Поезд шел на подъем, огибая крутую, каменистую сопку. В открытое окно вагона врывался медовый запах тайги.

Ночное небо было чистое, без единого облачка. Серебряные под луной, деревья на гребнях сопок вершинами уходили в небосвод, как бы тонули в нем, отчего прямые стволы лиственниц и тополей казались обрубленными почти до половины.

В глубине таежных зарослей слышался гул падающей воды. Днем мне уже приходилось видеть водопады, но, должно быть, особенно красивыми они выглядели при луне. Не успел я подумать об этом, как на повороте открылся такой хрустальный каскад. Он падал с отвесной скалы, падал медленно, даже лениво, — так всегда кажется глазу, долго следящему за быстрым, беспрерывным движением. Каскад ослепительно сверкал — вся растительность вокруг него была светлоголубой от этого сверкания — и грохотал, расплескиваясь на камнях в гулком ущелье. Стук вагонных колес не мог заглушить его грохота.

— Скоро Тумнин! — объявил кондуктор, проходя по вагону с фонарем. — Станция Тумнин!

Раньше, чтобы попасть на Тумнин, нужно было почти двое суток ехать с Амура поездом до Владивостока, а оттуда не менее трех суток морем до Советской гавани. Сегодня я трачу на эту дальнюю дорогу всего пятнадцать часов. Ни угрюмый девственный лес, ни бурные воды гремучих горных рек, ни головокружительные высоты отрогов Сихотэ-Алиня уже не являются помехой путешественнику. И все же полотно железной дороги кажется только тропинкой, проложенной сквозь тайгу. Однако достаточно было этой одной тропинки, чтобы оживилась веками нетронутая природа.

Я посмотрел на часы. Было без четверти четыре. На горизонте стали вырисовываться сизые полосы еще далекого рассвета. Поезд снова обогнул сопку, и справа показалась широкая река. Это был Тумнин, который нес свои быстрые воды на север, в Татарский пролив.

— Знаменитые арсеньевские места, — произнесла высокая смуглая девушка. Прислонив голову к оконной раме, она перебирала на груди крупные костяные бусы.

При слабом свете нарождающейся зари лицо ее было в легком румянце.

Я уже решил было заговорить с ней, но меня опередил паренек с пышным светлым чубом; в вагоне уже знали, что его зовут Костя и что он электромонтер.

— Какие, вы сказали, места? — спросил Костя, подходя к девушке, и взмахом сильной руки отбросил назад упавший на глаза чуб.

— Неужели вы не знаете! — ответила она, не меняя позы. — Здесь ведь ходил Арсеньев.

— Как не знать! Но только это было очень давно. А вы тоже в Совгавань?..

— Пока в Совгавань. Куда оттуда пошлют, не знаю. — Девушка грустно улыбнулась.

— Из Совгавани далеко не пошлют! — уверенно произнес Костя. — Как вас зовут, если не секрет, конечно?

— Наташа!

— Ну вот, Наташа, нам по пути. Я совгаванский. Город знаю, доведу куда нужно.

— Спасибо. Это очень хорошо, когда в новом месте есть хоть один знакомый, — ответила Наташа и с благодарностью посмотрела на него.

Не прошло и пяти минут, как Костя получил у девушки полные сведения — откуда она, куда и зачем едет.

Окончив в Молотове педагогический техникум, Наташа ехала на Север, к месту своей будущей работы. Она ехала одна, без подруг, потому что на Север была всего одна путевка и Наташа, комсорг курса, взяла ее себе, чтобы показать пример остальным выпускникам.

— И не жалею! Здесь очень красиво, — говорила она, чтобы Костя вдруг не подумал, что только ради путевки она едет так далеко. — Родных у меня никого нет, и грустить обо мне некому, — добавила она, совершенно растрогав Костю.

— Ничего, Наташа, везде советские люди. Везде родной дом, — сказал он утешительно, как взрослый говорит младшему, хотя они были на вид одного возраста: двадцати — двадцати двух лет, не более. — Нам на Севере очень нужны люди. Вот увидите. Если захотите, сможете остаться в городе.

— Просить об этом не буду. Так я решила, — твердо заявила Наташа, и вдруг крикнула:

— Смотрите, Костя! Филин летит, филин! Еще один! Совсем как у Арсеньева: «В это время какая-то тень на мгновенье закрыла луну. Это был большой филин. Он сел на соседнее дерево и стал ухать».

Я слушал и удивлялся тому, как хорошо девушка знает книги Арсеньева. Оказывается, прежде чем поехать на Север, Наташа прочла почти все, что написал Арсеньев, и теперь будто сравнивала! описанное в книгах с действительной жизнью. Она рассказывала Косте о знаменитом путешественнике, который в последний раз бывал в этих местах в тысяча девятьсот двадцать седьмом году, но еще задолго до этого он ставил свою брезентовую палатку на берегу Тумнина, вдоль которого мчался теперь наш поезд, беседовал у костра со своими проводниками-орочами, слушал их грустные рассказы о тяжелой, безысходной судьбе маленького лесного народа, и сердце Владимира Клавдиевича Арсеньева сжималось от жалости.

— Скажите, Костя, в Уське-Орочской, наверно, и живут орочи? — спросила Наташа.

— Там и живут, — очень довольный тем, что девушка опять заговорила с ним, произнес Костя. — В позапрошлом году мы пускали у них электростанцию. Небольшую, правда, — всего десять киловатт...

— А школа там есть?

— Конечно, есть, — семилетка.

Наташа смотрела на Костю долгим, внимательным взглядом, как бы решая что-то в уме; видимо, вновь на память ей приходили страницы арсеньевских книг.

Впервые Арсеньев встретил орочей в тысяча девятьсот восьмом году, случайно натолкнувшись в глухой тайге на убогие шалаши лесных жителей. «У этих обездоленных судьбою людей свои нужды, — писал он. — Они просили меня помочь им советами. Я объяснил орочам также, зачем я пришел сюда, куда иду и какие цели преследует экспедиция... Среди орочей было несколько стариков. Поджав под себя ноги, они сидели на корье и слушали с большим вниманием... Орочские женщины трудолюбивы и молчаливы... Они много курят и как будто совершенно не замечают посторонних людей у себя дома. В глазах их нельзя прочесть ни испуга, ни гнева, ни любопытства, ни радости...»

На станции Тумнин в наш вагон вошли новые пассажиры в несколько необычных одеждах, от которых пахло тайгой, речной свежестью, лесными травами. Один из них внес огромного сазана. Когда пассажир, расстелив на полу свой резиновый плащ, положил на нем рыбину, она могуче забила хвостом.

Женщина из соседнего купе спросила, не продаст ли рыбак свою добычу.

— Нет, конечно. Николаю Павловичу везем, — ответил он так, будто был вполне уверен, что все в вагоне знают Николая Павловича.

— Пока довезете, скиснет, — заметила женщина.

— Однако не скиснет! — Лицо рыбака, обветренное, опаленное солнцем до красноты, все время светилось доброй улыбкой.

— Острогой накололи? — спросил Костя. Наклонясь к Наташе, он шепнул ей на ухо: — Это же и есть орочи!

— Острогой нельзя, спинку попортить можно, — объяснил ороч, закуривая трубку. — В сети попал. Давно такой не попадал. А сегодня попал. Луна большая. Тумнин светлый. Рыба любит луну.

Орочи расселись на свободных местах, а один из них закинул на верхнюю полку пару весел, кожаный мешок и сам полез туда же, наверх.

Водворилась тишина. Пассажиры стали дремать. Большинство из них ехало по этой дороге впервые, и ночь никто не спал: волновала красота непривычной природы, настораживали частые крутые подъемы и спуски.

Рассвет между тем все сильнее проступал сквозь густые заросли тайги. Луна как бы таяла в небе над горным хребтом. Лампочки в вагоне погасли.

С верхней полки, куда залез ороч с веслами, послышался тягучий мотив. Мотив этот в первый момент показался грустным, даже тоскливым, но чем дальше, тем больше живых, радостных ноток звучало в нем. Ороч пел на своем родном языке, и я мог разобрать только два слова: «Тумнин» и «Николай Павлович».

Я спросил пожилого ороча, который вез сазана, о чем поет его товарищ, и он все с той же, не сходившей с его морщинистого лица доброй улыбкой ответил:

— Тимофей Иванович поет так: многоводный Тумнин, родная река орочей, несет в тайгу счастье. Как не остановить светлые воды Тумнина, так никому не сдержать счастье орочей. Много зверя в тайге. Много рыбы в Тумнине. Хватит подарков для наших друзей. Николай Павлович, много лет живешь с нами, много помог нам. Большую рыбу везем тебе. Живую рыбу везем. Кушай, пожалуйста, Николай Павлович. Скоро семнадцать зим, как ты живешь у нас. Много, однако, добра сделал.

— Это все?

Заметив мое недоумение, переводчик пояснил:

— Тимофей Иванович всегда, что думает, говорит-поет. Такой он человек, однако.

Услышав наш разговор, подошла Наташа. Ороч отодвинулся к окну, освободив ей место рядом с собой. Наташа села.

— Кто же такой Николай Павлович? — спросила она. — Уж очень, я думаю, хороший человек, если о нем не говорят, а в песне поют.

— О, шибко хороший человек! Учитель! — сказал ороч. — А Тимофей Иванович всегда говорит-поет, — повторил он будто для того, чтобы оправдать импровизатора, который все еще тихо пел, но уже без слов.

— Учитель? — переспросила Наташа. — Я тоже учительница!

— Наверно, тоже человек хороший, — сказал ороч и стал закуривать трубку, которая у него за разговорами погасла.

На дальнейшие расспросы Наташи об учителе он или кивал утвердительно головой, или отвечал одними и теми же односложными фразами: «Ничего, конечно» и «Однако верно».

— Видите, Наташа, как народ ценит труд учителя! — сказал Костя серьезно. — Вы правильно сделали, что взяли путевку к нам на Север.

— Я тоже так думаю, — ответила она. — Вы знаете, голова кружится от впечатлений. Какая-то удивительная дорога! Мне очень понравились слова: «Много, однако, добра сделал». Но почему же «однако»?

Пожилой ороч курил свою трубку и, казалось, вовсе не слушал того, о чем она говорила.

Из соседнего купе в это время вышел еще один ороч, молодой. Он был в темном лыжном костюме. Под расстегнутым воротом у него пестрела матросская тельняшка. На вид молодому орочу было не более двадцати трех лет. Стройный, красивый. Лицо загорелое, каштанового цвета. Большие, черные, слегка раскосые глаза. Он подошел к нам, спокойным движением руки разогнал перед собой дым, который извергала трубка моего соседа, и присел рядом со мной на край скамьи.

— Однако скоро, Василий Терентьевич? — спросил его мой сосед.

Молодой ороч посмотрел на часы.

— Без пяти шесть. Через час приедем.

Я уже успел заметить ту уважительность, какой орочи обращались друг к другу. И все же мне показалось странным, что пожилой человек называет юношу по имени и отчеству.

— Вы из Уськи-Орочской? — спросила Наташа Василия Терентьевича. — Скажите, какая школа у вас, семилетняя или средняя?

— Семилетняя.

— Национальная?

— Нет, по-русски преподают.

— Я же вам говорил, Наташа, что семилетняя, — вмешался Костя, оборачиваясь от окна.

Вершины высоких сопок за окном стояли в белом утреннем тумане, который медленно сползал по отвесным склонам вниз к Тумнину и постепенно рассеивался. Можно было предполагать, что день выдастся жаркий.

Слушая разговор Наташи и Василия Терентьевича, я уже догадывался, что Николай Павлович, видимо, и есть тот самый учитель, о котором меня просили, если будет возможность, написать корреспонденцию в газету. Я решил отложить все другие дела и вместе с орочами сойти в Уське.

— Вы не поможете мне разыскать учителя Сидорова? — обратился я к Василию Терентьевичу.

— Николая Павловича? Разыскивать много не нужно. Разыщем сразу. А вы к нам? Надолго?

Увидев у меня свежий номер журнала «Новый мир», он поинтересовался, помещено ли в нем продолжение «Повести о детстве» Гладкова, и очень обрадовался, когда узнал, что продолжение есть.

— Можно будет на денек одолжить журнал?

Мне было непривычно называть юношу по имени и отчеству. Но, как я впоследствии узнал, такой обычай твердо установился среди орочей давно — лет семнадцать назад, и я его не нарушил.

— Наверно, у вас трудно достать журналы? — поинтересовалась Наташа.

— Трудно. В прошлом году я подписался. А в этом не дали. Говорят, нет лимита. Вообще, литературы к нам пока присылают мало. Невозможно следить за новинками.

Она быстро поднялась, ушла к себе в купе и вернулась с двумя толстыми книгами.

— Возьмите, пожалуйста, я уже прочла.

— Ну, зачем это! Как же я их верну вам? — смутился Василий Терентьевич.

— Может быть, встретимся! — сказала она серьезно. — Мне очень хочется побывать у вас, в Уське.

— Приезжайте, будем рады!

Наступило недолгое молчание.

— Это мой папа, — прервал молчание Василий Терентьевич, кивком головы указывая на пожилого рыбака с сазаном. — Недавно он вез щуку, килограммов на семь. Какой-то пассажир пристал: продайте да продайте. Конечно, денег папа не взял бы. Но заметил у пассажира на полке стопку книг. Зная мою страсть к чтению, он предложил сменять рыбу на книги. И знаете, тот охотно согласился. Отдал пять книг. Правда, среди них учебник английского языка попался, но и он годится. Книги по рукам пошли. Все их читают.

При этих словах папаша Василия Терентьевича хитровато улыбнулся.

— Большая польза, а? — сказал он. — А поймать щуку не трудно, однако.

Кряхтя, слез с верхней полки импровизатор, невысокого роста пожилой человек с лицом скуластым и с припухлыми красноватыми веками. Достав из глубокого кармана стеганной на вате куртки длинную, оправленную в трех местах медью трубку, он не спеша набил ее табаком, прикусил черенок, изъеденный зубами, пососал, а когда закурил, то не выпускал дым изо рта, а глотал его.

Василий Терентьевич и его отец носили фамилию Бисянка. Фамилия старого импровизатора, Тимофея Ивановича, была Тиктамунка.

Жестом руки он попросил уступить ему место у окна, и когда Бисянка-отец отодвинулся, Тимофей Иванович сел, подобрав под себя ноги, обутые в легкие ичиги. Подперев кулаками подбородок, он устремил в одну точку подслеповатые стариковские глаза и долго сидел так, занятый своими думами.

Промелькнул бревенчатый домик с башенкой — полустанок. Запели скрипуче тормоза, сдерживая поезд на крутом спуске. Петлей изогнулась река и ушла ненадолго в таежные заросли, потом вновь с шумом вырвалась оттуда, заструилась ровной серебряной лентой у самой насыпи.

Всходило солнце. Утренние тени отодвинулись к сопкам и стали взбираться на зеленые покатые склоны. Воздух наполнился криком птиц. Плавно описывая круги, парили высоко в воздухе орлы, высматривая добычу.

Тимофей Иванович заправил трубку новой порцией табаку и, раскурив ее, произнес:

— Однако Уська!

Он медленно, будто нехотя, выпростал из-под себя ноги, поднялся и стал доставать с верхней полки свои вещи. Достав мешок и весла, направился в тамбур. За ним, взвалив на плечо сазана, последовал Бисянка-отец. Василий Терентьевич задержался немного, пока Наташа записывала в книжечку его адрес, и, прощаясь с девушкой, еще раз пригласил ее в гости на Тумнин.

Поезд, обогнув каменный выступ и оставив слева от себя реку, сбавил ход и медленно въехал в долину, на дне которой, под нависшими сопками, теснились постройки.

Это была Уська-Орочская.

Возле сада, где растут ирисы, дикая яблоня, малина, жимолость, стоит плотный человек среднего роста без шапки и кормит мелкой рыбешкой ручного коршуна. Хищник, впиваясь острыми когтями в серебристую спинку хариуса, рвет изогнутым клювом его на куски и с жадностью проглатывает. Черный щенок заливается лаем на коршуна, но коршун только поглядывает одним глазом на собачонку и продолжает есть.

— Ну полно же, Амба, полно тебе! — Человек кидает рыбешку и щенку. — Жадный ты!

Это Николай Павлович Сидоров, директор школы-интерната. Он пожимает руку мне и Василию Терентьевичу. Тот справляется, не приехала ли Валентина Федоровна.

Из-под куста жимолости неожиданно выпархивают галки, садятся на изгородь и разом начинают орать, разевая клювы. Василий Терентьевич берет у Николая Павловича несколько мальков и ловко забрасывает их в розовые глотки галок. Птицы умолкают.

— Пойдемте в дом, надо отдохнуть с дороги, — приглашает Николай Павлович. — Один хозяйничаю. Жена уехала по делам.

Но прежде чем войти с нами в дом, он окликает девочку Утю, которую через изгородь видит на соседней улице.

— Иду, Николай Павлович, — кричит Утя и бежит к нам.

— Не забудь сегодня ветвистую пшеницу подкормить, — говорит ей учитель. — А то мы совсем запустили ее без Валентины Федоровны.

— Не запустили, Николай Павлович. — Утя теребит кончики пионерского галстука. — Вчера сою пропололи, капусту подкормили.

Девочка с любопытством поглядывает на меня.

— Познакомьтесь, — говорит Николай Павлович.

— Утя Тиктамунка. — Девочка протягивает мне смуглую руку.

На вид ей лет четырнадцать. Когда она подала руку, ее широкое, чуточку скуластое лицо с небольшими, но очень живыми черными глазами сделалось сразу серьезным. Коротко подстриженные ее волосы, как у взрослой, перехвачены железной дужкой. Одета Утя в форменное школьное платье с белым передником. К переднику, на груди, в один ряд приколоты три значка — красный эмалевый флажок и две звездочки. Утя все время касается их рукой, словно проверяет, на месте ли они.

На крыльцо большого бревенчатого дома выходит мальчик.

— Доброе утро, Николай Павлович, — приветствует он учителя и тоже идет к нам. — Проспал я.

— Наш отличник учебы, Сережа Коппенка. — Николай Павлович гладит мальчика по стриженой головке.

Сережа снимает с изгороди галку, подбрасывает ее вверх. Покружившись над садом, она возвращается на прежнее место, отряхивается и прячет голову под крыло.

Мы входим в дом, в довольно просторную комнату, заставленную цветами. Тут и фикусы в пузатых, приземистых кадушках, и ирисы в жестяных банках, и бледнолиловый таежный бессмертник. На чисто выбеленных стенах висят рисунки акварелью в рамках и без рамок. На них изображен закат над сопками, лебеди над рекой, поезд, огибающий каменный выступ горы. Над кушеткой, занимая добрую половину стены, висит ковер, расшитый ярким замысловатым орнаментом. На полу лежат оленьи шкуры. И везде — на подоконниках, на комоде, на этажерке стоят берестяные коробочки разных форм и размеров с не менее затейливой, чем орнамент ковра, тонкой резьбой.

Николай Павлович убирает со стола стопку книг и газет, приносит из соседней комнаты стулья и ставит их к столу.

— Займи-ка гостя, а я пока похлопочу на кухне! — говорит он Василию Терентьевичу и, взяв из шкафчика несколько тарелок, уходит.

Оставшись вдвоем, мы молчим, не зная, с чего начать разговор.

— Наверно, отдыхать будете? — Василий Терентьевич хочет встать, но я удерживаю его.

— Вы ученик Николая Павловича?

— Конечно, — он оживляется, — мы все тут ученики Николая Павловича.

Василий Терентьевич, или Бисянка-младший, перед самой Отечественной войной окончил лесную школу, — так одно время называлась Усько-Орочская семилетняя школа-интернат. Потом ушел в армию, участвовал в боях против японцев. Когда демобилизовался, вернулся в родную Уську.

Я прошу его рассказать о детских годах, когда он вместе с другими мальчиками впервые перешагнул порог лесной школы.

— Интересно получилось, — улыбается Василий Терентьевич. — Был я с отцом на охоте. День выдался ясный, солнечный. Снег сверкает — глазам больно. Охота хорошая. За одно утро мы убили несколько белок, вынули из капканов двух лисиц и отправились в глубь тайги искать медвежью берлогу. Вдруг слышим — едет упряжка. Почуяв нас, залаяли собаки. Отец был очень недоволен, что помешали удачной охоте. Кто же ехал, спросите?.. Учитель приехал за мной, чтобы забрать в школу. На нартах, укутанные в теплые шкуры, уже сидели Коля Намунка, Петя Мулинка, Гриша Тиктамунка. Лица у всех ребятишек испуганные, у Пети на щеках даже слезы. Вижу такое дело, встал на лыжи и давай уходить в самые заросли.

— Куда же ты? — кричит учитель. Я плохо тогда понимал по-русски, а разговаривать совсем не умел. Думаю, если отец окликнет — вернусь, а если нет, то уйду еще дальше. Тайгу знаю хорошо, лыжи у меня быстрые, подбиты новым нерпичьим мехом. Не догонят. Уже далеко ушел, когда отец окликнул. Пришлось возвратиться.

Учитель успокаивал ребят. Оказывается, глядя на меня, другие тоже хотели сбежать.

— Садись, Вася, — сказал мне Гриша Тиктамунка, мой дружок, с которым мы вместе ходили на медведя. Он плохо, но все же разговаривал по-русски. — Садись, Вася, учитель — добрый. Угощал нас лепешками и красным сахаром.

Делать нечего. Я передал ружье отцу, отвязал от пояса белок и пошел к нартам.

Учитель, поговорив о чем-то с отцом, подошел ко мне, крепко обнял за плечи. Я удивился, почему он не угощает и меня лепешками с красным сахаром. Может быть, Гриша обманывает? Убежать, что ли? — опять мелькнула у меня мысль. Но жаль было расставаться с Гришей. Будь что будет, — убежать всегда не поздно.

— Ладно, сынок, — сказал отец, — ты уже не маленький, тебе в школу пора. Так говорит учитель. — Он посмотрел на меня печальными глазами, достал из кожаной сумки кусок юколы, сушеной черемши, несколько лепешек и стал совать все это мне в карман. Учитель подошел к нартам, поднял остолом вожака, большую лохматую лайку, и сразу же за вожаком поднялась вся упряжка.

— Гах! Тах! Кхай! — крикнул учитель, и собаки, натянув постромки, рванули нарты.

Под оленьими шкурами тепло. Нарты летят. Тихо, светло в зимнем лесу. Мы проезжаем под лохматыми ветками, и когда их задеваем, на нас сыплется густой дождик голубых снежинок. Учитель правит упряжкой, то слезая с нарт, то вновь на ходу садясь. Когда собакам тяжело на подъемах, он сзади толкает нарты и криком подбадривает вожака, точь-в-точь как это делает мой отец. Мне знакомы здесь все места, и я, на всякий случай, примечаю каждый подъем, каждый поворот. За той сопочкой протекает быстрая горная речка. Весной я натолкнулся там на изюбря. Он выскочил из зарослей и так быстро умчался, что я не успел вскинуть ружье. Вспомнив, что в это время года бить изюбрей нельзя, я даже обрадовался, что не успел выстрелить.

Уставшие собаки пошли шагом. Учитель сел с нами. Мне было удивительно: ведь совсем недавно он приехал в стойбище и уже правит упряжкой не хуже любого ороча.

— Кушать хотите, мальчики? — спросил учитель сперва по-русски, потом по-орочски. По-орочски он говорил, конечно, намного хуже, чем по-русски, но мы все же поняли его.

— Нет, — ответил Гриша Тиктамунка за всех и очень рассердил меня таким ответом. Я уже изрядно проголодался.

«Зачем нас везут? — думал я. — Зачем в школу? Разве без школы я не стану хорошим охотником? Отец всегда был очень доволен, когда я стрелял. Только один Кирилл Батум, сын старого эвенка, стрелял лучше меня. Нет, нужно бежать!»

Но бежать было поздно. Мы выехали к Тумнину, и собаки, почуяв близость стойбища, быстро помчались в долину.

— Что было потом в школе, рассказывать долго. — Василий Терентьевич взглянул на часы. — Мне пора!

Вошел Николай Павлович с чайником.

— Куда же ты? — спросил он молодого ороча.

— Спешу, Николай Павлович, спешу! — сказал на ходу Бисянка-младший и вышел.

— Хороший мальчик! — заметил Николай Павлович и посмотрел ему вслед. — Очень начитан.

За завтраком он, между прочим, сказал что, возможно, в этом году поедет в Москву. Вот уже скоро восемнадцать лет, как Сидоров почти безвыездно живет в Уське, если не считать нескольких поездок в Хабаровск.

— Отпускаем детей на каникулы, а они обратно в интернат приходят. Не хотят дома жить. Привыкли к коллективу, к строгому распорядку дня. Ну вот, значит и летом ими руководить надо.

Николай Павлович разливает чай. Отпив глоток, он ставит стакан на блюдце и прикрывает его ладонью.

— Да, и летом у нас немало хлопот. Интернат — сложное хозяйство. При школе имеется довольно большое опытное поле. В условиях Севера, где очень капризна погода, такие культуры, как соя, ветвистая пшеница, просо, требуют заботливого ухода. И не только хозяйство. А культурный досуг ребят, игры, физкультурные соревнования, путешествия в тайгу, пионерские костры... Прекрасная молодежь выходит из нашего интерната! Видели Васю Бисянку? Или вот Утю Тиктамунку...

Николай Павлович рассказывает, что когда он с женой приехал в Уську, орочи не только не занимались сельским хозяйством, они в глаза не видали ни овощей, ни картофеля, ни хлебного колоса.

— А сегодня нет ни одного двора без огорода. Более того, в нашем колхозе, который так и называется «Ороч», огородное хозяйство занимает много гектаров.

— Где еще, кроме Уськи, живут орочи?

— Все здесь. Весь народ. Триста человек. Народ, конечно, маленький, но путь он прошел за годы советской власти большой. Вот поживете — увидите, какими сегодня стали наши орочи.

Николай Павлович подходит к шкафу, достает несколько толстых старых тетрадей.

— Поинтересуйтесь. — Он дает их мне. — Это записи, которые я веду с первого дня нашего приезда в стойбище. Здесь вся история орочей, здесь и вся моя жизнь, если хотите. Мы приехали сюда с Валентиной Федоровной совсем молодыми людьми. А ведь мне уже за пятьдесят.

Николай Павлович устремляет на меня свои большие голубые глаза, в которых светится добрый, ясный огонек. И, видимо, скромность заставляет его поспешно добавить:

— Никакого подвига мы, понятно, не совершили. То же сделали бы на нашем месте и другие. Мы учили не только детей, пришлось учить и взрослых. Ведь мы были в то время не просто педагогами, но вообще почти единственными представителями нашей партии и советской власти в стойбище. Мы несли ответственность за судьбу этого маленького народа, в прошлом забитого, жестоко эксплоатируемого царскими чиновниками, скупщиками, спиртоносами, японскими мошенниками и кем только хотите. От голода, от болезней в царские времена вымирали целые стойбища, бесследно исчезали целые роды. Нужно было сохранить орочей, помочь им строить новую жизнь. Разве могли мы, русские, советские люди, стоять от такого святого дела в стороне!..

Николай Павлович поднялся, прошелся по комнате от стены к стене и снова подсел к столу. Он волновался. Хотя общие тетрадки были довольно объемисты и в них записано было, видимо, очень многое из пережитого, наблюденного Николаем Павловичем, но это ведь не более, чем записи, все-таки...

— Знаете, — сказал он вдруг, словно разгадав мои мысли, — почерк мой неразборчив. Спрячем тетради. Лучше всего встретимся с живыми людьми. Они почти все тут. И ученики и взрослые. Правда, старики не очень разговорчивы, но я помогу.

На кухне послышалась какая-то возня.

— Кто там? — спросил Николай Павлович и, не получив ответа, быстро прошел в кухню.

— Сколько раз я говорил — не нужно этого... — почти умолял он кого-то.

— Ладно, Николай Павлович, чего там... Сазан живой. Сам в сети попал. Жарить можно, уху можно, конечно. Зачем не нужно?

Нетрудно было догадаться, с кем воюет Николай Павлович.

— Я ведь сто раз говорил, Терентий Иванович, я всем вам говорил, чтоб ничего не приносили, — более решительно сказал Николай Павлович.

— Говорил, конечно, чего там... — все тем же равнодушным тоном отвечал уже знакомый мне Бисянка-отец. — Можно, конечно, заливной сделать. Совсем сазан свежий. Ну, я пойду, однако. До свидания, Николай Павлович.

Николай Павлович вернулся в комнату и беспомощно развел руками.

— Просто не знаю, что с ними делать. Приедут с охоты — несут, рыбы наловят — несут, соберут ягоды — опять несут. Валентины Федоровны нет, она бы его отчитала.

Он распахнул окно и позвал орочку Феклу Ивановну, старшую повариху интерната.

— А-у, Николай Павлович! — ответила Фекла Ивановна. Маленькая, с кривыми ногами, утиной походкой она подошла к окну. Белый, высокий колпак смешно сидел на ее голове.

— Бисянка сазана принес, — сказал Николай Павлович. — Заберите его ребятам на второе.

— Вчера была рыба, сегодня по расписанию — мясо. Как можно? — почти в отчаянии воскликнула повариха. Колпак у нее съехал на затылок.

— Не будем спорить, Фекла Ивановна, — не пропадать же добру. Можете и нам кусок-другой изжарить.

Я видел, с каким трудом повариха тащила огромную рыбу через весь двор. Сгибаясь под ее тяжестью, она едва взошла на крыльцо.

Я поскорей хотел узнать историю орочей. Мне казалось, что, узнав хотя бы в кратких чертах прошлое этого народа, я лучше пойму его настоящую жизнь. Николаю Павловичу пришлось раскрыть свои тетради. Полистав одну из них, он стал читать...

На берег Тумнина орочи пришли давно, лет восемьдесят тому назад. До этого они жили у моря, в маленьких удобных бухточках или в устьях рек, текущих в Татарский пролив. Они и нарекли эти бухточки своими названиями: Хади, Ма, Дюанка, Датту, Коппи, Уй. Откуда пришли орочи на побережье, не помнят даже самые древние старики. Жили они отдельными семьями, отдельными родами. Старое орочское стойбище имело неприглядный вид: две-три избушки или шалаши из корья лиственницы, такие же амбарчики на высоких сваях, несколько юкольников, где с самого лета и до поздней осени вялилась на вешалах рыба — главный продукт питания орочей и корм для ездовых собак.

Посреди шалаша почти никогда не потухали тусклые очаги. Дым выходил наружу через отверстие, сделанное в берестяной крыше, но при малейшем ветре весь он оставался в шалаше, слепил глаза, спирал дыхание. На зиму шалаши обкладывались снаружи толстым слоем сухой травы, которую орочи придавливали жердями, чтобы пурга ее не разметала. Внутри, на земляном полу, лежали медвежьи и оленьи шкуры, цыновки, сшитые из кусков бересты. Вместе с людьми находились в шалашах и ездовые собаки.

Все, если так можно выразиться, убранство шалаша состояло из берестяной посуды разных форм и размеров, украшенной резьбой. Ногтем большого пальца, специально отрощенным для этого, женщины вырезали на бересте свой национальный орнамент.

Украшать орнаментом чумашки — берестяные короба для носки воды и кондюго — для хранения снеди — девочек приучали с самых малых лет.

Главной заботой мужчин было добыть пропитание для семьи и корм для собак. Женщины заботились о том, чтобы во-время готовить пищу на очаге. Они же шили одежду и обувь из рыбьей кожи и шкуры лося, или, по-местному, сохатого.

Запасали на зиму только юколу — вяленую рыбу. Хлеба орочи не знали. Овощей тоже. Любимым кушаньем была сырая рыба, лакомством — глаза свежего лосося. Мясо сохатого варили, а печень и сердце ели в сыром виде.

Грамоты у орочей не было. Даже песен своих не было. Только шаман напевал уныло и страшно во время камлания. Зато был свой суд, свои обычаи, свои праздники. Орочи раньше жили недружно. Враждовали между собой семьи, роды. Мстили за обиды. Оружие орочей было примитивное, первобытное, как и сама их жизнь: лук, стрелы, копье. На зверя ставили капканы, cамострелы, петли.

Старики рассказывали легенду. Давно-давно, четыре тысячи лет тому назад была большая война между маньчжурами и китайцами. Она докатилась и до орочских селений. Пришлось орочам подняться с насиженных мест и на ульмагдах — широких долбленых лодках — уходить далеко в море. На одной ульмагде орочи везли огромную книгу, в которой были записаны все законы этого народа. Вдруг разыгрался жестокий шторм. Волны стали захлестывать ульмагду. Книга намокла. Тогда решили пристать к берегу. Разложили на камнях страницы великой книги, чтобы просушить их на солнце. Но с севера налетел ветер, подхватил страницы, закружил их в воздухе и разбросал по волнам. С тех пор остались орочи без грамоты и без законов...

Много лет никто не тревожил орочей. Но вот в конце прошлого века на побережье Татарского пролива появились скупщики пушнины. Они привозили с собой яркие холсты с цветами, китайскую дабу, стеклянные бусы, шпильки, пуговицы, цветные нитки и меняли их на шкурки соболей, колонков, белок. Спиртоносы из Маньчжурии привозили «огненное питье», табак, даже опий. Они же занесли страшные болезни, от которых орочи стали умирать. Чтобы совсем не погибнуть, орочи решили переселиться на берега Тумнина, на реку, богатую рыбой и зверем. Так возникли стойбища Уська, Хуту, Мули, Акур, Коппи... Но по следам орочей шли и скупoики с Амура, по Хунгари, через перевал Сихотэ-Алиня.

Однажды зимой приехали в долину Тумнина царский урядник и священник. Поп крестил орочей, читал им «закон божий», раздавал жестяные крестики, иконы. За плату, конечно. Каждый раз урядник и поп возвращались из стойбищ с нагруженными до отказа нартами.

Однако новая вера не закрепилась среди орочей. Они попрежнему верили в силу могучего духа — Амбы, который один властвовал над человеком. Амба живет везде: в тайге, в море, в реке... Когда он добр, то помогает на охоте и на рыбной ловле. Когда зол — посылает несчастье: зимой — пургу, весной и осенью — наводнение. Болезни тоже посылает Амба. И только шаман, умеющий разговаривать с Амбой, может выгнать из тела человека худую болезнь.

Правда, старухи иногда лечили своими средствами от некоторых болезней. Например, от укуса змеи лечили так: перевязывали ногу волосом самой старой женщины и натирали больное место нерпичьим жиром...

Николай Павлович перелистывает тетрадь. Выражение лица у него строгое, взгляд сосредоточенный.

— Орочи, кажется, верили в загробную жизнь, — говорю я, вспомнив недавно прочитанную книгу, в которой была помещена статья об орочах.

Николай Павлович подходит к этажерке, берет с нее книгу и подает мне.

— Видимо, эту книгу вы читали? Тут есть моя небольшая статья.

— Да, она самая.

— Верили, как же! Они верили, что после смерти душа человека переселяется в другое царство — Бунинга. Однако путь туда очень долог и труден. Поэтому в могилу вместе с покойником нужно положить необходимые для такого пути предметы: палку, удочку, посуду. Но не всякому дано попасть в царство Бунинга. Только тот попадает туда, кто жил на земле хорошо и слушал шамана. А тот, кто жил плохо, отступал от закона, тот попадает на «собачью дорогу» — инаки-ха-ли-ни... Жизнь в загробном царстве тянется триста лет, а после вновь родишься на земле и тогда начнешь жить хорошей жизнью. Так учили шаманы. И эта возможность второго рождения была утешением для многих орочей в их безрадостной жизни.

Когда купцы привозили в стойбище ружья и порох, то орочи, обзаведясь ружьями, оставались в вечном долгу у купцов. До конца своих дней они выплачивали долг дорогими мехами.

Как уже сказано, в грязных шалашах вспыхивали эпидемии занесенных болезней — оспы, холеры, дифтерита. Смерть косила всех подряд. Оставались в живых только одиночки, которые во время эпидемий были вдали от стойбища.

Незадолго до Великой Октябрьской социалистической революции навсегда погасли очаги родов Бяпалинка, Дунка, Хуанка, Быхынька, Каундига и Донадига.

Теперь существуют роды: Мулинка, Тиктамунка, Акунка, Намунка, Бисянка, Еменка, Пунадинка, Сеченка, Коппенка и другие. Правда, некоторые так малочисленны, что состоят из двух-трех семейств.

Николай Павлович ходит по комнате, заложив за спину руки.

— Вот вам и вся история. Я имею в виду прежнюю историю, дореволюционную. Новую — увидите сами...

Тихон Иванович Акунка лежит в палате для выздоравливающих. Прежде чем пустить нас к нему, врач выдает нам в передней белые халаты и просит не слишком долго задерживать больного. Тихон Иванович, предупрежденный о нашем приходе, впервые за время болезни побрился и надел коричневую пижаму. Он встретил нас радушно, пригласил сесть. Тихону Ивановичу в этот день впервые разрешили курить, но вместо трубки, с которой он никогда не расставался, Тихон Иванович курит папиросу.

— Много не буду! — ответил он, когда Николай Павлович сказал ему, что курить в палате не следовало бы.

Больные, лежавшие на койках вдоль стен, сказали, что дым вовсе им не мешает, — пускай Тихон Иванович курит, сколько ему хочется.

Старый ороч с большим усилием приподнялся на локтях и слабым голосом спросил:

— Не знаешь, Николай Павлович, горбуша пошла? Ей, однако, ходить пора!

— Ждем, Михаил Петрович; может быть, ночью и пойдет. — Николай Павлович был в курсе всех колхозных дел.

— Теперь болеть очень худо, — произнес старик. — Горбуши много ловить надо.

Михаил Петрович Мулинка, один из старейших рыбаков колхоза, заболел перед самой путиной. Его продуло на море, но оп долго крепился, не хотел ехать в больницу, пока совсем не слег. Его привезли поездом, когда он уже был без сознания, и стали лечить сульфидином. Врач рассказал нам, что надежды на его выздоровление было мало, но старик переборол болезнь, поправляется.

— Спирту если выпить, сразу встать можно, — говорил Мулинка. Он, видимо, томился без дела, очень горевал, что в такое время лежит в больнице, когда с часу на час у невода должны появиться первые гонцы лосося.

Врач строго приказал старику лежать и не ворочаться, помог ему повернуться лицом к стене и плотнее закутал его пуховым одеялом.

Тихон Иванович Акунка с сожалением поглядел на соседа, налил из графина в стакан воды, залпом выпил, пожевал сухими, потрескавшимися губами.

— Верно, худо курить! — Он закрыл глаза.

Николай Павлович стал выговаривать Тихону Ивановичу. Давно, дескать, пора бросать старые охотничьи привычки, давно пора перестать лакомиться сырой печенью сохатого.

— Ты передовой человек, Тихон Иванович. Должен пример другим показывать. А что получается?

Акунка внимательно слушал и отводил смущенный взгляд в сторону.

— Сохатый здоровый был. Только печенка больная, конечно, — объяснил он виновато. — Больше, однако, не буду. Еще помереть можно.

Мы попросили Тихона Ивановича рассказать нам о походе орочей в Хабаровск, к Арсеньеву. Уже мало кто помнил знаменитого путешественника. Один из его старых проводников по горам Сихотэ-Алиня, Александр Лазаревич Намунка, в позапрошлом году умер. Из знавших Арсеньева остались только двое: Тихон Иванович Акунка и Михаил Петрович Намунка. Но Намунки сейчас в Уське не было.

— О, капитан Арсеньев большой друг орочей! — сказал Тихон Иванович.

Рука его потянулась за папиросой, но Николай Павлович отодвинул пачку подальше. Акунка убрал со стола руку.

— Помню, конечно, хороший человек был Арсеньев, — повторил он.

Я записал слово в слово рассказ Тихона Ивановича, рассказ, полный искренней любви к Владимиру Клавдиевичу Арсеньеву, который в тысяча девятьсот восьмом году встретил в тайге убогие шалаши лесных жителей, а спустя восемнадцать лет вновь помог орочам дружеским советом...

— Плохо жили орочи, — говорит Тихон Иванович. — Хотели жить лучше, да не знали, с чего начать. Война еще шла. В тайге раньше партизаны были, партизаны ушли. Одни худые люди остались. Как пауты закружились они над стойбищем. Спаивали охотников. Даром меха брали. Очень плохо мы жили.

Тихон Иванович снова тянет руку к папиросам; поймав себя на этом, убирает ее, но по старой, многолетней привычке начинает шарить в карманах пижамы — ищет, видимо, трубку. Николай Павлович дает ему папиросу.

Тихон Иванович затянулся дымом.

— Да, — сказал он в раздумье, — хороший друг был капитан Арсеньев. О нем вспомнили, когда узнали, что новый закон жизни за перевалом есть. Собрались, было так, в шалаше у Александра Лазаревича Намунки. Он лучше нас всех Арсеньева знал, много с ним по тайге и сопкам ходил. Собрались и решили письмо писать.

— Кто же писал, ведь грамотных не было? — спрашиваю я.

— Как раз Кирюшка-партизан из Датту чего-то приехал. Мы говорили, он писал. Долго писал, весь день. Все люди стойбища вокруг него сидели. Потом шаман Иннокентий Намунка пришел. Кричать стал, что не надо писать. Амба злой будет. Однако не слушали шамана. Пускай кричит.

«Дорогой друг-капитан Арсеньев! — писали орочи весной 1926 года. — Ты больше всех знаешь нашу жизнь. Знаешь, как много нас было когда-то и как мало осталось. Ты жил в наших юртах, грелся у наших очагов, ел нашу пищу, курил наши трубки. Самые смелые наши люди ходили с тобой по тайге, плыли с тобой по рекам, переваливали через хребты. Помнишь, конечно, когда на речке Хуту случилась с тобой большая беда, совсем помирать думал, — орочи на ульмагдах пришли, кушать чего привезли тоже.

Дорогой друг-капитан! Много слышим теперь, что за перевалом Сихотэ-Алинь новый закон жизни есть. Ленин, самый большой человек, этот закон бедным людям дал. Знаем, конечно, почему на Тумнин закон еще не пришел. Дороги к нам худые совсем. По сопкам нужно ходить, по быстрым рекам плыть на ульмагде, в тайге тропки топтать. Как закон по таким дорогам быстро придет? Нет, конечно. Просим тебя, друг-капитан, расскажи закону, как на Тумнин прийти можно. Ты знаешь дороги, три раза, наверно, ходил.

Очень нужен орочам Ленина новый закон. Совсем худо жить стали. Все равно как мошка́, купчишки в стойбище откуда не знаем летят. Совсем даром пушнину всю забирают, за людей не считают нас. А Ивашку Акунку один купчишка так побил, что Ивашка совсем кривой стал, помрет наверно.

Ты, друг-капитан Арсеньев, кому надо скажи, какая жизнь у орочей есть и какой нету. Нету, конечно, лавки, где можно пушнину сдавать, муку, сахар, чай, табак и спички брать, и еще чего из одежды. Нету школы, где наших детишек читать-писать учить можно. Конечно, больницы тоже нету. А болезнь у многих людей есть, а какая, однако, не знаем. Еще нету таких домов, в которых даже в пургу, как летом, тепло. А шалаши наши, знаешь, совсем слабые, темные, что день, что ночь — все равно, конечно.

Вот и скажи кому надо. Пускай новый закон жизни скорей на Тумнин идет. Мало совсем осталось орочей, а когда-то много нас было, так много, что белые лебеди над тайгой летят бывало, — сразу чернеют от дыма наших очагов.

Письмо Кирюшка-партизан писал в юрте Александра Намунки, который на Хуту тоже тебя спасал, когда с тобой большая беда случилась. Помнишь, конечно.

До свиданья, друг-капитан Арсеньев. Живи долго, как старый тополь, что стоит на берегу Хуту и на стволе твои зарубки хранит...»

Через три месяца пришел от Арсеньева ответ. Владимир Клавдиевич, который жил в то время в Хабаровске, представил докладную записку в Краевой исполнительный комитет. В ней он подробно изложил положение лесных жителей, их историю, уклад жизни, причины катастрофической смертности народа. Особенно подробно писал он о тех срочных мерах, какие нужно принять для улучшения жизни орочей. До сих пор в архивах хранится эта записка Арсеньева.

Сообщая Александру Лазаревичу Намунке о своих хлопотах, Арсеньев советовал, если будет возможность, кому-нибудь из орочей приехать в Хабаровск.

Вновь собрались люди стойбища на совет. Весь день сидели они в шалаше Намунки, курили трубки и думали, как быть.

— Однако нужно итти в Хабаровск, — предложил Тихон Акунка, тогда еще совсем молодой охотник. Он слыл наиболее просвещенным среди орочей, и с его мнением считались даже старики.

— Он как пойдет? — усомнился Михаил Петрович Намунка. — Из Хади[1] во Владивосток пароходом нужно, а оттуда на машинке в Хабаровск. Много денег надо, а денег, однако, нету.

Денег у орочей действительно не было. Скупщики расплачивались за меха мукой, нитками, полотном, спиртом. Большинство охотников никогда не видали, как даже выглядят деньги.

— Худо, — нарушил долгое молчание Никифор Мулинка и заморгал воспаленными глазами.

— Пойдем через перевал, — решительно заявил Тихон. — Арсеньев ходил. Нам тоже ходить можно. — Он подвинулся к очагу, и отблеск пламени отразился в его зрачках.

Мнения собравшихся разделились.

— Однако нет! — сказали одни.

— Однако да! — заявили другие.

Нужно было подумать. Опять набили трубки и по очереди зажгли их одним угольком из очага. Думали долго. В шалаше было тихо и так дымно, что, словно в тумане, орочи стали плохо различать друг друга.

Наконец Александр Лазаревич, который лучше других представлял себе предстоящий путь, ибо водил по тайге Арсеньева, поднялся, вынул изо рта трубку, обвел всех пристальным взглядом и заявил:

— Перевал!

Орочи зашевелились. Некоторые, чтобы лучше видеть Александра Лазаревича, поднялись со своих мест, разогнав перед собой густые клубы дыма. Не ожидали от Намунки такого решения. Намунка был человеком рассудительным, осторожным, не любил отчаянных, безрассудных поступков. А тут вдруг такое предлагает! Это привело в смущение даже самых старых людей. Намунка поспешил с разъяснением:

— Перевалом итти — денег, однако, не надо. Ходи — думай, отдыхай — тоже думай. Кушать много в тайге есть. Медведя всегда убить можно, сохатый придет — его тоже можно.

Тихон Иванович поддержал:

— На машинке ехать — много денег платить надо. Она кушать даром тоже не даст.

— Однако на машинке страшно! — снова заморгал глазами Мулинка. — Пускай перевал.

— Не страшно, чего там, — сказал Тихон Иванович. Он не хотел, чтобы подумали о нем: боится ехать на поезде. — На машинке быстрей, конечно. Раз денег нету, лучше перевалом ходить.

Решение как будто было принято. Но когда Тихон Иванович спросил, кого послать в Хабаровск, опять наступило молчание. Тогда Тихон Иванович сам предложил:

— Александра Намунку, Михайла Намунку и Никифора Мулинку! Пускай идут.

Старый Никифор отрицательно замотал головой, сославшись на плохое зрение и слабость в ногах.

— Пускай Тихон, — сказал Никифор. — Он паря умный!

На сборы ушло два дня. Делегаты порешили захватить продуктов пока только на сутки, а в соседнем стойбище Хуто-Дату, где жили орочи из родов Еменка, Пунадинка и Хутунка, взять все необходимое на весь путь до перевала.

В последние минуты вдруг выяснилось, что Ефросинья Ауканка не успела расшить орнаментом унты, которые предназначались для подарка Арсеньеву. Загоревали. Но Ефросинья принесла унты на берег в тот момент, когда ульмагда уже была спущена на воду и Александр Намунка, как старший, отдавал последнее распоряжение к отплытию.

Унты получились очень красивые. Они были сшиты из мягкой оленьей кожи, отделаны сверху темносиней сатиновой каймой с цветистым орнаментом, края каймы опушены огнистым мехом лисицы. Внутри унтов были белоснежные меховые чулки. Все продумала Ефросинья Ауканка. Даже шнурки, которыми унты завязываются в подъеме, были не одинарные, а свиты из трех тонких сыромятных кожаных ленточек.

Спрятав подарок в меховой мешок, мастерица предупредила, чтобы мешок не клали под голову и прятали от дождя и тумана.

Провожали делегатов всем стойбищем. Провожали в молчании, без лишних слов и напутствий. Даже шаман, суетливый крикун, и тот молчал на этот раз. Он стоял на берегу, жевал губами и почесывал спину о ствол дерева.

Когда ульмагда, качаясь, выплыла на простор, провожающие уселись на траве и смотрели ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Весь день орочи плыли вверх по Тумнину, спешили, чтобы до наступления темноты поспеть в стойбище Хуто-Дату. Там предстояло не только запастись продуктами, но и сообщить людям, куда и зачем направляются делегаты, попросить проводников, хорошо знающих тропы к перевалу.

Орочи из Хуто-Дату, завидев ульмагду, когда она только подходила к стойбищу, вышли навстречу ей на легкой лодке оморочке.

— Айя, гости едут! — узнав Александра Намунку, крикнул Филарет Пунадинка, встав во весь рост и быстро заработав веслом. Берестяная оморочка стремительно понеслась к ульмагде. — Наверно, большое дело есть?

— Есть, конечно! — ответил Намунка, когда лодки сблизились.

Орочи обменялись трубками в знак уважения друг к другу, и, пока вместе плыли к стойбищу, Намунка подробно рассказал Филарету о цели их похода.

— Не худо, — произнес Пунадинка. — Давно слышим — новый закон жизни есть. Пускай скорее идет на Тумнин, чего там! — Он добавил, что стойбище снабдит делегатов всем необходимым и проводников, конечно, тоже даст.

Ночь провели в шалаше Филарета, куда собрались все взрослые люди стойбища Хуто-Дату. Разговоров было много. До самого рассвета не гас очаг. Пили чай с соленой кетой, курили. У всех было радостное настроение. Верили, что город непременно придет на помощь орочам.

— Конечно, — крикнул Пунадинка, когда присутствующие заспорили, — Ленин самый великий капитан есть. Всем бедным людям много счастья дает он.

— Айя ну-ли! Очень хорошо! — ответили орочи.

Перед тем как двинуться дальше в путь, Тихон Акунка с тревогой вспомнил, что бумага, на которой записан адрес Арсеньева, лежит у него в кармане, а ее следовало бы спрятать для большей сохранности в какой- либо кожаный мешочек. Предложение показалось всем очень дельным, и Пунадинка тут же распорядился, чтобы такой мешочек сшили из толстой кабаньей кожи. Он взял у Тихона бумагу, долго вертел ее в руках, разглядывал на свет, то поднося близко к глазам, то относя на длину вытянутых рук, и, хитро подмигнув Тихону, отдал обратно.

— Беречь надо! — сказал он с таким видом, будто прочел и оценил всю серьезность слов, написанных на бумаге.

...Тропа вела в глубь тайги. Двигались друг за другом, не торопясь, спокойным шагом, слегка горбясь под тяжестью туго набитых мешков.

У Александра Лазаревича Намунки, который шел впереди, к поясу были привязаны два топорика — один поменьше, другой побольше, — и пила, завернутая в кусок старой материи. Под ногами хрустел сухой валежник. Местами тропа была завалена буреломом, но орочи не перелезали через завалы, а обходили их, сберегая силы.

Утро выдалось спокойное, светлое. Изредка по небу проплывали обрывки белых облаков. Ветер гнал их на юг, но там, где горный хребет преграждал им путь, облака скапливались и сползали по склонам гор вниз, расплываясь по лесу, наполовину скрывая деревья, которые казались от этого повисшими в воздухе. В тайге стояла утренняя тихая свежесть. Там, где особенно густо сплелись заросли и куда почти не проникало солнце, было так много росы, что образованные ею зеленовато-мутные лужи захлестывали ичиги. Нужно было выбирать наиболее сухие места, и на это уходило много времени. Орочи повернули резко на запад, в сторону сопок, неясные очертания которых вырисовывались вдали.

За три часа путники не промолвили ни слова. Шли и курили трубки, на ходу набивая их и не давая им остывать. Каждый был погружен в свои думы.

Выйдя к маленькой речке, которая почти бесшумно петляла в зарослях, орочи впервые заговорили. Они принялись спорить, куда течет речка и откуда она берет свое начало, ибо никакая речка зря не течет. И человеку в тайге следует держаться поближе к речкам, которые всегда приводят к большой реке. В данном случае надо было итти навстречу течению этой речки, а где ее исток — неизвестно, и куда она приведет — тоже неизвестно. Не пошли по речке.

В небольшом распадке натолкнулись на полуразвалившийся шалаш. Достали из мешков барсучьи шкурки, постелили их на сырой траве рядом с шалашом, и Тихон Иванович стал разводить костер. Собрав хворост и сложив его горкой, он острым охотничьим ножом срезал со ствола березы нежную кору, разорвал ее на ленточки и подсунул под горку. Когда огонь со всех сторон охватил хворост, Тихон Иванович положил в костер, крест на́ крест, две сухих коряги, которые он извлек из кучи бурелома.

Тем временем Александр Намунка разложил на старом платке пучки сушеной черемши — таежного чеснока, нарезал ровными ломтиками желтоватую юколу. Михаил Намунка принялся печь лепешки. Замешал в эмалированной чашке несколько горстей муки на воде и, когда тесто загустело, отставил чашку в сторону. Срезав с орешника десяток гибких веточек и с обоих концов затесав ножом, он всадил их в землю вокруг костра. Затем, скатав из теста лепешки, надел каждую лепешку на острый конец каждого колышка. В таком положении лепешки оставались минут десять, а как только они немного запеклись и на них образовалась коричневая, с трещинами, корка, хлебопек переставил колышки подальше от огня, но в прежнем порядке — полукругом. Лепешки сделались вскоре твердыми как камень, потому что они были из пресного теста — вода и мука.

Обед ороча в те времена был крайне скудным. Две-три таких твердых лепешки, кусок юколы с черемшой, кружка крутого кипятку. А потом, как всегда, неизменная трубка.

— До перевала, наверно, три солнца ходить? — спросил Михаил Намунка Федора Хутунку — проводника из Хуто-Дату.

— Наверно больше!

Федор Хутунка был не очень еще старый ороч с сильно обветренным лицом. У него почти отсутствовали брови, и только редкие полувыжженные ресницы защищали глаза. Одежда Хутунки состояла из короткой оленьего меха куртки с широкими рукавами, туго перехваченными у запястий синей тесемкой. На ногах, как и у остальных орочей, у него были надеты мягкие, из выделанной сохатиной кожи ичиги и ватные наколенники. Из-под куртки, которая застегивалась вкось, виднелся расшитый орнаментом ворот дабовой рубахи.

Такую же точно одежду носил второй проводник Николай Еменка, более молодой, чем Хутунка, ороч. Лицо Еменки было гладкое, с черной редкой бороденкой и такими же редкими усиками. Густая шапка волос зачесывалась назад, собиралась на затылке в короткую толстую косу. Еменка, в отличие от Хутунки, был довольно строен, широкоплеч и обладал недюжинной силой.

— Капитан Арсеньев в Хуто-Дату тоже бывал, — сказал он. — Он, как ночь придет, все на бумаге пишет. Когда спит — понять не могу.

— Верно, — подтвердил Хутунка и, выдернув из земли колышек, стал им разгребать розовую золу. Лицо его вдруг сделалось задумчивым. — Новый закон придет, не худо большое стойбище делать. Всех орочей в одно место собрать. Тогда хорошо будет. Он как думает? — Хутунка посмотрел на Александра Намунку.

— Чего там! Правильно говорит. Большое стойбище делать надо.

— Люди когда вместе — силы больше, конечно, — вставил Тихон Иванович. — Если какой купчишка придет, его в шею гнать можно.

Все дружно рассмеялись от такой возможности — дать купчишке по шее.

— Ты, Александр, скажи там: пускай много больше русских людей от Ленина придет. Пускай помогут жизнь новую делать!.. — сказал Хутунка.

— Однако верно! — подтвердил Еменка.

Он встал, разбросал костер, залил угли остатком воды из чайника и, убедившись, что нигде не осталось даже искры, вскинул на плечи вещевой мешок.

Было решено, что до наступления сумерек орочи дойдут до первой гряды сопок, там заночуют, а рано утром, если будет погода, горными тропами выберутся к главному перевалу. Там Хутунка и Еменка оставят делегатов и вернутся назад в свое стойбище.

Выйдя на гористый берег Хунгари и поставив у подножия невысокой сопки палатку, орочи отправились на поиски старого тополя, из которого можно было бы выдолбить ульмагду. Дальше им предстояло плыть по бурной, порожистой реке, впадающей в Амур.

Найти тополь, пригодный под ульмагду, не так просто. Место было гористое, и по склонам сопок толстые деревья почти не росли. А если и были толстые деревья, то лиственницы.

Оставив свои вещи в палатке и взяв с собой только топоры и пилу, орочи больше часа ходили по таежным зарослям, пока отыскали нужное дерево. Подпилив его у самого основания, они втроем толкнули ствол специально срубленной для этого длинной рогатиной, и тополь с треском рухнул на землю.

Александр Лазаревич смерил длину поваленного дерева и сделал на нем несколько затесок топором. Тихон Иванович и Михаил Намунка срубили ветви и принялись очищать ствол от толстой, морщинистой коры.

К вечеру лодка была готова. Ее спустили на воду, шестами пригнали к тому месту, где был разбит бивак. Вытащили на берег и перевернули вверх дном.

Тихон Иванович, как он нам теперь рассказывал, лежа на больничной койке и покуривая папиросы, долго не мог уснуть в ту ночь. Мысли о городе и радовали и пугали его. Радовали потому, что увидеть большой город было давним желанием молодого ороча. А боялся он главным образом того, что вдруг окажется среди городских людей совсем чужим человеком. Ведь даже бумагу, которую прислал Арсеньев, Тихон Иванович не мог прочитать, а в городе, думал он, только и разговаривают по бумаге.

Тихон Иванович нащупал на груди мешочек, в котором лежал заветный адрес, и с тревогой думал:

«Привезем новый закон Ленина. Он ведь тоже написан на бумаге. Как же орочи поговорят с новым законом?»

Тихону шел двадцать шестой год. Но он уже давно был опытным, видавшим виды охотником. Когда ему исполнилось восемь, отец впервые взял его с собой на охоту. В тот же день мальчик настрелял добрый десяток рябчиков, не истратив попусту ни одного заряда. Отец радовался. В четырнадцать лет Тихон уже бил сохатого, ставил капканы на лисиц и выдру, выслеживал медвежьи берлоги и помогал старшим обкладывать медведя. Он уже ничем, кроме возраста, не отличался от старых охотников. Носил такую же, как и у них, одежду и курил такую же трубку.

Однажды, когда скупщик пришел в шалаш его отца и старый Акунка наотрез отказался продать ему несколько особенно хороших лисьих хвостов, скупщик ударил отца кулаком в грудь. Тихон вскочил, вытолкнул скупщика на улицу и пригрозил, что застрелит его в следующий раз. Семья Акунки после этого случая много страдала. Через другие руки приходилось иметь дело со скупщиком, но зато отец еще сильней полюбил Тихона.

Юноша начал задумываться над жизнью. У него рождались новые, незнакомые доселе мысли, в которых он не мог как следует разобраться. Ясно он пока понимал одно: человеку нужно пить, есть, курить, одеваться, и, следовательно, хочешь не хочешь, а без скупщика никак не обойтись. Плохо!

Звали Тихона в то время Тишкой, так же как его отца Ивана звали Ивашкой, и все это было в порядке вещей.

— Ты, Ивашка, уйми своего Тишку! — говорил рыжий скупщик, помирившись в конце концов с отцом, когда забрал-таки приглянувшиеся ему десять лисьих хвостов, которыми так дорожили в семье.

— Однако уйму! — охотно обещал отец. — Он шибко молодой, чего там! — Но «унимать» сына и не собирался. Сам был во многом согласен с ним.

Тихон, не видя выхода из трудного положения, старался ни о чем другом не думать, как только об охоте. В тайге, среди природы, среди полного безлюдья он испытывал душевное спокойствие и поэтому не возвращался в стойбище по неделям. Он углублялся в такие места, где никогда не ступала нога охотника и где было много разного зверья. Даже следы тигра однажды увидел Тихон на влажной, росистой траве.

Арсеньева Тихон помнит хорошо. Среднего роста, худощавый, с чисто выбритым лицом, с глубокими складками возле рта, Арсеньев привлекал к себе орочей спокойной, доброжелательной речью. Он никогда ничего не требовал у орочей и никогда не отказывался быть в их кругу, ел с ними из одной чашки, спал на одной шкуре.

Тихон любил следить за Арсеньевым, когда тот садился к очагу, подобрав под себя ноги, и долго писал.

«Капитан Арсеньев, — думалось Тихону, — ведет с бумагой большой разговор». Одно только было непонятно молодому орочу: как это можно так долго разговаривать с бумагой. Когда уголек, которым писал Арсеньев, притуплялся, он очинял его охотничьим ножом, и вновь лилась беседа по белому листу. Один раз Арсеньев сидел возле очага весь вечер и всю ночь, до рассвета, и орочи с испугом говорили об этом между собой.

Может быть, и на бумажке, которую хранил Тихон, был записан очень важный разговор Арсеньева. «Нужно учиться читать и писать, — подумал он. — Когда орочи станут грамотными, никакой скупщик не сможет их обмануть».

С этой мыслью Тихон заснул. Но спал он плохо. Ворочался с боку на бок, узкая барсучья шкурка совсем свернулась под ним. Очутился он на сырой, холодной траве.

Проснулись орочи рано. Густой туман плыл над Хунгари. Александр Намунка вышел из палатки и, стараясь определить, каким будет день, долго рассматривал вершину высокой сопки, над которой едва намечались багровые краски зари. Потом он подошел к ульмагде, постучал кулаком по звонкому днищу, перевернул ее и столкнул на воду. Лодка, по его мнению, была хороша — до Амура дойдет.

Пока орочи подкреплялись пищей, река очистилась от тумана. Пробудились птицы. С разлета припадали они к голубой воде Хунгари и, сполоснув клювы, взмывали вверх, наполняя тайгу звонким шумом.

— Пора, однако, — сказал Александр Намунка, когда были выкурены трубки.

Быстрое течение подхватило ульмагду, Тихон ловко заработал веслом, направляя ее на середину реки.

— В городе совсем другие люди, наверно, — мрачно, после довольно долгого молчания, сказал Михаил Намунка. — Как будем жить в городе, думать страшно.

— Почему страшно, город совсем не худой, — ответил Тихон.

— Откуда знаешь, какой он? — спросил с некоторым оттенком укоризны Михаил Намунка.

Действительно, откуда Тихон знает, как выглядит город, какие люди живут в нем. Сам вчера сомневался, как его там встретят. Чтобы отвлечься от этой мысли, он стал часто подгребать веслом, и ульмагда еще быстрей понеслась по течению. Заметив впереди несколько коряжин, Тихон ловко славировал, обошел их стороной и затем опять вывел лодку на фарватер.

Солнце поднялось высоко над тайгой. Стало жарко. Орочи сбросили с себя меховые куртки. Михаил Намунка сменил Тихона, взяв у него весло, и занял его место на корме.

Трое суток шли они по Хунгари и там, где река впадает в Амур, запрятали ульмагду в густой кустарник. Там встретились с нанайцами, которые ловили рыбу. Внешне нанайцы почти не отличались от орочей. На них были такие же ичиги из желтоватой сохатиной кожи, такие же меховые жилеты, курили они такие же трубки, оправленные медными ободками. Но нанайцы, чьи стойбища были на Амуре, по соседству с русскими селениями, переняли от русских многое, о чем орочи еще не имели представления.

Нанайцы уже два года жили по новым законам советской власти. В стойбищах открылись школы, больницы, магазины северной кооперации «Интеграл», где принимались по твердым ценам пушнина и рыба и где, в свою очередь, можно было купить много разных товаров и продуктов.

Нанайца, который все это рассказал орочам, звали Акимом Пассар. Это был невысокий, поджарый мужчина лет сорока с очень обветренным, широким лицом. Он пригласил орочей к костру и, когда те уселись, угостил их табаком из своего кисета.

— Тихон, покажи бумагу, — предложил Александр Намунка, уверенный в том, что Аким разберет и растолкует им, что на бумаге написано.

Аким Пассар с серьезным видом повертел в руках бумагу и вернул обратно.

— Я в город без бумаги ходил, — заявил он важно, нисколько не смущаясь тем, что не мог прочесть написанное. — Бумагу только на пароход надо. А в городе зачем она?

Тихон почувствовал себя обиженным. Ему не понравилось пренебрежение, с каким Пассар отдал ему бумагу, которую он, Тихон, так тщательно хранил и о которой думал всю дорогу.

— На пароход, однако, тоже без бумаги можно, — продолжал нанаец, подбросив в огонь хворосту, и объяснил, что верстах в десяти от этого места, где они сидят, есть селение и что там всегда останавливаются пароходы. Если помочь матросам погрузить дрова, то капитан бесплатно довезет до Хабаровска.

Александр Намунка посмотрел сперва на Тихона, потом на Михаила Намунку, подвинулся ближе к нанайцу.

— Дрова грузить можно, чего там! — сказал он, встретив сочувственные взгляды своих товарищей.

Аким обещал на своей парусной лодке доставить орочей в Вознесенское — так называлось то прибрежное селение, — чем сильно обрадовал делегатов. Они встали и поклонились гостеприимному нанайцу.

— Ничего, — сказал Пассар, — людям помогать надо. Новый закон так велит. — Размашистым шагом он пошел по тропинке к Амуру, где на волнах покачивалась широкая лодка с приспущенным парусом.

В районном отделе народного образования — это было много лет назад — Николаю Павловичу Сидорову предложили на выбор несколько школ. Как опытного педагога, его хотели оставить в городе, но Николай Павлович отказался. Для того чтобы сменить Владивосток на Совгавань, незачем было две недели болтаться в море, мучить себя и семью. Николай Павлович и его жена Валентина Федоровна хотели работать в далекой северной школе и только поэтому снялись с насиженного места. Работники отдела народного образования, присутствовавшие в кабинете заведующего, недоуменно пожимали плечами и перебрасывались удивленными взглядами. В районе была такая далекая северная школа, учителя в ней долго не задерживались, но никто не осмеливался предложить ее Сидорову.

— Есть одно место, — нерешительно произнес заведующий. — Но вам будет нелегко. Вы семейный человек, привыкли жить в городе. А там тайга, глушь, школа плохонькая...

Николай Павлович встретился взглядом с Валентиной Федоровной.

— Там живут орочи, — прежним тоном продолжал заведующий, испытующе глядя то на Николая Павловича, то на его жену. — За три года в ней сменилось до десятка учителей. Этим летом опять двое уехали.

— В чем же дело? — спросила Валентина Федоровна.

— Дело в том, что у орочей надо быть не только учителем детей, но и учителем взрослых.

— Нельзя ли поконкретнее? — попросила Валентина Федоровна.

— Учитель должен решать множество вопросов, никак не связанных со школой. Вопросы хозяйственные, бытовые, культурные, одним словом — все! Недавно в районном комитете партии нас крепко ругали за орочей. Послали туда бригаду работников. Кое-что сделали. Но этого мало. На первых порах, возможно, вас встретят не очень ласково. Кое-кто из учителей не оправдал своего высокого звания. Одним словом, вы, Николай Павлович, опытный воспитатель, на месте увидите все сами. Еще учтите, что стойбище отдалено от населенных пунктов. Приезжать в город часто, по каждому делу не придется. Согласны на такую перспективу?

— Конечно, — ответила Валентина Федоровна. — Мы согласны? — обратилась она к мужу.

— Поедем! — ответил Николай Павлович.

Когда они выходили из кабинета, кто-то посоветовал им не очень задерживаться в городе. Путь предстоит длинный. На днях по реке двинется шуга, тогда и не доберешься до стойбища.

Покончив со всеми делами, Сидоровы утром следующего дня вышли на катере в Датту. Им сообщили там, что по Тумнину ехать нельзя, идет большая шуга. Нужно ждать, пока не окрепнет лед, и тогда санным путем двигаться по льду.

Сидоровы поселились временно в избушке старого рыбака. Каждый день, прожитый в ожидании и без дела, тянулся томительно долго.

Был конец ноября. Учебный год в самом разгаре. Хотелось скорей попасть на место, посмотреть школу, познакомиться с будущими учениками, увидеть орочей.

Николай Павлович нашел себе работу. Он вез из Владивостока кукольный театр, но, кроме «Золушки» и «Иванушки-дурачка», других пьес у него не было. И он стал мастерить куклы для нового спектакля. Валентина Федоровна подтрунивала над ним, когда он слишком увлекался куклами. Но кукольному театру со временем пришлось сыграть не последнюю роль в жизни лесной школы.

Прошло уже пять дней, а Тумнин еще не замерз. Холодные ветры почти безостановочно гнали шугу. Север, однако, всегда остается севером. Мороз ударил неожиданно. Захваченная в пути шуга остановилась. Лед накрепко сковал Тумнин. Сидоровы не совсем понимали, почему нужно непременно двигаться по реке, неужели нельзя ехать берегом? Но вскоре они убедились, что проезжих берегов здесь почти не существует. Река — единственный путь среди хаотического нагромождения сопок, отвесных скал, леса...

На санях из Уськи приехал председатель сельского совета Михаил Намунка. Он хорошо знал даттинского рыбака и, встретив его, справился, где остановился новый учитель.

— У меня. Где же?..

Сидоровы усадили гостя за стол, принялись угощать его. Михаил Намунка, помолчав немного, сказал, что на дворе еще остался Еменка Павел. Николай Павлович побежал за Еменкой.

— Рассказывайте, что у вас там нового? Только не стесняйтесь. Нам ведь долго придется жить вместе, — расспрашивал учитель, когда Еменка тоже был усажен за стол.

— Кто знает, долго ли? — ответил Еменка, с хитрецой посмотрев на председателя.

— Почему вы так думаете? — испуганно спросила Валентина Федоровна.

— Можно жить, конечно, — односложно и равнодушно произнес Намунка. Он достал из кармана трубку, закурил. — В городе лучше, чего там.

Сидоровы поняли, куда он клонит. «Что ж, — подумал каждый из них, — поживем — увидим».

— Вы напрасно говорите так, — сказал Николай Павлович со смутным чувством тревоги.

Из города они захватили много продуктов, даже две бутылки водки, на случай сильных морозов, и Николай Павлович выставил их на стол. Пригласили к завтраку и хозяина дома. Старик долго жил в Датту, знал орочей, в его присутствии — так казалось Николаю Павловичу — разговор пойдет откровенней.

— Далеко отсюда до Уськи? — поинтересовалась Валентина Федоровна, стараясь быть спокойной, хотя ей было обидно до слез, что с таким недоверием отнеслись к ним орочи. И она вспомнила разговор в отделе народного образования.

— Одна ночь, а к вечеру будем, — ответил Михаил Намунка.

— Как бы не застудить нашу дочку!

Еменка поспешил успокоить Валентину Федоровну.

— Однако ничего. В медвежьи шкурки мало-мало завернем. Спать будет.

— Спасибо!

— Потом спасибо скажешь!

— Всех орочей в одно место собрать нужно! — говорил, склонившись к Николаю Павловичу, Михаил Намунка. — Много людей живет в шалашах, не хотят в Уську ехать. В школу тоже трудно будет всех детей собрать. Пурга будет если, как детишки пройдут? Не пройдут, конечно.

— В райкоме партии ставится вопрос об организации школьного интерната.

Орочи обменялись недоуменными взглядами.

— Интернат, — пояснил Николай Павлович, — это такой дом, где все дети будут жить вместе. За счет государства их будут кормить, одевать.

— Однако все равно трудно будет, — заметил Намунка.

— Какой отдаст мальчонку в интернат, а какой не отдаст. — Маленькие острые глазки Еменки хитровато заблестели.

— Придется с вашей помощью разъяснить людям, объяснить им, — сказал Николай Павлович.

— А шаман у вас есть? — спросила Валентина Федоровна.

— Есть, конечно! Никифор Хутунка! Когда шибко больной кто будет или какой праздник — он всегда шаманит.

— А грамотных много? — спросил Николай Павлович. — Вот вы, например, можете читать и писать?

— Однако нет. Тихон Акунка, тот мало-мало знает.

— Как же вы сельсоветом руководите, трудно ведь без грамоты?

— Катюша Иванова есть. Секретарь. — Михаил Намунка покраснел от смущения.

— Будем учиться, — сказал Николай Павлович.

— Не худо бы!

Валентина Федоровна поставила на стол сковороду с жареной колбасой, открыла несколько банок с мясными консервами, со сгущенным молоком, Николай Павлович откупорил бутылку.

— Ну, за встречу! Будем здоровы!

Выпили, но закусывать орочи не хотели. Они только вытерли губы рукавами меховых курток.

— Почему не едите? — удивилась Валентина Федоровна.

— Его никогда не кушает, когда пьет, — с этими словами Еменка снял с пояса охотничий нож и нерешительно подцепил им ломтик колбасы.

Когда еще выпили по стаканчику, правило было нарушено — стали есть консервы ножами.

— Молоко любите? — продолжала расспрашивать Валентина Федоровна.

— Зачем молоко, чай лучше! — ответил Еменка.

— Овощи, картошку едите?

— Совсем худая пища. Мясо, рыба много лучше, — бойко отвечал Еменка.

— Партийные люди среди орочей есть?

— Нету пока. Хорошо бы, конечно. Партийный человек, однако, должен читать-писать...

Беседа тянулась весь день. Несколько раз Валентина Федоровна кипятила чайник.

В доме было жарко, но орочи не снимали своих курток и все время вытирали потные лбы рукавами. Курили они беспрерывно — трубку за трубкой. Они словно закусывали дымом, затягиваясь им после каждого глотка чая.

Сидоровы очень удивились, когда Михаил Намунка, как только стемнело, предложил собираться в путь.

— Куда же мы на ночь глядя? Ребенок спит, — встревожилась Валентина Федоровна.

— Пускай спит, — сказал Еменка. — Его и на санках спать будет.

Хозяин дома, старый рыбак, объяснил:

— Ночь тихая. Луна уже вон какая вылезла. Дорога по реке прямая.

Стали собираться. Николай Павлович предложил рыбаку плату за постой, тот обиделся.

— Как можно, Николай Павлович! Что нам, хаты жалко... Если еще придется, опять милости прошу...

Огромная луна поднялась над Сихотэ-Алинем. Было светло, как днем. Замерзший Тумнин извивался между сопок голубой лентой. Лошадь бежала по самой середине реки, и стук кованых копыт эхом повторялся в горах.

Еменка то сидел, свесив ноги с саней, то спрыгивал с них и бежал за санями. Вожжей в руки он не брал, подбадривал лошадь гортанным криком.

— Тах, тах, тах, кхай! — кричал Еменка, забывая, что имеет дело не с собачьей упряжкой, а с лошадью.

Валентина Федоровна лежала с ребенком под теплыми медвежьими шкурами, и ее клонило ко сну. Николай Павлович любовался природой. Он был захвачен ее сказочной красотой. Когда обогнули сопку и выехали в широкую долину, горный хребет, оставшийся позади, потемнел и как бы наглухо замкнул долину. Она стала похожа на глубокую чашу, через край переполненную голубоватым светом.

— Какая красота! — воскликнул Николай Павлович.

— Ничего, конечно!

— Зимой, наверно, на собаках лучше ехать?

— Ничего и на собачках!

Николай Павлович задумался над тем, как он будет работать на новом месте. Одно дело — школа, дети. Но, по существу, детьми оставались до старости и многие взрослые орочи. Так, по крайней мере, ему казалось. Даже самые передовые люди стойбища, такие, как Михаил Намунка — председатель сельсовета нуждались в большой помощи. «Мы будем заниматься с ними по вечерам. Утром с детьми, а вечером со взрослыми». Затем мысли перешли на школьный интернат. На дальнем Севере интернаты себя оправдали. Школьники живут вместе, вместе ходят на урок, вместе развлекаются. Для того чтобы оздоровить народ, нужно, чтобы молодое поколение орочей непременно прошло через интернат. Физическая закалка, богатое витаминами питание, правильный режим...

На повороте показались тусклые огоньки поселка. И как только сани свернули с Тумнина в ближайшую улицу, почти из всех домов вышли орочи. Каждому хотелось посмотреть на нового учителя.

— Хорошо ехали? — спросил маленького роста человек без шапки, в одном меховом жилете.

— Хорошо, конечно, — бойко ответил Еменка и, взяв лошадь за повод, подвел ее к низкому, старому дому с закопченными окнами. Это и была школа.

Сидоровы ужаснулись, увидев тесное помещение, с дощатыми перегородками. Вместо печки, посреди класса стояла большая железная бочка из-под нефти, в которую была вделана труба. И печка и труба дымили, распространяя чад. Стены класса до половины покрыты сажей. Парты тоже были в копоти.

Встретила Сидоровых молодая учительница, встретила приветливо, словно давно их ждала. Когда Валентина Федоровна спросила, почему так грязно и неуютно в классах, девушка смутилась — чуть не заплакала.

— Тут надо все заново строить, — сказала она, пересилив волнение. — Хорошо, что новый директор приехал.

Николай Павлович ничего не говорил. Он понимал, что такая молодая учительница, пожалуй, и не в силах исправить положение.

Сидоровым отвели небольшую комнатку. Она была не лучше классных комнат, но Валентина Федоровна похвалила ее.

— Отдохнем — сделаем уборку. Как вы думаете? — обратилась она к женщинам-орочкам, которые стояли молча и курили. — У вас в домах, наверно, чисто, уютно?

Молодая учительница, не сразу поняв смысл слов Валентины Федоровны, поспешила ответить за женщин:

— У них еще хуже.

— Не может быть, — Валентина Фелоровна строго посмотрела на нее. — А я думаю, что у них чисто.

Орочки переглянулись и стали тесниться к выходу.

Ребятишки притащили два ведра с водой, метлу, тряпку и принялись убирать комнату.

Николай Павлович вместе с Михаилом Намункой отправился осматривать поселок.

К ночи мороз стал еще крепче. Но ветра не было. В домах затопили печи, и струйки черного дыма медленно поднимались из высоких деревянных труб и уходили прямо в синее морозное небо.

Когда список всех взрослых жителей стойбища был составлен, Николай Павлович сверил в сельском совете имена и отчества орочей. Многих он уже хорошо знал, а с остальными еще предстояло познакомиться. Валентина Федоровна предложила выучить весь список наизусть и после этого обойти подряд все дома, повидаться с каждым и каждого запомнить в лицо.

О том, что в школе будет встреча взрослых с новым учителем, знали пока только ученики старшего класса. Эти бойкие ребята с первых дней приезда Николая Павловича стали верными его помощниками во всех начинаниях. Они как-то сразу привязались к нему, повсюду ходили за ним, а собравшись в тесной комнате Сидоровых, рассказывали о своих домашних делах, которыми Николай Павлович и в особенности Валентина Федоровна очень интересовались.

— Как зовут твоего папу? — спросила она однажды черномазую девочку с коротко подстриженными волосами, которая вела себя очень стеснительно и почти всегда молчала.

— Емелька!

— А твоего папу как зовут? — обратилась Валентина Федоровна к Лёне Тиктамунке, веселому мальчику в белой оленьей шубке и в такой же шапке-ушанке, которая была ему слишком велика и наполовину закрывала лицо.

— Мишуха!

— А моего Фомка!

— А моего Тишка! — наперебой кричали ребята.

— Вот видишь, — сказал Николай Павлович жене. — До чего это унизительно. С этим необходимо покончить.

Он понимал, что все эти «клички» остались за орочами от прошлого. Скупщики пушнины, спиртоносы, ловкие коммерсанты, наводнявшие далекие, глухие стойбища, не считали лесных жителей людьми. Все свои торговые сделки они строили на обмане и поэтому всячески унижали орочей, пренебрежительно обращаясь с ними.

После нескольких таких разговоров у Сидоровых и возникла мысль узнать имена и отчества всех взрослых жителей поселка, устроить встречу с ними, которая послужила бы началом решительной борьбы с кличками.

Первым делом для такой встречи надо было создать в помещении школы соответствующую обстановку, чтобы беседа вышла непринужденной, сердечной, искренней. Конечно, летом можно было собраться где-нибудь на берегу Тумнина, у костра. Но стояла лютая зима. Почти каждый вечер начинала мести пурга, мела всю ночь и только к утру немного затихала, чтобы потом начаться с новой силой.

— А что, если в классе воспроизвести кусочек родной природы, — предложила Валентина Федоровна, — скажем, изобразить на холстах сопки, тайгу, Тумнин? Как ты думаешь? Ты ведь художник.

— Я не знаю здешнего летнего пейзажа, — возразил Николай Павлович.

— Вглядись получше в зимний и преврати его в летний.

— Попробую. Кроме того, надо устроить хотя бы чай или иное угощение. Люди придут к нам в гости. Орочи сами очень любят угощать, следует и их угостить.

— Это я уже обдумала, — сказала Валентина Федоровна. — Картофель! У нас есть полмешка. Орочи никогда его не ели. Нужно приучать их к картофелю и овощам. Пусть попробуют. Угощение, в общем, беру на себя. От тебя требуются летние пейзажи.

Валентина Федоровна достала из чемодана четыре простыни.

— На каждую стену! — сказала она.

Несколько вечеров при свете керосиновой лампы Николай Павлович трудился над декорациями. Валентина Федоровна удивлялась, как быстро он обращал зиму в лето. На одной стене Николай Павлович начал изображать картину летнего вечера, но закат у него получился такой огненный, что не хватило красной краски. Тогда он снарядил учеников за подснежной брусникой и пустил в дело багровый сок ягод. Мальчики принесли из тайги десять молодых стройных елок, смастерили для них крестовины и расставили зеленые деревца в углах комнаты.

В центре комнаты на полу, на большом листе жести, поставили двенадцатилинейную лампу, обложили ее хворостом и красной бумагой. Затем приколотили к полу две рогатины и положили на них толстую еловую ветку так, чтобы она пришлась над самым костром, и подвесили к ней большой котел, принесенный из школьной кухни.

Как только ранние зимние сумерки опустились на стойбище, орочи стали собираться в школу. Входя в помещение, они в нерешительности останавливались, но тут появлялись Валентина Федоровна или молодая учительница Анастасия Петровна и провожали гостей к костру.

— Садитесь, пожалуйста! Будьте как дома!

Орочи садились на пол, пугливо поглядывали по сторонам, не понимали, где они. Вокруг них была тайга. Среди зеленых сопок серебряной лентой вился Тумнин. Чистые воды горной реки отражали вечерний закат. На причалах, наполовину сдвинутые на воду, стояли долбленые лодки-ульмагды с широкими утиными носами. Горел костер. Струйки пара поднимались из котла, в который Валентина Федоровна положила заранее сваренную картошку.

Гости начинали понемногу осваиваться. У костра, среди родной природы, они почувствовали себя так, что никто из них не напомнил о том, что за окнами морозный ветер метет поземку, что река скована крепким льдом и что тайга стоит вся в мохнатом снегу.

Когда все собрались и Николай Павлович приготовился открыть вечер, среди гостей возникло волнение, а старухи даже поднялись со своих мест. Пришел Никифор Хутунка — шаман. Ни на кого не глядя, он сел у самых дверей и, подперев кулаком щеку, стал рассматривать декорации.

Николай Павлович тоже сел, как сидели орочи, подобрав под себя ноги. Он уже каждого из присутствующих знал в лицо, знал и по имени-отчеству.

— Дорогие друзья, — сказал он, — мы собрались для того, чтобы лучше узнать друг друга. Мы с Валентиной Федоровной приехали к вам из города учить ваших детей. Мы постараемся воспитать их здоровыми, грамотными. Но я думаю, что и взрослым тоже учиться нужно. Правда?

— Правда, конечно! — крикнул Павел Еменка.

— Грамота то же самое, что свет. Она освещает человеку дорогу. Человек, который умеет читать и писать, есть сильный человек. Ему всегда все видно, ему ничего не страшно в жизни. А неграмотный — все равно что охотник без ружья, совсем слабый. Как вы думаете?

Орочи молчат. Николай Павлович начинает развивать свою мысль.

— Скажем, идут по тайге два охотника. У одного ружье, у второго ружья нет. Вдруг из зарослей медведь. Тот охотник, который с ружьем, чувствует себя уверенно. Он сильный. А который без ружья — думает, как бы удрать. Потому что он слабый. Ему нечем убить зверя.

— Можно ножичком, чего там! — опять крикнул Еменка, гордый тем, что находит быстрые ответы на вопросы учителя.

Тихон Акунка, который сидит с ним рядом, толкает его кулаком в бок: нечего, мол, перебивать учителя.

— Без ружья худо, конечно, — соглашается Тихон Акунка, и все обращают на него свои взгляды.

Женщины сидят впереди мужчин, ближе к костру, и курят трубки. Одна из них, пожилая орочка с маленьким морщинистым личиком, набив трубку, потянулась к костру, чтобы взять горяшую тростинку. Тростинки там горящей, конечно, нет, и Николай Павлович подает женщине спички.

Она кивает головой, прикуривает и кладет спички на пол, чтобы ими могли воспользоваться другие.

— Зимние вечера очень долгие. Время у всех есть. Будем собираться здесь, в школе, — продолжает Николай Павлович. — За зиму каждый из вас научится читать и писать. Как вы думаете, дорогие друзья?

— Однако худо не думаем! — отвечает Михаил Намунка. — Каждый придет, конечно.

— Женщинам, наверно, тоже можно? — спрашивает молодая орочка, отняв от груди ребенка. Круглое с крепким загаром лицо ее красиво. Только трубка, которую она все время держит в зубах, несколько безобразит ее.

— Да, всем надо учиться. И женщинам и мужчинам. — Николай Павлович очень доволен тем, что молодая орочка осмелилась заговорить. — И вам, Матрена Никифоровна, непременно надо. Вы молодая, вся жизнь ваша впереди.

Матрена Никифоровна, польщенная тем, что ее так уважительно, по имени-отчеству назвал учитель, кокетливо поправила прическу. Ребенок заплакал, и Матрена, никого не стесняясь, обнажила грудь и дала ребенку.

Валентина Федоровна сняла с себя платок и накрыла им грудь Матрены Никифоровны. Орочка благодарно улыбнулась ей.

У двери послышался глубокий вздох, очень похожий на стон; все повернулись в ту сторону. Никифор Хутунка рвал на себе волосы.

— Матрена! — закричал он хрипловатым голосом и закрыл руками лицо. Николай Павлович, словно не замечая шамана, достает часы и продолжает дальше:

— Мы уже беседуем с вами целый час, а познакомиться так и не успели. Меня зовут Николай Павлович, а жену — Валентина Федоровна. А вот сидит с ней рядом наша молодая учительница Анастасия Петровна.

Все молчат, с любопытством разглядывают учителя и учительниц.

— У каждого из вас тоже есть имя и отчество. Вот справа от меня сидит Матрена Никифоровна Хутунка. Слева — Александр Лазаревич Намунка. А впереди, рядом с Павлом Петровичем Еменкой, сидит Тихон Иванович Акунка.

— Однако верно, — словно вспомнив вдруг что-то очень важное, радостно восклицает Быхынька, худенький старичок с седой редкой бородкой и всклокоченными волосами.

— Правда ведь, Николай Михайлович? — обращается к нему Николай Павлович. — Разве вы не знали об этом? Ау вас никто до сих пор не называет друг друга по имени и отчеству! Почему? Вот почему... — И Николай Павлович рассказывает орочам о их безрадостной жизни в прошлом. Объясняет, почему скупщику и спиртоносу невыгодно было обращаться к орочам с уважением. — А по советским законам все люди равны. Они должны уважать друг друга. Попробуйте, назовите меня просто «Николашка», я, честное слово, обижусь. Значит, подумаю я, меня здесь не уважают. Разве трудно называть друг друга по имени и отчеству?

— Трудно, наверно! — опять выпаливает Еменка, которому, видимо, нравится отвечать за всех.

— Почему же трудно? Мы среди вас живем еще совсем мало, а уже знаем каждого по имени и отчеству. Давайте договоримся уважать друг друга.

Николай Павлович снял с котла крышку И, достав вилкой несколько картофелин, подал их на тарелке председателю сельского совета.

— Прошу вас, уважаемый Михаил Петрович, отведать нашего угощения!

Достает картошку и Валентина Федоровна. — Фекла Ивановна, угощайтесь... Чем богаты, тем и рады! — говорит она, подавая тарелку пожилой орочке.

— Александр Лазаревич, пожалуйста!

— Прошу вас, Тихон Иванович!

— Николай Михайлович!..

— Уважаемый Никифор Иванович, и вас прошу! — Николай Павлович подходит к шаману, который сидит в прежней позе, закрыв руками лицо.

Хутунка взял из рук учителя тарелку, поморщился и поставил ее рядом с собой на пол. Лицо у него кривилось, как от боли, подслеповатые глазки моргали, однако одну картофелину он съел.

Никто не был забыт, каждый получил угощение, каждого Сидоровы назвали по имени и отчеству.

Оба они очень волновались. При слабом свете керосиновой лампы многие лица казались им совершенно одинаковыми. Легко было ошибиться и одного назвать именем другого. Но Сидоровы основательно подготовились к встрече, и ошибки не произошло.

Трудно было сразу понять, понравилось ли орочам угощение. Видимо, понравилось, потому что нашлись и такие, которые просили добавить. Среди них был Еменка. Когда Николай Павлович достал ему еще три картофелины, тарелка так и осталась в протянутой руке учителя. Еменка сидел, не шевелясь. И тут учитель понял, в чем дело. Он уважительно, во второй раз, назвал Еменку по имени-отчеству, и тот с довольным видом взял картофель.

После угощения дети завели хоровод. Они запели новые песни, которым научила их Анастасия Петровна. Стоило Николаю Павловичу и Валентине Федоровне взять ребят за руки, как в круг вошли и Павел Петрович Еменка, и Мария Федоровна Тиктамунка, и даже старенькая бабушка Адьян.

Вечер закончился спектаклем кукольного театра. Николай Павлович решил показать все три сказки, какие были в его репертуаре. Занятый куклами, он, однако, прислушивался к разговорам, и когда услышал, что орочи обращаются друг к другу по имени-отчеству, порадовался от всей души.

А костер все горел и горел тем же неярким, красноватым пламенем, каким он вспыхнул в самом начале вечера…

Таня Намунка росла сиротой. Она жила у чужих, занимая темный угол. Спала на оленьей шкуре, которая никогда не убиралась с пола. Не всегда Таня ела досыта, потому что в доме, где ее приютили, были еще три девушки. Таня безропотно выслушивала приказания старших, исполняла самую тяжелую работу. В долгие зимние вечера она сидела в своем темном углу, тихая, молчаливая, и курила трубку.

Валентина Федоровна заметила девушку и решила вмешаться в ее жизнь. Однажды, застав ее одну в доме, она вызвала Таню на откровенный разговор.

— Ты молодая, учись, посещай ликбез! — говорила Валентина Федоровна. Девушка испуганно молчала, не зная, что ответить учительнице. — Я поговорю с Николаем Павловичем, устроим тебя на работу. Хочешь работать при школе?

— Хочу, однако. — Глаза Тани наполнились слезами. Никто с ней так не разговаривал прежде, никто не думал о ее тяжелой жизни.

— Ну что же ты плачешь? Дадим тебе комнату при интернате. Будешь учиться. Ладно?

Девушка схватила руку Валентины Федоровны и крепко прижала к своей груди.

Ей, как и было обещано, отвели маленькую комнатку, рядом с кухней, поставили койку, дали две смены чистого белья. Валентина Федоровна показала, как надо убирать постель. Вырезала из белой бумаги занавески и повесила их над окном и дверью.

Таня была счастлива. Валентина Федоровна не узнавала девушку. Все в ней переменилось. Таня чистила зубы порошком, умывалась с мылом, убирала комнату, складывала одеяло точно так, как это делала Валентина Федоровна. Танину комнату Сидоровы даже назвали образцово-показательной и посылали орочек учиться у Тани, как надо жить.

Перед женским праздником 8 марта Валентина Федоровна решила вместе с Таней пройтись по домам орочей. Уборкой своих помещений орочи себя не утруждали, никогда не проветривали меховых подстилок, на которых спали. Железные их печурки дымили, на стенах жилищ лежал толстый слой копоти и сажи.

В доме Архипа Тиктамунки, угрюмого охотника, который держал в страхе всю семью, Валентина Федоровна застала его жену Ольгу Ивановну. Она плакала.

— Что с вами, Ольга Ивановна? — спросила учительница своим мягким, грудным голосом.

Ольга Ивановна утерла рукавом слезы, но не ответила.

Детишки с любопытством смотрели на учительницу, а девочка лет трех подползла к ней и стала играть шнурками на ее ботинках.

Мать закричала на девочку, и девочка отпрянула в сторону, но потом снова приблизилась к учительнице и снова принялась забавляться шнурками.

— Скажи, Ольга Ивановна, Валентине Федоровне, почему плачешь, — обратилась Таня к женщине на языке орочей.

Испуганно взглянув на дверь, Ольга Ивановна ответила, что Архип Тиктамунка не разрешает ей принять участие в женском празднике. Она хочет сшить себе новое ситцевое платье с цветочками, а он спрятал материю и не дает.

— Успокойтесь. Я поговорю с Архипом Петровичем, — пообещала Валентина Федоровна. — А комнату вы, Ольга Ивановна, когда будете белить? Может быть, вам помощников прислать? У Феклы Петровны девочки белят комнату, можете пойти посмотреть.

— Какие девочки? — спросила Ольга Ивановна, взглянув на Таню.

— Наши школьницы, — сказала Валентина Федоровна. — Они всем помогать будут. А если хотите, и мы с Таней вам поможем.

— Нет, я сама. Фекла Петровна старая, ей помогать нужно, а я сама...

Валентина Федоровна усомнилась: ведь Ольга Ивановна не умеет приготовить мел. Впервые в жизни стойбища заговорили о побелке.

Ольга Ивановна вдруг засуетилась, подбежала к печурке, подкинула в огонь хворосту. На пороге показался Архип Тиктамунка — приземистый, плотный, на коротких ногах. Он зло посмотрел на жену, снял шапку и бросил ее в угол.

— Здравствуйте, Архип Петрович, — заговорила Валентина Федоровна. — Мы тут решаем, как лучше отметить большой женский праздник. Соседи белят, убирают комнаты. Мужья новые платья дарят женам. Я думаю, что и Ольга Ивановна придет на праздник в новом платье. Как же она, молодая, красивая женщина — и вдруг без нового платья!

Тиктамунка посмотрел на Ольгу Ивановну из-под мохнатых, хмурых бровей, резким движением вынул трубку изо рта, достал из-за пазухи ключ и отпер сундук. — У моей жены вот какое платье будет! — Он кинул на оленью шкуру кусок яркого, в ромашках, ситца. — Сто рублей стоит! Шей, однако, Ольга Ивановна!

Валентина Федоровна потрогала ситец, посмотрела его на свет, похвалила. То же самое проделала и Таня.

— Такой хорошей жене, как Ольга Ивановна, этот материал как раз к лицу, — сказала Валентина Федоровна.

— Жена ничего, конечно, — ответил Архип, — только рожает плохо.

— Почему же плохо? Такие хорошие девочки у вас!

— Сына нужно. — Архип хлопнул крышкой сундука. — Садитесь, покушать чего можно!

— Спасибо, мы пойдем. Нас ждут, — сказала Валентина Федоровна и вместе с Таней вышла на улицу.

В соседнем доме школьницы, под руководством молодой учительницы Анастасии Петровны, белили помещение. Несколько старых орочек сидели на полу с трубками в зубах и следили за каждым движением школьниц. Лица старух были забрызганы мелом, но орочки не утирались и с места не двигались.

Когда стены и потолок были побелены и в комнате заметно посветлело, старухи поднялись и, словно они сговорились, дружно стали водить ладонями по стене.

— Еще не просохло, — сказала Анастасия Петровна. — Нельзя трогать.

Орочки, казалось, не поняли, что им говорят. Таня перевела им слова учительницы, но старухи продолжали свое дело. Потом они все разом стали рассматривать потолок.

Пришли сюда и другие женщины. Таня обратилась к одной:

— Как, Мария Владимировна, ваше здоровье, или помочь вам сделать побелку?

— Нет, я сама!

Целую неделю шла работа в поселке. Пример школьниц подействовал на орочек. Никто из них не хотел оказаться хуже других. Преобразился и дом Архипа Тиктамунки. Когда Валентина Федоровна снова зашла туда через несколько дней, Ольга Ивановна встретила ее в новом платье. Сам Архип важно сидел за столом в белой, чистой рубахе и перелистывал какой-то старый журнал, хотя читать еще не научился, так как посещать ликбез стал совсем недавно.

— Хорошо у вас, — сказала Валентина Федоровна. — Чисто, светло, уютно...

— Ничего, конечно, — гордо ответил Тиктамунка и положил журнал на стол. — Новая жизнь гораздо лучше, чего там!

Валентина Федоровна заметила на столе пустую консервную банку, аккуратно загнутую по краям. На ней лежала трубка Тиктамунки.

— Пепельница?

— Жена Ольга Ивановна совсем злая стала. Как из трубки щепотка на пол упадет, так сразу кричит, — словно оправдываясь, ответил Архип.

— Откуда у вас журнал «Машиностроение»?

Как только Валентина Федоровна дотронулась до журнала, Архип Петрович важно произнес:

— Осторожненько!

До праздника оставалось двенадцать дней. Решили, что доклад на торжественном вечере сделает Таня Намунка. Все знали, как Таня жила раньше, и видели, как она живет теперь. Таня стала живым воплощением всего того нового, что дала орочкам советская власть. В недалеком прошлом одинокая, забитая, всем чужая, Таня Намунка становилась передовой женщиной поселка. Она была не только верным помощником Валентины Федоровны, она уже действовала и самостоятельно. Давала людям разумные советы, непременно оказывалась там, где требовалась ее помощь. У Тани, словом, было о чем рассказать орочкам в Международный женский день. Она понимала всю серьезность порученного ей дела и до поздней ночи просиживала за столом, обдумывая доклад. Когда что-нибудь было неясно, она бежала к Сидоровым.

Как-то в присутствии Тани Сидоровы стали обсуждать художественную часть праздничного вечера, и оказалось, что ничего нового дать нельзя. Репертуар кукольного театра — все те же три сказки. Не только дети, но и взрослые пересмотрели их по многу раз. И все же это были только сказки, весьма отдаленные от какой-либо действительной жизни.

Запросы, между тем, выросли. Людей в поселке прибавилось. В Уську переселились орочи из небольших стойбищ Хуто-Дату, Мули-Дату, Акура. Новая жизнь захватила лесных жителей. На ликбез стало приходить много народу. В иные вечера в классе бывало так тесно, что Николай Павлович запретил, до окончания урока, курить трубки. Первое время орочи томились без курева, но потом свыклись с новым порядком: подходя к школе, гасили трубки и прятали их в карманы.

— А что, если коллективно написать пьесу! — предложила Валентина Федоровна. — Тема пьесы: старая и новая жизнь орочки. Это должно быть очень трогательно. И главное — из жизни. Я уже представляю себе, как это должно быть.

— Не успеть, — возразил Николай Павлович. — Осталось слишком мало времени.

— Справимся, как ты думаешь, Таня?

— Конечно, справимся, — всегда согласная с Валентиной Федоровной, ответила Таня.

Пришла Анастасия Петровна и, узнав, о чем идет спор, поддержала предложение Валентины Федоровны.

— Хорошо, я подчиняюсь. Ваш праздник, — шутливо произнес Николай Павлович. — Кого же пригласить в число авторов?

После недолгого обсуждения решили, что охотно примут в таком деле участие Иван Акунка, Дуня Акунка, Лукерья Намунка и Дарья Тиктамунка. Все они были отличниками ликбеза, хорошо работали с населением и пользовались уважением в стойбище.

— Пьесу будем писать по-русски, а Таня затем переведет ее на родной язык орочей, — предложила Валентина Федоровна.

— А кто играть будет? — задумалась Анастасия Петровна.

— Кто напишет пьесу, тот пусть и играет, — твердо, как о давно решенном деле, заявила Валентина Федоровна.

В тот же вечер авторы собрались у Сидоровых. За чаем обсудили первый акт и приступили к работе...

Число учащихся в стойбище с каждым годом росло. Днем учились дети, а по вечерам — взрослые. Школа стала центром культурно-просветительной работы. Николай Павлович украсил помещение картинами, диаграммами, скульптурами, которые он сам лепил, но создать необходимый уют в классах было все же трудно. Бочки из-под нефти, заменявшие печи, очень дымили. Нагревались они быстро, но быстро и остывали. Железные трубы, протянутые под самым потолком, так накалялись, что это грозило пожаром. Николай Павлович ставил вопрос о школе на заседаниях сельского совета, писал в райком партии и райисполком. Средства на ремонт были отпущены. Появились новые трудности: где взять кирпич? Из-за отсутствия кирпича задерживалось и строительство хлебопекарни, и ремонт больницы, и много других строительных работ, начатых в Уське-Орочской.

Николай Павлович расспрашивал орочей, не знают ли они местонахождения глины. Орочи недоуменно пожимали плечами, не понимая, чего от них хочет учитель.

— Такая земля липкая. Она бывает красная и серая, — объяснял он.

— Однако не знаем, — равнодушно отвечали орочи, удивляясь, зачем понадобилась липкая земля Николаю Павловичу.

Тогда Николай Павлович решил сам отправиться на поиски глины вместе со старшими школьниками. Кирилл Батум, Александр Мулинка, Ким Пунадинка и другие ребята не хуже старых охотников знали тайгу. К тому же они отлично управляли долблеными лодками, умели водить их через самые быстрые перекаты.

Снарядили две ульмагды. «Экспедиция» двинулась в путь, вниз по Тумнину. Там, где водой размыло берега, Николай Павлович останавливался, рассматривал почву.

Глина была найдена у таежного ключа Куту. Глины было так много, что учитель удивился, почему орочи не знали о ней. Больше чем на полкилометра тянулась красноватая полоса земли вдоль серебристого ключа. Здесь и вырос маленький кирпичный заводик, о котором так много было впоследствии разговоров. Под руководством Николая Павловича школьники формовали кирпич и обжигали его на кострах. Опыт удался. Неделю спустя сельский совет направил к таежному ключу целую бригаду.

Всю осень орочи гнали шестами против течения свои ульмагды, тяжело груженные кирпичом.

Были сложены новые печи в школе, в больнице, оборудована пекарня. Во многих домах, вместо грязных железных бочек, появились настоящие русские печи, теплые и удобные. Из школьных классов навсегда исчезли дым и копоть. Это радовало учителя. Желающих посещать ликбез стало вдвое больше. Пришлось разбить их на две группы. С одной занимался Николай Павлович, со второй — в ней были главным образом женщины — Валентина Федоровна и Анастасия Петровна.

С приездом Сидоровых молодая учительница, тихая, белокурая девушка с голубыми глазами, перестала думать об отъезде из стойбища, хотя договор у нее уже кончился. Когда Николай Павлович напомнил ей об этом, Анастасия Петровна ответила:

— Мне кажется, что я только вчера приехала в Уську-Орочскую! В другое место меня не тянет. Я останусь с вами.

Как только наступали сумерки, орочи шли на занятия. Каждый давно знал свое место за партой, у каждого были свой букварь, свои тетрадки, в косую линейку — для письма и в клетку — для арифметики, карандаш и перо. Приходили на урок даже старики и старухи, среди которых была и столетняя бабушка Акунка.

Удивительно вели себя орочи на уроке. Бесстрашные охотники, ходившие в одиночку на медведя, снимавшие выстрелом в глаз суетливых белок с высоких кедровых вершин; мужественные мореходы, выходившие в открытое море на своих утлых долбленых лодках во время осенних штормов, — тут в классе, в тишине, в тепле, при свете больших керосиновых ламп, становились робкими, застенчивыми, как дети.

— Сидор Иванович, прочтите то, что написано на доске, — говорил учитель пожилому охотнику.

Сидор Иванович откидывал крышку парты, вставал и, переминаясь с ноги на ногу, отвечал:

— Москва, однако!

— «Однако» тут не написано, только «Москва»! — поправлял Николай Павлович. — Москва!

— Москва, конечно! — повторял Сидор Иванович.

— Москва — столица нашей родины! — диктовал учитель медленно, по складам. Он терпеливо ждал, когда все запишут, повторяя фразу по восемь — десять раз. Когда у кого-нибудь не выходила та или иная буква, Николай Павлович брал кисть руки ученика своей рукой и вместе с ним выводил букву.

Орочи учили русский язык, арифметику, географию и жизнь родной страны.

Многие не знали, что земля круглая и вертится, и очень удивились, когда учитель рассказал им об этом.

— Страшно! — говорил Федор Бисянка, почесывая затылок и моргая испуганными глазами. Когда же Николай Павлович успокоил его, то Бисянка даже подтвердил, что земля вертится: — Бывает, конечно, идешь в тайгу, а голова кружится, ничего не видно.

— Это происходит у вас от слабости, — пряча улыбку, объяснял учитель. — Утром ничего не едите, только курите. Вот голова и кружится.

Бисянка отводил смущенный взгляд.

Николай Павлович давал каждому подержать глобус. Орочи, повертев картонный шар вокруг оси, с величайшим почтением возвращали его учителю.

Михаил Петрович Намунка, председатель сельского совета, очень старался в учебе. Он знал уже цифры до ста, по складам немного читал. С трудом, но расписывался под справками, которые выдавали орочам в сельском совете.

Как-то Михаила Петровича вызвали в райком партии с докладом. Взволнованный, он прибежал домой к Николаю Павловичу, посоветоваться, как ему быть.

— Может, не ехать? — спросил он, и сам испугался своих слов. — Доклад делать — сколько читать-писать нужно!..

Николай Павлович встревожился не меньше Намунки. Он уже решил было ехать с ним вместе, но пока ничего не говорил об этом.

— Подумаем, как быть, — сказал он. — Нельзя не ехать. Много важных вопросов необходимо решить. А доклад?.. Попробуем подготовить подробный доклад.

Намунка молчал. В голове его рождались мысли, одна тревожнее другой, и вдруг пришла одна — очень, казалось, правильная. Михаил Петрович облегченно вздохнул.

— Может, Александр Лазаревич поедет? Он член сельского совета. Грамотный много больше.

— Поедете вы, Михаил Петрович. А я вам помогу подготовиться, — ободряюще заявил Николай Павлович.

— Тогда ничего, конечно! — произнес Намунка, с благодарностью взглянув на учителя.

Михаил Петрович от Сидорова не шел, а почти бежал и, занятый думами, не заметил, как очутился на берегу Тумнина. Обнаружив ошибку, он, однако, не пожалел о ней. Ему захотелось остаться наедине с собой, получше разобраться в своих мыслях и чувствах.

«Как хорошо, — размышлял он, — что Николай Павлович живет с нами. Партия, советская власть знали, кого прислать в стойбище. Спасибо им. Мало, конечно, русских людей живет в Уське. Пять человек всего. Нужно много больше».

Михаил Петрович решил, что скажет это в своем докладе. С каждым днем все больше орочей начинают жить по-новому. Счастье навсегда поселилось в их домах. Теперь многие с удивлением вспоминают свою прошлую жизнь. Все глядят в будущее, в завтра. Не все еще, правда, идет хорошо. Есть ошибки, чего там. От старого как будто ушли далеко, но не все еще по-новому думают. У Софьи Дюанки в комнате кровати есть, а спят Дюанки на полу. То же самое у Елизара Ауканки. С вечера ложится на кровать, а как стемнеет — на пол ляжет, а утром, чуть свет, опять на кровать забирается. И у других, конечно, есть недостатки. Много работать нужно, пока все по-новому думать будут. Зато охота идет хорошо. Рыбная ловля тоже ничего идет. Много сдаем государству пушнины, рыбы, у орочей денег немало есть. Что хочешь купить можно в лавке. Сколько ни покупай, все равно деньги остаются. Мука есть, сахар, чай, соль, спички, керосин, табак... Одежду шить тоже какую угодно можно. Сукно, сатин, даба, чертова кожа, ситец — все есть. Посуду какую привезли — сразу раскупили женщины. Детишки? Пожалуйста — и детишки живут хорошо. Всегда в интернате сыты, здоровы, в школу все ходят. Чего еще надо?!

В самом деле, чего еще надо? Что он ответит, если ему зададут такой вопрос в райкоме партии? Ведь могут же задать.

— Эх, забыл поговорить об этом с Николаем Павловичем! — с сожалением и тревогой одновременно подумал он.

Михаил Петрович долго стоял на берегу реки, скованной льдом и покрытой снегом. Снег так сверкал под луной, что становилось больно глазам. Ветер качал деревья на склонах сопок, и с ветвей осыпалась серебристая пыль. Он увидел Николая Павловича вдали. Учитель шел в сельский совет. Михаил Петрович, надвинув плотнее шапку, быстро зашагал туда же. Снег сухо поскрипывал под мягкими подошвами его пушистых оленьих унтов.

...Конспект доклада, подготовленный Николаем Павловичем для Намунки, состоял из множества картинок, нарисованных тушью. Против каждой картинки стояли большие цифры. Скажем, на картинке изображен ороч с ружьем за плечами — против него цифра 85, что это означает? Это означает, что в стойбище именно такое количество охотников, промышляющих зверя, — 85. На картинке нарисована орочка в национальном халате, цифра 100 рядом с ней означает, что по записям сельсовета в стойбище проживает сто женщин.

Рисунков было много. Изображались на них дети, дома, школа, олени, собачьи упряжки. И рядом с каждым рисунком стояла та или иная цифра.

Кроме того, Николай Павлович долго беседовал с председателем о том, что нужно будет сказать в добавление к рисункам.

— Ну, все запомнили? — спрашивал Сидоров. — Может быть, повторите?

Михаил Петрович, ничуть не смущаясь, с серьезным видом повторял. Когда он при этом в чем-либо ошибался, Николай Павлович подсказывал ему. И так несколько раз подряд, точь-в-точь, как на уроке ликбеза.

Рисунки, как это требовалось к докладу, располагались в определенном порядке. Михаил Петрович сложил их в папку с завязками и спрятал в портфель, который Николай Павлович захватил из дому специально для Намунки.

— В добрый час, Михаил Петрович, — напутствовал его учитель, когда все было готово. — Потеплей оденьтесь, ветер холодный.

Намунка не ответил. Он держал обеими руками портфель, не сводя восхищенных глаз с Сидорова.

В городе Михаила Петровича Намунку сразу же устроили в общежитие, в небольшой комнате на двоих, дали талоны в столовую. Вечером за ним пришел работник райкома, и вместе они отправились на заседание. Ждать своей очереди Михаилу Петровичу пришлось, однако, долго. Перед ним выступили еще два докладчика. Когда же вызвали его, он перешел к столу, внимательно осмотрел присутствующих; встретив ободряющий взгляд секретаря райкома, который сидел за другим столом, Намунка принял деловой вид, приосанился, достал из портфеля папку и, как это делали до него другие ораторы, разложил перед собой свои бумаги.

Прежде чем приступить к докладу, он поблагодарил партию и советскую власть за отеческую заботу о маленьком лесном народе и передал привет райкому от всех жителей стойбища.

Потом взял бумагу с картинками и, держа ее прямо перед собой в вытянутых руках, стал докладывать:

— Однако мужчин в Уське сто и еще десять. Женщин — сто. Детишек, конечно, восемьдесят. Домов тридцать. Школа-интернат одна. Больница тоже одна. Оленей, наверно, семьдесят. Да собачек ездовых восемьдесят пять.

Он рассказывал о том, как живут сейчас орочи. Говорил о работе охотничьих и рыболовецких бригад. Перебирая все новые и новые картинки, сообщал, сколько было сдано пушнины и рыбы государству.

— О передовых людях скажите, — попросил секретарь райкома, — о новой жизни.

— Можно, конечно. — Намунка отыскал еще несколько картинок.

Он назвал по имени и отчеству многих активистов-орочей, хорошо работающих среди населения. Не забыл доложить о ликбезе, о вечерах, которые учитель устраивал в школе.

Почти сорок минут говорил он и очень удивлялся тому вниманию, с каким все слушали его. Разве такая интересная жизнь в нашей Уське-Орочской?

— Что еще надо? Что не хватает? — произнес он, заглядывая в картинки. — Нужна новая школа на семь классов, клуб, однако, тоже нужен. Почту тоже. Да еще лошадей — тогда можно туда-сюда ездить. И еще десять домов надо построить. Многие орочи из Коппи и Тумнина хотят в Уське жить.

Он заметил, что при этих словах секретарь райкома утвердительно качал головой и записывал что-то в своей тетрадке.

— Спасибо! Орочи хорошо живут! — заключил Михаил Петрович, собирая в папку бумаги с картинками.

Намунка сел на место и от волнения схватился за неизменную трубку, но в кабинете никто не курил, и, пересилив себя, он запрятал трубку подальше в карман.

— Новым учителем народ доволен? — спросил секретарь райкома.

Намунка вскочил со стула, хлопнул себя ладонью по лбу: как же это он ничего не сказал о Николае Павловиче! Но картинку такую ему учитель не нарисовал.

— Хороший человек Николай Павлович. Много добра орочам делает. Спасибо большое тоже!

Он с тревогой подумал, что сейчас могут спросить его, когда он успел так хорошо выучиться грамоте. От волнения ему вдруг стало жарко и на лбу выступил пот. Намунка очень боялся, что тайна доклада раскроется, и тогда начнут ругать и его и Николая Павловича. Но секретарь райкома сказал совсем другое.

— Чувствуется работа товарища Сидорова! Чувствуется! Только мало мы ему помогаем.

Обсуждение доклада затянулось до позднего вечера. Все, что Намунка просил для стойбища, записали в решении.

Прощаясь с Михаилом Петровичем, секретарь райкома говорил:

— Хорошо доложили. Просто и хорошо. Настоящий руководитель. Нужно добиться, чтобы все орочи стали культурными, сознательными.

— Приезжайте в Уську! — пригласил Намунка секретаря райкома. — В тайгу пойдем. Много чего посмотреть можно.

Он возвращался в общежитие один, радостный, и курил трубку, без которой истомился на заседании. В порту горели огни. С моря дул холодный, резкий ветер. С туманного неба падали снежинки, и ветер, подхватывая на лету, кружил их в морозном воздухе. Намунка шел и думал, все ли он сказал, не упустил ли чего-нибудь. Может, все-таки нужно было сказать о картинках, которые нарисовал Николай Павлович. Плохо, конечно, что приходится пока говорить по картинкам! Но ничего. Еще две зимы — и он научится как следует читать и писать.

Намунка вспомнил, как однажды учитель сравнивал неграмотного человека с охотником, у которого нет ружья. Правильно, конечно! Без грамоты человек слабый. С грамотой — сильный.

Он вспоминал свою жизнь. Год за годом перебирал ее в памяти и с сожалением думал, что слишком рано родился на свет. Только теперь, при советской власти, перед орочами открылась большая дорога к счастливой жизни. Да что горевать! Еще крепкие у него ноги и зорок глаз. Еще поживет он, поработает, порадуется успехам родного народа! И Михаил Петрович быстрее зашагал вдоль широкой улицы, гордо подняв голову и не чувствуя, как холодный морской ветер хлещет в лицо.

Двое суток Намунка добирался на нартах до Уськи. Он нигде не задерживался в пути, собакам давал самый короткий отдых и гнал дальше по ледяной реке. Ему не терпелось скорее попасть домой, скорее встретиться с Николаем Павловичем, обо всем ему рассказать.

— Тах! Тах! Кхай! — кричал Намунка на собак, подгоняя их остолом.

Подъезжая к Уське, он пустил упряжку с горы. Собаки понеслись так, что пришлось затормаживать нарты. У дома Николая Павловича Намунка с размаху вонзил длинный остол в сугроб снега, и собаки остановились.

— Михаил Петрович! — выбежав ему навстречу, закричала Валентина Федоровна. — Приехали! Ждем вас, не дождемся!

Все это время, пока Намунка был в городе, Сидоровы только и думали о нем, думали, как он справится с докладом. Все ли скажет, не упустит ли самое важное...

— Благополучно? — спросил Николай Павлович, усаживая Намунку за стол. — Ну, рассказывай, дорогой, рассказывай...

Узнав, что председатель сельсовета вернулся и сидит у Николая Павловича, орочи поспешили к Сидоровым. Всех интересовали новости, которые привез из города Намунка. Собралось столько народу, что негде было сесть и многие на корточках разместились вдоль стены.

Михаил Петрович не спеша рассказал все, до мельчайших подробностей: где жил, что ел, что видел в городе, как докладывал на бюро райкома.

— Одно мы с тобой забыли, Михаил Петрович, — произнес Николай Павлович. — Забыли о сберегательной кассе сказать. Пора и у нас открыть сберкассу. А то просто беда. От вкладчиков нет отбоя.

Михаил Петрович стал припоминать, говорил ему об этом учитель или не говорил.

— Однако, Николай Павлович, не говорил, — сказал он твердо.

Историю о том, как квартира учителя превратилась в «сберегательную кассу», Николай Павлович рассказал мне с веселой усмешкой. Действительно, это очень интересная история.

Орочи, сдавая государству пушнину, получали довольно крупные суммы. Исчезла тревога о завтрашнем дне. Круглый год в кооперации было много разных товаров и продуктов, орочи покупали все, что только душа желала, и всегда еще оставался у них излишек денег. На эти излишки чаще всего покупали спирт. Собирались по вечерам то в одном, то в другом доме и за разговорами немало выпивали. Люди суровой тайги, они почти никогда не пьянели.

Тем не менее Николай Павлович считал, что необходимо бороться с наследием прошлого, с пристрастием к алкоголю, которое привили лесным жителям скупщики пушнины, с небережливым отношением к деньгам. Он искал удобного случая, чтобы поговорить об этом с орочами серьезно.

Узнав однажды, что у Александра Лазаревича собрались охотники, Николай Павлович пришел туда.

— Что это у вас за праздник? — спросил он, переступая порог. — Шел мимо, вижу — праздник. Дай, думаю, загляну.

— Айя ну-ли! —зашумели орочи, уступая место за столом. — Ты всегда добрый гость! Садись, чего там!

Александр Лазаревич налил учителю стаканчик спирта, пододвинул тарелку с вареным оленьим мясом.

— Что ж, будем здоровы! — Николай Павлович поднял стакан. — За новую жизнь!

— Айя ну-ли!..

— Айя!

Когда хозяин дома стал наливать по второму стаканчику, Николай Павлович решительно отказался.

— Много пить нельзя!

Орочи переглянулись: что такое говорит учитель? Второго стаканчика не надо, разве два стаканчика много?

— У советского человека всегда должен быть ясный ум. Нужно очень много трудиться, улучшать свою жизнь. Вспомните, как вы жили в прошлом, и как живете теперь.

— Однако верно! — Александр Лазаревич задумался.

— Хорошая теперь жизнь! — подтвердил Федор Дюанка, утирая ладонью пот на раскрасневшемся лице. — Теперь сто зим жить можно, и, однако, умирать неохота.

— Правильно, — согласился Николай Павлович. — А от спирта в голове туман. Мозг совсем плохо работает. Здоровье худое. Правда ведь?

Орочи никогда не слыхали таких слов — о вреде спирта. Но раз эти слова исходят от Николая Павловича, значит, они правильные слова.

— Куда деньги девать? — спросил Еменка, который был уже под сильным хмельком и помутневшим глазом смотрел в одну точку.

— Я скажу, куда девать деньги. Хранить в сберегательной кассе. Есть такая касса, где советские люди хранят свои сбережения. Дают их в долг государству, а когда нужно, берут назад полностью или частями. Государство не даром берет в долг деньги у трудящихся. Оно насчитывает проценты вкладчику. Понятно?

— Немного, конечно, — сказал Дюанка и приложил ладонь к уху.

— Скажем, вот вы, Федор Матвеевич, положили в кассу сто рублей. Так? Через год вы получаете сто три рубля. Понятно?

— Теперь понятно!

— А государство на наши деньги, сохраняя их полностью, строит города, заводы, фабрики, школы, больницы. Все, что нужно советским людям.

— Не худо, конечно. — Еменка расстегнул ворот рубахи, ему стало очень жарко, и он сильно потер кулаком потный лоб. — Николай Павлович всегда правду говорит.

— Итак, договорились, — произнес учитель и поднял стаканчик. — Пью за сберегательную кассу.

На следующий день, рано утром, когда в доме Сидоровых еще спали, раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросила Валентина Федоровна.

— Николая Певловича надо.

— Это вы, Александр Лазаревич?

— Однако он.

— Одну минуточку!

В комнату вошли Александр Лазаревич Намунка и Федор Матвеевич Дюанка. Вынув из карманов довольно объемистые пачки денег, они положили их на стол.

— Бери, Николай Павлович, храни!

Валентина Федоровна хотела было возразить, но, встретив строгий взгляд мужа, промолчала.

Николай Павлович не ожидал, что вчерашний разговор подействует так мгновенно. Реально еще ничего не было сделано. Районные финансовые органы еще только обсуждали, рентабельно или нерентабельно иметь такую кассу в Уське. Что же делать? Отказаться взять деньги? Как-то это отзовется впоследствии? Не отнесутся ли орочи отрицательно к идее сбережения своих средств? Не будет, пожалуй, ничего страшного, если деньги и полежат несколько дней у него, у Николая Павловича. Меньше истратят на спирт.

— Сколько тут денег? — спросил Сидоров.

— Его кто знает, сколько! — Дюанка с безразличным видом пожал плечами.

Николай Павлович принялся считать. Орочи внимательно следили за тем, как ловко учитель перебирал пальцами сотенные бумажки.

— Две тысячи двести рублей! — объявил Николай Павлович.

У Александра Лазаревича оказалось ровно две тысячи.

Николай Павлович выдал обоим «вкладчикам» расписки.

— Подпишите и вы! — сказал он.

Орочи старательно вывели свои подписи. Делали они это так, как их учил на уроках Николай Павлович.

Через два дня еще пятеро охотников принесли Николаю Павловичу деньги на хранение. Потом еще трое. Еще один. Еще два. «Вкладчиков» стало так много, что учитель не на шутку встревожился. Пришлось завести на каждого специальную карточку и держать его деньги в отдельном конверте. И Николай Павлович смастерил для этого сундучок из листового железа — «несгораемый шкафик».

Потом «вкладчики» стали приходить за деньгами. Никто из них не требовал всю сумму сразу, брали частями. Некоторые же не брали вовсе, только вносили и вносили новые суммы.

«Сберегательная касса» работала бесперебойно. Николай Павлович выполнял роль старшего контролера, а Валентина Федоровна была кассиром. В конце месяца сделали переучет и ужаснулись: сумма вкладов достигла двадцати девяти тысяч рублей.

Совместно с председателем сельского совета написали в райком партии письмо, изложили суть дела и просили срочно воздействовать на финансовые органы: положение, дескать, угрожающее.

Письмо помогло. Вскоре Николай Павлович, с согласия орочей, передал их сбережения, хранившиеся у него дома, в государственную трудовую сберегательную кассу.

Рассказав мне все это, Сидоров добавил: — Потом я часто спрашивал себя, правильно ли поступил, что хранил эти деньги? Формально неправильно, быть может, даже противозаконно. Но что было делать? Отказаться, расхолодить людей? Они бы сочли мои слова, сказанные тогда, на вечере у Александра Лазаревича, пустыми словами. Как вы думаете?

Мне трудно было сразу ответить на этот вопрос. Одно было ясно: сердце Николая Павловича давно уже отдано орочам, людям далекой северной тайги.

Всю зиму на уроках биологии Валентина Федоровна рассказывала детям о сельском хозяйстве. Эти рассказы были так увлекательны, что ребята с нетерпением ждали весны, когда можно будет взяться за посадку огорода. Учительница давно обещала им, что научит садить овощи и картошку, что непременно разобьет сад возле школы. Орочи не видели свежих овощей и тем более фруктов. На Север эти плоды юга приходили только в сушеном или консервированном виде. Лишь однажды на первой встрече с учителем орочи ели вареную картошку.

Хозяйство школьного интерната росло. Привезли корову — это была первая корова в стойбище за все время его существования. Купили несколько поросят. Валентина Федоровна научила орочек, работающих в столовой, ухаживать за домашними животными.

Они очень удивились, когда учительница сказала им, что навоз из сарая надо собирать в кучу и сверху прикрывать сухой травой.

— Зачем собирать? — допытывались орочки. — Худое дело говоришь.

— Весной вскопаем огород. Без навоза овощи растут плохо.

— Никто их есть не будет, наверно?

— Почему же не будет?

— Разве можно из навоза брать! — Женщины плевались.

А шаман Никифор Хутунка, проходя мимо сарая и видя, как Валентина Федоровна работает лопатой или граблями, потрясал кулаками, кричал:

— До чего дошли русские! Охотникам скоро ходить в тайгу не надо. Зверь сам к дому пришел. Сегодня пришла корова, а завтра, однако, и медведь придет...

— Не придет, чего там, — говорили одни. Другие помалкивали: а вдруг Никифор Хутунка правду говорит.

Выкрикивал свои угрозы шаман и когда Валентина Федоровна учила орочек доить корову. Хутунка стоял в стороне, горящими глазами следил за дойкой. Долго женщины не решались подойти к корове, тем более прикоснуться к ее вымени, а когда бабушка Адьян все же осмелилась и, присев на скамеечку, стала доить, Хутунка всплеснул руками, как хищная птица крыльями, завопил:

— Смотрите, что делают!..

Но крик Никифора не испугал смелую, мудрую бабушку Адьян. Надоив в банку молока, бабушка обернулась к женщинам и отпила несколько глотков.

— Вкусно, конечно! — сказала она и ру: кой вытерла побелевшие губы.

Попробовала молока Ефросинья Ивановна Еменка, передала банку дальше, другой женщине. Банка пошла по кругу. Когда все молоко было выпито, Валентина Федоровна надоила еще.

— Ну как, хорошо? — спросила она, положив одну руку на гладкую коровью спину, а другой хлопая по ее жирной, в лоснящихся складках, бархатной шее.

— Мало даешь! — сказала Ефросинья Ивановна.

Валентина Федоровна объяснила, что корова пока одна, а детей в интернате много. Молоко нужно детям.

В конце мая, как только стаял снег, Валентина Федоровна показала ребятам, как нужно вскапывать лопатами землю. Вместе с ними вывезла навоз из сарая и раскидала его по грядкам.

Смотреть, как сажают картошку и овощи, пришли все жители стойбища. Одни считали огород пустой затеей, но были и такие, которые присоединились к школьникам, вместе с ними разрыхляли граблями землю, выравнивали грядки...

— Кто хочет иметь свой огород, тому можем помочь! Правда, ребята? — обращалась Валентина Федоровна к школьникам.

Многие орочи делали вид, что не слышат этих слов.

Все лето школьники по строгому расписанию, составленному учительницей, ухаживали за огородом. Пололи, окучивали, поливали, подкармливали. Делали, словом, все, что требовалось для правильного роста и развития растений.

Лето выдалось теплое, солнечное. Скудная, неласковая земля Севера, казалось, вдруг ожила, она покрылась зелеными всходами на ровных грядках.

Часто из окна своей квартиры Валентина Федоровна наблюдала, как орочи подходят к огороду и подолгу стоят у невысокой изгороди.

Некоторым из них школьный огород так понравился, что они даже вскопали возле своего дома клочки земли, но сеять уже было поздно.

«Ничего, — думала Валентина Федоровна, — на следующий год у всех будут огороды». И она решила будущей зимой на уроках ликбеза провести несколько бесед об огородничестве.

В Уське-Орочской школу называли лесной еще до того, как ей официально присвоили это название. К этому времени ее перевели в новое здание. Это был просторный, бревенчатый дом с большими, светлыми окнами и под железной крышей. Николай Павлович вместе с учениками старших классов с утра до позднего вечера занимался оборудованием помещений. Все делалось заново: парты, классные доски, наглядные пособия вплоть до самых малых диаграмм. Ребята, где только можно было, собирали старую бумагу, варили ее в котле, и Николай Павлович из папье-маше мастерил макеты вулканов и горных хребтов, долины рек, озера... Все это раскрашивалось и расставлялось по классам и кабинетам.

Оборудовали и мичуринский уголок. Здесь были представлены различные сорта овощей и картофеля, мохнатые колосья ветвистой пшеницы, снопы овса, просо, соя. Словом, то, что давала людям земля Севера, все нашло себе место в специальных шкафах под стеклом.

Отвели уголок и для представителей таежной фауны, но, кроме чучела филина, никаких экспонатов в нем еще не было. Мальчики уверяли учителя, что они убьют и сохатого, и лису, и медведя, а если попадется тигр, то не упустят и его. Что же касается птиц, то о них Николай Павлович пусть вовсе не беспокоится. Даже орленка добудут с вершины сопки Северной.

Учитель шутливо отвечал, что он вовсе не беспокоится, но в тайгу за тигром не пустит даже Кирилла Батума, самого меткого стрелка.

Едва справились с оборудованием школы, как Николай Павлович нашел для себя новое дело. Он принялся сооружать «вечный умывальник». Он хотел, чтобы ребята, вставая по утрам, умывались быстрей и, не теряя времени, шли к завтраку. Возле умывальника всегда выстраивалась большая очередь. У последних в ней иной раз не хватало терпения ждать, и они шли в столовую неумытыми. Валентина Федоровна не одобряла новую затею Николая Павловича, а когда «вечный умывальник» все же соорудили, то убедилась, какая это удобная вещь.

Над быстрой рекой установили большой деревянный диск, наподобие мельничного колеса, с прикрепленными к его ободу банками из-под консервов. Диск вращался силой течения, банки черпали воду и опрокидывались над деревянным желобком. По желобку вода бежала в жестяную трубу, установленную горизонтально над землей. В трубе были проколоты снизу отверстия, из них беспрерывно лились прохладные, чистые струйки. Вот и «вечный умывальник» сразу на пятнадцать человек.

С устройством умывальника было покончено.

— Когда же мы, Николай Павлович, отправимся в таежный поход? — спрашивали мальчики, напоминая учителю, что этим летом они еще ни разу не ходили в тайгу.

— Пойдем! Непременно пойдем! — Он подумал, что действительно пора уже отправиться в традиционный поход к Горячему ключу.

Прошло несколько дней, и учитель объявил, что нужно готовиться к походу. При школе были свои лодки-ульмагды, но они рассохлись на берегу. У одной дно совсем потрескалось. Кирилл Батум, Ким Пунадинка и Рома Акунка приступили к ремонту. Они латали лодку кусками белой жести, промазывали смолой.

Путь предстоял далекий, против течения, и ребята выстругали новые шесты из гибкого орешника.

В погожий день, рано утром, четыре ульмагды отчалили от берега. На «флагмане» — самой большой лодке с очень широким носом — был старшим Кирилл Батум. Николай Павлович находился на последней ульмагде с учениками младших классов. Он стоял на корме с длинным шестом в руках и, погружая его в воду до самого дна, толкал вперед тяжелую лодку.

За кривуном, где Тумнин особенно широк и течение не такое быстрое, Кирилл вывел караван на самую середину реки. Девочки — они почти все находились на второй ульмагде — запели «Катюшу», но Ким Пунадинка, который главенствовал там, прервал их, сказав, что эту песню не все знают. На лодке, где был Николай Павлович, ребята начали петь про Москву.

Три брата — три Ивана Федоровича, и чтобы не перепутать одного с другим, другого с третьим, среднего прозвали «Бомба». Как ни Старался Николай Павлович выяснить происхождение странного прозвища, ему это не удалось. Даже сам Иван Федорович Акунка не мог объяснить, почему он «Бомба», но откликался лишь на «Бомбу». В стойбище давно было покончено с неуважительными кличками, орочи называли друг друга по имени и отчеству, а для Ивана Федоровича ничто не изменилось. Старик, однако, не обижался. Что делать, когда все три брата не только носили одинаковые имена, но и внешне были очень похожи. Все небольшого роста, узкогрудые, с красноватыми широкими лицами, с мохнатыми, суровыми бровями и черными усами, свисающими вниз, Разговаривали они медлительно, слегка нараспев. Небольшая разница в годах была незаметна. Словом, частенько старшего Ивана Федоровича принимали за среднего, а среднего — за младшего.

Я встретился с Акункой-средним у Николая Павловича, когда старик зашел туда, как он выразился, на огонек... Надо сказать, что в квартире учителя редко когда не бывает орочей. Они приходят сюда и в минуты радости, и в минуты сомнений, и просто для того, чтобы справиться о здоровье Николая Павловича или Валентины Федоровны. Часто бывает и так: спешит человек куда-то, но все равно, проходя мимо, остановится, заглянет в дверь или приоткроет окно и громко спросит:

— Здоровы, конечно?

— Спасибо, здоровы!

— Пускай, чего там! — И, прибавив шагу, идет дальше по своим делам...

Иван Федорович вошел в комнату, поздоровался и присел на край кушетки. Странными, почти неестественными показались мне его движения. Двигался он не прямо, грудью вперед, а боком, выставляя правое плечо, которое было выше левого; а если внимательней присмотреться, то левое плечо будто вовсе отсутствовало у Акунки. На лбу у него было два багровых шрама. Когда Иван Федорович снял шапку, я увидел и на голом его черепе косой шрам — от правого уха почти до самого лба.

Акунка достал трубку, набил ее табаком из кожаного кисета, расшитого красными нитками, но долго не закуривал.

— Кури, Иван Федорович! — сказал Николай Павлович. — Не стесняйся. Будь как дома.

— В газетке чего есть, чего нету? — спросил Иван Федорович после того, как несколько раз затянулся дымом.

— Ты, Иван Федорович, сам газетку выписываешь. Читаешь, по-моему, не хуже других. Верно?

— Верно, конечно! Теперь, однако, без газетки, совсем как в темноте, сидишь. Много знать надо.

— Вася пишет? — спросил Николай Павлович.

— Пишет. В Уську, пишет, ехать не хочет. В школу механиков, пишет, хочет. Я думаю, пускай чего хочет. — И Акунка повел высоким, правым плечом.

— Очень хорошо! Будет кадровым морским офицером!

— Не худо. Пускай! — согласился Иван Федорович. — Потом еще смотри, что есть. — И он достал из кармана фотографическую карточку.

На открытке был снят Вася в форме военного моряка, и с ним девушка. Девушка была серьезна, а Вася улыбался.

— Хорошая пара!

— Ничего, конечно! — не скрывая гордости, ответил старый Акунка.

— Как же зовут девушку?

— Ольга Цветаева, однако!

— Стареем мы с вами, Иван Федорович, — сказал Николай Павлович. — Давно ли Вася жил в интернате, на уроки ходил, а?

— Спасибо, Николай Павлович. Совсем большой стал Вася! — И я понял, что Акунка благодарит учителя именно за то, что он учил и воспитывал Васю.

Стали пить чай. На столе стояли тарелки с маслом, отварной рыбой, картошкой, сыром, огурцами.

— Дома есть кто? — послышался в передней чей-то голос.

— Мулинка идет! — произнес Иван Федорович и заулыбался.

Вошел Федор Васильевич Мулинка и, увидев Акунку, сказал:

— Заходил к тебе, Бомба. Марья говорит — к Николаю Павловичу пошел. Подумал, давай и я зайду, давно у Николая Павловича не был. Верно?

— Садись, Федор Васильевич, чайку стаканчик налью, — предложил Николай Павлович.

— Чай не водка, мало выпьешь, — сказал Мулинка, садясь к столу.

— Много не выпьешь, — поправил Николай Павлович.

Но Акунка, уверенный, что сказал правильно, с невозмутимым видом поддел вилкой кусок рыбы и положил себе на тарелку.

— Красноперка! — Он ел рыбу и запивал ее чаем. — Однако скоро горбуша пойдет. Большой план давать надо.

— Да, план в этом году большой. Одна только бригада Конду обязалась выловить за сезон сто тысяч пудов рыбы, — пояснил мне Николай Павлович.

— Даст, чего там, — заметил Мулинка. — Каждый год много дает.

— Пушнины тоже много дадим, — вставил и Иван Федорович, который возглавлял бригаду охотников.

— Говорят, нынче белок немало будет? — спросил Николай Павлович.

— Немало, конечно. Орешков много есть, — авторитетно заявил Акунка.

Наливая всем еще по стакану чая, Николай Павлович сказал мне:

— Перед вами два закадычных друга. В беде так сдружились, что водой не разольешь. — И, обращаясь к Мулинке, попросил: — Расскажите, как на медведя вместе ходили.

— Сильный медведь был, — оживленно заговорил Мулинка. — Такого не часто встретишь, наверно.

Он тоже закурил трубку и, словно впервые пришел в эту комнату, все время осматривался по сторонам.

Федор Васильевич Мулинка, несмотря на свои пожилые годы, был всегда бодр. В отличие от некоторых других, привыкших чересчур много думать, прежде чем сказать свое слово, он обладал большой природной сметкой и находчивостью и поэтому всегда решительно говорил свое: «да» или «нет». Оц одним из первых потянулся ко всему новому, что принесли в стойбище русские люди, и горячо защищал это новое.

Учитель собирал детей в школу — Мулинка первый отдал в интернат своих девочек; организовали ликбез — Мулинка и здесь был активистом; стали разводить огороды — пожалуйста, Мулинка взялся за огород; при столовой завелись поросята — Мулинка поехал в Датту и купил себе поросенка.

Когда шаман Никифор Хутунка бродил по ночам под окнами и пугал детей, поступивших в школу, Мулинка крепко проучил шамана. Он спрятался за сарайчиком и, только Никифор подошел к дому, спустил на него самых злых собак. Однажды он даже притащил шамана в сельский совет и потребовал, чтобы Хутунку отправили в город и передали большим властям.

— Зачем малых детишек пугает? Пускай меня пугает, а зачем же детишек! — кричал Мулинка и стучал ногами.

После этого Никифор Хутунка долго не показывался на глаза Мулинке, но, как говорили соседи, вызывал злых духов и умолял их наказать охотника.

— Его где духи? — смеялся Федор Васильевич, узнав об этом. — Советская власть всех духов разом кончила!

Дружбе двух охотников — Мулинки и Акунки — предшествовала размолвка. И все из-за прямого характера Федора Васильевича.

На собрании — правда, это было давно, — когда обсуждали план сдачи пушнины и Акунка долго не соглашался войти в охотничью бригаду, считая, что каждый должен ставить капканы отдельно, Мулинка резко выступил против Бомбы.

— Кому шкурки сдаем? Государству сдаем. Зачем отдельно пойдет? Понимать не могу. — И тут он вспомнил все, что знал об Акунке худого. Все высказал в открытую.

Но когда с Бомбой случилась впоследствии беда на охоте, Мулинка спас Бомбу от верной смерти.

Было это так. Они шли на лыжах, проверяли расставленные под снегом капканы. Впереди бежали две лохматые, остроухие лайки. Ветер был попутный. Он сметал с голубоватого наста тонкий слой снежной пыли, и вместе с этой пылью терялись и запахи звериных следов. Широкие лыжи, подбитые нерпичьим мехом, скользили почти бесшумно.

В глубоком распадке охотники остановились передохнуть. Как это часто бывает в тайге, они за целое утро не произнесли ни слова, будто заранее сговорились, что нужно каждому делать на охоте.

Миновав распадок, охотники вошли в густую тайгу. В местах, заваленных буреломом, дыбились высокие, рыхлые сугробы. Над одним таким сугробом, который медленно подымался и опускался, будто дышал, Мулинка заметил тонкие струйки пара.

— Берлога! — сказал он.

Понял, в чем дело, и Акунка. Они оба разом вскинули ружья, а собаки подскочили к сугробу и принялись раскапывать его лапами.

Огромный, черный медведь лежал под буреломом. Собаки отпрянули, подняли лай, вдруг вздыбили шерсть. Медведь лениво повернулся, цапнул когтями одну собаку и придушил ее. Вторая лайка отскочила.

— Бомба, стреляй! — скомандовал Мулинка, когда медведь встал на задние лапы и разинул пасть.

Акунка выстрелил, спустил курок и Мулинка, но его ружье дало осечку. Разъяренный, раненый зверь одним прыжком настиг Акунку, прижал к себе лапой, а второй содрал у него с затылка кожу. Медведь и охотник катались по снегу. Мулинка схватил ружье своего товарища, но каждый раз, как только он хотел нажать на спусковой крючок, Акунка оказывался наверху, а медведь под ним. И вот, в тот самый момент, когда медведь снова подмял под себя Акунку, Мулинка в упор выстрелил зверю в голову. Медведь дернулся, разжал лапы, высвободил охотника.

— Бомба, живой? Бомба! — шептал Мулинка, расправляя кожу на голове товарища. Бомба был весь в крови и почти не дышал.

Мулинка осторожно поднял его и перенес в другое место, под дерево. Он расстегнул меховую куртку товарища и положил ему на сердце горсть снега.

— Не помирай, Бомба, живи! — приговаривал Мулинка, и слезы бежали по его лицу.

Раненый застонал, приоткрыл один глаз, взглянул затуманенным зрачком на товарища.

— Живой! — закричал Мулинка и бросил ему на лицо несколько горстей снега.

Затем Мулинка большим охотничьим ножом распорол брюхо медведю и стал свежевать. Понадобилось не более десяти минут, чтобы снять шкуру. Мулинка притащил ее к тому месту, где лежал раненый, и расправил на снегу. От шкуры подымался пар. Мулинка закутал товарища в теплую, покрытую изнутри слоем желтоватого жира, громадную шкуру. Зачем он это сделал? До Уськи было далеко, часов семь ходьбы на лыжах, и Мулинка подумал, что если оставить больного в тепле, то, возможно, его еще удастся спасти. Оставить на морозе — погибнет.

— Лежи, Бомба, — приговаривал он, — я, однако, быстро. Лежи, не помирай, Бомба. Доктор приедет, знаешь какой у нас хороший доктор. Он всегда лечить может...

Мулинка чувствовал себя виноватым. Редко так бывает, чтобы два охотника не смогли справиться с медведем. Мысль о том, что его могут обвинить в трусости, не давала ему покоя. И товарища было жалко. Он даже пожалел, что был слишком строг к Акунке, когда ругал его тогда на собрании. «Нельзя человека очень ругать, — думал он, — Осторожно ругать надо».

Мулинка бежал на лыжах со всей, с какой только мог, скоростью, по дороге делал зарубки на тополях. Лыжни, проложенные накануне, засыпало снегом, и он прокладывал новые. В одном меховом жилете он не чувствовал холода, хотя мороз к вечеру стал еще крепче.

Поздней ночью он пришел в Уську.

В поселке было темно, только в доме шамана Хутунки горел огонек. Шаман стоял возле дома, и Мулинка чуть было не налетел на него.

— Бомбу медведь задрал! — крикнул Мулинка.

— Сколько зим в тайгу ходим, никогда худого не было, — тихо, таинственно сказал Хутунка, и его зеленые, как у волка, глаза заблестели. — Скоро всех охотников зверь задушит. Камлать надо.

Мулинка, не слушая его, побежал к больнице.

Узнав о несчастье, в поселке все проснулись, запрягли в нарты самых сильных собак, и доктор с двумя орочами поехали к месту схватки, окончившейся так неудачно. Мулинка бежал на лыжах, указывая дорогу. На одном из многочисленных подъемов он устало прислонился к дереву, сдавленным голосом произнес: «Худо!» и упал в снег.

Доктор влил ему в рот немного спирту, перенес на нарты, прикрыл оленьей шкурой. Мулинка тотчас заснул. Дорогу каюры определяли дальше по его лыжне и по зарубкам на деревьях.

Бомба был жив. Доктор похвалил Федора Васильевича за находчивость, сказал, что спас он Ивана Федоровича тем, что, закутав его в свежую шкуру, не дал замерзнуть. Мулинка ничего не ответил. Он был угрюм и старался не глядеть никому в глаза.

— Бомбу доктор починил, — говорили в Уське, когда Акунка вышел из больницы, весь забинтованный, со шрамами на лице и с кривым левым плечом.

С тех пор, вот уже десять лет, они крепко дружат — Иван Федорович Акунка и Федор Васильевич Мулинка.

— Ну, пойдем, Бомба! Николаю Павловичу спать надо, — сказал Мулинка Акунке после того, как рассказал мне историю с медведем, которая была историей дружбы двух охотников.

Все-таки очень упрямый старик был Никифор Хутунка. Многие верили тому, что в душе его жили злые духи и ни за что не хотели покинуть ее. Хутунка бурлил, ворчал, как кипяток в котле, плотно закрытом тяжелой крышкой. Можно было подумать, что Хутунка не был согласен с новой жизнью потому, что она лишила его богатства.

Но у Хутунки и богатства никакого никогда не водилось. Это был довольно бедный человек, всю жизнь проживший в дымном, полутемном берестяном шалаше. И профессиональным шаманом он не был. Шаманил по-любительски, от случая к случаю, но, как всякий шаман, верил в силу и неодолимость духов. Помимо злого духа, в душе его, как говорили некоторые, жил и добрый дух, который изредка заставлял старика присматриваться к новой жизни стойбища. Но злой дух брал верх над добрым, и Никифор Хутунка не поддавался, стоял на своем. Истерзанный духами, он решил уехать из Уськи. Но решение это было не окончательным, и Хутунка стал жить отшельником, неделями не выходил из дому. Сидел на вытертой старой оленьей шкуре, перебирал шаманьи побрякушки, беспрестанно курил. Когда кто-нибудь из соседей заходил в дом, Хутунка не обращал на вошедшего никакого внимания. Случалось, в такую минуту добрый дух одолеет злого — в последнее время это случалось довольно часто, — тогда Хутунка, устремив взгляд в одну точку, спрашивал гостя о том, что слышно нового в стойбище.

Две внучки Никифора — Феня и Маша — жили в интернате. Едва они переступали порог дома, старик тотчас оживлялся и начинал подробные расспросы. С внучками он не был ни зол, ни упрям, но это ему давалось нелегко. Внучки росли неробкими, бойкими, острыми на язык.

— Все сидишь! — говорила ему с укором Феня. — Стыд какой! Люди работают, а наш дедушка сидит.

— Матрена, — вне себя кричал старик, призывая на помощь свою дочь. — Гляди, какие дети пошли. Скоро стариков совсем гнать будут. Уйду...

— Куда же ты, старый, уйдешь? — не без тревоги спрашивала Матрена.

Ей часто казалось, что отец скоро умрет, и Матрене становилось его жалко.

— В Коппи уйду, к брату Анисиму!

— Зачем уходить? Никто не гонит тебя. Ты бедный человек, почему не хочешь жить по-новому. Иннокентий Намунка — тот был богатый шаман, трех жен имел, работников много. Он не пускал своих детей в школу, на собрания не пускал. А ты бедный челок, зачем такой упрямый стал?

Никифор молчал, перебирал костяные побрякушки и посасывал трубку, не находя нужных слов для ответа.

— Старая Акунка тоже мало-мало шаманить умела, да бросила. На ликбез стала ходить, новую жизнь полюбила, — продолжала Матрена. — Внучки твои вырастут, большими людьми будут, а ты так и останешься, один, темный, злой. Как можно?

— Матрена, духи накажут тебя! — выкрикивал Никифор, потрясая кулаками в воздухе. — Пускай его живет по-новому, а мне все равно помирать скоро.

Однажды внучка Феня прибежала с книжкой в руках. Старик, увидев книгу, попросил Феню прочесть ему что-нибудь.

— Про Ивана-дурака хочешь?

Старик помялся, потом утвердительно покачал головой.

Феня прочла сказку.

— Все понял, дедушка?

После минутного раздумья старик ответил:

— Однако нет. Какой конь, как птица, летать может?

— Так это же сивка-бурка, дедушка! — удивилась его непонятливости Феня. — Это не простой конь.

Хутунка все равно ничего не понял, вздохнул, принялся за побрякушки.

— Дедушка, — осторожно сказала Феня, бросив многозначительный взгляд на мать. — У нас в школе скоро будет устроен музей. Знаешь, что такое музей? — И она объяснила ему как можно понятнее. — Ты подари нам для музея бубен, кости и халат. Честное слово, подари, дедушка! Николай Павлович сказал, что в музее нужно шамана поставить.

Никифора словно обухом ударило. Он побледнел, повел испуганными глазами и, схватившись за голову, закричал:

— Матрена-а-а! Слышишь, Матрена! Они меня в школе хотят поставить! — Он растянулся на оленьих шкурах, зарыдал и стал рвать на себе халат.

Матрена обмерла от страха. Она подбежала к отцу, склонилась над ним, пытаясь схватить его за руки, но он оттолкнул ее.

— Хотят меня в школе поставить! — еще страшнее кричал старик. И в эти минуты никто бы, конечно, не справился с теми злыми духами, которые в несметном количестве поднялись со дна его души.

Матрена шикнула на Феню:

— Что глупости говоришь! Родного дедушку в школу ставить разве можно?

— Да нет же, мама, — ничуть не испугавшись, пояснила Феня. — Не дедушку, его одежду. Халат, бубен, кости. А самого шамана мы из глины сделаем.

Девочка постояла минуту и, видя, что ей никакого толку здесь не добиться, вышла из дому.

Не выдержал-таки старик, ушел в Коппи. Ушел один, ночью, ни с кем не простившись, спрятав в мешок из рыбьей кожи халат, расшитый ярким орнаментом, бубен, побрякушки и какие-то железки на проволоке, которые недавно смастерил.

Матрена вынесла ему в чумашке разной еды на дорогу, но старик взял только ломоть хлеба, кусок юколы и несколько пучков сушеной черемши. Остальное отдал назад. Не оборачиваясь, спустился к реке, отвязал свою старенькую ульмагду и поплыл в ней вниз по быстрому Тумнину.

У Николая Павловича в квадратной берестяной коробочке, разукрашенной тонкой витиеватой резьбой, хранятся дорогие сердцу листки. Это фронтовые письма учеников. Многие листки пожелтели, стерлись на них слова, наспех написанные в минуты затишья между боями. Все они хранят следы сгибов, потому что были сложены треугольниками, как обычно складывались солдатские письма. На каждом листке в правом нижнем углу красным карандашом проставлена дата их получения в Уське-Орочской.

Почти все юноши, окончившие в 1941 году семилетку, добровольно ушли на фронт. Николай Павлович никогда не забудет тот туманный, зимний вечер, когда ребята, во главе с Кириллом Батумом, пришли к нему и молчаливо уселись на кушетке. Николай Павлович сразу догадался, что они явились по очень серьезному делу.

— Ну, милые, говорите! — сказал он, обращаясь к Кириллу, у которого в руках была свернутая в трубку тетрадь. Николай Павлович заметил, что обычно спокойный, уравновешенный Кирилл очень волнуется, и повторил: — Говорите же.

Кирилл встал, посмотрел на своих товарищей. Те тоже поднялись. Развернув тетрадь, он стал читать:

Бабушка Адьян, маленькая, сухонькая женщина с желтоватым, морщинистым, как грецкий орех, лицом, сидит на полу, подобрав ноги, и вышивает по синей канве розовый орнамент. Левый глаз у нее полузакрыт и слезится, и старушка тыльной стороной ладони все время смахивает с него слезу и вытирает руку о халат. В зубах она держит длинную трубку, затягивается с большими промежутками и лишь для того, чтобы трубка не остыла.

Комната чисто побелена. Вдоль стены, одна к другой, стоят аккуратно убранные кровати. Над ними приколочены меховые коврики, обшитые по краям красным, немного поблекшим сатином. На полу расстелены оленьи шкуры. В комнате есть и стол и стулья, но бабушка, по привычке, сидит на полу. Занятая шитьем, она словно не замечает нашего прихода.

Следом за нами входит Павел Афанасьевич Мулинка, сгорбившийся, с редкой, пересыпанной сединами бородкой. На нем черный, из чертовой кожи костюм — брюки навыпуск и пиджак. На голове — вытертая, изрядно поношенная фетровая шляпа, сильно сдвинутая на затылок.

— Здравствуйте, Николай Павлович, — говорит Мулинка.

— Николай Павлович? — спрашивает бабушка, только теперь замечая нас. — Давно, однако, не заходил. Как живешь, ничего, конечно?

— Спасибо, хорошо, — отвечает Николай Павлович.

— Пускай хорошо, чего там! — говорит бабушка, не вынимая изо рта трубки. Она откладывает в сторону шитье, потягивается, потом упирается руками в пол и высвобождает из-под себя ноги. Но прежде чем подняться, она измеряет меня, нового человека, пристальным взглядом и, кивая в мою сторону, спрашивает Николая Павловича: — Однако учитель тоже?

Мы знакомимся. Я беру ее сухую узловатую руку и хочу помочь ей встать, но бабушка, улыбаясь, отнимает руку и встает сама. Она подходит к столу, выдвигает стулья, приглашает сесть.

— Где же Елена Алексеевна? — спрашивает Николай Павлович.

— Шкурку мнет, — отвечает бабушка и, подойдя к окну, кричит: — Елена, бросай!

Через пару минут появляется женщина в таком же, как у бабушки Адьян, синем сатиновом халате.

— Здравствуйте, Николай Павлович! — говорит она и садится на край кровати.

Я замечаю, что на тумбочках рядом с графинами с водой лежат буквари. Но это ничуть не удивляет меня, я уже давно знаю, что в Уське все учатся, даже глубокие старики.

— Шкурки готовите к осени? — спрашивает Николай Павлович Елену Алексеевну.

— Конечно, будем унты шить, — отвечает Елена Алексеевна, лучшая из мастериц по шитью меховой национальной обуви.

Старики и старухи, живущие в этом доме, не хотят сидеть без дела. Даже самая старая из всех — бабушка Акунка находит для Себя занятие: крошит табак, разматывает нитки. А Павел Афанасьевич Мулинка каждое утро приносит на кухню дрова, таскает воду из Тумнина.

— Что, Николай Павлович, артель делать будем или, однако, не будем? — после недолгого молчания спрашивает Елена Алексеевна.

Она достает из глубокого кармана халата горсть табаку и набивает им трубку.

— Будем об этом говорить, — отвечает Николай Павлович и поясняет мне, что старики давно хлопочут об организации артели по пошиву меховой обуви и рукавиц.

Бабушка Адьян вынимает из-под матраца пару детских унтов из нерпичьего меха и маленькие рукавицы, расшитые красным узором.

— Смотри, какие шьем, разве плохо? — спрашивает она.

— Надо артель, конечно, — повторяет Елена Алексеевна. — Старухи все здоровые, чего там!

Оказывается, мастерицы занимаются своим любимым делом от случая к случаю, когда удается достать несколько нерпичьих или оленьих шкур. Но очень редко выпадает такое счастье. Колхозные бригады сдают пушнину на заготовительные пункты. А старики, живущие в этом доме, только изредка промышляют зверя, чтобы, как говорит Мулинка, поразмять свои сухие кости.

— Артель если делать — шкурки, думаю, будут, — говорит Елена Алексеевна. — Денег, конечно, старикам будет на табак — кури сколько надо.

— Верно, конечно, — добавляет бабушка Адьян.

— Разве не хватает вам? — спрашивает Николай Павлович.

— Хватает, конечно, — говорит Мулинка. — На свои деньги можно много больше курить.

Бабушка Адьян утвердительно покачивает головой.

— Я тоже думаю, что нужно артель создавать, — заключает Николай Павлович.

— Айя ну-ли! — улыбаясь, говорит Адьян. — Николай Павлович сказал: надо!

— Надо заявление писать, чего там, — оживляется Елена Алексеевна. — Можно, конечно, в Совгавань ехать, в райком партии прямо. Райком всегда даст почет старухам.

В самом деле, подумал я, почему бы не создать артель старым орочам. И, конечно, не только потому, что старики будут иметь свой заработок на личные расходы. Такая артель, и с этим согласен Николай Павлович, будет давать дополнительный доход колхозу «Ороч». Трудовое объединение опытных мастериц возродит и национальное искусство маленького народа. Ведь не только чудесную меховую обувь шьют они. Поистине с неподражаемым мастерством делают они и красивую берестяную посуду, украшая ее тончайшим орнаментом. Работа их славится. Многие специально едут из города, чтобы заранее, с осени, заказать красивые меховые унты или рукавицы, купить для подарка чумашки, кондюго, туески, шкатулку...

Дом престарелых орочей — гордость жителей бывшего стойбища. Старейшие и, значит, самые уважаемые люди родов живут в этом светлом, просторном доме, обеспеченные всем необходимым. Государство кормит, одевает, лечит их, заботится о том, чтобы ничто не омрачило их старость.

Я не знаю, есть ли еще такие дома на Севере, но в далеком, таежном поселке, на берегу Тумнина, в полном достатке живут тридцать самых старых орочей.

Бабушка Акунка — она считает, что живет уже сто пятнадцать зим, — невысокая, сухонькая старушка, глядит на меня маленькими, тускловатыми, словно затянутыми сизой дымкой глазами.

— Хорошо помните, как жили раньше? — спрашиваю я ее.

— Помним, конечно! — отвечает она тихим голосом.

Мне кажется, что она меня плохо видит, потому что, разговаривая со мной, глядит мимо меня в пространство. Я пересаживаюсь поближе, спрашиваю:

— Неужели все помните?

Она утвердительно качает головой. В самом деле, если бабушка не ошибается годами, то почти век — подумать только, целый век! — она провела в тайге, в тесном, из корья шалаше, где летом душно, а зимой холодно: только в самой середине шалаша, где горит очаг, тепло, а в двух шагах от огня, у стены — стужа. Сколько вынесла на своих хрупких плечах эта женщина, у которой на глазах рождались и исчезали целые роды и семьи. Бабушка Акунка дожила-таки до светлых своих дней. Теперь ни пурга, ни ливни не страшны орочам, темнота осенних ночей им не помеха, теперь даже самые древние старики говорят только о жизни.

Некоторые старики называют себя безродными. Когда-то у них были свои семьи, свои шалаши, свой очаг. Но болезни, занесенные в тайгу купцами из другой страны, уничтожили все живое в их стойбищах.

— Как же вам удалось спастись от худого поветрия? — спросил я Ивана Федоровича Бяпалинку. Это был последний и единственный из исчезнувшего лет сорок пять тому назад рода Бяпалинки.

— Был на охоте, наверно? — неопределенно говорит Иван Федорович. Он вспоминает и рассказывает страшную правду своего прошлого.

Это было в конце зимы, снег в тайге стал рыхлым, ноздреватым, но еще лежал плотно. Широкие лыжи, обшитые нерпичьим мехом, хорошо скользили, и Иван Федорович уходил в глубь тайги, к тем местам, где, как ему рассказывали, появилось много белок.

Полный надежд на богатую охоту, с веселыми мыслями шел он туда. В пути проверял самострелы, расставленные на соболя. Бяпалинка рассчитывал пробыть в дальнем кедровнике не меньше месяца.

В тот год, исключительно богатый соболем, белкой, с разных концов приезжали к орочам скупщики мехов. Говорили, что в стойбищах Ма и Дюколи, после того как уехали скупщики, кто-то из орочей заболел. Но, к счастью, ударили сильные холода и болезнь приостановилась. Не оспа ли? Ее орочи боялись больше всего.

Как только подули теплые ветры, Бяпалинка с богатой добычей, весь обвешенный белками, пустился в обратный путь. Был конец апреля. Над тайгой высоко стояло солнце. Днем с горных перевалов бежали шумные потоки воды; правда, по вечерам потоки перехватывало сильным еще морозом, однако весна чувствовалась во всем.

Путь до стойбища предстоял дальний и долгий. Приходилось делать много привалов.

Рано утром Бяпалинка подошел к родному стойбищу. Оно было мертво — даже собаки не лаяли. Бяпалинка приблизился к самому крайнему шалашу. Ветер хлопал легкими берестяными дверями. Бяпалинка обмер от страха. Он все понял, дальше итти он не смел: значит, болезнь сделала свое страшное дело. Значит, оспа!

Иван Федорович не помнит, сколько он бежал; кажется, весь день и всю ночь, потому что в соседние стойбища, узнав, откуда он бежит, его не пускали. Орочи, чуткие к чужому горю, бросали Бяпалинке пищу — юколу, куски вареного мяса, лепешки; они кричали ему, чтобы он скорей уходил в глубь тайги, отсиделся там, а когда опасность минует, пусть придет, помогут ему.

Слушая страшный рассказ об этой трагедии лесного народа, я вспомнил слова В. К. Арсеньева, сказанные им еще в 1908 году:

«Другими причинами их вымирания являются болезни. Особенно сильно свирепствует среди них оспа. От оспы они вымирают страшно быстро. В течение нескольких суток от целого стойбища не остается ни одного человека...»

Так, по счастливой случайности, остался в живых Иван Федорович Бяпалинка. Ему уже за семьдесят, но выглядит он еще совсем бодро. Иногда его тянет в тайгу, он садится в ульмагду и плывет вдоль берега родного Тумнина, ловко, совсем еще по-молодому работая длинным шестом.

До того как для них был открыт дом, старики жили где придется, где приютят. Они помогали по хозяйству, нянчили детей; получали от колхоза пособие мукой, рыбой, мясом и другими продуктами. Время шло, люди старели, многие нуждались в лечении, в уходе. Тогда и возникла мысль организовать Дом старейших.

Николай Павлович вместе с врачом Петром Степановичем Шарак — орочи с уважением вспоминают его — по поручению партийной организации и сельского совета обратился с письмом в районный центр. Вскоре оттуда пришел ответ, что бумаги посланы в Хабаровск. Через полтора месяца из Хабаровска сообщили о том, что отношение послано в Москву.

— Москва, какое дело есть, всегда решает быстро! — с надеждой говорили старики и по нескольку раз в день приходили то к Николаю Павловичу, то к Петру Степановичу Шарак справляться, нет ли известий из Москвы.

— Москва далеко, — говорили они орочам, — не так быстро такие дела решаются. Нужно подождать.

— Верно, — соглашались старики. — У товарища Сталина работы много, конечно. Везде старики есть, все ему письма пишут. Будем ждать.

В конце апреля, как только вскрылся Тумнин, вместе с весной пришло в Уську-Орочскую и долгожданное известие из Москвы. Правительство решило открыть Дом престарелых орочей и отпустило для этого необходимые средства.

В тот же день партийная организация колхоза провела торжественный митинг. На площадь с алыми флагами явились все жители поселка — и стар и млад. Первое слово взял коммунист Тихон Иванович Акунка, которого выделили ответственным по устройству старейших. Он рассказал орочам о той большой заботе, которую проявляют о маленьком народе наша партия и великий вождь товарищ Сталин.

— Да здравствует великий Сталин! — заключил свою речь Тихон Иванович.

И стало шумно от ликующих возгласов на просторной, залитой весенним солнцем площади.

Потом взял слово старый Мулинка.

— Москва далеко, однако совсем близко Москва! — Вот все, что он сказал, но все поняли глубокий смысл этой краткой речи.

Иван Федорович Бяпалинка поднялся на крыльцо, служившее трибуной, но он так волновался, что долго не мог ничего сказать. Думали, что он ничего и не скажет. А зачем говорить? — решил и сам Иван Федорович, все и без того хорошо знают о его жизни. Уже сойдя с крыльца, он произнес только одно слово:

— Спасибо!

Бабушка Адьян оказалась крепче, разговорчивей Бяпалинки.

— Айя ну-ли, — сказала она бодро. — Не худо нам свой дом иметь. Я старая, много понять не могу, конечно, однако новая жизнь большое счастье людям дает. Я так думаю: в новом доме жить будем, кушать, отдыхать сколько надо. Работать хочу, то же самое, можно мало работать. Унты шить или еще чего. Кто дал, думаю, счастье людям? Товарищ Сталин, конечно. Он, как солнце весной, — одна радость! Теперь жить долго можно. — И она подала руку Тихону Ивановичу, чтобы он помог ей сойти с крыльца.

Были посланы пригласительные письма всем старикам. В них подробно описывалась будущая жизнь в Доме старейших.

«Приезжайте, а кому трудно самому ехать, за теми будут посланы проводники. Берите с собой только самое необходимое, и лучше всего — ничего с собой не берите. Здесь дадут вам новое белье, новую теплую одежду, у каждого будет отдельная постель. Питание получите три раза в день. А чаю сколько угодно. Добро пожаловать, уважаемые старые люди. Встретим вас, как родных. Вы дожили до счастливых дней. Приезжайте, поселитесь в теплом доме, который отдан вам навечно. Ждем вас, дорогие старики».

Прошло пять дней, и на Тумнине встретились ульмагды. Одни неслись вниз по течению, другие, подталкиваемые шестами, медленно плыли вверх.

Дом уже был убран и приготовлен к приему гостей. Но прежде чем распределить стариков по комнатам, их отвели в баню. Многие годами не пользовались мылом и горячей водой и, переступив порог бани, не знали, с чего начать. Тогда Валентина Федоровна созвала свой женский актив, и женщины помогли старухам в трудном деле. Тихон Иванович пришел на помощь старикам. После мытья всем выдали чистое белье и новую верхнюю одежду.

Однако не все согласились сдать свои старые пожитки на склад. Хотели хранить их при себе, под матрацами или, в крайнем случае, под койками. С трудом убедили стариков, что этого делать не следует.

— Смотрите, как чисто в комнатах. Все здесь у вас новое, выстиранное, выглаженное, — говорила Валентина Федоровна.

— А на чем же спать? На голом полу, что ли?

— Зачем на полу, людям на кроватях спать нужно.

— На полу, однако, лучше — не упадешь! — заявила старуха из Датту. Она привезла с собой в мешке несколько меховых подстилок, на которых спала много лет. Ей показали, как хорошо спать на мягкой кровати, и только тогда она согласилась сдать в кладовую свой мешок.

В день Первого мая, рано утром, перед демонстрацией, к старикам пришли школьники, поздравили их с праздником и каждому на грудь прикололи алый бантик. Потом школьники вместе со стариками вышли на площадь, где уже собралось много народу. Дети были в новых костюмах, новых ботинках, с яркими пионерскими галстуками. Перед началом демонстрации Валентина Федоровна вынесла из школы флажки, чтобы раздать детям, но их расхватали старики.

— Зачем детям давать, они ведь порвать могут! — сказала бабушка Адьян, расправив флажок и высоко подняв его над головой.

Как издавна повелось у орочей, впереди выстроились самые старые люди стойбища. Некоторые шли, опираясь на палки, и, подобно бабушке Адьян, размахивали флажками до окончания демонстрации.

Прошли по всем улицам, снова вернулись на площадь. Здесь состоялся митинг. После митинга охотники устроили состязание по стрельбе из лука, гонки на оленях...

До позднего вечера не умолкал шум на площади. Разошлись поздно, когда отгорела вечерняя заря над тайгой и из-за сопок взошла полная луна.

Старейшие до сих пор вспоминают этот день.

Николай Павлович говорит, что алые бантики, оставшиеся у них с праздника, старики носили долго.

Зимой старики начали посещать ликбез. Учились усердно. Многие выучились писать и читать. Отдохнув, набравшись сил, некоторые из них пожелали вернуться на работу.

— Не больная, — говорила Ольга Федоровна Пунадинка. — Работать надо. Пойду на огородное хозяйство.

— Куда же вы, старенькая? — говорили ей.

— Ничего, слаба стану, вернусь обратно.

И она ушла на огородное хозяйство и до сих пор там работает. Ушел на охоту и Федор Григорьевич Мулинка. Он прибыл в Дом старейших совсем слабым, жаловался на боль в груди. Отдохнув за лето, заскучал без дела.

В годы войны лучшие мастерицы Уськи-Орочской готовили товарищу Сталину подарок. Орочи гордятся тем, что этот подарок хранится в Москве.

— Никогда мы таких унтов никому не шили, — рассказывает главная мастерица Ольга Федоровна Пунадинка. — Мы так выделали кожу сохатого, что она мягче и тоньше шелка стала. А какой кисет мы сшили, какие рукавицы, какие туфли! Каждая стежка, каждая ниточка как живая была.

— Бабушка Адьян, расскажи, как наше письмо писала товарищу Сталину. Помнишь, на бересте писала, все люди пришли смотреть.

— Чего там, не одна я писала. Все орочи писали. Жизнь нашу писали, счастье большое писали...

Письмо орочей к Иосифу Виссарионовичу Сталину, написанное на бересте и украшенное национальным орнаментом, по свидетельству Николая Павловича, — вдохновенное произведение народного искусства. Весь жар своей души, всю свою беспредельную любовь к тому, кто возродил их к жизни и дал счастье, вложили орочи в каждое слово этого письма, в каждый завиток орнамента.

— Сталин, как солнце, — одна радость!

До позднего вечера мы сидели в Доме старейших.

Пришел я туда, чтобы как можно больше узнать о прошлой жизни орочей, но разговор все время касался новой жизни, которая пришла на берега Тумнина.

Сумерки сгустились за окном, и в доме стало темно. Бабушка Адьян поднялась, подошла к выключателю и круто повернула его. Большая электрическая лампа над столом вспыхнула, озарив комнату ослепительным светом...

Весь поселок осветился огнями. Огни горели не только в окнах домов. Они горели на станции, на улицах, на площади. Свет был повсюду. Свет над тайгой и над высокими сопками Сихотэ-Алиня.

Он приехал в Уську дневным поездом и, не отдохнув с дороги, сразу пришел к Сидоровым. Узнав, что их нет дома, он с минуту постоял в нерешительности и уже хотел было уйти, но я задержал его.

— Я подожду, — сказал он и сел на кушетку.

Это был невысокого роста, худощавый молодой человек, сутулый, с бледным лицом и с большими, широко расставленными глазами; он прищуривал их, как это делают близорукие люди.

— Приехали на каникулы? — спросил я. Мне показалось, что он студент.

В эти дни уже многие из бывших учеников Николая Павловича приехали в Уську на лето. И все они побывали в этом доме.

— Нет, я уже кончил учебу, — сказал Петр Анисимович Ауканка.

Он достал из кармана расческу, подул на нее и принялся поправлять свой черный, как смоль, коротко подстриженный бобрик.

— Приехал работать, — добавил он и, опять подув на расческу, спрятал ее. Я окончил четырехлетнюю краевую школу культпросветчиков.

— Будете преподавать в семилетке?

— Нет. Буду лектором.

Он потянулся к этажерке с книгами, которая стояла у окна, и хотел было достать одну из книг, но чуть не уронил всю стопку. Он стал перебирать книги, и по тому, как он откладывал их в сторону, кивая при этом головой, можно было догадаться, что они ему знакомы.

— Вот, — сказал он, достав из-под самого низу небольшую книгу. — Вы читали — Говард Фаст «Последняя граница»?

— Читал. Хорошая книга.

— Мало сказать: хорошая. Эта, книга очень помогла мне, когда я писал дипломную работу.

— Работу об индейцах? — удивился я.

Ауканка поспешил объяснить:

— Тема моей работы была «Малые народы Хабаровского края в эпоху социализма». Преподаватель посоветовал мне написать работу на более широком материале, привлечь факты современного положения малых народов в других странах. Особенно в Америке. Я уже принялся изучать американских эскимосов и алеутов. Как раз тогда мне в руки попалась «Последняя граница». Прочел ее. В ней рассказывается об индейцах прошлого века. Но со времен, описываемых Фастом, положение индейских племен не стало лучше. Нет, еще хуже во много раз. Многие племена, как, например, «Черная нога», почти совсем вымерли. Да и не только «Черная нога».

Ауканка подошел к столу, сел и, положив книгу перед собой, принялся быстро перелистывать. Отыскав нужную страницу, он стал читать:

«Маленький Волк покачал головой: — Я не могу отдать этих людей. Напрасно ты угрожаешь нам голодной смертью, мы и так умираем от голода. Но я не могу отдать тебе людей. Я друг белых. Я был их другом много лет. Я думал, что лучше работать вместе с белыми, чем умирать, сражаясь против них. О себе я не забочусь, я старик. Но я вижу, что от племени осталась только горсточка. Это очень страшно, когда умирает целый народ, но если уж мы должны умереть, то лучше умереть сражаясь, чем от того, что вы называете законом белого человека...»

Ауканка закрыл глаза и откинулся к спинке стула. Было видно, что он очень волнуется.

— В чем же была их вина, помните? — спросил он и прочел дальше:

«— До каких пор мы должны оставаться здесь? — сдержанно начал Маленыкий Волк, не повышая голоса. — До тех пор, пока мы все не умрем? Ты смеешься над моим народом за то, что он сидит в своих типи, а что ты хочешь, чтобы он делал? Работал? Охотиться — вот наша работа. Мы всегда жили так и никогда не голодали. Потому что с незапамятных времен мы жили в своей собственной стране, в стране лугов и гор и сосновых лесов. Там не было болезней и редко кто умирал. С тех пор, как мы здесь, мы все больны и многие умирают. Мы голодаем, и мы видим, что от наших детей остались кости да кожа. Разве это преступление, если человек хочет вернуться на свою родину?»

Наступило молчание. Ауканка закрыл книгу, отодвинул ее в дальний угол стола. Он закурил и, выпуская синие колечки дыма, рассеивал их рукою.

— Да, они давно лишили индейцев родины, загнав их в так называемые резервации, где земля пуста и бесплодна. Они держат остатки племен в рабской зависимости, лишив этих несчастных людей всех человеческих прав, оставив им одно лишь право — умирать. Захотят капиталисты провести железную дорогу по земле, где резервация, они и оттуда выгонят их. Да только ли это?! — Он достал из бокового кармана пухлую записную книжку, и я заметил, что страницы в ней исписаны мелким, почти бисерным почерком. — Вот, хотите, самые свежие факты. Скажем, племя навахо. Это наиболее многочисленное племя. И вот, половина детей этого племени не посещает школу из-за отсутствия верхней одежды. Но это мало тревожит «цивилизованных» янки. Они возрождают у индейцев племенной уклад, воскрешают древние, давно забытые обычаи. Зачем, говорят они, дикарям просвещение? Это в середине двадцатого века!

Петр Анисимович взял новую папиросу и прикурил ее от старой.

— Знаете, как американцы истребили племя «Черная нога»? Они насильно впрыскивали индейцам вирус черной оспы. За одно лето погибло сто тысяч человек. Подумайте, сто тысяч! Осталась небольшая горсточка. Теперь американцы поселили их в каком-то парке, вернули в первобытное состояние и показывают праздным туристам. Таковы факты. Я писал о них Николаю Павловичу. И когда я смотрю в журнале «Америка» красочные картинки «индейского рая», то я, ороч, сын маленького лесного народа, негодую.

Ауканка потрясает в воздухе своей записной книжкой и прячет ее в карман.

— Когда-то, в старых книгах, нас, жителей уссурийской тайги, называли «русскими индейцами». Но посмотрите, что стало теперь! Орочи получили великие права советских граждан. К нам в тайгу, как посланцы большевистской партии, как старшие братья, пришли русские люди. Они посвятили нам всю свою жизнь. Они помогли нам подняться из тьмы к свету. Чего только нет в нашей маленькой Уське? А сколько радости принес орочам поезд, который пришел на Тумнин!

— Вы кончали семилетку у Николая Павловича? — спросил я.

— Конечно. Я очень благодарен ему. Николаю Павловичу пришлось со мной много повозиться. Ведь я в детстве очень болел.

Я попросил Петра Ауканку рассказать о его жизни.

Он задумался, прищурил глаза и спокойно заговорил.

— Когда мне исполнилось пять лет, я поскользнулся на льду, упал и сильно ушиб спину. Старухи лечили меня таежными травами. Это не помогло. Отец обратился к шаману, и тот устроил большое камлание и стал выгонять из меня болезнь. Когда и это не помогло, все в доме поняли, что я останусь калекой. Отец был в отчаянии. Орочи очень дорожат сыновьями, потому что еще один мужчина в семье — это еще один охотник.

Я позабыл вам сказать, что родился в январе. В ту ночь, когда я появился на свет, рассказывала мать, была очень сильная пурга. Наш легкий берестяной шалаш качался под ударами ветра. Мать укутала меня в старенькую оленью шкуру и положила у самого порога на снег. К общей радости всех домашних, я даже не простудился.

— Крепкий будет, — сказал отец, посмотрев на меня счастливыми глазами.

Действительно, до того дня, когда я упал на льду, я ничем не хворал.

Когда мои сверстники пошли в школу, я тоже хотел итти с ними, но Сергей Иванович — так звали нашего прежнего учителя — лишь сочувственно посмотрел на меня и сказал, что мне лучше не ходить в школу. Я в самом деле чувствовал себя очень слабым, особенно весной.

Потом меня стали поить медвежьим жиром, и я немного окреп.

Я просыпался рано, чуть свет, садился у окна и с завистью глядел на моих однолеток, которые веселой гурьбой бежали в школу. Когда они возвращались домой, я снова садился на свое место у окна. Я так свыкся с этим, что встречать и провожать соседских ребят стало как бы моей обязанностью. Я смеялся, видя, как они смеются. Мне казалось, что я вместе с ними ношусь по улице, играю в снежки, перепрыгиваю через сугробы, леплю из талого снега шамана Иннокентия, которого мальчики дразнили, узнав, что он запирает своих сыновей и не пускает в школу.

И вдруг в моей жизни произошла перемена. Это случилось в тот самый день, когда Николай Павлович, знакомясь с орочами, зашел и к нам.

— Почему, молодой человек, не ходите в школу? — спросил он. — Может быть, ждете отдельного приглашения?

Я не понял, серьезно ли говорит новый учитель или просто шутит надо мной? Я слез с подоконника, лег на медвежью шкуру и зарылся в нее с головой.

— Что же ты, мальчик, испугался? Я серьезно говорю, что пора в школу.

— Не берут его, однако, — сказала мать. — Совсем он у нас худой.

— Это почему же не берут?

— Худая болезнь у него, — объяснила мать. — Зачем учить? На охоту ему нельзя. На рыбалку тоже, конечно. Пускай его дома сидит. Все равно ничего...

— Завтра же в школу! — строго сказал Николай Павлович.

Когда он пошел к дверям, я поднял голову и из-под локтя посмотрел ему вслед.

— На охоту нельзя, на рыбалку тоже, — передразнивал я мать. — Что же мне, совсем темным остаться?

Я раньше всех приходил в школу и позже всех уходил домой. Мне нельзя было играть с мальчишками на улице, и все время я отдавал урокам. Потом открыли интернат, и я стал жить в интернате. Но опять приключилась беда: у меня вдруг отнялась правая рука. Она стала у меня как деревянная. Я не мог держать карандаш, не мог перелистать букварь — ничего не мог делать ею. Мне страшно стало жить. Меня отвели к доктору, Петру Степановичу, тот осмотрел мою руку и сказал, что попробует ее лечить.

— Наверно, опять учиться не буду? — еле сдерживая слезы, спросил я.

— Пиши левой, — сказал он.

— Разве можно левой?

— При желании все можно. Пока будем лечить правую руку, пиши левой. Каждый день будешь приходить ко мне в больницу. В четыре часа. Знаешь, когда четыре часа?

— Знаю, конечно. Мы уже давно прошли в школе часы.

Несколько месяцев Николай Павлович учил меня действовать левой рукой, и я научился. Правда, я стал писать немного хуже, чем писал, но это не так важно.

Весной, когда я оканчивал пятый класс, в поселке Датту был созван кустовой слет отличников учебы. Просили и от нас прислать делегатов на этот слет. Но так как у нас отличниками были все, пришлось ехать в Датту всей школой, в том числе и я поехал. Нужно ли говорить, как я был счастлив!

Дорога, помню, была очень долгая и тяжелая. Взяв с собой продуктов, мы на шести санях, во главе с Николаем Павловичем, отправились в путь. Проехав километров пятнадцать по Тумнину, лошади стали вязнуть в талом льду, наполовину смешанном с водой. Николай Павлович подумал, что разводья только у самого берега, и велел выехать на середину реки, но и там лед уже был очень слабый. Я помню, как наш учитель волновался за нас.

— Всем слезать с саней, итти пешком. Только Петя пусть останется, — сказал он. Но мне не хотелось одному сидеть на санях, и я тоже спрыгнул на лед. — По одному вперед, и идите осторожней.

Время уже было такое, когда лед на реке мог каждую минуту тронуться. Ведь у нас весна всегда приходит неожиданно. Только осень тянется очень долго. Здесь осень самая лучшая пора.

— А как же сани? — спросил Николая Павловича Кирилл Батум.

— Лошадей я проведу сам, а вы по, одному за мной, — сказал учитель.

— Только до Алексеевки лед будет слабым, а дальше, в устье Тумнина, лед еще ничего, крепкий, — сказал Кирилл. Он был одних лет с нами, но держался совсем как взрослый. Он был очень смелый, ходил далеко на охоту и убил в эту зиму двух медведей.

Кирилл был прав. В устье лед в самом деле оказался крепким.

Короче говоря, мы приехали в Датту, когда уже стало вечереть. Нам отвели большое помещение. Накормили. Приготовили постели. Мы так устали с дороги, что сразу же после ужина легли спать. А утром, в воскресенье, состоялся слет. Нашу школу признали самой передовой школой, и она завоевала красное знамя.

Николай Павлович, которому вручили знамя, передал его мне, может быть потому, что я рядом с ним стоял. И как ни трудно мне было нести знамя, я высоко поднял его и сошел со сцены. Это было большое для меня событие. Значит, в той победе, которая завоевала наша родная школа, была и моя доля. Я ведь со второго класса учился на отлично.

На следующий день, после того как мы показали нашу самодеятельность, — я читал стихи Маяковского «Возьмем винтовки новые», — мы выехали в обратный путь. Лед на реке почти совсем раскис. И все-таки мы шли вперед, за Кириллом Батумом, который верхом на лошади вез красное знамя.

Возле Алексеевки дорога окончательно испортилась. Вода покрыла лед. И Николай Павлович отдал распоряжение итти берегом. А берега Тумнина — видели какие? Сопки и тайга. Мы шли по пояс в снегу, но никто из нас не жаловался. Я считался самым слабым и то не отставал от ребят.

Я всегда почему-то помню этот слет, все до мелочей помню, как шли, какое настроение было, какие мысли приходили в голову...

В самом деле, что бы теперь со мной было, если бы не Николай Павлович. Спасибо ему, конечно. Он очень много для орочей сделал. Недаром он двумя орденами награжден — орденом Ленина и Трудового Красного Знамени.

И еще мне запомнилась долгая поездка на агит-нартах. Дело в том, что наши охотники подолгу живут в тайге во время промысла. И Николай Павлович соорудил специальные нарты для культурного обслуживания наших охотников. Это был фургон из фанеры с кабинкой и двумя маленькими окошками. С внешней стороны фургон был обит плакатами, разукрашен национальным орнаментом. Внутри были газеты, шашки, шахматы, домино, разные брошюры. Одним словом, настоящий красный уголок на полозьях. Но он был очень легкий, и поэтому одна упряжка хорошо везла его по зимней дороге.

Когда агит-нарты отправлялись в свой первый рейс, многие шутили: чего только не придумает Николай Павлович. Только охотникам мешает, да белок и соболей отпугивает.

Но это было не так, конечно. Охотники с радостью встретили агит-фургон. Изменилась наша жизнь, и вместе с ней изменился и труд ороча. Теперь охотились на зверя не в одиночку, а целыми бригадами. И колхозников нужно было культурно обслуживать. Я помню, когда к нам приехал инструктор райкома партии — к нам ведь часто приезжали из райкома, — то он очень похвалил агит-нарты.

Мы выехали рано утром. Был очень сильный мороз. Когда мы пересекли Тумнин и въехали в глубь тайги, перед моими глазами открылась вся красота нашей родной природы. Я точно впервые увидел покрытые мохнатым снегом вековые деревья. Когда над лесом поднялось зимнее солнце, тайга засверкала. Было очень тихо вокруг, как бывает иногда только зимой.

Мы приехали поздно вечером к охотничьей стоянке. Здесь было два шалаша из корья. В каждой горел очаг. И вдруг я вспомнил, что, когда был совсем еще маленький, мы жили в таком же шалаше, куда зайти взрослому можно было только согнувшись. Дым плавал под низким потолком и так ел глаза, что порой нельзя было различить сидевших рядом с тобой у очага. Теперь в таких шалашах орочи уже давно не живут. Только охотники во время промысла. С наступлением сумерек орочи стали возвращаться на ночлег. Первым делом они просили почитать им свежие газеты. И пока варился в котле ужин, я читал им «Советскую Звезду», «Правду», «Известия». Потом играли — кто в шашки, кто в домино. И, несмотря на усталость, долго не ложились спать.

Нет, очень здорово Николай Павлович придумал агит-фургон! Мы пробыли в этой бригаде два дня и потом поехали дальше. Охотничьих бригад в тайге было несколько. И все с нетерпением ждали нас.

Ну, вот вам, кажется, все из моей жизни, — сказал Петр Анисимович, закуривая папиросу. — В тысяча девятьсот сорок третьем году я окончил у Николая Павловича семилетку. Поработал немного заведующим избой-читальней, библиотекарем и потом уехал в город на учебу.

— Готовая лекция, — сказал я Петру Анисимовичу. — Для начала лучше и не надо.

— Вы думаете? — удивился он. — Николай Павлович мне писал, чтобы я сохранил материал об индейцах. Непременно надо рассказать о них орочам. Это понятно. Но при чем тут моя биография?

Он встал, подошел к окну, отдернул за навеску и широко распахнул створки. В комнату, вместе с вечерним ветром, ворвались пряные запахи тайги, среди которых, как всегда, самым резким был запах багульника…

Не было дня, чтобы к Николаю Павловичу не зашел кто-нибудь из его бывших учеников. Среди них были учителя и служащие местных учреждений — почты, сберегательной кассы, клуба, сельского совета, правления колхоза, мотористы рыболовецких судов и студенты, приехавшие на каникулы. Для всех дом Сидоровых был родным домом. В жизни каждого из них Сидоровы занимали свое особое место.

В дни затишья на путине, когда только что прошла горбуша, приехал ненадолго в Уську Александр Федорович Мулинка. И весь день он провел у Сидоровых. Жизненный путь этого ороча примечателен. После семилетки он, по совету Николая Павловича, уехал во Владивосток, в мореходное училище и, успешно окончив его, совершил кругосветное плавание. Своими глазами Александр Мулинка увидел огромный чужой мир и, наблюдая порядки в том чужом мире, мысленно повторял слова своего любимого поэта: «Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза!»

Он видел, как английские джентльмены, надвинув на глаза широкополые, белые шляпы, подгоняли стеками сожженных солнцем индийских рикш. Он видел в Сингапуре грузчиков, которые, сгибаясь под тяжестью, бегали то вверх, то вниз по шатким сходням. Когда им взваливали на лечи огромные кипы хлопка или мешки с рисом, то на шее у них вздувались синие вены, которые, казалось Мулинке, вот-вот лопнут. Александр Федорович не раз вспоминал, как на Эгершельде во Владивостоке огромные портальные краны быстро разгружали пароходы, и никак не мог понять, почему в Сингапуре такие же краны бездействуют, а люди, надрываясь, разгружают глубокие трюмы океанских судов вручную. А когда понял, почему это так происходит, то испытал смешанное чувство жалости и возмущения: жалости к грузчикам и возмущения теми, кто остановил краны. Он видел голодных детей, сидящих на тротуарах и просящих милостыню. Он видел безработных, спящих под дождем в парках Лондона и Ливерпуля. Он видел пьяных американских солдат, которые разбивали зеркальные витрины магазинов в Гонконге. Наконец, он видел демонстрации рабочих, идущих под красными флагами сквозь тесные полицейские кордоны. Если рассказать все, что видел этот скромный, тихий юноша со спокойным, немного суровым лицом и с глазами, вобравшими в себя целый мир, потребуется много времени.

Перед самой войной в Архангельске Мулинка был мобилизован в армию и, попав на Ленинградский фронт, отличился в боях как меткий снайпер. И, когда наступил светлый день победы, он вернулся на родной берег Тумнина, чтобы жить и трудиться со своим народом.

Часто приходила в дом Сидоровых и Дарья Филипповна Намунка, учительница местной школы. Она рассказала мне, как она, после окончания техникума народов Севера в Николаевске на-Амуре, впервые явилась на урок.

— Я так оробела, что остановилась у дверей и не могла переступить порог класса. Дети уже сидели за партами и приготовились встать, чтобы приветствовать меня. А я стою и ни с места. И тут кто-то взял меня осторожно за локоть и ввел в класс. Я обернулась, увидела Николая Павловича. «Смелей, смелей, Дарья Филипповна. Дети ждут вас», — сказал он строго. Не знаю, почему так получилось, но, увидев парту, за которой я когда-то сидела, я забыла про арифметику и начала рассказывать детям о своей жизни. Николай Павлович тоже просидел в классе весь урок, до самого звонка, и слушал меня.

— Ну вот и молодец, — сказал он мне. — Желаю удачи. — И крепко пожал мою руку. От этих слов будто крылья выросли у меня. И вот уже десять лет, как я преподаю в начальных классах.

То же чувство тревоги пережила и учительница Надежда Лукьяновна Ауканка, когда, после трехлетней разлуки с милой сердцу Уськой, вновь пришла в нулевой класс, но уже в качестве преподавателя.

Выросло новое поколение просвещенных людей, интеллигентов из среды маленького народа. Все это люди одной светлой судьбы, которая возможна только в нашей стране, где самым драгоценным является человек, независимо от рода и племени.

Теперь Николаю Павловичу приходится направлять своих воспитанников не только в педагогические учебные заведения. Нужны врачи, фельдшера, агрономы, киномеханики, командиры рыболовецких судов, счетные работники. Об этом приходится думать уже сегодня. Вот почему открытие школы-десятилетки — дело самого ближайшего будущего.

Перед орочами все явственней открывается их завтрашний день. Новый поселок, проект которого уже лежит в столе председателя сельского совета, будет совсем не похож на старую Уську-Орочскую, зажатую между берегом Тумнина и линией железной дороги. Это будет новый, социалистического типа поселок, где через пять-шесть лет не менее одной трети жителей составят люди умственного труда.

Уже сегодня труд охотника, рыбака и земледельца в далекой северной тайге не только строго размерен планом, но строится на научной основе.

Орочи понимают это. Чтобы сохранить на будущее богатые запасы рыбы в Тумнине, где осенью нерестятся лососевые породы, они выдвинули свои неводы в открытое море. А в месяцы, запретные для охоты, ни один из них не выстрелит в сохатого или в белку, потому что так нужно в интересах государства.

Мне давно хотелось познакомиться с местной интеллигенцией, но время выдалось такое, что почти все разъехались: кто в Совгавань, кто в Комсомольск, кто в Хабаровск.

И уже в последние дни, перед самым моим отъездом, к Николаю Павловичу, у которого я жил, собрались его бывшие ученики.

Пришел и заведующий клубом Иван Степанович Еменка. Едва успев поздороваться, он сразу же посвятил нас в свои планы клубной работы. Он давно знал о предстоящем приезде Петра Анисимовича Ауканки и уже заранее записал в план его лекцию.

— Друг мой, включайся в работу! — сказал он. Когда же Ауканка пробовал возразить, то замахал на него руками, присел к столу и раскрыл папку с бумагами. — Время горячее. Борьба за мир. Я слышал, у тебя индейцы? Хорошо! Давай индейцев! В субботу, в восемь ноль-ноль.

— Откуда ты, Иван Степанович, прослышал об индейцах? — удивился Ауканка.

— Это будет твоя первая лекция, — не обратив внимания на то, что сказал Ауканка, произнес Еменка. — После нее я пущу картину «Юность мира». А в следующую субботу готовь лекцию о работе Советского Комитета защиты мира. Лекция будет на родном языке. — Он сделал карандашом пометку на листке бумаги. — А в понедельник лекция Валентины Федоровны «Мичуринская биологическая наука». Во вторник день политучебы. В среду вечер самодеятельности. Давай, друг, включайся в работу.

Наступило недолгое молчание, во время которого Еменка перебирал в папке бумаги. Потом он закрыл папку и отодвинул ее от себя.

— Ну как, успешно все сдал? Я, между прочим, читал о твоей дипломной работе в газете. Могуче, брат. Значит, согласен при клубе лектором, а? Работы тьма. Придется выезжать и в тайгу к охотникам, и на невода к рыбакам.

— Кто-то пришел, — сказал Ауканка и поднялся с места.

Вошли Валентин Мулинка и Вася Бисянка, наш старый знакомый по вагону, Дарья Намунка, Надежда Ауканка и Марина Тиктамунка — начальник почты, круглолицая девушка с длинными, густыми ресницами.

Поздоровавшись с Петром Анисимовичем и поздравив его с успешным окончанием учебы, они уселись вокруг стола. Вася все время смотрел на часы, будто спешил куда-то. Это заметила Дарья Филипповна и шутливо сказала ему:

— Ты сегодня с самого утра на часы смотришь. Боишься, что поезд раньше времени придет?

Вася смутился.

— Я просто так, — сказал он и, чтобы как-нибудь отвлечь от себя внимание, взял с этажерки книгу и стал ее перелистывать.

Пришли Николай Павлович с Валентиной Федоровной.

Все встали им навстречу. Валентина Федоровна, войдя в комнату, скинула с себя платок и, взяв с буфета скатерть, накрыла стол.

— Боже мой, чем же я вас угощать-то буду! — Валентина Федоровна развела руками, сделала озабоченное лицо.

— Ну, друзья мои, садитесь, — попросил Николай Павлович, — в ногах правды нет. — Он тоже заметил, что Вася часто поглядывает на часы. — А вы куда, молодой человек?

— Я к поезду, Николай Павлович. Помните, я вам говорил про Наташу, молодую учительницу? Она получила назначение в Тумнинскую школу. Я обещал встретить ее.

— Встречай, и приходите вместе с ней. Познакомимся.

— Не знаю, Николай Павлович. Наверно, у нее вещи.

Вася схватил с подоконника кепку, вышел из комнаты.

— Граждане, признавайтесь, кто из вас принес рыбу? — спросила Валентина Федоровна, выходя из кухни.

Гости посмотрели друг на друга, недоуменно пожали плечами.

— Признавайтесь, признавайтесь. Открываю кладовку, а там лежит огромная кета, еще живая, — видно, недавно из Тумнина. Боже мой, ну что за люди! Опять кто-то принес, когда нас не было дома.

Валентин Мулинка вышел на кухню и вернулся, неся на вытянутых руках огромную рыбину.

— Гонец, — сказал он, — самая первая кета. — И унес обратно.

— Наверно, знали, что гости придут, и принесли, — пошутил Николай Павлович. — Будут рыбные пельмени.

— Мальчики, водки у меня нет, — мимоходом бросила Валентина Федоровна и, взяв из шкафа несколько тарелок, отправилась хозяйничать.

— Так я сейчас, — сказал Валентин, красивый, стройный парень в красной спортивной рубашке с короткими рукавами. На груди у него были два значка ГТО — первой и второй ступени — и круглый, покрытый голубой эмалью значок с белым силуэтом бегущего физкультурника. Валентин Мулинка тоже недавно вернулся из города, где окончил десятимесячные курсы преподавателей физкультуры. На недавних соревнованиях по прыжкам в длину он неловко оступился, получил небольшое растяжение жил на левой ноге и немного прихрамывал.

Он ушел и минут через десять вернулся с тремя бутылками шампанского.

— Понимаете, — сказал он, — какое удивительное дело? Завмаг говорит, что на Север нынче водка не запланирована. Одно шампанское. Сорок ящиков. Выручайте, мол! Я и решил выручить.

Все засмеялись.

— Пусть нам будет хуже, — сказал Ауканка, принимая от Валентина бутылки и ставя их на стол.

Появилась закуска: масло, сыр, огурцы, моченая брусника, варенье из жимолости. Немного погодя Валентина Федоровна принесла на большом блюде жареную рыбу — розовые, жирные куски кеты.

Валентин откупоривал бутылки, стреляя пробками в потолок. Николай Павлович разлил по стаканам пенистое светлое вино и первый поднял бокал:

— Ну, друзья мои, за встречу. Желаю вам удачи в жизни!

Чокнулись и выпили. Потом Петр Анисимович налил по второму стакану и хотел было произнести тост, но Иван Степанович Еменка опередил его:

— Я предлагаю выпить за здоровье Николая Павловича и Валентины Федоровны — наших дорогих учителей и воспитателей. — Он повернулся к Николаю Павловичу, потом к Валентине Федоровне и добавил: — Спасибо вам от всех орочей, что вы столько лет живете с нами в Уське. Будьте счастливы!

Выпили, чокнувшись стаканами. Закусывали, расхваливали рыбу, которая действительно была хороша.

— Кто же ее все-таки принес? — допытывалась Валентина Федоровна. — Не Сидор ли Иванович?

— Какая разница, кто принес, — заметила Дарья Филипповна. — По-моему, хорошо, что принесли.

Третий тост произнес Николай Павлович. Он поднялся, отодвинул стул и своим спокойным, звучным голосом сказал:

— За наших друзей, которые учатся в городе и не успели приехать. За будущих учителей Галину Тиктамунку и Надежду Уланку. За будущих наших врачей Галину Акунку и Василия Акунку. И за всех наших будущих инженеров, агрономов, механиков, экономистов, за всех тех, кто еще сегодня сидит в классах за партами, но уже думает о том, кем он станет. Вас, орочей, как будто мало, всего триста человек. Но я думаю, что вас гораздо больше. Двести миллионов нас, граждан Советского Союза. Единое, могучее братство. Если мне суждено долго жить, я желал бы видеть всех моих учеников уже взрослыми людьми и не обязательно здесь, в Уське-Орочской. Пусть они едут — все сто моих мальчиков и девочек — в Москву, в Ленинград, на Волгу и в Крым, в Туркмению и на Украину, пусть они едут на великие стройки коммунизма, туда, где руками советских людей воздвигается счастье мира. Пусть едут. В нашей стране для вас везде открыты широкие пути жизни. За счастье, друзья мои! За счастье и мир!

С моря надвинулся туман, и обе сопки — Солнечная и Северная, которые нависали своими вершинами над долиной, были плотно закрыты белой волнистой пеленой. Постепенно туман все ниже сползал по отвесным склонам, и быстротекущая, всегда очень шумная река умолкла, словно ушла из долины. Ветер гнал по небу лохматые, пушистые хлопья, и то в одном, то в другом месте открывались голубые просветы. А где-то уже вставало солнце. Ветер дул все сильней, угоняя туман на запад, через тайгу, через перевал Сихотэ-Алиня. На востоке обнажались островерхие горы, синие, поросшие буйным лесом, и тусклосерые, вовсе без всякой растительности — камень да мох. Над ними во всю ширь горизонта разливалась заря.

Было семь часов утра.

Куранты московского Кремля били в это время полночь, и радио разносило по поселку звонкие удары, и все они, один за другим, в этой чуткой утренней тишине повторялись в сопках. Потом во всей своей величавой торжественности зазвучал Гимн Советского Союза. Музыка плыла, словно чистые воды Тумнина, среди сопок и леса, и слышно было, как она еще продолжалась вдали после того как уже затихла в Москве.

Никакие пространства, как бы ни были они велики, ни на один миг не отдаляют тебя от сердца нашей Родины — Москвы. Всюду слышишь ее живой голос. И трудно передать чувство, которое испытываешь при этом. Гордость? Да! Счастье? Конечно! Любовь? Да, любовь к своей родине и счастье, что ты принадлежишь ей, а она — тебе, и гордость, гордость оттого, что она такая огромная, почти бескрайная и ясная. Где ни возьми, в любом ее уголке, люди одинаково стараются для нее и одинаково думают о ней, обращая к родине все свои мечты и надежды.

Я побывал во многих дальних уголках на Тихом океане и на Амуре в те дни, когда Москва говорила о мире и по всему необъятному краю люди ставили подписи под Стокгольмским воззванием. Подписывались сталевары Комсомольска и шахтеры Сучана, рыбаки Камчатки и рисоводы Ханкайской долины, ученые Хабаровска и лесорубы Хорской тайги, нивхи из колхоза имени Льва Толстого и искатели жень-шеня в Имане, оленеводы северной тундры и часовые высокогорных застав на Хингане...

Я хочу рассказать, как прошел сбор подписей в Уське-Орочской и какие там говорили слова, и закончить ими повесть о маленьком народе, которую — кто знает — может быть, еще придется продолжить, потому что каждый наш новый день приносит людям новое счастье.

Утро началось в поселке, как обычно. Первыми вышли на улицу юные жители школьного интерната, пионеры отряда имени Кирилла Батума. Построившись на зеленой лужайке по два в ряд для физкультурной зарядки, они с привычной ловкостью проделали все упражнения, которые показал им Валентин Мулинка. После команды «разойдись!» они шумной гурьбой побежали к «вечному умывальнику», чистили зубы мятной пастой и умывались туалетным мылом, каждый своим.

Взрослые орочи спускали на воду долбленые ульмагды и, оттолкнувшись шестами от берега, выплывали на простор реки. Другие, закинув за плечи ружья и попыхивая трубками, уходили узкими тропами в тайгу. Женщины отправлялись с цапками на огородное хозяйство. Открылись магазин, сберегательная касса. Марина Тиктамунка сорвала с дверей почты большую сургучную печать и принялась сортировать письма, чтобы успеть вынести их к утреннему поезду. Телеграфистка Соня Коппенка, приняв первые телеграммы, одну молнию и две простые, постукивала ключом аппарата, и узкая лента, извиваясь белой змейкой, ползла со стола на пол. Зазвонил телефон. Не отрываясь от аппарата, Коппенка сняла трубку и соединила абонента с правлением колхоза. Из Датту бригадир невода Дмитрий Хутунка сообщал, что сверх годового плана бригада уже выловила двести центнеров лосося. Потом Соня переключила аппарат на прием и приняла телеграмму для депутата Совгаванского городского совета Аграфены Трифоновны Еменки, которую вызывали на внеочередную сессию... По срочному заданию прибыл из города корреспондент краевой газеты и пошел в Дом старейших. Так началось мирное трудовое утро в Уське-Орочской.

После завтрака Утя Тиктамунка и Валя Бисянка, в новых, гладко выутюженных синих юбках и кремовых блузках и, конечно, с красными галстуками, подошли к памятнику погибшим воинам, отсалютовали по-пионерски и, подняв с земли лейки, еще с вечера наполненные чистой водой из Тумнина, принялись поливать цветы на клумбах. Обелиск, окруженный решетчатой оградой, утопал в зелени и в цветах. Здесь росли стройные, молодые сосенки, и девочки снимали с игольчатых веток тополиный пух, занесенный сюда ветром из тайги. В нише, устроенной на лицевой стороне обелиска, где стоял портрет Кирилла Батума в массивной раме, обвитой крепом, до позднего лета не увядали ландыши в банках с водой. Девочки подмели узкие дорожки между клумбами, посыпали их золотистым песком и вышли из садика.

А солнце подымалось все выше над тайгой, и еще светлее стало в долине.

Взлетел на ветку яблони ручной коршун и, расправив свои подрезанные крылья, отряхнулся от росы. Из-под ирисов вылетели галки и, сев поодаль от коршуна на ветку лесной груши, закричали, прося есть.

Я вернулся домой и стал приводить в порядок свои путевые записи; за время, прожитое мною в Уське, у меня накопилось столько впечатлений, что их уже невозможно было носить только в памяти. Мне еще хотелось пройти на ульмагде к протоке Худями, где у места впадения ее в Тумнин, словно мост, соединивший оба ее берега, лежала на воде широкая оранжевая полоса, которая не теряла своего цвета весь день и лишь в вечерних сумерках тускнела. Сколько раз, поднимаясь по горной тропе, я любовался издалека этой причудливой полосой, и все никак не удавалось мне побывать в устье Худями. Править ульмагдой я не умел — этим искусством владели только орочи да Николай Павлович, а они постоянно были заняты другими делами, и некому было пройти со мной вверх по Тумнину. А сегодня как раз выдалась такая возможность. В полдень я собрался было в плавание и уже вышел на берег, где в ульмагде ожидал меня ороч, но тут окликнул нас Николай Павлович.

— Я думаю, вам интересно будет остаться, — сказал он. — Сегодня у нас большой день. Будем подписывать Стокгольмское воззвание.

Ороч, поняв, что эти слова относятся в равной мере и к нему, вылез из ульмагды, наполовину вытащил ее из воды и привязал к колышку, специально для этого вколоченному в береговой скат.

— Завтра пойдем к Худями, — сказал он, успокаивая меня. — Наверно, большое деле есть?

— Дело большое и важное! — ответил Николай Павлович. — Будем подписывать Воззвание против войны. Понятно?

— Понятно, конечно, — подумав, ответил он. — Совсем худое дело война.

Это был пожилой охотник с очень загорелым, почти темным, морщинистым лицом и с седеющей бородкой. Когда он говорил, то кивал головой в такт своим словам и, высказав их, в ожидании ответа немного склонял голову набок. Звали его Иваном Ивановичем Сеченкой, и жил он в крайнем доме, на самом берегу реки, потому что одним из последних, лет десять тому назад, переселился в Уську. Я часто гулял у его дома, и каждый раз он выходил мне навстречу, и мы оба садились на ствол тополя, из которого начали когда-то выдалбливать лодку, но, видимо, обнаружив какие-то дефекты в нем, так и оставили на берегу. Сеченку-то я и подговорил отправиться со мной на Худями.

— Однако думаю так, — сказал он и закивал головой. — Думаю, если все добрые люди, какие есть, против войны писать будут, то худым людям конец скоро придет. Добрых людей всегда, конечно, много больше. А худой человек, он, все равно как волк, злой, конечно, однако не шибко сильный.

У него погасла трубка, и, не вынимая ее изо рта, он положил в нее щепотку табаку, придавил пальцем и снова ее зажег.

— Ну, в клубе увидимся, Иван Иванович, — сказал я ему и уже хотел было уйти, но он задержал меня:

— Завтра пойдем к Худями. Сегодня, видишь, большое дело есть. — И, взяв весло и шест, он зашагал к дому.

...Был уже седьмой час, когда орочи стали собираться в клуб. Солнце заметно переместилось — от Солнечной сопки к Северной, — и на горизонте появились первые блики вечерней зари.

Люди шли, празднично одетые — молодежь в новых костюмах и шелковых платьях, а пожилые, особенно старики и старухи, в своих национальных расшитых одеждах.

У клуба играл баян, и на площади в вальсе кружились пары. Школьники, собравшись в тесный кружок, негромко, чтобы не заглушать музыку, запели:

Мы сидим с Николаем Павловичем у раскрытого окна. Прямо перед нами, на той стороне реки, высокой темной стеной стоит лес. Торопливый шум Тумнина сливается с ровным шорохом листвы, и в вечернем воздухе слышен негромкий протяжный гул, изредка нарушаемый тревожным криком совы. Под ярким сиянием только что взошедшей луны вспыхивают на траве — то здесь то там — капли росы, и когда смотришь на них, то кажется, будто кто-то сыплет и сыплет щедрыми горстями по всему двору сверкающие стеклянные блестки.

За время, которое я прожил в Уське-Орочской, мы столько переговорили, столько передумали вместе с Николаем Павловичем, что в этот последний вечер перед моим отъездом, казалось, уже не о чем было и говорить. И мы больше молчали, чем говорили. Николай Павлович весной думал, что во время летних каникул ему удастся съездить в Москву, где он ни разу не был. Но ребята, пожив несколько дней дома, вернулись в интернат, и жизнь учителя потекла своим обычным порядком —с прежними заботами и тревогами, которых и в каникулярное время было не меньше, чем зимой. И так каждое лето, каждый раз: думаешь одно, а получается другое. А тут и Валентину Федоровну вызвали в Совгавань по разным школьным делам. Справившись с ними, она решила остаться там еще на недельку, чтобы полечить зубы. Вся работа по дому, по интернату легла на Николая Павловича. И когда на днях пришел к нему портной примерить новый костюм, который шился специально для поездки в Москву, Николай Павлович перед зеркалом шутливо говорил:

— Можете не торопиться. В будущем году поеду непременно!

Портной, который стоял на коленях и подметывал полу пиджака, перекусил зубами нитку и с недоумением посмотрел на Николая Павловича.

— Ну, ну, дорогой, поезжайте. В этом костюме не стыдно в Москву ехать.

Пока шла примерка, не меньше десяти человек побывало в доме.

Прибежала Надя Уланка — полная девочка с розовым лицом и с маленькими быстрыми глазками — и серьезно, как взрослая, заявила:

— Пора сою подкармливать, а Ян Бисянка все на качелях качается. Скажите ему, Николай Павлович.

Надя Еменка пришла спросить, будет ли сегодня заниматься литературный кружок, биографию Максима Горького она подготовила. А Утя Тиктамунка спросила через окно, придет ли Николай Павлович на совет отряда, где будет обсуждаться план пионерского костра. Отбежав от окна, она во весь голос закричала:

— Ребята! У Николая Павловича новый костюм!

Все это происходило в моем присутствии, и я понял, что, пожалуй, и в будущем году не выбраться Николаю Павловичу в Москву.

— Скажите, Николай Павлович, откровенно, сколько лет вы еще намерены жить в Уське? — спросил я, и потом подумал, что, пожалуй, не стоило бы задавать такого вопроса.

— Откровенно? — Наклонив к себе веточку фикуса, который стоял на полу в пузатой кадушке, и погладив широкий лист, он сказал: — Откровенно, мы с Валентиной Федоровной еще об этом не думали. Наша дочь Галина учится в педагогическом институте в Хабаровске. Она хорошо знает орочский язык и хочет специализироваться в области этнографии северных народов. После института несколько лет ей придется работать в Уське или в другом каком-нибудь бывшем стойбище. Это одно. Второе, — и тут он выпустил ветку фикуса, — трудно оторвать от сердца то, что прирастает к нему столько лет. Ну как мы можем бросить своих орочей? Подождем. Поднимутся из орочского народа новые просвещенные люди, тогда, быть может... — И он не договорил.

Все ярче сияла луна, все больше искрящихся блесток рассыпано было по траве. Когда лунный серп одним своим краем зашел за щербатый гребень Северной сопки, то осветилась верхняя половина волнистой стены леса, причем так ярко, что местами видно было кору на деревьях.

— Значит, здесь мы больше всего нужны, — продолжал он после недолгого молчания. — Только одно поймите: никакого подвига мы тут не совершали. Какой же подвиг может совершить учитель? Что же ему еще делать, если не учить детей? А то, что в наших условиях пришлось учить и взрослых, то это уже как-то само собой вышло. Нельзя коммунистам отказываться ни от какой работы, если видишь, что она тебя ждет. Нет, мы с Валентиной Федоровной решительно не совершили никакого подвига. Вот Кирилл Батум, тот действительно совершил подвиг.

Я хотел было возразить, но Николай Павлович поднялся, зажег свет, и я понял, что разговор на эту тему окончен.

— Так вы решили ехать? — спросил он.

— Непременно, — ответил я и стал собираться.

— Надеюсь, вы еще заглянете в наши края? Приезжайте. Поближе к зиме. Очень хороша тайга в январе. Нартовый путь. Охота. Люблю нашу таежную зиму!

Я взглянул на часы. Было без четверти десять. До прибытия поезда осталось одиннадцать минут. Но я не торопился. Станция была рядом.

Мы вышли на улицу, когда эхо повторило в горах Сихотэ-Алиня близкий гудок паровоза.

До свидания, Тумнин, родная река орочей!

До свидания, Николай Павлович, русский учитель далекой лесной школы!

Слово-то какое хорошее — учитель!