой.

— Идемте дальше, там мы найдем все… — сказала она девочкам.

Теперь выстрелы раздавались чаще и ближе. Эхо повторяло в горах плач женщин и детский крик…

Саломи подняла на руки маленькую Сопи и быстро зашагала. По-прежнему впереди бежала Мелани. Но вот они подошли к крутому обрыву. Взглянула Саломи вперед — и поняла, что не уйти им от насильников. Дрожа от страха, она опустилась на снег. В голове вспыхивали и путались мысли. В это время на дороге появились меньшевистские солдаты.

Саломи схватила за руку младшую дочь, другой рукой обняла старшую и сказала:

— Пойдемте вон там спрячемся…

Она посмотрела вниз с кручи — не видно дна… Оглянулась — вот они насильники, совсем близко…

— Чтобы моих кровных детей свиньи пожрали?! Нет, не бывать этому!..

Она держала Сопи в объятьях и вдруг оторвала от себя и бросила в бездну. Эхо прокатило по горам раздирающий душу детский крик, и снова все смолкло.

Старшая девочка испуганно заплакала и бросилась бежать, но мать поймала ее. Оглянувшись назад, она погрозила правой рукой и крикнула:

— Это вам так не пройдет!

Мелани крепко обняла мать, и Саломи не могла ее оторвать от себя. И тогда мать еще крепче прижала ее к себе, и они обе исчезли в бездонной темноте пропасти…

Ей не минуло и месяца, когда она попала в дом к Сугаровым. Уши у нее были по краям обрезаны, и дети сразу окрестили ее «Корноухой».

Шерсть у Корноухой гладкая, блестящая. Да что говорить, — красивая собачонка! Вся семья привязалась к ней, особенно дети — десятилетний Гаппо и восьмилетний Сослан. Мальчики кормили щенка, поили молоком. А когда Корноухая подросла и научилась быстро бегать, Сослан и Гаппо проводили с ней все свободное время. Вернутся из школы и сразу во двор, — где Корноухая? Собака привыкла к ним, полюбила. Едва увидит своих маленьких друзей, бежит им навстречу, виляет хвостом.

Весело и привольно жилось Корноухой. Росла она так быстро, что дивились и хозяева и соседи. Вскоре Корноухая стала большой собакой, храброй и сильной. Когда на дворе живут несколько собак, быть храброй дело нехитрое. А вот Корноухая была у Сугаровых одна, но едва она выбегала со двора, как все окрестные собаки обращались в бегство.

Жили Сугаровы на окраине города и не могли нарадоваться, что в доме их завелся такой надежный сторож. А Гаппо и Сослан были счастливы, что у них появился верный друг. Они часто уходили в поле, бегали с Корноухой взапуски, учили носить поноску, служить. Корноухая оказалась умной собакой и легко усваивала уроки своих маленьких друзей.

Был у Сугаровых девятимесячный мальчик. Он полюбил Корноухую, не боялся и храбро ползал возле нее на четвереньках. Собака виляла хвостом, повизгивала, но никогда не трогала малыша. А если он хлопал ее своей маленькой ладошкой, Корноухая весело тявкала, словно понимая, что он несмышленый и нельзя на него сердиться.

Хорошо жила Корноухая, все ее ласкали, баловали, еды вдосталь — и корки хлеба и кости. А однажды хозяйка дома Госама так расщедрилась, что дала Корноухой целую вареную курицу.

Дело было так. Однажды под вечер Госама стояла у окна и смотрела на улицу, где перед домом малыш играл с Корноухой. Собака лежала на животе, вытянув лапы, а мальчик ползал вокруг нее и хлопал ее своими маленькими ручками. Корноухая жмурилась, однако внимательно поглядывала по сторонам. Вдруг в глазах Госамы все потемнело, — Корноухая зубами вцепилась в ребячью рубашонку и оттащила мальчика к дому. Мимо окна с грохотом проскакала перепуганная лошадь, запряженная в арбу… От страха и радости Госама не могла двинуться с места, только крупные слезы градом падали на подоконник.

Хорошо иметь в доме такую собаку!

По мраморной лестнице когда-то нарядного, а теперь вконец запущенного дома поднималась девушка лет восемнадцати.

Она была одета очень плохо. Затасканное, видавшее виды зимнее пальто, рваные, в заплатах, калоши и старый, вылинявший платок составляли ее наряд.

С трудом поднимаясь со ступеньки на ступеньку, девушка отщипывала крохотные кусочки хлеба от небольшого ломтика, который держала в левой руке. Она торопливо совала их в рот и, почти не прожевывая, глотала.

Этого нельзя было делать: в то время хлеб выдавался по карточкам, ломтик, который она несла домой, предназначался для всей семьи.

Девушка воровато оглядывалась по сторонам. Не дай бог, мать или сестра, выглянув из двери, застанут ее на месте преступления!

Так оно и случилось.

— Эй, залиаг[6], опять воруешь хлеб? — донесся до нее голос матери.

Девушка быстро проглотила все, что было у нее во рту.

— Нет, нана, это тебе так показалось!

Не успела еще девушка переступить порог квартиры на третьем этаже, как мать вырвала хлеб из ее рук.

И вот хлебный ломтик величиной с ладонь лежит на столе. Но хлеб ли это? Он скорее похож на кусок глины, из которой делают сакли в аулах.

— Полова! — говорит мать.

И действительно, в хлебе, который лежит перед ней, поблескивает кожура зерен, торчат в стороны обрезки соломы.

И все-таки на этот кусок жадными глазами смотрят три человека: мать — жена генерала — и две ее дочери: Пепо, которая ходила за хлебом, и ее восьмилетняя сестра Марико.

— Неужели здесь полтора фунта? — возмущенно произносит мать, взвешивая хлеб на руке. — Пока несла, половину сожрала! Бесстыжая! Залиаг!

До революции Кати была дородной интересной женщиной. Сейчас же ее щеки ввалились. Когда она сердилась, то казалось, что это не живой человек, а скелет разгневанно щелкает своими челюстями.

Обиженно сдвинув брови, дочь ответила:

— Нет, нана, здесь полтора фунта. Был еще маленький-маленький довесок, ну прямо с мизинец. Его я, правда, съела. Прости меня, нана!

— Что ты врешь? Вот здесь отщипаны куски, не вижу я, что ли?

— Это продавец положил на весы больше, чем нужно. Очередь была длинная, он не стал резать — взял… и отщипнул липшее.

Ненормальные глаза матери гневно блеснули:

— У-у… залиаг! Разве тебя переговоришь!

Она быстро повернулась на истоптанных каблуках и убрала хлеб в шкаф.

Кати видела, какие грустные глаза были у крошки Марико, когда щелкнул замок запираемого шкафа, как она облизнула губы! Но мать не обратила на это внимания. Трудные годы. Трудная жизнь. Марико должна научиться ждать. Когда придет время обеда, она даст детям и хлеб и картошку.

Картошку Кати держала тоже под замком. Ее осталось уже немного. Раньше Кати варила на обед девять штук. Потом пришлось сократить норму: каждый стал получать только по две картофелины…

Мать не съела своей доли обеда. Час, другой прослонялась без толку по квартире, а когда стемнело, чтобы не чувствовать голода, пораньше легла спать. Но ночь не принесла ей никакого облегчения…

До самых петухов она не могла заснуть и, переворачиваясь с боку на бок, думала все об одном и том же. В голове толпились воспоминания о прожитых днях, столь беззаботно-легкомысленных и счастливых.

Разве можно забыть, как, встав с постели и накинув на плечи легкий шелковый халат, она пила кофе со свежим тортом, который каждое утро присылал ей кондитер. Об обеде она не заботилась. У нее были повар и прислуга. Мясник ежедневно доставлял ей на квартиру лучшие куски мяса на суп и жаркое.

Вот жизнь была!

После завтрака — отдых: легкое развлечение, книжка какая-нибудь, прогулка пешком или поездка в автомобиле.

В шесть часов обед из пяти блюд, с коньяком, шампанским и другими первосортными винами. За обедом обычно бывали гости — двое, трое, а то и больше. После обеда шли в зал. Кто-нибудь играл на рояле, другие садились за карты. А вечером — опера, драма или кино. Вот жизнь была! Кати любила ездить на курорты. Кисловодск! Ах, Кисловодск! Бывала она и на других курортах, но больше всего любила Кисловодск. Какое общество там собиралось! Все знали, что Кати — генеральша. А теперь?.. Что теперь?

Боже! Как трудно ей приходится на старости лет! Кати с трудом сдерживала себя, чтобы не зарыдать во весь голос. Дети услышат. Стыдно…

До самого рассвета Кати беззвучно вздрагивала под одеялом. Много слез вытекло из ее глаз. Наконец она перестала плакать; начала думать о том, что ей предстоит отправиться в недалекую, но трудную дорогу. Если она не раздобудет продуктов, то лучше не возвращаться домой. Ах, если б не дети!..

Рояль, трюмо, персидские ковры, дорогие картины давно уже были проданы. Остались у нее кое-какие наряды: шелковое платье, которое она почти не носила, ну и еще другие вещи. Вот их-то и надо будет взять с собой, другого выхода нет. За бумажные деньги в деревне ничего не купишь.

Постепенно мысли в голове стали путаться, таять, и, наконец, уткнув голову в мокрую подушку, Кати заснула.

Когда в комнату проникли первые звуки пробуждающегося дня и утренний свет начал пробиваться сквозь щели ставен, Кати была уже на ногах. Через минуту вещи, предназначенные для обмена, лежали в мешке. Туда же она положила и свой вчерашний паек хлеба. Хотела сунуть туда и картофелину, но раздумала, положила ее в карман. Застегнув пальто, она покрыла голову поношенным платком и натянула перчатки на руки.

«Ездить в поездах теперь так трудно, а сил у меня мало, — подумала Кати, — может быть, я уже не вернусь обратно…»

Она с тоской посмотрела на спавших дочерей, наклонилась над младшей и осенила ее крестным знамением; потом вынула картофелину, которую не съела вчера, и сунула ее под подушку Марико. Взглянув же на постель старшей дочери, Кати покачала головой.

Она вспомнила, какой ласковой Пепо была раньше. Как, здороваясь по утрам, она бросалась матери на шею и нежно целовала ее.

А теперь…

Перевернулся свет! Дочь готова вцепиться в волосы родной матери. Все пропало!

Кати горестно вздохнула и вышла из комнаты.

На улицах было уже много народа. У кого в руках корзинка, у кого базарная сумка или мешок. Люди озабоченно шли своей дорогой — одни по тротуару, другие по мостовой. Хруст шагов по утоптанному снегу далеко раздавался в морозном воздухе. Люди с трудом передвигали ноги. Их лица были бледны. Казалось, будто все они только что вышли из больницы. Некоторые были до того истощены, что, потеряв силы, падали и уже не могли подняться. Прохожие обходили их и продолжали идти дальше.

Почти все шли искать продукты. Одни надеялись достать их в самом городе, другие шли далеко в села, полагая, что там они скорее раздобудут картошку, немного муки или кусок мяса.

Кати еще накануне договорилась с двумя соседками, что хорошо бы им поехать за продуктами вместе. И вот они втроем идут на вокзал.

Идут и тихо беседуют. О чем? Да все о том же: о еде, конечно! Рассказывают друг другу, что у них было на обед вчера, позавчера и раньше.

Проходившие мимо люди говорили о том же. Со всех сторон только и было слышно: «Поели, поедим, два дня ничего не ели… мука, мясо, картошка…» О чем же еще можно было говорить в такое голодное время!..

Кати хоть и слышала эти слова, но они не доходили до ее сознания. Она ведь давно ничего не ела, ноги подкашивались. Больше Кати не могла терпеть. Она вынула из мешка свой вчерашний кусок хлеба. Подержала в руке, долго смотрела на него: съесть или подождать?

Но Кати не нашла в себе силы положить хлеб обратно в мешок.

Она медленно жевала маленькие кусочки. Ее спутницы шли рядом, стараясь не глядеть на нее. Вид жующего человека доставлял им невыносимые страдания.

Еле добрались истощенные женщины до вокзала. Но самое трудное им предстояло еще преодолеть: надо было достать билеты и сесть в вагон.

Вокзал кишмя кишел народом. Почти все отправлялись в соседние деревни за продуктами. Редко кто ехал по другим делам.

Кати долго пришлось стоять в очереди за билетами. Но как она очутилась в вагоне, сама не могла понять. Ее втиснула туда напирающая со всех сторон толпа. Все старались пролезть вперед, каждый хотел пройти первым. Люди отталкивали друг друга от дверей вагона, многие падали, но это не могло остановить людского потока. Раздавались отчаянные крики, визг и ругань. Кондуктора старались установить какой-то порядок, но людская лавина унесла их неизвестно куда.

Внутри вагона нельзя было сделать и шагу. Все сиденья и полки были заняты, проходы забиты народом. Люди дышали в лицо друг другу.

Кати стояла недалеко от входа. Ее окружали бедные простые люди. От запаха их немытых тел и грязной одежды у генеральши кружилась голова. Она отворачивала лицо то в одну, то в другую сторону, стараясь не дышать тем воздухом, который другие выдыхали, — но это не помогало. Пар, как густой туман, оседал на потолках и оттуда падал каплями на людей.

Жене генерала еще не приходилось ездить в таких условиях. Она путешествовала только в отдельном купе вагона первого класса. До чего же она дошла! Ее спутницы куда-то исчезли. Эти женщины равны ей по положению. С ними не было бы так невыносимо тяжело. Но куда их занес людской поток? Кто знает?

И пятнадцати минут не прошло с тех пор, как Кати очутилась в вагоне, а ей уже нечем было дышать. Она изнемогала от духоты и смрада. Злоба душила ее.

«Лучше бы я не выезжала. Легче было бы дома умереть с голоду, чем испытывать такие муки!» — думала Кати.

С великим трудом она сошла с поезда. Шатаясь, будто пьяная, Кати опустилась на свой мешок и, прислонясь к стене, закрыла глаза.

— Ты здесь, Кати? — вдруг прозвучал над ее ухом знакомый голос.

Она очнулась от забытья и увидела перед собой соседку — одну из своих спутниц. Кати попыталась что-то ответить, но до того ослабела, что ее губы едва шевелились.

Поезд двинулся дальше. Сошедшие на станции пассажиры разбрелись в разные стороны.

— Нас только двое? — с трудом выговаривая слова, спросила Кати. — А где же третья?

— Наверно, ей не удалось протиснуться в вагон, и она отстала, — окидывая взглядом опустевшую платформу, ответила соседка. — Если бы она была здесь, мы бы ее увидели. Не будем терять времени. Надо идти.

И вслед за другими людьми они побрели по протоптанной в снегу дороге.

Село, куда они шли, находилось всего лишь в четырех верстах от станции, но и на этом коротком пути обессиленные женщины присаживались раз десять, чтобы отдохнуть.

— Хватит учиться нашему мальчику в школе! — сказал однажды Бибо Додоев своей жене Салимат.

— Хорошо! — ответила Салимат. Что другое могла сказать жена? Раз муж решил, значит, так и нужно.

В это время Мырзагу, единственному сыну Бибо, исполнилось двенадцать лет. Это был сероглазый, белокурый мальчик — точная копия отца. И вот его оставили в городе, в магазине железных изделий. Он немного поплакал, потосковал, вспоминая родительский дом, но вскоре привык к товарищам. Жизнь в городе ему понравилась.

Мырзаг был мальчиком на побегушках. То он месил краски, те убирал магазин, а часто прислуживал хозяину и на квартире. В сельской школе Мырзаг научился хорошо читать и писать. Он был старательным и способным и здесь, в городе, как только выпадала свободная минутка, читал книги.

Когда Мырзагу исполнилось девятнадцать лет, он остался один: родители умерли. Теперь он мог надеяться только на самого себя. Работа в магазине железных изделий ему не очень нравилась. Судя по рассказам товарищей, гораздо легче и выгодней работать в мануфактурном магазине. Мырзаг отлично понимал, что там он сможет проделывать кое-что такое, что должно улучшить его жизнь.

И Мырзаг перешел в мануфактурный магазин. Здесь он быстро освоился! Ах, как он научился мерить аршинами материю! Трудно было уследить за легкими движениями его проворных рук. Вместо шести аршин материи он отмерял пять. Радовался хозяин магазина, что у него такой ловкий приказчик.

Однажды хозяин подозвал к себе Мырзага и спросил его:

— Ты знаешь, что значит «выворачивать шубу наизнанку»?

Мырзаг очень хорошо знал, что это значит. Приказчики только и говорили что о таких делах. О чем же им еще было говорить друг с другом? Они мечтали стать хозяевами магазинов и сами хотели «выворачивать наизнанку шубы». О чем же еще им было мечтать? Но лучше всех, должно быть, понимал это дело Мырзаг.

Когда хозяин спросил Мырзага, знает ли он, что значит «выворачивать шубу наизнанку», Мырзаг на миг остолбенел и не сразу нашелся, что ответить. Немного погодя он сказал:

— Хозяин, я понимаю, что вы от меня хотите!

— А ты знаешь, как это делается?

— Не беспокойтесь, хозяин, я отлично справлюсь.

Хозяин понял, что этого человека ему учить не надо.

— В ближайшие три-четыре дня «выверни шубу наизнанку», — сказал он. — Ты за это получишь сто рублей.

— Мало. Дай триста!

Тут хозяин понял, что Мырзаг знает цену деньгам.

— Хорошо, я дам тебе триста рублей, — сказал он.

И Мырзаг сделал все, что от него требовалось. Самые ценные материи он тайком передал в другие магазины, а кое-что припрятал в укромных местах. На полках магазина осталась только самая дешевая мануфактура. А ночью магазин загорелся. Иди разберись теперь, что там было, сколько там было и на какую сумму! Остатки сгоревшей материи смешались с пеплом сгоревших полок и прилавков.

Дело в том, что хозяин магазина всю мануфактуру брал в кредит. После пожара кредиторы, чтобы хоть что-нибудь получить за свое добро, были рады взять и десять копеек за рубль.

Так неожиданно в один прекрасный день разбогател хозяин магазина. Мырзаг тоже сполна получил свои триста рублей. Владельцы других магазинов догадывались, в чем тут дело, и каждый старался переманить ловкого приказчика к себе. Но хозяин сам увеличил ему жалованье вдвое, и Мырзаг так и остался у него. Нужно было с умом «вывернуть наизнанку шубу»! Тот, кто проделывал это недостаточно ловко, обязательно попадал в тюрьму. И дела у Мырзага после пожара пошли еще лучше.

«Настанет время, и я сам открою такой магазин, какого еще не бывало в нашем городе», — мечтал Мырзаг.

Но вот зловещие слухи стали докатываться до далекого южного города: «У хозяев отнимают фабрики, заводы, магазины, земли. Многих убивают».

Ах, как не вовремя родился Мырзаг!

От злости Мырзаг сжал зубы так, что они заскрипели.

«Почему, на мое несчастье, бог посылает эти испытания именно тогда, когда я мог бы разбогатеть?»

Но вскоре Мырзаг почувствовал, что большевики вот-вот победят, и потихоньку стал подлаживаться к ним. Новые мысли начали бродить в голове у Мырзага; стали созревать новые планы.

«В городе мне больше нечего делать», — думал Мырзаг.

Он уехал в родное село Кутарджин и поселился в старом домике родителей, где он прожил свое детство.

Мырзаг быстро освоился с новым положением. Не прошло и месяца, как он уже успел оказать кое-какие услуги большевикам. Случайно узнав, что собираются предпринять белые, он немедленно сообщил об этом командиру красноармейского отряда и даже сам несколько раз пальнул из винтовки по врагу: смотрите, мол, какой я преданный! Если надо, кровь пролью за Советскую власть.

Прошел еще месяц, и Мырзага приняли кандидатом в партию. Сын крестьянина-бедняка. Сирота. С детства тянул лямку у богача хозяина. Кому же, как не ему, вступать в партию!

Хитрый человек был Мырзаг. Умел добиться, чего хотел. Вскоре его назначили начальником милиции. Парень настойчивый, грамотный, чисто говорит по-русски. По всем статьям подходит.

И действительно, на первый взгляд могло показаться, что новый начальник милиции решительный, энергичный и преданный делу революции человек.

Кто раскрывал и ликвидировал антисоветские банды? Мырзаг!

Кто отбирал обрезы и патроны у кулаков? Мырзаг!

Кто находил пулеметы, спрятанные в таких местах, что, казалось, найти их невозможно? Тоже Мырзаг!

Городские органы власти и секретарь сельской партийной организации были очень довольны и высоко ценили работу Мырзага. Но вежливый и услужливый перед начальством, с простыми людьми он был высокомерен и нагл.

— Я в Кутарджине царь и бог! — кричал он, топая ногами. — И если только вы… я вас…

Дальше шли отборные ругательства.

Кого не возмутит такое обращение! Односельчане платили Мырзагу той же монетой. Они ненавидели его за грубость и особенно за то, что многих он арестовывает без всякой вины.

На него неоднократно поступали жалобы в город, но там о нем были слишком высокого мнения. Он сумел так хорошо зарекомендовать себя перед начальством, что все нарекания оставались без последствий.

— Жалуются, потому что он неподатлив и строг, — говорил начальник окружной милиции. — Побольше бы таких работников!

Как-то раз, сидя за столом в сельсовете, Мырзаг строчил какую-то бумагу. Задумываясь над очередной фразой, он с глубокомысленным видом покручивал ус и бросал сердитые взгляды на всех, кто был в комнате. Люди молчали и боялись даже пошевелиться, чтобы, не дай бог, не помешать Мырзагу думать. Все чувствовали себя так, будто они школьники и ждут наказания от строгого учителя.

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошел военный комиссар Андрей Табоев.

— Здравствуйте, — сказал он, обращаясь ко всем.

Присутствующие ответили ему молчаливым поклоном. Мырзаг надменно взглянул на вошедшего своими серыми, оловянными глазами и на приветствие не ответил.

— Я говорю «здравствуй», — повторил комиссар, подойдя вплотную к Мырзагу. — Почему ты не отвечаешь?

— Потому, что считаю ниже своего достоинства отвечать на приветствия таких, как ты, — проворчал Мырзаг, надменно покручивая ус.

— Что-то я тебя не понимаю, — ответил Табоев. — Может быть, ты недоволен, что я предложил начать борьбу с самогонщиками?

— Да, я тобой недоволен! Ты оппортунист, бюрократ. Свои обязанности ты выполняешь плохо.

— Я думаю, что не тебе судить об этом. Ты мне не начальник.

— Ошибаешься! Здесь нет хозяина, кроме меня! — завопил разгневанный Мырзаг. — В селе Кутарджин я над всеми начальник. Я здесь царь и бог. Заруби себе это на носу! — Из его широко разинутого рта посыпались отборные ругательства.

— Что с тобой? — стараясь сдержать себя, спокойным голосом спросил Андрей. — Какая муха вдруг тебя укусила?

Но ироническое упоминание о мухе, да еще при народе, только ухудшило дело. Серые глаза Мырзага налились кровью. Кое-кто, почувствовав недоброе, поспешил уйти из сельсовета. Оставшиеся боязливо прижались к стенкам.

— Извинись сейчас же, не то застрелю, как собаку! — зарычал Мырзаг, хватаясь за револьвер.

— И у меня есть такая штука. Сядь на место и успокойся! — тихо, но твердо сказал Андрей.

В комнату вошел председатель сельсовета. С его помощью спорящих кое-как успокоили. Но все же Мырзаг проговорил вслед уходящему комиссару:

— Бюрократ! Оппортунист! Обманным путем пробрался в партию! Но погоди, я тебя разоблачу!

Председатель сельсовета сел за свой стол и примирительно сказал:

— Не знаю, что тут у вас вышло, но вина, наверно, твоя, Мырзаг. Уж больно ты горяч. Вспыльчив ты! Очень вспыльчив!

— Я виноват? В чем виноват? В том, что правду в глаза говорю? Так знай же: и ты не коммунист! И ты пролез в партию обманным путем! И я не буду мужчиной, если вас обоих не разоблачу!

— Разоблачай, пожалуйста, сколько хочешь, но только не мешай нам работать. У нас спешное дело.

Полный злобы, расточая проклятия и ругательства, Мырзаг наконец ушел. Про себя он решил, что любой ценой добьется, чтобы комиссара и председателя сельсовета сняли с работы.

Андрей и Мырзаг жили на одной улице. Их разделяло всего три-четыре дома. Идя на работу или возвращаясь домой, они часто встречались и, не как друзья (дружбы между ними никогда не было), а как соседи, при встречах приветствовали друг друга. Будучи человеком простым и не мелочным, Андрей не считал для себя унижением поздороваться первым. Мырзаг же, когда проходил по селу, только снисходительно отвечал на поклоны, сам же никогда никого не приветствовал.

Другое дело в городе. Там он первый спешил приложить руку к козырьку. Гордый и неприступный перед теми, кого он считал ниже себя, Мырзаг ходил на цыпочках перед начальством и умел быть изысканно вежливым. Особенно если нужно было кого-нибудь задобрить, расположить к себе.

В селе Кутарджин было мало людей, кто бы не хотел свести счеты с Мырзагом. На него были злы и за сквернословие, и за грубое обращение с людьми, и за наглое поведение, — а больше всего за то, что он злоупотреблял своей властью. Ненавидели Мырзага и сельские руководящие работники. Он всем мешал работать. Каждого в чем-то подозревал, грозил «разоблачить», беззастенчиво совал свой нос в дела, которые его совершенно не касались. На односельчан он смотрел свысока и строил из себя начальника над всеми.

Когда Андрей узнал, что Мырзаг уже начал свое наступление и строчит на него доносы, то он сказал себе: «Нет, ты меня не съешь, как волк овцу. А вот я сломаю тебе клыки и выведу тебя на чистую воду! Мне кое-что известно…»

Своими подозрениями он поделился с председателем сельсовета, и они решили действовать совместно.

Было раннее утро. Андрей смотрел в окно, но на землю опустился такой густой туман, что ничего не было видно. Несколько арб проехало по направлению к лесу, но Андрей смог различить только их черные силуэты.

Андрей широко распахнул окно и стал ждать. Постепенно утренний туман начал рассеиваться. И вот Андрей видит: по дороге, ведущей к городу, медленно движется арба. В ней двое мужчин. Андрей узнал их. Один был Мырзаг, другой — его двоюродный брат Ахмет. Теплая компания! Они вместе росли и теперь «работали» тоже вместе. Андрей знал, что находится в арбе. Араку обычно возил в город Ахмет. Мырзаг же ездил туда не так часто, только по служебным или каким-либо другим делам. Андрей понял, по каким именно «делам» Мырзаг поехал в город сегодня…

Медлить было нельзя. Опередить! Во что бы то ни стало опередить!

Во дворе стоял оседланный конь, и Андрей вскочил в седло. Помчался к председателю сельсовета, потом, окольными путями, галопом в город.

У председателя сельсовета решение уже было готово и даже согласовано с секретарем партийной организации. Он вызвал двух милиционеров и в сопровождении секретаря сельсовета и двух жителей села, приглашенных в качестве свидетелей, подошел к дому Мырзага. Один милиционер, получив строгий приказ никого не выпускать из дома, стал на посту снаружи. Председатель сельсовета и все, кто его сопровождали, вошли во двор. Калитка оказалась незапертой. Ведь неприкосновенность дома охранялась авторитетом самого начальника милиции, а это крепче всяких запоров! Хозяева не ждали гостей.

Услышав шум и разговоры во дворе, из дома вышла жена Мырзага. Рукава у нее были засучены до локтей. Всплеснув руками, она тут же юркнула обратно.

Быстрыми шагами вслед за нею вошли в дом и непрошенные гости. Видят: жена Мырзага и жена Ахмета дрожащими руками торопливо разбирают самогонный аппарат. Они уже успели снять крышку с котла, и запах самогона так и бил в ноздри.

— Ничего не трогать! Оставьте все как есть! — приказал председатель сельсовета, пытливым взглядом окидывая комнату.

Лица женщин выражали страх и удивление. Да и как было им не удивляться?..

Два года гнали они самогон, никого не боясь, ни о чем не заботясь. Разве могли они ожидать обыска в доме самого начальника милиции?! Если бы сам хозяин был дома, он бы их на порог не пустил… А теперь… Делу будет дан законный ход. Все пропало! Все пропало!

— Я хотела отнести родственникам хун[7], — с дрожью в голосе, заикаясь, оправдывалась жена Мырзага. — Вот и думали изготовить немного араки… Без араки какой же хун! Сами понимаете.

— Как не понимать! — иронически сказал председатель и направился в дальний угол комнаты. Там стоял большой кувшин, узкое горло которого было плотно закупорено пробкой.

Кувшин оказался наполненным самогоном. Арака была и в другой посудине, стоящей рядом.

— Есть у вас еще?

— Что вы! Откуда! Мы и этот-то гнали так, для дома. Ну, иногда и для хуна!.. — затараторили женщины.

Комната была тщательно осмотрена, но самогона больше не нашли. Вдруг милиционер обратил внимание на одну из стен. Что это? Дверь? Как хорошо замаскирована! Не сразу ее заметишь! За дверью обнаружили кладовку, сплошь заставленную кувшинами. Все кувшины были плотно закупорены. Тут же стояли стеклянные четвертные бутыли, «конфискованные» Мырзагом у крестьян. Вся эта посуда была наполнена простой, «одинарной» аракой. Ее надо было перегнать еще раз, чтобы получить «двойную».

Жена Мырзага уже не пыталась оправдываться. Безутешные слезы текли по ее побледневшим щекам. Другая женщина, низко опустив голову, неподвижно стояла у очага.

Секретарь сельсовета составил подробный акт, который был тут же подписан понятыми и лицами, производившими обыск.

Весть о случившемся быстро облетела село. Все радовались, что наконец-то раскрылись темные дела Мырзага.

— Сколько веревочке ни виться, а кончику быть! — говорили сельчане.

Народ с нетерпением ждал возвращения Андрея. Какие новости привезет он из города?

Наконец Андрей вернулся. Люди с захватывающим интересом слушали его рассказ о том, как, вскочив на коня, он галопом помчался в город. Когда в окружной милиции Андрей сообщил, что Мырзаг повез продавать самогон в город и что его нетрудно поймать с поличным, ему сказали: «Поймай», — и дали в помощь трех милиционеров.

Возле дома тещи Мырзага, словно кого-то ожидая, стояли какие-то женщины с мешками.

Андрей знал, что в мешках женщины прячут бурдюки для самогона и что ожидают они Ахмета. Наконец к дому подъехала арба, в которой сидели Мырзаг и Ахмет. Ворота дома раскрылись, и арба въехала во двор. Вслед за арбой вошли женщины с мешками.

Переждав некоторое время, чтобы застать «базар» в полном разгаре, Андрей и его помощники двинулись к дому, но калитка во двор оказалась запертой.

Они постучали раз, другой… никакого ответа. Тогда они вчетвером нажали на калитку плечами и ввалились во двор.

— Какие силы небесные привели тебя в дом моих родичей? — с непринужденным смехом воскликнул Мырзаг, встречая «гостей» во дворе.

Он рассчитывал некоторое время задержать их здесь любезными разговорами. Но они, не обращая внимания на его болтовню, направились прямо в дом.

В первых двух комнатах никого не было, но в третьей действительно шел настоящий базар. Арака мерилась четвертями и переливалась в бурдюки перекупщиц.

С револьвером в руке, бледный как полотно, в комнату ворвался Мырзаг.

— Сейчас же уведи своих собак, — завопил он, показывая на милиционеров. — Застрелю!

— Здесь, кроме тебя, собак нет! — ответил Андрей.

Ловкий и сильный, он подскочил к Мырзагу и схватил его за руку, в которой тот держал револьвер. Раздался выстрел. Пуля пробила ставню, прикрывавшую окно. Зазвенело стекло.

Ой, как сопротивлялся Мырзаг! Но милиционеры все-таки связали его. Пользуясь суматохой, перекупщицы одна за другой выскользнули из комнаты, но предусмотрительно оставленный во дворе милиционер задержал всех.

Когда в селе узнали, что у Мырзага вырваны клыки и он уже никому не сможет отомстить, жители не таясь стали рассказывать про свои обиды.

Приглянулся Мырзагу откормленный баран на соседском дворе, и он угрозами вынудил хозяина «подарить» этого барана ему.

Другой рассказал, как Мырзаг искал у него араку, но араки не нашел. Зато нашел в сундуке сто рублей и присвоил эти деньги себе.

У третьего Мырзаг искал оружие, а нашел золотые часы в ящике стола. Известно, что часы не стреляют, но Мырзаг все-таки забрал их с собой.

Жалобам не было числа.

Так оборвалась головокружительная карьера Мырзага.

Пушка стояла в центре села, на площади перед канцелярией. Дуло ее было обращено в сторону города Дзауджикау. Вокруг пушки бегали дети. Они похлопывали ее, пытались подтолкнуть и сдвинуть с места. Но пушка прочно стояла на земле. Дети забирались на нее, стегали хворостиной, покрикивали:

— Но-но, дедушкина телега!

Они не прочь были бы снять чехол с дула, но взрослые строго-настрого запрещали это делать. И еще запрещали трогать два снаряда, что лежали рядом с пушкой.

— Такой хорошей пушки никогда ни у кого не бывало! — хвастливо говорили жители села. Пушкой гордились даже те, кто ничего не понимал в оружии.

Кто-то из крестьян нашел эту пушку на окраине города, впряг лошадей и привез ее в село. Он не думал о том, зачем она, что с ней будут делать, просто гордился, что везет в село такой подарок, и не сомневался, что соседи скажут ему за это спасибо.

Два месяца пушка мирно стояла на площади.

Но вот в селе появился полковник царской армии Бимбол Дриев. Увидев пушку, он обрадовался. Внимательно осмотрел и сказал:

— Хорошая пушка, пригодится! И снаряды найдутся…

Потом Бимбол долго выяснял, есть ли в селе еще какое-нибудь оружие. Узнав, что в каждом доме имелась винтовка, магазинка, а в некоторых домах даже две или три винтовки, он остался весьма доволен. Нашлись в селе и пистолеты различных систем, и даже три пулемета. Да и патронов было в избытке.

— Неплохи наши дела, неплохи… — радостно приговаривал Бимбол.

В селе знали этого полковника не только потому, что он был родом из этих мест. Шла о нем по селу недобрая слава.

Когда пятнадцать лет назад Бимбол окончил Тифлисское юнкерское училище и, получив чин подпоручика, приехал на месяц в отпуск, приключилась с ним такая история. Как-то он задумал проехать верхом, а конь упрямился, не подпускал к себе. Бимбол рассвирепел и, выхватив шашку, ударил коня по шее, нанеся ему глубокую рану.

— Сумасшедший какой-то! — решили односельчане.

А еще рассказывали, как, живя в Дзауджикау, Бимбол проходил однажды по Чугунному мосту. По противоположной стороне моста навстречу ему шел солдат. Он не отдал Бимболу честь. Как мог он отдать честь, когда между ними непрерывным потоком в оба конца двигались подводы и всадники? А Бимбол разозлился. Новоиспеченный офицер, он не мог потерпеть такого неуважения к себе. Перебежав на другую сторону, он подошел к солдату и с размаху ударил его по лицу. Хотел показать свою доблесть.

Конечно, и другие офицеры били солдат. Но они это делали в тех случаях, когда солдаты в чем-нибудь провинились, тут ничего не скажешь, дисциплина! А Бимбол выискивал повод, только бы лишний раз ударить солдата. За это его не только односельчане, но и другие офицеры презирали.

Разговаривать с односельчанами он считал ниже своего достоинства. Если кто осмеливался свободно держаться при нем, Бимбол непременно прикрикнет:

— Я офицер! Передо мной надо стоять навытяжку!

Правда, его никто не слушал. С чего это станет честный труженик тянуться перед мальчишкой, пусть и офицером?

— Дикари! — бесился Бимбол и, не дождавшись конца отпуска, уехал в город.

С тех пор его в селе не видели. И вот спустя пятнадцать лет он появился снова.

Как переменился Бимбол! Мягкий стал, точно вата. Разговаривал со всеми ласково, заискивающе, как будто зависел от них.

А он и вправду зависел. С севера двигались к селу большевики, те, что, по убеждению Бимбола, отравляли людям жизнь: срывали офицерские погоны, отбирали у богатых земли и раздавали их беднякам. И Бимбол решил, что односельчане должны ему помочь отстоять село от большевиков.

Бимбол заранее представлял себе, как будет им доволен Деникин, как будет благодарить и, конечно же, произведет в генералы. Вот когда Бимбол будет ходить по селу с гордо поднятой головой! И не только по селу… Он пройдет по городскому бульвару, и люди станут говорить ему вслед:

— Глядите, генерал Дриев идет!

С утра до ночи ходил Бимбол по нихасу и толковал о том, какие звери большевики. Вокруг него стали группироваться сынки богатеев и торговцев.

Жил Бимбол в доме своего брата Камболата. С братом они не ладили: не любили друг друга.

Сегодня я прочитал в газете, что где-то в горном ауле, куда и летом трудно добраться, открылась новая больница на двадцать пять коек. Сельский Совет по этому поводу созвал торжественное собрание. Прочитал я это и сразу вспомнил один давнишний случай времен моей юности. Теперь, на старости лет, я должен рассказать о нем. Прошлое — большая школа, полезно на него порой оглянуться.

Джанаспи посмотрел в зеркало: он увидал лицо, которое ему самому показалось значительным: коротко подстриженную черную бороду, солиднные усы.

Джанаспи застегнул пуговки на бешмете, вышел из своей комнаты и, став боком к другой двери, крикнул:

— Ты здесь, жена?

— Здесь, а что? — послышался из другой комнаты голос Фатимы, жены Джанаспи.

Джанаспи был ярким сторонником старых обычаев и никогда не называл жену по имени, а говорил ей или жена, или хозяйка.

— К завтраку зайдет к нам судья Бабоев Дудар, так ты, смотри, приготовь хорошее угощение: пироги поджарь на масле, индюка пожирнее, поставь хорошую араку, и пиво будет кстати, а я пойду на наш кирпичный завод, посмотрю, что там делают, а то небось люди без меня распустились.

Хозяин вышел из дому, и хотя он собирался только пойти на окраину села, все же нарядился так, как будто задумал поехать в гости. Делал он это неспроста: Джанаспи знал, что чем человек лучше одет, тем лучше его принимают.

Размахивая правой рукой и придерживая левой кинжал, шел Джанаспи по главной улице.

Молодежь, завидя его, встает в знак почтения, а он машет рукой, разрешая им сесть.

Женщины не переходят ему дороги и, опустив голову, стоят, ожидая, пока важный человек не пройдет мимо.

От окраины села Джанаспи надо было пройти до завода еще две версты. Собственно говоря, у него не было завода: на завод надо было бы взять патент, платить налоги, — Джанаспи просто готовил кирпич и черепицу для постройки своего дома.

Медленно идет Джанаспи, радуется, что погода солнечная, и это хорошо для выделки черепицы; думает о том, что вот наконец счастье повернулось к нему лицом.

Был Джанаспи прежде бедняком, но всегда страстно желал разбогатеть. Во время войны с Германией попал он на фронт санитаром. Не раз запускал он руки в карманы раненых и убитых. Оказались у него и деньги, и часы, и портсигары; вещи он превращал в деньги. Деньги и уменье позволили ему добиться возвращения домой по болезни.

Вернулся Джанаспи на родину, начал давать деньги под проценты, брал в аренду землю и обрабатывал ее руками батраков, брал подряды.

Время военное, казна денег не считала, и вот Джанаспи разбогател. Теперь надо было упрочить счастье.

У Джанаспи была бедная изба, похожая на курятник, но стояла она на площади, почти в центре села; тут и канцелярия старшины, и школа, и церковь; на этом месте решил Джанаспи поставить магазин, и такой магазин, который убил бы все лавки в селе.

Вот почему решил Джанаспи построить большой дом и рядом с ним магазин со складами; уже заготовил он бревна и доски, а сейчас приступил к обжигу кирпича и черепицы, чтобы не переплачивать.

Так много понадобилось материала, что люди называли это предприятие заводом.

Не дойдя до места, Джанаспи остановился на бугорке и с сознанием своей силы осмотрелся.

В стороне тянется крытый навес на двадцать саженей, под навесом длинный рабочий стол, на столе лежат груды замешанной глины, и около каждой груды — рабочий. Рабочий берет из кучи глины сразу на четыре кирпича, бросает в форму, плотно придавливает, затем с формой в руках босиком бежит на другую площадку. Там он переворачивает форму, и на ровной, посыпанной песком площадке появляются четыре красивых свежих кирпича. Рабочий опять бежит на свое место. Все рабочие босы, у всех засучены рукава, закатаны брюки.

Работают они от зари до зари. День длинный, летний. Плата — рубль.

В стороне пять рабочих месят глину ногами; широкая, в четыре сажени диаметром, куча глины и песка время от времени поливается водой. Слышно, как рабочий то вытягивает ногу из глины, то с хлюпаньем опускает ее.

Видно, тут заметили Джанаспи: хлюпанье участилось, рабочие заторопились.

Получают эти рабочие полтинник.

Джанаспи недоволен. Он подозвал старшего сына Хасанбега, стоявшего в стороне, и сказал:

— Посмотри, пока рабочий подымет одну ногу и потом опустит ее, полчаса проходит. Передай им, что если они так будут работать, пусть убираются ко всем чертям.

Еще дальше работали подростки десяти — двенадцати лет: они подносили готовые кирпичи взрослым рабочим, и те укладывали кирпичи в клетку. Каждый нес по два кирпича.

— Хозяин… хозяин… — раздался шепот, и все забегали еще быстрее.

Эта работа считается легкой; плата за нее — двадцать копеек.

Один парнишка лет десяти, у которого одни кости да кожа, тоже заспешил, но тоненькие, как былинки, ножки надломились, и он упал, кирпичи полетели в сторону.

— Сын, — сказал Джанаспи, — зачем ты нанимаешь мальчонку, который сам еле стоит на ногах?

— Жалко, очень просил.

— Не надо обращать внимания на просьбы, надо думать о деле.

Мальчик нагнулся, чтобы поднять кирпичи, но Хасанбег остановил его:

— Брось! Мало толку от твоей работы, а за то, что ты сделал, хотя еще и нет полдня, получай свой гривенник.

Мальчик, плача, взял деньги и повернулся, чтобы идти домой, но Джанаспи позвал его:

— А ну-ка, подойди, малыш. Ты матери хотел помочь?

— Хотел, хозяин.

— Так вот тебе еще пять копеек! — сказал Джанаспи и, высоко подняв медный пятак, прибавил: — Ты еще не в силах делать такую работу.

Наступило время завтрака; рабочие подошли к речке, сорвали лопух и из его широких листьев свернули что-то вроде чашек и начали пить воду, закусывая ее кукурузным чуреком, некоторые — картошкой.

Завтрак рабочих напомнил Джанаспи его наказ жене. Он обратился к сыну:

— Я сейчас пришлю сюда Чермена, а ты сам приходи обедать.

Джанаспи направился домой. Теперь он спешил — голод подгонял его.

Хозяин, войдя во двор, на скамейке, устроенной между двумя ореховыми деревьями, увидел Дудара. Это был высокий, немного сгорбленный, худощавый человек с рыжей козлиной бороденкой.

За глаза его называли: Дудар — козлиная борода.

— Пусть бог не обойдет тебя своими милостями! Здравствуй, Дудар!

— И тебе пускай бог даст здоровья! Где это ты, Джанаспи, так рано бродишь? — спросил Дудар, вставая.

— Ходил проверять работу: к зиме покрою дом черепицей, а потом займусь отделкой.

Дудар погладил свою козлиную бородку и покрутил кончик уса: он сильно завидовал Джанаспи.

— Мысль у тебя хорошая! Нет лучше места для магазина, чем твое.

— Спасибо, Дудар, недаром говорится, что для того, чтобы пожелать другому добра, нужно иметь ангельское сердце. Я твоему сердцу верю. Эй, мальчик, мальчик! — крикнул хозяин в сторону дома.

Из дому выбежал стройный парень лет семнадцати, на нем был бешмет, стянутый тонким ременным поясом с серебряным набором, на поясе висел маленький кинжал в черной оправе, на ногах красовались сафьяновые чувяки с ноговицами, а на голове осетинская белая войлочная шляпа.

Это был Чермен, младший сын Джанаспи.

— Сходи, мальчик, к Тели и скажи ему, что я, мол, его зову. Пригласи и священника. — И Джанаспи посмотрел на Дудара, желая увидеть, какое впечатление произвел на того пышный состав его гостей.

В это время с улицы послышался чей-то голос:

— Джанаспи, ты здесь ли?

Хозяин, положив руку на плечо Дудара, ласково сказал:

— Ты сиди здесь, а я выйду на улицу. Кто бы там ни был, ему здесь нечего делать.

Джанаспи нетрудно было догадаться, зачем его вызывают. Часто приходили к нему люди просить деньги взаймы, но этот голос он знал: то был голос соседа.

Джанаспи знал, что с соседями выгоднее жить дружно, а должник редко имеет возможность уплатить в срок долг. Не отсрочишь — будет недоволен, отсрочишь — пойдут отсрочки одна за другой… Правда, нарастают проценты и проценты на проценты, но взыскивать часто приходится через суд. Хорошо, когда должник живет далеко, а тут будет просить денег Тотырбек, живет он за стенкой. Вот торчит у ворот Тотырбек, весь в заплатах, из дырявых чувяк пальцы выглядывают, — и все же стоит гордецом, прям, как телеграфный столб, борода побрита, черные усы закручены.

— Добрый день, Джанаспи!

— Здорово, Тотырбек!

— Джанаспи, мне очень нужны деньги…

— Откуда у меня быть деньгам: строю дом, вкладываю в эту стройку все свои сбережения.

— Будь добр, век не забуду.

— А сколько тебе надо, сосед?

— Сто рублей.

Джанаспи нахмурил брови:

— Где мне взять такие деньги? Вот рублей десять — двадцать.

— Нет, двадцатью рублями моему горю не поможешь. Дай сто рублей на один год под вексель.

— Ну вот, если бы пятьдесят рублей, — сказал Джанаспи, — и то только для соседа…

— Без ста рублей мне не обойтись. Выручи, никогда не забуду твоего добра.

— Тотырбек, знаешь, теперь деньги дороги… С десяти рублей в год с таких, как ты, ненадежных должников, берут и пять рублей и шесть рублей процентов.

— Много это, Джанаспи.

— Ну конечно, ты сосед, а я человек добрый, с тебя возьму с десяти рублей три рубля, — нет, пожалуй, я с тебя возьму два с полтиной.

— Спасибо, Джанаспи.

— Ну ладно, дашь вексель на сто двадцать пять, и если в срок не погасишь долг, то буду взыскивать через суд.

— Ну кто же будет обижаться на это!

Джанаспи вернулся во двор. Дудар разговаривал с Черменом.

«Славный молодец выйдет из моего сына!» — подумал Джанаспи. Сегодня он заметил черный пушок на губе сына.

— Сходи в дом, передай, чтобы готовили скорее, а потом пойди понаблюдай, как кирпичи делают; да смотри не давай людям лениться.

В это время залаяла собака.

Во двор вошел высокий сорокапятилетний мужчина; его рыжие усы были лихо закручены вверх, широкая борода аккуратно подстрижена, на простом, без всяких украшений ременном поясе висели кинжал и револьвер. Всем взял вошедший, только борта его черкески не сходились: видно, что она была уже давно сшита и за последнее время владелец черкески сильно пополнел.

Это был старшина села Тели.

Старшиной он был назначен меньше года, но должность эта такая, что какой бы человек ее ни занимал, все равно начинал полнеть. Шли к старшине люди с поклоном, несли ему барашков, индеек, кур, араку.

— Здравствуй, Тели! — сказали Джанаспи и Дудар, вставая навстречу старшине.

Все трое присели. В это время опять раздался лай собаки: на этот раз собака лаяла со всем своим собачьим жаром. Джанаспи знал, что так собака лает только на отца Михаила. Она почему-то так невзлюбила попа, что всегда норовила укусить его за ногу.

В знак внимания навстречу священнослужителю вышел сам хозяин и отогнал собаку. Когда священник дошел до скамейки, Тели и Дудар встали. Скамейка была свободна, и отец Михаил, отдуваясь, тяжело опустился на самую середину. Он привык к почету и умел пользоваться им.

Джанаспи побежал в дом, Тели и Дудар примостились по бокам попа. Священник пожаловался на жару и вытер лицо платком.

Дудар был худощав и очень гордился этим.

— Вот, батюшка, — сказал он, — говорят, что полнота вредна для здоровья…

— Это тебе приходится так говорить, — ответил священник, — потому что ты сам как сухая селедка. Ну какой из тебя мужчина?!

Около них появился Джанаспи.

— Как вы считаете, здесь нам посидеть или в дом зайти?

— В эту жару под сенью деревьев очень даже хорошо, — ответил за всех священник. — Собственно, я отсюда никуда не пойду.

Джанаспи распорядился, и на белоснежной скатерти появились поджаренная индейка, пироги в масле, графинчик подкрашенной араки и кувшин пива. Около каждого гостя поставлены были стопка для араки, чайный стакан для пива, тарелка, лежали нож и вилка.

Дудар с завистью смотрел на эту роскошь и думал: «Будут ли у меля когда-нибудь такое богатство и такой порядок?»

Старшина же мало обращал внимания на убранство, — он привык к угощению.

Священник засучил рукава рясы, чтобы они не мешали при еде, и наскоро произнес молитву.

В саду едят, пьют четверо людей, уверенных в себе; они понимают, что именно им надо сидеть за общим столом и здесь могут они говорить откровенно, потому что посторонних нет.

Долго сидели за столом, много съели и много выпили гости и хозяева.

Теперь их уже не интересовала ни обильная еда, ни напитки, а зато началась беседа, из-за которой и было поставлено все угощение.

Заговорил Дудар, убедившись, что хозяин не заговорит сам.

— Ну, вот, поступил к нам в суд вексель, — начал Дудар, — подписан вексель Темболаевым Темболатом… Это удивительно, как некоторые люди бывают бессовестны! Вексель — документ бесспорный: срок пришел, надо оплатить. Вот, Джанаспи, расскажи сам, что за спор.

— Расскажу, тут скрывать нечего. Приходит ко мне Темболат, просит двадцать рублей, — выручи, говорит! Я хоть человека хорошенько и не знал, поскольку деньги небольшие — одолжил. К сроку приносит Темболат долг с процентами. Проходит семь или восемь месяцев, — уже не помню, — опять Темболат является, просит: одолжи, мол, шестьдесят рублей. Шестьдесят рублей — это уже не такие маленькие деньги. Давать мне не хотелось, боялся — не уплатит мне к сроку, возникнет неудовольствие, а я человек мягкий и споров не люблю. Он меня стал умолять. Тогда я ему говорю: «Пиши теперь вексель». Он написал, я дал шестьдесят рублей; подходит срок, является мой должник и говорит, что у него нет денег, и просит отсрочки на два месяца. Я ему отвечаю без всякой злобы: «Может быть, ты мне хоть процент уплатишь? Тебе потом будет легче выплатить долг». Темболат и на это не идет. Сердце у меня мягкое, я дал ему отсрочку еще на два месяца. Жду месяц, другой… прошел и третий — должника не видно: пропал. Посылаю к нему мальчика. Темболат отвечает, будто он давно уплатил по векселю. Мальчик мой говорит: «Если бы ты уплатил, то векселя твоего у моего отца не было бы». А он говорит, что вексель Джанаспи оставил у себя и сказал, что будто бы так полагается.

— Бессовестный человек, — сказал Дудар.

Джанаспи помолчал и начал снова:

— Когда же будет заседание суда?

— В субботу, — ответил Дудар. — Я и не понимаю, что тут рассматривать: у тебя на руках вексель, а вексель — документ бесспорный.

— Однако Темболат спорит! — сказал Джанаспи. — Я протянул ему руку помощи, и вот что получилось вместо благодарности.

— Умные люди говорят: не делай добра, чтобы не получить зла.

Подали яичницу: опять стал раздаваться звон стаканчиков, все развеселились, распустили пояса.

Солнце уже было близко к закату, когда четыре друга встали из-за стола. Лицо у священника покраснело. Когда он встал, то пошатнулся.

— Батюшка, — сказал Джанаспи, — вам тут в тени постелют, вы и отдохнете здесь!

— Да, так лучше! — поддержали хозяина Дудар и Тели.

Гости поблагодарили хозяина и ушли, а священник завалился спать.

В субботу Джанаспи проверил документы, приготовил вексель для Тотырбека, приоделся и направился в канцелярию старшины.

Он чересчур задержался, и это было для Джанаспи к лучшему: судья и заседатели были уже в сборе и ждали его.

Это придавало большое значение его делу. Когда он переступил порог судебного зала, все встали. Джанаспи сказал:

— Сидите, сидите, ради бога!

Все уселись. Джанаспи осмотрелся.

Когда-то судебный зал был арестантской камерой, и еще сейчас его маленькие окна забиты железными решетками, поэтому зал темноват. В самом светлом углу стоял судейский стол, который казался пестрым от зарубок и чернильных пятен. Под окнами у стола — скамейка с поломанной спинкой; на ней посредине сидел судья Бобоев Дудар, справа от него — Доев Ахпол, слева — Габараев Зауырбег. Писарь сидел на самом краю и возился с делами. Дудар привычно поглаживал свою бородку, Ахпол сидел согнувшись, а неграмотный Зауырбег макал ручку в чернила и выводил на стене какие-то каракули.

В углу стоял, опершись на палку, тридцатидвухлетний коренастый мужчина, с заплатой на черкеске, в шапке из козьего меха и в ноговицах из домотканого сукна, — это был Темболат Темболаев.

— Не будем терять времени! — проговорил Дудар, посмотрев на писаря. — Дело Джанаспи и Темболата. Подойдите ближе! — обратился он к обвиняемому.

Темболат сделал два шага и печально посмотрел на судей.

— Темболаев Темболат, брал ли ты у Дуриева деньги под вексель?

— Брал, — опустив голову, ответил Темболат.

— Вернул ли ты долг?

— К сроку у меня денег не было, но спустя два месяца я уплатил долг с процентами: занимал шестьдесят, отдал семьдесят восемь.

Дудар посмотрел на Джанаспи:

— Так ли это, Джанаспи?

— Нет. Когда наступил срок, Темболат пришел ко мне и сказал, что у него денег нет. Я дал ему сроку еще два месяца: прошло два месяца, потом три — денег нет, я послал к Темболату младшего сына, а он заупрямился и сказал, что он долг заплатил. Что же мне оставалось сделать? Вексель у меня, и вот я его предъявляю суду.

— Темболат, — обратился к должнику Дудар, — этот ли вексель дал ты Джанаспи? Это твоя подпись?

— Подпись моя, вексель тот же самый, но я получил только шестьдесят рублей, а вернул семьдесят восемь.

— Так ты говоришь, что вернул долг… Почему же вексель у Джанаспи?

— Принес я деньги, говорю: «Отдай вексель». Джанаспи зашел к себе в комнату, долго не выходил, потом вышел и говорит, что не нашел векселя: завтра, мол, зайди… С этим я и ушел. Долго не заходил — думаю, не все ли равно, у кого вексель, если деньги уплачены!.. А теперь он с меня вторично требует долг.

— Трудно поверить тебе, Темболат! — сказал Зауырбек.

Доев Ахпол, закрутив усы, посмотрел на Темболата и сказал:

— Если ты отдал долг, ты должен был взять вексель.

— Сбил меня Джанаспи, сказал: «Неужели ты мне до завтра не поверишь?..» Видно, я оплошал, но поверьте, что долг отдал сполна.

— Разберемся, — сказал судья Дудар. — Джанаспи и Темболат, выйдите пока на крыльцо.

Темболат вышел, Джанаспи задержался и посмотрел на Дудара.

Тот взглядом дал понять, что беспокоиться нечего, — дело ясное. На улице ожидал Темболат. Вышел Джанаспи, и Темболат обратился к нему:

— Джанаспи, давно ли было в нашем селе, что долг отмечали зарубкой на палке и никто не спорил с зарубкой?..

— А какие тогда были проценты? — спросил Джанаспи.

— Большие, — ответил Темболат, — но побойся бога, не взыскивай с меня вторично долг!

— Не я взыскиваю, суд взыскивает! — ответил Джанаспи, поворачиваясь спиной к должнику.

— Прошу тебя, — сказал Темболат, идя за Джанаспи, — ведь я отдал деньги!

— Не помню, — ответил Джанаспи, не поворачивая головы.

— Так вот это ты запомнишь! — сказал Темболат и ударил тяжелой палкой по голове Джанаспи.

В эту минуту суд вынес свое решение:

«Взыскать с Темболаева Темболата в пользу Дуриева Джанаспи семьдесят восемь рублей и один рубль судебных издержек, всего семьдесят девять рублей».

Раздался крик Джанаспи, выбежали люди, кто-то схватил Темболата. Прибежал старшина и приказал посадить Темболата в арестантскую.

Получил Темболат три месяца тюрьмы за буйство, а в возмещенье долга у него с торгов продали единственную лошадь с арбой и корову с теленком, — и опустел двор Темболаева.

— Нана! — обратился к матери Чермен. — Говорят, что краденое добро не идет впрок… Когда Темболат ответил мне, что он давно уже погасил свой долг, то я ему не поверил, а теперь вижу, что отец получил с него деньги, потому что он его ругает только за удары, а про долг молчит.

От этих слов глаза Фатимы засверкали:

— Как тебе не стыдно! Вместо того чтобы отомстить за отца, ты его обвиняешь!..

— Нана, я не верю отцу…

— Пропади с моих глаз! — закричала мать.

Чермен ушел. Сердилась на него мать, но мужу ничего не сказала: Чермен был ее любимцем.

Шли дни. Кирпич для дома Джанаспи был обожжен, клали стены. К зиме должны были закончить. Думал Джанаспи: «К середине лета открою двери магазина, и тогда приходите, покупатели, со всех концов селения в мой магазин — в магазин Дуриева Джанаспи — и получите любой товар, какой только пожелаете. В первое время дешевле буду продавать, чем в других лавках, ну а когда другие продавцы закроют свои лавчонки, тут-то я и поставлю настоящие цены».

Обдуманно строил дом Джанаспи: всего в доме будет шесть комнат. Самая большая — угловая — магазин, рядом с ней маленькая комната под склад, за магазином комната хозяев, рядом с ней зал, за залом две комнаты про запас: одна для Хасанбега, другая для Чермена — скоро надо их женить; кухни нет — она будет в старой хате. Окон на улицу нет, а то жена и невестки день-деньской будут сидеть у окна и смотреть на прохожих. Во дворе можно построить кунацкую, когда будут деньги. Конечно, гости — расход, но торговому человеку надо иметь друзей, и сам в чужое селение поедешь — надо иметь кунака.

Строил Джанаспи дом, наблюдал за обжигом черепицы, взыскивал долги, покупал дрова, продукты, отправлял в город топленое масло, сыр.

Накапливал и придерживал у себя Джанаспи хлеб, товары.

Шла война. Люди нищали. Цены поднимались.

Богател Джанаспи; жил спокойно, зная, что начальство за него горой.

Правда, дома Чермен рассказывал, что на фронте, мол, войска раздетые и без оружия, говорил, что в народе ругают купцов и помещиков ругают.

Джанаспи стал понимать, что кто-то завладел думами Чермена, но не беспокоился: пройдет молодость, Чермен — мальчик способный, войдет в возраст, сам поймет, что я работаю для дома.

Любил Джанаспи, сидя с сыном Хасанбегом, помечтать о том, как будут они торговать в большом магазине, как с поклоном, точно богу молясь, станут приходить к ним сельчане.

Хасанбег думал о том, что разбогатеет еще больше, откроет другую лавку в селе, потом в городе.

Зима перевалила через середину, в доме настлали черные полы, потолки, вставили окна, двери, застеклили. На достройку дома надо было еще два месяца.

Однажды Чермен прибежал с поля и, завидя Хасанбега, обратился к нему; отец стоял рядом, тут же во дворе, но первым заговорить с отцом Чермен не решился.

— Слыхал новость?.. Царя нет!

— Что он, помер?

— Согнали его с престола; теперь будет царя народ избирать; а если окажется и тот плохой, другого еще изберем.

— Кто тебе это наплел? — спросил Хасанбег.

— Учитель говорит, что телеграмма пришла из Петрограда, и говорит, что это к лучшему, а то царские чиновники замучили народ. От радости он нас отпустил, а сам пошел на нихас.

Джанаспи ничего не сказал. На нихас не пошел, а решил пойти в канцелярию старшины и сказать, что пора начальству убрать разговорчивого учителя.

Идет Джанаспи по улице, люди на него внимания не обращают, молодежь не встает.

Разговоры на улице странные:

— Так и надо этой собаке… Истребил народ, довел Россию до нищеты, войну проиграл.

— Ну, теперь войне конец! Вернется мирная жизнь!

— Ты какую жизнь хочешь вернуть? Это ты раньше хорошо жил, а я без земли пропадал!

— Так я же тебе свою землю не отдам!

— Земля будет того, кто ее пашет.

Джанаспи шел и думал: «Ну и натворил дел учитель, пусть я не буду сыном своего отца, если его не посадят!»

Около канцелярии на крыльце стоял старшина и говорил народу:

— Отправляйтесь по домам. Здесь вам делать нечего, сборища запрещены!

Учитель стоял среди народа с номером газеты «Терек». Газета имела непривычный для Джанаспи вид: листок небольшой, а буквы на нем крупные; и учитель говорит по-непривычному.

— Мы с тобой разговаривать не будем, — сказал он, обращаясь к старшине. — Отдавай револьвер, иди домой, а там мы решим, что с тобой делать!

Тели вытащил револьвер. Трое мужчин схватили его за руки, обезоружили и куда-то повели.

«Плохо дело, — подумал Джанаспи. — Тут надо обождать». И он громко сказал:

— Никудышный и глупый был царь Николай. Даже странно, что он так долго сидел на троне.

Никто не обернулся к Джанаспи, потому что в это время учитель с крыльца обратился к народу, сказав:

— Надо избрать исполнительный комитет. Как вы считаете: сейчас провести выборы или завтра утром?

Решили, что сейчас многие на работе и раньше вечера не придут; послали троих человек всех оповещать.

До самой полуночи на переполненном нихасе говорили о том, что произошло, и о том, что будет.

Джанаспи при людях говорил то же, что говорили они, но был встревожен. Он видел, как взволновались бедняки, и решил, что это ничего хорошего ему не принесет.

Притих Джанаспи и весь отдался мысли, что надо поскорее закончить дом.

Время шло. Настелили полы, сделали потолки, побелили комнаты. Но Джанаспи не торопился открывать магазин и держал ставни плотно закрытыми.

Со всех сторон шли слухи о том, что крестьяне забирают землю у помещиков, с фабрик и заводов выгоняют хозяев. Одна только была надежда — на Временное правительство. Оно все время говорит: «Повремените, подождите», — но какие-то большевики кричали: «Не ждите, вас обманывают!»

Так говорят и в селе, так говорит учитель, так говорят на нихасах. Вот Харитон, сын хромого Бибо, — надо будет его отцу пожаловаться, — на нихасе упоминал имя Джанаспи, называл его кровопийцей.

А слухи шли все грознее, грознее. Шли слухи из Петрограда, из Москвы…

В 1919 году белые заняли Северный Кавказ и наложили свою кровавую лапу на Владикавказ и окрестные селения.

Джанаспи немедля отправился во Владикавказ и сообщил командованию белых, что в их селе есть бунтовщики и руководит ими Харитон, сын хромого Бибо. Но старался Джанаспи даром: оказалось, что Харитона в селе нет, и Джанаспи еще выговор получил от командования — зачем так поздно сообщил. Хорошо, что в селе никто не знал о том, что Джанаспи донес, да еще так неудачно.

«Красные не могут далеко уйти, — подумал Джанаспи, — надо их разыскать, и я это сделаю сам».

Джанаспи стал наблюдать, никому не сообщая и даже не посвящая Хасанбега в свои планы.

Однажды в поле он встретил младшего сына хромого Бибо: у мальчика на плече была переметная сума.

Джанаспи пропустил мальчика и, крадучись, пошел за ним.

Джанаспи прятался за кусты, за деревья и наконец добрался до густой заросли кустарника, оплетенного хмелем.

Здесь мальчик сунул в рот два пальца, и резкий свист разнесся по лесу. Послышался ответный свист.

«Ну, мне тут больше делать нечего», — подумал Джанаспи и пошел домой.

Послал он донос белым.

Партизан разыскали с трудом: по запаху дыма от их костров.

Был бой, одолели партизан только тогда, когда они израсходовали все патроны.

Белые потеряли много людей и взяли в плен одного только тяжело раненного партизана.

Об этом в селе говорили много, но шепотом говорили и о том, кто навел белых на след.

Джанаспи посмотрел на белых, на то, что они делают во Владикавказе, и решил не открывать пока магазина. Все, что у него было ценного, положил он в кубышки и горшки, послал Фатиму и Чермена в соседнее село и без них с Хасанбегом закопал свое добро в саду и под стеной.

В магазине остался кое-какой хлам для вида. Сам Джанаспи стал тише воды ниже травы.

В период нэпа ожили спекулянты. В городе открылись лавки, рестораны, кондитерские, появились вывески: «Свой труд», «Мастерская без наемной силы».

Хасанбег сказал Джанаспи:

— Отец, откроем магазин!

— Нет, непрочно это дело! — ответил Джанаспи.

Хасанбег всегда считал отца умным человеком и ничего не возразил ему.

Прошло немного времени; Джанаспи из четырех лошадей продал пару, из семи коров — пять, отпустил батраков и начал сам выполнять всю домашнюю работу.

Джанаспи не раз слышал, что Советская власть опирается на бедняка, привлекает на свою сторону середняка.

Джанаспи, который раньше на всех смотрел свысока, теперь начал заводить со всеми дружеские отношения, сидел на нихасе в плохой одежде, даже в гости ходил плохо одетым. Не только посторонние, но даже Чермен и Фатима были убеждены, что их дом совершенно разорен.

Только с Хасанбегом был откровенен Джанаспи.

Хасанбег был грамотен, читал газеты отцу.

Когда против молодой Советской Республики замышлял что-нибудь иностранный враг, то отец и сын торжествовали.

— Если бы не эта проклятая Советская власть, — говорил Джанаспи, — то наша торговля была бы в самом разгаре, но пословица говорит: непогода пройдет, и плохой человек недолговечен. И вот, когда это случится, мы продолжим свою работу.

Жил Джанаспи тихо, старался, чтобы о нем никто ничего не слыхал.

В темные, холодные, туманные дни поздней осени проходили недалеко от селения беженцы из Южной Осетии, спасаясь от меньшевиков. Они были ограблены и раздеты этими разбойниками. Из-под Молоканской слободки угнали скот с пастбища какие-то неизвестные. Говорили, что шайкой руководит Галиев, полковник царской армии.

С 1920 года, когда на Северном Кавказе установилась Советская власть, Галиев Вано со всей бандой ушел в лес.

Ограбления происходили по указаниям Джанаспи. Когда против Галиева отправляли отряды, Джанаспи предупреждал банды, посылая в лес Хасанбега, как будто за дровами. Хасанбег сообщал Вано о готовящейся операции, а потом рубил деревья на опушке.

В том году весна пришла рано. Фруктовые деревья зацвели между домами, казалось, что в селе собрались невесты, покрытые белоснежной фатой.

Цветы распускались на южных склонах холмов.

С площади в центре села доносился какой-то гул, как будто роились тысячи пчелиных семей. Но это шумели не пчелы, а люди. Много сходок бывало на этой площади старого селения, но такой шумной и многолюдной, как сегодня, никогда еще не было.

Шел спор об организации колхоза. Веками люди работали врозь, а вот теперь Советская власть говорит, что коллективная работа выгоднее, легче и что иначе из нужды не выбьешься.

За колхозы были бедняки, батраки и безземельные, которые давно уже жили в селе, но все еще назывались «временнопроживающими». Шли в колхозы и середняки.

Сегодня рушился в селе старый уклад жизни и рождался новый.

Джанаспи слышал и видел, что за организацию колхозов выступает все больше и больше сельчан.

Понял он, что наступило время больших дел и надо быть на стороне колхозов. Джанаспи подходил то к одной группе, то к другой, то к третьей и везде говорил, что счастье народа — это колхозы.

Было у Джанаспи два соседа: по одну сторону Тотырбек — старый его должник, по другую — Тезиев Ислам. Оба бедняки.

Тотырбек подошел к Джанаспи, хлопнул его по плечу, о чем раньше и подумать бы не смел, и сказал:

— Хорошие времена наступают, Джанаспи!

Ислам, улучив минутку, подошел к Тотырбеку и шепнул ему:

— Что-то мне не верится, чтобы Джанаспи говорил от души. Еще вчера он считал ниже своего достоинства разговаривать с нами. Никогда не были мы гостями в его доме, и он к нам не ходил.

— Это правда, Ислам, он и в самом деле сторонился нас, но тогда он был богач, а теперь стал бедняк бедняком. Все свои деньги вогнал на постройку дома, а теперь свистит с голоду в шести комнатах. Он стал теперь таким же бедняком, как мы с тобой: десять лет — это срок большой, Ислам.

Ислам покачал головой:

— Мало ли, много ли времени пройдет, но волк не оставит свою повадку задирать скотину, потому что у него остаются волчьи клыки.

Тотырбек возразил, что люди не волки, и занятие теперь у Джанаспи не такое, как прежде, и зачем ему теперь держать против нас камень за пазухой.

Ислам покачал головой:

— Разве волк может бросить свои привычки?

Но Тотырбек продолжал заступаться за Джанаспи.

На сходе большинство голосов было за создание колхоза; в числе голосующих за колхоз был и Джанаспи.

Придя домой, Джанаспи сказал Хасанбегу:

— Надо поступать сообразно со временем. Прежде я хотел, чтобы все на меня смотрели; теперь я хочу, чтоб никто меня не замечал и чтобы в доме моем ничего не происходило. Открыто выступать против колхоза глупо; о прежних наших мечтах — о складах, магазинах — надо пока забыть. Я добровольно отдам колхозу дом и склад.

Хасанбегу больно стало слушать отца.

— Строили, строили дом, а вот теперь отдавай лучшие комнаты колхозу! Загубят их, загадят, и нам лотом придется восстанавливать… Подождем пока… по газетам судя, эта Советская власть долго не продержится.

Джанаспи махнул рукой.

— Не видишь, что кругом творится? Нет у нас другого выхода, иначе нам погибель.

На другой день Джанаспи пошел в сельский Совет и застал в помещении председателя и секретаря.

Председатель сельсовета Бимболат положил карандаш на стол и спросил Джанаспи:

— Какой ветер тебя занес сюда? Но если пришел — садись!

— Не ветер и не непогода загнали меня сюда, зашел я сам.

Секретарь тоже оставил работу и с интересом слушал, что скажет бывший богач.

— Ну, раз зашел, значит, есть у тебя дело.

— Ты прав, не привык я без толку расхаживать, а дело у меня к вам вот какое. Строил я дом, все свое состояние вложил в постройку, крайние две комнаты предназначались под магазин и склад. Никакого у меня магазина нет и денег нет, — стоят комнаты, сыреют. Возьмите эти комнаты под правление колхоза, арендной платы я с вас не хочу.

Подумал председатель: все село от мала до велика считало, что Дуриев Джанаспи все свое состояние вложил в постройку этого дома и обеднел.

— Подумаем о твоем предложении, Джанаспи! — сказал председатель. — Мы вчера заметили, что ты голосовал за организацию колхоза. Кажется мне, что ты правильно поступаешь.

— Такое дело, — сказал Джанаспи, — всякому должно быть приятно.

Секретарь, который знал прежнего гордого, высокомерного Джанаспи, удивился и сказал как бы про себя: «Бытие определяет сознанье». Секретарь любил читать ученые книги.

Джанаспи ничего не понял из того, что было сказано, обиделся, помрачнел. Председатель утешил его:

— Ты правильно поступаешь.

Лицо Джанаспи засияло от радости, и он сказал:

— Ну, комнаты теперь ваши, я велю жене помыть их.

Комнаты взяли, а Джанаспи в колхоз не приняли. Он на этом не настаивал.

Зато поступили в колхоз соседи Джанаспи: Ислам со своим сыном Николаем и женой Соней и Тотырбек с дочерью Тамарой; жену свою, Дуню, Тотырбек в колхоз не записал.

Джанаспи, хотя его в колхоз и не приняли из-за того, что он давал деньги под проценты и держал батраков, добровольно отдал колхозу одну из двух своих лошадей и одну из двух коров, надеясь, что и это будет принято во внимание.

С первого дня организации колхоза появились в селении явные враги его. Они рассказывали о колхозах разные небылицы. Советовали не сдавать скот в колхоз, а забивать и солить впрок.

Вот в эти дни Джанаспи и провел через улицу селения лошадь и корову на колхозный двор.

Когда кулаки агитировали против колхозов, Джанаспи с ними не спорил, но вел себя так, как будто ему больно слушать их лживые слова.

Хасанбегу Джанаспи сказал:

— Слушай, мальчик, ходи опечаленный, жалуйся, что нас не принимают в колхоз, и против колхоза не говори ни одного слова.

Когда Советская власть приступила к ликвидации кулачества как класса, Джанаспи не попал в список; Хасанбег еще более уверился в том, что его отец умный и дальновидный человек.

Год-два спустя Джанаспи женил своего сына, сосватав девушку из семьи, которую считал равной своей. В доме появилась помощница Фатиме, семья увеличилась, а Джанаспи потихоньку продавал вещи, припрятанные заранее, доставал деньги из кубышек и покупал хлеб.

Но на душе его становилось все печальнее.

Однажды он позвал Хасанбега для разговора по душам.

— Слушай, сын, — сказал Джанаспи, — старые поговорки мудры. Дзикка делается из сметаны или сыра с мукой и каждому человеку приятна, но пословица говорит: «Вкуснее общей дзикки своя кукурузная мамалыга». Та голота, которая задумала построить общую жизнь, рассорится и разбежится. Конечно, для людей, которые прежде набивали свой желудок выпрошенным черствым кукурузным хлебом и запивали водой из лопухового листа, колхоз года на два — сущий клад, но порядочному человеку, который умеет наживать деньги, в колхозе делать нечего. Я подал заявление, оно помогло мне: нас не сослали; но я рад, что мне отказали. Однако против колхоза нам идти не надо. Будем пережидать, что можно будет сделать — сделаем.

Время шло. Колхоз окреп, колхозники на трудодни стали получать хлеб, овощи, фрукты.

Соседи Джанаспи выработали по многу трудодней, и дома их начали наполняться всяким добром. Сдавали они излишки в кооператив, покупали мануфактуру, одежду.

Джанаспи смотрел, сидя на скамейке у своего дома, как Ислам несет в свой дом зеркало, венскую мебель, стол.

Ислам сшил себе новую черкеску, у него и походка переменилась.

Спокойно шел Ислам на нихас, а Джанаспи сидел на скамейке у ворот и думал, поглядывая на окна правления колхоза: «Если бы не большевики, торговля была бы в самом разгаре, а теперь работает там ненавистное правление».

Жена Ислама часто ставила на подоконник своего дома патефон и заводила его. Тогда Джанаспи приказывал закрывать в своем доме окна, хотя они выходили во двор.

— Зачем закрывать окна? — спрашивал Чермен.

— Я не люблю этой музыки! — отвечал Джанаспи. Но он говорил неправду: музыка ему нравилась, — сердило, что она чужая.

Ислам помолодел, коротко подстриг бороду; проходит он мимо Джанаспи, поклонится ему, скажет снисходительно:

— Добрый день, Джанаспи!

На другого соседа — Тотырбека — Джанаспи не так обижался, считая его недалеким малым.

Шло время. Из дома Джанаспи уходило добро, как вода из продырявленного ведра. Доставать деньги, спрятанные под стеной, Джанаспи не хотел: придет его время, он должен иметь, чем начать дело.

А у соседей во дворах появились бараны, свиньи, гуси. Тотырбек покрыл дом черепицей, сделал окно на улицу.

Однажды Джанаспи сидел, как обычно, на скамейке у ворот. Видит: идет Тотырбек, улыбается.

— Доброе утро, Джанаспи! — сказал Тотырбек.

— Пусть будет тебе удача!

— Удача у нас теперь постоянная! Хорошая настала жизнь, Джанаспи.

— Вижу, вижу! — ответил Джанаспи. — Слава богу, и сам вижу, как вы богатеете!..

Джанаспи думал, что Тотырбек дразнит его своей удачей, и смотрел на своего соседа ненавидящими глазами.

«Посмотрю я на этого голодранца: рубахи не имел, заедали его вши, деньги в долг выпрашивал, а теперь… шпильки подпускает!..»

Ждать становилось трудно, хотя Джанаспи был твердо убежден, что со стороны придет такая сила, которая разгонит колхозы, и он заживет по-старому.

Зорко следил Джанаспи за газетами, слушал, о чем разговаривают люди. А люди менялись. Фатима сама как-то заговорила с мужем:

— Поступи в колхоз, ведь нам есть нечего… у других жизнь улучшается, а мы можем с голоду помереть.

Сдержался Джанаспи и не сказал жене: «Я не хочу, ненавижу колхоз». Вздохнул бывший богач и ответил:

— Сама знаешь, что я подавал бумажку, а мне отказали в приеме. Нашлись у меня враги.

— Надо опять попытать счастья! — сказала Фатима.

— Непременно! Я с радостью поступил бы в колхоз! — ответил Джанаспи, но заявления вновь не подал.

Надежда не покидала его, и он терпеливо ждал и ждал возвращения старых порядков.

Он думал, что ничего не изменилось в его семье, но ошибался: изменились и Фатима и Чермен.

Чермен с детства рос вместе с дочерью Тотырбека Тамарой. Когда они подросли, то у Чермена появилось к девушке повое чувство.

Чермен встречал ее теперь реже. Тамара работала в колхозе; но когда он ее видел после двухдневной разлуки, то радовался, точно после сильной грозы его обогревало солнце.

Тамара была девушка среднего роста, статная, черноволосая, черноглазая, с маленькой родинкой на левой щеке, с ямочкой на подбородке. Засылали уже в ее семью много сватов. Тотырбек спрашивал у дочери, нравятся ли ей женихи, но она никому не давала согласия.

Чермен начал ходить на колхозные работы, в бригаду, где Тамара стала бригадиром. Он не мешал работающим разговорами, а сам работал.

Однажды он набрался смелости и сказал Тамаре:

— Ты мне дороже моего сердца, не могу без тебя жить. Если и я тебе не противен, то давай соединим наши жизни.

Тамара опустила черные глаза и после некоторого молчания, смотря в сторону, тихо ответила:

— Я тебя люблю, но на что мы будем жить? Ведь вы не в колхозе!

— Мы подали заявление, но нас не приняли.

— Попробовать еще раз не мешает…

— Нас примут! — сказал Чермен. — Разве мы против Советской власти, разве мы против колхозов! Должны нас принять.

— И мне кажется так. Но что скажет собрание?.. За единоличника я замуж не выйду. Подавайте заявление!

После недолгого молчания Чермен отрывисто сказал:

— Я иду к себе.

Девушка долго смотрела ему вслед, затем пошла в стан.

Чермен пошел прямо к матери. Она делала чуреки.

— Нана, чем мы будем жить, если не поступим в колхоз?

Фатима, очищая руки от теста, ответила озабоченно:

— Скажи своему отцу. Как не приняли его в первый раз, так с той поры сидит он себе спокойно на скамейке у дома и ни о чем не думает.

— Нана, скажи ему, чтобы он подал заявление!

— Я ему каждый день говорю…

— Нана, — проговорил Чермен и замолчал.

— Что? — повернув лицо к сыну, спросила мать.

— Нана… — повторил сын и, присев на дедушкино резное кресло, начал поправлять поленья в очаге.

Чуреки пекли в доме по-старинному.

— Солнышко мое, что ты хочешь сказать?

— У наших соседей есть девушка, и она мне нравится…

— Тамара?

— Я говорил с ней, она согласна, только говорит, что, пока мы не вступим в колхоз, о женитьбе и думать нечего.

— Так вот почему ты рвешься в колхоз? — засмеялась Фатима.

— Не только потому, нана…

— Ладно… Даже если и потому, то и в этом зазорного нет. Мне кажется, что Тамара хорошая девушка, но не знаю, что скажет отец.

На этом и закончился у них в тот раз разговор.

Чермен пошел повидать Хасанбега. Он заговорил с ним о колхозе.

Хасанбег приучил себя даже и брату не говорить правду и ответил, что он рад бы поступить в колхоз. Чермен тогда рассказал брату о Тамаре.

— Мне она не нравится, говорят, будто Тамара легкомысленна, может, найдешь другую?

— Мы же вместе выросли!..

Хасанбег скрыл от брата, почему Тамара ему не нравится. Тамара — дочь Тотырбека, Тотырбека колхоз поставил на ноги. Хасанбег завидовал дому Тотырбека и знал, что Тамара комсомолка. «Она не должна войти в наш дом, иначе она переделает всю нашу жизнь, и так женщины уже изменились».

Однажды вечером вся семья собралась вокруг очага; Джанаспи сидел в дедовском кресло и курил трубку. Прежде он совсем не курил, но сейчас дома иногда для утешения брал трубку.

Хасанбег сидел на табуретке. На женской стороне дома на низеньком стуле сидела Фатима. Невестка в углу латала какое-то платье. Два сына Хасанбега играли на полу. Чермен стоял у дверного косяка и слушал старших, с нетерпением ожидая повода ввязаться в разговор.

Наконец Чермен, обращаясь к Хасанбегу, сказал:

— Сегодня я разговаривал кое с кем из колхозников, и все они удивляются, как, мол, мы до сих пор не подаем заявление.

— Чермен, ты хочешь в колхоз? — спросил Хасанбег.

— Да, очень хочу: там работают живо, весело.

Джанаспи давно понял, что у сына совсем иные мысли, чем у него, и всегда воздерживался от лишних слов при Чермене, но сейчас не удержался и, вынув трубку изо рта, сказал:

— Есть пословица: «Своя мамалыга лучше общей дзикки».

— Поговорку эту надо изменить, — ответил Чермен. — Лучше мамалыга всем, чем дзикка для одного, но оставим предков в покое. И дзикки и мамалыги у них часто не было, теперь если есть где-нибудь дзикка, то только в колхозе.

Чермен до этого никогда не решился бы так говорить с отцом, но слова Тамары зародили в нем надежду, и он решил бороться за вступление в колхоз.

— Он часто бывает на собраниях, слушает лай бедняков, и смотрите, как он научился подлаивать! В старину так не говорили! — зло сказал Джанаспи.

— То, что было в старину, — отвечал Чермен, — кажется нам хорошим, а на самом деле люди жили и в старину плохо.

Джанаспи нахмурил брови:

— Нас не принимают в колхоз. Что же нам делать? Но все же, Хасанбег, послушаем этого щенка, у которого молоко не обсохло на губах, а он учит старших.

Окрик Джанаспи оскорбил Чермена, и он, посмотрев на отца, ответил:

— Если говорить пословицами, то вот другая пословица: «Разум от возраста не зависит!»

— Весь разум мира, значит, в твоей голове! — засмеялся Хасанбег. — А о том, что колхоз дело новое и хорошее, — это мы слыхали, но плохо то, что люди в нем теряют стыд и совесть.

Фатима слушала Чермена; она гордилась тем, что он говорит так связно и красиво, и, кроме того, она сама хотела вступить в колхоз.

Джанаспи встал и выколотил пепел из трубки.

— Надо будет все-таки повидаться с колхозниками и поговорить с ними. — С этими словами Джанаспи вышел во двор.

После ухода отца Чермен обратился к Хасанбегу:

— О какой скромности и каком стыде ты говорил?

— В колхозе, — ответил Хасанбег, — мужчины и женщины и даже девушки усядутся вместе, и не поймешь, кто старший, кто младший. Теряются обычаи нашего народа. Потерян стыд.

Чермен засмеялся и, покачав головой, сказал:

— Это ты говоришь, значит, об осетинском ложном стыде? Как-то слышал я: сидели на нихасе люди, и один из них заметил, как его ребенок подполз к краю высокого обрыва; отцу ребенка, по старым обычаям, стыдно было пойти спасти сына, он даже постеснялся попросить кого-нибудь, чтобы тот удержал ребенка…

— Этот случай всем известен! — прервала Фатима. — Ты лучше новое расскажи.

В это время в открытую дверь вошла собака и улеглась посреди комнаты.

— Вот и Бури пришел тебя послушать, — сказал Хасанбег.

— Пускай слушает. То, что я буду говорить, я сам видел. Был я в горном селе, начался в одном доме пожар, в доме никого не было, кроме молодой невестки. Она испугалась, выбежала на улицу, на улице стоял деверь. Она, по нашим обычаям, не имела права с ним разговаривать. Пока она искала кого-нибудь, чтобы тот передал деверю о пожаре, пламя охватило все, и дом сгорел. Я сам был на пожаре.

— Пускай лучше дом сгорит, чем пропадут обычаи, которые украшают жизнь, — ответил Хасанбег.

— Есть и у нас хорошие обычаи, но я говорю о таких, с которыми надо бороться. Не все старое хорошо!.. Иначе люди никогда бы платья не меняли. Подумай о наших женщинах! Женщины нашими обычаями поставлены в такое положение, что они, бедные, и покушать не смеют, и за стол сесть не смеют при мужчинах, и сами знаете, сколько больных среди осетинских женщин. Хорошо, что колхоз борется с этим злом!

Слушая сына, Фатима думала: правильно ли он говорит. И она вспомнила свою жизнь, как будто снова прошла по старому ухабистому пути. Свободна была Фатима только в детстве, а дальше была связана обычаями, которые нельзя было ни разбить, ни обойти, ни разрезать.

Ни порезвись — это стыдно для взрослой женщины, ни засмейся — это неприлично. Если голодна — терпи, ешь после мужчин, при своих стой, и при гостях не смей сесть, и не смей уставать, и не смей даже прислониться.

Ей показалось, что слова Чермена открыли ей глаза. Прежде она смотрела на жизнь глазами Джанаспи и была недовольна, когда видела, что рушатся обычаи предков. Но если эти обычаи справедливы, то почему они только женщину связывали по рукам и ногам?

— Видишь, нана, — прервал мысли матери Хасанбег, — чему научился Чермен у своих большевиков!

— Так большевики говорят? — спросила Фатима.

— А кто же? Вот так новая власть и портит нашу жизнь, — зло сказал Хасанбег.

Фатима ничего не сказала. Она была на стороне Чернена, но, зная мысли Джанаспи и Хасанбега, скрыла свои думы: в этой семье все научились скрытничать.

Время шло. Наконец Джанаспи понял, что нельзя не вступить в колхоз, иначе семья помрет с голоду. Уже даже Хасанбег начал заговаривать с отцом о колхозе.

В один ненастный весенний день Джанаспи сидел в сарае и чинил конскую сбрую; около него сидела печальная Фатима.

— Что с тобой, жена? На дворе как будто и весна, а ты угрюма, как осень?

— Весна-то она весна, да чего нам радоваться? Не знаю, чем вас сегодня кормить…

Джанаспи отложил работу и нехотя улыбнулся.

— Там, где лошадь повалялась, хоть один волосок да остался. Я в свое время был немалым конем. Выкрутись как-нибудь два дня, потом легче станет. Сегодня пойду в колхоз, попрошу, чтобы записали.

Фатима просияла:

— Давно бы так!

Радостная ушла Фатима к очагу. Джанаспи остался один; шило и дратва выпали из его рук, и он, подняв голову к небу, воскликнул:

— Боже, боже, зачем ты напустил на меня этих большевиков! Камня на камне не осталось от святой старой жизни… Исламы и Тотырбеки на меня свысока смотрят, а я должен им кланяться, просить, чтобы меня приняли в колхоз…

Он опять взялся за работу.

В сарай вошел Хасанбег, снял шапку, встряхнул ее.

— Что слышно, мальчик? — не подымая головы, спросил Джанаспи.

— Да ничего особенного. На нихасе разговор только о прополке… Говорят, что в такую дождливую погоду кукуруза зарастет сорняком. Рассуждают уверенно, смело.

Джанаспи бросил работу и задумался.

— Да, сынок, теперь колхоз окреп и сам по себе не развалится. Война нужна, война!

— Это верно, но скажи, чем мы будем жить до этого?

— Я уже решил: запасов тратить не будем, пойдем в колхоз.

Хасанбег молчал. Джанаспи продолжал говорить, рассматривая починенный чересседельник.

— Пойдем в колхоз, будем работать втроем: женщин туда не пустим — мы до этого еще не опустились.

— Потерпим, отец, — сказал Хасанбег, — не допустят за границей, чтобы эта власть продержалась долго.

Джанаспи встал и ответил сыну:

— Может, смерть за мной придет раньше нашего избавления, может, я умирать буду долго и неохотно с жизнью расставаться, — тогда крикни мне только одно слово — колхоз! И я умру охотно, чтобы не видеть больше этих порядков.

Джанаспи починил сбрую, повесил на стенку и направился в правление колхоза. Хасанбег пошел домой; мать и невестка разговаривали о колхозе. Им было приятно, что они не будут голодать, увидят людей.

Но Хасанбег передал им решение отца, и Фатима привычно покорилась:

— Пусть будет пока так, и дома немало работы.

Как только Джанаспи переступил порог правления, председатель колхоза уставился на него:

— Здравствуй, Джанаспи, что тебя сюда привело? Садись!

— Примите меня в колхоз, Асланбег, — не присаживаясь, сказал Джанаспи и, вынув из-за пазухи заявление, положил его на стол перед председателем.

Асланбег взял заявление и, не читая, отложил его в сторону. Окончив разговор с колхозником, который пришел раньше Джанаспи, он отпустил его, взял бумажку в руки и задумался. Джанаспи был богатым человеком, держал батраков, деньги давал под проценты… Вот здесь хотел открыть магазин… Но во время нэпа он не торговал, одним из первых подал заявление о приеме в колхоз, скот сдал, помещение отдал, против колхозов не агитировал… Почему бы его не принять в колхоз?

Положив свои тяжелые руки на стол, Асланбег сказал:

— Завтра будет общее собрание колхозников, на нем рассмотрим твое заявление. Как скажет народ — так и будет.

— Или примите в колхоз, или посадите в тюрьму, коли думаете, что я враг народа. Продавать мне больше нечего; семья голодает.

— Разберемся! — ответил Асланбег.

Так закончился разговор в правлении.

Шла прополка. Небо хмурилось и часто обливалось слезами. Бурно разросшиеся сорняки заглушали хлеба и картофель.

Не жалея сил, колхозники выдергивали и под корень подрубали сорняки. Передовыми в этой борьбе были Ислам, сын Ислама Николай и Тотырбек. Работали они молча.

В третьей бригаде слышались крики:

— Живей, товарищи! Мы должны победить непогоду, мы должны засыпать наши закрома доверху хлебом!

Это раздавался голос Джанаспи.

Джанаспи вначале добросовестно работал в колхозе, понимая, что за ним зорко наблюдают, но каждый день приносил ему новую горечь: ему казалось, что это не сорняки выпалывают из междурядий, — это его, Джанаспи, жизнь весело уничтожают бывшие бедняки и середняки.

Джанаспи начал отставать в работе и только говорил Хасанбегу:

— Хоть ты-то работай, как другие, не снижай темпов, а не то погибель придет нам…

Хасанбег был молод и силен, но ему противен был колхоз; он тосковал и, как только выпадала свободная минутка, прибегал в село пить араку. Скоро он начал брать араку и на работу.

Однажды во время обеденного перерыва колхозник заметил в кармане Хасанбега бутылку с аракой.

— Хасанбег, ты араку разлил!

Хасанбег глубже засунул бутылку в карман.

— Это не арака, жажда меня мучает, и я в бутылке ношу воду.

— Ты что, ветчины объелся?

— Какая может быть ветчина в нашем разоренном доме!..

— Так дай мне воды, она небось у тебя вкусная! — сказал колхозник, засмеявшись.

— Только для себя осталось, — смутившись, ответил Хасанбег.

Скоро все знали, что Хасанбег пьет, но и выпив, он крепко держался на ногах, работал, и поэтому никто на это особого внимания не обращал.

Хасанбег думал, что дома не знают о его пьянстве, но Джанаспи все знал и не упрекал, надеясь, что заной пройдет.

Как-то Хасанбег пришел домой пьяный. По глазам отца он увидел, что отец заметил его состояние.

— Кажись, опять дождь пойдет! — сказал Хасанбег.

Действительно, через открытую дверь видно было, как с запада надвигались тяжелые тучи.

— Будет ли дождь или нет, но и сейчас видно, что тебя где-то уже промочило, — сказал Джанаспи.

— Да, забежал к родственникам и выпил только две стопки, не больше.

— Это зависит от крепости араки и от размера посуды.

Хасанбег присел в углу на табуретку.

— Клянусь святым Георгием, это была обыкновенная арака, но пил не стопками, а рогами.

Джанаспи еще сильнее нахмурил брови:

— Вот пройдет плохое время, откроем магазин, а ты пропьешь товары!..

— Не откроем мы магазина, отец!.. А как я мечтал… Думал — один магазин будет у нас здесь, другой в городе… Да, я основательно надеялся на это. Чем мне теперь успокоить свое сердце!.. Эта колхозная работа вытянула из меня жилы, — работаю с мотыгой и думаю, что сам копаю себе могилу. Арака хоть немного заглушает горечь души!..

«Хороший у меня сын», — подумал Джанаспи и сказал:

— Потерпи, сынок, выдержи еще немного, работать надо, — загрызут нас, если мы не будем работать.

Так говорил Джанаспи, но сам больше работать не мог, и лучше бы ему семь раз провалиться сквозь землю, только не работать вместе с другими. Не раз думал он убежать куда-нибудь, но не решался. Мечтал Джанаспи, что хорошо бы записаться в инвалиды, — хоть работы бы с него не спрашивали.

Стал он жаловаться на здоровье и редко выходить на работу.

Однажды Джанаспи в самый разгар уборки пшеницы повалился на землю и начал громко стонать.

Был он уже в летах, никто не подумал, что он симулянт, многие даже пожалели старика.

Только один Тезиев Ислам сказал, проходя мимо:

— Эй, Джанаспи, я знаю, что у тебя за болезнь!

— Если знаешь — скажи. Я вылечусь.

— Не привык ты работать своими руками, а батраков мы тебе не пропишем.

Молча, затаив обиду, лежал на земле Джанаспи, потом кряхтя встал и, опираясь на палку, побрел в село.

На улице селения ему стало легче, — он не видел работу колхозников. Сел он на истертую деревянную скамейку и закурил трубку.

Вспомнил он гордость своих соседей Тотырбека и Ислама, насмешки Ислама.

Вдруг в доме Ислама заиграл патефон.

«Погоди, собачий сын!» — подумал Джанаспи.

Он шел двором, заросшим крапивой. Дома сказал жене:

— Пойди, передай соседке, чтобы она унесла к черту свой патефон, а то я сам туда пойду!

— Что с тобой? — спросила Фатима. — Пускай себе играет: хорошая музыка.

— Не в музыке дело… эта начальная женщина дразнит меня, что у нее вот есть, а у меня нет.

— Успокойся, мы теперь в колхозе, и сыновья в колхозе, и потихоньку начнем сами покупать вещи.

Но Джанаспи не успокаивался.

«Я покажу еще им — и колхозу и колхозницам!..» — думал он, ничего не говоря жене.

Когда Джанаспи приняли в колхоз, то Чермен и Тамара думали, что между ними уже больше нет преграды, но оказалось не так.

Чермен, стесняясь сказать отцу о своем сватовстве, упросил мать поговорить об этом с ним.

Однажды Джанаспи и Фатима сидели дома у очага. Над костром варился ужин, сыроватые дрова шипели и трещали. Собака вошла через открытую дверь, улеглась посреди комнаты, ожидая, что ей бросят кусок чурека, но на нее никто не обратил внимания. Фатима сказала:

— Чермен без Тамары жить не может… Мне она кажется хорошей девушкой.

— О развращенной дочери Тотырбека говоришь?.. — резко отрубил Джанаспи.

— Так ведь она комсомолка и первая ударница!

— Значит, девка все время перед начальством выслуживается; если не на работе, так на собраниях. Если бы Тотырбек не был дураком, избил бы ее хворостиной.

Фатима не так была приучена, чтобы посметь перечить мужу, но все же сказала в защиту Тамары:

— Напрасно ты поносишь девушку, о ней ничего плохого не слышно. В том, что она трудолюбива, порока нет. Она работает, имеет трудодни, получит продукты, домой принесет.

Джанаспи поднял щипцы, которыми поправлял дрова.

Фатима испугалась, не собирается ли Джанаспи ударить ее. Последнее время он ходил злой, и мало ли что может сделать такой человек. Ведь не раз он, бывало, избивал ее палкой, так что синяки неделями не сходили с тела.

Джанаспи подержал в руке щипцы, затем поправил дрова в костре под котлом и сказал:

— Ты про нее ничего не слыхала плохого, зато я про нее знаю все: она даже и не девушка.

— Кто тебе это сказал? Не Саукуыдз ли? Грязный человек, чтоб он пропал без вести!

— Брось это дело! Пусть Тамара будет святая — я не пущу ее в свой дом.

— Чермена погубишь, он боится обратиться к тебе!

— Пускай посмеет! Я ему спину переломлю. Да где это видано, чтобы сын посмел обратиться к отцу с таким вопросом! Это все ты виновата.

— Чем я виновата? Мой любимый сын просил меня сказать душевное слово отцу, он говорит: «Если не Тамара, то вовсе не женюсь».

— И пускай до старости не женится. Из непорядочной семьи она; были они вшивые и, когда переменится власть, опять завшивеют. И к чему мне будут тогда такие родственники. Скажут мне: паршивая лошадь о паршивую чешется.

— Ты убьешь моего маленького Чермена!

— Погорюет, погорюет и другую полюбит.

Прошло несколько дней. Чермен хорошо знал, что мать на его стороне, и терпеливо ожидал ответа.

Застав ее одну, он спросил:

— Нана, ты говорила с отцом?

— Говорила, да он не согласен. Какие-то неприличные истории рассказывал про Тамару. Мне-то она кажется хорошей девушкой, но и я слыхала что-то о ней, а бывает ли дым без огня?

— В прошлом году, — ответил Чермен, — прибежали и сказали, что горит дом тетки. Мы побежали тушить. В самом деле, дым как будто шел из дома, но пожар был на другой улице. Я тебе удивляюсь, нана. Тамара девушка видная, сильная, трудолюбивая, — ей завидуют. Тамара будет тебе хорошей невесткой! Поговори еще раз с отцом.

— Поговорю, но не сейчас, а позже. Мне-то Тамара нравится.

Фатима, оставшись одна, долго думала над словами Чермена… Действительно, люди из зависти способны на сплетни, и всем верить, пожалуй, глупо. Как только поправится муж, надо с ним поговорить.

Джанаспи и не думал поправляться. Он все время сидел на деревянной лавочке возле дома и, завидя кого-нибудь из колхозников, жаловался ему на боль в ногах.

Однажды вечером Тотырбек шел домой. Джанаспи сидел на лавочке и пускал изо рта густые клубы табачного дыма. Они поздоровались друг с другом.

— Джанаспи, когда ты курить начал?

— Скучно старику, вот и балуюсь!..

— Ну как твои ноги, не поправляются?

— Как будто боль немного утихает… Знаю, что нехорошо, что отрываюсь от работы…

— Успеешь и поработать. Урожай хороший, будем есть пироги. И у меня и у Ислама много трудодней.

— Дай вам бог здоровья! — сказал Джанаспи. — А мы-то недавно работаем, я и не знаю, что мы, бедные, получим…

— Что-нибудь и вы получите! — утешил Тотырбек и направился к своим дверям.

В эту минуту у Джанаспи в мозгу появилась злая мысль, он повеселел и обратился к соседу:

— Как это тебе удается приходить домой в эту страду?

— Дело есть, утром вернусь в стан.

— Да, дело не кинешь! — согласился Джанаспи. — Вчера я видел Ислама; он и к вам заходил, — с час пробыл. Наверное, ты ему что-нибудь поручил…

Тотырбек ничего не поручал Исламу, постоял в недоумении и потом ответил нерешительно:

— Да, надо было жене передать что-то…

— О, да ведь он же тебе кумом доводится или дружкой был на твоей свадьбе… Хорошо иметь родственника такого: он любое твое дело за тебя сделает… — сказал Джанаспи, ласково улыбаясь.

Улыбаясь, Джанаспи внимательно смотрел в лицо Тотырбеку, чтобы прочесть, какое впечатление произвели его слова: показалось ему, что камень, брошенный им в сердце соседа, попал в цель.

Тотырбек и Ислам были друзьями с самого детства; Ислам был дружкой на свадьбе Тотырбека, и это их еще более сблизило.

Теперь в душу Тотырбека вкралась тень сомнения в отношениях между его женой и Исламом.

Тотырбек открыл ворота; навстречу ему, виляя хвостом, выбежал Волк — большая, действительно похожая на волка, собака с коротко подрезанными ушами.

Тотырбек всегда был ласков со своей собакой; теперь он отбросил собаку ногой и закричал на нее:

— Вон отсюда, Волк!

Собака виновато посмотрела на своего хозяина и отошла прочь.

Тотырбек вошел в комнату; Дуня сидела и что-то штопала. Она заметила, что муж не в себе, но ничего не сказала.

«Не спрашивает, как виноватая», — подумал Тотырбек и обратился к ней:

— Принеси воды, хочется пить.

Он опустился на стул и неожиданно увидел себя в зеркале: в зеркале сидел усталый, бледный человек.

Дуня положила работу и ушла в кухню за водой.

«Как это она меня не спросила, что со мной?»

Дуня принесла воды и спросила:

— Что в такую горячую пору бегаете в село? Вчера и Ислама видала здесь.

«Она даже и не скрывает!» — подумал Тотырбек.

В открытую дверь влетела курица. Тотырбек так пнул ее, что она камнем полетела за дверь.

— Что с тобой? Ведь подохнет, и прирезать не успеем. А ведь ты очень любишь курятину!..

«Может, она и Ислама угощала курятиной?» — подумал Тотырбек.

— Много у нас кур, — сказал Тотырбек. — Невелика беда, если одна и подохнет. А в комнатах грязь разводить нельзя. Вот я и распорядился… — засмеявшись, ответил Тотырбек.

Дуня заметила, что смех у него нехороший, но решила не расспрашивать: погорюет, перестанет, и веселье сменит печаль.

— Зачем же приехал? — спросила Дуня.

— Надо в правлении сделать одно дело, а завтра утром буду на работе.

Как только Тотырбек ушел в правление, Дуня приготовила для него еду, поставила бутылочку араки и славно угостила своего мужа, когда он вернулся домой.

Тотырбек успокоился немного и рано утром отправился в поле.

В дороге думал Тотырбек о жене: «Как могла мне изменить Дуня, с которой я прожил десятки лет, от которой не видал ничего плохого?.. Как мне мог изменить Ислам? Если так… то верить нельзя больше ни одному человеку, нет тогда ни семьи, ни колхоза, и люди должны разбрестись по горам и жить, как звери!.. Но разве мог Джанаспи сказать неправду? И правду он сказал: Дуня знала, что Ислам был в селе, а что он к нам в дом заходил — не сказала… И приход мой был жене неприятен… и взгляд у нее виноватый…»

Эти думы причиняли сильную боль Тотырбеку, но, дойдя до стана, он набрался сил и сказал себе: «Спокойнее, спокойнее… вероятно, ничего тут плохого нет…»

Как и всегда, Ислам обрадовался Тотырбеку и сказал ему:

— Ну как, не устал? Дело сделал, да небось еще араки хлебнул?.. Обрадовалась тебе Дуня?

Тотырбеку показалось, что Ислам произносит эти слова с издевкой, но он сдержал себя.

Через несколько дней Джанаспи пришел на стан и заявил:

— Ну, немножко поправился… Начну работать! Надо же получить трудодни.

Проработал он десять дней и в самую горячую пору упал на поле и больше не вставал.

Колхозники в обеденный перерыв захватили его с собой. На этот раз даже Ислам не думал, что Джанаспи притворяется. Подняв соседа под мышки, он сказал:

— Ты не падай духом! Пойдем потихоньку, пообедаем, и тебе легче станет.

С другой стороны Джанаспи поддерживал Тотырбек. Так и вели они его к стану.

— Ты хоть немножко упирайся ногами, Джанаспи, ведь не так-то легко тебя нести! — говорил Тотырбек.

Довели Джанаспи до стана. Он вздохнул и сказал:

— Оставьте меня здесь под деревом… вот так… Дай вам бог здоровья, вы идите и обедайте.

— И ты покушай — легче станет! — сказал Тотырбек.

— Мне не до еды, — простонал Джанаспи, — идите!..

Ислам и Тотырбек направились в стан, но Ислам остановился и, оглянувшись назад, вдруг засмеялся:

— Наш сосед понял, что тот, кто не работает, тот не ест!

— Конечно, так… тот, кто не работает, должен ждать, покамест его угостят! — ответил Тотырбек.

— Я, Тотырбек, — сказал Джанаспи из-под дерева, услыхав их разговор, — не жду от тебя угощенья, я знаю, сколько народу у тебя угощается.

Тотырбек помрачнел.

— Что он там болтает? — спросил Ислам, когда друзья подходили к столовой.

— Не понимаю!.. Вероятно, сплетничает…

— Грязный человек этот бывший торговец, и не верю я, что он болен. Из него колхозника не получится.

Джанаспи лежал под деревом и думал: «Как изменилось лицо у этого Тотырбека… Глупый человек… Ислам умнее… Я их столкну друг с другом, не будут они у меня хоть веселыми…»

Подошел Асланбег.

— Что с тобой, Джанаспи? Опять заболел?.. А по виду этого не скажешь!

— Нет, Асланбег, я для тяжелой работы не годен… Зачислите меня в инвалиды.

— Это не так просто делается… Осмотрит тебя комиссия и вынесет решение.

— Я сам лучше врачей понимаю свою болезнь!..

— Знаешь, что я тебе скажу: иди домой, отдохни. Сможешь добраться до села пешком?

— Опираясь на палку, как-нибудь доплетусь…

Асланбег пошел в стан, а Джанаспи, охая, встал и, опираясь на палку, побрел в село.

Медленно шел Джанаспи, временами садился, осматривался вокруг и опять брел дальше. Дойдя до поворота дороги, он оглянулся.

Стан уже скрылся за деревьями.

Джанаспи постоял и пошел домой бодрым шагом. Он был уверен, что его никто не видит, но ошибся: видели его Чермен, Тамара, которые сидели в стороне.

— Не понимаю, Тамара, — сказал Чермен, — как бодро отец шагает… В поле без палки шагу не мог ступить, а теперь как быстро шагает… Трудно ему привыкать к колхозной работе!..

Парень и девушка постояли немного молча, потом Чермен сказал:

— А ты поесть успела в стане?

— Мне есть не хотелось. Я думала о том, что скажет твой отец.

— Он ни в какую… Говорит: «Я Тамару-комсомолку в свой дом не пущу». А нана горой стоит за тебя… Но что она, бедная, в нашем доме значит!..

— А я радовалась, — сказала девушка, — что вас приняли в колхоз! Думала, что больше не будет затруднений!

— Затруднений больше не будет! — ответил Чермен.

— Ты хочешь поступить против воли отца?

— Мать еще раз поговорит с отцом; если он не согласится — я уйду от них! Я ему противен, только мать жалко… Буду им помогать по силе возможности. Так легче будет и отцу; он теперь смотрит на меня как на врага.

Они поцеловались, и Тамара сказала:

— Я была убеждена, что ты перешагнешь через любые трудности, а родителям твоим будем вместе помогать. А где мы будем жить?

— Будем просить колхоз, чтобы он помог нам построиться.

— Ну, сердце мое, надежда моя, скоро обед кончится, могут заметить, что нас нет.

— Ну так ты возвращайся первой.

Однажды Джанаспи сидел на лавочке и лениво смотрел вдоль улицы. Вдали играли дети; в двух-трех местах около своих домов сидели старики, неспособные к работе, с ними не поговоришь…

В конце улицы прошла старуха с ведрами. Кудахтают и роются в пыли там и сям куры, и больше никого нет на улице. Все, кто может работать, — в поле.

Вышла из дома Фатима и встала около мужа.

— Думаешь ли ты переменить свое решение о Чермене и Тамаре? Мальчик весь высох…

Джанаспи достал трубку, не ответил, стал набивать трубку табаком, прикурил, затянулся раз и два… Над его головой поднялась струйка сизого дыма.

Фатима ждала ответа.

Джанаспи вынул трубку изо рта.

— Решения своего я не изменю… Дочь Тотырбека не переступит через порог моего дома.

— Горе мне!.. Что-нибудь плохое сделает с собой наш мальчик!

— Пусть делает что хочет!..

— Как так что хочет! Ведь это наш любимый сын?!

— Чермен сам теперь, говорят, комсомолец… Он мне больше не сын! Пойми это и оставь меня в покое! Он хочет в мой дом привести дочь Тотырбека, а я не впущу его с нею в свой дом.

— Что ты говоришь, старик? Это же наш сын! Как ты его выгонишь?..

— Когда только ты перестанешь повторять: «любимый сын», «наш любимый сын»… Я не люблю его. Другого ты от меня не услышишь, даже если целый год простоишь около меня.

Фатима осторожно передала слова Джанаспи Чермену.

— Девушек много!.. — нерешительно сказала она. — Выбери себе другую, и тогда он даст свое согласие. А ты не обижайся…

— Хорошо и то, что я узнал его последний и окончательный ответ. Теперь я устрою жизнь так, как нахожу нужным. Но как бы я ни поступил, нана, ты не огорчайся! Не сердись на меня, другого выхода у меня нет.

— Не натвори чего-нибудь плохого!

— Нет, нана, я не маленький уже, я буду устраивать свою жизнь по-новому, так, чтобы и мне и отцу было лучше.

— Пусть дух мужчин покровительствует тебе и укажет тебе верный путь! Отец болен…

На этом закончился разговор между сыном и матерью.

Чермен после долгих раздумий пошел к Асланбегу, рассказал ему о своем положении.

Через несколько дней по всему селу разнеслась весть, что Чермен отделился от отца. Одни оправдывали Чернена, другие жалели Джанаспи.

Наступили облачные дни поздней осени; только изредка показывалось солнце.

Правление колхоза, выполнив все государственные поставки, приступило к выдаче колхозникам причитающегося им по трудодням хлеба и других продуктов.

По улицам не спеша проезжали грузовики, нагруженные доверху, въезжали то в один, то в другой двор. Выезжали оттуда разгруженными и ехали обратно на колхозный двор.

Селение готовилось к долгой зиме. Люди приводили в порядок окна, двери. Сдавали излишки хлеба в кооператив, несли оттуда промтовары.

Погода была хмурая, но люди были веселы.

Невесело было Дуриеву Джанаспи; хмурый, как ненастный осенний день, слонялся он из угла в угол по своему двору, не выходя на улицу, чтобы не видеть радости своих соседей.

Заехала и на его двор грузовая машина, но отгрузила мало, — сколько заработал Джанаспи, столько и получил.

Видел хозяин и вся его семья, что не хватит хлеба на зиму. Джанаспи получил всего за сорок шесть трудодней, у Хасанбега тоже было немного заработано, а в доме с детьми ведь было шесть душ.

Фатима знала, что Чермен заработал много и что он передаст им добрую половину, но она это скрывала нарочно, чтобы обрадовать Джанаспи и попытаться помирить его с сыном.

Раз вечером вышел Джанаспи к воротам своего дома. Дым от трубки кольцами стоял над его головой. Смотрит Джанаспи: подъезжает будто к нему грузовик, полный кукурузы, потом заскрипели ворота соседа. С сияющим лицом вышел Ислам навстречу, развел руками и сказал:

— Довольно, друзья! Мне некуда больше ссыпать кукурузу! — и, улыбнувшись, добавил: — Разве только снять помещение под склад у Джанаспи!..

Джанаспи резко повернулся и вошел к себе во двор.

Из колхозников он больше всех ненавидел Ислама: это Ислам не верил в его болезнь, это Ислам смеялся над ним.

Джанаспи сердито присел у огня очага и все твердил:

— Они еще увидят!.. Они еще увидят!..

Утром вышел Джанаспи во двор и услышал, как Тотырбек говорит своей жене:

— Проспал, машина в город уже ушла… Пойду пешком — ведь туда не больше восьми километров, а обратно будет машина. К вечеру и поспею домой.

Джанаспи вышел на улицу и сел на скамейку. Сидел он долго.

После полудня из дома Тотырбека вышла Дуля и начала смотреть на улицу, сложив руки на груди, видит — Ислам идет по улице. Поклонился Ислам и сказал:

— Пусть будет хорош твой день, Дуня!

— Пусть хорошее придет и к тебе, Ислам!

Джанаспи вошел во двор, спрятался за забором и стал прислушиваться к тому, о чем дальше будет говорить Ислам с Дуней.

— Ты одна, Дуня?

— Муж пошел в город, а лучше бы нам с ним вдвоем заняться домашними делами.

— А какие у вас дела?

— Кукуруза свалена прямо в кучи, надо часть убрать, часть в кооператив сдать. Картошку еще в погреб не убрали; если вдруг похолодает — померзнуть может.

— Я уже свою кукурузу в кооператив сдал.

— Ну, а что хорошего есть в магазине?

— Обувь есть, мануфактура, железные кровати… Я беру две. Велосипед для нашего мальчика, — захотел велосипед Николай, что с ним сделаешь!.. Я там посмотрю…

— A у меня Тамара хочет пианино… Говорят, в магазине одно пианино есть. Хочу купить, чтобы было это ей приданое.

— Чермену будет приятно. А зять у вас хороший, и то, что он отделился от отца, тоже хорошо. А Джанаспи не дал бы им житья, терзал бы их.

— Колхоз хорошо помог нашим детям: строит им дом — две комнаты, кухня, двор хороший, и в доме окна на улицу… Надо будет и им кровати купить.

— Ну, а как муж?

Из всего того, что говорили Ислам и Дуня, Джанаспи ничего не пропустил мимо ушей. Он вышел со двора, сел на свое место и сказал сам себе:

— Как расхвастались!.. Хлеб девать некуда!.. И что эта голота покупать собирается: железные кровати, велосипеды, пианино! Посмотрю я, долго ли они будут еще радоваться!..

— Что ты ворчишь? — сказала ему через щель калитки Фатима.

С тех пор как Чермен решил отделиться от отца, Фатима не находила себе покоя, — она не думала, что дело зайдет так далеко. Пропали дети… Хасанбег пьет, Чермен уходит… Такая тяжесть залегла на сердце Фатимы, что она не знала, что ей делать. Мыкалась, бедная, по соседкам: то одной расскажет про свое горе, то другой. Хочется Фатиме поговорить с мужем, да не смеет: свое слово муж сказал; и через него он не перешагнет. Но Фатиме все-таки казалось, что, когда она с мужем, ей легче. Вот и теперь она пришла к нему.

О чем и почему ворчал Джанаспи, Фатима не поняла, но ей показалось, что он сожалеет о том, что с сыном получился такой разлад, и укоряет себя в этом.

— Что ты здесь ворчишь? Все, что случилось, случилось по твоему решению.

Джанаспи и не услышал того, что сказала жена.

Фатима вышла из калитки, встала рядом с мужем. Джанаспи сказал ей:

— Ислам и Дуня стали вот здесь на дороге и давай хвалиться мне назло своим добром… Некуда, дескать, убирать — так всего стало много… Ислам, видишь ли, железные кровати покупает, велосипед, а Тотырбек с Дуней пианино дочери покупают… Будет наш злосчастный сын на пианино играть!..

Фатима ответила:

— Видишь, какой у них дом будет… Надо было тебе дать согласие свое на свадьбу с дочерью Тотырбека. Не надо становиться поперек дороги, если не можешь остановить того, кто по ней идет…

— Не говори мне больше о них! — сказал Джанаспи. — Тамара в партию вступает, заявление подала. Будут они жить, две у них комнаты с кухней, окна на улицу… Тамара на работе с мужчинами, из дому на улицу будет смотреть. Пропал наш парень… От разговора о нем у меня болит сердце, от его вида я слепну!..

— Не отвергай его, он еще молод. Чего не случается… Вдруг проснется он в одно прекрасное утро и скажет: не следовало мне оставлять родителей!

Джанаспи зло усмехнулся и тоскливо покачал головой:

— Ошибаешься, ошибаешься, жена, того, кто принял мысли большевиков, к нам вернуть нельзя. Он нам больше не сын… Разломленный надвое чурек не соединишь, чтобы он стал целым.

Джанаспи постучал трубкой о край скамейки и прибавил:

— Не говори мне больше о нем, замолчи!

Фатима повернулась, взялась за калитку, остановилась и, обернувшись, сказала:

— Замолчала, замолчала… больше ничего не говорю, но надо, чтобы ты знал…

— Чего я не знаю? — сердясь все больше, спросил Джанаспи.

— От колхоза мы почти ничего не получили — вы, мужчины, не работали как следует, а нас, женщин, вы не пустили в колхоз, мы бы там хоть людей увидали… Не будет у нас к весне хлеба, и надо заранее об этом подумать. Может быть, у Тотырбека попросить, пока у него много…

Фатима замолчала. Она знала, что Джанаспи страдает от ее слов, но могла ли она не говорить о таком деле!

Джанаспи ответил жене, не подымая глаз:

— Иди домой, не твое это дело, оставь меня, нет сил у меня говорить с тобой!

— Иду, иду… Я ведь скудным своим умом хотела помочь тебе!

— Иди, говорю тебе!

Фатима быстро вошла во двор.

«Где она? — подумал Джанаспи. — Может, через стенку с соседкой разговаривает?» И старик, встав со своего места, заглянул через калитку во двор. Фатимы во дворе не было. Она вошла в дом, и Джанаспи успел только увидать подол ее платья.

Сел обратно Джанаспи на скамейку, набил трубку табаком, зажег, раскурил. Курит, смотрит вдоль улицы и разговаривает сам с собой: «Ты, говорят, не инвалид, работай, говорят. Да, верно, я не инвалид, но я сделаю так, что вы станете инвалидами. Вот и он едет…»

Действительно, вдали послышались гудки автомобиля.

«Это он, он сам», — подумал Джанаспи, погладил усы и, положив одну руку на другую, улыбнулся.

Из-за угла выехала машина, остановилась; с нее сошли несколько человек, пошли в разные стороны. Вот идет он, Тотырбек, — веселый, улыбающийся, говорит, ни к кому не обращаясь:

— Какая чудесная вещь — машина! Подумать только: за десять минут доставила нас из города. Добрый вечер, Джанаспи!

— Живи хорошо и здравствуй, Тотырбек! Из города приехал?

— Да, за десять минут доставила нас машина.

— Что и говорить!.. Прекрасная вещь! Разве прежде такое было! Видишь, Тотырбек, какие хорошие вещи создает Советская власть!

Тотырбек остановился перед Джанаспи.

— Все, что она может делать, она делает. Правда, есть еще такие элементы, которые нам мешают, а не то мы бы еще больше сделали.

— Их уничтожать надо! — сказал Джанаспи.

— Работают скрытно!..

— А надо бить подряд, — сказал Джанаспи, — надо бить и виноватого и правого, потому что виновный виновного не выдаст.

— Что ты говоришь, Джанаспи?! Ведь крик козы для волка потеха. Нет, мы должны искать виноватого; и найдем! Ну, желаю тебе доброго вечера!

— Тотырбек, обожди минутку! Я думал, что ты здесь, — ведь недавно Ислам вышел от вас… Я думал, что соседи после года работы сидят вместе, отдыхают, пируют, вещами хвастаются, кровати друг другу показывают…

Тотырбек растерялся.

— Ты только не ревнуй, Тотырбек, — продолжал Джанаспи, — надо быть сознательным… Теперь пошло такое дело: окна у всех на улицу… Правда, в дедовские времена женщина была в руках мужчины, а теперь… ты сам, вероятно, слышал, что женщины и мужчины имеют одинаковые права. Вот и моя жена со мной спорит!..

После таких слов Джанаспи губы у Тотырбека невольно зашевелились, но он ничего не мог сказать.

— Поверь, Тотырбек, — сказал Джанаспи, — если бы я не был стариком, я поступил бы так же, как Ислам: от жизни надо брать жизнь…

Тотырбек вошел к себе во двор. Кто-то прошел по улице и приветствовал Джанаспи, но он не сразу понял, что ему говорят, — прохожий уже был далеко, когда до сознания Джанаспи дошло услышанное приветствие, и он бросил вслед:

— И ты живи хорошо!.. Дела твои да будут прямы!

Джанаспи думал: «Каленым железом обжег я его сердце. Нет у него теперь сомнения в моих словах… Вот Ислам говорил, будто Чермен хорошо поступил, что ушел от меня, а то я съел бы его с женой… Я и вас съем… теперь должны пойти хорошие дела… а дальше… дальше… опять что-нибудь придумаю. Это родит в народе такое отвращение к колхозу, что все из него побегут, забыв шапки… А дальше посмотрим…» С такими мыслями открыл Джанаспи калитку и пошел домой.

Тотырбек не смог зайти прямо в дом; он походил сперва по двору, посмотрел на деревья, потом собрался с духом и вошел в свою комнату. Войдя, он увидел Дуню, которая прихорашивалась перед зеркалом.

«Вот посмотрите на нее! — сказал сам себе Тотырбек. — Прихорашивается, как девушка, как невеста, потому что знает, что я сейчас приду. Как бы не так!.. Меня не обманешь!»

Тотырбек старался быть спокойным, но Дуня, посмотрев на него, сказала:

— Что с тобой, Тотырбек? На тебе лица нет, ты болен?

— Устал с дороги, — ответил Тотырбек, садясь на диван. Он смотрел на жену и думал: «Нет у нее в лице ни смущения, ни раскаяния, глаза спокойные — змеиные глаза… Как она умеет так глубоко прятать свои мысли!.. Если бы не Джанаспи, я бы никогда не догадался. Так бы и издевались все надо мной… И за то спасибо Джанаспи, что теперь хоть знаю, в чем дело».

Думая так, Тотырбек спросил Дуню:

— Ты не знаешь, Ислам здесь?

Дуня приготовляла в это время ужин и, посмотрев на мужа, ответила спокойно:

— А где ему быть? Я его сегодня видала, когда он шел из кооператива. Мы даже с ним разговаривали.

«И глазом не моргнула! — подумал Тотырбек. — А Джанаспи правду сказал: разговаривали».

— Ислам хочет купить кровати в магазине, — продолжала Дуня. — Жалко, ты приехал поздно, а то бы и мы сходили в кооператив и выбрали что-нибудь… Я даже пианино хочу купить Тамаре.

— Завтра все дела будут устроены! — сказал Тотырбек и вышел во двор.

После ужина Тотырбек попросил постелить себе на кушетке. Лег он рано, но не заснул до рассвета — все время думал о том, как разрушилась его жизнь; временами что-то бормотал, Дуня прислушивалась и ничего не могла понять. Она тоже не спала и среди ночи спросила мужа:

— Чем ты болен? Что ты так мучаешься?

— Молчи, оставь меня! — ответил Тотырбек.

Он заснул только к утру, во сне кричал так, что Дуня разбудила его.

— Что-то мне снилось! — сказал Тотырбек.

— Расскажи свой сон, — попросила Дуня, но Тотырбек не ответил ей.

Уже было не рано, когда Тотырбек вышел на улицу и осмотрелся вокруг. С запада дул холодный ветер, клубы тумана ползли друг за другом, дождя не было, но сырость так и пронизывала все тело; на улице ни души: кто в такой день станет без дела выходить из дома.

Из калитки выглянула Дуня.

— Ну, когда мы пойдем с тобой в кооператив? До каких пор будет валяться у нас кукуруза грудами? И картошка не убрана как следует, и дрова не нарублены, и топор не наточен… Зима же не станет ждать нас! Что ты молчишь?

— Я все сделаю, — ответил Тотырбек.

Дуня ушла.

«Как она себя держит? — удивился Тотырбек. — Будто бы она чище зеркала. Я прожил с ней столько лет и был слеп, совсем слеп».

Погруженный в свои мысли, Тотырбек вошел обратно во двор, взял топор, точило куда-то пропало. Неохотно пошел Тотырбек к дому Ислама, остановился у калитки, постоял немного, потом крикнул:

— Ислам, ты дома?

Совсем близко раздался голос Ислама:

— Я здесь, Тотырбек, заходи!

Ислам сидел во дворе у забора на обрубке бревна, курил папиросу и смотрел на свой двор. Тотырбек вошел, навстречу к нему с лаем бросилась собака, но, узнав Тотырбека, приветливо замахала хвостом и ушла в сторону.

— Добрый день!

— Живи хорошо, Тотырбек!

— Что ты закутался в шубу? Ведь до зимы еще далеко!

— До зимы-то далеко, но сырость какая!.. Сижу вот и смотрю на свой двор: сорок четыре года живу, а таким я свое жилье не видал! Посмотри на этих гусей, какие они большие да жирные! А куры, а индюки! Да что ты не смотришь на моих уток?! Гусей у меня двадцать пять и индюшек тринадцать, а кур я не считаю. Когда кормишь, так они сбегутся — весь двор заполнят.

Тотырбек посмотрел: действительно, индюки терли свои клювы о землю, пели петухи, похрюкивали свиньи, козел, три овцы и теленок сгрудились в дальнем углу двора и потихоньку жевали жвачку и ели сено.

Дом Ислама был богаче дома Тотырбека, и сейчас это Тотырбеку было неприятно.

— И чем ты, Ислам, кормишь этих гусей?

— Да тем же, чем и ты!

— А какие у тебя свиньи!

— Я купил племенного хряка.

— Словом, Ислам, ты можешь закинуть ногу за ногу и жить в изобилии.

— А ты разве плохо живешь?

— Работаю, — значит, живу неплохо… А знаешь ты, зачем я к тебе пришел?

— Скажи — тогда буду знать.

— Наточи, пожалуйста, мне топор! Иступил его о камень, поточи! Хороший у тебя точильный камень?

— Поточу, почему же и нет!

Ислам пошел в сарай, за ним побрел и Тотырбек.

Ислам тем временем сбросил шубу и присел у точильного колеса.

— Ну, крути, Тотырбек!

— Это я с удовольствием: крутить колесо нетрудно. Ты только так топор наточи, чтобы им можно было брить голову.

Ислам умело прижимал топор к колесу, время от времени пробуя его лезвие пальцем. С руками, вымазанными в тесте, вышла из кухни и заглянула в сарай жена Ислама — Соня. Казалось, что от ее приветливого взора посветлел весь двор.

— Кончайте работу. Испекла я чудесные пироги из муки нового помола! — сказала Соня, смеясь.

— А что, выпить будет? — шутя спросил Тотырбек и начал еще быстрее крутить колесо.

— Все есть, торопитесь!

Радостная и смеющаяся, Соня ушла на кухню.

Ислам попробовал топор пальцем.

— Ну, теперь хватит.

Тотырбек взял топор, тоже попробовал его.

— Нет, надо еще поточить!

— Ну хорошо, я его наведу еще.

Тотырбек опять закрутил колесо, Ислам прижал к колесу топор.

— Что ты взял, Ислам, в магазине? — спросил Тотырбек. — Моя хозяйка говорила мне, что ты шел из магазина.

— Да, да, был я в магазине, взял велосипед для сына, мануфактуру, две железные кровати…

«Все сошлось, как говорил Джанаспи», — подумал Тотырбек и сказал:

— Хороша железная кровать, но кажется мне, что нет для тебя лучшей постели, чем земля!

Ислам удивился словам Тотырбека и посмотрел на него снизу вверх. Ислам передал топор Тотырбеку и сказал:

— Непонятные вещи ты говоришь Тотырбек… Ну-ка, попробуй свой топор!..

Тотырбек взял топор и попробовал его лезвие пальцем.

Ислам сидел на земле.

— Таким топором голову можно брить! — сказал Тотырбек. — Побреет топор голову Ислама за то, что он ходит к чужим женам.

Молнией блеснуло в голове Ислама страшное подозрение, хотел что-то сказать, но было уже поздно.

На предсмертный крик мужа вбежала Соня. Ислам, раскинув руки в стороны, лежал на полу сарая в луже крови.

Соня кинулась к Тотырбеку:

— Что ты сделал?

Тотырбек толкнул Соню, она упала на землю около столба сарая и лишилась сознания.

На шум, на крик прибежали люди, но спасать было некого, некого было успокаивать. Кровь на полу сарая уже темнела.

Женщины обтирали лоб и лицо Сони холодной водой, мужчины вязали Тотырбека. Тотырбек кричал:

— Пустите меня к моей жене! Она больше всех виновата, пустите!

В дверях кто-то закричал:

— Николай идет! Держите Николая!

В воротах показался молодой человек среднего роста, лет двадцати; коричневая черкеска и черный бешмет, перехваченный поясом с золотым убором, плотно облегали его стройный стан. На поясе висел кинжал, украшенный серебром.

Это был единственный сын Ислама — Николай.

Полчаса тому назад отец его послал по какому-то делу в верхнюю часть села. Сейчас он ничего не понимал и спрашивал:

— Что такое, что случилось?

Четверо мужчин преградили дорогу Николаю, и старик сказал ему:

— Случилось великое несчастье, Николай, но ты сумей взять себя в руки. Тотырбек убил Ислама.

— Так что же вы стоите передо мной?!

— Не ходи, туда, Николай!..

— Не бойтесь, я не стану мстить кровью за кровь! Пустите, я посмотрю на отца!

Люди схватили Николая за руки, но он сказал твердым голосом:

— Говорю вам, я не стану мстить. Я комсомолец. Не воскреснет отец, если я отомщу убийце.

Николая пропустили. Он вошел в сарай, склонился над отцом, посмотрел ему в лицо, но не заплакал. Только две крупные слезы покатились по его щекам и упали на гозыри. Николай давно считал, что мужчине не идет плакать: мужчина должен владеть собой.

Народ смотрел на него. Многие дивились тому, что он так спокоен; другие думали, что он для того сдерживает себя, чтобы, улучив подходящий момент, убить Тотырбека.

День становился все пасмурнее. Начал идти дождь со снегом.

Весть о несчастье разнеслась по всему селу. Люди шли в одиночку и группами, удивляясь тому, как неожиданно и странно погиб Ислам.

Ислама и Тотырбека в селе все уважали как правдивых, трудолюбивых людей. Все знали, что их жены жили в большой дружбе, — и тем более для всех было непостижимо, почему произошло такое страшное убийство, почему Тотырбек убил друга!

Пришел председатель правления колхоза, Асланбег. Он нагнулся, взглянул на Ислама, потом подошел к Николаю, взял его за руку и сказал:

— Спасибо, Николай, я вижу — ты настоящий комсомолец.

Пришел председатель сельсовета Бимболат.

К этому времени Соня пришла в себя; она начала рвать на себе волосы, кричать:

— Зашло для меня мое ясное солнышко!.. Пропала я, пропала!

Заплакали вокруг нее другие женщины. Бимболат сказал дружиннику:

— Позвони в район по телефону, сообщи, что случилось. — Потом посмотрел на покойника и сказал: — Покройте его чем-нибудь.

Тотырбек стоял связанный, лицо его было бледно, глаза блуждали.

Во двор с громким плачем вбежала Тамара; не глядя на людей, бросилась к отцу, обхватила его и зарыдала:

— Бедный мой отец, что с тобой случилось! Почему затмился твой разум? Зачем погубил ты два дома?!

Тотырбек всхлипнул и ответил дочери:

— Успокойся, Тамара, я сделал то, что надо было сделать!..

Бимболат отвернулся от отца и дочери и сказал, обращаясь к народу:

— Люди добрые, несчастье постигло не только Тезиевых и Ардыновых. Тень пала на все наше село… Погиб один из самых лучших колхозников, а другой опозорил навек и погубил себя. Скажите, что между ними случилось?

Все молчали. Молчал и Тотырбек.

В это время в сарай вошел Джанаспи, одетый в бешмет; на поясе висел черный кинжал.

Зарыдал Джанаспи:

— Ай-ай-ай! Что за несчастье нас постигло!.. Что приключилось? Ведь это же мои ближайшие соседи. Я хорошо их знал. Между ними никогда не было никакого недоразумения. Жили они дружно.

— Разве мы этого не знаем сами! — прервал кто-то причитания Джанаспи. — Не было в нашем селе двух семей, которые бы дружили больше, чем семья Ислама и семья Тотырбека.

Опять заплакали женщины. Начала причитать Соня.

Бимболат попросил женщин успокоиться, потом спросил Тотырбека:

— Скажи, Тотырбек, что ты наделал? Ведь вы жили дружно.

— Не спрашивай меня, Бимболат… Хотите убить — убивайте, в тюрьму хотите бросить — бросайте… Но не расспрашивайте, — все равно я ничего не скажу.

— Надо сказать, Тотырбек. Ты убил своего приятеля, соседа — это неспроста. Скажи нам, что случилось?

— Ничего не скажу.

— Я председатель сельсовета, я член партии, знал я тебя с твоего рождения. Скажи мне откровенно — почему убил?

— Слушай, Бимболат, знаешь пословицу: «Отнять жену — это значит вырвать душу». Так что же, я смотреть должен, когда меня обманули и оскорбили?!

Дуня, плакавшая среди женщин, услышав слова мужа, закричала во весь голос:

— Что ты говоришь?! Где твоя совесть, где твоя голова?! Как на брата смотрела я на Ислама. Что ты выдумываешь? Зачем ты погубил обе семьи?

— Он был вчера у тебя, когда я уезжал в город.

— Нет, — сказала одна из женщин, — я живу напротив. Ислам не входил к тебе. Твоя жена только поговорила с ним у ворот.

— Неправда, — сказал Тотырбек. — В таких делах сердце не слушается головы. Я поступил так, как сказало мне сердце. Я отомстил тому, кто взял у меня душу.

— Что ты на меня наговариваешь? Ты с ума сошел!

— Да разве тебя переговоришь, обманщицу! — ответил Тотырбек.

— Погоди, Тотырбек, а откуда ты знаешь, что Ислам бывал у твоей жены? — спросил Бимболат.

— Если бы я не знал, я бы не убил Ислама.

— А все же откуда?

— Мне сказали люди, которые меня любят и желают мне добра.

При этих словах народ загудел, как рой пчел:

— Тут что-то не так! Тут дело вражеских рук!

— Кто же это твой доброжелатель? — продолжал свои расспросы Бимболат. — Кто тебе это поведал?

Дуриев Джанаспи отделился от остального народа и не спеша направился к выходу.

— Мой ближайший сосед, — сказал Тотырбек. — Вот он, Дуриев Джанаспи, он видел своими глазами все!

— Джанаспи, вернись, пожалуйста! — сказал Бимболат.

— Потом зайду. Тяжело мне это видеть.

— Джанаспи своими глазами видел, — продолжал Тотырбек, — как Ислам входил в мой дом и сиживал там подолгу, когда меня не было.

Дуня подступила к Джанаспи.

— Что ты наговариваешь на меня? Когда Ислам ходил в мой дом? Когда не было Тотырбека?

— Подойди сюда, Джанаспи, — сказал Бимболат. — Что ты скажешь?

— Вот я, — спокойно сказал Джанаспи, — чего вы от меня хотите?

— Ты говорил Тотырбеку, что к его жене ходил Ислам?

— Как, как? Нет, я Тотырбеку таких глупостей не говорил.

— А что ты говорил?

— Сказал ему раз, что ты, видно, поручал Исламу что-нибудь передать домой, и Ислам побывал у тебя…

— А это было так?

— Бывало…

— Лжет Джанаспи! — не выдержала Дуня.

Джанаспи продолжал дальше говорить:

— Вчера Тотырбек был в городе. Ислам долго говорил с его женой — все свидетели. Тотырбек огорчился, а я его успокаивал.

Дуня закричала:

— Бессовестный ты человек, Джанаспи! Я говорила с ним у калитки. Он был дружкой на моей свадьбе!

Для народа становилось ясным, что Джанаспи стравил друг с другом двух мужчин — Тотырбека и Ислама. Одним казалось, что Джанаспи сам выдумал всю историю с начала до конца; другие полагали, что, может быть, Джанаспи говорил то, что и было на самом деле, но со злой целью.

Сомнение охватило сердце Тотырбека: «Может, и впрямь ничего не было между Исламом и Дуней? Может, зря я убил своего друга и погубил себя?»

— Джанаспи, — простонал Тотырбек, — повтори то, что ты мне рассказывал.

Бимболат подумал о чем-то и спросил Джанаспи:

— Ну так, Джанаспи, положим, что ты видел, как Ислам вошел в дом Тотырбека, но зачем ты об этом рассказал Тотырбеку? Только для того, чтобы стравить их друг с другом? А если у тебя такая злоба на наших людей, то ты мог и выдумать!

Джанаспи понял, что все подозревают его, но продолжал спокойно, обращаясь к Бимболату:

— Здесь не суд, ты не судья и не следователь; то, что ты говоришь, неправда. Напрасно ты не поверил моим словам и не оценил их. Я успокаивал Тотырбека. Я иду домой, я здесь не нужен. Когда я понадоблюсь тем людям, которые имеют право спрашивать меня, пускай они меня позовут.

Джанаспи понял, что будет арестован, и хотел одного: уйти отсюда, со двора Ислама, а потом бежать в лес, разыскать абреков или хоть самому в одиночку убивать большевиков и колхозников.

Он сделал несколько шагов к выходу.

— Оставайся здесь, Джанаспи! — сказал Бимболат.

Джанаспи повернулся к нему и продолжал пятиться спиной к воротам.

— Зачем мне тут оставаться, не знаю! Вы уж все перевернули по-своему. Один убил, а вы другого хватаете!..

Джанаспи почувствовал, что за ним уже стоят люди.

— Джанаспи, — сказал Бимболат, — дело твое раскрыто, сознавайся! Так для тебя будет лучше!

— Не в чем мне сознаваться. Я не виноват в грехе Тотырбека.

— Сознайся в том, что ты не видел Ислама входящим в дом Тотырбека, когда его не было дома. Сознавайся, что ты умышленно стравил друзей!

Джанаспи оглянулся: кругом стояло кольцо людей; те люди, которых он держал в руках, те люди, которые должны были кланяться ему прежде, — с ненавистью глядели на него. Он видел, что ему не вырваться. И вдруг новая мысль блеснула в его голове.

— Хорошо, я отвечу вам! Да, я никогда не видал Ислама входящим в дом Тотырбека, когда самого Тотырбека там не было.

Тотырбек рванул веревки и закричал:

— Развяжите меня, дайте мне его убить! Куда пропал мой разум! Добрые люди, я брата убил! Сожгите меня, сожгите! Нет для меня другого наказания!..

— Отец мой, бедный отец! — рыдала Тамара; и кругом заплакали женщины.

Послышались голоса:

— Бейте Джанаспи, убейте бешеную собаку!

Бимболат поднял руку и сказал:

— Ради вашей чести, колхозники, прошу успокоиться. Не должно быть самосуда!

Все замолчали. Смолкли плачущие женщины, и слышно было только Соню, которая причитала и причитала.

Чермен подошел к отцу и сказал:

— Ты, отец, всегда приносил несчастье людям, ты загубил два дома!

— Я не хочу слышать тебя! Ты мертв для меня! — сказал Джанаспи.

Опять послышался голос Бимболата:

— Скажи, Джанаспи, зачем ты сеял между нами рознь?

Джанаспи молчал, думая, как бы лучше выполнить свое решение. Он знал, что надо говорить, чтобы выиграть время.

— Скажу, мне уже все равно. Вот такие, как они, как Тотырбек и Ислам, вот такие, как вы, поддерживают Советскую власть, поддерживают колхозы. Они стали на ноги, начали гордиться. Те, которые раньше были во вшах, кого я не пускал во двор к себе, — теперь глядеть стали на меня сверху вниз. Я умираю с голоду, а они купаются в масле. Они разрушили мою жизнь. У меня нет сыновей, нет жены. И на тех, кто оказался ближе ко мне, я выместил свою злобу. И есть у меня еще одна мысль…

Послышался крик:

— Убил он меня!..

Закричали во дворе, крик разнесся по всему селению.

Все внимательно слушали Джанаспи, и никто не заметил, как он, подойдя к Бимболату, ударил его два раза кинжалом.

Люди схватили Джанаспи, отняли у него кинжал, но было уже поздно.

Бимболат лежал на земле. Один удар был нанесен в живот, другой — в грудь.

— Так… — отрывисто проговорил Бимболат, — так… не был я бдителен…

Опять заплакали женщины.

Джанаспи и Тотырбека со связанными назад руками дружинники повели в сельсовет.

СЛОВО ОБ АРСЕНЕ КОЦОЕВЕ

предисловие Саввы Дангулова

ОХОТНИКИ

перевод В. Шкловского

ХАНИФФА Легенда

перевод Б. Яковлева

ПАСХА ГИГО

перевод А. Гулуева

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

перевод Ф. Гатуевой

ДРУЗЬЯ

ВОТ КАК ПОЛУЧАЕТСЯ!

перевод В. Шкловского

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ДНЯ

перевод В. Шкловского

«БЕДА»

перевод Д. Туаева и Б. Ковынева

ХЛОПОТЫ ДАДОЛОВЫХ

перевод В. Шкловского

НЕ ОЖИДАЛИ

перевод Б. Яковлева

САЛОМИ

перевод Ю. Либединского

КОРНОУХАЯ

перевод Л. Либединской

ВСТРЕТИЛИСЬ

перевод Д. Туаева и Б. Ковынева

КАРЬЕРА МЫРЗАГА

перевод Д. Туаева и Б. Ковынева

БИМБОЛ

перевод Л. Либединской

СМЕРТЬ ХАНИФФЫ

перевод Б. Яковлева

ДЖАНАСПИ

перевод В. Шкловского

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Нихас — место, где мужчины решали общественные дела, проводили досуг.

Уацилла — мифическое божество грозы и хлебных аланов.

Рассказ написан автором на русском языке.

Арака — водка домашнего приготовления, самогон.

Нана — мама, пожилая мать, бабушка.

Залиаг — мифическая змея, необычайно большая и прожорливая.

Хун — подношение родственникам или знакомым по какому-либо торжественному случаю. Обычно хун состоит из пирогов, курицы и араки.

Хордзен — переметная сума.

Тбау — название горы в Даргавском ущелье.

Кувд — жертвенный пир.

Зин — старший подземный дух в осетинской мифологии.