В первой половине XVI столетия Египет и все восточные арабские страны, за исключением некоторых удаленных части Аравии, были аннексированы Османской империей. Они оставались в ее составе три или четыре века — дольше, чем при любом другом предыдущем мусульманском режиме в своей истории. Но до XIX века они редко играли значительную роль в ее делах. Они были аннексированы в основном по стратегическим причинам, возникшим в связи с конфликтом османов и сефевидов. Добавление столь обширных территорий и большого населения, говорящего на арабском языке, не изменило геополитической основы империи. Османский султанат продолжал быть султанатом Рума, мусульманским преемником прежней христианской Византийской империи, и его внимание все так же было сконцентрировано в основном на оборонительных или наступательных войнах и дипломатии в Европе.

В то же самое время обладание арабскими провинциями дало Османской империи определенные преимущества. Ликвидация бывшего мамлюкского султаната Египта и Сирии обеспечила безопасность османского южного фланга до конца XVIII века и значительно укрепила стратегическое положение Османской империи против Ирана. Что касается финансов центрального правительства в Стамбуле, ежегодное поступление дани из провинций, в первую очередь из Египта, составляло весьма существенную часть бюджета. Защита Мекки, Медины и Иерусалима, а также путей паломников в Мекку из Дамаска и Каира, являлась важным

фактором узаконивания османского правления. Улемы и все население считали право султана на суверенитет само собой разумеющимся, и даже мятежники, узурпировавшие местную власть в XVII и XVIII веках, считали уместным сохранять лояльность.

Османское правительство было заинтересовано в первую очередь в удержании контроля над основными торговыми и паломническими путями и крупными городами — Алеппо, Дамаском, Каиром и Багдадом, а также в обеспечении получения дани. Эти задачи были в руках правителя — вали (паши), присланного из Стамбула, а также провинциальной бюрократии и гарнизона, расходы которых, так же как дань, оплачивались из провинциальных доходов. В бюрократическом аппарате, который возглавлял главный казначей — дефтердар, — обычно служили местные жители, так же как в мусульманской судебной системе под началом муфтия. Гарнизон, номинально или в действительности подчинявшийся вали, состоял из янычар и других полков, говоривших на турецком языке, которые на раннем этапе набирали рекрутов из-за пределов провинции. Когда возникала необходимость, набирали также местных рекрутов, а иногда, если возникали чрезвычайные ситуации, центральное правительство направляло свои войска. Османская феодальная система, которая уже начала утрачивать свое значение в Румелии и Анатолии, не была введена в арабских провинциях. Народы, говорящие по-арабски, следовательно, не были открыты для сельской колонизации османскими военными феодальными вассалами — тимариотами — и их преемниками. В Египте бессменная мамлюкская военная олигархия осталась существовать как часть османского гарнизона. В Сирии и Ираке местные принцы и вожди племен, правившие в недоступных районах, были оставлены в покое до тех пор, пока они проявляли лояльность и платили дань. Официально они считались земледельцами — мультазимами (мультазим — имеющий обязательство) на службе у губернатора провинции, а не вассалами султана. Только шерифы Мекки имели более возвышенный статус. Контингенты из турецких гарнизонов отправлялись на фронты в Иран, и иногда также в Европу. В общем, от арабского населения не требовали, чтобы оно поставляло солдат для османских войн.

В Египте и Сирии при мамлюкском султанате военная власть аналогично находилась в руках войск, говоривших на турецком языке, а гражданское и судебное управление осуществлялось на арабском языке египетскими или сирийскими писцами и кади. Смена режима, должно быть, в основном осталась не замеченной большинством жителей — разве что османское управление сначала было эффективнее. Давно сложившиеся социальные структуры, религия, место жительства, занятия, племя и клан — все это почти не претерпело изменений. Культурный упадок арабского мира, который отчетливо проявился уже в XV веке, объясняется по большей части умиранием источников вдохновения. Но он стал более выраженным в последующие три века и, вероятно, был усилен османским правлением. При мамлюках историки и ученые, писавшие на арабском языке, пользовались покровительством отдельных султанов и правителей. Каир, Дамаск и Алеппо были украшены прекрасными мечетями и общественными зданиями. Османский султан Сулейман I (1520–1566) и некоторые губернаторы, особенно в XVIII веке, тоже оставили после себя некоторые прекрасные архитектурные памятники в Дамаске, Иерусалиме, Алеппо, Хаме и Багдаде. Однако в целом к искусству было пренебрежительное отношение. Гражданские дела велись на турецком языке, и арабская литература редко пользовалась покровительством. Хотя османские правители иногда были людьми выдающимися, их пребывание в должности, как правило, бывало слишком коротким и небезопасным, чтобы они могли уделять повышенное внимание культуре. В это время не создавались достойные внимания произведения арабской поэзии, а произведения художественной литературы и труды суфиев, хотя их было много, ценятся невысоко[1]. Было написано много местных хроник, причем некоторые из них имеют существенное историческое значение[2]. Хаджи Халифе (умер в 1658 году), осман из Стамбула, бывший армейским клерком в Багдаде и Дамаске, составил самую ценную энциклопедию арабской, персидской и турецкой литературы, названную Кашф аз-Зунун. Йеменец, живший в Каире, — Сеид Муртада аз-Зубейди (1732–1792), возродил арабскую лексикографию и мусульманскую теологию, составив словарь и комментарии к Газали. Арабская литература также процветала среди маронитов Сирии под влиянием ученых, получивших образование в Ватикане.

Экономический упадок был заметен в арабских провинциях еще до османских завоеваний. Некомпетентное управление и беспорядки XV и XVI веков, эпидемии чумы и холеры, а также разруха, оставленная в Ираке и Сирии монголами и Тимуром, — все это имело долгосрочные отрицательные последствия для городов и сельской местности. В Ираке опустели огромные сельскохозяйственные территории, и вакуум был заполнен переселившимися туда бедуинами. Большинство из них занялось земледелием, сохранив племенную организацию. Натиск бедуинов на регионы, где люди давно вели оседлый образ жизни, имел место также в Сирии, в Нижнем и Верхнем Египте. В этих странах деревенская структура осталась неизменной. Египет уже начал утрачивать свою выгодную позицию базы для специй и текстиля с Дальнего Востока и Индии. Начиная с 1593 года португальские суда стали весьма успешно конкурировать с мусульманской торговлей в Индийском океане, и принятые мамлюкским правительством контрмеры не были успешными. Более активные действия османов в XVI веке частично исправили положение, но в XVII и XVIII веках европейская Ост-Индская компания смогла направить подавляющую часть торговли с Индийского океана вокруг Африки. Потери Египта в некоторой (правда, небольшой) степени компенсировались ростом торговли с Нубией, Абиссинией и Йеменом, в первую очередь кофе. Торговое процветание Алеппо и Багдада зависело от торговли с Ираном — в первую очередь сюда поступал шелк для экспорта в Европу. В XVI веке, несмотря на войны между османами и сефевидами, эта торговля процветала, но в XVII веке большая ее часть была направлена через новый иранский порт Бендер-Аббас тоже вокруг Африки. В Багдад и Басру удача вернулась в XVIII веке, когда Иран погряз в беспорядках, а в Ираке воцарилась относительная стабильность при полунезависимых правителях. На протяжении всего периода Алеппо был вторым по значимости городом Османской империи и торговым центром. В его обширных складах — ханах — и на базарах можно было видеть грузы из всех восточных провинций, из Ирана и Европы. Его гостеприимство привлекало купцов многих национальностей и вероисповеданий, включая европейских. В средиземноморских портах и Каире можно было найти и менее важные группы иностранных торговцев, но не в Дамаске, который прославился своей ксенофобией. Хотя отношение к чужеземцам, а также местным христианам и иудеям в разных местах было разным, религиозные меньшинства не подвергались постоянным гонениям, как во времена мамлюков, и могли рассчитывать на уважение прав своих конфессий — миллетов. У мусульман-шиитов не было признанного статуса, их не допускали на государственные должности, но они не подвергались систематическим гонениям, если только не были заподозрены в нелояльности (как в Малой Азии). Когда наступали тревожные времена, что было отнюдь не редко в XVII и XVIII веках, члены всех религиозных сообществ страдали одинаково. Отсутствие безопасности, чувство незащищенности — вот важнейшая причина экономического упадка арабских провинций при османском правлении.

На протяжении большей части XVI века, когда османское могущество достигло своего зенита, в арабских провинциях царила стабильность и они неплохо управлялись. Правда, есть свидетельства того, что в Египте налоговый гнет являлся избыточным. Даже тогда, согласно османской практике, губернаторы провинций назначались на год с возможностью пролонгации. Хотя при Сулеймане I два вали Египта пребывали в должности соответственно 13 и 11 лет, такие случаи были редки. Обычно такие чиновники сохраняли должность год или два. Такая практика была мотивирована опасением, что правитель, если у него будет время приобрести влияние на месте, станет обогащаться за счет центрального правительства или не выполнять его приказы. В период османского военного и финансового упадка должности нередко раздавались за дары и могли отбираться, если не было следующих даров. Такие методы не только ускоряли коррупцию и угнетение на всех уровнях, но и подрывали авторитет пашей, присланных из Стамбула. С конца XVI века и далее полки местных гарнизонов начали изгонять пашей, которые им не нравились, а позже и выдвигать собственных лидеров, становившихся хозяевами провинций де-факто. Довольно часто конкурирующие полки плели интриги или открыто сражались друг с другом, вступая в союзы с группировками горожан. С постепенным прекращением девширме[3] янычары приобрели характер такой группировки. Они женились на местных женщинах, передавали свое имущество потомкам и больше занимались торговлей и политикой, чем военным делом. Паши часто сохраняли свое положение, используя тактику «разделяй и властвуй», раздувая противоречия и натравливая друг на друга противоборствующие группировки и полки. Реже они удерживали или восстанавливали контроль с помощью верных им войск или подкрепления из Стамбула. Когда строптивого военного лидера было невозможно сдержать или сместить, Порта обычно примирялась с этим, как со свершившимся фактом, и назначала его пашой. Некоторые из этих полунезависимых правителей основывали династии пашей. Ослабление власти также позволило горным принцам и вождям племен расширить свои владения. В обмен на официальное признание полунезависимые паши, как правило, охотно платили дань и иногда помогали в вопросах высшей политики. Успешная оборона Багдада против Надир-шаха и Акки против Наполеона — дело рук полунезависимых пашей. Порта не радовалась их существованию, но не могла предпринять против них никаких решительных действий вплоть до начала правления Махмуда II (1808–1839).

Полунезависимые режимы разной продолжительности и характера, одни милосердные, другие деспотические, возникали в Египте, Ираке и отдельных частях Сирии. Их подъем не имел ничего общего с национализмом, которого тогда еще не было, по крайней мере в современном понимании этого слова. Румелийские и анатолийские провинции пережили аналогичное явление в подъеме в конце XVIII века деребеев. Хотя некоторые полунезависимые правители по собственной инициативе устанавливали отношения с иностранными государствами, османского престижа и власти было достаточно, чтобы не допустить раскола. Единственный вызов османской власти был брошен бедуинами Наджда, которые взбунтовались, вдохновленные проповедями Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба (умер в 1792 году). До 1798 года Османская империя защищала свои арабские провинции против нападения. Таким образом, они избежали втягивания в европейскую войну и дипломатию, но не получили интеллектуальный стимул, который мог дать близкий контакт с Европой.

Османский султан Селим I после неполной победы над сефевидским шахом Исмаилом при Чалдыране в 1514 году намеревался возглавить вторую кампанию против своего шиитского противника, но вместо этого ввязался в войну с мамлюкским султаном Египта и Сирии Кансухом аль-Гаури. Кансух лично покинул Каир, чтобы возглавить крупные силы мамлюков в Алеппо. Решающую победу Селима при Мардж-Дабике, к северу от Алеппо, 24 августа 1516 года приписывали отступничеству Хайр-бея, мамлюкского правителя Алеппо, использованию османами стрелкового оружия и смерти Кансуха на поле боя от апоплексического удара. Остальная Сирия и Палестина пали перед армией Селима почти без сопротивления. Сомневаясь относительно продолжения наступления, Селим предложил признать нового мамлюкского султана Туман-бея правителем Египта под верховной властью османов. Это предложение было отвергнуто, и он перешел Синайскую пустыню и 23 января 1517 года вошел в Каир, разгромив силы мамлюков в районе Ридании, в предместье города. Туман-бей бежал, собрал другие мамлюкские силы, снова потерпел поражение при Гизе 2 апреля и снова бежал. Но теперь он был предан арабами-бедуинами, у которых укрывался. В итоге он был повешен на воротах Каира 14 апреля 1517 года.

Селим оставался в Египте до сентября 1517 года, занимаясь государственными делами. Он был единственным османским султаном, побывавшим в стране. Небольшие группы мамлюков продолжали оказывать сопротивление, и арабские племена, воспользовавшись крахом старой администрации, смогли занять большую часть Верхнего Египта и части Дельты. Политика Селима заключалась в умиротворении и использовании мамлюков. Управление Египтом с очень широкими полномочиями было дано — в награду за службу — Хайр-бею. Гарнизон Египта составили подразделения янычар, кавалерии и другие турецкие войска победоносной османской армии и мамлюки, поступившие на османскую службу. Селим также создал военно-морские базы в Александрии, Дамьетте и Суэце и направил войска в Асуан, что в Нубии. Среди вассалов, признавших его власть, был правитель Мекки шериф Баракат. Таким образом, османские султаны приобрели титул Хадим аль-Харамейн — Хранитель двух святынь.

Хайр-бей находился в должности до самой смерти в октябре 1522 года. Он сохранил верность хозяевам и когда трон в октябре 1520 года перешел к Сулейману I. Его преемник Мустафа-паша и все следующие правители Египта выбирались османским правителем и были чиновниками из Стамбула, а не мамлюками. Мустафа успешно подавил восстание непримиримых мамлюков. Но третий правитель, Ахмед-паша — Предатель — сам организовал восстание в 1524 году и принял титул султана Египта. Его поддержали некоторые мамлюки. Утверждают, что он был связан с шахом Ирана Исмаилом Сефеви. В течение месяца он был разгромлен янычарами, которым помогало подкрепление с моря и местные мамлюки.

Этот инцидент подсказал Сулейману I направить с миссией в Египет своего великого визиря Ибрагим-пашу и закрепить его рекомендации в декрете 1524–1525 годов Канун-наме. Документ давал уникальный вице-королевский статус правителю Египта (который теперь мог называться «наместником») и требовал, чтобы он действовал, консультируясь с советом — диваном, созданным по образу и подобию дивана султана. Не только наместник, но также главный судья кади-аскар и главный казначей — дафтардар должны были направляться в Каир из Стамбула. Из доходов Египта оплачивались местный гарнизон и чиновнический аппарат, ежегодная дань в имперскую казну в Стамбуле и разные имперские расходы. Во главе районов, на которые была поделена страна, ставились инспекторы — кашифы, которым подчинялись сборщики податей амилы. Они отвечали за сбор налогов и поддержание ирригационных систем. Они были, по сути, чиновниками на жалованье, как правило мамлюкского происхождения. В районах, контролируемых арабскими племенами, шейх считался кашифом, таким образом, Асьют и большая часть Верхнего Египта до 1576 года находились в руках клана племени Хаввара. Армия Египта, насчитывавшая 20.000 человек, состояла из шести полков, к которым в 1554–1555 годах добавился седьмой.

Хотя Канун-наме не приписывает особых функций ведущим мамлюкам, известным как беи, они получали официальное жалованье и, очевидно, продолжали покупать мальчиков — кавказцев и босняков — и обучать их военному делу. Таким образом, хотя каста мамлюков сохранялась, ее единство было нарушено, и она приобрела фракционный характер. Мамлюки поставляли в полки своих командиров и солдат, а также получали важные назначения, такие как амир аль-хадж — глава мусульман, совершающих ежегодное паломничество, и амир аль-хазна — глава каравана, везущего дань в Стамбул. Они господствовали в диване наместника, который приобрел некоторую важность, ввиду короткого пребывания в должности большинства наместников. В то же время диван в Стамбуле стал чисто церемониальным. Когда наместник отбывал до прибытия своего преемника, диван назначал исполняющего обязанности (каймакам).

На события в Египте и других провинциях начиная с конца XVI века оказывали влияние ослабление центрального правительства и финансовые трудности. Хотя теперь обрабатывалось больше земли, Египет нередко страдал от голода, и его некогда важная внешняя торговля пребывала в застое. Выплата ежегодной дани, которая в XVI веке составляла 500.000 золотых монет, была тяжкой ношей. К ней еще добавлялись имперские расходы, такие как поставки продовольствия для Хиджаза, пенсии, подлежащие выплате в Мекке, военно-морские экспедиции, оплата гарнизонов на зависимых территориях на Красном море, покупки пороха для арсеналов Стамбула, сахара для султанской кухни и т. д. Жесткие финансовые условия, вероятно, объясняют, почему функцию сбора налогов все чаще отдавали на откуп мультазимам. Еще до конца XVI века местное управление перешло в руки беев, которые почти всегда были мамлюками, и кашифы стали их подчиненными. Экономические причины также лежали в корне первых армейских мятежей.

Османский Египет в XVI веке прошел через почти полностью лишенный событий период внутренней истории, но сыграл некоторую роль в истории Красного моря и Индийского океана.

После открытия Васко да Гамой маршрута вокруг мыса Доброй Надежды в 1497–1499 годах португальцы обосновались на берегах Западной Индии и Восточной Африки и с 1503 года вели военные действия против мусульманского судоходства. Под командованием Афонсу де Албукерке они намеревались захватить стратегически важные точки на морских путях Индийского океана. В 1510 году они взяли Гоа, который сделали своим штабом, а в 1511 году — Малакку. В 1507 году высадились в островном порту Ормуз, в 1508 году взяли Маскат и в 1515 году одержали верх на Персидском заливе, когда с третьей попытки захватили Ормуз. Они также попытались, но безуспешно, получить базу для операций на Красном море. Остров Сокотра, где в те времена жило христианское население, был оккупирован португальскими силами с 1507 по 1511 год, однако он оказался бесполезным для их целей ввиду отсутствия безопасных якорных стоянок. В 1513 году Албукерке появился в районе Адена, но его атаку успешно отбило местное население. Затем он вошел в Красное море, намереваясь установить контакт с абиссинскими христианами и напасть на Джидду. Ему не удалось достичь ни одной из этих целей, однако он уничтожил много мусульманских судов, в том числе с паломниками.

Мамлюкский султан Кансух аль-Гаури ответил в 1505 году на вызов португальцев, назначив курдского адмирала Хусейна правителем Джидды, которую он укрепил и сделал военноморской базой. В 1508 году Кансух послал Хусейна с сильным флотом на помощь султану Махмуду из Гуджарата, и совместный флот Египта и Гуджарата одержал победу над португальцами в районе Чаула (южнее Бомбея). А в 1509 году он потерпел поражение в районе Диу. Другой египетский флот направился в Гуджарат в 1515 году и на обратном пути высадил отряд мамлюков в Йемене. В 1517 году португальский флот под командованием Лопу Суариша вошел в Красное море, надеясь уничтожить египетский флот (который к этому времени уже перешел во владение османов). Подойдя к Джидде, которую он нашел слишком хорошо укрепленной, Суариш занял остров Камаран и построил там форт. Но через три месяца, потеряв почти всех своих людей из-за болезни, он покинул остров. Позднее он разграбил Сайлу и подошел к Адену, но был вынужден отойти. Другой португальский флот доставил посольство к негусу (императору) Абиссинии в 1524 году. Арабы Адена неохотно подчинялись османам и потому временами проявляли желание сотрудничать с португальцами. Они вместе разгромили османский флот, отправленный из Суэца в 1529 году. После захвата португальцами Диу в 1537 году мощный османский флот под командованием наместника Египта Хадыма Сулейман-паши в 1538 году отправился из Суэца и Джидды в Гуджарат и по пути захватил Аден. Турки осаждали Диу три месяца, но в 1539 году им пришлось уйти ни с чем: тогда жители Гуджарата договорились с португальцами. Последняя португальская экспедиция на Красное море отправилась с Гоа в 1541 году. Ею командовал Эстевао да Гама, сын Васко. Флот сначала зашел в Массауа, где на берег высадился отряд из 400 человек под командованием его брата Криштовао. Им предстояло сыграть большую роль в истории Абиссинии. Затем он приготовился к атаке на Джидду, но натиск португальцев был отражен шерифом Мекки Абу Намаем. Рассчитывая встретить османский флот, он вышел в море и дошел до устья Суэцкого залива, но двигаться дальше не решился. Война на море с португальцами продолжилась известным турецким навигатором и картографом Пири-Рейсом, когда он был назначен капудан-пашой (адмиралом) Египта. В 1457 году он снова взял Аден, где арабский вождь взбунтовался и попросил помощи у португальцев.

В 1451 году он вышел в море с сильным флотом, имея целью изгнать португальцев из Персидского залива. После восемнадцатидневного обстрела он захватил Маскат, неудачно осадил Ормуз и, лишившись многих кораблей, ушел в Басру. После этого португальцы вернули Маскат и продолжали господствовать в Персидском заливе еще семьдесят лет. Пири-Рейса обвинили в провале экспедиции и в 1554/55 году казнили в Каире. Другой турецкий адмирал, Сиди Али-Рейс, был послан, чтобы привести корабли из Басры в Суэц. Но они были повреждены штормами и выброшены на индийский берег. Османские турки, несмотря на то что владели Басрой, больше не делали попыток установить господство в Персидском заливе.

Однако в Красном море османское господство было прочным. Несмотря на португальское присутствие в Индийском океане, мусульманские корабли с паломниками и грузами, не встречая препятствий, доходили до Джидды и Суэца. Египетская и венецианская транзитная торговля перцем и специями, которая резко упала в последние годы режима мамлюков, в середине XVI века начала постепенно возрождаться. В 1554 году Сиди Али-Рейс составил в Ахмадабаде, Индия, всеобъемлющее руководство по навигации в Индийском океане, основанное на рассказах моряков. Сила и напористость португальцев к этому времени пошла на спад, особенно после объединения в 1580 году испанской и португальской корон. Нападения на их поселения в Маскате и Восточной Африке имели место в 1580, 1584 и 1589 годах. Тогда кораблями из Мохи командовал турецкий корсар Мир Али-бей, который, в конце концов, был взят в плен. Вопрос о масштабных военных действиях османов в Индийском океане больше не ставился. По мере уменьшения португальской угрозы османское правительство мало-помалу утратило интерес к Индийскому океану, Йемену и Абиссинии.

Османская и мамлюкская интервенция в Йемен, вызванная изначально португальским вызовом, была не первой интервенцией правителей Египта в эту удаленную страну, обладающую коммерчески и стратегически ценными портами на подходе к Красному морю. Связи между этими портами и Египтом являлись существенным фактором в йеменской истории с древнейших времен. Другим значимым фактором была географическая и социальная фрагментация страны. Попытки создать единое правительство срывались конфликтами между сообществами мореплавателей — жителей портовых городов, сельскохозяйственными общинами нагорий и кочевыми племенами. Йеменские мусульманские хроники отмечают одновременное существование в стране в IX–XII веках двух и более государств. Исмаилитский шиизм появился здесь под влиянием Египта Фатимидов, а в северных нагорьях укоренился зейдитский шиизм. Зейдитские имамы обосновались в Сааде в 897 году, и их влияние периодически распространялось до Саны, главного города центральных нагорий. В 1173 году султан Египта Салах ад-Дин аль-Айюби послал своего брата Тураншаха в Йемен с турецкой и курдской армией, которая завоевала большую часть страны. Режим Айюбидов (1173–1228) и последующая тюрко-курдская династия Расулидов (1228–1456) контролировали побережье и южные нагорья и продвигали суннизм шиитской школы. Их оплотами были Забид, что на равнине Тихамы, недалеко от побережья Красного моря, и Таиз на юге. Они также большую часть времени удерживали Сану. В то время йеменское мореплавание и торговля достигли вершины своего развития, и Аден стал их главным портом. Расулидов в 1456 году сменила династия арабского происхождения — Тахириды, — при которой сохранялись все условия для процветания до начала внутренних беспорядков и португальского натиска, который стал наносить ущерб йеменскому мореплаванию и торговле. Сана была занята в 1597 году войсками мамлюкского правителя Джидды Хусейна аль-Курди, но впоследствии перешла к зейдитам.

После того как Албукерке вошел в Красное море, султан Кансух аль-Гаури решил покорить Йемен. Мамлюкские силы, двигавшиеся по суше, вместе с моряками, возвращавшимися из Гуджарата, взяли Забид и Таиз и в 1515 году положили конец династии Тахиридов. Они продвинулись вглубь территории до Саны, но в 1516 году были вытеснены зейдитами. Аден и другие территории воспользовались удачной возможностью, чтобы стать независимыми. В 1517 году мамлюки присягнули на верность османскому завоевателю Египта Селиму I. В 1536 году Йемен получил статус османской провинции, а в 1538 году был завоеван Аден. Внутренние горные территории покорил Оздемир-паша, мамлюкский военачальник, который был послан туда как правитель, имея при себе крупные силы. Сана стала турецкой в 1546 году. Турецкий режим был оскорбительным для зейдитов, которые взбунтовались в 1567 году и в течение года захватили Сану, Аден и большую часть страны, за исключением Забида. Османское правительство отправило экспедиционные силы под командованием наместника Египта Синан-паши, которые подавили восстание и в 1570 году вернули Сану. Зейдиты снова взбунтовались и на время взяли Сану в 1576 году. Позже при лидерстве своих имамов Касима (1597–1620) и Мухаммеда (1620–1646) они вели прерывающуюся, но упорную и в итоге успешную войну против турок. Сана пала в 1628 году, Аден — в 1630-м; еще одни османские экспедиционные силы были разгромлены в 1635 году. Тогда турки отказались от борьбы и по соглашению с имамами в 1636 году оставили Забид и Моху. Режим зейдитов оставался сильным при имаме Исмаиле (1646–1676), но впоследствии был ослаблен внутренними разногласиями, и на разных частях территории возникли маленькие независимые государства. Одним из них было государство Лахедж, в котором правила династия Абадали. Ею в 1735 году был взят Аден.

В XVII веке, когда торговля специями была в основном монополизирована голландцами, потеря Красного моря для Египта была отчасти компенсирована ростом местной торговли слоновой костью и рабами из Африки, но, главное, кофе, который выращивали на йеменских нагорьях. Утверждают, что шейх суфийского ордена дервишей, Шазилии, Али ибн Умар, умерший в 1418 году в Мохе, что на Красном море, недалеко от Баб-эль-Мандебского пролива, впервые обнаружил пользу этого напитка для поддержания бодрствования при религиозных бдениях. Несмотря на запрет теологов и правителей, таких как Кансух аль-Гаури, Сулейман Кануни и султан Мурад IV (1623–1640)[4], обычай пить кофе постепенно распространился из суфийских кругов на все классы арабского общества и Турции, а потом и на Европу. Моха — центр торговли кофе и османская военно-морская база в Йемене — с середины XVI века стала развиваться и постепенно превратилась в главный порт страны, сместив с этого места Аден, который пришел в упадок и превратился в рыбацкую деревню. С 1636 до 1849 года зейдитские имамы контролировали Моху, процветание которой достигло зенита в XVIII столетии, когда суда многих стран мира стали заходить в порт, чтобы погрузить кофе, и в городе появились голландская и французская «фактории». Процветание быстро пошло на спад в середине XVIII века — под давлением конкуренции со стороны голландских кофейных плантаций на Цейлоне и Яве. Моха окончательно утратила свою значимость, когда британцы в 1839 году заняли Аден и когда османские турки, вернувшись в Йемен, в 1849 году основали Ходейду.

Хадрамаут, область, расположенная к востоку от Йемена и за пределами османского или зейдитского влияния, заслуживает упоминания за роль в распространении ислама в XVIII и XIX веках. Эта узкая внутренняя равнина, орошаемая с помощью древних плотин и очень глубоких колодцев, издавна обеспечивала существование довольно большого населения. Ее история — череда конфликтов с племенами побережья и чередующихся плато. Сеиды (потомки Али)[5] составили большую часть населения, поскольку освобождались от участия в боях. Они также установили традицию исламского изучения шафиитского мазхаба. Местная династия Касири пришла к власти в XV веке, после чего в столице Хадрамаута, Саюне, и в Тариме появилось много медресе. Шихр — главный порт региона — какое-то время в XVI веке был занят португальцами. Влияние Касири там было сильным. Чтобы подавить прибрежные племена, в XIX веке использовались наемники из племени яфии, жившего за Аденом. Их лидер, процветавший на снабжении наемниками низама Хайдарабада в Индии, в 1867 году захватил города Шихр и Мукалла (позже главный порт) и основал династию Куайти. Куайтиты захватили большую часть территории, но касириты продолжали удерживать Саюн и Тарим. Нехватка земли вынуждала жителей Хадрамаута уезжать. Она же способствовала появлению и развитию уникальной многоэтажной архитектуры. Жители Хадрамаута уезжали по большей части в Индонезию и Восточную Африку, где становились торговцами и женились на местных женщинах. Султанат Понианак на Борнео (датируется с 1772 года) и султанат Перлис в Малайзии были основаны эмигрантами из Хадрамаута. Они также использовали свой религиозный престиж для насаждения более строгих исламских верований и практик. Укоренение шаффитского мазхаба в Индонезии и Восточной Африке в основном объясняется влиянием Хадрамаута.

Появление мусульманских государств в Абиссинии и их отношения с давно образовавшейся христианской эфиопской империей будут рассмотрены далее. Мамлюкское и османское правительства опасались потенциального союза Португалии и Эфиопии, и мамлюкские войска в 1516 году высадились в Сайле, что в западной части Аденского залива — тогда это был главный мусульманский порт в регионе. В следующем году португальцы их вытеснили и сожгли город. Потом Сайла перешла в руки Ахмада Грана, мусульманского военного лидера, войска которого из Сомали и Данкали в 1529–1537 годах завоевали почти всю территорию христианской империи. Успех объяснялся в основном использованием стрелкового оружия, поставляемого турками, которым он платил дань, в Йемен. Сопротивление эфиопского христианства набрало силу только при императоре Гэлаудеуосе (он же Клавдий, правил в 1540–1559 годах), которому здорово помогло присутствие четырех сотен португальцев, высадившихся в Массауа (тогда это был христианский город) в 1541 году. Они двинулись вглубь территории и вместе с эфиопами одержали две победы над Ахмадом Граном. Тот, в свою очередь, обратился за помощью к османскому правителю Йемена Оздемир-паше и получил от него отряд стрелков с мушкетами.

С их помощью Ахмад Гран одержал победу в бою, в котором португальцы потеряли половину своих людей, в том числе они лишились лидера Криштовао да Гама, который был схвачен и казнен. Оставшиеся две сотни португальцев направились к негусу Гэлаудеуосу, который вместе с ними разгромил и убил Ахмада Грана в решающей битве на озере Тана в 1543 году. Мусульманская империя, которую он основал, быстро распалась на части.

Оздемир-паша впоследствии получил разрешение от султана Сулеймана I на попытку ликвидации османского господства в Абиссинии. В 1555 году он, набрав в Египте крупную армию, вступил в Нубию, рассчитывая добраться до своей цели по Нилу, но препятствия были слишком велики, и он отступил (тогда Нубия была мусульманской — см. далее). В 1557 году он отправился со своей армией в Суакин, что на Красном море, который был аннексирован мамлюками в начале XV века и перешел к османам. Оттуда он занял Массауа, Сайлу и другие пункты побережья, после чего начал продвижение вглубь территории. Но в 1559 году он умер, и его преемники отказались от планов покорения Абиссинии. Оккупация портов не позволила португальцам продолжить тесные контакты с христианской Эфиопией — они могли пробираться туда только переодетыми на мусульманских судах. В 1632 году эфиопы в ответ на старания иезуитов обратить их из монофизитства в католицизм изгнали португальцев из страны. Завоевания Оздемира стали османской провинцией Хабаш (то есть Абиссиния), которая управлялась из Джидды. В XVII и XVIII веках османский контроль ослабел, а Сайла перешла в руки зейдитских правителей Мохи. Османские владения в провинции Хабаш (кроме Джидды) в 1830 году перешли к Мухаммеду Али-паше из Египта.

В период с 1586 по 1605 год в армии Египта произошло пять мятежей, причинами которых стали недовольство оплатой и дарами или возмущение попытками наместника прекратить злоупотребления. Египет, как и другие османские территории, в те времена страдал от инфляции, вызванной притоком серебра из испанской Америки. Следовательно, шло обесценивание национальных серебряных монет. Войскам, вероятно, было очень тяжело. В 1605 году взбунтовавшиеся кавалеристы убили наместника. Его преемник, Мухаммед-паша, подавил восстание с помощью местных войск и мамлюков и за четырехлетний срок своего пребывания в должности попытался реформировать администрацию. Его преемники, как правило остававшиеся у власти только год или два, все больше полагались на мамлюкских беев, которые сумели упрочить свое положение. В 1631 году мамлюки свергли наместника, предательски убившего одного из их лидеров, и на его место посадили своего каймакама. Султан в Стамбуле одобрил их решение. В последующие годы должность каймакама довольно часто становилась вакантной и всегда доставалась очередному бею мамлюков, так же как и должность дафтардара, которую раньше занимали только функционеры из Стамбула. Продолжала выплачиваться дань, вносились средства на общеимперские расходы, и периодически выделялись войска для службы за пределами Египта. Но суммы, выплачиваемые в качестве дани, уменьшались, очевидно, из-за уменьшения доходов, выделенных для этой цели.

Четверть века, до самой смерти в 1656 году, самым могущественным человеком в Египте был Ридван-бей, который занимал пост амира аль-хадж и за свою авантюрную карьеру неизменно расстраивал все попытки наместника и своих противников устранить его. Его сторонники среди мамлюков назвались Факария, а его противники — Касимия. В течение следующего века мамлюки оставались разделенными на эти две группировки, и обе активно искали союзников. В 1660 году беи Касимии вместе с наместником разгромили и казнили главных беев Факарии, но в 1662 году следующий наместник предательски убил лидера Касимии Ахмад-бея, который был боснийцем. В последующий период наместники сменяли друг друга, но влиятельные посты продолжали оставаться в руках мамлюкских беев.

В конце XVI века янычары, которые в это время уже являлись в основном местными уроженцами, стали в высшей степени недисциплинированными и одновременно политически активными. Бывший башодабаши, Кючюк Мухаммед, вероятно представлявший местных янычар, вел активную борьбу против старших командиров и в 1692 году организовал государственный переворот. Ему помогали беи Факарии. В 1694 году он был убит. То недолгое время, на протяжении которого он обладал фактической властью, Кючюк Мухаммед старался прекратить злоупотребления и не допустить взлета цен на зерно после неурожайного года. Янычары оставались влиятельными фигурами и после его смерти, но их привилегии и заносчивость вызвали неприязнь к ним других военных, особенно азапов (легкая пехота). В 1711 году имела место 70-дневная гражданская война между янычарами, поддерживаемыми беями Факарии, и их противниками, на стороне которых выступали беи Касимии. Она завершилась поражением янычар и гибелью их лидера, другого башодабаши по имени Афрандж Ахмад. Наместник, фактический пленник янычар, был свергнут и заменен каймакамом.

После этого события беи мамлюков стали единственными хозяевами Египта. Их обычно было двадцать четыре человека, и самого могущественного бея называли раис (лидер). Лидерство иногда делили между собой два или три бея. Османские наместники проводили политику поддержки любого раиса, который демонстрировал способность поддерживать стабильное правительство и готовность выплачивать дань Порте. В таких обстоятельствах вражда между домами ведущих беев стала важнее, чем ссоры между двумя группировками. Группировка Касимии пребывала на подъеме при Исмаил-бее, который был у власти с 1714 до 1724 года, когда пал от рук убийцы. Другая гражданская война в 1730 году привела к победе группировки Факарии, предводители которой соперничали за лидерство до тех пор, пока в 1744 году верх не одержал Ибрагим Кахиа. Он правил до 1754 года и дал Египту крайне необходимую ему передышку от беспорядков. Хотя он в 1748–1754 годах делил власть с главой другого мамлюкского дома, он был эффективным хозяином. Примерно с этого времени или чуть позже главный мамлюкский бей Египта стал называться шейх аль-балад. Ибрагим-бей направлял большую часть египетских доходов на поддержание собственного дома, который довольно скоро превзошел других и монополизировал самые важные посты до самой французской оккупации. Одновременно он оплачивал имперские расходы и отправлял очень полезные, хотя и уменьшенные суммы дани Порте, которая, благодаря этому, относилась к нему весьма благосклонно.

В частой борьбе между властями предержащими в Египте до и после Ибрагима Кахиа участвовали не только мамлюки и регулярные войска, но также арабы-бедуины, вооруженные сеиды и члены гильдий. Племя хаввара захватило контроль над Асьютом и Верхним Египтом при шейхе Хумаме (умер в 1769 году), который имел репутацию благородного человека, но тем не менее не брезговал вымогательством у местного населения. Он давал убежище беглым мамлюкам разгромленных фракций. Военные действия приносили существенный экономический ущерб. Победители, чтобы возместить свои расходы, устанавливали новые налоги и занимались конфискациями у купцов и ремесленников (аванья), в том числе французских. Незащищенность и вымогательства, так же как упадок традиционных отраслей промышленности, таких как производство полотна и сахара, а также упадок торговли в Индийском океане в XVII и XVIII веках привели к обнищанию Египта.

После смерти Ибрагима Кахиа началась борьба за власть между беями его фракции, в которой одержал верх и получил пост шейх аль-балад молодой военный кавказского происхождения Али-бей, которого Ибрагим Кахиа привез с собой, обучил и всячески продвигал. Вскоре Али-бей продемонстрировал деспотические склонности. Он захотел создать свиту личных сторонников с помощью своих мамлюков и своей правой руки — человека по имени Мухаммед-бей Абу аль-Дахаб[6]. Одновременно он пытался устранить других ведущих беев, которые в марте 1766 года восстали против него и заставили бежать в Палестину. Там он вступил в контакт с фактическим правителем Акки шейхом Захиром аль-Умаром и османским правителем Газы. С помощью последнего он вернулся в Египет. И хотя Али-бей был вынужден вскоре снова покинуть Каир, он вместе с Абу аль-Дахабом смог собрать внушительные силы своих сторонников в Верхнем Египте. С этими силами и с военной помощью от шейха Хумама Али-бей снова вошел в Каир в октябре 1766 года.

В следующем году он подавил всю мамлюкскую оппозицию и выступил против шейха Хумама, который был разбит и вскоре умер. С тех пор арабские племена перестали быть важным фактором в египетской политике и постепенно ассимилировались с крестьянами-феллахами.

Али-бей пришел к соглашению с османскими властями, согласно которому они признали его право на владение доходами, ранее предназначенными для разбитых племен мамлюков, а взамен он согласился выплачивать Порте так называемый хулван — нечто вроде благодарственной взятки. Также он не возражал против выполнения Египтом обязательств по оплате части имперских расходов. В действительности он, сместив двух наместников, в 1768 и 1769 году, и назначив себя каймакамом, прекратил платежи Порте и использовал сэкономленные таким образом деньги на создание собственных вооруженных сил на современной основе. Русско-турецкая война 1769–1774 годов, оказавшаяся катастрофой для Османской империи, в это время уже началась, и султан потребовал от Али-бея, как и от глав других провинций, мобилизовать войска. Он использовал их вместо этого для претворения в жизнь собственных амбиций, которые предвосхитили амбиции Мухаммеда Али-паши в следующем столетии. В 1769 году он выпустил монету, на которой были имена его и султана, тем самым показав, что он намерен лишь номинально признавать верховную власть султана. В 1770 году он вторгся в Хиджаз от имени претендента на власть в Мекке, которого также поддерживала Порта. Военно-морские силы под командованием Абу аль-Дахаба доставили претендента в Мекку, и на какое-то время османское влияние в святых местах сменилось египетским. Затем Али-бей, как и многие египетские правители до него, обратил внимание на Сирию. Он также отправил послания европейским странам с предложением увеличения торговли и просьбой о помощи. Еще он принял эмиссаров русского флота, который вошел в Средиземное море через Гибралтар и уничтожил османский флот в Чесменской битве в июле 1770 года. В конце 1770 года Али-бей послал в Сирию войска под командованием Исмаил-бея, который объединил силы с шейхом Захиром, но не решился атаковать Дамаск. Затем он отправил вторую армию численностью 30.000 человек под командованием Абу аль-Дахаба, который захватил весь город, за исключением крепости, летом 1771 года. Порта, ранее обвинившая Али-бея в предательстве, убедила Абу аль-Дахаба в неправильности восстания в военное время и предложила ему будущее господство в Египте. После короткой оккупации Абу аль-Дахаб ушел из Дамаска и отправился обратно в Каир. В апреле 1772 года он сумел-таки устранить Али-бея, который бежал к шейху Захиру в Акку. Годом позже, получив оружие от русского флота, Али-бей поспешно вернулся в Египет, где был ранен в бою и взят в плен. Неделей позже он умер. Абу аль-Дахаб правил Египтом автономно, но сохранил лояльность к османскому правительству и регулярно платил хулван. Когда Порта после окончания Русско-турецкой войны пожелала избавиться от шейха Захира, Абу аль-Дахаб возглавил мамлюкский контингент, вероятно рассчитывая получить в награду Палестину. Но весной 1775 года он неожиданно умер в Акке, а его войска вернулись в Египет.

В последующей борьбе между мамлюкскими беями сторонами были уже упомянутый Исмаил-бей и два бывших протеже Абу аль-Дахаба, Ибрагим-бей и Мурад-бей. Последние двое сначала были противниками, с 1779 года господствовали на исторической сцене, а с 1784 года образовали дуумвират, в котором попеременно исполняли обязанности шейх аль-балад. Приостановив платежи хулвана и прикарманив соответствующие суммы, они вызвали гнев Порты, которая уже начала испытывать опасения относительно правления мамлюков. В 1786 году экспедиционные силы под командованием капудан-паши Хасана вышли в море и взяли курс на Александрию и Розетту. Разгромив мамлюков, Хасан-паша в августе 1786 года вошел в Каир. Он сделал серьезную попытку остановить злоупотребления и начать реформы на основе Канун-наме Сулеймана I. Он предложил амнистию мамлюкским беям, и некоторые из них присоединились к его войску, но Ибрагим и Мурад ушли в Верхний Египет, а когда турецкие войска начали преследование в направлении Асуана, отошли в Нубию. В то время Османская империя находилась в состоянии войны с Россией и Австрией, поэтому Хасан-паша и его войско в следующем году были отозваны в Европу. Следующие османские наместники снова были бессильными. Исмаил-бей, которого Хасан-паша назначил шейхом аль-балад, удерживал Каир до своей смерти во время эпидемии Чумы 1791 года. Тогда Ибрагим и Мурад снова овладели городом и всем Египтом. Они отменили реформы Хасан-паши, но выразили готовность платить хулван, чего было достаточно, чтобы Порта дала согласие, пусть даже неохотное, на их правление, которое продолжалось до французского вторжения 1798 года.

Назначавшие сами себя мамлюкские правители Египта смогли, таким образом, в ходе XVIII века завоевать фактическую независимость. Они присвоили большую часть доходов, которые ранее отправлялись в Стамбул, а также доходы, остававшиеся в Египте для османских имперских целей — к примеру, на военно-морские базы и флот Красного моря, на ирригационные работы и т. д. Однако они не ослабили налоговый гнет. Современные хроники утверждают, что и крестьяне, и горожане были измотаны в беспрецедентной степени грабительскими налогами и дурным обращением. Земли перестали обрабатываться, население стало уменьшаться. Из-за жалоб французских купцов на злоупотребления мамлюков и явного ослабления османской власти глава французской дипломатии Людовика XV герцог де Шуазёль в 1759 году стал обдумывать возможность французского завоевания Египта как компенсацию за утрату Францией индийских и канадских колоний. Но французская монархия оставалась верной своему давнему союзу с Османским султанатом. Другой знак европейского интереса к Египту — соглашение, заключенное в 1775 году, между Абу аль-Дахабом и британским генерал-губернатором Индии Уорреном Гастингсом, по которому британские корабли должны были допускаться в Суэц. Переговоры вел шотландский путешественник и исследователь Абиссинии Джеймс Брюс. Только все равно ничего не вышло. Дело в том, что караванный путь между Каиром и Суэцем часто был небезопасным, и, кроме того, османское правительство, как защитник святых мест, не одобрило вход чужеземных судов в Красное море. В XVIII веке Британская Ост-Индская компания, помимо торговли с Мохой, смогла послать несколько кораблей в Джидду, и ряд британских путешественников проделали путь из Индии в Европу через Красное море и Египет. Очередные безуспешные попытки открыть этот путь для торговли были сделаны во время правления Ибрагима и Мурада Джорджем Болдуином, британским купцом, ставшим консулом в

Каире (1786–1793), и Карло Россетти, итальянским купцом, бывшим консулом Венеции и Австрии. Потенциальная важность Египта была очевидной. Ее вскоре признал очень могущественный мечтатель Наполеон Бонапарт.

После ухода из Египта в сентябре 1517 года Селим I провел шесть месяцев, занимаясь делами в Сирии. Он доверил всю территорию, расположенную к югу от Алеппо, Джанберди аль-Газали, последнему правителю Дамаска при мамлюкском султанате, который перешел на сторону османов. Небольшие османские подразделения были оставлены в Дамаске и других городах; кроме того, правитель собрал местные войска. Большинство вождей племен уже покорились, занимали прочное положение и имели финансовые обязательства. Среди них был Ассаф, вождь туркмен, который правил в районе Кесерван в Северном Ливане, и друзский лидер Фахр ад-Дин из клана Манидов, удерживавший район Шуф в Южном Ливане. Бухтуриды, прежние хозяева Гарба — региона в центральной части Ливана — и верховные вожди друзов, были лишены власти, поскольку сохранили верность мамлюкскому султанату во время и после сражения при Мардж-Дабике. Османские войска были использованы против Ибн аль-Ханаша, суннитского вождя, и Ибн аль-Харфуша, шиитского вождя, которые восстали в Бекаа и Тире. Оба потерпели поражение и были убиты. Алавиты (нисайриты) региона Лаодикея, упорно сражавшиеся против османов, были покорены — при этом пролилось много крови. Провинция Алеппо со смешанным населением арабов, турок, курдов и христиан, так же как и город, была поручена османскому правителю.

Узнав о смерти Селима I, Джанберди аль-Газали устроил восстание в Дамаске. Ему удалось одолеть османский гарнизон. Аль-Газали тщетно взывал о помощи к Хайр-бею в Египте и также (согласно персидскому источнику[7]) к шаху Исмаилу Сефеви. После осады Алеппо он был вынужден уйти в Дамаск, где объявил себя независимым султаном. В феврале 1521 года его разгромили и убили янычары, которые покарали горожан с неоправданной жестокостью. С этого времени и до 1660 года Сирия была разделена на три провинции: Дамаск (включая Палестину, Трансиорданию и Бейрут), Триполи (включая Химс, Хаму и Лаодикею) и Алеппо. Наместников (вали) этих провинций, а также нередко правителей регионов присылали из Стамбула. Их власть существенно затруднялась коротким сроком и ненадежностью занимаемого поста. К концу XVI века и Дамаск, и Алеппо оказались под влиянием янычар, больше не набиравшихся посредством девширме. Главные янычары Алеппо прибыли из Дамаска. В Триполи господствовал клан курдского происхождения Бану Сайфа, влияние которых распространялось по всей долине Аккара. Их вождь Юсуф в 1579 году — и в некоторых последующих годах тоже — был правителем Триполи.

На протяжении большей части XVI столетия Сирия наслаждалась стабильностью и процветанием. О росте Алеппо как торгового центра мы уже упоминали. В документах говорится о благополучии Северного Ливана при туркмене Ассафе (умер в 1522 году) и его преемниках Мансуре (умер в 1580 году) и Мухаммеде (умер в 1590 году). Также вполне благополучно обстояли дела в Южном Ливане при Фахр ад-Дине I аль-Мани (убит в 1544 году по наущению вали Дамаска) и его сыне Куркумазе (умер в 1585 году). Христиане-марониты тогда жили в основном в горных районах севера, но уже начали мигрировать в центр и на юг. Ими управляли собственные феодальные лорды — мукаддамы, которые выступали в роли наместников туркменских и друзских верховных правителей. А те, в свою очередь, являлись сборщиками налогов для османских вали.

Эта гармония была разрушена в 1584 году, когда разбойники разграбили в районе Джун-Аккара, что недалеко от Триполи, караван, везущий египетскую дань в Стамбул. В преступлении обвинили друзов. Османские войска разорили их территорию и свергли вождя — Куркумаза, который годом позже умер. Юсуф ас-Сайфа воспользовался возможностью расширить сферу своего влияния и в 1590 году ликвидировал последнего Ас-сафида. Его правление не пришлось по душе маронитам.

Серьезное восстание в Алеппо в 1605–1607 годах стало угрозой для османской власти, тем более что в это время шла война с Ираном. Господству янычар на какое-то время был положен конец с помощью Хусейна Джанполата, вождя курдов и правителя Килиса, что на севере провинции. Впоследствии, с одобрения Порты, он насильственно взял власть в Алеппо, но в 1605 году был арестован и казнен за якобы срыв обеспечения снабжения войск для военных действий. Его племянник Али тогда взбунтовался и, имея в своем распоряжении 30.000 солдат, стал хозяином территории, протянувшейся от Хамы до Аданы. Он сражался против Юсуфа ас-Сайфа в союзе с друзским лидером Фахр ад-Дином II аль-Мани. Через два годы османские экспедиционные силы взяли над ним верх. Клан Джанполата поддерживал дружеские отношения с Фахр ад-Дином, и в 1630 году некоторые из его членов мигрировали в Ливан, где обратились в религию друзов (ветвь исмаилитского шиизма) и стали важными членами друзского сообщества.

Подъем Фахр ад-Дина II (1572–1635), который был двенадцатилетним ребенком-беженцем, когда его отец Куркумаз умер, объясняется его собственным мастерством как лидера и дипломата, а также ослаблением османов. После привлечения на свою сторону вождей друзов и маронитов, а также соседних суннитских и шиитских вождей он не без успеха воевал с Юсуфом ас-Сайфа за обладание Бейрутом и северной частью Ливана. Вали в Дамаске и власти в Стамбуле в целом поддерживали Юсуфа, но не желали, чтобы он стал слишком сильным, и сначала приветствовали влияние Фахр ад-Дина в качестве противовеса. Поэтому Фахр ад-Дин был признан правителем Ливана, а позже стал правителем Сидона и Сафада. Он поддерживал в своих владениях порядок и религиозную терпимость и старался обеспечить экономическое развитие регионов, поощряя сельское хозяйство и заморскую торговлю через Сидон и Бейрут. Последовавшее процветание привлекло мигрантов, по большей части крестьян-маронитов с севера Ливана, которые обосновались в друзских регионах, и горожан — ортодоксальных христиан из других частей Сирии и Палестины. Иностранные купцы — тосканцы из Ливорно, венецианцы и французы — селились в портах. В Ливане начало активно развиваться производство шелка. К этому же времени относится подъем Бейрута.

Экономическая политика Фахр ад-Дина стимулировалась в основном фискальными соображениями. Он получал достаточные доходы, чтобы обеспечить существование регулярной армии и отрядов, собираемых феодалами, а также платить крупные взятки — помимо дани — в Дамаске и Стамбуле. Он первым нанес обиду османским властям, установив союз с Али Джанполатом. Позже они встревожились из-за его личной армии и переговоров, которые он начал в 1611 году с великим герцогом Тосканским и папой. Более того, он распространил свою власть до Наблуса в Палестине и до Хаурана и Аджлуна, что к востоку от Иордана. Этому в немалой степени способствовало налаживание взаимоотношений с местными арабскими вождями, которые признали его верховную власть и исправно платили дань. Таким образом, он присваивал доходы, причитающиеся вали Дамаска, и взял под контроль пути между Дамаском и Меккой и Дамаском и Иерусалимом, которые тоже должен был защищать вали. Этот вали — Хафиз Ахмед-паша, занимавший пост с 1609 до 1615 года, весьма влиятельная личность в Стамбуле, получил сильное подкрепление и в 1613 году вторгся в Ливан, в то время как османский флот блокировал побережье. Фахр ад-Дин предпочел бежать морем и пять лет провел в изгнании — в Ливорно и Флоренции, что в Тоскане, и в Мессине на Сицилии, которая тогда принадлежала Испании. В его отсутствие его сын Али был признан эмиром, а его брат Юнус стал регентом. В 1618 году Фахр ад-Дин получил разрешение Порты вернуться в Ливан. Он снова был признан эмиром и почти сразу возобновил политику экспансии. Он враждовал с Юсуфом ас-Сайфа, который умер в 1624 году, и с вали Дамаска Мустафой, которого разгромил и взял в плен в 1625 году. Его влияние и взятки вынудили Порту в 1622 году официально дать ему Наблус и Аджлун, а в 1624 году он получил права на земли «от границ Алеппо до границ Иерусалима». Находясь в зените славы, он продолжал строить свою личную армию и накапливать финансы, поддерживать торговлю и всякое общение с Италией. Однако его ресурсы оказались недостаточными. У него нередко возникали проблемы в удаленных частях его обширных владений, а в 1633 году имело место восстание друзов в центре.

В 1630 году султан Мурад IV начал новую войну с Ираном, которой предстояло продлиться до 1638 года. Он рассматривал растущую мощь Фахр ад-Дина и его многочисленные зарубежные связи как потенциальную стратегическую угрозу и в 1633 году приказал вали Дамаска, Алеппо и Каира свергнуть его. Экспедиционные силы были отправлены по суше и морю. Сопротивление Фахр ад-Дина вскоре было сломлено. Его сын Али потерпел поражение и был убит, а он сам скрылся в пещере. В 1635 году его схватили и отправили в Стамбул, где спустя несколько недель казнили.

Османские власти сократили территорию друзов, но не ликвидировали ее. Они поддержали одного из вождей кланов, который взбунтовался против Фахр ад-Дина, в то время как большинство кланов были на стороне племянника Фахр адДина, которого звали Мульхим. В конце концов Мульхим одержал верх и завоевал официальное признание. Чтобы держать Ливан под жестким контролем, Порта в 1660 году создала новую провинцию Сидон, протянувшуюся от Бейрута в Северную Палестину. После смерти Ахмада (правил с 1657 до 1697 года) мужская линия Манидов прекратила свое существование. Кланы решили, что новым эмиром должен стать племянник его жены Башир аш-Шехаби. Османские власти назначили эмиром другого родственника, Хайдара, которому тогда было 12 лет, а Башир стал его регентом. Семейство Шехабидов с давних пор было союзником Манидов, но не исповедовало религию друзов. По крайней мере внешне они были суннитами. Но нельзя исключать, что свои истинные чувства они скрывали, как того требовала друзская и шиитская практика такия — благоразумное скрывание своей веры. Некоторые их потомки вступали в брак с маронитами и начинали исповедовать или делали вид, что исповедуют христианство. Другие исповедовали суннизм или являлись друзами. Эмират оставался в руках наследников Хайдара аль-Шехаби до своего исчезновения в 1842 году. Убийство Башира по наущению Хайдара в 1707 году положило начало четырехлетнему периоду междоусобной борьбы, которая завершилась победой Хайдара. Многие побежденные мигрировали в горы Хауран, расположенные на краю пустыни, которые стали называться Джебель аль-Друз. При Хайдаре (умер в 1732 году) и его сыновьях Мульхиме (отрекся в 1754 году) и Мансуре (смещен в 1770 году) Ливан и его друзское и маронитское население оставались по большей части спокойными, хотя титул Мансура оспаривался. Эмиры поддерживали хорошие отношения с вали в Сидоне, Триполи и Дамаске и распространили сферу своего влияния до Бейрута и Бекаа. Началось культурное возрождение. К этому времени марониты перешли с сирийского языка на арабский — сирийский сохранился только в литургии. Их отношения с Ватиканом стали ближе после основания в 1584 году маронитской школы в Риме, и их церковь наконец в 1741 году получила статус униатской. Ее служителями были два выдающихся арабских ученых — Герман Фархат (1670–1732), который был маронитским архиепископом Алеппо, и Джузеппе Ассемени, работавший в Риме.

Пока эмират Манидов-Шехабидов обеспечил значительную степень автономии для друзов и маронитов в Ливане, другие сирийские меньшинства пребывали в застое или упадке. Шииты-двунадесятники регионов Баальбека и Тира (Джебель-Амиль), в XVI веке снабжавшие Иран Сефевидов видными теологами, после этого не играли какой-либо важной роли. Их вожди из клана Харфуш обычно были союзниками, но иногда — противниками ливанских эмиров. Крайние шииты — алавиты — продолжали существовать, вступая в частые конфликты с суннитами Хамы, исмаилитами Масьяфа и между собой. В конце XVII — начале XVIII века бедуины конфедерации аназа массово мигрировали из Наджда в сирийскую пустыню, где стали самым могущественным племенем. Их влияние ощущалось до самого Алеппо. Однако большинство частей Сирии и Палестины тем не менее остались под османским правлением. Хотя северную часть Палестины не всегда удавалось контролировать, паши Дамаска, как правило, твердо держали в руках Иерусалим и Яффу. Христианские паломники продолжали прибывать, но в меньших количествах. Представляется, что христианский мир начал терять интерес к паломничеству в Иерусалим. Окруженный стеной, построенной в 1542 году Сулейманом I, город, согласно рассказам путешественников, являл собой весьма непрезентабельное зрелище. В нем жило менее 10.000 человек. Христианское духовенство разных церквей и национальностей жило в Иерусалиме, Вифлееме и Назарете. Небольшие общины ученых иудеев обитали в Иерусалиме, Хевроне, Тверии и Сафаде. Палестина переживала общий упадок торговли и сельского хозяйства, вызванный, помимо всего прочего, вторжениями бедуинов, распространением малярии и плохим управлением, особенно в конце XVIII века.

В Дамаске и Алеппо почти не происходило событий, имевших более чем местное значение. В 1657 году вали Алеппо Абаза Гасан-паша потребовал смещения великого визиря Мустафы Кёпрюлю и восстал при поддержке из Дамаска. Двумя годами позже он был схвачен и казнен. Силы «новых» янычар из Стамбула тогда были расквартированы в Дамаске, где они со временем образовали дополнительную фракцию, враждующую со «старыми» янычарами. Другими сторонами в борьбе за местное влияние являлись неянычарские полки, гильдии ремесленников, аян — авторитетные мусульмане и ашраф (сеиды, потомки Али). Аян — обычно из военных или чиновников — это влиятельные землевладельцы. Ашраф, имевшие преимущество освобождения от налогов, объединялись в корпорации под руководством главы — накиба (должность наследственная). В Алеппо янычары доминировали до середины XVIII века и затем снова в начале XIX века, после промежутка, во время которого верх одержали ашраф. В обоих городах периодически появлялись влиятельные паши, которые поддерживали порядок, правда длившийся недолго. Некоторые из них запомнились оставленными ими мечетями и другими постройками. Вали Дамаска начиная с конца XVII века и далее принимали титул эмир аль-хадж и часто лично возглавляли караваны паломников, не доверяя это дело подчиненным. Возможно, так было потому, что частые набеги бедуинов делали путь в Мекку не самым безопасным.

Около тридцати лет в середине XVIII века Порта позволяла сирийским чиновникам, отпрыскам семейства аль-Азм из Мааррата-эн-Нуумана управлять Дамаском и большей частью территории Сирии. Исмаил-паша аль-Азм стал вали Триполи и в 1725 году был переведен в Дамаск по требованию муфтия, после того как борьба между «старыми» и «новыми» янычарами помешала отправлению каравана паломников. Его брат стал вали Триполи, а сын — вали Сидона. В 1730 году, после смещения Ахмада III, все они были уволены. Но прошло совсем немного времени, и члены этой семьи снова стали управлять Триполи, Сидоном, Дамаском и другими территориями. Сулейман-паша, брат Исмаила, был вали Дамаска с 1733 до 1738 года и снова с 1741 до своей смерти в 1743 году, когда ему на смену пришел его племянник Асад (1743–1757), самый великий правитель Дамаска османской эпохи. Исмаилу, Сулейману и Асаду пришлось столкнуться со значительными трудностями из-за фракционной борьбы и враждебных интриг как в Дамаске, так и в Стамбуле. После трех лет борьбы Асад-паша одолел всех своих местных противников, после чего правил благосклонно и справедливо. Этим он и запомнился, равно как и красивыми дворцами, построенными под его надзором в Дамаске и Хаме, которую он вместе с Химсом добавил к провинции Дамаск. Интриги в Стамбуле привели к его переводу в Алеппо в 1757 году и к его смещению и убийству в 1758 году. Из этой семьи вышло еще много правителей Дамаска и других мест, но лучшие ее дни уже миновали.

В это время Галилея и другие части Северной Палестины, относившиеся к провинции Сидон, попали в руки шейха Захира аль-Умара (он же Дагир), вождя оседлого арабского племени зейдан. Заняв Сафад, при молчаливом согласии эмира Ливана, он в 1737 году захватил Тверию и Назарет, а в 1750 году — Акку. С помощью способного христианина Ибрагима ас-Сабаха он восстановил гавань Акки, привлек иностранные корабли и купцов и поднял доходы с помощью сборов и монополий. Сулейман-паша аль-Азм умер в кампании против него, но Асад-паша оставил его в покое. Он поддерживал порядок и справедливость и регулярно платил дань. Позже он нанял магрибских наемников и обозлил соседних пашей, захватывая новые территории. Он получил документ, подтверждающий его действия, от Порты в 1768 году, перед началом Русско-турецкой войны 1769–1774 годов. Это не помешало вали Дамаска угрожать ему, поэтому он заключил союз с мятежным хозяином Египта Али-беем, которому ранее предоставил убежище. В 1770 и снова в 1771 году его войска сражались вместе с двумя силами вторжения, посланными в Сирию Али-беем. Во время второго вторжения египтяне заняли Дамаск — весь, кроме крепости, — но вскоре ушли, когда их командира Мухаммеда Абу аль-Дахаба подговорили обернуться против его патрона. Тогда войска шейха Захира в одиночку одолели силы вали Дамаска и взяли Сидон. Среди разгромленных войск были ливанские части, посланные юным эмиром Юсуфом аш-Шехаби, который был в союзе с вали, несмотря на то что многие друзские кланы симпатизировали шейху Захиру. Тем временем в Египте Али-бей попросил помощи и оружия у русского флота. Но его вытеснил из Египта Мухаммед Абу аль-Дахаб, и в 1772 году он снова бежал к шейху Захиру. Русский флот выгрузил оружие в Акке. Войска шейха Захира осадили Бейрут. Эмир Юсуф обратился к вали Дамаска, который послал подкрепление. Им командовал Ахмед аль-Джаззар, боснийский мамлюк, некогда служивший Али-бею в Египте, где заслужил прозвище аль-Джаззар — мясник. Русские обстреляли Бейрут, чтобы поддержать осаждавших, которых, несмотря на это, заставил отступить аль-Джаззар. Али-бей вернулся в Египет, где потерпел поражение и в 1773 году умер. В Бейруте возникли трения между эмиром Юсуфом и аль-Джаззаром, который отказался признавать власть эмира. Русских убедили вмешаться на стороне Юсуфа. Они снова обстреляли Бейрут и высадили войска, остававшиеся в городе с октября 1773 года до февраля 1774-го. Они и вынудили аль-Джаззара уйти. После окончания войны с Россией Порта приказала Мухаммеду Абу аль-Дахабу и вали Дамаска выступить против шейха Захира. Преданный сыном и его наемниками, которые не устояли перед подкупом, шейх Захир бежал и в 1775 году был убит. Ему было уже за восемьдесят.

Порта вознаградила аль-Джаззара, назначив его вали Сидона. Он обосновался в Акке, ставшей столицей провинции вместо Сидона. Он выполнял все обязательства перед Портой, одновременно сделав себя наполовину независимым и бессменным. Также он дважды был правителем Дамаска — с 1785 до 1787 года и с 1800 года до его смерти от естественных причин в 1804 году. Он создал крупную армию из боснийцев, албанцев и жителей Магриба и собственный военно-морской флот. Чтобы заплатить за все это, он обложил население непомерными налогами и (как шейх Захир до него) создал монополии, которые становились все более вымогательскими и наносили немалый вред экономике. Он поддерживал порядок, однако его жестокость была общеизвестной. Чтобы ослабить Ливанский эмират, он натравил кланы друзов друг на друга и после подавления мятежа собственных войск нашел повод для нападения на эмира Юсуфа, который оказывал некоторую помощь мятежникам. Юсуф сдался после поражения в 1788 году и был повешен в тюрьме. Вожди друзов согласились, что трон должен перейти к его дальнему родственнику Баширу II. Аль-Джаззар довольствовался этим, решив, что 21-летний Башир будет послушным инструментом в его руках. Хотя Башир обременил свой народ слишком высокими налогами, чтобы выплатить суммы, требуемые аль-Джаззаром, он довольно скоро показал, что не является марионеткой. В 1797 году он казнил нескольких вождей друзов, которых аль-Джаззар подбил на мятеж в поддержку сына Юсуфа.

Когда Наполеон вторгся в Палестину, аль-Джаззар завоевал себе прочное место в мировой истории. С помощью британской военной эскадры под командованием сэра Сидни Смита он выдержал осаду с марта по май 1799 года и отбросил французов от Акки.

Хотя шииты и другие жертвы тирании аль-Джаззара присоединились к французам, Башир II на это не пошел. Впоследствии он оказал помощь армии великого визиря, следовавшей в Египет, и был вознагражден декретом, поместившим Ливан под прямую юрисдикцию Порты. Перед лицом новых угроз со стороны аль-Джаззара он в 1800 году отбыл на борту британского военного корабля на Кипр, но в том же году смог вернуться. Он правил Ливаном до 1840 года. Смерть аль-Джаззара в 1804 году существенно укрепила его позиции. Главная цель его политики заключалась в замене феодальной системы более сильной и централизованной системой управления. В результате он в некоторых случаях вступал в конфликт с разными кланами друзов. Он преодолел их сопротивление с помощью армий из 15.000 человек, которую сумел создать. По политическим причинам он отдавал предпочтение маронитам. С другой стороны, он устроил подвергшихся преследованиям друзов из Алеппо в Ливане и поддерживал эмиграцию ортодоксальных христиан из Алеппо и Дамаска. Его собственные религиозные убеждения в точности не известны — представляется, что это был друзизм. Его доброта

к христианам натолкнула Ватикан и французских консулов на мысль, что он католик, и они заверили его в полной поддержке французов. В очень красивом дворце, который он построил в Байт эд-Дине — в горной местности недалеко от Бейрута, — была и мечеть, и часовня. После смерти в Стамбуле в 1851 году он был похоронен на армянском католическом кладбище.

С пашами, которые стали преемниками аль-Джаззара в Акке, Башир II, как правило, поддерживал хорошие отношения. Но, став хозяином Бекаа, он вступил в конфликт с одним из вали Дамаска и разгромил его в сражении в 1810 году. После этого он объединился со следующим вали, своим протеже, и отбил вторжение ваххабитов в Хауран, тем самым завоевав благосклонность Порты. Его политика являлась чрезвычайно дорогостоящей и требовала сурового налогообложения, что вызвало крестьянское восстание в 1820 году в главным образом маронитских северных районах. Не сумев подавить мятежников, которых поддерживали два его кузена, Башир отрекся от престола и удалился в Хауран. После короткого периода беспорядков вожди кланов в 1821 году снова призвали его и вернули на престол. Вскоре после этого он вступил в бой и разгромил вали Дамаска, который в период его отсутствия попытался захватить Бекаа. В этом случае Порта поддержала вали и предложила ему власть в Акке — в дополнение к Дамаску. Башир не покорился и предпочел отправиться в изгнание в Египет. Паша Акки отказался покинуть свой пост, и город был осажден. И он, и Башир в 1822 году были прощены и вернулись на свои посты, благодаря вмешательству Мухаммеда Али-паши Египта, на помощь которого Порта рассчитывала в борьбе против мятежных греков. Возвращению Башира воспротивился клан Джанполата, который в 1825 году организовал восстание против него. Оно было подавлено. Старая феодальная система оказалась частично ликвидированной, благодаря конфискации поместий мятежников. С тех пор многие друзы затаили обиду на своего эмира-автократа и их традиционных союзников — маронитов, которым достались многие конфискованные земли. Несмотря ни на что, о Башире II осталась добрая память. Он строил мосты и дороги, дал толчок развитию торговли через Бейрут, пытался внедрить современное образование. Его родственник Хайдар при нем написал историю Ливана при Шехабидах.

Во время изгнания в Египет Башир II вступил в союз с Мухаммедом Али-пашой, и, когда сын последнего Ибрагим-паша в 1831 году вторгся в Сирию, он выполнил свои обязательства, хотя и неохотно, поскольку почти все лидеры друзов были сторонниками дела османов. Марониты, с другой стороны, сначала приветствовали египтян. Войска Башира II внесли существенный вклад в победы Ибрагим-паши и его правление в Сирии. Падение египетского режима в 1840 году положило конец и долгому правлению Башира II в Ливанском эмирате. Это случилось в 1842 году.

На протяжении большей части своей истории со времен Кира Земля Двух Рек была политически связана с Ираном, но ее население, всегда остававшееся смешанным, являлось главным образом семитским. Мусульманские завоевания и миграции арабов привели к господству ислама и арабского языка, хотя иракские крестьяне, которых арабы называли «набатеями», продолжали еще долгое время говорить на сирийском, который остался языком христианских и мандейских меньшинств. Также имелась крупная иудейская община. Шиизм укоренился здесь очень рано, чему в немалой степени способствовала иранская династия Буидов (945—1055) и Бану Мазьяд — арабское племя, жившее на Нижнем Евфрате, сделавшее себя наполовину независимым и построившее город Эль-Хилла. Святыни имамов в Наджафе, Кербеле, Казимейне и Самарре были центрами паломничества, а Наджаф и Хилла стали центрами иракской учености. После сельджукского и монгольского нашествия остались «туркменские» поселенцы вокруг Ханакина, Киркука, Эрбиля, Мосула и Диярбакыра (тогда носившего название Амид). Вторжение Хулагу-хана в 1258 году привело к большим потерям в Багдаде и низвело его до уровня иранской провинциальной столицы. Торговля Басры переместилась в Киш, а потом в Ормуз, что в устье Персидского залива. В 1401 году Тимур разграбил Багдад и убил жителей, нанеся еще больший ущерб, чем Хулагу. Наводнения и эпидемии, такие как эпидемия чумы в 1357 году, также приносили опустошения. Выход из строя сложной ирригационной системы, которая обеспечивала процветание Ирана при Сасанидах и Аббасидах, вероятно, имел место через два века после 1258 года и уж точно после 1401 года. Огромные территории обезлюдели. Их в XV и XVI веках заселили бедуинские племена. С течением времени они занялись сельским хозяйством, и те, кто жили на юге, под влиянием улемов Наджафа приняли шиитскую веру. Ирак пришел в упадок, опустившись до низшей точки, при беспокойной династии Кара-Коюнлу (1410–1467), и не так уж сильно возродился при Ак-Коюнлу (1467–1508). Стабильное правление Узун Хасана (умер в 1478 году) и Якуба (умер в 1490 году), которые жили в Тебризе и назвали себя шахами Ирана, при их преемниках сменилось беспорядками.

К северо-востоку и северу от Месопотамской равнины в горах жили курдские племена, говорившие на иранском языке, значительно отличавшемся от персидского. Туркоманы (туркмены) жили у подножий гор и в долине Верхнего Тигра. Они также странствовали по Джазире и северу сирийской пустыни. Яковиты и христиане-несторианцы существовали в маленьких общинах, в основном вокруг Мардина и к северу от Мосула. Дальше на север жили армяне; большинство их сосредоточилось вокруг озера Ван. В XV веке господствующим элементом были туркоманы — при лидерстве конфедераций Кара-Коюнлу и Ак-Коюнлу. Обе впервые возвысились в регионе Эрзерума-Эрзинджана. Туркоманы и курды всегда соперничали за землю, и правители Ак-Коюнлу систематически пытались ослабить курдских вождей. Кара-Коюнлу были экстремальными шиитами, и, хотя Ак-Коюнлу являлись суннитами, сефевидская пропаганда привлекла многих туркоманов на сторону шиитов-двунадесятников. Курды в целом сохранили верность суннизму.

После завоевания Сефевидами в 1501–1503 годах Западного Ирана знать Ак-Коюнлу обосновалась в Ираке и Диярбакыре. Шах Исмаил в 1505–1506 годах подавил курдов Азербайджана — тогда курдский правитель Ардалана (ныне Иранский Курдистан) покорился ему — и после тяжелых кампаний 1507–1508 и 1508–1509 годов добавил к своей империи регион Диярбакыра. Некоторые курды продолжали оказывать сопротивление, но другие, такие как правитель Битлиса, покорились. В 1508 году шах Исмаил вошел в Багдад, не встретив сопротивления. Последний правитель Ак-Коюнлу бежал. Мосул и Басра были аннексированы. В Багдаде шах Исмаил казнил ряд ведущих суннитов, уничтожил суннитские святыни — гробницы Абу-Ханифы и Абд альКадира аль-Гилани — и приказал построить великолепную мечеть на месте погребения седьмого имама Мусы аль-Казима. Началось строительство нового канала между Евфратом и Тигром, а иммиграция иранских купцов оживила торговлю. Шах посетил Кербелу, Наджаф и Самарру, раздавая щедрые дары. Затем он выступил на подавление арабов Мушаша, «крайних» шиитов, которые закрепились на берегу реки Шатт-эль-Араб со стороны Хузестана. На другом берегу реки Басра осталась в руках арабского шейха, признавшего верховную власть Сефевидов.

После поражения шаха Исмаила при Чалдыране в 1514 году османы с помощью курдов в 1515 году захватили Диярбакыр, а в 1516 году — Мосул. Многие туркоманы тогда мигрировали на территорию сефевидов, продолжая процесс, начавшийся с формирования племенами мавсиллу, зулькадар и шамлу армии кызылбашей. Их уход улучшил положение курдов и позволил арабским кочевникам войти на плато Джазира (Джезире). Провинция Диярбакыр считалась одной из самых важных в Османской империи, и в городе всегда был сильный гарнизон. Курдская знать (ага) охотно согласились с верховной властью османов и получила соответствующее вознаграждение. Были признаны пять наследственных вассальных владений, самым важным из которых был Битлис, а управлением регионами (санджаками) и замками занимались вожди, которые нередко делали свое положение наследственным. В следующие века курдская знать активно воевала между собой и против османских губернаторов провинций, и некоторые из них переходили в стан противника в частых османо-иранских войнах. Тем не менее в целом курды сохраняли верность османским султанам.

Тем временем наместники Сефевидов продолжали править в Багдаде. Их власть была временно поколеблена в 1530 году, когда курдский военачальник по имени Зуль-Факар захватил город от имени османского султана. В 1534 году Сулейман I начал первую из трех коротких войн против шаха Тахмаспа. Завоевав Тебриз, Хамадан и Керманшах, он вошел в Багдад, не встретив сопротивления. Он восстановил святыни АбуХанифы и Абд аль-Кадира аль-Гилани, приказал достроить мечеть Аль-Казимия, посетил Кербелу и Наджаф. Багдад стал центром новой османской провинции с сильным гарнизоном янычар и легких пехотинцев. Если не считать курдский регион Шахразур, который был помещен под юрисдикцию вали Багдада, османской власти иранцы не угрожали до 1623 года. В Багдад вернулось процветание — он был центром торговли с Ираном и Аравией. Басра сначала была оставлена под арабским племенным управлением, но в 1547 году город заняли османские войска в качестве меры предосторожности против потенциальной угрозы со стороны португальцев. Была создана отдельная провинция Басра, юрисдикция которой протянулась до оазиса Аль-Ахса[8](Хаса) и прилегающего к нему участка побережья напротив Бахрейна. Местные шейхи признали османскую власть. Коммуникациям между Багдадом и Басрой постоянно угрожали арабские племена пустынь, кочевавшие в низовьях Тигра и Евфрата. Поэтому османские власти не могли развивать торговлю Басры или строить флот в Персидском заливе.

Только в непосредственной близости от Багдада и Басры османский контроль был строгим. В остальных районах он оставался весьма либеральным. Арабские племена занимали те земли, которые считали подходящими для себя, не получая официального разрешения. По отношению к шиитам османская политика была терпимой. Сулейман I обещал, что путь для шиитских паломников в Кербелу и Наджаф останется открытым. Купцы были главным образом шиитами, иранцами или иудеями. Однако военные и государственные должности оставлялись для суннитов. Как и в других провинциях, гарнизонные войска стремились передавать свои должности по наследству и имели собственные поводы для недовольства. Янычары и легкие пехотинцы — азапы — обычно были на ножах. Мятежный военачальник Мухаммед аль-Тавил в 1603–1604 годах захватил Багдад, и османские войска сумели вернуть город только в 1608 году. В Басре другой офицер, Афрасиаб, купивший себе должность правителя в 1612 году, стал практически независимым, и османские власти были вынуждены согласиться. В Багдаде янычар Бакр — субаши[9] — разгромил и убил вали, который был в сговоре с его противниками, и сам стал править. Порта выслала против него войска из Диярбакыра. Пока они осаждали город, Бакр обратился к иранскому шаху Аббасу. Тогда Порта признала его вали, и осада была снята. Шах, однако, не понял столь резкой перемены. Его войска выступили на Багдад и осадили его. Город был предательски сдан им в 1623 году сыном Бакра. Сам янычар был казнен.

Войска Сефевидов убили большое количество суннитов, других продали в рабство. Восстановленные святыни Абу-Ханифы и Абд аль-Кадира аль-Гилани опять были разрушены. Сарай в Багдаде, который до сих пор используется как резиденция правительства, был построен правителем из Сефевидов. Киркук и Мосул тоже оказались в руках иранцев, но только на несколько месяцев. В Басре Афрасиаб (умер в 1624 году), а затем его сын и преемник Али отразили атаки иранцев в 1624–1625 и 1629 годах, но иным образом в войне не участвовали. Арабские и курдские племена, насколько это их затрагивало, переходили с одной стороны на другую — в зависимости от капризов военной фортуны. Османское правительство намеревалось вернуть Багдад, и после неудачных попыток в 1625 и 1630 годах сочло удачным момент, когда Иран был ослаблен смертью шаха Аббаса. Султан Мурад IV лично выступил в поход во главе большого войска и в 1638 году принял капитуляцию Багдада от его правителя из Сефевидов. Некоторые особо рьяные солдаты гарнизона продолжали сражаться, и османские войска истребили часть шиитского населения города. Султан приказал восстановить разрушенные святыни и санкционировал продолжение шиитского паломничества. Он также оставил в городе большой гарнизон янычар. Хотя в 1639 году мир был восстановлен и продлился до падения Сефевидов, Багдад еще долго после этой войны оставался малонаселенным и не таким процветающим, как раньше. Его история во второй половине XVII века была лишена значимых событий. Имело место лишь несколько столкновений между янычарами и местной армией, которую приходилось содержать для возможности действий против племен.

В Басре Афрасиаб и Али сохраняли хорошие отношения с племенами и возродили торговлю, допустив европейские суда. Португальцы, лишившись Бахрейна и Ормуза, активно использовали порт. Семейные распри после смерти Али (около 1652 года) позволили вали Багдада захватить Басру, однако народное восстание в 1654 году восстановило на троне сына Али, которого звали Хусейн. Он был в конце концов смещен войсками, посланными из Багдада в 1668 году. Династии Афрасиаба пришел конец, и провинция Басра стала территорией, зависимой от паши Багдада.

В конце XVII века, пока провинциальная администрация под руководством сменявших друг друга вали становилась все слабее, среди племен происходили важные события. В низовьях Евфрата несколько мелких племен, включая болотных арабов, объединились в племенной союз аль-мунтафик. В 1694 году они ненадолго захватили Басру и вместе с болотными арабами, которые были подданными Ирана, довольно долго контролировали подходы к ней. Северная миграция бедуинов аназа оттеснила часть их врагов, шаммар, за Евфрат в Джазиру. Возникшие в результате беспорядки периодически угрожали торговым путям из Багдада и Мосула в Алеппо. В 1716 году племя аназа основало город Кувейт между Басрой и Аль-Ахсой. При эмирах династии аль-Сабах они сделали город центром судостроения и судоходства, используя ввозимую воду и лес. Они признавали власть вали Басры.

Османо-иранская граница не была четко обозначена, а на область Шахразур, протянувшуюся до Киркука, претендовал курдский правитель Ардалан, иранский вассал. Позже в этом регионе возникло новое государство, которое возглавила династия Бабан. Ее основатель Ахмад аль-Факих был религиозным лидером — это явление часто наблюдалось в Курдистане. Около 1677 года его внук Сулейман-бей обосновался в местечке Кала-Чолан и был признан Портой отдельным правителем. Он и его преемники продвигались в южном направлении за Ханакин и в восточном направлении — в Иран. В начале XVIII века османская власть была восстановлена вали Багдада по имени Хасан-паша, и на короткое время Шахразур стал вилайетом со столицей Киркук. Отпрыски династии Бабан помогали османским силам в иранских войнах 1723–1746 годов и заслужили официальное признание с титулом «паша». Их правление было нестабильным из-за междоусобной борьбы, в которой противоборствующие претенденты получали помощь от вали Багдада и иранских правителей Кирманшаха, в то время как их непрерывные посягательства беспокоили и тех и других. В 1783–1784 годах Ибрагим-паша Бабан основал свою столицу Сулейманию[10]. Другие курдские государства имели только местную важность, за исключением разве что Битлиса, где курды и армяне жили в согласии и процветании. Одним из правителей Битлиса был историк курдов Шараф ад-Дин Бидлиси[11].

Племенная проблема может объяснить тот факт, что Порта позволила Хасан-паше, имевшему грузинское происхождение, править Багдадом с 1704 до 1723 года и даже создать местные вооруженные силы из купленных грузинских юношей-рабов (араб. мамлюки, тур. кёлемен). Он правил справедливо и предпринимал активные действия против арабов мунтафик и курдов Бабан. Во время османского вторжения в Иран в 1723 году он и его сын Ахмад, который стал вали Басры, захватили Кирманшах, где Хасан-паша умер. Войска возвели Ахмада на его место, и Порта одобрила такой шаг. Ахмад-паша возглавлял последующие кампании в Иране и успешно защищал Багдад, когда его в 1733 году осадил Надир-шах. Позже в том же году, после разгрома основных османских сил в районе Киркука, он заключил мир с Надиром на условиях, неприемлемых для Порты, и был переведен в Алеппо, но, когда в 1736 году снова началась война, его вернули в Багдад, который он в 1743 году опять защищал от Надира. Он продолжал набирать грузинских мамлюков и назначал их на важные административные посты. После его смерти в 1747 году Порта назначила вали со стороны. Двумя годами позже зять Ахмад-паши, мамлюк Сулейман-паша Абу Лейла[12], бывший тогда в Басре, двинулся на Багдад и захватил управление. Порта согласилась. Багдад и Басра оставались под управлением мамлюков, с небольшими перерывами, с 1749 до 1831 года.

Мосул тоже противостоял атакам Надира под руководством вали Хаджи Хусейн-паши из семейства Дажлили. Члены этой семьи держали в руках бразды правления большую часть периода 1726–1834 годов.

Пока Северный Ирак страдал от османо-иранских сражений, Басра после отражения иранских атак в 1735 и 1743 годах пребывала в относительной безопасности, в то время как в Иране царили беспорядки. Английская Ост-Индская компания в 1727 году открыла в Басре факторию и в 1764 году поместила туда своего дипломатического представителя. Большой объем иранской торговли был повернут из Бушира в Багдад и Басру. Это была основная причина, подтолкнувшая иранского правителя Керим-хана Зенда к войне и захвату Басры в 1776 году. Также были проблемы в княжестве Бабан и нападения племен на шиитских паломников. Поражение заставило Порту предпринять действия против мамлюков Багдада. Умар-паша (1764–1776) был сменен чужаком, оказавшимся неспособным поддерживать порядок. В 1779 году, отчасти благодаря британским заявлениям, управление снова было поручено мамлюку — Сулейман-паше Великому[13]. Раньше он командовал гарнизоном в Басре и был в плену в Ширазе до окончания войны, когда в 1779 году иранцы покинули Басру. Его правление (1780–1802) сначала было вполне эффективным, но становилось слабее по мере того, как он старел. По большей части он мог контролировать племена дипломатическими или военными средствами. Оружие для своих войск он покупал у английской Ост-Индской компании, которая в 1798 году назначила своего представителя в Багдад. Несмотря на наводнения и эпидемии, возрождение Басры и Багдада продолжалось.

Ваххабиты, продвигаясь на север, начали атаки на Ирак в 1792 году. Они уже захватили Аль-Ахсу, шейх которой был османским вассалом, и заручились покорностью Кувейта. Набеги из пустыни не были новым явлением, но до этого они велись с некоторой долей рыцарства. Ваххабиты были фанатичны и безжалостны. Сначала их нападения отбивались местными войсками, которыми командовал шейх Тувайни, очень способный глава мунтафик. В 1797 году Сулейман-паша отправил войско под командованием Тувайни, чтобы захватить Аль-Ахсу. Шейх был убит, и его воины разбежались. В следующем году более сильная экспедиция с подкреплением из янычар под командованием мамлюка Али-паши достигла Аль-Ахсы, но довольно скоро отошла, и была достигнута договоренность о перемирии. Однако в 1802 году ваххабитский принц Сауд внезапно напал на Кербелу, где не было гарнизона, поскольку город считался святыней. Поводом для этого акта явилось то, что иракские шииты якобы напали на караван паломников, который вели ваххабиты. Над святыней надругались, ее сокровища были разграблены, не менее 5000 человек, мужчин, женщин и детей, были убиты. Насилие ужаснуло и суннитов, и шиитов, которые восстановили святыню с помощью Фатх (Фетх) Али-шаха. Тем временем Сулейман-паша умер, и его преемником после борьбы стал Али-паша, который отразил нападения ваххабитов на Наджаф и Хиллу в 1803 и 1806 годах, но не смог сломить господство ваххабитов в пустыне. Он был убит в 1807 году. Преемником стал его племянник Сулейман-паша Маленький[14].

Султан Махмуд II, надеявшийся укрепить империю, проводя политику централизации, сделал первую попытку изгнать мамлюков из Багдада в 1810 году. Имперские войска свергли и убили Сулеймана, но не смогли поддержать порядок. Порте снова пришлось признать власть мамлюков. После ожесточенной фракционной борьбы выбор пал на Дауд-пашу, который стал последним мамлюкским правителем Багдада. Дауд-паша родился в христианской семье в Грузии и был продан в возрасте тринадцати лет. Он был неразборчив в средствах, но завоевал репутацию благочестием и исламской ученостью. Его двор был всегда пышным и помпезным.

Помимо обычных проблем с арабскими племенами и внутренними разногласиями среди мамлюков, Дауд-паша оказался втянутым в более серьезную борьбу с курдами и войну с Ираном. Иранцы в 1808 году снова предъявили претензии на Шахразур, когда Абд ар-Рахман-паша Бабан, потерпев поражение от противника, который пользовался поддержкой мамлюков, бежал в Тегеран и заключил союз с Фатх Али-шахом. И хотя Порта впоследствии восстановила Абд ар-Рахмана, каджарское правительство считало Бабанов иранскими вассалами. В 1818 году, когда противники Бабанов получили поддержку Дауд-паши и каджарского правителя Кирманшаха Мухаммеда Али Мирзы, последний вторгся в Ирак и разгромил силы мамлюков. После этого иранские войска остались в Сулеймании. Хотя Фатх Алишах не планировал отвоевывать Ирак, иранцы сильно переживали из-за разграбления Кербелы и знали, что, когда Махмуд II начал кампанию против полунезависимых деребеев Анатолии, неприязнь начала распространяться среди лидеров османских курдов. Рейды двух османских курдских племен на Маку, что в иранском Азербайджане, в 1821 году дали повод к конфликту, и русские подтолкнули иранцев к войне. Войска, посланные принцем Аббасом Мирзой из Азербайджана, проникли к Вану и Битлису. Из Кирманшаха Мухаммед Али Мирза, разгромив мамлюков, добрался до Баакубы, что недалеко от Багдада, где его войска сильно пострадали от холеры, от которой и он сам позже умер. В следующем году иранцы дошли до Шахрабана, что к югу от Ханакина, но не смогли взять Киркук. Хотя мирный договор, подписанный в Эрзеруме в 1823 году, установил возвращение к статус-кво, граница не была обозначена, и иранцы продолжали претендовать на Сулейманию и держали там войска до 1834 года. Княжество Бабан уцелело, и распри в нем продолжились.

Некоторое время внимание Махмуда II отвлекали от Ирака и Курдистана более важные вопросы. После истребления янычар в Стамбуле в 1826 году Дауд-паша, повинуясь указаниям Порты, распустил местных янычар, после чего попытался модернизировать свои местные силы с помощью французского инструктора и британского оружия. Существование автономного режима в Ираке вызвало большое беспокойство в Стамбуле, когда Мухаммед Али-паша из Египта выдвинул претензии на Сирию. В 1830 году султан объявил о смещении Дауд-паши. Эмиссар, доставивший соответствующий декрет, был арестован в Багдаде и казнен. В 1831 году армия под командованием нового правителя Али Рида-паши выступила из Алеппо в Багдад, где почти не встретила сопротивления. Город и гарнизон сильно пострадали от разлива Тигра и эпидемии чумы. К самому Дауду отнеслись благосклонно, и он окончил свою жизнь хранителем святынь в Медине. Мамлюки были уничтожены. Таким образом, Порта вернула Ирак за год до того, как сын Мухаммеда Али-паши Ибрагим завоевал Сирию.

Пока Сирия оставалась под египетской оккупацией, в османском Курдистане стали вспыхивать и быстро разгораться мятежи против политики султана. Хотя их называли «курдской борьбой за свободу», они не были ни синхронизированы, ни скоординированы. Их лидеры ставили во главу угла племенные и династические мотивы, а объединению мешали трудности связи. Правительство султана, несмотря на его слабость, в 1834 году без труда навязало прямое правление в Мосуле и в 1835 году смогло послать карательную экспедицию против Сиваса под командованием Рашид-паши, прежнего великого визиря. Главными мятежниками являлись Мухаммед-паша из Равандуза, Саид-бей из Амадии и Бадр-хан из курдской области Бохтан. Страна между Ирбилем и окрестностями Диярбакыра находилась в руках повстанцев, пока Рашид-паша и правитель Мосула не разгромили их одного за другим. После смерти Рашид-паши в 1836 году Бадр-хан создал племенную конфедерацию на севере и распространил свое влияние на очень большую территорию. Его удалось подавить только в 1845 году. Османские власти использовали и дипломатию, и силу, но так и не смогли установить эффективный контроль над некоторыми отдаленными регионами. Династия Битлиса прекратила свое существование в 1847 году. В какой-то степени эти неприятности нарушили симбиоз курдов и христианских меньшинств. Мятежный правитель Хаккари Нурулла-бек — в этом регионе находилась резиденция несторианского патриарха — в 1843 году убил большое число ассирийцев (несторианцев), а потом снова — в 1847–1848 годах. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов русские попытались поднять армян и курдов и поддержали мятеж сыновей Бадр-хана, потомки которых в XX веке стали видными участниками курдского национального и культурного движения. Именно курдские дела вызвали новые османо-иранские трения, когда иранцы в 1840 году снова послали войска в Сулейманию. Два правительства под давлением британцев и русских в 1842 году согласились на переговоры, и в 1847 году был подписан второй Эрзерумский (Эрзурумский) мирный договор, по которому иранцы отказались от притязаний на Сулейманию и получили большую часть спорного региона Зухаб. Тогда османские войска переместились в Сулейманию и нанесли поражение Бабанам, последний паша которых был низложен в 1851 году.

Центральная Аравия в XVI и XVII веках вела изолированную жизнь, если не считать того, что через нее проходили паломнические пути. Племенами бедуинов правили шейхи. В оазисах с оседлым населением и торговыми городами, которые часто посещали бедуины, правили эмиры бедуинского происхождения. Некоторые города также являлись религиозными центрами, построенными вокруг гробниц популярных святых. Привычная война в пустыне не могла быть очень уж кровопролитной, поскольку рост населения, вероятно, был основополагающим фактором в миграциях племен в Ирак и Сирию в то время. Единственной внешней властью, которую шейхи и эмиры иногда признавали, была власть шерифов Мекки, которые иногда выступали в роли посредников между ними, чтобы держать паломнические пути открытыми. Эти пути вели в Медину из Наджафа через Хаиль, что в государстве Джебель-Шаммар, и в Мекку из Басры через Унайзу (позже Бурайду) в регионе Аль-Касим, или из Аль-Ахсы (где эмиры бану Халид признавали османскую власть) через Уяйну в Наджд.

Шерифы Мекки в XVI веке пользовались большой властью и непререкаемым авторитетом. Баракат (1497–1525), Мухаммед Абу Нумай (1525–1566) и Хасан (1566–1601) являлись способными людьми и занимали прочное положение. Они получили средства не только от османских султанов и пашей, но также от мусульманских правителей Индии, Индонезии и Судана и Западной Африки, и часть денег они использовали для выплат племенам. Число паломников из этих стран росло, и некоторые из них оставались в Мекке, которая приобретала космополитический характер, и ее важность как центра распространения ислама на удаленные земли росла. Оставаясь в целом лояльными к османам, шерифы приветствовали шиитских паломников из Ирана, Йемена и Индии и игнорировали периодические приказы султана не допускать их. Между тем местные османские чиновники могли поднять толпу на разграбление и убийство шиитов. Худший пример имел место в 1639 году, когда Мурад IV отправился воевать с Ираном. Шерифы также иногда конфликтовали с турецкими кади, посланными в Мекку из Стамбула, и с алчными турецкими чиновниками в Джидде. В XVII и XVIII веках престижу шерифов нанесла вред борьба между отдельными ветвями их многочисленного клана. Были времена, когда противоборствующие шерифы занимали разные части священной территории и вели противостояние друг с другом. Более того, в XVIII веке индийское и индонезийское мусульманское государства пришли в упадок, и их дары существенно уменьшились или вообще прекратились.

В те времена суфийское движение, некогда вдохновлявшее мусульманскую поэзию и искусство, деградировало, став двигателем народных суеверий и даже колдовства. Только ханбалитский мазхаб твердо противостоял народным верованиям и практикам, и он не имел официальной поддержки или многочисленных последователей ни в одной значимой мусульманской стране. Его основатель Ахмад ибн Ханбал из Багдада (786–855) и главный выразитель Ибн Таймия из Дамаска (1263–1328) призывали к принятию слова Корана «не спрашивая как» и строгой приверженности сунне пророка и его сподвижников. Они яростно обличали шиитские верования и суфийские «инновации», такие как культы святых. Сирийские друзы, мутавалли и нусайриты (алавиты) всегда были целями яростных обвинений Ибн Таймии. Учения ханбалитского мазхаба несли в себе прямую угрозу шиитским сообществам и братствам дервишей и потенциальную угрозу установившемуся религиозному, правовому и политическому порядку.

Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб (1703–1792), возродивший ханбализм, был сыном кади Уяйны, в те времена самого крупного города Наджда. Он много лет учился в Медине, Басре и Багдаде и, согласно одной из версий, также в Иране во время правления Надир-шаха. Среди прочих наук он изучал суфизм и предположительно познакомился с шиизмом. В конце концов он принял ханбализм и, вернувшись в Уяйну, стал его активно проповедовать. Ригоризм и фанатичность Ваххаба вызвали недовольство. Он запрещал использование табака и (с меньшим успехом) кофе, забил камнями прелюбодейку и называл несогласных с ним мусульман «неверными». В 1745 году эмир Уяйны по многочисленным требованиям соседних эмиров изгнал его. Он укрылся у эмира небольшого оазиса Диръия Мухаммеда ибн Сауда. Они начали совместную кампанию завоеваний и обращений, которая продвигалась медленно. Уяйна оказалась в их руках в 1750 году, и Рияд стал главным городом Наджда. Их война с эмиром Даххамом ибн Даввасом тянулась с 1746 до 1773 года. Тем временем Мухаммед ибн Сауд в 1765 году умер, его преемником стал его сын Абд аль-Азиз. А основатель ваххабизма умер в 1792 году, будучи кади и главным проповедником. Завоевание Рияда сделало государство Сауда доминирующим в Наджде и альКасиме. Диръия осталась столицей. Джебель-Шаммар был покорен в 1786–1787 годах. Подчинившиеся эмиры и шейхи взяли на себя обязательство поставлять бойцов, насаждать ваххабитское учение и уничтожать святыни. Повсюду были разосланы проповедники, чтобы вдохновлять народ на священную войну — джихад — против неханбалитов. На протяжении следующих двадцати лет атаки ваххабитов свирепствовали повсюду — от Омана и Йемена до Евфрата в Ираке и Джебель аль-Друз в Сирии. Завоевание Аль-Ахсы, где крестьяне сохранили шиитскую веру благодаря умелому притворству, было первым серьезным вызовом османской власти.

Бои в Ираке и разграбление Кербелы в 1802 году были описаны ранее.

Хиджаз был другой целью набегов ваххабитов, и шериф Галиб (1788–1812) организовал ряд контратак. Он также закрыл Мекку для ваххабитских паломников из страха, что они могут захватить город, и в качестве наказания за то, что они закрыли пути для паломников — неханбалитов. В то же время он поддерживал дипломатические отношения с престарелым Абд аль-Азизом, и в 1779 году они заключили договор, по которому следовало уважать границы Хиджаза, а ваххабитских паломников, как последователей официально признанной школы, допустить к святыне. В 1800 году наследник Абд аль-Азиза и главнокомандующий Сауд вошел в Мекку как паломник. Ваххабиты недолго соблюдали перемирие. В паломнический сезон 1803 года Сауд и его отец вернулись в Мекку как завоеватели. Они разрушили гробницы святых и заставили сжечь музыкальные инструменты и трубки для курения табака. Шериф Галиб продолжал сопротивляться из Джидды и тремя месяцами позже вернул Мекку. Позднее в том же году, пока саудиты осаждали свой город, шиитский мститель за осквернение Кербелы убил Абд аль-Азиза в мечети Диръии. В 1804 году, после шести месяцев осады шериф Галиб снова достиг договоренности. Он принял веру ваххабитов и получил разрешение остаться на своем посту в Мекке под присмотром гарнизона саудитов. Джидда сдалась, и Медина в 1805 году была завоевана. Войска ваххабитов перекрыли доступ к могиле пророка и другим гробницам и захватили все сокровища, но не нашли средство уничтожить купол над могилой пророка. Они также остановили ежегодные паломнические караваны из Каира и Дамаска, потому что возражали против несения изысканно украшенного паланкина — махмаля — во главе каравана. Османское правительство, ранее обращавшее мало внимания на угрозы ваххабитов, больше не могло игнорировать столь явный вызов султану, защитнику святых мест и паломничества. Если паломников с османской территории не допускали, пилигримы из Индии, Индонезии и Западной Африки продолжали прибывать по морю в Джидду. Идеи ваххабитов, которые они приняли, в следующих десятилетиях стимулировали воинственные фундаменталистские движения в этих странах: муджахидов в Пенджабе, фараидитов в Бенгалии. Активизировался шейх Осман дан Фодио, основатель халифата Сокото на территории современной Нигерии. Хотя французы были изгнаны из Египта, османская власть там была настолько слаба, что о военноморских действиях для возвращения Хиджаза сначала речь не шла. Паша в Дамаске получил приказ атаковать ваххабитов, но только сумел отбить их натиск, да и то с помощью друзов, когда Сауд в 1810 году вторгся в Трансиорданию и Хауран. Тем временем Мухаммед Али-паша был признан правителем Египта и принялся активно наращивать сухопутные и военно-морские силы. Он принял приказ изгнать ваххабитов из Хиджаза и в 1811 году послал экспедицию под командованием своего сына Тусуна в порт Янбу, а также отряд кавалеристов по суше. Две силы соединились и потерпели сокрушительное поражение в районе Медины. Однако с помощью подкрепления Тусун все же захватил Медину в 1812 году и Мекку — в 1813-м. Затем он вторгся в Аль-Касим. Сауд (умер в 1814 году) и его сын и наследник Абдаллах энергично сражались, пока Тусун не заключил в 1815 году перемирие с Абдаллахом, по которому центральная часть Аравии и отдельные районы Хиджаза остались в руках саудитов. Мухаммед Али-паша отказался от перемирия и отправил подкрепление во главе с его сыном Ибрагимом, который в 1818 году заставил Абдаллаха сдаться у Диръии. Абдаллаха отправили в Стамбул и там казнили. Диръия была разрушена. Египетские войска заняли основные форты до Аль-Ахсы и побережья Персидского залива. Ваххабиты никоим образом не были уничтожены. Турки, кузен Сауда, в 1821 году захватил Рияд и восстановил саудитское государство, только в 1834 году был убит одним из своих родственников. Его сын Фейсал получил трон с помощью шейха Шаммара, Абдаллаха ибн Рашида. Египтяне, ушедшие после подъема Турки, впоследствии снова отвоевали Рияд и депортировали Фейсала. Абдаллах ибн Рашид утвердился в роли эмира Джебель-Шаммара со столицей в Хаиле и установил дружественные отношения с египтянами.

После того как Мухаммед Али-паша был вынужден в 1840 году отозвать египетские войска, Хиджазом продолжали управлять шерифы под надзором турецкого вали Джидды. Саудитское государство также существовало под управлением Фейсала, которому в 1843 году разрешили вернуться в Рияд. Оно постепенно утратило важность не без помощи Рашидидов Хаиля. Рашидиды исповедовали ваххабизм, но не были фанатиками. В 1891 году их эмир покорил Рияд, и саудитское государство прекратило свое существование до 1902 года, когда Рияд был взят группой из сорока человек под командованием беглого принца Абд аль-Азиза, известного как Ибн Сауд.

Ваххабитское движение являлось важным фактором в политической истории Ближнего Востока и в развитии ислама в удаленных странах. Нет никаких свидетельств его влияния на реформаторское движение Салафия, начатое в Египте аль-Афгани (умер в 1897 году) и Абдо (умер в 1905 году). Они призывали к возврату к чистому изначальному исламу, но свои идеи формировали независимо друг от друга.

Другое аравийское государство, расположенное за пределами османской сферы влияния, сыграло заметную роль в истории — Маскат. Регион к востоку от Руб-Эль-Хали включает узкую прибрежную полоску, которая называется Аль-Батина, где ирригация позволяет выращивать финики, а также нагорья, где много пастбищ — «собственно» Оман (Оман настоящий). В обиходе, как правило, весь регион называется Оман. С давних времен его гавани — Сур, Маскат, Сухар — использовались судами, плывшими с муссонами в Индию, Аден и Восточную Африку. До ислама этот регион был под иранским управлением или влиянием, а побережье Персидского залива и по крайней мере «собственно» Оман был заселен арабскими племенами. При Омейядах, когда наместник аль-Хаджадж (умер в 714 году) стремился навязать власть халифов, Оман стал оплотом хариджизма и с тех пор таковым и оставался. Хариджиты осуждали наследственное правление и выступили за выборность правителей, так чтобы самый достойный человек, «пусть даже раб — негр», мог стать имамом. В оманской школе хариджизма была умеренная фракция ибадитов[15], отрицавшая доктрину войны против нехариджитов и признававшая, что ради стабильности имамы могут выбираться из отдельных племен или кланов. Отказываясь признавать верховную власть Аббасидов, эти люди создали первое независимое государство хариджитов[16] в 750 году под управлением выборного имама Джуланды ибн Масуда, вождя племени, который потерпел поражение и был убит двумя годами позже войсками Аббасидов. Несмотря на это и на два следующих вторжения Аббасидов, ибадиты оставались независимыми до конца IX века в Назве, их оплоте в собственно Омане и за его пределами. Несмотря на период главенства карматов, внутренние племена больше привлекал ибадизм. Позднее почти три века, примерно до 1435 года, большей частью страны правила наследственная династия Бану Набхан (Набханиды). Большинство побережья было в руках местной знати, под лидерством правителей Фарса и Кирмана. Крупные торговые порты располагались на иранском берегу или вблизи него. Это Сираф в Фарсе (разрушенный землетрясением в 977 году), Киш (остров в Персидском заливе на юге Ирана) и его соперник Ормуз, изначально расположенный на материке (где в 1294 году высадился Марко Поло), но в 1302 году переведенный на остров, расположенный немного восточнее. Ормуз был основан и управлялся арабской династией, которая признавала верховную власть правителей материка и, в свою очередь, являлась верховной властью для мелких портов от Бахрейна до Омана. Его торговля (от Китая и Молуккских островов до Восточной Африки) процветала. Мореплавателями были арабы из Омана и с побережья Персидского залива, а также иранцы[17].

Когда в 1507–1508 годах напали португальцы под командованием Афонсу де Албукерке, Ормуз был слишком слаб. Король в то время был еще ребенком, а его вассалы враждовали между собой. Внутренние племена Омана уже возродили ибадизм, но тогда не считались важными. Албукерке, имевший лучшие корабли и тактику, один за другим завоевал порты Омана и заставил Ормуз покориться. Хотя ему пришлось уйти с Ормуза, оманские порты, включая Маскат, остались в руках португальцев. Ормуз оказался под верховной властью Сефевидов, что не нравилось суннитам, и в 1515 году они сдались другому португальскому флоту. Несмотря на безжалостность и христианскую воинственность, португальцы сумели управлять опосредованно, через правителей Ормуза и других мусульманских вассалов, и вести бизнес с мусульманскими купцами. Они также использовали многих мусульман на своих судах. Они управляли Ормузом и Маскатом из своих крепостей и старались контролировать, а не ликвидировать мусульманское судоходство, имея целью монополизировать торговлю с Европой. Шахи Сефевиды долгое время терпели их присутствие, хотя и противились их монополии. Османский флот Пири-Рейса только временно вытеснил их из Маската в 1551 году, но не сумел взять Ормуз (см. ранее). Достигнув высшей точки, их власть, судя по всему, распространялась до головной части Персидского залива, потому что разрушенный португальский форт можно видеть даже в Кувейте. Бахрейн (который был территорией, зависимой от Ормуза, пока материковое племя арабов не завоевало его в середине XV века) удерживался португальцами 80 лет до 1602 года, когда мореплаватели из Фарса их изгнали. В 1620 году флот, посланный английской Ост-Индской компанией, разгромил португальские корабли в районе Джаска, после чего англичане заключили союз с иранским шахом Аббасом I. С помощью английского флота иранские силы в 1622 году захватили Ормуз. Его место торгового центра занял Бендер-Аббас, который в то время назывался Гамру. Португальцы устроили свою штаб-квартиру в Маскате, где прекрасные замки, построенные ими, до сих пор возвышаются над морем. Они были достаточно сильны, чтобы устраивать нападения, правда неудачные, до 1635 года, когда ими был заключен мир с Англией. Они оставили «факторию» в Иране — в Конге — и вели активную торговлю с Басрой.

В 1624 году ибадиты избрали имама, Насира ибн Муршида, из клана Йаруб, который начал объединять Оман и вести боевые действия с португальцами. Следующий имам, султан ибн Сайф, тоже из клана Йаруб, сумел их изгнать. Он взял Сур в 1643 году, Сухар в 1648 году и Маскат в 1650 году. С помощью людей, работавших на португальцев, и используя ввезенный лес, он построил сильный флот европейского типа и продолжил военные действия против них в Индии и Восточной Африке. После его смерти имамат перешел к одному из его сыновей, Сейф ибн Султану (1668–1711), которому, в свою очередь, наследовал его сын Султан II ибн Сайф. Последний умер в 1718 году, оставив несовершеннолетнего наследника Сайфа II, который вырос пьяницей и не должен был, согласно принципам ибадитов, становиться имамом. Началась борьба между двумя племенными союзами, гафири и хинави, которая существенно ослабила Оман в то время.

Оманцы не получили ничего, кроме добычи, нападая на португальские поселения в Индии, но одержали внушительные победы в Восточной Африке, где местные арабы в 1660 году попросили их о помощи. В 1698 году они взяли португальскую крепость в Момбасе (см. далее). Кроме военных действий, оманцы занимались торговлей и часто вели дела с голландцами. Когда режим Сефевидов ослабел, они начали набеги на иранское побережье и занимались пиратством в Персидском заливе. В 1717 году Султан II захватил Бахрейн (который оманцы удерживали недолго) и остров Кешм, после чего осадил Ормуз. Советники шаха занимались планированием большой войны с Оманом, рассчитывая на французскую военно-морскую помощь — с Францией у них был договор, — когда мятежные афганцы начали свой марш, который завершился падением Исфахана и Сефевидов.

Надир-шах был исполнен решимости восстановить иранские позиции в Персидском заливе, как и в других местах. После взятия Бахрейна в 1736 году его войска в 1737 году вошли в Оман. Это был ответ на обращение Сайфа II о помощи против мятежников. Они вышли из Джульфара (ныне Рас-эль-Хайма) на западном побережье через Назву на Маскат, но отошли к Джульфару, когда Сайф II обернулся против них и их арабские моряки взбунтовались. В 1742 году Сайф II был свергнут в пользу его кузена Султана ибн Муршида и снова обратился за помощью. В следующем году он умер, а его кузен был убит. Укрепленные иранские войска снова одержали кратковременный успех и в 1744 году отошли к Джульфару, откуда и отбыли после смерти Надира. Кампания на побережье Омана стоила Ирану 200.000 жизней. Новым имамом, избранным, вероятно, в 1744 году, стал Ахмад ибн Саид, бывший правитель Субара, который противостоял осаде и весьма находчиво заставил иранцев отступить. От него пошли династии Маската и Занзибара.

Ахмад ибн Саид (умер в 1783 году) возродил судоходство и торговлю Маската и поддержал дружественные отношения с турками в Басре. Момбаса отказалась принять его власть, но Занзибар остался в его руках. Некоторые оманские племена также взбунтовались против него. Его сын Саид стал следующим имамом, однако был бездеятельным и непопулярным. В 1786 году или около того Саид, сохранив титул имама, передал управление своему сыну Хамиду (умер в 1792 году). После этого правители перестали быть выборными и, исповедуя ибадизм, использовали титул сайидов и султанов. Во время беспорядков в Иране, последовавших за крахом режима Зендов, жители Маската под командованием дяди Хамида и преемника Султана ибн Ахмада захватили ряд пунктов на побережье, от Гвадара в Макране до Бендер-Аббаса, который утратил свою важность после ухода англичан и голландцев, имевшего место вслед за падением Надир-шаха. Его место тогда занял Бушир. В 1798 году каджарское правительство сдало Бендер-Аббас в аренду правителям Маската, которые удерживали его до 1958 года, когда его добровольно уступили Пакистану. Длительная связь с Макраном и использование войск белуджей объясняют большой процент белуджей в населении. Султан ибн Ахмад подписал первый договор с британцами в 1798 году, по которому обещал не пускать французов и голландцев, пока они воюют с Британией. Он отражал атаки ваххабитов с суши и моря и был убит в бою с ваххабитскими пиратами в 1804 году. В последовавшей борьбе за трон сначала успех сопутствовал претенденту с ваххабитской поддержкой Бадру. В 1806 году он был убит Саидом ибн Султаном, который правил до 1856 года (до 1821 года совместно с его братом Селимом). Он проводил почти все свое время в Занзибаре, восстановил влиятельное положение Маската на побережье и в 1837 году вернул Момбасу. В Омане он подавлял восстания и отражал нападения ваххабитов, с которыми постепенно удалось справиться с помощью англичан. В ответ британцы заставили его предпринять действия против работорговли, пиратства и контрабанды оружия. Договоры, которые он подписал с ними в 1822, 1838 и 1847 годах, не сделали его популярнее. В 1839 году он также заключил договор с Соединенным Штатами, а в 1844-м — с Францией. Во время его правления судоходство Маската продолжало процветать. Когда он умер, вице-король Индии вмешался, желая предотвратить борьбу между его сыновьями Тувайни, правившим в Маскате, и Маджидом, правившим в Занзибаре. С 1856 года Маскат и Занзибар шли разными дорогами, как отдельные государства. Инакомыслящие оманские племена выбрали собственного ибадитского имама в Назве в 1913 году и в 1920 году получили признание своей местной автономии от правившего тогда султана. Положение сохранилось до 1955 года, когда власть султана была восстановлена с помощью англичан, чтобы позволить разведку нефти.

Британцы также приняли меры, чтобы остановить пиратство и работорговлю в Персидском заливе, ситуация в котором из-за слабости Ирана и подъема ваххабизма стала опасной. Флоты, посланные Ост-Индской компанией, нанесли поражение пиратам в 1809 и 1819 годах. Другим источником беспокойства англичан являлось проникновение египетских войск Ибрагим-паши к побережью залива. В 1820 году британцы подписали свои первые договоры с правителем Бахрейна, который номинально был иранским вассалом, и с вождями на западном побережье Омана, где султан Маската утратил власть. Бахрейн, со своими оазисами, добычей жемчуга и главным образом шиитским населением, был захвачен в 1783 году арабами-суннитами с материка, возглавляемыми Ахмадом ибн Халифом, потомки которого, несмотря на оманское вторжение 1801 года и оккупацию материка ваххабитами, удержались и внесли огромный вклад в развитие торговли. В 1853 году вожди западной части Омана заключили морское перемирие с британцами в обмен на британский протекторат. Район стал называться Договорным Оманом. Правитель Бахрейна поместил себя под британский протекторат в 1861 году, после того как иранцы возобновили притязания на верховную власть. Британское влияние в заливе господствовало весь следующий век.

Историческая важность Персидского залива и Омана — в деяниях их мореплавателей в Индийском океане, а также в их вкладе в распространение ислама в удаленных регионах. Их процветанию на море вскоре пришел конец. Появились пароходы.

XVI век стал свидетелем коренного изменения обстановки в Магрибе. К 1500 году правящие династии, Ваттасиды в Марокко и Зайаниды (Абд аль-Валиды) в Тлемсене, так же как и Хафсиды в Тунисе, стали только номинальными властителями в стенах своих городов. Результатом стала анархическая децентрализация, в которой разные города, народы Ореса, Рифа, Атласских гор, кабилы и племена равнин вели более или менее автономное существование. Тем временем к северу от них христианские королевства Португалии и Испании, теперь централизованные, начали имперскую экспансию. Эгоистичные мотивы двух иберийских держав усиливались и оправдывались крестоносными мотивами, делавшими мусульманскую Северную Африку очевидной целью их атак. Португалия была свободна от мусульманской угрозы на протяжении двух веков, и никакие соображения самообороны не могли оправдать внезапное нападение на Сеуты, имевшее место в 1415 году. На самом деле король Хуан даже предупредил своих сыновей, что такое нападение может спровоцировать мусульманские репрессии и повредить португальской торговле в проливе. В 1471 году были захвачены Асила и Танжер, а португальский монарх стал называться Королем двух Алгарве, имея в виду южную провинцию Португалии, полученную от мусульман в XIII веке, и новую мусульманскую территорию, теперь завоеванную в Марокко. С аннексией Адагира, Сафи и Аземмура в первые двадцать лет XVI столетия Португалия получила контроль над большинством марокканских портов от Сеуты в проливе до Массы. Она также осуществляла протекторат над областью Дуккала между Сафи (Асфи), Аземмуром и Марракешем.

В испанском случае последнее исламское государство на европейской почве было ликвидировано с захватом Гранады в 1492 году. Завершение христианской реконкисты Испании наполнило побережье Северной Африки беженцами-мусульманами. Новые беженцы интенсифицировали набеги, производившиеся более ранними беженцами на испанское побережье, и нападения на испанское судоходство. Надежда ликвидировать эту угрозу дала прочную практическую основу желанию Изабеллы Католички и кардинала Сиснероса продолжать войну по религиозным причинам против мусульман на юге пролива. Эта попытка была начата захватом Мелильи в 1497 году и Пеньон-де-Велес в 1508 году. В этот период владения Испании (точнее, Арагона) включали Сардинию, Неаполь и Сицилию, и следующее испанское нападение было направлено против средиземноморского побережья Магриба от Мерс-эль-Кебир, захваченного в 1505 году, и Орана (1509) до Бужи и Триполи в 1510 году.

Такое развитие событий вывело на сцену восточную мусульманскую державу, османских турок, которые, как испанцы, активно вели имперскую экспансию. В результате история Восточного Магриба в течение следующих десятилетий определялась борьбой между турками и испанцами, а не действиями местных жителей.

После решительного захвата Туниса турками в 1574 году и поражения португальцев при Альказарквивире в Марокко в 1578 году борьба между христианами Иберии и мусульманами Северной Африки пришла в состояние застоя, хотя военные действия периодически возобновлялись еще на протяжении двух веков. Результатом явилось то, что Магриб остался мусульманским, хотя у испанцев и португальцев сохранилось несколько плацдармов, у первых — в Оране и Мелилье, у последних — в Сеуте, Танжере, Асиле и Мазагане. С другой стороны, мусульманская экспансия на Средиземноморье была остановлена к востоку от Мальты, и вероятность мусульманского правления в Южной Испании, все еще являвшаяся возможной во время восстания морисков в 1569 году, была полностью ликвидирована. В Марокко при новой династии правительство вернулось к своей традиционной системе управления в почти неизменной форме. А Тунис утратил свое главенство в восточной и центральной частях Магриба. Теперь он занял лишь второе место среди трех военных владений Турции, известных также как оджаки или регентства — Алжира, Туниса и Триполи (Триполитании), на которые разделился регион. Появились границы, которые в основном совпадают с границами современных государств Алжира, Туниса и Ливии.

В течение семидесяти лет борьба между испанцами и турками велась исключительно на море, или имели место смешанные операции на суше и на море. Природа этих военных действий оказала решающее влияние на характер трех турецких территорий, которые они породили. Как государства они получили организацию, совершенно незнакомую для нас, и их историю невозможно понять без предварительного изучения военно-морских операций, которые велись вокруг них.

Государственные бюджеты XVI века не были рассчитаны на расходы для постоянного содержания больших профессиональных флотов. Поэтому широко использовалось «частное предпринимательство». Отдельные авантюристы и искатели приключений — капитаны каперов или корсары — получали право оснащать и снабжать командами вооруженные корабли. Потом они могли нападать на судоходство стран, с которыми их хозяева находились в состоянии войны, и получать доходы, захватывая добычу. Вырученные суммы распределялись в установленных законом пропорциях между хозяином, правительством, капитаном и командой. Таким образом, война оплачивала сама себя. В случае возникновения чрезвычайных ситуаций из этих кораблей и их команд формировали резерв для увеличения регулярных сил, которыми располагало государство. Схваченные корсары пользовались правами военнопленных. Финансы могли выделяться лично монархом, отдельными лицами или группами лиц. Официально такая деятельность могла вестись только при получении предварительного разрешения местной власти против кораблей, принадлежащих врагам государства, и в соответствии с международными конвенциями, модифицированными или расширенными двусторонними соглашениями между государствами. Однако не обходилось без великого множества нарушений и злоупотреблений, не говоря уже о весьма сомнительных случаях, когда корабли были якобы захвачены в территориальных водах, подданные нейтральных государств или грузы перевозились на вражеских судах или, наоборот, вражеские грузы или граждане перевозились на нейтральных судах. Также бывало, что на судах оказывались поддельные документы, подтверждающие их принадлежность к нейтральной стране. Корсары использовали любые уловки, чтобы поймать «дичь», к примеру подход к ней под фальшивым флагом. Очень часто действия каперов невозможно было отличить от злодеяний обычных пиратов. И если соотечественники считали корсаров героями, граждане стран, корабли которых подверглись нападению, обвиняли их в пиратстве. Когда корсаров ловили на откровенном нарушении принятых конвенций, жалобы обиженных ими людей иногда вынуждали правительства стран, которым они якобы служили, карать нарушителей смертной казнью. Так случилось, к примеру, с сэром Уолтером Рели. В XVI и XVII веках каперами буквально кишели воды у берегов Европы. Англичане, французы, голландцы и испанцы были самыми заметными представителями этого ремесла среди христиан. Считалось вполне законным действовать под флагом не своей страны. Так, английский капитан Истон служил у герцога Савойского, а голландец Данса — сначала у алжирцев, а потом у французов. Кроме того, было множество пиратов в истинном смысле этого слова. Некоторые из них посвящали себя грубому пиратству, а потом мирились с властями, как, например, сэр Генри Мейнуоринг, который сначала был знаменитым пиратом, а потом перешел на королевскую службу и стал бороться со своими бывшими коллегами. Пиратство, как сказал один военный историк, в то время было школой мореплавания.

В отношениях между христианскими и мусульманскими государствами традиции Крестовых походов и священной войны являлись готовой предпосылкой для действий весьма сомнительной законности. Подобные предпосылки вызывали войны между католиками, ортодоксальными христианами и протестантами. Таким образом, с одной стороны, это было каперство, граничащее с пиратством, с другой — элемент национальной экспансии и строительства империи, санкционированный религией, как в случае некоторых испанских конкистадоров, английских моряков, таких как Дрейк и Рели, и турецких мореплавателей — Хайр ад-Дина, Али-паши (Улудж Али) и Драгута.

Каперство имело дело не только с неодушевленным, но и с живым товаром. Риски морского путешествия, и без того довольно большие из-за непредсказуемости стихий, еще больше возрастали из-за опасности захвата и обращения в рабство. Ни один христианин не мог отправиться в путешествие по Средиземному морю, не рискуя оказаться рабом в какой-нибудь мусульманской стране. Мусульманин тоже не мог этого сделать, поскольку всегда мог оказаться рабом в христианской стране: мусульманское рабство существовало в странах, граничащих с Адриатикой и Средиземным морем, включая Францию — по крайней мере, когда речь шла о галерных рабах. В Королевстве Двух Сицилий такое рабство не было ликвидировано до 1815 года. Каперы, которые не могли продать мусульманских рабов в своей стране, везли их туда, где продажа была легальной. Определенные порты являлись центрами продажи или выкупа рабов. В них также можно было распорядиться добычей. Это Сале, Тетуан, Алжир, Тунис и Триполи — на южном берегу Средиземного моря, Валетта, Мессина, Ливорно — на христианской территории. Говорят, что около 1650 года в Алжире было 35.000 христианских рабов при общей численности населения 150.000. В Малаге в 1610 году было 5000–7000 мусульманских рабов, на Мальте в 1720 году — 10.000. На этом острове последние 2000 мусульманских рабов были освобождены Наполеоном в 1798 году, а в Алжире последние 1200 христиан были освобождены лордом Эксмутом в 1816 году. Государственные рабы в Европе, так же как и в Африке, содержались в антисанитарных условиях в подземных тюрьмах, а домашние рабы, судьба которых была намного легче, жили в домах хозяев. И в мусульманских, и в христианских государствах рабы гребли на галерах, вынужденные терпеть ужасающие условия. На берегу некоторым из них позволяли работать на себя, выплачивая определенный процент хозяину, и им иногда удавалось накопить значительные суммы. В мусульманских странах они управляли тавернами, официально — для использования своими собратьями по религии, христианами, но часто посещаемые и мусульманами тоже. Они могли исповедовать свою религию. В североафриканских государствах существовало множество часовен, а мечеть была на Мальте. В Алжире рабы в XVI и XVII веках по большей части трудились на общественных работах, а позже их стали выкупать. Правительства, местные купцы, евреи с международными связями и христианское духовенство конгрегации редемптористов вели переговоры о выкупе, а также (за исключением редемптористов) о продаже добычи. В Северной Африке эти операции стали национальной индустрией и поводом для объявления войны.

Во второй половине XVIII века развитие цивилизации в европейских государствах привело к тому, что практика каперства для личного обогащения стала считаться предосудительной в принципе, и начали делаться шаги по ее ликвидации. Одновременно возросло европейское влияние в мировых делах, и наличие европейских рабов в Северной Африке стало считаться откровенным скандалом. В османских государствах Северной Африки к рабству и каперству тоже относились без восторга, и были произведены некоторые изменения: каперство и владение частными лицами любыми рабами, за исключением чернокожих, в конце XVIII века были ликвидированы. Однако их традиции затруднили, особенно для Османского Алжира и Триполитании, приспособление конституций к изменившимся условиям.

Поскольку это краткое изложение предшествует рассказу о событиях, может создаться впечатление, что нарушен должный порядок изложения. Однако это изменение вызвано тем фактом, что почти все рассказы о государствах Варварского берега до недавнего времени не уделяли достаточного внимания разнице между каперством и пиратством и излагали события так, словно подобных практик не существовало у европейцев[18]. Все это вызвало предвзятые мнения, которые следует исправить, чтобы история событий была представлена в правильном свете.

XVI век стал свидетелем смены династии Ваттасидов (бану Ваттас) новой династией, бану Саад. При ней страна восстановила единство, снизила угрозу нападений испанцев и португальцев, держала на расстоянии турок, установила протекторат над прежней империей Сонгай и приобрела определенное положение в международном сообществе.

Агрессия португальцев достигла высшей точки в первые два десятилетия XVI века. К этому времени они уже заняли почти все порты, за исключением разве что Сале — от Сеуты на севере до Массы, что к югу от Агадира, и установили протекторат над областью Дуккала. Пока Ваттасиды неэффективно боролись с ними на севере, лидерство на юге захватили члены бану Саад, династии, утверждавшей, что ведет свой род от пророка. Она обосновалась на крайнем юге — в Загоре. Между 1511 и 1517 годами два брата, принадлежавшие к этой семье, — аль-Арадж и Мухаммед аш-Шейх — отличились в борьбе против португальцев в Агадире, которая была одновременно священной войной и национальным восстанием. Они имели одобрение суверена Ваттасидов из Феса, авторитет которого, несмотря на ослабление династии, был все еще высок на юге.

Сначала Саадиты действовали только на юге от Атласских гор, вокруг Таруданта, но впоследствии продвинулись в северном направлении между Марракешем и Могадором. С 1518 года, когда важный марокканский деятель, поддерживавший португальцев, — Ибн Тафуфт — был убит, влияние Саадитов резко возросло, и старший из братьев, аль-Арадж, сверг местного правителя Марракеша из Ваттасидов и занял его место, не разрывая связей с султаном из Ваттасидов из Феса. Его брат Мухаммед остался правителем Таруданта. К 1528 году их растущая власть и связи, которые они энергично устанавливали с влиятельными религиозными лидерами, мурабитами, в разных частях страны, привели к нападению на них Ваттасидов. После ничего не решивших военных действий при посредстве религиозных лидеров было заключено перемирие. Но теперь страна была разделена на два отдельных государства, Марракеш (Марокко) и Фес. Двенадцать лет перемирия Мухаммед и его брат использовали для борьбы с португальцами. В 1541 году Мухаммед захватил Агадир, в результате чего португальцы покинули свой протекторат, отказавшись от Сафи и Аземмура. На юге в их руках оставался только Мазаган — из соображений престижа, а также как база для возможного возвращения. Соперничество между двумя братьями привело к бегству аль-Араджа в Тафилальт, а Мухаммед аш-Шейх возобновил войну с Ваттасидами, объявил себя вассалом османского султана. Последние обратились за помощью к туркам, которые к этому времени утвердились в Алжире. Османы отправили посла к Мухаммеду аш-Шейху с требованием, чтобы он поступил так же. Он наотрез отказался и двинулся на Фес. После неудачной попытки в 1548 году он взял город в 1549 году. Затем армия под командованием его сына выступила на Тлемсен, заняла город и изгнала правителя из Зайанидов. Хотя Зайанид являлся протеже испанцев в Оране, последние не вмешались и позволили марокканскому принцу, действуя против воли отца, начать наступление на Алжир и напасть на турок. Результатом стала контратака турок, которые в 1552 году вернули Тлемсен, а в 1554 году — Фес, где Ваттасид Абу Хасун был возвращен на трон. Эта реставрация, однако, оказалась недолговечной. Последний откупился от турок и отдал им Пеьон-де-Веллес (Бадис), который марокканцы отобрали у испанцев в 1522 году. В сентябре 1554 года Абу Хасун потерпел поражение и был убит в сражении в Тадле, а Мухаммед аш-Шейх стал неоспариваемым правителем Марокко. Хотя он тоже был убит тремя годами позже турецким эмиссаром, его наследником стал Абдаллах аль-Галиб Биллах. После его восхождения на трон имело место бегство двух братьев и потенциальных противников нового правителя, Абд аль-Малика и Ахмада, в Константинополь, где они во время семнадцатилетней ссылки получили турецкое образование и мировоззрение. Абдаллах (1557–1574) укрепил свое положение в стране и дал начало периоду относительного мира и процветания, одновременно давая отпор попыткам турок вторгнуться со стороны Алжира. В этом ему потребовалась помощь испанцев, которые занимали марокканскую территорию к востоку от Велеса по соглашению 1496 года с португальцами и одновременно являлись злейшими врагами турок. Как благочестивый

мусульманин, султан был обеспокоен восстанием морисков в 1569 году. Было невозможно поддержать его, поскольку у него не было военно-морских сил, а обратившись к туркам, он бы сделал Марокко подчиненной им территорией — как и остальной Магриб. Кроме того, он вызвал бы недовольство испанцев. Он мог только не замечать контрабанду оружия и волонтеров и использовать беженцев как рекрутов в свои вооруженные силы. На самом деле беженцы-мориски стали главным военным активом режима. Но этот элемент компромисса с гонителями мусульман спровоцировал негодование многих религиозных лидеров и укрепил их влияние в регионе Среднего Атласа, где эффект станет ощутимым спустя полвека.

После смерти Абдаллаха наследником стал его сын Мухаммед аль-Мутаваккиль (1574–1576). Сменой правителя воспользовались его ссыльные дяди в Константинополе, чтобы вернуть свое положение с помощью турецких связей. В 1576 году Абд аль-Малик, который помогал туркам в захвате Туниса у испанцев двумя годами раньше, с помощью турецких войск вытеснил аль-Мутаваккиля из Феса. Поддержка Абд аль-Малика турками вовсе не подразумевала его поддержки турецких притязаний на Марокко. Его короткое двухлетнее правление завершилось победой над португальцами в сражении при Альказарквивире в августе 1578 года. Сражение произошло после того, как свергнутый султан убедил португальского короля Себастьяна восстановить его на троне в обмен на обещание стать его вассалом. Себастьян, которому в ту пору было 24 года, был исполнен романтических идей о славе крестоносца и возрождении позиций Португалии в Марокко. Он высадил португальских солдат и германских наемников, а также контингент папских войск под командованием англичанина Томаса Стакли в Асиле, которая была возвращена марокканцам в 1550 году, но теперь контролировалась сторонниками ссыльного султана. Себастьян сразу выступил на Лараш — посреди жаркого лета, не имея контакта со своим флотом, обремененный большим обозом. В сражении все португальцы были разгромлены и уничтожены. Марокканцы стали обладателями большой добычи, а впоследствии и крупного выкупа за пленных. Уже тяжелобольной Абд аль-Малик умер своей смертью во время сражения, а король Себастьян и свергнутый Мухаммед аль-Мутаваккиль были убиты. По этой причине сражение иногда называют Битвой трех королей. Эта война, катастрофическая для Португалии, где в результате корона перешла к Филиппу II Испанскому, стала началом периода пышности и великолепия для Марокко, где новым правителем прямо на поле боя был провозглашен его брат Ахмад, получивший почетный титул аль-Мансур — победитель (1578–1603).

К этому времени борьба между Испанией и Турцией зашла в тупик. Ни одна из сторон не обладала энергией предшествующих лет. Таким образом, Марокко не только не пострадало от испанского избавления от соглашения с португальцами, которое не позволяло им оккупировать марокканскую территорию, но даже смогло вернуть Лараш, играя на страхе Филиппа перед союзом марокканцев с врагами Испании, Англией и Голландией. Не имея возможности вести экспансию на восток из-за силы турок, Ахмад аль-Мансур вынашивал мечты об использовании государств христиан-протестантов, чтобы помочь ему восстановить мусульманское правление в Испании. В отношениях с ними он достиг самых впечатляющих успехов в коммерческой области — Англия покупала большое количество марокканского сахара, который выращивали в долине Сус. Потребность Англии в селитре, которую Марокко могло удовлетворить, обеспечила стране обратный поток леса для судостроения, хотя такой обмен приходилось держать в секрете, учитываю холодную войну между исламским миром и христианами, делавшую торговлю материалами, которые могли быть использованы для военных целей, неприемлемой для общественного мнения обеих сторон. Но хотя английская королева Елизавета была заинтересована в марокканской помощи в ослаблении Испании путем замены Филиппа другим претендентом на португальский трон, она вовсе не собиралась облегчать марокканскую высадку на юге Испании, к которой стремился Ахмад аль-Мансур. За год до испанской армады она отвергла его предложение дать ему 100 английских судов для перевозки его и армии на юг Испании, за что он заплатит 150.000 дукатов, как только они прибудут в марокканский порт. Остановленный на севере и востоке, марокканский правитель двинулся на юг. После успешной экспедиции в Гурару и Туат в центральной части Сахары в 1581 году он направил ультиматум правителю Сонгая (что на реке Нигер) Аскии, требуя дань за торговлю солью. Она бы позволила Марокко продолжать священную войну. Получив отказ, он отправил экспедицию через Сахару на Нигер. Марокканские силы состояли из 2500 аркебузиров — в основном морисков из Испании, из которых было 500 конников, а также 1500 арабов-копьеносцев, и корпуса «первопроходцев» с 8000 верблюдов и 1000 вьючных лошадей. Командир, известный как Джавдар-паша, был выходцем из окрестностей Гранады. Путешествие по пустыне, через Тиндуф и Таоденни, заняло пять месяцев. Потери составили половину армии. 13 марта 1591 года силы Аскии были разгромлены. Основную роль в победе марокканцев сыграло наличие у них стрелкового оружия. Эта победа, результатом которой стало установление марокканского протектората на Нигере на большую часть столетия, еще больше укрепила репутацию Ахмада аль-Мансура и дала ему не только богатую добычу и рабов, но также контроль над торговлей золотом из Западной Африки. Благодаря последнему он получил еще один титул — ад-Дахаби — Золотой.

Южане по происхождению, Саадиты устроили свою столицу в Марракеше, частично вернув городу великолепие, которым он мог похвастать при Альмохадах. Они обогатили его архитектуру, построив медресе Ибн Юсуфа и гробницы Саадитов, которые можно видеть и в наши дни, и знаменитый дворец Эль-Бади (Несравненный), разрушенный правителем следующей династии.

Обнадеженный сахарским успехом, Ахмад аль-Мансур в 1601 году снова обратился к королеве Елизавете с предложением вторгнуться в Испанию. На этот раз королева предложила вместо этого помочь Англии в нападениях на испанские владения в Америке. Ахмад аль-Мансур воодушевился перспективой создать новое исламское королевство за Атлантикой, но потребовал заключения соглашения с указанием выгод, которые получит Марокко. Двумя годами позже, прежде чем соглашение было достигнуто, правления и Золотого султана, и королевы-девственницы были прерваны смертью.

В Марокко после смерти Ахмада аль-Мансура воцарилась анархия. Его сыновья стали сражаться между собой за трон. Разные религиозные персонажи пользовались беспорядками, чтобы продвинуть свои учения и осуществить личные амбиции. За полвека беспорядков страна снова разделилась на Фес и Марракеш, а в Сусе и Тафилальте обосновались мелкие правители. Из трех сыновей аль-Мансура один, Зайдан, стал править в Фесе, другой, Абуль-Фарис, в Марракеше, а третий, Мухаммед аш-Шейх аль-Мамун, некогда считавшийся наследником, но опозоривший себя скандальным поведением и попавший в тюрьму, был освобожден и отправлен Абуль-Фарисом изгнать Зайдана из Феса. С задачей он справился весьма успешно, но после этого объявил себя султаном. Зайдан сначала бежал к туркам, но вскоре вернулся в Марокко и захватил Марракеш, откуда его изгнал племянник Абдаллах, сын аль-Мамуна. Впоследствии он также завоевал Фес, в то время как аль-Мамун бежал в Испанию. В 1610 году аль-Мамун вернулся, заручившись помощью испанцев, за которую обещал уступить Лараш испанскому королю. Таким образом, он утвердился на севере и правил там, пока не был убит в 1613 году, возможно из-за сдачи Лараша. В Фесе правили его потомки до оккупации города мурабитами в 1641 году. Зайдан, которого за границей считали законным правителем, правил с 1610 года до своей смерти в 1628 году, а с 1611 до 1614 года власть узурпировал мурабит Абу Махалли. Наследники Зайдана продолжали править в Марракеше до смерти его внука аль-Аббаса в 1659 году. Затем наступил период анархии, продолжавшийся до захвата города Мулеем ар-Рашидом в 1669 году, который стал концом династии Саадитов.

Во время этих войн капитан Джон Смит, впоследствии ставший губернатором Вирджинии, предложил свою службу Мулею Зайдану в Марракеше, но довольно быстро покинул ее, заявив, что это не война, а вероломные, предательские и кровавые убийства. В этот период действительно было больше позора, чем славы. Среди всеобщей неразберихи появилось несколько новых претендентов на власть. В основном это были религиозные лидеры (воинственные суфии), которых называли мурабитами. Главными из них были члены суфийского братства Дила, что недалеко от Хенифры, на Среднем Атласе, которые контролировали Фес и всю страну до Рабата с 1641 года до их подавления Мулеем Рашидом в 1688 году. Другой мурабит, аль-Айаши, несколько лет господствовал на равнине к северу от Рабата, нападая на испанцев в Лараше и Аль-Мамуре. На юге еще три мурабита боролись против последних Саадитов или друг с другом. Другим элементом, добившимся временной независимости, была маленькая республика на реке Бу-Регрег в Рабате. Ее образовали мориски из Испании, прибывшие в 1610 году. Они попытались поддерживать свое существование морской торговлей и каперством. Их называли «Пираты Сале». В 1626–1628 годах они договорились с английским королем, но договоренность оказалась недолговечной, и, очевидно, не по их вине. Их короткая независимость закончилась в 1641 году.

Алавиты (алауиты) прибыли из Хиджаза и обосновались к югу от Атласских гор, в Тафилальте, в конце XIII века, вскоре после подъема династии Маринидов. Их еще иногда называют Филалийскими шерифами. Основателю династии Мулею аш-Шарифу (1631–1636) наследовал его сын Мухаммед (1636–1663), которого сменил другой сын, Мулей арРашид, к 1669 году ставший правителем всего Марокко. Его преемник Мулей Исмаил (1672–1727) — самый известный представитель династии в первом столетии ее существования. Современники утверждают, что он был великим правителем. Этот титул вполне заслужил тот, кто правил беспокойной средневековой империей на протяжении пятидесяти пяти лет. Говорят, что в последние годы его правления женщина или еврей могли пройти из одного конца страны в другой, оставаясь в безопасности. Он вел переписку с Людовиком XIV, незаконную дочь которого, принцессу Конти, желал видеть в своем гареме. Также он переписывался с Яковом II, понуждая его принять ислам или хотя бы вернуться к протестантству, который считал менее идолопоклонническим, чем католицизм. Хотя Мулей Исмаил не сумел распространить марокканское правление на Тлемсен, так же как захватить Сеуту и Мелилью у испанцев, он вернул Лараш и Аль-Мамуру. А Танжер, который был английским с тех пор, как стал частью приданого Екатерины Браганса в 1662 году, был оставлен ему в 1684 году после систематических марокканских нападений, сделавших его удержание неразумным. Из масштабных строительных проектов Мулея Исмаила в Мекнесе, который он сделал своей столицей, до наших дней сохранились чудесные ворота — самые лучшие из них были спроектированы обращенным англичанином, и стены обширных складов. Благодаря опыту сотен христианских пленных, которые вместе с другими подневольными рабочими использовались на строительстве этих сооружений, правитель стал известен в Европе своей жестокостью. Затеи султана требовали много денежных и трудовых ресурсов, и марокканский историк XIX века аль-Насири утверждает, что его людям приходилось работать и платить налоги каждый день каждого месяца в каждом году. Его превосходство — результат непреклонной воли и огромной физической энергии, которую он стимулировал ограничениями в еде и питье, а также строгим отправлением религиозных обрядов. Безопасность, установленная постоянными военными кампаниями в первой половине его правления, поддерживалась строительством фортов на основных линиях коммуникаций. Гарнизоны в них состояли в основном из черных рабов, оставшихся от дней Ахмада аль-Мансура (которым он вел учет) и других, купленных им или захваченных в экспедициях по Сахаре. Юные негры женились на столь же юных негритянках, а их дети проходили обучение: мальчики — в военном искусстве, девочки — в домашних делах. При этом Мулей Исмаил, судя по всему, не интересовался интеллектуальным развитием Запада, так что его правление скорее укрепило Марокко в Средневековье, чем подготовило к занятию достойного места в современном мире. Его последние годы были омрачены поведением сыновей, и его смерть положила начало новой гражданской войне. Она продолжалась тридцать лет — самые ужасные годы в марокканской истории, во время которых семь правителей сменили друг друга, причем все они стремились завоевать благосклонность черной стражи и арабских войск племени удая. Один из этих правителей, Ахмад, которого саркастически называли Ахмад ад-Дахаби за расточительность, правил дважды. Другого — Абдаллаха — свергали и восстанавливали на троне не меньше трех раз. Только после восхождения на трон сына последнего Мухаммеда ибн Абдаллаха в 1757 году ситуация изменилась и началось столетие пяти долгих правлений, которое было прервано лишь однажды двумя катастрофическими годами — 1790–1792.

Султан Мухаммед ибн Абдаллах (1757–1790) был истовым мусульманином, который желал восстановить изначальную простоту ислама и благосклонно относился к режиму ваххабитов в Аравии. Далеко не такой волевой человек, как Мулей Исмаил, он в отношениях с племенами полагался не только на военную силу, но и на дипломатию и отказался от попытки охранять прямой путь из Феса в Марракеш вдоль хребта Среднего Атласа, укрепив вместо этого более длинный маршрут по берегу через Рабат и Касабланку. Остатки черных войск держали под контролем с помощью арабских и берберских племен. Была предпринята попытка укрепить побережье от возможных нападений европейцев и создать марокканский флот. Она оказалась неудачной из-за отсутствия дельных флотоводцев и не послужила никакой полезной цели — разве что временно возродила каперство, спровоцировавшее репрессии. С Испанией Мухаммед установил добрососедские отношения, которые были нарушены лишь однажды безрезультатным нападением на Сеуту. С другой стороны, нападения на Мазаган обеспечили уход португальцев в 1798 году. Были заключены договоры с некоторыми европейскими странами. Мухаммед ибн Абдаллах также был строителем. Помимо береговых укреплений, при нем были возведены новые дворцы в Марракеше и Мекнесе, а также построены или отреставрированы мечети и медресе. Его самая оригинальная работа — постройка Могадора (ныне город Эс-Сувейра в Марокко), главными архитекторами которого были французы и англичане. Город замышлялся как основной центр торговли с югом и был построен в андалусском стиле с прямыми улицами[19]. В целом можно сказать, что режим Мухаммеда ибн Абдаллаха создал прецедент для следующих правлений вплоть до оккупации. Правитель, искренний мусульманин, желал сохранить традиционные рамки исламского бытия, но не сумел вдохнуть в них жизненные силы, которые были основой величия Альморавидов или Альмохадов. Используя европейцев и их технические навыки, он в то же время стремился возобновить джихад против христиан.

Последние дни этого султана, как и многих его предшественников, были омрачены дурным поведением его сына и наследника Мулея Язида. Два года его правления (1790–1792) стали настоящей катастрофой. Он начал с разграбления Меллаха, еврейского квартала Тетуана, и немедленно настроил против себя подданных бессмысленной жестокостью. Одновременно он нарушил мир, установленный его отцом с Испанией, тем самым спровоцировав обстрел Танжера. Спустя два года он был убит в ходе подавления беспорядков возле Марракеша. Следующим султаном стал его брат Мулей Сулейман, завоевавший трон в четырехлетней борьбе с другими братьями. Характером он был похож на отца и проводил такую же политическую линию, в результате которой до 1810 года добился впечатляющих успехов. В первую очередь следует отметить водворение марокканского правителя в Фигиге, что на границе с Алжиром, и отправку экспедиции в Гурару и Туат в Центральной Сахаре. Позже у него возникли трудности с берберами Среднего Атласа. Во время операций против них он был взят в плен, но к нему отнеслись с уважением и вскоре отпустили. Этот эпизод практически не повлиял на общую ситуацию. Его внешняя политика была в целом мирной. Он установил дружеские отношения с Триполи и Тунисом и в периоды засухи снабжал их зерном. В 1817 году он согласился на прекращение каперства. Во время Пиренейских войн он отверг угрозы Франции, сохранив хорошие отношения с Англией и Испанией.

Своим преемником Мулей Сулейман назвал племянника — Мулея Абд ар-Рахмана ибн Хишама (1822–1859), а не своего сына. Это весьма необычное проявление альтруизма произвело впечатление. Несколько лет Мулей Абд ар-Рахман проводил мирную политику своего дяди, но потом последовал дурному совету и в 1829 году санкционировал каперскую вылазку, в результате которой несколько австрийских парусников были доставлены в Лараш и Рабат в качестве призов. Это сразу привело к репрессиям в виде обстрела Лараша и уничтожения каперов. Самое важное внешнее событие его правления — вторжение французов в Алжир в 1830 году. Сила исламских чувств не позволила Марокко остаться в стороне. Население Тлемсена попросило султана принять их под свою защиту. Султан согласился, тем самым одновременно продвигая традиционные марокканские амбиции. Затем, столкнувшись с недовольством французов и жалобами местных жителей на недисциплинированность войск, он снова ушел. Позже, когда Абд аль-Кадир, организовав сопротивление в западной части Алжира, предложил султану союз и попросил помощи, армия, отправленная им под командованием своего сына, 13 августа 1844 года потерпела бесславное поражение от армии генерала Бюжо при Ислии, а французский флот обстрелял Танжер 6 августа и Могадор — 15 августа. Султан, вынужденный сдаться, согласился выдворить или интернировать Абд аль-Кадира, если тот вторгнется на марокканскую территорию. Когда последний в 1845 году так и поступил, он был атакован марокканскими войсками, и в итоге в 1847 году ему пришлось сдаться французам. В 1851 году небольшой инцидент в Сале привел к обстрелу французами этого порта. Теперь европейцам стало ясно, что Марокко не может противостоять требованиям европейских держав, поддержанным вооруженными силами. Единственной возможной политикой для марокканцев было затягивание времени и использование в своих интересах вражды между европейскими державами. На самом деле отчасти страх перед реакцией англичан удержал французское правительство от направления генерала Бюжо на Фес, что он собирался сделать после победы при Ислии. Британцы занимали господствующее положение в Марокко, позиционируя себя защитниками независимости страны. В 1856 году между Британией и Марокко был заключен договор, дававший Британии определенные торговые привилегии и право предоставлять «защиту» ряду марокканских субъектов. Далее последовали аналогичные соглашения с другими западными державами, ускорившие проникновение европейцев в страну.

Слабость империи, все еще остающейся средневековой, не имеющей дорог и колесного транспорта и использующей такие варварские методы наказания, как отрубание рук ворам и выставление голов бунтовщиков на стенах городов, снова проявилась в первые годы правления преемника Мулея Абд ар-Рахмана, которого звали Сиди Мухаммед (1859–1873). Это был уже четвертый правитель с таким именем в династии Алавитов. Когда он взошел на трон, начался спор относительно границ испанской Сеуты, приведший к испанскому вторжению и захвату Тетуана. Наступление на Танжер было предотвращено благодаря вмешательству британцев. Восстановление мира было куплено выплатой 20 миллионов долларов и уступкой анклава Ифни на побережье Атлантики. Последний, однако, не был принят Испанией до 1934 года. Сиди Мухаммед попытался сформировать армию по европейскому образцу, но не преуспел. Его правление было еще одним примером «залатывания» дыр в средневековой системе управления, ставшей анахронизмом в современном мире.

То же самое можно сказать о героических усилиях его сына и преемника Мулея аль-Хасана I (1873–1894). Как человек и правитель он вызывал уважение у европейцев, которые его знали. Однако ему приходилось направлять всю свою энергию на экспедиции по стране для наведения порядка и сбора налогов. Он не жалел себя и имел репутацию энергичного и честного правителя. Только государство, которым он управлял, не могло обновиться и модернизироваться само по себе. Механизм правительства оставался рудиментарным, робкие попытки обучить армию с привлечением европейских инструкторов и дать образование марокканским студентам за рубежом оказались неудачными, поскольку сложившаяся в стране обстановка не позволяла таким проектам давать плоды. В 1893 году Мулей аль-Хасан возглавил крупную экспедицию через Атлас в Тафилальт. На обратном пути она была застигнута бурей в Высоком Атласе. Остатки прибыли в Марракеш с больным султаном, как-то сразу постаревшим. Ему пришлось сразу же отправиться на север, чтобы наказать племена, чьи несанкционированные нападения на испанцев стоили казне 650.000 долларов возмещения. По пути он умер. Его смерть скрывалась от всех до прибытия армии в Рабат, где султаном был объявлен его юный сын Абд аль-Азиз.

Мулей Абд аль-Азиз (1894–1908), умный и полный благих намерений человек, усвоил идеи реформ от европейцев, которыми ему нравилось себя окружать. Но у него не было обученных администраторов, и попытка ввести новую форму налога на землю и новую административную систему привела к неразберихе, а любовь юного султана к детским развлечениям настроила против него традиционных сторонников монархии. Племена вышли из-под контроля, и претендент создал оппозиционный двор возле Мелильи. В этих обстоятельствах европейские правительства постоянно находили новые поводы для вмешательства. В 1904 году британцы, всячески препятствовавшие вмешательству другой европейской державы, заключили соглашение с французами, согласно которому Франция получала свободу действий в Марокко, в обмен на ее невмешательство в британские действия в Египте. Французы обеспечили согласие испанцев, пообещав им зону влияния на севере. Согласие Италии было получено обязательством не вмешиваться в ее действия в Ливии. Альхесирасская конференция 1906 года, созыв которой султан обеспечил, используя желание Германии не остаться в стороне при дележе сфер влияния в Марокко, дала международную санкцию принципу целостности владений султана и равенства экономических возможностей в торговле. Одновременно она подготовила почву для франко-испанского вмешательства в обеспечение порядка в портах, взимание сборов и т. д. В 1908 году брат султана Мулей Абд аль-Хафиз, в то время являвшийся наместником в Марракеше, отказался от своего брата за его угодничество перед неверными и объявил его свергнутым. После почти бескровной гражданской войны и неудачного нападения войск Мулея Абд аль-Хафиза на французов, теперь обосновавшихся в Касабланке (Аль-Дар аль-Байда), мятежный принц был провозглашен султаном в Фесе, а его брат укрылся у французов. После воцарения на троне единственным успехом Мулея Абд аль-Хафиза стала поимка претендента. Но только выставление его напоказ в клетке и варварские наказания его сторонников настроили против него европейцев. К тому же он не сделал ничего, чтобы обеспечить себе народную поддержку. Вскоре новый султан был осажден мятежными племенами в столице, Фесе, и был вынужден просить у французов помощи. Французы помогли снять осаду, и султану пришлось подписать с ними договор на их условиях. Документ, известный как Фесский договор (30 марта 1912 года), сделал Марокко французским протекторатом и разрешил французскому правительству проводить те реформы, которые оно посчитает необходимыми. Французы, в свою очередь, обещали защищать статус султана и его преемников. Право испанцев на особое положение на севере страны было признано, а Танжер, давняя резиденция дипломатических миссий, должен был сохранить свои отличительные характеристики. Тысячелетняя независимость Марокканского государства закончилась, и началась новая, совершенно другая эра.

До XVI века регион, сегодня именуемый Алжиром, не являлся политической единицей, а был подвержен влиянию или контролю Марокко и впоследствии Тлемсена — восточная половина и Туниса — западная половина. К 1500 году упадок этих держав привел к фактической независимости отдельных племен и городов. Прибытие тысяч мусульман и морисков — беженцев из Испании — привело к некоторому развитию сельского хозяйства, искусства и ремесел в прибрежных регионах, но также к значительному расширению каперства, направленного в первую очередь против испанских владений. Это усилило стремление испанцев напасть на мусульманские правительства Северной Африки. Последующему испанскому вторжению противостояла интервенция не менее быстро развивающейся турецкой империи, и конечным итогом стала трансформация центральной и восточной части Магриба в три османских владения, или регентства — Османский Тунис, Османский Алжир и Османскую Триполитанию. При этом Алжир был центром турецкой активности и занимал ведущее положение. И христианское, и мусульманское население считали борьбу между собой священной войной или крестовым походом, а правителей в первую очередь интересовала быстрая национальная экспансия, которая позже сменилась медленным упадком. В 1494 году споры между испанцами, португальцами и папой привели к признанию права испанцев рассматривать Тлемсен как территорию, которую они должны оккупировать, и в 1496 году они захватили Мелилью, расположенную в регионе, который оспаривался Тлемсеном и Марокко. В 1505 году они оккупировали Мерс-эль-Кебир, в 1509 году — Оран, в 1510 году — Бужи и Триполи. Тревога, вызванная этими завоеваниями, оказалась достаточной, чтобы заставить мелкие территориальные образования, такие как Тенес, Тедлис (Деллис) и Мостаганем, покориться верховной власти испанцев. Среди них был маленький порт Алжир, жители которого согласились принять власть испанцев и отдать всех оставшихся у них христианских пленных. За это им было обещано возмещение потерь из имущества их сограждан-иудеев. Там жили в основном испанские мусульмане, находившиеся под защитой шейха соседнего племени саалибов по имени Салим ат-Туми. Для большей безопасности испанцы поместили гарнизон на Пеньон, самый крупный из маленьких скалистых островов — аль-Джазаир («острова»), территорию бану мазганна. Эти острова расположены у берега, и племя дало название городу.

В отличие от испанского вторжения османская интервенция не была инициативой центрального правительства, а стала результатом деятельности османских подданных, которые начали как каперы и стали строителями империи. Главную роль на этом этапе играли два брата, Арудж и Хайр ад-Дин, с греческого острова Лесбос. Их отец — бывший мусульманский солдат, возможно из недавно обращенной семьи, жившей в европейской провинции. Говорят, что их матерью была вдова греческого священника. Турки к этому времени уже довольно прочно закрепились в Европе — они находились в ней целое столетие — и обращение в ислам по той или иной причине перестало быть редкостью. Братья были известны европейцам под именем Барбаросса, возможно потому, что у них были рыжие бороды. Старший брат, Арудж, начал карьеру, нападая на суда христианских врагов Турции в Эгейском море. Его деятельность одобрил османский принц Коркутом, правивший в Малой Азии. Около 1509 года Арудж перебрался в Александрию, где мамлюкский султан Кансух аль-Гури санкционировал продолжение каперской деятельности при условии соблюдения международных конвенций и поддержания строгой дисциплины среди команд. Спустя два года Арудж стал служить султану Туниса — Хафсиду Абу Абдаллаху Мухаммеду.

Последний, безусловно, был уверен, что король Фердинанд Арагонский намеревался захватить Тунис, как он уже покорил Бужи и Триполи, хотя на самом деле его отвлекли от этой попытки. Поэтому он был рад принять Аруджа как капера, при условии что его действия не дадут повода для жалоб и он будет выплачивать ему одну пятую часть стоимости захваченных призов. В следующие месяцы Арудж и его брат Хайр ад-Дин, теперь присоединившийся к нему, доставили много неприятностей испанскому судоходству и спасли много тысяч испанских морисков. В качестве базы они использовали тунисский порт Голетта и, очевидно, также остров Джерба, где испанцы были разбиты в 1510 году. Братья регулярно выплачивали оговоренные суммы Хафсиду и периодически посылали богатые дары султану Селиму в Константинополь, чтобы обеспечить будущее примирение. В 1512 году Арудж совершил неудачную попытку захватить Бужи у испанцев и в сражении лишился руки. Двумя годами позже он обосновался в Джиджеле. В 1516 году население Алжира обратилось к нему с просьбой помочь изгнать испанцев с Пеньона — этой «колючки в нашем сердце». Сначала изгнав из Шершеля турецкого корсара, которому он не доверял, Арудж напал на Пеньон, но не добился успеха. Эта неудача вкупе с необоснованными требованиями и надменностью его людей подсказали жителям Алжира идею снова обратиться к испанцам. После этого Арудж казнил Салима ат-Туми и стал правителем. В сентябре того же года он отразил атаку испанцев под командованием Диего де Вера. Нападавшие понесли большие потери. Затем он выступил против шейха Тенеса, который также вел переговоры с испанцами, сверг его и посчитал территорию своей. Затем его помощь понадобилась Зайаниду, претендующему на трон Тлемсена, правитель которого подчинился испанцам в 1511 году. Изгнав правителя, Арудж не посадил претендента на трон, а навязал собственную власть. Испанский контингент, прибывший на помощь своему протеже, заставил Аруджа уйти из города. Во время отступления он был разбит и обезглавлен испанским моряком (1518), которому за это деяние было разрешено показать голову Аруджа на своем гербе.

Отправляясь из Алжира в эти экспедиции, Арудж вызвал своего брата Хайр ад-Дина из Джиджеля и назначил его своим «заместителем» в Алжире. Получив сообщение о катастрофе, Хайр ад-Дин сообщил людям, что намерен предложить Алжир и его окрестности османскому султану. Только так, заверил он, можно обеспечить их безопасность от испанских нападений, которые систематически облегчались колебаниями и неуверенностью местных правителей. Селим принял предложение, назначил Хайр ад-Дина санджак-беем (правителем региона) и отправил ему 2000 регулярных солдат и 4000 османских волонтеров. Турецкая верховная власть, вероятнее всего, вызвала местное сопротивление, подавленное Хайр ад-Дином, так же как и ранее Аруджем.

К этому времени Хафсид — правитель Туниса — осознал, что происходит. Испанская угроза уменьшилась, но стало ясно, что она сменилась османской угрозой. Поэтому он обратился к правителю Тлемсена с предложением организовать единый фронт и попытаться подкупить союзников Хайр ад-Дина в стране кабилов, что к востоку от Алжира. Между тем последний в 1519 году успешно отразил испанскую атаку под командованием Уго де Монкада. Однако вскоре после этого силы кабилов, поддержанные Хафсидом, вынудили его уйти в Джиджель, оставив Алжир кабилам, а испанский гарнизон на Пеньоне. За следующие пять лет он существенно укрепил свои позиции на востоке, захватив у Хафсидов города Бон и Константина, вытеснил кабилов из Алжира и занял равнину Митиджа за городом. В 1529 году он захватил Пеньон. Используя труд пленных, он соединил остров с материком, сформировал гавань Алжира и построил фортификационные сооружения, благодаря которым город стал главной базой османского флота на западе. В следующем году император Карл V, ставший правителем Испании, принял контрмеру — отдал Мальту рыцарям ордена Святого Иоанна, которые были изгнаны с Родоса восемью годами ранее[20].

В 1533 году репутация Хайр ад-Дина была такова, что новый султан Сулейман назначил его капудан-пашой. Это очень высокий пост, несший с собой также ранг наместника и подразумевавший общее руководство османскими морскими и иностранными делами. Первой его крупной операцией в этом качестве был захват Туниса в 1534 году. Хотя номинально она велась от имени претендента — Хафсида, после захвата последовало объявление о свержении династии. Хайр ад-Дин, частый гость улемов Туниса во время своего раннего пребывания там, был хорошо принят и без каких-либо трудностей занял многочисленные порты восточного побережья и город Кайруан в глубине территории. Эти районы оставались во владении турок, когда в следующем году испанцы сумели вытеснить их из города Туниса. Карл V восстановил на троне Хафсида как правителя государства-сателлита, надзирая за его действиями из крепости Галетты, которая была построена и снабжена гарнизоном специально для этой цели. Хайр ад-Дин бежал в Бон, где оставил часть своего флота. Оттуда он немедленно отправился в экспедицию, в ходе которой вывез более 4000 пленных с Минорки. С тех пор обязанности капудан-паши держали его вдали от Алжира. Его деятельность как создателя арсенала в Стамбуле и ведение им военных операций против испанцев относятся скорее к османской, чем к алжирской истории. Однако именно под его командованием алжирскому флоту, теперь ставшему западным дивизионом турецкого флота, в 1534 году был предоставлен город и порт Тулон в качестве зимних квартир. Так было реализовано соглашение между султаном Сулейманом и королем Франции Франциском I. В соответствии с этим соглашением турецкие военно-морские силы сотрудничали с французским флотом, совершая набеги на испанские владения в Италии и других местах. Хайр ад-Дин умер в 1547 году и был похоронен в усыпальнице, которая по его приказу была построена в Бешикташе на Босфоре. Его репутация была такова, что усыпальница стала местом паломничества. Ее в обязательном порядке посещали морские командиры перед уходом в море.

По словам испанского монаха Хаэдо, который не был поклонником мусульман, Хайр ад-Дин был человеком большой силы духа, смелым и всегда готовым идти на риск, великодушным, очень либеральным и жестоким только в войне и если ему не подчинялись. Его любили, боялись и слушались подчиненные и горько оплакивали его смерть.

Во время отсутствия Хайр ад-Дина в Алжире (когда он выполнял обязанности капудан-паши) там правил сначала его «заместитель» — Хасан-ага, вывезенный еще ребенком с Сардинии, а потом сын Хайр ад-Дина, которого звали тоже Хасан, назначенный правителем после смерти отца (1547–1551, 1555–1567). Когда должность занимал Хасан-ага с Сардинии (1536–1543), имело место нападение на Алжир флота Карла V (1541), возглавляемого им лично. Он привел 500 кораблей и 24.000 солдат. Нападение стало катастрофой для испанцев. Мусульманам помогла непогода, уничтожившая большую часть флота. Последовавшая вскоре после этого попытка свергнуть правителя Тлемсена из Зайанидов, который, воспользовавшись возможностью, отрекся от них, имела только временный успех. Позже успешная турецкая контратака против вторжения марокканского принца, желавшего получить выгоду от испано-турецкого конфликта и дошедшего до Мостаганема, в 1552 году установила в Тлемсене алжирское правление. В этот момент, однако, Хасан ибн Хайр ад-Дин был сменен на месте правителя Алжира адмиралом по имени Салих-Рейс. Вероятно, это произошло по требованию французских союзников султана, с которыми Хасан, в отличие от его отца, был не слишком расположен сотрудничать. Салих-Рейс, зарекомендовавший себя опытным командиром на суше и на море, сначала двинулся на юг и заставил жителей оазисов Уаргла и Туггурт платить дань, а потом вмешался в гражданские войны Марокко, где сменил Ваттасида Абу Хасуна на троне Феса (1554). В качестве части оплаты за свои услуги он получил Пеньон-де-Велес-де-ла-Гомера, который на десять лет стал передовой базой для набегов на испанское побережье и судоходство. Двигаясь на восток, Салих-Рейс снова завоевал Бужи, тем самым положив конец 45-летней испанской оккупации. После его внезапной смерти от чумы в следующем году Порта назначила правителем некого Мехмеда Текелерли. Однако алжирский гарнизон не пожелал его принять, и вскоре после прибытия из Константинополя он был убит в ходе восстания, после чего Портой был снова назначен Хасан ибн Хайр ад-Дин.

Вернувшись к должности, Хасан разгромил марокканские силы, которые снова осадили Тлемсен, и выступил на Фес, у которого турки в 1557 году были разбиты и отступили. Одновременно им угрожали испанцы из Орана. Последние в этот момент атаковали Мостаганем. Предприятие в 1558 году закончилось для них катастрофой и стало последней попыткой испанцев расширить сферу влияния за пределы Орана. В 1561 году планы Хасана продолжать операции на западе были прерваны заговором турецких солдат, которым не нравилось использование им местных войск, берберов и арабов. Его обвинили в попытке стать независимым. Хасан был отправлен в Константинополь в цепях, но сумел оправдаться и в следующем, 1562 году вернулся в Алжир. Он как раз готовился напасть на Оран, когда в 1565 году его призвали принять участие в осаде Мальты, после чего в 1567 году он стал командующим флотом Османской империи — капудан-пашой. Годом позже его сменил на посту наместника Алжира Али-паша (1568–1587), бывший житель Калабрии, захваченный в плен еще юношей и принявший ислам, когда был рабом на галерах. Сразу после его вступления в должность имело место восстание морисков в Гранаде. Представляется, что Али-паша собирался им помочь, но султан приказал ему напасть на Тунис. Испанцы все еще находились в Голетте, откуда руководили марионеточным правителем. В 1569 году, захватив город (но не Голетту), он водворил турецкого правителя. Двумя годами позже, в 1571 году, турецкие военно-морские силы потерпели сокрушительное поражение от испанцев при Лепанто. Али-паша, отличившийся в боях на турецкой стороне, был назначен капудан-пашой. Воодушевленные победой при Лепанто испанцы, которыми командовал Дон Хуан Австрийский, в 1573 году внезапной атакой захватили Тунис. Успех был мимолетным, поскольку уже в следующем, 1574 году Али-паша, организовав атаку из Алжира и Триполи (который был турецким с 1551 года), захватил не только Тунис, но также крепость в Голетте, где испанцы находились в 1534 году. Это стало концом затянувшейся испано-турецкой борьбы за господство в центральной и восточной части Магриба. У испанцев остался там лишь один плацдарм — город Оран. Пока Али-паша занимал должность капудан-паши, Алжиром управляли «заместители»: сначала Араб Ахмад, затем Рамадан (1574–1577), сын сардинского пастуха, захваченный еще в детстве. В 1576 году он завоевал Фес для Саадита Абд аль-Малика. После него был Хасан Венецианец, имевший венецианское происхождение, как показывает имя. Последний был пашой во время пленения Сервантеса, который описывал его гордость, жестокость и энергию. После восстания против него пашой стал Джафар, евнух венгерского происхождения, также захваченный в детстве. При нем Али-паша готовился лично возглавить экспедицию против султана Марокко из Саадитов, Ахмада аль-Мансура. Этому помешал отзыв в Константинополь по срочным делам. После смутного времени, ненадолго приведшего к власти Мами Арнута, Хасан Венецианец вернулся и правил с 1582 до 1588 года. После смерти Али-паши в 1587 году на должность капудан-паши был назначен Хасан Венецианец, который перестал быть наместником Алжира. Учитывая относительно стабильную ситуацию в османских регентствах — Алжире, Тунисе и Триполи, — впоследствии ими управляли бейлербеи. Каждый из них имел титул паши и назначался на три года с возможностью продления срока. Все три государства теперь имели организацию, которая определяла их характер на протяжении следующих двух веков.

Гарантией турецкого влияния являлись оджаки — боевые единицы вооруженных сил Османской империи, составлявшие костяк сухопутных армий. Они, строго говоря, не были янычарами, хотя пользовались теми же привилегиями. Янычаров набирали из детей, захваченных во время войны или отданных вместе с данью, а йолдашей Северной Африки набирали уже взрослыми, и далеко не всегда в Малой Азии, по распоряжению султана. Рождение и образование не имели значения. После зачисления в армию эти говорившие на турецком языке волонтеры продвигались по служебной лестнице по старшинству. Оджаки (что в переводе значит очаг, в котором готовится рис для общественной трапезы) обеспечивались государством и считались элитными подразделениями, оплата которых являлась одной из главных статей государственного бюджета. Неженатые мужчины жили в удобных казармах, а женатые — в отдельных домах. В поле поддерживалась строжайшая дисциплина, и никто никогда не сомневался в военной ценности оджаков. Но они требовали всевозможных вольностей после победы и часто вели себя самонадеянно и заносчиво. В некоторых отношениях они напоминали французский Иностранный легион более позднего периода. Власть Порты олицетворял паша, которому помогал диван. Государственные документы начинались следующим образом: «Мы, паша и диван непобедимого корпуса янычар». Их влияние сдерживалось важностью корсаров, людей капудан-рейса, или адмирала, который назначался султаном. Важность корсаров объяснялась величиной их вклада в государственные финансы и личное обогащение. С прекращением великой борьбы между Испанией и Турцией и упадком власти в Константинополе регентства быстро пришли к тому, что может быть названо «статусом доминиона», в котором паша, направленный Портой, как генерал-губернатор в бывших британских доминионах, имел скорее почетное положение, чем реальную власть. Традиции и конституции привели регентства к тому, что они превратили каперство в отрасль промышленности и вскоре стали дерзко настаивать на своем праве продолжать операции против судоходства тех стран, с которыми у Османской империи был заключен мир. Здесь также можно провести параллель с развитием мальтийского государства рыцарей ордена Святого Иоанна. В 1741 году, к примеру, французское правительство оказало давление на рыцарей, требуя, чтобы они отказались от каперской деятельности в Леванте, поскольку провоцировали репрессии против французского судоходства. В случае с регентствами ослабленная Порта часто не могла отстоять свои взгляды.

В таких обстоятельствах история Алжира в XVII веке часто изображалась как серия пиратских бесчинств, за которыми следовали заслуженные наказания. На самом деле британская демонстрация силы против Алжира в 1622, 1652 и 1672 годах, французская — в 1661, 1665, 1682, 1683 и 1688 годах, а также французское вторжение в Джиджель в 1664 году оказались катастрофичными для нападавших. Недавние исследования, однако, показали, что проблема требует дальнейшего тщательного изучения, прежде чем будет вынесен окончательный вердикт. Так, демонстративные действия сил под командованием сэра Роберта Мэнселла в 1622 году, вероятно, были вызваны как аргументами европейской политики, так и алжирским каперством. В 1623 году был заключен мирный договор с Алжиром, который африканцы скрупулезно соблюдали в течение пяти лет, несмотря на его нарушение англичанами. Вероятно, из-за этого Карл V в 1628 году издал прокламацию, запрещающую атаки на алжирское, а также на тунисское (из Сале или Тетуана) судоходство. Ее, так же как и мирный договор, английские капитаны, судя по всему, игнорировали. В 1629 году уведомили за двенадцать месяцев о прекращении действия мирного договора. В последовавшей войне имел место алжирский рейд на маленький ирландский порт Балтимор (1631), во время которого 89 или больше человек были увезены в рабство в Алжир. Между тем в 1621 году инструкции, данные сэру Томасу Роу, направленному в Египет послом, в основном касались европейских дел, но также относились к мерам, которые следовало принять против «наглости пиратов Туниса и Алжира». В 1628 году, однако, в свете зарубежного опыта посол заговорил о необходимости договориться с алжирцами, сообщив своему правительству, что «…иначе у нас не останется друзей и мы нигде не сможем получить ни капли воды». В заключение он отметил, что если «в Англии не будет установлен порядок и не будет возможности обуздать морских разбойников, честь их величеств будет задета, и вся наша торговля многое потеряет»[21].

Из этих и аналогичных свидетельств ясно, что нападения имели место не только с одной стороны. Большую роль играли религиозные предрассудки. Но в то же самое время и христианские, и мусульманские государства, периодически предлагая создать общий фронт против иноверцев, всегда были готовы заключить союз через линию фронта. Позднее, в 1654 году, попытка Кромвеля решить проблемы, связанные с регентствами (так же как с тосканскими и мальтийскими налетами) посредством ультиматума, подкрепленного военно-морскими силами, не имела успеха, хотя впоследствии постоянное присутствие британцев на Средиземном море способствовало некоторому улучшению отношений. Мир, заключенный с Алжиром в 1682 году, в конце концов привел к вполне удовлетворительному положению дел, которое оставалось таковым больше века.

Последняя четверть XVI и первая половина XVII века стали свидетелями максимального развития североафриканского пиратства. Интересно, что на протяжении всего этого периода капитаны кораблей, мастера в арсенале, секретари в администрации, дворцовые чиновники и прочие высокопоставленные персоны в основном были европейского происхождения. Одни обратились в ислам, и современные европейцы называли их ренегатами, другие были христианскими рабами. Алжир на самом деле был в высшей степени многонациональным городом. Испанский бенедиктинец Хаэдо, охарактеризовавший город, писал, что говорящее на турецком языке мусульманское население состоит из турок (то есть мусульман) по рождению и турок по профессии. Среди первых он отдает предпочтение выходцам из европейских, а не азиатских провинций. Мусульман по профессии, иными словами, тех, у кого родители были христианами или иудеями, насчитывалось намного больше, чем по рождению. В их число, писал он, входили испанцы и итальянцы из самых разных провинций Испании и Италии и, кроме того, русские, румыны, болгары, венгры, богемцы, скандинавы, ирландцы, англичане, шотландцы, португальцы, славяне, албанцы, боснийцы, греки, критяне, сирийцы, копты и даже «абиссинцы пресвитера Иоанна», а также бразильцы и южноамериканцы. В то время как некоторые из них выбрали ислам, чтобы улучшить свое положение рабов, а другие были захвачены в плен детьми и воспитывались в мусульманской вере, довольно много людей сделали свободный выбор. Объяснение, возможно, заключается в том, что жизнь в Алжире давала людям низкого происхождения намного больше возможностей для продвижения вверх по социальной лестнице, чем жизнь в Европе.

В период, благоприятный для каперства, Алжир стал очень богатым и процветающим городом, о чем свидетельствуют рассказы английских путешественников, корабли которых заходили в порт. Многие капитаны жили в роскошных дворцах, построенных в восточном стиле и окруженных богатыми парками с фонтанами из итальянского мрамора. За пределами города было множество очаровательных сельских домов с отличными садами. Рост потребностей населения стимулировал ускоренное развитие сельского хозяйства на соседней равнине Митиджа.

Помимо правящего класса турок, в городе в конце XVI века жило около 25.000 христианских рабов, многие из которых в летние месяцы трудились гребцами на галерах. Коренные горожане, которых было около 12.000, в основном являлись мусульманами испанского происхождения. Они были купцами, владельцами магазинов, ремесленниками или садоводами. Как и сегодня, там жили берберы из страны кабилов; в основном они выполняли черные работы. Особую группу из них составляли члены племени завава (позже зуавы), которых чаще всего использовали как солдат. Арабы из сельской местности приходили в город в поисках заработка и брались за любую работу, которую только могли найти, или занимались попрошайничеством. Среди недавно прибывших из Испании выделялись две группы: мориски из Андалузии и Гранады — их еще называли мудеджары[22] ^[23], и другие мориски с северо-востока Испании, из Валенсии, Арагона и Каталонии — их еще называли тагарины[22]. В этих группах были лучшие ремесленники, строители, оружейники, портные и сапожники. Многие выращивали шелкопряда для шелкового производства. Эти люди с большим трудом спаслись от испанской инквизиции и еще пылали ненавистью к испанскому христианскому правительству.

Другим важным элементом населения были иудеи, по большей части тоже беженцы из Испании. Хотя их презирали, оскорбляли и часто облагали денежными сборами, они, как и все другие сообщества, могли заниматься собственными делами, как сами того пожелают. Судя по всему, они были чрезвычайно благодарны судьбе за то, что им удалось бежать из Испании, поскольку много веков отмечали годовщину разгрома атаки Карла V на город в 1541 году. Они играли значительную роль в торговой деятельности — в этом им помогали тесные связи с еврейскими общинами в Ливорно и других городах. Велика была их роль в финансовых делах государства. Они помогали продавать добычу и рабов, доставленных каперами.

Среди 20.000 — 30.000 людей, говорящих на турецком языке, которые полностью доминировали в политике и той политической жизни, которая существовала в то время, господствовал своего рода анархический эгалитаризм, приведший к непрерывным восстаниям по мере ослабления контроля со стороны пашей. Что касается тех, кто жил за пределами этого волшебного круга, страна, пожалуй, имела характер свободной конфедерации, подчиненной деспотически настроенному меньшинству, а не унитарного государства. Кабилы, арабские племена, мелкие города, городские общины, такие как еврейские, вели свои дела как хотели. Их общинные власти отвечали за распределение налогов в рамках общины. В таких обстоятельствах члены одного сословия, как правило, низкого происхождения и не имеющие образования, зато обладающие выраженной корпоративной солидарностью и чувством собственного превосходства над другими людьми имели обыкновение посягать на власть паши. В 1659 году, когда их было около 22.000, им удалось передать всю исполнительную власть от паши к аге, которого избрали сами. Этот режим существенно увеличил нестабильность власти, и все четыре чиновника-аги, выбранные за двенадцать лет, которые продержалась система, были убиты в бунтах, поднятых теми же людьми, которые их выбрали. Обращение к убийству, таким образом инициированное, несколько снизилось при следующем режиме деев, но все же оставалось частым. В 1671 году реакция, организованная адмиральской фракцией (тайфа ар-рейс — ta'ifah ar-reis), привела к власти правителей, которых называли деями[24].

Первые четыре из них были избраны не из оджака, а из членов тайфы. Новая организация существовала до падения Алжирского государства в 1830 году, хотя последующие деи избирались диваном — советом министров. В 1711 году десятый дей Али Чауш убедил Порту, которая теоретически должна была одобрять назначение деев, совместить с этим имперское назначение паши. Деи избирались пожизненно, что нередко означало — до их убийства. Тем временем дей осуществлял абсолютную власть во внутренних делах, а на практике и в иностранных делах тоже. Однако номинально Алжир оставался под верховной властью Турции и на самом деле продолжал оказывать военно-морскую или военную помощь Порте, когда ей это требовалось, хотя теперь ожидалась финансовая или другая компенсация. Дею оказывал помощь диван или совет министров. Этот орган отличался от дивана янычаров и великого дивана. В него входили следующие министры: Khaznaji — министр финансов, Wakil al-Kharj — министр морского флота, Agha — командующий сухопутными вооруженными силами, Bayt al-Malji — интендант, занимающийся владениями и наследием, и Khojat al-Khayl — сборщик налогов. Им подчинялись четыре государственных секретаря, двести младших секретарей, два переводчика и другие мелкие чиновники. У дея был особый казначей, занимающийся его личным кошельком, который никак не был связан с государственной казной.

Разные части нетурецкого населения продолжали существовать как отдельные единицы, только с некоторого времени определенные племена, которых называли, как в Марокко, махзан (makhzan), освобождались от государственного налогообложения в обмен на военную службу. Их обязанности включали участие раз в полгода в вооруженных экспедициях для сбора дани и налогов. В административном отношении страна была разделена на четыре региона. Первый назывался Дар ас-Султан и располагался вокруг Алжира; он находился под началом дея и управлялся четырьмя каидами. Три других — это провинция Константина на востоке, Титтери со столицей в городе Медеа в центре и западная провинция со столицей сначала в Мазуне, потом в Маскаре и, в конце концов, в Оране. Этот город был окончательно отвоеван у испанцев в 1792 году, после того как первый раз был отвоеван на время — с 1708 по 1732 год. Провинции управлялись беями, а их отдельные части, которые именовались ватанами, — каидами.

В этой форме регентство приобрело большинство черт независимого государства, хотя, как уже было сказано, турецкая верховная власть признавалась оказанием Турции военной помощи в периоды военных действий, как во время греческой войны за независимость. Со временем условия для каперства стали не слишком благоприятными, доходы снизились, население города уменьшилось, и государство быстро ослабевало. Требования тайфы предоставлять возможности для нападения на судоходство не позволили дею заключить мир со всеми государствами одновременно, а нужда в средствах для оплаты «милиции» (ополчения) вынуждала его требовать все более крупной дани с племен. Деи никогда не могли заменить национальную армию «милицией», хотя алжирские правители пытались это сделать еще со времен Хасана ибн Хайр ад-Дина. Не включили они и каперские корабли в национальный флот, как это сделали в Европе. Хотя объем торговли был довольно большим и Алжир помогал снабжать такие британские базы, как Гибралтар и Минорка, а во время Наполеоновских войн поставлял большие объемы пшеницы во Францию, она все же была недостаточно развитой, чтобы помочь Алжиру таким же образом, как растущая европейская торговля помогла Мальте. В 1668 году голландский адмирал де Рюйтер дал оценку, что треть алжирских судов занята с турецким флотом, еще треть участвует в каперстве и последняя треть — в торговле. В следующем веке мальтийские каперы весьма эффективно мешали перевозке грузов на мусульманских судах. Исключение составило только ограниченное прибрежное судоходство. При этих обстоятельствах население Алжира снизилось со 150.000 человек до 50.000, численность «милиции» — с 22.000 до 4000, а европейских пленных — с десятков тысяч до нескольких сотен. В этой обстановке испанские силы в 1775 году попытались высадиться на берег, но довольно быстро вернулись на корабли. В конце XVIII века рабство и каперство были запрещены частным лицам, хотя еще остались функциями государства. В последние десятилетия регентства доходы от каперства стали ничтожными. Правда, отдельные европейские государства еще продолжали выплачивать некоторые суммы для обеспечения безопасности своего судоходства. Попытки повысить налоги, чтобы возместить снизившиеся доходы, спровоцировали недовольство и неудачные восстания.

К началу XIX века стало очевидно, что турецкий Алжир стал анахронизмом и так или иначе рухнет. Если говорить об иностранной оккупации, Испания к этому времени перестала быть кандидатом. Возможными оккупантами виделись или британцы, консул которых в 1808 году был большим сторонником такого развития событий, или Франция, у которой были торговые концессии в Бастионе и Ла-Калле, в районе Бона, в течение двух веков, и давно демонстрировали экспансионистские тенденции в Северной Африке. Поскольку Британия предпочитала сохранение мусульманской независимости своей интервенции и обеспечила ликвидацию европейского рабства и безопасность своего судоходства обстрелом кораблями лорда Эксмута, совместно с голландцами, Алжира в 1816 году, более вероятным кандидатом была Франция. Таково было положение, когда неспособность французского правительства удовлетворить требование алжирцев заплатить за пшеницу, поставленную Директории в Париже более четверти века назад, спровоцировала инцидент, давший в 1830 году повод для интервенции.

Мы уже видели, как испанский флот (под командованием графа Педро Наварро) в 1510 году захватил Бужи и Триполи и король Фердинанд прекратил подготовку к захвату Туниса из-за испанских сложностей в Италии. Тысяча английских лучников, которых он позаимствовал у Генриха VIII, чтобы помочь в экспедиции, вернулись из Кадиса в Англию. Мы также видели, как правитель из Хафсидов, Абу Абдаллах Мухаммед, приветствовал турецких корсаров Аруджа и Хайр адДина — очевидно, это было в 1511 или 1512 году — и поручил им действовать из Туниса, считая их ценными союзниками против испанцев. Правда, он довольно скоро осознал, что они являются такой же большой угрозой правлению Хафсидов, как и сами испанцы. Это отчасти объяснялось тем фактом, что их бескомпромиссная оппозиция казалась мусульманам более привлекательной, чем приспособленчество местных правителей. Мы уже видели, как Хайр ад-Дин захватил Тунис у преемника Абу Абдаллаха Мулея Хасана в 1534 году и как Мулей Хасан, обратившийся за помощью к испанцам, был восстановлен ими на троне как правитель-сателлит. Спустя тридцать четыре года аналогичные превратности имели место в конце правления Хафсидов, после того как Али-паша сначала захватил город в 1569 году, а потом снова лишился его в 1573 году и, в конце концов, установил турецкое правление совместной атакой с другими турецкими силами из Триполи. Было это в 1574 году.

Теперь мы рассмотрим эти события с более специфической, тунисской точки зрения.

Абу Абдаллах Мухаммед (1494–1526), последний султан из Хафсидов, правивший независимо, был культурным и великодушным человеком, но слабым правителем. Во время его правления арабы, жившие на внутренних территориях, практически не контролировались. Его престижу был нанесен серьезный удар испанским захватом Бужи и Триполи в 1510 году. Этот удар едва ли был смягчен испанской катастрофой в том же году при Джербе, поскольку она произошла в основном из-за неудачи испанцев в поиске воды для обеспечения своих войск, а вовсе не из-за высоких боевых качеств своих противников. Силы, которые Абу Абдаллах отправил в Триполи, чтобы помочь отвоевать город, не имели успеха. В этот момент появление Аруджа и Хайр ад-Дина принесло временный оптимизм. Это можно видеть из рассказа мусульманского биографа о триумфе, с которым Хайр ад-Дин вернулся из экспедиции с захваченным испанским кораблем[25].

Сцена всеобщей эйфории была довольно быстро омрачена осознанием того, что эти турки, вероятнее всего, не покорятся слабым местным правителям. Четырьмя годами позже Абу Абдаллах отказал в помощи Аруджу в попытке захватить Бужи у испанцев, после чего он попытался заключить союз с арабскими правителями Северной Африки против турецких пришельцев. Тем временем в 1520 году он потерял Джербу, которую тоже захватили испанцы. После смерти Абу Абдаллаха в 1526 году его преемником стал сын Мулей Хасан, право на престол которого было оспорено тремя братьями. Два были казнены, а третий, Рашид, бежал к Хайр ад-Дину в Константинополь, и его притязания стали поводом для нападения на город в 1534 году. Правда, когда он был захвачен, династия была объявлена свергнутой и был назначен турецкий наместник. Мулей Хасан после этого призвал на помощь испанцев и довольствовался восстановлением на троне, как суверен протектората, после того как его попытка не допустить массового убийства жителей столицы испанцами ни к чему не привела. За его действиями испанцы намеревались наблюдать из крепости, которую испанцы построили и заняли в Голетте, а турки остались в портах восточного побережья и в священном городе Кайруан, расположенном внутри страны. Когда испанцы в этих обстоятельствах в 1537 году потребовали, чтобы он направил войска с целью помочь им в защите Триполи, неудивительно, что он ответил: соринка в глазу является для него более срочной проблемой, чем заноза в ноге. Пятью годами позже, когда адмирал Дориа очистил порты от турок и захватил их для Испании, он на новое требование послать войска в Триполи ответил, что сначала должен взять Кайруан. Последний не был покинут турками, став резиденцией религиозного деятеля Сиди Арафа, который организовал шаббию и других живших по соседству арабов в военно-религиозный орден, вероятно, такого же типа, как Санусия в Ливии. Когда в 1542 году Мулей Хасан с помощью испанцев напал на войско Сиди Арафы, его войска были разбиты, и сам он переправился через море в Неаполь, чтобы завербовать христианских наемников. Во время своего пребывания в Италии он узнал, что его сын Ахмад Султан (известный как Хамид), правитель Бона, взбунтовался против него, упрекая в покорности неверным. Мулей Хасан поспешил обратно, был схвачен сыном, посажен в тюрьму и ослеплен. В этом положении он, судя по всему, пользовался достаточной степенью свободы и помирился с арабами в Кайруане, которым теперь угрожал новый турецкий лидер Драгут (Тургут-Рейс), захвативший Махдию. В 1547 году, посетив папу в Риме, он сумел попасть на аудиенцию к императору Карлу V в Аугсбурге, появившись перед ним в арабских одеждах с белой повязкой на глазах. Ему была обещана помощь, но в 1549 году он умер, сопровождая испанскую экспедицию в Махдию, которая на самом деле в следующем году захватила город.

Драгут, изгнанный из Махдии, был, как и Арудж, анатолийским корсаром, который начал карьеру на Эгейском море и позже служил под командованием Хайр ад-Дина, когда последний в 1533 году стал капудан-пашой. Захваченный на Корсике в 1540 году, он был куплен Ломеллини, банкирами из Генуи (тогда находившейся в руках испанцев). При первой возможности Хайр ад-Дин выкупил его за 3500 дукатов, очевидно дав Ломеллини одновременно концессию на отлов рифовых рыб в районе Табарки, которой они пользовались два столетия. Обретя свободу, Драгут обосновался в Махдии, откуда совершал нападения на испанские владения и суда. Изгнанный в 1551 году, он попытался устроить для себя новую штаб-квартиру на юге Туниса, но был заблокирован в канале Джербы. Из этой ловушки он ускользнул и присоединился к турецкому флоту, идущему из Константинополя под командованием Синан-паши. В 1551 году был взят Триполи. После службы в Греции и на Адриатике Драгут в 1556 году был назначен бейлербеем Триполи. Оттуда он двинулся на запад, занял Кайруан и, наконец, в 1557 году вытеснил шаббию. Тем временем в 1555 году Али-паша из Алжира отвоевал у испанцев Бужи. После этого его положение в Голетте, теперь оказавшейся на полпути между двумя главными турецкими базами, стало безнадежным, так же как и положение самого Ахмад Султана, державшегося в Тунисе, где он получал предложения помощи попеременно от испанцев и турок. В 1559 году Филипп II, пытаясь изменить ситуацию, приказал наместнику Сицилии занять Джербу, сделав ее базой для нападения на Триполи. Джерба была занята без особых трудностей, но весной 1560 года турки разгромили испанский флот у острова, потопив 30 кораблей и захватив в плен 5000 человек, после чего гарнизон тоже был взят в плен или убит. Возможно, именно из останков этих убитых был построен памятник из черепов и костей, который оставался местной диковиной до 1848 года, когда тунисский бей Ахмад приказал его уничтожить[26].

Хотя Фортуна теперь улыбнулась Испании — удалось защитить Мальту от турок в 1565 году, причем в этом сражении был убит Драгут, Тунис (но не Голетта) был взят Али-пашой в 1569 году, а Ахмад Султан укрылся у испанцев, как это сделал его отец до него. Последовал еще один триумф испанцев в большой военно-морской победе при Лепанто. Вдохновленный этим успехом, Филипп II послал своего сводного брата Дона Хуана Австрийского с экспедиционным корпусом, который снова вытеснил турок из Туниса. По приказу Филиппа был возведен на трон марионеточный правитель из Хафсидов, но не Ахмад, который посчитал предложенные ему условия унизительными, а другой принц, Мухаммед. Город в очередной раз был разграблен. Во время разграбления была уничтожена знаменитая библиотека Хафсидов и ценнейшие манускрипты оказались разбросанными по улице. После этого был установлен режим, судя по всему созданный по образу и подобию режима Сида в Валенсии во время реконкисты Испании несколькими столетиями раньше. Мусульмане заняли половину города, а христиане — вторую, несмотря на протесты Мухаммеда, желавшего поселить там тысячи беженцев, бродивших по округе. Для отправления правосудия были назначены мусульманский правитель и испанский губернатор Сербеллони. Эксперимент, однако, продлился не более десяти месяцев, после чего на Тунис обрушилась совместная атака Синан-паши из Триполи и Али-паши из Алжира. Сначала был захвачен город, а потом и Голетта — к этому времени (1574) вокруг крепости вырос христианский город. Тем самым борьба между турками и испанцами за контроль над Тунисом наконец решилась в пользу мусульман. Территория стала третьим регентством (оджаком), как Алжир и Триполи.

События предшествовавших 64 лет, включая оккупацию тунисской территории попеременно турками и испанцами и переход столицы из рук в руки, нанес стране сильный удар. В своем новом качестве турецкого регентства Тунис занял второе место в регионе, где господствовал 2000 лет. Теперь Алжир, главная турецкая база, стал господствующей силой на территории, включавшей не только бывшее княжество Тлемсен, но также западные провинции прежнего государства Хафсидов. Триполи стал независимым. Более того, назначение Хайр ад-Дина в 1533–1546 годах и Али-паши в 1571–1589 годах адмиралами (капудан-паша), в то время как они одновременно были правителями Алжира, помогло закрепить традицию алжирского главенства, поскольку пост капудан-паши на протяжении всего периода турецкого господства, судя по всему, включал общий надзор за североафриканскими зависимыми территориями, считавшимися заморскими владениями. Это чувство главенства сохранилось, даже когда Хасан Венецианец лишился поста правителя Алжира, став в 1589 году капудан-пашой. Следующие алжирские претензии спровоцировали недовольство в умах не только тунисских правителей, которые помнили прежнее тунисское влияние в Восточном Алжире, но также марокканцев, никогда не забывавших о марокканском господстве на западе Алжира. Теоретически, однако, три регентства имели одинаковый статус, по крайней мере после смерти

Али-паши в 1589 году. После этого во всех трех регентствах турецкая власть была представлена генерал-губернаторами, назначаемыми на три года. Официально они считались бейлербеями, но о них говорили как о пашах.

Перемены были вызваны относительной безопасностью турецкого правления в Северной Африке. Теперь великая борьба с испанцами зашла в тупик, и больше не было необходимости в постоянном присутствии на месте верховного командующего. Результатом, однако, стал постепенный упадок контроля из Константинополя и присвоение власти местными деятелями, которые имели обыкновение ставить местные цели выше интересов Османской империи в целом.

Организация тунисского оджака после 1574 года была аналогичной алжирскому. Как и в последнем, власть принадлежала паше, который назначался на три года. В его распоряжении было 4000 человек — милиции (ополчения) — набранных в Леванте. Как и в Алжире, они образовывали привилегированное сословие, и их жалованье являлось основной статьей бюджета. Как и в Алжире, вспомогательные войска набирались из берберов завава, живших в стране кабилов. Как и в Алжире, власть милиции уравновешивалась адмиральской фракцией. В Тунисе морские капитаны были по большей части европейского происхождения, и здесь тоже европейцы, обращенные или рабы, играли важную роль в судостроении, а также в администрации. Они занимали должности секретарей и трудились слугами. Здесь тоже каперство стало индустрией и мотивом для объявления войны. С другой стороны, местные элементы вскоре заявили о себе громче, чем в Алжире, хотя сначала диван (войсковой совет) милиции старался присвоить власть себе, как это делалось в других местах. В 1590 году, однако, сорок командиров среднего звена убили высших офицеров и назначили своего представителя, чтобы он разделял власть с агой — командиром, но сохраняя название дея. Власть этого нового чина имела тенденцию к росту за счет власти паши, и в течение полувека два дея, Осман (1590–1610) и Юсуф (1610–1637), на практике действовали как главы государства. В 1606 году впервые французский посол имел дело напрямую с тунисскими властями, так же как через Порту. Оба дея уделяли много внимания восстановлению дисциплины в арабских племенах, которая так и не была полностью восстановлена после краха правления Хафсидов. Осман издал кодекс законов, известный как мизан. Юсуф активизировал и расширил каперство. В этот период деи приветствовали приток беженцев-морисков из Испании. Они селились в основном в долине Меджерды и на полуострове Кейп-Бон, у Меджез-эль-Баба, Кромбалии, Загваны, Тебурбы и Тестура — всего около двадцати городов. Говоря словами тунисского хрониста, «они сажали виноградные лозы повсюду, разбивали сады и для удобства путешественников строили дороги, пригодные для экипажей». Они также развивали искусство и ремесла, изготавливали шашии и шелк. Во времена Юсуфа мы впервые узнаем о борьбе между регентствами Туниса и Алжира, несмотря на попытки, в основном неудачные, Порты ее предотвратить. В основе этой борьбы — и в то время, и позже — лежало желание Туниса восстановить былое тунисское влияние в районе Константина. Борьба продолжалась с промежутками четыре года или немного больше. Алжирцы взяли верх, но в конце Юсуф обеспечил удовлетворительную делимитацию границы. Тем временем в стране происходил другой процесс. Речь идет о росте влияния чиновника, известного как бей, в функции которого входил сбор налогов в племенах. Второй из беев, Мурад (1612–1631), сумел получить право передать должность сыну и получил от Порты титул паши. Его наследник Хамуда-бей (1631–1659) увеличил престиж должности благодаря умелому обращению с племенами и сумел вернуть Тунису власть над Джербой, отобрав ее у Триполи, которому она подчинялась со времен Драгута.

После смерти дея Юсуфа в 1637 году Хамуда-бей достиг доминирующего положения, несмотря на череду из двадцати или более деев, и именно он отразил мальтийскую атаку на Голетту в 1640 году, а также отказался подчиниться ультиматуму адмирала Блейка, когда тот, уничтожив девять тунисских или турецких кораблей в Порто-Фарина, стал угрожать Тунису. «Нам дает все необходимое земля с помощью испанцев, — сказал Хамуда. — И нам ничего не нужно с моря. Поэтому тот, кто захочет вести с нами переговоры, пусть сойдет на берег…» Его преемник Мурад II (1659–1671) пошел еще дальше. Он поместил в заключение дея Али Лаза в 1671 году и стал править полунезависимым государством из дворца Хафсидов Бардо, что недалеко от Туниса. После его смерти начались стычки между его братом и двумя его сыновьями, но дей не сумел воспользоваться возможностью и восстановить свое главенствующее положение. Но в процессе столкновений одна из противоборствующих сторон позвала на помощь алжирцев, и в результате алжирские войска сыграли главную роль в десятимесячной осаде Туниса. Так началось алжирское вмешательство в тунисские дела, которое продолжалось с небольшими перерывами почти до конца турецкого периода. Это подчеркнуло смутную претензию на алжирское главенство, которому всегда противилось, и, как правило, успешно, родственное регентство. Хотя алжирский дей Шабан в период между 1688 и 1695 годами дважды навязывал своих беев Тунису, их в обоих случаях удалось быстро изгнать. Война началась в 1700 году, когда тунисские войска под командованием бея Мурада III убили турецкого бея Константина и двинулись на Сетиф, где были разбиты и вернулись в Тунис. Там имела место еще одна внутренняя революция, во время которой ага сипахов Ибрагим убил оставшихся в живых членов дома Мурадидов, которые пожелали стать наследственными правителями, и навязал себя в качестве бея. Это было в 1702 году. Двумя годами позже он также принял титул дея и устроил свое назначение пашой. Таким образом, он объединил три ведущие должности. В 1705 году он был убит при Кефе, отражая очередное алжирское нападение. Его кавалерийский командир Хусейн ибн Алиат-Турки собрал разгромленные войска, ушел в Тунис и был провозгдашен беем (1705–1735). Ликвидировав должность дея, он стал фактическим правителем, и, когда в 1710 году было решено, что сын должен стать его преемником, родилась новая династия, правившая Тунисом 250 лет. Сам Хусейн ибн Али правил тридцать лет, из которых первые двадцать были годами процветания и спокойствия. Тунисский писатель Мухаммед Сагир, автор труда al-Mashra' al-Maliki, писавший через несколько лет после смерти Хусейна, рассказал о вновь обретенной безопасности, заселении сельской местности, строительстве домов, восстановлении и укреплении Кайруана, постройке акведуков и других общественных работах. Своим предполагаемым преемником Хусейн долго считал своего племянника Али, который работал с племенами — собирал налоги, следил за порядком. Но когда его собственный сын, рожденный от генуэзской девушки, достиг пятнадцатилетия, Хусейн передал должность ему и попытался умиротворить Али, дав ему почетный титул паши. Али сначала покорился, потом взбунтовался и, в конце концов, бежал в Алжир. Дей Алжира оказал ему гостеприимство, оставаясь нейтральным, но позже решил поддержать его, и в 1735 году алжирская армия захватила Тунис и возвела Али на трон, а бей Хусейн оставался еще пять лет в Кайруане. В 1740 году, когда город пал, Хусейн был обезглавлен своим захватчиком, сыном Али. Новый правитель, известный как Паша Али (1735–1756), был дельным человеком, но безжалостным тираном, который, не колеблясь, подвергал пыткам богатых людей, которым не повезло вызвать его подозрения, чтобы заставить их отдать все свое богатство. Не больше милосердия он проявлял в отношениях с арабскими племенами или другими оппонентами. В 1737 году он узнал из перехваченной переписки, что деятели французской торговой компании, расположенной возле Бона в Алжире, имеющей филиал, занимающийся выловом рифовых рыб в Тунисе, намерены захватить генуэзские владения в Табарке. Их цель — не только увеличение французской торговли, но также получение территории, откуда можно «господствовать над Тунисом и всем Варварским берегом». Паша опередил их и сам захватил генуэзское хозяйство, а затем и французское. Правда, он позже разрешил возобновить торговлю. В конце его правления ему пришлось столкнуться с восстанием его собственного сына, Юнуса. Оно было подавлено, но вслед за ним имело место алжирское вторжение от имени беев Мухаммеда и Али, двух сыновей дяди, которого он сверг. Экспедиционные силы возглавлял бей Константина, и захват города сопровождался жесточайшим разграблением, которое два принца не смогли предотвратить. После захвата только с большим трудом удалось заставить алжирского бея Константина, который надеялся сам стать правителем, уйти. Мухаммед стал беем, согласившись платить ежегодную символическую дань Алжиру. А немного раньше имело место временное отступление, вызванное восстанием местной турецкой милиции вместе с частью захватчиков. Мухаммед правил три года (1756–1759). После его безвременной кончины правителем стал его брат, Али-бей (1759–1782). Под его правлением Тунис, оправившись после гражданских беспорядков, стал процветать. Али позволил французам открыть новые торговые поселения в Бизерте и на островах Галит (1770), а позже и в районе Кап-Бон. И это несмотря на спор, вызванный французской аннексией Корсики в 1768 году и их требованием, чтобы Тунис вернул корсиканские корабли, захваченные им, когда Корсика была генуэзской, а значит, пребывала в состоянии войны с Тунисом.

Следующий бей, Хамуд (1782–1814), был активным и успешным принцем. Он не покорился венецианским требованиям, поддержанным последними военно-морскими операциями самой безмятежной республики, когда в 1784 году был обстрелян Сус, а в 1785 году разрушена Голетта. В 1790 году он получил благоприятные условия мира от Испании, а в 1795 году осуществил восстановление паши Триполи, отправив тунисские силы после того, как последний был свергнут в 1793 году Али Бургулем. В 1807 и 1813 годах он успешно отразил алжирские попытки навязать формальные символы алжирского главенства, а в 1811 году разгромил восстание янычар и существенно уменьшил их количество. Именно он построил красивый дворец Дар-эль-Бей, где сегодня располагается президентская администрация. После трех месяцев правления Османа его сменил Махмуд (1814–1824), во время правления которого под давлением европейских держав в конце Наполеоновских войн было ликвидировано европейское рабство. Это произошло спустя четыре года после того, как рабство североафриканских мусульман было подавлено в Королевстве Двух Сицилий. В 1821 году старые разногласия между Тунисом и Алжиром были наконец урегулированы и установился мир. Этому помогло вмешательство капудан-паши, который послал своего секретаря в качестве посредника. Во время того же правления Тунис отправил четыре корабля под командованием своего адмирала, чтобы помочь туркам во время греческой войны за независимость. Они участвовали в Наваринском сражении 1827 года, и три корабля были потоплены французами во время сражения или после него.

Во время правления следующего бея, Хусейна ибн Махмуда (1824–1835), произошло нападение французов на Алжир. Беи слишком часто страдали от алжирских притязаний на главенство, чтобы сожалеть о возможном конце турецкого режима в Алжире. Обоснованно полагая, что это — единственная цель французской экспедиции, правительство беев оказало им помощь в надежде, что тунисские принцы станут правителями в Константине и Оране, как предложил французский главнокомандующий маршал Клозель. Иллюзии развеялись, когда французы продемонстрировали намерение аннексировать страну, и следующий бей, Мустафа (1835–1837), был рад пойти навстречу общественному мнению и принять меры для помощи бею Ахмаду из Константина в борьбе с французами. Турки, дурные предчувствия которых привели их в 1835 году к возобновлению прямого контроля в Триполи, тоже были рады вмешаться в дела Туниса. Это удалось предотвратить французскому правительству, которое уже вынашивало планы распространения своей власти на Тунис и потому не имело намерения допускать туда турок. Французы отправили в Тунис флот, чтобы не допустить возможной высадки турецких войск.

Это повторилось во время алжирской борьбы за независимость 130 годами позже. Тунисское вмешательство ограничилось контрабандой оружия и припасов в Константин.

В 1837 году еще один турецкий план высадки был расстроен контрмерами французов.

К этому времени Тунис сделал то, что никогда не удавалось Алжиру, — сформировал национальное государство, модернизированное в такой же степени, что и крупные восточные государства, такие как Египет и Турция. В следующие десятилетия его история удивительно схожа с алжирской. Ахмад-бей (1837–1855) был суверен-реформатор в стиле преемников Мухаммеда Али. Он ликвидировал негритянское рабство, освободил евреев от унизительных ограничений, всячески поддерживал открытие европейских школ и попытался (дорогой ценой, но почти без успеха) создать современную армию и флот, используя европейских инструкторов. Тем временем растущая мощь европейских держав в сочетании с финансовой и административной неспособностью мусульманских государств адаптироваться к реалиям современного мира сделала Тунис сценой политического маневрирования консулов Великобритании и Франции за контроль в стране. В 1837 году французский консул, в связи с установкой границ между Тунисом и Алжиром, не только потребовал территории, которые были тунисскими больше века, но также заявил, что Тунис должен платить Франции дань, которую алжирское регентство часто требовало, но редко получало в прошлом. Британская политика, с другой стороны, была направлена на сохранение независимости североафриканских государств, чтобы не допустить их оккупации своими европейскими противниками.

В конце правления Ахмада стоимость его реформаторских проектов вкупе с его склонностью к излишествам в личной жизни привела к росту налогов, что спровоцировало восстания. Во время правления его преемника Мухаммеда (1855–1859) осуждение на смерть иудея за богохульство в адрес мусульманской веры вызвало такое сильное давление британского консула сэра Томаса Рида и французского консула Леона Роша, что привело к появлению Фундаментального пакта, и бей поклялся соблюдать Декларацию прав. Этого потребовал также тунисский реформатор Хайр ад-Дин, но не оценили широкие массы. Они увидели в этой мере растущее влияние иностранцев, их новые концессии и постоянно растущее налогообложение. Несмотря на трудности, Русско-турецкая война, частью которой была Крымская кампания, привела к отправке сначала животных, а потом людей — 10.000 человек — из Туниса в Константинополь. Эта сила была использована против русской армии в Батуме, что на Черном море, где около 5000 человек погибло.

Итоговый кризис произошел во время правления Мухаммеда ас-Садика (1859–1882). Он хотел продолжать модернизацию и разоружить европейских критиков, издав конституцию на основе Фундаментального пакта. На самом деле расчет на манипулирование разногласиями между иностранными державами вместо работы над собой снизил волю и способность властей к сопротивлению до нуля. Расходы возросли, а с ними и налогообложение. Люди проявляли недовольство, не видя необходимости в инновациях и считая их результатом иностранного влияния. Иностранные займы на грабительских условиях были получены хазнадаром — казначеем Мустафой, который находился в должности с 1837 года и возмутительно обогатился на этих сделках. Тем временем в результате объединения Италии появился новый потенциальный интервент, и началось драматическое соперничество между французским и итальянским консулом. В 1864 году началось восстание, возглавленное беем, направленное на снижение личных налогов, установленных Мустафой во время предыдущего правления, и ликвидацию конституции. Народ был за турецкую интервенцию, но ее не допустили французы. Наконец, в 1868 году была создана международная комиссия, в которую вошли два итальянца и два британских подданных с Мальты, представлявшие местных кредиторов, два тунисца и французский финансовый эксперт — представитель французских банкиров, которые выдавали займы. Тунис обязался отдавать половину государственных доходов на погашение займов, что гарантировалось таможенными расписками. В 1873 году хазнадар Мустафа наконец был смещен с должности. Его обязали вернуть в казну 35 миллионов франков, от чего ему удалось уклониться. Большие надежды возлагались на Хайр ад-Дина, черкеса по происхождению, бывшего раба, прославившегося либеральными мерами на протяжении первых двух правлений. В 1871 году он уже обеспечил выпуск имперского фирмана, который подтвердил турецкую верховную власть, отказавшись от всех видов дани. В течение четырех лет он пытался привести в порядок тунисскую администрацию, но был уволен беем в 1877 году, после чего уехал в Константинополь, где в течение короткого времени занимал пост великого визиря. К этому времени единственной твердой гарантией тунисской независимости было отношение британского правительства. В 1878 году и она исчезла, когда лорд Солсбери отозвал свои возражения против французских планов в Тунисе в обмен на французское согласие на британскую администрацию Кипра. Тремя годами позже, в 1881 году, французы воспользовались вторжением тунисских племен на алжирскую территорию как поводом для высадки военных сил в Бизерте. Другой корпус вторгся в Тунис из Алжира. Они начали наступление на резиденцию бея (дворец Бардо) в Кассар-Саиде и навязали договор, разрешивший французскую военную оккупацию, отобравший все полномочия в международных делах и финансах у бея и уполномочивший французского министра выступать в роли посредника между французским и тунисским правительством во всех делах, имевших общий интерес. Новость о капитуляции бея спровоцировала восстание на юге Туниса, во время которого был обстрелян и через десять дней взят Сфакс (июль 1881 года). Кайруан был занят в октябре, Гафса и Габес в ноябре. В 1883 году протекторат стал полным, согласно принятой в Марсе конвенции, в которой бей отказался от контроля над внешней политикой и взял обязательство проводить все административные, правовые и финансовые реформы, которые посчитает нужным французское правительство.

Получив название Регентство Триполи, Ливия, как и Алжир, стала политической единицей, с границами близкими к сегодняшним, в результате турецкой интервенции в XVI веке. Раньше более западная часть, Триполитания, подчинялась, по крайней мере номинально, тем силам, которые правили в Тунисе. Киренаика, с другой стороны отделенная от Триполитании пустыней, но относительно доступная из Египта, как правило, имела более тесные связи с восточным арабским миром, чем с Магрибом. В результате миграции арабского племени бану хиляль в XI веке восточная провинция постепенно стала землей скудно населенной, где проживало 250.000 кочевников или полукочевников и где вся городская жизнь сосредоточилась в двух маленьких городах, Бенгази и Дерна. Третья ливийская провинция, Феццан, состояла из оазисов, располагавшихся к югу от Триполи, где было три маленьких города и пять деревень.

Перемены начались с захватом испанцами Триполи в 1510 году. В это время в городе жило 15–20 тысяч человек, и он был соперником Туниса как центра торговли. Это был конечный пункт одного большого караванного пути из района Чада и другого — из Западной Африки. Население было мирным. В момент нападения испанцев главным был шейх по имени Ибн Шараф, вероятно религиозный персонаж, который сделал регион фактически независимым от Хафсида в Тунисе.

Захват испанцами города стоил им 300 человек, а жители потеряли, по разным оценкам, 3000–5000 человек убитыми, и еще 5000–6000 было уведено в рабство. Эти цифры указывают на то, что население, вероятнее всего, действительно было мирным. 15 тысяч нападающих, среди которых было 3000 сицилийцев, прибыли с Сицилии, и главой захваченного города стал испанский посол на этом острове. Атака на Джербу в самый разгар августовской жары привела к потере 3000, в основном потому, что захватчики не смогли найти воду. Аналогичная экспедиция на архипелаг Керкенна также завершилась потерей 400 человек.

После захвата король Фердинанд Католик согласился с мнением испанского командира Педро Наварро, что Триполи, как Оран и Бужи, должен быть вновь заселен христианами и необходимо сразу приступить к захвату Туниса. Он начал подготовку к экспедиции, но был вынужден ее прекратить ввиду появления более важных дел. Чтобы побудить европейцев обосноваться в городе, им предлагались удобные дома, земля, освобождение от сборов и другие привилегии, но реакции не последовало. Поскольку мусульманское население разбежалось, а европейское так и не появилось, снизился объем торговли и основным доходом стал подушный налог размером в один дукат на каждого ввезенного или вывезенного раба. Прежняя венецианская торговля с внутренними территориями была переведена в Мисурату. Власть испанского гарнизона, разместившегося в замке, ограничивалась территорией в 10 миль вокруг города, и даже та далеко не всегда была действенной. Хотя экспедиция, посланная из Туниса Хафсидом, чтобы поддержать попытку жителей вернуть город, не имела успеха, к 1512 году у Триполи начали появляться турецкие суда, и Таджура, расположенная в нескольких милях к востоку от города, стала штаб-квартирой мусульманского сопротивления. Учитывая нехватку христианских поселенцев, мусульманам было предложено занять прежние жилища, и шейх Ибн Шараф, ранее сосланный на Сицилию, получил разрешение вернуться, чтобы стимулировать процесс. Представляется, что процесс не пошел, и в 1526 году сам шейх присоединился к соотечественникам в Таджуре. Тем временем Алжир стал территорией, зависимой от Турции под управлением Хайр ад-Дина, и к 1530 году последний был представлен в Таджуре турком, своим тезкой, который стал действовать как мусульманский лидер против христианских захватчиков. В том же году Карл V, передавая Мальту ордену рыцарей Святого Иоанна, изгнанному с Родоса в 1523 году, поставил условие, чтобы они взяли на себя размещение гарнизона в Триполи. Условие они приняли с большой неохотой. Их опасения оказались оправданными, и 21 год их оккупации (1530–1551) оказался затянувшимся периодом опасной и неблагодарной работы. Впрочем, предыдущие 20 лет оккупации были такими же для испанцев. В 1532 году турецкое присутствие в Таджуре заставило правителя Туниса послать другую экспедицию, на этот раз против сторонников Хайр ад-Дина. Она не получила поддержки местных мусульман, которые дали понять, что поклялись в верности великому турку и скорее позволят разрезать себя на куски, чем вернутся под власть Туниса. Тремя годами позже, когда Хафсид Мулей Хасан стал сателлитом испанцев, стало ясно, что надежды, возлагаемые на него рыцарями, не оправдались. Теперь он не мог изгнать турок даже из портов вблизи собственной столицы. Положение стало отчаянным, когда в регион прибыл турецкий корсар Драгут. В 1551 году гарнизон сдался Синан-паше, командовавшему турецким флотом, который был послан из Константинополя, чтобы атаковать город. К нему присоединился Драгут, после того как последнему удалось избежать испанской блокады в канале Джербы. Что касается защитников, сто рыцарей и сто из пятисот солдат были отпущены на свободу, а остальные уведены в рабство. Мусульман из вспомогательных частей казнили.

Правителем Триполи Синан-паша назначил Мурад-агу, евнуха из Рагузы, который с 1539 года был турецким командиром в Таджуре. Пятью годами позже (1556) его сменил Драгут, получивший чин бейлербея. При Драгуте территория, зависимая от Триполи, расширилась, включив юг Туниса и Джербу, причем остров вернулся к Тунису только спустя восемьдесят лет. Будучи военно-морским командиром, Драгут проявлял большую активность, и нам очень мало известно о внутренних делах Триполи во время его правления, которое было прервано только его смертью при осаде Мальты в 1565 году. Девятью годами позже, в 1574 году, правитель Триполи, который теперь носил титул паша, участвовал в совместной атаке с востока и запада, которая положила конец испанской интервенции и установила турецкое правление в Тунисе и на остальной территории Магриба к востоку от Орана. В 1577 году власть Триполи распространилась на Феццан.

Организация оджака или регентства Триполи была почти такой же, как в Тунисе и Алжире. Под властью паши (бейлербея), назначенного из Константинополя, турецкое господство поддерживалось силами милиции, набранной в Турции. В Триполи, однако, имелась разница: на раннем этапе и ренегаты, и quloghlus, то есть сыновья турецких отцов и местных женщин, могли входить в милицию. Паше помогал диван — совет, администрация находилась в руках чиновника — дея, а армией командовал бей. В Триполи тоже важную роль играла адмиральская фракция — тайфа.

Имея намного более ограниченные природные ресурсы, чем два других регентства (этот факт был скрыт от европейцев, которые знали только плодородное побережье), Триполи зависело от каперства, дававшего ему процветание и некоторую степень важности в глазах европейских государств. Богатства, собранные караванной торговлей через Сахару, могли иметь только второстепенное значение.

Когда испанская угроза была устранена, господство турок очень скоро стало возмущать, и Таджура стала центром арабского сопротивления турецкому правлению — ранее регион являлся центром турецкого и арабского сопротивления испанскому правлению. В 1589 году мурабит из Марокко, утверждавший, что он и есть Махди, возглавил восстание. А в 1614 году жалобы султану относительно поведения дея Сулеймана привели к его аресту и казни. В XVII веке двумя самыми успешными правителями были обращенные греки с острова Хиос — на турецком языке это называется Saqi-zly — так их и называли. Первый из них, Мухаммед (1632–1649), несколько лет жил в Алжире, оставаясь христианином, после чего принял ислам и профессию капера. Прибыв в Триполи, он стал служить под командованием Рамадан-паши, на дочери которого женился. В Триполи в то время большое влияние имела удивительная женщина арабской национальности Мириам аш-Шиблийа, муж которой был членом милиции, и в его доме собирался войсковой совет — диван. Говорят, что благодаря ее благосклонности Мухаммед был избран деем, после чего Рамадан с радостью передал ему власть. Став обладателем представительной власти, он реорганизовал систему налогообложения и назначил своего соотечественника Османа, также бывшего христианина, на высокий военный пост. Проблема с Феццаном была урегулирована соглашением, по которому турецкие войска были выведены в обмен на обязательство выплаты ежегодной дани. Власть Триполитании также утвердилась в Киренаике, где ею занимался чиновник с титулом бей, как правило, сын или брат правителя. Что касается внешних связей, Мухаммед подавил каперство и заключил мир с Британией. Достигнув власти с помощью арабов, Мухаммед вскоре стал пытаться снизить арабское влияние. Его обвинили в том, что он разделался с Мириам, предварительно ликвидировав ее мужа и женившись на ней. В 1649 году он умер (если верить слухам, от яда), и его преемником был выбран Осман (1649–1672). Осман начал правление, снизив некоторые налоги, установленные его предшественником, и обеспечив себе одобрение Порты. Постепенно он назначил на все ведущие посты людей христианского происхождения, как он сам. Он также сосредоточил в своих руках торговлю, ввел новые налоги на владение землей и возродил пиратство. Моряки обвинили его в жадности, устроили заговор, и в конце концов, посчитав свое положение безнадежным, он совершил самоубийство.

После его смерти наступил период анархии, продолжавшийся сорок лет. За это время двадцать два дея сменили друг друга. «Перегибы» каперства привели к обстрелу британцами в 1676 году и французами в 1685 году.

Эпоха завершилась в 1711 году, когда к власти пришел Ахмед (Ахмад) Караманли, который правил 34 года (1711–1745) и создал династию, существовавшую век с четвертью. В первой половине этого периода Триполи сопутствовало процветание и власть, совершенно непропорциональные его людским и природным ресурсам.

Семья Караманли прибыла в Триполи из Анатолии несколькими поколениями ранее и к 1700 году окончательно обосновалась, заключив несколько смешанных браков с арабами. В 1711 году Ахмед был привлекательным молодым человеком двадцати пяти лет от роду. Он пришел к власти на волне всеобщего одобрения после убийства дея по имени Мухаммед, прозванного Ибн аль-Джинн, за которым последовало самоубийство убийцы, который хотел занять место убитого.

Когда Ахмед пришел к власти, беспорядки и всеобщая разруха достигли такой стадии, что европейские консулы, присутствовавшие в Триполи, не видели перспектив для нового правителя. Ему пришлось немедленно столкнуться не только с повсеместной внутренней анархией, но и с прибытием из Константинополя смещенного паши Халила с фирманом, восстанавливающим его на троне. Ахмед справился со всеми трудностями, сумев не отвергнуть напрямую власть султана, но свести на нет усилия двух его следующих послов. К 1714 году стали очевидны признаки примирения. Султан, которому Ахмед отправил богатые дары, подарил ему два полностью оснащенных и вооруженных корабля. Как и многие из тех, что использовали мусульманские корсары, это были призы. Один был захвачен у мальтийских рыцарей, другой у венецианцев. Но Ахмеду еще предстояло разобраться с восстаниями в Киренаике и Феццане и довести до удовлетворительного решения дипломатические переговоры с французами, которых он не без успеха настраивал против англичан. Только после этого можно будет утверждать, что его режим установился надолго. А пока он действовал в качестве бея, оставив должность дея отчиму, который вырастил его и которому он был предан. После смерти отчима пост дея оставался незанятым, и, когда в 1719 году Ахмед был назначен Портой бейлербеем или генерал-губернатором, то есть на пост, несущий с собой титул паши, он передал назначение беем сводному брату, которому тоже был предан. Впоследствии все сыновья правителя были беями.

Как писал англичанин, живший в Триполи через шестьдесят лет после этих событий, Ахмед в ранний период своего правления понизил власть янычар масштабным их убийством. Существует много параллелей подобному акту, но в данном случае подтверждения нет.

Ахмед создал четкую правительственную организацию, уделял внимание усовершенствованию сельского хозяйства и созданию некоторых мелких отраслей промышленности. Он был абсолютным правителем, которому советовал диван. Старший бей отвечал за армию и безопасность. Этот пост обычно занимал, как в Тунисе, брат или сын правителя. Флот и арсенал находились в компетенции капудан-рейса, также отвечавшего за таможню. Гражданская администрация была делом кахьи, финансы — хазнадара. Правитель города Триполи назывался шейхом, главы районов — каидами. Несколько государственных секретарей составляли орган, из которого выбирались послы, необходимые для иностранных миссий. Отправлением правосудия часто занимался лично паша. Доходы формировались из таможенных сборов, племенных, личных и сельскохозяйственных налогов, а также ежегодных платежей Венеции за концессию на добычу соли в Букамаше, расположенном недалеко от тунисской границы. Некоторые доходы давала транссахарская торговля, которая выходила к Триполи, и ежегодные марокканские и алжирские караваны паломников, направляющиеся в Мекку и обратно. Внешняя торговля была ограниченной, товары в основном перевозились на европейских судах. Европейское каперство, особенно мальтийское, сицилийское и тосканское — рыцарей ордена Святого Стефана, — наносило не меньший ущерб мусульманскому судоходству, чем мусульманское каперство — христианскому. В благоприятные времена каперство приносило большой доход, хотя, как и другие коммерческие предприятия, могло обернуться тяжелыми потерями, не говоря уже о разрушениях от периодических обстрелов европейскими флотами. Свержение паши Халила, о котором упоминалось выше, в действительности было вызвано, по крайней мере частично, позором из-за уничтожения в Адриатике двух триполийских судов мальтийскими галерами. При этом триста человек были убиты, а четыреста — взяты в плен и проданы в рабство. Все это были лучшие люди триполийского флота того времени.

В военно-морских нападениях на Триполи, как и на другие регентства, европейские державы в какой-то степени сдерживал страх, что, если их требования зайдут дальше международных морских конвенций, касающихся пиратства, может последовать разрыв с Турцией. Трудности европейцев были связаны с тем, что Порта далеко не всегда могла поддерживать порядок в регентствах. Одним плачевным результатом мнимых нарушений общепринятых правил одной из сторон или слухов о плохом обращении с пленными была возможность карательных мер против неудачливых пленных, находившихся у стороны, которая посчитала себя оскорбленной.

Хотя заговоры, восстания и периодические репрессии со стороны иностранных держав продолжались, вторая половина правления Ахмеда Караманли стала золотым веком регентства Триполи. Экономическое положение было благоприятным, городские фортификационные сооружения усилены, а сам город был украшен красивыми памятниками, ярким примером которых является сохранившаяся до сих пор мечеть Караманли. К несчастью, с годами Ахмед начал терять зрение. В возрасте 59 лет ситуация ухудшилась настолько, что он совершил самоубийство, предпочтя смерть жизни слепого.

Его преемником стал второй сын Мухаммед (1745–1754), который был назван таковым при жизни отца и успел доказать свою способность вести государственные дела. Его старший брат, назначенный беем Бенгази, смирился со своим подчиненным положением без борьбы, даже когда некоторые близкие ему люди были обвинены в предательстве и казнены. Попытка вторжения из Туниса сыновей казненных людей была отбита. Более серьезной проблемой стал бунт капитанов-корсаров, которые противились желанию правителя держать их деятельность в рамках закона. После того как он был подавлен, восстание в Восточной Киренаике заставило Мухаммеда увеличить численность турецкой милиции, набрав несколько сотен человек в районе Смирны. Порядок был восстановлен, но сам паша умер в возрасте всего лишь 45 лет.

Последовало долгое правление его сына Али (1754–1794). Этот человек имел, в общем, приятный, но нерешительный характер, был робким, хотя иногда проявлял жестокость. Он полагался по большей части на обращенных христиан, которых сделал своими главными советниками и чиновниками. Как это часто бывало с династиями деспотов, процветание, созданное активным основателем, было развеяно его менее энергичными преемниками. Двадцать пять лет слабого правления не принесли ни доходов от успешного каперства, ни мира. К тому же на протяжении ряда лет повторялась засуха, приведшая к голоду. Люди умирали прямо на улицах Триполи. Не помогла даже пшеница, посланная султаном Марокко.

После голода началась эпидемия чумы (1785). Говорят, что она унесла жизни двух пятых мусульманского населения. В 1786 году французский консул доложил, что паша теперь правит только мятежными подданными, пустыми землями и грудами камней. Та небольшая торговля, которая уцелела, почти вся велась с Ливорно и находилась в руках иудеев, которые наладили связи со своими собратьями по вере в тосканском порту. Ситуация ухудшилась острой неприязнью двух младших братьев, Ахмада и Юсуфа, к старшему, Хасану, энергичному и компетентному человеку, считавшемуся наследником. Самым агрессивным из двух был Юсуф, и именно ему его отец — паша — вроде бы отдавал предпочтение, а его терпимый старший брат называл «красивым безрассудным юнцом». Каждый брат имел вооруженных сторонников, и поэтому все ждали грядущей катастрофы. Особенно сильно тревожилась их мать, супруга паши. Она чрезвычайно обрадовалась, когда в один прекрасный день к ней пришел Юсуф и сказал ей, что хочет помириться со старшим братом в ее присутствии. Пригласив к себе старшего сына, без оружия, она стала свидетельницей ужасной сцены. Юсуф, заманивший брата в ловушку, одного, без сопровождения, выстрелил в него, а потом велел своей страже добить раненого принца. Это было в 1790 году. Паша, нерешительность которого еще больше усугубилась из-за удара, перенесенного им три года назад, сделал только одно — перевел Юсуфа правителем в Мисурату. Там его непокорность лишь усилилась, и годом позже он осадил Триполи. В этих обстоятельствах жители города отправили просьбу о помощи султану в Константинополь.

Эта просьба оказалась весьма кстати для султана, который как раз желал продемонстрировать свою власть. Для смещения Караманли он выбрал грузинского ренегата Али аль-Джазаири. Он служил капудан-рейсом в Алжире, был уволен и поселился в Константинополе вместе с братом, вице-адмиралом турецкого флота. С разрешения султана и при помощи брата Али аль-Джазаири взялся собрать силы, занять регентство, восстановить порядок и платить ежегодную дань Порте. В июле 1793 года он подошел к Триполи с небольшим вооруженным флотом под османским флагом и послал на берег чиновника с отрядом из четырехсот человек и фирманом, в котором было объявлено о смещении Али Караманли и назначении на его место Али аль-Джазаири. В заключение было сказано, что в случае сопротивления в Триполи прибудет сам капудан-паша с крупными силами. Али Караманли хотел сопротивляться, но не получил поддержки и бежал в направлении Туниса, прихватив с собой старшего сына Ахмада и небольшой эскорт. Али аль-Джазаири — местное население называло его Али Бургуль — решил обосноваться в замке. Ахмад, убедившись, что отец в безопасности, вернулся и вместе с братом Юсуфом сделал попытку отвоевать город. Попытка не удалась, и они последовали за пашой в Тунис. А новый правитель установил режим террора. Он не только тиранил народ Триполи, но захватил тунисское судно в гавани Триполи, послал отряд, чтобы занять Джербу, и угрожал напасть на морские порты восточного побережья Туниса. Это встревожило бея Туниса и подвигло его на действия. В ноябре 1794 года тунисские силы заняли Джербу и двинулись на Триполи. С ними были Ахмад и Юсуф. Осознав, что его положение безнадежно, узурпатор, убив пленных и заложников, бежал, не забыв взять с собой всю добычу, которую смог. Али-паша, восстановленный на троне, отрекся в пользу старшего сына, ставшего его преемником как Ахмад II (1795). Обратившись к Порте за формальным утверждением, Ахмад подчеркнул плохое управление Али Бургуля и сложившуюся в Триполи традицию правления династии Караманли, где власть переходит от отца к сыну. А пока он предался всяческим удовольствиям, особо злоупотребляя спиртными напитками. В итоге через шесть месяцев Юсуф объявил о смещении пьяницы и стал главой государства сам, получив одобрение народа и отца, прежнего паши. Смещенному Ахмаду предложили пост бея в Киренаике, который он принял. Но по пути его корабль попал в шторм и был отнесен на Мальту. Там Ахмад передумал и убыл в Тунис.

Весьма примечательно, что Юсуф Караманли (1795–1834), который убил старшего брата, выступил против отца и сместил с трона своего другого старшего брата, оказался дельным правителем, произведшим благоприятное впечатление на хорошо информированных европейских наблюдателей. «Справедливый, миролюбивый и либеральный принц», — говорил о нем голландский консул в Триполи. Испанец Бадия-и-Леблих считал, что новый правитель «привлекательный человек, не лишенный силы духа. Он хорошо говорит по-итальянски, любит показуху и роскошь, ведет себя учтиво и с достоинством, обладает приятными манерами. После десяти с половиной лет правления народ им доволен».

Под управлением Юсуфа регентство вернуло значительную часть своего былого процветания. Это произошло в основном из-за Наполеоновских войн, давших последний шанс старому каперству. Юсуф наживался, постоянно поддерживая Бонапарта. С другой стороны, он вступил в конфликт с Соединенными Штатами, с которыми находился в состоянии войны с 1801 до 1805 года. Во время попытки американской блокады триполийцы захватили фрегат «Филадельфия» со всем экипажем численностью триста человек. Когда европейские войны завершились, решения европейских держав, направленные против североафриканского каперства, а также обстоятельства, приведшие к повсеместному исчезновению небольших прибрежных городов-государств, создали совершенно новую ситуацию. Природные ресурсы Триполи были более ограниченными, чем у соседей. Французское вторжение в Алжир стало последним ударом. В 1834 году Юсуф отрекся в пользу своего сына Али II. Преемственность была оспорена, что дало туркам повод для интервенции, которую они считали — безусловно обоснованно — единственным способом предотвратить европейскую оккупацию и сохранить свою верховную власть. В 1835 году турецкий флот депортировал всех оставшихся Караманли и возобновил прямой турецкий контроль. На три четверти века Триполи, а с ним и Феццан и Киренаика стали турецкими провинциями, претерпев частичную модернизацию и разделив судьбу остальной части Османской империи.

Самым знаменательным событием этого периода стало создание в Киренаике ордена или братства Сануситов. Это было результатом деятельности сейида Мухаммеда ибн Али ас-Сануси, который прибыл из Мазуна, некогда столицы восточного бейлика Алжира, и провел двадцать лет за изучением религиозных трудов в Аравии. В 1843 году он создал завию, или обитель, в эль-Байде, в нескольких милях от руин Кирены в восточной части Киренаики. Из этого центра братство вело миссионерскую деятельность в Центральной Африке, внутренних регионах Триполитании, в Египте и т. д. Результатом стало появление целой сети обителей, где проповедовали простой, пожалуй, даже пуританский ислам. Бедуины получали более глубокие знания о религии, и у них формировалось чувство единства в рамках ордена. Его деятельность — продвижение справедливости, мира, торговли, образование. Дабы освободиться от тлетворного влияния прибрежных регионов, Великий Сануси — так называли основателя ордена — перевел свою штаб-квартиру в оазис Джагбуб, расположенный на границе с Египтом. В 1895 году она была переведена его сыном, Мухаммедом аль-Махди, в еще более удаленный южный оазис Куфра. В исламском мире такие перемещения, как правило, приобретают политическую важность, тем более когда главенство в ордене, как в данном случае, становится наследственным в семье основателя. Поэтому турецкие власти относились к Сануситам с большой подозрительностью, хотя поддерживали и симпатизировали им в сопротивлении постоянной французской инфильтрации из Чада и с плато Тибести на юге.

В 1908 году турецкая революция дала свежий импульс попыткам турок провести реформы в Триполитании и Киренаике. Однако прежде, чем они принесли плоды, итальянское вторжение 1911 года создало совершенно новую ситуацию. Итальянцы уже давно имели торговые и банковские интересы в стране. А поскольку французы опередили их в Тунисе, они исполнились решимости захватить единственную часть Северной Африки, еще оставшуюся незанятой.

Ислам был принесен на часть Африканского континента, расположенную южнее Сахары, по суше и по морю. Главные наземные пути вели из Марокко в районы Верхнего Нигера и Сенегала (Западный Судан); из Триполитании и Туниса в район озера Чад (Центральный Судан), а также из Египта в Нилотский Судан. Морские пути шли из Йемена, Хиджаза и Египта и из Персидского залива в Красное море, Аденский залив и к берегам Индийского океана. В целом африканские народы, принявшие ислам, можно разделить на три категории: кочевники, чей образ жизни имел некоторое сходство с бедуинами; народы, уже создавшие основы урбанистической торговой культуры и масштабную государственную организацию, и внеплеменные обитатели городов, портов и их окрестностей. Среди народов, занимающихся земледелием и скотоводством, имеющих, как правило, изолированные и самодостаточные экономики, равно как и компактные племенные и клановые структуры, ислам не слишком преуспел — или не имел успеха вообще. Раннее распространение ислама имело место в XI–XVI веках, когда в самом сердце мусульманского мира произошло отступление от легализма[27], и новые мусульманские центры в Африке были очень далеко от центральных земель. При таких обстоятельствах внедрение ислама в целом не требовало обязательного отказа от африканских обычаев и идей или немедленного принятия исламских институтов. Хотя правители иногда продвигали исламские институты как инструменты государственного строительства, шариат соблюдался — если соблюдался вообще — только в городских центрах. В XVIII и XIX веках, однако, военизированные движения, направленные как против толерантных мусульман, так и против язычников, привели к формированию ряда более строгих исламских государств и сообществ и к дальнейшему распространению ислама. После завершения периода, рассмотренного в данном исследовании, ислам продолжил завоевания отчасти потому, что европейские власти продвигали урбанизацию, и некоторые из них использовали исламские институты, которые им было легче понять, чем местные обычаи.

В этом регионе пастбища Сахила (субсахарская степь) обеспечивали существование берберских племен, которые были объединены в конфедерацию санхаджей, или «закутанных» берберов, поскольку те имели обычай закрывать лица. В оазисах, а также на берегах рек Нигер и Сенегал жили земледельцы, которые воевали и торговали с берберами. Сюда ислам стал проникать позже, чем в Магриб, но к X веку он уже имел плацдарм среди берберов. Массовому обращению санхаджей способствовало движение альморавидов (мурабитов) в XI веке. Многие берберы перебрались на север и вступили в армии военачальника альморавидов Юсуфа ибн Ташвина (1056–1106), который завоевал Магриб, а позже и мусульманскую Испанию. В западную часть региона в XIII–XIV веках мигрировала арабское племя маакиль и слилось с местными берберами, которые с тех пор стали говорить на особой форме арабского языка и называться маврами[28]. Дальше на восток, над северной излучиной Нигера, берберы сохранили свой язык и синие накидки, так же как название — туареги.

Требования обороны и торговли объясняют появление организованных государств чернокожих в Сахиле. В IX веке берберы, численность и сплоченность которых увеличилась, начали теснить негров в оазисах и либо заставили их переселиться к реке Сенегал, либо покорили, сделав своими данниками. Сахара никогда не была непреодолимым препятствием для контакта между средиземноморским и негритянским миром. Караваны берберов везли золото, которое меняли на соль, всегда имевшую очень большую ценность в Центральной Африке, и средиземноморские товары. Негритянские государства добывали золото на южных землях, а берберы — соль в залежах Сахары. Если верить арабским источникам, ислам стал укореняться среди чернокожего населения верховьев Сенегала в XI веке. Берберские купцы постоянно жили в городах Черной Африки и основывали промежуточные торговые поселения, такие как Аудагост. Главный караванный путь вел из Тафилальта (к югу от Атласских гор) в столицу Ганы, в ту пору самого важного негритянского государства, где был выделен квартал с мечетью для мусульман. Упоминаются также мусульманские торговые поселения, такие как Куга. Некоторые негритянские вожди приняли мусульманскую веру. Речь идет о правителе места, называемого Каукау (Гао), около 985 года, правителе Тукулера на Нигере, которого звали Вар Джаби (умер в 1040 году), и правителе Мандинго по имени Малель. Последний был обращен, когда увидел, как заезжий мусульманин вызвал дождь.

Государство Гана было описано Ибн Хаукалем (умер около 977 года) и андалузцем Бакри (умер в 1094 году). Их рассказы не проясняют вопрос о значении названия и местонахождении столицы (которая могла перемещаться). Судя по всему, в XI веке столица находилась в Кумби-Сале, в 200 милях от современного города Бамако. Государство было основано сонинке, племенем, говорящим на языке семьи манде. Его правители получали дань от вождей вассальных кланов и имели влияние на обширной территории, хотя едва ли распространили его до современной Ганы (бывший Золотой Берег). В 1076 году Абу Бакр, военачальник из альморавидов, завоевал столицу Ганы, и империя распалась на составные части. Одна из них, собственно Гана, просуществовала под властью разных правителей до 1230 года. Завоевание альморавидами ускорило обращение населения в ислам, но за ним не последовала постоянная оккупация территории берберами. Затем ислам распространился на города народа сонинке, которые признавали Гану, такие как Диара (возле современного Ниоро) и Галам (возле современного Бакеля, в среднем течении Сенегала). Также ислам стали принимать в поселениях Такрура (Текрура) в верховьях Сенегала и в торговых центрах Масины, внутренней дельты Нигера, самый важный из которых назывался Дженне. Сформировалась модель, длительное время являвшаяся характерной для суданского ислама: ислам стал религией определенных правящих групп и класса торговцев. Его поддерживали профессиональные улемы. Однако он не затронул земледельцев. Как отметил Бакри, говоря об одном из вождей, «он был искренне привязан к исламу, как и его отпрыски и окружение, однако люди его государства оставались политеистами».

Одно из государств манде — Мали — образовалось в месте слияния верхнего Нигера и Санкарани. Его правители из династии Кейта использовали титул манса. Правитель Сон Джата перевел столицу в Ниани, дальше вверх по Санкарани. Благодаря серии военных кампаний 1250–1255 годов он покорил много мелких государств и построил самую сильную мусульманскую империю в истории Западного Судана. Империя Мали достигла зенита своего могущества в середине XIV века под властью правителя Гонго Муса (искаженное Канку Муса), который покорил Тимбукту (торговый город, основанный берберами в 1077 году) и Сонгай (на Нигере, к востоку от Тимбукту). Он совершил паломничество в Мекку в 1324–1325 годах и привез магрибских и египетских улемов в Ниани. Некоторые другие мансы делали то же самое. Они поддерживали безопасность на торговых путях и стимулировали развитие торговли, привнося элементы средиземноморской мусульманской цивилизации. Эти события, описанные Ибн Баттутой, который посетил Мали в 1352–1353 годах, повлияли только на государственную иерархию и не оставили отпечатка на суданской культуре[29]. Ибн Баттута дал понять, что ислам едва ли знали за пределами правящей группы. Империя Мали впоследствии пришла в упадок, и некоторые мелкие мусульманские государства, такие как Сонгай, снова вернули себе независимость. Власти Мали бросали вызов языческие племена мосси из района Верхней Вольты, создавшие сильную и развитую государственную структуру, а также берберы (туареги), отвоевавшие Тимбукту. В конце концов государство Мали было уничтожено войсками Сонгая.

Племя Сонгай со столицей в Гао сбросило иго Мали и достигло величия при правителе Ши Али Бере (1464/65—1492) из династии Сонни. При нем были завоеваны Тимбукту и Дженне. Хроники Тимбукту описывают его как жестокого тирана и также мусульманина, невежественного в исламе. В 1493 году трон узурпировал Мухаммед Тур, основатель сонгайской династии Аския. Он основал свою власть на исламе, а не на суданских символах власти, проявлял благосклонность к улемам, ввез магрибских шейхов и даже сделал попытку навязать шариат. В 1497 году он совершил паломничество в Мекку и был «утвержден в должности» правителя Такрура (это название обычно используется в арабских трудах для обозначения всего Западного Судана). При главенстве Сонгая процветала торговля, и Дженне стал особенно важным торговым центром. В это время начались первые контакты с португальцами, которые предположительно произносили Дженне как «Гвинея» и дали это название Западной Африке в целом. Мухаммед Тур не добился успеха, пытаясь навязать ислам военными и прочими средствами среди мосси (против которых он вел джихад), бамбара (языческий народ, говорящий на языке группы манде) и фульбе (фулани). Этот кочевой скотоводческий народ тогда обитал между регионами Фута-Торо на Сенегале и Масина на Нигере и в основном оставался языческим. Более того, ислам почти исчез среди мандинго из бывшей империи Мали, а всеобщие языческие культы, наоборот, распространились очень широко.

Империя Сонгай была ослаблена периодически возобновляющейся фракционной борьбой между преемниками Мухаммеда Тура. В 1591 году марокканский султан Ахмад аль-Мансур аль-Дахаби, заявив свои права на владение некоторыми соляными копями в Сахаре и мечтая о богатствах Сонгая, послал наземные войска численностью 3000 человек, в основном испанских мусульман под командованием Джудар-паши. Хотя за время марша их численность сократилась втрое, наличие стрелкового оружия позволило им легко справиться с армией Сонгая. Они захватили Гао и Дженне и устроили свою штаб-квартиру в Тимбукту. Марокканские паши контролировали сравнительно небольшой участок вдоль северной излучины Нигера. Они не получали подкрепления из дома и стали относительно независимыми. Их деспотическое правление завершилось около 1600 года. После этого в Тимбукту наступил упадок под властью туарегов, но Дженне сохранил некоторую коммерческую значимость.

Почти два века после марокканского вторжения не возникало никаких туземных мусульманских государств. Ислам оставался религией торговых городов, торговцев народов дьюла и сонинке, важная роль которых признавалась и поддерживалась лидерами языческих государств и племен. Даже сегодня в некоторых суданских регионах слова «торговец» и «мусульманин» считаются синонимами. Прежние территории Мали и Сонгая распались на сотни языческих деревень-государств. В стране манде язычники бамбара основали ряд важных государств в Сенегале в районе Сегу и Карта, а языческие государства мосси продолжали господствовать в регионе Верхней Вольты.

Кочевники фульбе распространились на восток от Фута-Торо через Масину и регионы, где говорили на языке хауса, до Адамавы (на севере современного Камеруна) и на юг до Фута-Джаллон (на северо-востоке современной Гвинеи). Во многих местах они оседали среди земледельческих народов, становясь местными аристократами, и иногда начинали говорить на местных языках. Так произошло среди народов Такрура, в Масине и Сонгае. Ислам, таким образом, распространился на фульбе, и у них появился класс улемов, которых здесь называли тородбе (единственное число — тородо). На так называемых «красных» фульбе, которые занимались скотоводством и в некоторых местах (к примеру, среди народов Такрура и Фута-Джаллон) составляли правящий класс, мало повлиял ислам. Они в основном остались язычниками.

Вековое существование исламских государств не принесло базовых культурных перемен ни Западному, ни Центральному Судану. Ислам, как уже говорилось, был главным образом классовым культом, и отношение большинства местных мусульман никоим образом не было исключительным. Хронисты часто упоминают правителей, которые, исповедуя ислам, не отказались от вековых языческих обычаев. Терпимость, выказываемая такими мусульманскими правителями, вполне может быть связана с глубоким уважением к духовным силам, признаваемым и контролируемым языческими обрядами и ритуалами. В то же время языческие правители, даже если они считались «божественными царями» или лидерами культов, призывающих дождь, с удовольствием включали мусульман в свои свиты, не только как полезных экономических советников, но также как носителей дополнительной духовной силы.

Как реакция против сложившейся согласованности между исламом и языческими культами во второй половине XVIII века возникло новое исламское движение — легалистическое, эксклюзивистское и воинственное. Его лидерами стали улемы, в первую очередь улемы Такрура, которые, судя по всему, почерпнули свои идеи из правовых книг, таких как мухтасар Халиля ибн Исхака (умер в 1365 году), краткого изложения маликитской школы. Представляется маловероятным влияние на них внешних факторов, потому что они начали появляться еще до ваххабитского движения и раньше, чем орден Тиджания приобрел важность. Приняв на себя также военное лидерство, они вели священную войну — джихад — и против терпимых мусульман, и против язычников и создали самые строгие исламские государства на всем Суданском поясе от Сенегала до Нила.

В Западном Судане первый джихад начался в 1725 году в Фута-Джаллоне под руководством тородо по имени Ибрагим Муса (умер в 1751 году), который натравливал переселившихся фульбе против местных жителей и языческих правителей. После длительной борьбы и периодических компромиссов с язычниками джихад был успешно завершен его сподвижником Ибрагимом Сори (умер в 1784 году), который стал военным лидером и политико-религиозным правителем фульбе (альмами; араб. аль-имам). Язычники в итоге были обращены, порабощены или изгнаны. В Фута-Торо другой клирик, Сулейман Бал, возглавил джихад против правителей Токолора-Такрура и довел его до успешного завершения, после чего умер (в 1776 году), а его помощник Абд альКадир (умер в 1806 году) стал первым альмами. Интересной чертой этих двух государств является обычай избирать правителей конклавами участников джихада и их потомками, которые стали новой аристократией. Считалось, что власть избранного правителя даруется Богом, и она освящалась церемонией enturbanment — надевания тюрбана. Он был обязан перед Богом править согласно божественным законам. Такой фундамент власти был совершенно новым для Судана. В Фута-Джаллон некоторое время после смерти Ибрагима Сори управление передавалось каждые два года поочередно его наследникам и потомкам Ибрагима Мусы. С 1837 до 1872 года, однако, был только один правитель, очень способный альмами Омар. Он произвел обширные завоевания и подавил восстание фанатиков, которое возглавил марабут (мурабит, то есть шейх дервишей). Их называли hubbus (от клича hubbub Rasulillah, любовь к пророку Бога). Государства Фута-Торо и Фута-Джаллон существовали до французского завоевания в 1881 и 1896 годах соответственно. Самое важное из этих воинственных движений, а именно восстание Османа дан Фодио, начавшееся в 1804 году, имело место в Центральном Судане и будет рассмотрено далее. Вдохновленный успехом Османа дан Фодио, теолог шейх Хамад Бари (умер в 1818 году) в 1810 году начал революцию в Масине и создал исламское государство, настолько близкое к идеалу, насколько можно было реализовать идеи на практике. На его компактной территории исполнительная власть навязала строгий шариат. Государство Масина существовало до 1862 года.

В XIX веке дервишские ордена начали, очевидно впервые, распространяться в Центральном и Западном Судане. Одним из самых важных был орден тиджании, в котором сочетался мистицизм с покорностью воле Бога[30] и строгим соблюдением ислама. Его подъем был связан с карьерой аль-Хаджа Умара ибн Саида Таля. Он родился в теократическом государстве Фута-Торо и провел много лет в Мекке и Медине, где был назначен khalifah (представителем) ордена в Западном Судане. Путешествуя по Африке, он контактировал со всеми теократическими государствами, тогда существовавшими, знакомился с новыми идеями и угрозой европейской экспансии. Его пропаганда в Фута-Торо не удалась из-за противодействия признанных мусульманских лидеров, и с 1853 года он начал ряд кампаний против язычников, в первую очередь бамбара. Хотя он был хорошо подкован в теории тиджании, как показывают его труды, он стал скорее военным, чем духовным лидером и использовал верность тиджании, чтобы привязать к себе своих последователей из Токолора, как к khalifah. Побуждаемый ненасытной жаждой завоеваний, он покорил обширные районы между Сенегалом и Нигером. В 1854 году он имел столкновение с французами, а в 1862 году разрушил государство Масина, убив его правителя, внука шейха Хамада. Его войны были разрушительными и кровопролитными. В 1864 году он умер, так и не успев создать стабильную административную структуру. Хотя его сын Амаду Секу из Сегу был официально признан главой империи, губернаторы провинций, которыми были сыновья и племянники Хадж Умара, правили независимо. Самым успешным оказался племянник, аль-Тиджани (умер в 1887 году), который установил контроль над Масиной и правил этим государством из новой столицы. Остальные часто конфликтовали между собой, а в промежутках между взаимными стычками были вынуждены подавлять восстания подданных. Им также приходилось иметь дело с проникновением во внутренние территории французов, которые в конце концов уничтожили последние остатки империи Хадж Умара.

С проникновением французов, начавшимся в 1878 году, совпал подъем авантюриста из мандинго по имени Самори ибн Лафия, который попытался сформировать империю мандинго в бассейне Верхнего Нигера. Его карьере положили конец французы в 1898 году. В эту эпоху перемен появлялись и другие военные лидеры, причем некоторые из них претендовали на роль махди.

Под Центральным Суданом понимается территория, протянувшаяся от района Сонгая в среднем течении Нигера через города-государства хауса Борну, Канем и Вадай до Дарфура в современном Судане. История рассеивания ислама в этом поясе отличается от истории Западного Судана. Хотя торговые пути соединяли Центральный Судан с Тунисом, Триполи и Нильской долиной, главные пункты торгового обмена располагались в Сахаре, а не в Сахиле, как в Западном Судане. Якуби, писавший в 889 году, повествует о работорговле по торговому пути от Триполи через Завилу (в Феццане) до Кавара (Бильма), оазиса, расположенного на полпути между Феццаном и озером Чад. Туда негритянские вожди и торговцы отправляли рабов для продажи. Сахарский народ, наиболее часто упоминаемый арабскими авторами, — загава (возможно, кочевники-хамиты, родственные берберам). Он должен был дать гарантию безопасного прохода. В XI веке торговля стала менее активной из-за беспорядков в Сахаре. Бакри утверждает, что торговые караваны не заходили южнее Завилы в Канем (под которым он подразумевал всю территорию Загава) и этот регион был языческим. Во второй половине XI века клан Загава, правивший Каваром и Тибести, расширил свое влияние на Канем и территорию, расположенную к северо-востоку от озера Чад. Три столетия государство Канем контролировало торговые пути по Центральной Сахаре и поддерживало на них безопасность. Правящая группа, хотя имела кочевое происхождение, изначально приняла суданскую систему «божественного царствования». Затем, как следствие транссахарских контактов, она приняла ислам. Первым мусульманским правителем считается некто Хуме (Hume), правивший в конце XI века. Он и его сын Дунама (1100–1150) правили обширными территориями до самого Феццана. Дунама трижды совершил паломничество в Мекку и во время третьего из них утонул недалеко от Суэца. Правители Канема распространили свое влияние на племена со из Борну, района, расположенного к западу от озера Чад, и поддерживали отношения с Тунисом, Триполи и Египтом. Государство достигло пика своего могущества при другом Дунаме (1221–1259), который, если верить Ибн Хальдуну, подарил жирафа аль-Мустансиру (1249–1277), правителю Туниса из Хафсидов[31]. В конце XIV века восстания и проблемы с союзниками — кланом Булала — заставили правителя Омара перенести резиденцию династии из Канема в Борну. Почти четыре века Борну было самым важным государством региона. Зенита своего могущества оно достигло при очень дельных правителях XVI века, после чего вторжения туарегов, голод и, наконец, джихад фульбе существенно его ослабили. Сайфава — династия Канема и Борну — стала самой продолжительной в мусульманской истории.

История региона, расположенного между Сонгаем и Борну, весьма сумбурна. К XVI веку там выделилось несколько городов-государств, имеющих собственные особые формы правительства. Народы региона, известные под коллективным названием со, строили окруженные стенами города, однако династии, управлявшие этими городами-государствами, часто были пришельцами с севера, а в одном случае — у народа вангара — с запада. Некоторые династии вели постепенную экспансию и брали под свой контроль другие небольшие города-государства, делая свой родной город столицей и давая его название государству. Термин «хауса», которым обычно обозначаются эти государства, является скорее лингвистическим, чем этническим, хотя в то время до лингвистического единства еще было далеко. Действительное значение этого слова — «левый берег» (Нигера). Главные государства хауса — Кано, Кацина, Замфара, Гобир, Вангара, Зария. Последнее располагалось южнее всех и было свободным скоплением неорганизованных племен. Западнее на Нигере находилось государство Нупе, имевшее очень древнюю организацию.

В этом регионе ислам распространялся не торговцами, за исключением разве что Кацины. Государства хауса, в отличие от Канема, очевидно, не имели прямых торговых отношений с партнерами за Сахарой, даже несмотря на то, что окруженные стенами города имели рынки, развивали ремесла и торговые связи. Некоторые места в Сахаре, такие как Аир (плоскогорье с небольшими оазисами в 400 милях от Кано), использовались как промежуточные центры обмена и находились, по крайней мере частично, под влиянием хауса. Туареги в них пока не доминировали. Ассимилятивный гений хауса быстро впитал верования живших среди них мусульман. Ислам как официальный культ пришел из Канема. Его также приносили клирики из Западного Судана. В хронике Кано при описании правления Яджи (1349–1385) упоминаются клирики как «вангара». Они могли быть торговцами диула (мандинго) из Мали, но определенно некоторые из них были токолор или негроиды фульбе[32]. Хроника показывает, что они привнесли элемент конфликта в государство Кано и этот конфликт был решен нормальным для суданцев способом — впитав исламские элементы в государственную структуру и тем самым нейтрализовав их способность производить перемены. Класс улемов — здесь их называли малам[33] — был допущен в традиционную структуру, чтобы дать государству исламскую поддержку. Они становились чиновниками, назначенными правителем и составляющими часть его свиты на торжественных церемониях и в военных экспедициях. Мухаммед Бело, сын и преемник Османа дан Фодио, написал в оправдание джихада против Борну и государств хауса: «Кто хотел, принял веру. Многие ее отправляли так искренне, как могли. Другие смешали ее с элементами, которые ее уничтожали. Так было с большинством правителей».

Единственная попытка государств хауса сформировать империю была сделана в XVI веке неким канта (правителем) из Кебби, государства на границе с Сонгаем. Сначала он вступил в союз с правителем Сонгая Мухаммедом Туром из династии Аския, которому он помог отобрать Агадес (Аир) у туарегов. Потом он разорвал отношения с Мухаммедом Туром, обозначив себя сторонником сопротивления хауса агрессии Сонгая, стал доминировать во многих государствах хауса. После его смерти в 1545 году, при его преемниках, Кебби пришел в упадок. В восточных государствах хауса, включая Кано, доминировал Борну. К концу XVIII века языческое государство Гобир стало сильнейшим среди хауса.

В то время из Западного в Центральный Судан начала распространяться новая формалистическая концепция ислама. Проповеди «предтечи» Джибриля ибн Умара в Гобире в 1804 году вдохновили восстание шейха Османа дан Фодио против языческого правителя. Осман, родившийся в семье исламского богослова-законоведа, выступал против сосуществования ислама и языческих практик. Джихад, который он вел, втянул в себя иммигрантов фульбе и группы токолор, включая даже кочевые племена фульбе, и захватил Гобир и другие государства хауса, но не Борну. Обширная территория, протянувшаяся до земель нупе и йоруба, имевших развитую государственную организацию, и до государства Баучи и плато Адамава с совершенно неорганизованным языческим населением, теперь была подчинена фульбе. Сыновья, племянники и прочие родственники Османа стали правителями на покоренных территориях. Ислам, который был всего лишь классовым культом в государствах хауса, наконец во многих районах достиг земледельцев — этот джихад навязал им новый правящий класс. Между тем довольно скоро ассимилятивный гений хауса привел к поглощению завоевателей. Религиозные лидеры приобрели черты хауса. Новая аристократия, однако, сохранила религиозно-историческую и расовую заносчивость и свысока взирала на автохтонов, которых называла хабе (нелестный термин, взятый из фулы, языка фульбе). Появилось много деревень рабов, и, хотя это явление не было новым, являясь чертой государства Зария, их существование способствовало процессу исламизации, поскольку ислам был единственным связующим звеном между деревенскими жителями. Но даже при этом дух и мировоззрение коренных жителей хауса менялись очень медленно.

Столицей Османа дан Фодио стал Сокото, город, основанный им в 1810 году на бывшей территории Гобира. Дан Фодио умер в 1816 году, и, хотя переход власти в принципе не был наследственным, следующие «имамы» были его потомками, начиная с сына Мухаммеда Бело (умер в 1837 году). Главы провинций — эмиры — тоже стремились передавать должности по наследству и фактически правили независимо, хотя еще долго искали утверждения в должности из Сокото, и иногда платили дань. Самыми значимыми из них были Абдаллах, брат Османа, правивший Гандо, что к западу от Сокото (ныне на территории Нигера), и Модиббо[34]Адама, лидер фульбе, завоевавших плато на севере теперешнего Камеруна и основавших город Йола на реке Бенуэ, протекающей по современной Нигерии. Плато в честь него называется Адамава. Мухаммед Бело, хотя и часто воевавший, был не выдающимся генералом, а видным литератором. Он оставил арабские труды в прозе и стихах, включая исторические. Он, его преемники и эмиры были вынуждены подавлять восстания и отражать набеги туарегов, и, несмотря на благочестие многих правителей, ранний религиозный пыл постепенно угас. На многих территориях, где завоеватели покорили прежние языческие государства (Катагум, Баучи, Зария, Нупе и государство йоруба в Илорине), народные массы не приняли ислам, и потому не было никакого единства между правителями и их подданными. Примечательно, что такой свободный конгломерат государств сумел сохранить хотя бы какую-то степень единства между собой. Правители разделяли приверженность исламу и расовую гордость. Эмираты Илорин и Нупе были побеждены в 1896 году британцами под командованием сэра Джорджа Голди. В начале XX века Сокото и большинство северных эмиратов, а вместе с ними и Борну, заключили соглашение, согласно которому они продолжали существовать в виде британских протекторатов, в соответствии с предложенной сэром Фредериком Лугардом системой непрямого управления.

Важным результатом джихада стало то, что язык хауса стал лингва франка на обширной территории, и стала появляться литература на этом языке. Хауса и суахили были самыми важными африканскими языками, ставшими инструментами письменного общения под влиянием ислама. Для написания использовались арабские символы, которые в колониальный период были заменены латиницей.

Борну, несмотря на долгую исламскую историю, в 1808 году стал мишенью джихада, но сумел пережить сильные удары, благодаря неуемной энергии своего религиозного лидера — шейха Мухаммеда аль-Амина аль-Канеми (умер в 1835 году). При поддержке арабов шува (шоа) из Канема он сумел изгнать пришельцев (за исключением района Катагум, что на западе Борну). В государстве оставался номинальный правитель — маи из династии Сефува, а сам шейх Мухаммед довольствовался ролью «серого кардинала». Его сын Умар в 1846 году убил последнего маи из Сефува и стал и номинальным, и реальным правителем с титулом шейха. Он правил долго — с 1835 до 1880 года, постоянно заботясь о целостности государства перед лицом внешних и внутренних угроз. При его преемниках наступил быстрый упадок. В 1893 году шейх Хашим подвергся нападению и был убит работорговцем и авантюристом Рабихом, который пришел из Судана с отрядом численностью 2000 человек и установил контроль над большей частью территории Чада, произведя большие разрушения. В 1901 году французы поймали и убили Рабиха. Племянники шейха Хашима продолжали править британскими и германскими протекторатами, соответственно, в Майдугури и Дикве.

К юго-востоку от Борну располагалось государство Багирми. Оно раскинулось в восточном направлении от реки Шари. Его негритянская династия была основана в XVI веке и стала мусульманской к середине XVII века. Добившись некоторой значимости как центр работорговли и земледелия, Багирми в XIX веке подвергалось постоянным нападениям своих северо-восточных соседей, султаната Вадай и Борну. После свержения работорговцем Рабихом династия возобновила правление под французским протекторатом. Привнесение ислама в Вадай, регион с множеством негритянских племен и большим притоком арабов-баккара (кочевники-скотоводы), началось с основания династии Салиха неким Абд аль-Каримом (умер в 1655 году), иммигрантом из Нильской долины. Вадай развился в крупное государство с замысловатой иерархической структурой. Его возглавлял абсолютный монарх, который постоянно был занят войнами с соседями, Дарфу и Багирми, и внутренними конфликтами. Столица Абеше была основана в 1850 году энергичным правителем Мухаммедом Шарифом (1835–1858). Династия прекратила свое существование, когда французы свергли последнего правителя — это было в 1912 году. В Дарфуре (земля племени фур), как и в Вадае, господствовало племя тунжур, пришедшее из Нильского Судана. Их гегемония была свергнута около 1640 года Сулейманом Солонгом, предположительно арабом, родоначальником династии, которая ввела исламские институты и существовала до аннексии страны Суданом в 1874 году[35]. Позже Дарфур перешел к махдистам, но после их разгрома восстановил независимость под властью отпрыска старой династии, Али Динара. Совместное англо-египетское владение позволяло ему практически полную независимость, но не смогло поддержать его территориальные претензии к французам на западной границе. Поэтому он во время Первой мировой войны установил контакт с сануситами и турками и отверг власть британцев. Он был убит в 1916 году, давая отпор британским экспедиционным силам. После этого султанат Дарфур был ликвидирован.

Географическое положение Нилотского Судана сделало его зоной общения хамитов, негров и арабов. На засушливом севере и в лучше орошаемом центре население было в основном хамитским. Оно состояло из речных нубийцев с ранней негроидной примесью, которая сильно повлияла на их язык; обработчиков неорошаемых земель с еще большей степенью негроидной крови и кочевников беджа, населявших более обширную территорию, чем сегодня, между Нилом, Красным морем и Абиссинским нагорьем. К югу от хамитской зоны жили разные группы негров и нилотов. Распространению ислама мешало присутствие христианских государств. Христианство стало государственной религией в Нобатии (Нубия) в 540–545 годах и в Макории (дальше на юг) в 569–570 годах благодаря миссионерской деятельности как монофизитов (коптов), так и мелькитов Египта. А государство Алодия (на Голубом Ниле) стало христианским в 580 году под влиянием монофизитского абиссинского царства Аксум (которое само было христианизировано в 333 году). После мусульманского завоевания Египта упоминаются два христианских государства на Ниле (выше первого порога): Макурра, древнее царство, протянувшееся до слияния с Атбарой, со столицей в Донголе, и Алва, раскинувшееся вверх по течению Белого и Голубого Нила, со столицей в Собе, недалеко от современного Хартума. Арабский правитель Египта Абдаллах ибн Саад ибн Абу Сарх в 651–652 годах осадил Донголу, но отступил после заключения торгового соглашения, предусматривавшего взаимные права на транзит и поселение и ежегодную доставку оговоренного количества товаров, включая рабов (которых поставляли нубийцы). Если не считать мелких проблем, этот пакт обеспечил мир на много веков — до подъема режима мамлюков бахри в Египте. Об истории этих двух христианских государств мало что известно. Мусульманские купцы бывали в Собе, где у них был свой квартал, и арабы, поселившиеся среди народа беджа, работали на добыче золота в Вади-аль-Аллаки, к югу от Асуана. Арабские мигранты на этой стадии утратили свой язык, но сохранили религию. Один арабский клан, ставший нубийским, Бану Канз, сыграл роль в падении Макурры, которое стало результатом по большей части внутренних разногласий. Египетская военная интервенция во время и после правления мамлюкского султана Бейбарса I (1260–1277) ускорила процесс, но не привела к постоянному египетскому присутствию. В то же время арабские бедуинские племена начали мигрировать на юг из Египта. Они нашли земли к югу от негостеприимной нубийской зоны, вполне подходящие для их образа жизни. Первый монарх Донголы, носивший мусульманское имя, упоминается в 1316 году, а надпись, датированная 1317 годом, повествует о переделке церкви в Донголе в мечеть. Двумя годами позже трон был узурпирован вождем Бану Канз, носившим титул Канз ад-Даула. После развала старой политической структуры Донгола утратила свою прежнюю правительственную и коммерческую важность.

Мигрировавшие бедуинские племена приходили не грабить, а в поисках подходящего ореола обитания. Им нужно было наладить отношения с местным оседлым населением. Они не делали попыток обращать его в свою веру. На этой более поздней стадии они или поглощались, или смешивались с кочевниками или полукочевниками хамитами, такими как шайгия и джаалин, которые идентифицировались с более сильной культурой и становились арабоговорящими и мусульманами. Ислам и арабский язык также начали распространяться среди земледельцев в регионах, имевших тесный контакт с арабами или арабизированными племенами, но в других местах процесс шел медленно. Энциклопедист Умари (писавший около 1340 года) и путешественник Ибн Баттута (1352) считали нубийцев христианами, хотя правителем в то время был мусульманин, а эфиопский монах Такла-Альфа, который побывал в Донголе в 1596 году, подчеркивал разницу между мусульманами и нубийцами[36]. В конце концов, однако, христианство исчезло без следа. Искренней приверженности исламу, судя по всему, способствовали мигранты и местные улемы, такие как Гуламаллах ибн Аид, который обосновался в Донголе около 1360–1380 годов и основал духовную династию. Нубийцы стали ревностными мусульманами, хотя при этом сохранили свой язык, обычаи и образ жизни. Большинство кочевников беджа тоже остались верными хамитскому языку и своей социальной структуре. Но все нубийцы и беджа, которые изменил ореол обитания и образ жизни, стали арабизированными.

Согласно традиционным источникам, Алва пережила падение Макурры, но о последующей ее истории ничего не известно. Очевидно, она раскололась на отдельные территории, находившиеся под властью своих вождей, поскольку центральная власть была очень слаба. Возможно, это произошло еще до конца XIII века. Традиционные источники, считающиеся ненадежными, приписывают завоевание Собы союзу Абдаллаха Джамма, основателю арабизированного клана беджа, названного абдаллаб, который добился большого могущества, и Амара Дунка, основателю династии Фундж, который основал свою столицу Сеннар на Голубом Ниле в 1504 году.

Фундж, изначально кочевники-скотоводы, многое унаследовали от Алвы. Их организация и символы власти не были ни арабскими, ни мусульманскими. Дата принятия ислама правителями Фундж неизвестна, но, вероятнее всего, это произошло вскоре после основания Сеннара, потому что именно тогда они установили связи с мусульманскими группами на обширной территории. Они управляли Джазирой, расположенной между Голубым и Белым Нилом, их власть признавали Абдалабы, Джаали и Шаигия, а также другие племенные государства на Ниле и, кроме того, самые разные кочевые племена. Относительно стабильные условия, преобладавшие при режиме Фундж, облегчили распространение ислама. Богословы и святые люди прибывали на территорию, где почва уже была подготовлена ранним нечетким распространением христианства среди в основном хамитского населения и духовным вакуумом, образовавшимся вследствие его исчезновения. Укоренение ислама в жизнях и сердцах людей стало результатом труда миссионеров, таких как Махмуд аль-Араки в первой половине XVI века, который после изучения маликитского права и теологии в Египте основал пятнадцать школ у себя на родине — на Белом Ниле. Многие ранние миссионеры прибыли из других регионов, в первую очередь из Хиджаза и в меньшей степени из Египта. Самыми успешными оказались те, что проповедовали популярный суфизм, такие как Тадж ад-Дин аль-Бахари (умер в 1550 году). Их местные ученики основали влиятельные религиозные династии. В то же время группы нубийцев мигрировали на юг и создавали поселения, привнося ислам, но усваивая арабский язык. Самым важным аспектом исламской модели, которая возникла, стало смягчение легализма мистицизмом. Религиозные лидеры, которых называли fekis, совмещали роли факихов (правовед-теолог) и факиров (суфийский аскет и учитель). Преобладающей школой права стала маликитская, а самым влиятельным суфийским орденом — кадирия. Таким образом, ислам был принят среди суданских нилотов так, как этого еще не было в Черной Африке, и, в отличие от Центрального и Западного Судана, в процесс было вовлечено все мусульманское сообщество. Кроме того, поскольку арабский язык распространялся вместе с исламом, Нилотский Судан в культурном отношении стал частью Ближнего Востока, в то время как остальные регионы Суданского пояса (за исключением Мавритании) сохранили исконную африканскую культуру. На периферии племена Кордофана и Дарфура принадлежали в культурном отношении к Центральному Суданскому региону. Хотя арабские кочевники-скотоводы, известные как баккара, жили в Дарфуре и Вадае веками и в разной степени усвоили негритянские элементы, их язык не распространился, кроме как лингва франка.

Династия Фундж дала Африке несколько способных правителей, которые расширили свое влияние за Белый Нил на Кордофан и дважды воевали с Абиссинией. Но симптомы внутренней слабости были очевидны. По мере упадка династии подчиненные государства и племена отвергали ее верховную власть. Правители все больше полагались на армию, набранную из рабов, и утратили всю власть, когда властелин Кордофана в 1762 году взбунтовался и захватил власть как наследственный регент. Остатки государства Фундж, уцелевшие до турецко-египетского завоевания в 1821 году, были очень слабыми, и на Ниле не было другого государства, способного противостоять захватчикам.

Турецко-египетская администрация, вопреки обычной для Судана модели власти, правила напрямую через собственных чиновников, практически ликвидировав местные политические институты. Как следствие, те стали главными хранителями суданских традиций и устремлений. Такая ситуация подготовила почву для махдистского восстания в 1881 году. Влияние мистических орденов возродилось благодаря труду Ахмада ибн Идриса (умер в 1837 году), магрибского шейха, обосновавшегося в Мекке, который отправил миссионеров в мусульманскую Африку, где они нашли плодородную почву для своей пропаганды. Одним из них был другой выходец из Магриба, Мухаммед ибн Али ас-Сануси (умер в 1859 году), который основал санусийский орден в Киренаике. Однако самым влиятельным в Нилотском Судане стал Мухаммед Осман аль-Миргани (умер в 1853 году), основавший суфийский орден аль-Хатамия. Работорговля и набор в армию тоже сделали свое дело: сообщества распадались, и отдельные индивиды находили веру и надежду в приверженности к исламу при посредстве религиозных орденов и их лидеров.

В 1881 году Донголы Мухаммед Ахмад ибн Абдаллах объявил себя долгожданным Махди. После того как начальные успехи продемонстрировали эффективность его божественной миссии, он быстро завоевал доверие и преданность самых разных слоев населения, от скотоводов баккара до оседлых земледельцев. Он умер в 1885 году, находясь на пике успеха, и его преемником стал лидер баккара Абдаллах ибн ат-Таиша, который, хотя и не сумел выполнить программу завоеваний Махди, успешно сохранял единство государства до поражения англо-египетскими силами в 1898 году.

Эта зона отличается множеством контрастов как в части географического положения, так и в отношении истоков, языков, культурных уровней и религий людей, ее населяющих. Ее судьбы всегда были теснее связаны с Красным морем, чем с долиной Нила. Еще в V веке до нашей эры она оказалась под влиянием семитских языков и культуры из Аравии. В I или II веке нашей эры мигранты из-за Красного моря основали Аксумское царство в регионе Тиграи. Христианство было принято в IV веке (согласно традиции, в 333 году) как царский культ и постепенно стало (в монофизитской форме) религией народа. Установление ислама в Аравии и Египте изолировало эфиопских христиан от других христианских государств (кроме нубийских государств на Ниле), но не стало помехой для паломничества в Иерусалим и контактов с монофизитским (коптским) патриархом в Египте, от которого эфиопская церковь получила своего единственного епископа. Были также периодические дипломатические контакты с египетскими правителями. Путешествие в Каир, Иерусалим и обратно, как правило, проходило на арабских судах по Красному морю, но иногда и по более сложному пути, проходящему по Нильской долине, этим путем шел святой Евстафий, когда посещал христианского короля Макурры и коптского патриарха Вениамина II (1327–1339). Хотя временами христианское эфиопское государство казалось осажденной крепостью, штурмуемой исламом, оно продемонстрировало воистину удивительную способность к сопротивлению, и христианство стало «национальной» характеристикой его народа. Церковь, зависимая от монофизитской Александрии в части основных доктрин и ритуалов, а также подчиняющаяся ее епископу, полностью укрепилась к VI веку, после чего начался процесс, в результате которого ее характер стал отчетливо эфиопским[37].

На выжженном солнцем побережье гетерогенное население нескольких портовых городов начало контактировать с исламом рано. В то время как мусульманские империи не пытались проникнуть в Эфиопию, архипелаг Дахлак, что недалеко от города Массауа, в 714 году упоминается как место изгнания для противников халифата Омейядов. Возможно, он также был торговым центром.

Из портов ислам распространился к кочевникам-кушитам низин, беджа на севере, сахо и афар (данакиль) на юге к заливу Таджура. Оживленные торговые пути вели через страну беджа из Верхнего Египта и Нубии к портам Красного моря, которые использовались паломниками и торговцами Йемена, поскольку Суэцкий залив был опасен для парусных судов. Главным портом между XI и XIV веками являлся Айдаб, который разрушили египетские мамлюки, а потом Савакин (Суакин). Самые загруженные торговые пути между эфиопскими нагорьями и побережьем вели через Харар к порту Зейла, что на Аденском заливе. Торговля велась мусульманскими купцами, игравшими большую роль в распространении ислама по всему региону. Изоляция христианского Аксума обратила его энергию от Красного моря в сторону хамитской Африки. Произошли глубокие культурные изменения, и на века способ христианских правителей поддерживать власть вовлек их в кочевое существование. Аксумское царство расширилось и упрочило свое влияние на горные районы Амхара и Годжам, а также запад Шоа. Несколько мусульманских государств возникло вдоль торговых путей в Восточной и Южной Шоа — Ифат, Адаль, Мора, Хобат и Джидая. К югу от реки Хауаш, среди осевших сидамо и кочевых племен, ислам был принят правителями кушитских государств — Фатаджар, Даваро, Хадия и Бали, отчасти как инструмент для сопротивления против семитской христианской экспансии. На юго-востоке, на территории Даваро, город Харар стал единственным постоянным (и до сих пор сохранившимся) мусульманским внутренним городским центром с уникальным собственным семитским языком. Со времен негуса (императора) Амда Сиона (1312–1342) христианское государство вело длительную борьбу за господство над мусульманскими и оставшимися языческими государствами (агао). Со временем негуса почти везде признали верховным правителем. Хотя война продолжалась, она имела мало общего с религией.

В позднем Средневековье Ифат (араб. Афат), что на юго-восточных нагорьях, стал самым важным мусульманским государством под управлением династии правителей Валасма, захвативших власть в 1285 году. Они контролировали государство кочевников Адаль со столицей в Зейле, но в 1332 году сами были покорены негусом и после очередного поражения в 1435 году свергнуты. Последний внук правителя после ссылки в Йемене восстановил государство под тем же именем Адаль (его еще называли султанатом Зейлы). Позже Харар был присоединен к этому государству и стал его столицей. В начале XVI века султан признал власть негуса и стал проводить миротворческую политику по отношению к христианскому государству. Вооруженные силы Адаля состояли по большей части из племен Данкали и Сомали.

Народ Сомали, говоривший на кушитском языке, вероятно, был выходцем с территории, расположенной к югу от Зейлы и Берберы и к востоку от Харара. Как и другие кочевники-хамиты, они принимали ислам целыми группами. Согласно устной традиции, разные племена обращались под влиянием заезжих мусульманских проповедников, которые, возможно, были еще и купцами и могли также организовывать племенные группы. Считается, что великие сомалийские династии ведут происхождение от арабских «святых». Самые ранние письменные упоминания Сомали относятся к XV и XVI векам, когда сомалийцы начали свою великую южную экспансию, которая должна была провести их мимо Могадишо и через реку Джуба на территорию современной Кении. Этот процесс, во время которого сомалийцы «поглотили» барабра и банту — ранних обитателей Африканского рога, может быть связан с северной миграцией в северо-западном направлении племен галла, чей изначальный ореол обитания находился на юге Сомали. Галла, тоже хамитские кочевники, в те времена были язычниками. Сомалийцы стали рьяными мусульманами, сохранив приверженность своим законам, содержавшим элементы шариата. Разные племена отдавали предпочтение суфийским орденам, таким как кадирия и рифаия, и поклонялись специфическим святым. Письменность, если в ней возникала необходимость, была делом только религиозных лидеров и велась на арабском языке. Несмотря на количественную и территориальную экспансию, отсутствие единства среди племен не позволило Сомали в то время стать эффективной политической силой.

В 1527 году правитель Адаля из династии Валасма был убит военным лидером Ахмадом ибн Ибрагимом, получившим прозвище Грань (Левша). Говорят, что он был сомалийцем. Приняв титул имама, он повел воинов афар и сомалийцев на джихад, который в последующие десять лет охватил другие мусульманские государства и почти всю христианскую Эфиопию. (О ролях, сыгранных в этой борьбе португальцами и османскими турками, говорилось в очерке Багли.) После поражения и смерти Ахмада Граня в 1543 году движение исчерпало свой потенциал, и негус Клавдий, правивший в 1540–1559 годах, сумел вернуть многие утраченные территории. Имам не мог обеспечить гарнизонами и управлять завоеванными территориями. Войска, состоявшие по большей части из кочевников, интересовались только добычей. Хотя арабские и эфиопские хроники в один голос утверждают, что он жег церкви и монастыри и насильно обращал население в ислам, вторжение не оказало более или менее постоянного влияния на религиозные воззрения жителей горных районов, где национальная христианская церковь пустила глубокие корни. Давно существовавшее джабарти (эфиопское мусульманское меньшинство) лишь немного укрепилось.

Более важным в долгосрочном плане оказалось вторжение племен галла на эфиопские нагорья, начавшееся около 1537 года и продолжавшееся несколько десятилетий. Галла покорили обширные пространства на юге и временами угрожали самому существованию христианского государства. В южном регионе сидамо, ранее находившемся под влиянием Бали и других мусульманских государств, ислам был фактически уничтожен. Жизнь в нем поддерживали кочевники афар и Сомали и народ Харара, который в середине XVII века сформировал независимый эмират, существовавший более двух столетий.

Волны миграций галла внесли немалый вклад в изоляцию высокогорного плато и сделали состав населения еще сложнее. Галла, которые оставались на плато, становились или мусульманами, или христианами. В XVIII и XIX веках, когда христианское государство было слабым, ислам добился многого, особенно среди галла. Те, что жили в центральных областях, нашли в исламе средство сохранить отличие от говорящих на амхарском языке христиан. На юге, на территории бывших мусульманских государств сидамо, значительная часть региона, считавшаяся потерянной для ислама, была возвращена путем обращения захватчиков галла. Это делалось при посредстве мусульманских торговцев, которые имели поселения по пути. На языке галла «торговец» и «мусульманин» обозначается одним и тем же словом (naggadi). Религиозные ордена так же, как и в других местах эфиопского региона, сыграли большую роль в распространении и укреплении ислама. Торговые отношения, особенно с Хараром, позже принесли ислам более далеким поселенцам галла, к примеру, галла — завоевателям Джиммы и других бывших городов-государств сидамо на юго-востоке. Ислам распространился среди других племен галла (но не как государственная религия или религия большинства), а также некоторых групп региона гурадж и сидамо. Прогресс ислама был остановлен триумфом христианского государства над египетским вторжением 1875–1876 годов и вторжением махдистов 1888–1889 годов, а также политикой централизации императоров Теодроса, Йоханнеса и Менелика, которые объединили Абиссинию, включив в нее Харар и многие другие регионы, населенные мусульманами и язычниками.

Восточноафриканское побережье было открыто ближневосточному влиянию еще с древнейших времен. Литературные и нумизматические свидетельства, хотя их и немного, показывают, что купцы из Египта и моряки из Аравии Плодородной (Аравии Феликс, Йемен) и Персии посещали порты Азании (то есть земли зандж) и женились на местных женщинах, но неизвестно, создавались ли постоянные поселения уже тогда или только в исламские времена. В IX веке зандж были главным элементом рабов, которых использовали при осушении болотистых земель юга Ирака. Если арабы переняли эту систему колоний рабов у Сасанидов, можно предположить, что они унаследовали и организацию получения рабов из Восточной Африки. Самое раннее археологическое свидетельство — надпись на острове Занзибар, датированная 1107 годом, но неизвестно даже ее происхождение.

Много выводов было сделано о якобы шиитских корнях иммигрантов на восточноафриканское побережье на основе смутных упоминаний в легендах, письменных и устных. Однако нет абсолютно никаких подтверждающих свидетельств у ранних арабских географов и авторов морально-дидактической литературы адаб, таких как Масуди, о каких-либо мигрантах или беженцах. Наоборот, они показывают, что побережье контролировали язычники зандж и ислам не был религией населения прибрежных регионов до XIII века. Единственная ссылка на ранние мусульманские поселения — упоминание Масуди о группе на полуострове (Канбалу) на острове Пемба, который был перевалочным пунктом на торговом пути между Персидским заливом и восточноафриканским побережьем. В 916 году Масуди лично посетил Канбалу. Поскольку трансокеанская торговля с центрами зандж велась активно, можно предполагать, что правители приняли ислам быстро, однако значение, которое ему придавали, не является очевидным. Только после того, как прибрежные города Берберы стали мусульманскими, ислам двинулся на юг, вероятно, как фактор династических перемен. Мусульманская династия была основана на острове Килва около 1150 года.

Арабские авторы разделили побережье на три зоны: Бербера[38], земля восточных барабра («берберов») — ее также называли Банадир; оттуда везли слоновую кость и ладан; земля зандж, откуда везли слоновую кость, амбру, имбирь, древесину и рабов; и земля софала, откуда везли золото. Барабра — это определенно кочевники-кушиты, родственники или предки сомалийцев и галла. Южнее Могадишо располагался пояс взаимного проникновения кушитов-зандж. Дальше на юг на побережье не было кочевников. Термин зандж, как правило, обозначал негров, говоривших на банту, но изначально применялся и к населению побережья до банту, которое могло быть кушитским и негроидным, возможно, с индонезийским (малагасийским) элементом. Масуди называет зандж ахабиш (абиссинцами), предположительно имея в виду кушитов. Он и более поздние авторы упоминают монархов зандж в прибрежных городах. Зандж в этих городах занимались торговлей, но у них не было океанских судов. Зандж охотно вели дела с мусульманами. Организаторов городов-государств, которые (если эта догадка верна) были кушитами, впоследствии вытеснили арабы и иранцы, потомки которых основали мусульманские династии. Кроме городских правящих и торговых классов, прибрежные регионы были населены народами банту, организованными только как семейные группы, которые в 500–800 годах двигались в северном направлении до юга Берберы. Третья зона, софала, тянулась от современного Дар эс-Салама в Танзании до Мозамбика. Дальше, к земле ваквак, мусульманские мореплаватели плавали неохотно из-за опасных течений и прекращения муссонов. Золото получали на берегу по бартеру от жителей внутренних регионов страны. Масуди описывает землю софала как самую дальнюю границу зандж и упоминает титул их правителя — Мфалме (слово банту). Арабо-иранские торговцы также приезжали и обосновывались на островах Коморо, которые стали исламизированными, и на Мадагаскаре. Мадагаскар тоже считался страной ваквак, но после времен Идриси его называли al-Qumr[39].

После Масуди в арабских материалах начался пробел, растянувшийся на два столетия. Из рассказа Идриси (около 1154 года) ясно, что ислам завоевал участки побережья Бербера, но не зандж, за исключением народа острова Анджаба. Он пишет о языческих практиках зандж. Только при Ибн Саиде (умер в 1274 году) ислам стал культом правящего класса в прибрежных городах зоны зандж (билад аз-зандж — страна занджей). Зона Софала еще оставалась языческой. Ибн Саид пишет о столице занджей, где поклоняются идолам. Ибн Баттута свидетельствует, что остров Килва был мусульманским в 1329 году, а Ибн Тагрибирди — что остров Ламу был мусульманским в 1383 году.

Самыми важными мусульманскими городами-государствами были Могадишо, Барава, Ламу, Пате, Малинди, Момбаса и Килва. Они поддерживали торговые отношения с Аравией, портами Персидского залива, Индией, Цейлоном и Китаем. Как Савакин на Красном море и Зейла на Аденском заливе, многие из них располагались на маленьких прибрежных островах, предположительно для удобства обороны. Мусульманские жители Савахила — «береговой страны» — были заняты торговлей и соперничеством между портами и не продвигались вглубь территории. Их взгляд всегда был обращен к океану. Представляется, что они не помышляли о распространении ислама среди банту внутренних территорий страны, чья религиозно-социальная структура, основанная на семейных группах, не благоприятствовала восприятию монотеистической легалистической всеобщей религии. Но элементы банту были приняты в береговом мусульманском сообществе, с его отличительной, преимущественно исламской цивилизацией ширази. Термин «ширази» взят из местных легенд. Есть свидетельства, что среди иммигрантов были не только оманские и йеменские арабы, но также иранцы, которые, должно быть, прибыли через Фарс и его столицу Шираз. В надписи из Могадишо говорится о смерти ширази из Нишапура в 1269 году. Эта цивилизация, вероятно, развилась на побережье Банадира и оттуда распространилась в южном направлении посредством миграций семейств или мелких групп. Современные знания получены в основном из материальных остатков. Руины мечетей и дворцов, датированных XIII–XV веками, особенно на Килве и в Геди, недалеко от Малинди, демонстрируют уникальный архитектурный стиль, источники которого в настоящий момент установить невозможно. Язык суахили, в своей основе — банту с множеством арабских заимствованных слов, начал в этот период развиваться в разговорной, но не в письменной форме. Мусульманские города-государства оставались независимыми от внешнего доминирования, и друг от друга тоже. Истории династий некоторых из них описаны в местных хрониках. О других — например Геди — ничего не известно. В XIV веке Могадишо пришел в упадок, Пате стал сильнее, а Килва считалась самым богатым и могущественным государством. Мусульманские поселения Софалы были зависимыми от него территориями. Золото в это время получали от внутренней империи, монархи которой имели королевские титулы. В португальских документах государство называется Мономотапа. Проблемы хронологических рамок и происхождения этой империи пока не решены. Недавние исследования показали, что она возвысилась после IX века, а правили в ней банту, а не хамиты. Удивительные здания с прекрасной каменной кладкой в Зимбабве и других местах, вероятнее всего, являются ее памятниками.

Цивилизация ширази исчезла после периода португальского господства. В 1598 году Васко да Гама с четырьмя кораблями подошел к берегу у Мозамбика, тогда небольшого мусульманского поселения, и, пройдя мимо Килвы, достиг Момбасы и Малинди. Он установил дружеские отношения с султаном Малинди и получил лоцмана, который довел его корабли до Каликута (Кожикоде) в Индии. Возможно, это был Ахмад ибн Маджид, знаменитый арабский моряк, лоцман, географ и писатель, чьи работы сохранились. С 1505 года и далее при вице-короле Франсишку де Алмейда и его преемниках португальцы требовали дань от мусульманских торговцев, и многие из них соглашались. Килва была занята в 1505 году, но в 1509 году гарнизон оттуда убрали, и город пришел в упадок. Момбаса, хотя и сгорела в 1505 году, приобрела коммерческую значимость и стала центром мусульманской оппозиции, а Малинди стала союзницей Португалии. Португальцы, главные интересы которых были в других местах, осуществляли лишь слабый и ненадежный контроль, и они многим обязаны помощи Малинди и других дружественных государств. Их главные форты и таможни располагались в Малинди, Момбасе (где они в 1528 году подавили восстание) и Мозамбике, а также на островах Занзибар и Пемба. Хотя они строили церкви за городскими стенами, но, в общем, не пытались обратить в свою веру «мавров» и почти не оказали на них культурного влияния. Не стремясь к разрушению мусульманских городов, они нарушили баланс жизни на побережье и положили начало экономической регрессии. Их деятельность существенно снизила мусульманское судоходство из Индии и Южной Аравии. Передвижения племен галла и банту ньика на север и рейдерских банд банту на юге также способствовали процессу. Из-за упадка торговли, которая была единственной функцией городов, а также растущей ненадежности города пришли в упадок, а некоторые из них, к примеру Геди, были покинуты. Одним из утраченных ресурсов оказалась старая торговля золотом. Имея в виду получение золота, португальцы в 1505 году овладели мусульманскими поселениями в Софале, а в 1507 году — в Мозамбике. Позже они поселились в дельте Замбези и вдоль реки. Они остановили вывоз текстиля и бус с Килвы, которые раньше мусульманские торговцы обменивали на золото. Поток золота иссяк. Возможно, истощились залежи, но, вероятнее всего, ему в немалой степени мешали внутренние проблемы государства Мономотапа и систематические вторжения племен. Сделанная португальскими миссионерами попытка в 1561 году обратить Мономотапу провалилась, и государство прекратило свое существование в начале XVII века. На Африканском роге влияние португальцев было небольшим — или его не было вовсе, хотя Барава — в то время республика, которой руководили двенадцать религиозных лидеров, — платила им дань. Португальские — и другие европейские — суда стали выбирать более южный путь в Индию, избегая этого побережья. Ранее (в XIII–XV веках) Могадишо был процветающим государством под властью местной династии Фахр ад-Дина, построившего уцелевшую мечеть. Один из его преемников описан Ибн Баттутой как «бербер», говорящий на местном языке, но немного знающий арабский. В XVI–XVII веках, при другой династии, город подвергся натиску Сомали и утратил свое значение.

Слабость португальцев стала очевидной, когда турецкий корсар из Йемена Мирали-бей стал осуществлять набеги, получая помощь от Могадишо, Ламу и других городов. Момбаса оказалась в его руках в 1588 году, и ее шейх объявил о верности османскому султану. Впоследствии турки были захвачены португальцами, а Момбаса была разграблена набегами банту химба, которые уже разорили Килву. Они двигались на север, очевидно, из долины Замбези и были известны своим каннибализмом. Затем они напали на Малинди, но потерпели поражение от местного племени сегеджу, и о них больше не слышали. После этого португальцы отдали Момбасу султану Малинди и построили укрепленный замок, форт Иисус, господствующий над городом. Позже они отправили сына султана Хасана, Юсуфа, на Гоа, где его воспитали как христианина, дав ему имя Дон Джеронимо. В 1630 году его возвели на трон. Годом позже он восстал и вернулся в ислам. Восстание было подавлено лишь после долгой борьбы. Сам Юсуф, избежавший плена, умер в 1637 году.

Пришедшую в упадок власть португальцев свергли арабы из Омана, которые освободили свою страну в 1650 году (см. ранее). С 1660 года и далее их корабли угрожали португальским поселениям и обеспечивали торговлю с мусульманскими городами. В 1698 году они после двухлетней осады захватили Момбасу и положили конец португальскому присутствию к северу от Мозамбика. Среди многих территорий, оказавшихся в их руках, они выбрали для своей штаб-квартиры остров Занзибар. Их положение было впоследствии ослаблено внутренними проблемами и иранским вторжением в Оман, которое в 1744 году привело к смене династии. Арабы успешно разгромили португальцев, которые в 1728 году снова заняли Момбасу на восемь месяцев, но правитель, которого они назначили, не признал новую династию Аль Бу-Саида, и Момбаса оставалась независимой при его потомках, династии Мазруи, до 1837 года. Город Могадишо, захваченный оманцами в 1704 году, теперь перешел к сомалийцам. Продолжая получать дань от разных городов, оманские арабы обосновались на островах Занзибар и Пемба. Некоторые города на материке образовали конфедерации Ширази. Постройки XVIII и начала XIX века свидетельствуют о возродившемся процветании на побережье. Его важными факторами стала торговля слоновой костью и рабами, которой оманские арабы придали новый импульс. Одних рабов продавали в Аравию и на Ближний Восток, других — на французский Иль-де-Франс (Маврикий) и Бурбон (Реюньон).

Оманские арабы были сторонниками секты ибадитов, однако не делали попыток распространить ибадизм. Наоборот, в XVIII и XIX веках наблюдалась устойчивая миграция арабов из Хадрамаута, где были очень сильны традиции Хадрами и шафиитский мазхаб. Они начали записывать язык суахили арабскими символами, используя поэтические формы и традиционные темы Хадрами. Соединение разных мусульманских элементов — остатков ширази, исламизированных банту и хадрами — дало подъем объединенной культуре суахили в том виде, в каком она существует сегодня.

Оманское влияние на побережье, от Могадишо до реки Рувума, было в значительной степени восстановлено Саидом ибн Султаном (правил в 1821–1856 годах), величайшим правителем из Аль Бу-Саидов, который с 1832 года постоянно жил на Занзибаре. На раннем этапе его правления на острове началось выращивание гвоздики, ставшее основой его экономики. В 1837 году он отобрал Момбасу у Мазруи, которые в 1823 году тщетно призвали на защиту британцев. Его правление стало поворотным моментом в истории Восточной Африки. Быстрый рост торговли слоновой костью привел к проникновению арабов и суахили во внутренние регионы, что изменило доселе чисто морское мировоззрение жителей побережья. Торговля слоновой костью была тесно связана с торговлей рабами. Рабы были необходимы для того, чтобы нести грузы там, где вьючные животные не выживали. Торговцы арабы и суахили проникли далеко вглубь территории — за озеро Танганьика к реке Конго и озеру Ньяса — и создали политически независимые торговые поселения, такие как Табора и Уджиджи. Но они не были распространителями ислама. Только отдельные личности, тесно с ними связанные — вожди яо и другие торговцы, — становились мусульманами.

Династическая связь с Оманом завершилась со смертью Саида, после чего Оман унаследовал один сын, а Занзибар и зависимые от него территории — другой сын, Маджид (правил в 1856–1870 годах), а затем брат последнего, Баргаш (правил в 1870–1888 годах). Торговля, исследования и движение против рабства обострили европейский интерес к Восточной Африке и вовлекли султанов в европейскую дипломатию. Теснее всего они были связаны с британцами, которые в целом их поддерживали, но вынуждали предпринимать действия против рабства. В 1873 году Баргаш был вынужден запретить работорговлю. Затем, с помощью британского консула сэра Джона Керка, он попытался реформировать правительство и укрепить свои позиции на побережье. Только он не сумел взять под контроль островные племена банту и мусульманских торговцев, и британское правительство не поддержало его претензии на власть над внутренними территориями. Сначала немец доктор Карл Петерс, а потом шотландец сэр Уильям Макиннон заключили соглашения с вождями банту и суахили между побережьем и Великими озерами, и Восточная Африка оказалась разделенной на немецкую и британскую зоны влияния. Это произошло в 1887–1888 годах. А большая часть Сомали отошла итальянцам (1889). Эти события стали поводом для арабского восстания на Занзибаре, в 1890 году ставшем британским протекторатом по англо-германскому и англофранцузскому соглашениям. Затем имели место антибританские и антигерманские восстания на побережье, которые возглавили Мазруи и проповедник по имени Бушири.

При колониальном правлении распространение ислама, особенно в германской части Восточной Африки (Танзании), пошло быстрее, чем раньше. За все века мусульманских поселений на побережье ни одно сообщество банту в целом не приняло ислам. Береговые общины росли, принимая отдельных банту. На колониальной стадии процесс значительно ускорился. В то же время использование языка суахили, как лингва франка, расширялось, и культура суахили вкупе с исламом оказала сильное влияние на некоторые племена банту, жившие недалеко от побережья, и объединяла их. Племя яо, занявшись торговлей в южной части Танзании и Северном Мозамбике, подошло ближе к исламу, так же как и определенные группы в Западном Судане. Для них ислам стал средством сохранения своей индивидуальности и как можно меньшего изменения их социальных институтов. Во внутренних регионах ислам, даже когда его приняло большое число населения, еще не интегрировался в социальные структуры народов банту.

Одним из великих исторических событий начала XVI века было узбекское завоевание запада Центральной Азии. В предшествующем столетии этот регион был связан в политическом плане с Восточным Ираном под властью Тимуридов и открыт для сильного влияния персидской культуры, главным центром которого стала Трансоксиана, как это было до монгольского нашествия. Разрыв этих связей узбекским завоеванием имел далекоидущие последствия в мусульманской и мировой истории. Кто же такие были узбеки и чем они занимались раньше?

Когда около 1242 года образовалась империя Золотой Орды, территория, протянувшаяся от южной оконечности Уральских гор от верховья реки Тобол на восток до верховья Иртыша, была отдана двум братьям правившего хана Батыя, которых звали Орда (Урда) и Шибан (в арабском произношении Шейбан). В результате в степях образовалось две политические единицы, отражавшие характер территории. Шейбан и его потомки возглавили кочевников западной части, Орда и его потомки — кочевников востока. Между ними не было строго определенных границ, но южными пределами являлись плато Усть-Урт (Устюрт), река Яксарт (Сырдарья) и южные горы Семиречья. Термины «Белая» и «Синяя» стали применяться, чтобы как-то различить орды, тогда занимавшие территорию, однако их значение точно не установлено. Автор XV века считает, что Синяя Орда не откололась от Белой до 1300 года.

До нас не дошло почти никакой информации о людях и событиях на этой неявно обозначенной территории, за исключением имен нескольких вождей и сообщений о периодических набегах на империю ильханов. Историки даже не могут сказать, почему преемники Шейбанидов в XIV веке начали называть себя узбеками, сделав имя известного правителя Золотой Орды Узбек-хана (правил с 1313 до 1341 года) названием своего народа. Захват в 1380 году трона Золотой Орды Тохтамышем, потомком хана Орды, судя по всему, вызвал миграцию кланов Белой Орды на территорию Золотой Орды. Узбеки и их правящее семейство тогда сумели постепенно завоевать господство в степном регионе до северного берега Сырдарьи, а затем продвинуться и дальше. Но их главной областью обитания оставался северо-запад, с центром, расположенным немного к востоку от Среднего Урала, а их торговля была сориентирована больше к бассейну Волги, чем к Центральной Азии.

Узбеки впервые двинулись в направлении Бухары, Хорезма и Астарабада (Горгана) зимой 1405/06 года. С 1415 года и далее они боролись за обладание эстуарием Сырдарьи с войсками Улугбека, который тогда контролировал его из Самарканда, являясь наместником своего отца — Тимурида Шахруха. Нанеся в 1426–1427 годах тяжелое поражение Улугбеку при Сыгнаке, семнадцатилетний командир узбеков Абулхайр в 1428 году стремительно захватил весь регион. После этого он был выбран ханом и стал главой узбекской аристократии, члены которой, как это всегда бывает у кочевников, знали, как защищать свои свободы. В 1430–1431 годах он захватил Хорезм и, уничтожив соперников, в 1445 году дошел по северному берегу Сырдарьи до ворот Ферганы. Сыгнак, вероятно, был его столицей.

После этого Абулхайр, как и многие ранние правители примыкающей степи, обратил свой взор на Трансоксиану и Иранское плато. В 1451 году, используя испытанную технику проникновения, он предложил свои услуги Тимуриду Абу-Сеиду. Однако представляется, что Абулхайр переоценил свои возможности: в 1456–1457 годах он не сумел остановить вторжение монголов-ойратов, которые продвинулись до среднего течения Сырдарьи. Также он не предпринял никаких действий, когда некоторые из вождей и племен — его подданных — перешли на сторону могущественного правителя Могулистана, хана по имени Эсен Буга, и стали называться «казахами», что означает дезертиры или эмигранты. Они образовали сообщество, которое долго вело кочевой образ жизни и сохраняло племенную структуру, вместе с древними верованиями под исламской маскировкой, даже после поглощения старых, давно обосновавшихся кланов и племен региона, таких как дулаты Семиречья. «Дезертирство» казахов продолжило процесс, посредством которого центральноазиатские тюрки раскололись на отдельные этнические группы; рассредоточение и отсутствие единства на протяжении веков характеризовало жизнь тюрков Центральной Азии. Во время кампании по покорению казахов в 1468 году Абулхайр погиб.

Сначала создалось впечатление, что это событие ликвидировало все угрозы для контроля Тимуридом Абу-Сеидом над западной частью Центральной Азии. Но другие враги тоже смотрели завистливыми глазами на богатство и славу городов Трансоксианы и замышляли агрессию против них. Первый серьезный вызов был брошен Могулистаном, где чагатаидские правители успешно защитили свою независимость от всех нападок Тимура. Территория Могулистана (Земли моголов) тогда включала бассейн Тарима (где располагалась столица Аксу), территорию на северо-востоке вокруг оазиса Турфан и северную гористую зону, протянувшуюся до хребта Алатау и включившую долины Нарына (одного из истоков Сырдарьи), бассейн Иссык-Куля, долину реки Или и ее притоков и бассейн Эби-Нура. Учитывая отсутствие источников, почти ничего нельзя сказать о его тогдашнем населении, разве что можно упомянуть, что вокруг Кашгара жили тюркизированные части племен дулатов (главный район распространения которых находился в Семиречье). Моголы (монголы) на этой территории, как и в других районах, в XIV веке приняли тюркскую речь и исламскую веру. Позже они ассимилировались с казахами.

Избавление от политического давления на западном фланге после смерти Тимура позволило перегруппировать силы Могулистана. Хан Увайс (или Вайс, правил в 1418–1420 годах) начал кампанию по распространению ислама среди язычников-ойратов на реке Или, или калмыков, как они называются в мусульманских источниках. Ему, скорее всего, пришлось нелегко, поскольку его дважды брали в плен. Затем он обратил внимание на внутреннее развитие и заложил основы для развития земледелия в оазисе Турфан. На западной границе, судя по всему, в период его правления было спокойно. После его смерти началась борьба за трон, в которой победил Эсен Буга II, правивший ориентировочно с 1429 до 1462 года. Этот правитель обратил свой взгляд на Трансоксиану и начал серию кампаний, которые какое-то время казались Абу-Сеиду серьезной угрозой. В 1451–1453 годах он разграбил Сайрам (древний Испиджаб), Ташкент и Ясы (позже город Туркестан), но после поражения на реке Талас ему пришлось поспешно отойти на восток, где тем временем начали наступление ойраты. Они совершали набеги на обширной территории, иногда добирались даже до Оксуса (Амударьи). В то время ими командовал весьма энергичный лидер Эсен-тайджи. После смерти последнего в 1455 году Абу-Сеид сумел сдержать силы Могулистана, а позже и вовсе их нейтрализовал. В 1457 году он овладел Гератом, всегда бывшим стратегически важным пунктом, после чего поддержал старшего брата Эсен Бугу Юнуса, как претендента на трон Могулистана. Юнус, однако, не добился больших успехов до смерти брата в 1462 году. А тем временем в 1459 году началась фаза сотрудничества между ойратами и Абу-Сеидом — ойраты прислали свое посольство в Герат. Тем самым цель политики Тимуридов — снятие давления с уязвимого северо-восточного фланга Трансоксианы — на время была достигнута.

Прошло десять лет, прежде чем Юнус, отбив новое вторжение ойратов в Семиречье в 1472 году, наконец стал полноправным наследником своего брата. Но он не смог сократить власть тюркских бегов и их кланов, которые с самого начала правления Эсен Буги обладали реальной властью на обширных территориях Могулистана — в Кагаре, в верховьях Сырдарьи, вокруг Иссык-Куля и Ат-Баши и т. д. Юнус был вынужден уступить юго-западную часть бассейна Тарима, включая Кашгар, Яркенд и Хотан, клану дулатов как своего рода вассальное владение. Дулаты многое сделали для экономического процветания региона, несмотря на братоубийственные междоусобицы в клане, которые продолжались до 1479–1480 годов.

Придя к временному взаимопониманию с дулатами, Юнус стал свободнее действовать на западе, где осуществил обширные завоевания за счет своих былых защитников — Тимуридов. Последние годы он провел в Ташкенте[41]. Он был рад вернуться в цивилизованное городское окружение и умер там в 1486 или 1487 году в возрасте семидесяти лет или около того. После его смерти произошел раздел Могулистана между двумя его сыновьями. Западная часть перешла к Махмуду, который сделал Ташкент своей столицей и успешно отражал нападения теперь ослабевших Тимуридов. Восточным Могулистаном управлял Ахмад, который упорно держался кочевого образа жизни и упорно продолжал войну с Китаем, начатую его отцом, за обладание оазисом Комул (в китайском произношении Хами). Китайцы, прибегнув к торговой блокаде, наконец одержали верх над Ахмадом, и оазис остался у них. Ахмад также требовал Кашгар и Янги-Хисар у дулатов и воевал с ними вплоть до 1499 года, правда, успеха так и не добился.

Такие противники угрожали потомкам Тимура с севера и востока. Прежде чем проследить далее судьбы Шейбанидов и Чагатаидов, следует сказать несколько слов о последнем этапе правления Тимуридов в Центральной Азии. Как уже было отмечено, Абу-Сеид одержал верх над своими врагами в нескольких войнах. Но его дни уже были сочтены. Перемены в политической конъюнктуре в Западном Иране втянули его в конфликт с Ак-Коюнлу. Он потерпел поражение, был взят в плен и в 1469 году казнен. Этот удар положил конец всем надеждам на сохранение единства Ирана под властью Тимуридов и на восстановление его разрушенной войнами экономики.

Более того, вскоре стало сомнительным, сумеют ли потомки Тимура, несмотря на то, как преданно они служили иранской культуре, сохранить суверенную власть. В Трансоксиане новый правитель из Тимуридов Ахмад Султан (правил в 1469–1494 годах) ввязался в бесконечные войны со своими братьями, в первую очередь с шейхом Омаром, правившим в Фергане. Эта ссора заставила Юнуса, правителя Могулистана, вмешаться, и шейх Омар стал его фактическим вассалом. Для Ахмед Султана потеря Ташкента и Сайрама и их переход к Юнусу в 1484 году были сильным ударом, но его попытка вернуть эти города после смерти Юнуса ни к чему не привела. Он погиб в июле 1494 года во время вторжения в Фергану, где месяцем раньше умер его брат шейх Омар. В последовавшей борьбе за власть Самарканд в 1497 году на несколько месяцев перешел к сыну и наследнику шейха Омара Бабуру. Ни он, ни его кузен Али, сын Ахмед Султана, не смогли удержать город. В 1500 году столица Тимура была захвачена узбекским правителем Мухаммедом Шейбани.

События предшествовавших десятилетий показали, что Шейбаниды после гибели в 1468 году Абулхайра не совсем выбились из сил. Его внук Мухаммед Шейбани (известный также как Шайбак и Шайбек) сумел в ходе своей авантюрной карьеры построить сильную армию. Он провел большую часть юности в Астрахани, а впоследствии ему покровительствовал Махмуд, правитель Могулистана, который около 1490 года дал ему город Ясы[42] в качестве фьефа. С этой базы он в 1495–1500 годах вытеснил Тимуридов из Трансоксианы. Укрепившись на этой территории, он в 1503 году отказался при верховной власти Чагатаидов. К этому времени он уже захватил Ташкент и Сайрам.

В Герате и Балхе, однако, самый выдающийся и просвещенный принц Тимуридов Хусейн Байкара (правил в 1469–1506 годах) сохранил свое положение. При его дворе знаменитый визирь Алишер Навои (1440–1502) старался возвысить свой родной чагатайский тюркский язык до литературного равенства с персидским. Благодаря его трудам, а также мемуарам Бабура этот тюркский язык стал сформировавшимся и авторитетным письменным языком. Однако при Хусейне Байкара, как и при всех преемниках Тимура, персидскому языку все же отдавалось предпочтение. Они активно поддерживали персидскую литературу и искусство. Особенно ценными были труды самого Хусейна Байкара и литераторов из его окружения, которые всячески старались собрать и сохранить текст Шахнаме Фирдоуси. Джами (1412–1492), последний из семи крупнейших классических поэтов Ирана, и Мирхонд (1433–1498), известный иранский историк, жили во время правления этого принца и постоянно контактировали с его двором. Его смерть 4 мая 1506 года привела к быстрому краху. Годом позже его сын Бади аз-Заман был вытеснен из Герата узбеками под предводительством Мухаммеда Шейбани. Герат, Балх и в том же году Хорезм были аннексированы Шейбанидами.

Узбекский завоеватель, совершенно неразборчивый в методах и всегда готовый к проявлению жестокости, считался своими новыми подданными благосклонным правителем. Особенно он благоволил к теологам, ученым и поэтам. Что касается персидской культуры, он проявил к ней не меньше восприимчивости, чем Тимуриды, которых он сменил.

У воинственного и честолюбивого Мухаммеда Шейбани были и другие цели. После 1500 года он выступил против Могулистана, тогда ослабленного конфликтом между братьями Ахмадом и Махмудом, продолжавшимся с 1487 года. Оба брата были взяты в плен. Ахмад вскоре после этого умер, но Махмуд после освобождения возобновил борьбу и продолжал ее до тех пор, пока снова не попал в плен. Он был казнен в 1508 году в Ходженте. Тогда Чагатаиды лишились западной части Могулистана навсегда. В их руках остались только земли, лежавшие к востоку от реки Или и к югу от Тяньшаня.

Победоносное продвижение Мухаммеда Шейбани могло привести к появлению новой империи, включающей бывшие владения Тимуридов и Чагатаидов, но события сложились иначе. Их ход определился грандиозными переменами, которые трансформировали всю модель политической власти и религиозное равновесие в Западной Азии в эти годы. Центральная Азия веками ощущала последствия этих перемен, которые мы далее вкратце рассмотрим.

Османская империя, потерпев болезненное, но не смертельное поражение от Тимура при Анкаре (Ангорская битва) в 1402 году, под властью очень способных и энергичных правителей быстро набрала силы. Многие другие тюркские государства Малой Азии были разгромлены или уничтожены в череде сражений, растянувшихся более чем на сотню лет. Завоевание Константинополя в 1453 году исполнило давние честолюбивые планы мусульман и повысило османский престиж как раз в то время, когда силы Тимуридов после убийства Улугбека в 1447 году вошли в стадию упадка. В начале XVI века султаны турок-османов добавили Сирию, Египет и Месопотамию к своим владениям. Сосредоточение такой большой власти в их руках требовало более широкой легитимизации, чем могла дать идеология пограничной войны, которая в прежние времена, даже после падения Константинополя, формировала моральную основу османского государства. На ее место пришла новая идеология, позиционирующая османских султанов как защитников суннитской веры. Она не встретила единогласного одобрения, потому что старый дух, связанный с почитанием имама Али, часто намного превосходящим границы, допускаемые суннитской ортодоксией, все еще был жив. Официальный сдвиг к строгому суннизму во время правления Селима I (1512–1530) впоследствии переместил многих его подданных, оказавшихся перед проблемой выбора, в лагерь шиитов. Значительное число жителей мигрировали в Иран, где шиитская вера стала господствующей, начиная с 1501–1502 годов и далее, благодаря династии тюркского (азербайджанского) происхождения — Сефевидам. Приток из Малой Азии, должно быть, существенно укрепил ряды Сефевидов и, возможно, помогает объяснить, почему ни Селим I, несмотря на победу при Чалдыране в 1514 году, ни его преемники не смогли сделать постоянные завоевания на Иранском плато. Государство Сефевидов имело прочную основу и оказалось способным сопротивляться не только османским армиям, но также узбекам и другим центральноазиатским тюркским завоевателям. Выступив на покорение Хорасана, Мухаммед Шейбани был разгромлен и убит в сражении возле Мерва. Возможно, это произошло 2 декабря 1510 года. Тогда ему было 59 лет.

Победа дала Сефевидам контроль над Хорасаном и временно также над Хорезмом. Однако они даже не пытались завладеть Трансоксианой, что, в случае успеха, сделало бы эту территорию, как это неоднократно бывало раньше, пограничным бастионом Ирана. Имея в виду эту цель, они поддержали уже упомянутого тимуридского принца Бабура, сына шейха Омара, который сначала добился ряда успехов, включая временный захват Самарканда и Бухары, но в 1512 году потерпел поражение к северу от Бухары и отступил в юго-восточном направлении в Кабул. Его присутствие там никоим образом не приветствовали местные жители, поскольку он упорствовал в сотрудничестве с Сефевидами и с шиитскими беженцами от режима Шейбани. В конце концов, и ему, и его людям пришлось покинуть и Кабул. После затяжных военных кампаний он получил блестящую компенсацию на другой земле. Некогда вселявшее страх имя монголов этот культурный принц, считавший себя их наследником, принес в Индию. А в Центральной Азии, если не считать небольшой области Бадахшан, Бабур был последним Тимуридом. Зато в Индии он стал первым Великим Моголом. Он умер в 1530 году.

Границы, установленные османской и узбекской экспансии этими событиями в начале XVI века, оказались исторически долговечными. Если не считать временных неурядиц, западная граница Ирана сохранилась в неизменном виде до конца сефевидского периода, проходя по линии, установленной битвой при Чалдыране и османским завоеванием Месопотамии в 1534 году. С незначительными изменениями она такова и сегодня. Северо-восточные пределы иранского влияния, установленные неудачными усилиями Бабура в Трансоксиане, по большей части тоже остались стабильными. Пояс, протянувшийся вдоль и к югу от Амударьи на запад к Каспийскому морю, с тех пор стал границей между государствами, а также между религиозными общинами. Трансоксиана и большинство восточных земель, где говорили на персидском языке (теперь они включены в состав Афганистана и Таджикистана), остались в основном суннитскими, а Иран стал почти полностью шиитским. Хотя распространение персидской культуры в Центральную Азию в последующий период не остановилось, сектантский раскол существенно замедлил прогресс. В Трансоксиане, как и в Индии, литературное выражение на персидском языке развивалось более или менее независимо, в направлении, определенном исконным суннитским влиянием. Несмотря на эмиграцию иранских поэтов и художников, взаимные контакты с культурой Иранского плато относительно редки. В то время как великие персидские классики сохранили свое влияние и популярность в этих странах, современные литературные продукты Ирана, даже если они не имели теологического характера, перестали изучаться и использоваться как образцы. Эта ситуация не только лишила обе стороны возможных плодов культурного обмена, но несомненно, лежала в основе выраженного регресса персидского языка в Трансоксиане (за исключением гор Таджикистана). В этот период тюркский — «суннитский» — язык стал обычным инструментом выражения по всей Центральной Азии. Эта языковая перемена, вместе с ослаблением культурных связей с Ираном, привела к постепенному падению с высокого уровня, достигнутого под влиянием общего культурного развития, преобладавшего в эпоху Средневековья.

Таким образом, события начала XVI века привели к разрыву древних связей Трансоксианы с югом и одновременно втянули страну в беспорядки на южном фланге. Однако ей больше не угрожали атаки с северо-востока, которые в XV веке вызывали большую тревогу, особенно когда ойраты, которые не были мусульманами, проникли почти до Амударьи. Поскольку суннитский ислам постепенно распространялся дальше на восток, в Семиречье и бассейн Тарима, больше не было необходимости в священных войнах против жителей этих регионов.

Северо-восточные границы ислама до того, как около 960 года его начали повсеместно принимать тюрки, находились в районе Самарканда, Ферганской долины и гор Афганистана. За обращением тюрков Трансоксианы не последовала дальнейшая экспансия, пока за свою религию держались монголы и каракитаи. Тюрки-мусульмане в 960—1220 гг. стремились только в сторону Ирана и Ближнего Востока. Мысль о расширении своей территории и распространении своей религии в восточную часть Центральной Азии, вероятно, не приходила им в голову. Только в XIV веке, когда монголы Чагатайской орды перешли в ислам и Тимур позиционировал себя как его защитника, причем лишенного рыцарских качеств, доктрина Корана стала проникать в бассейн Тарима и остальную часть Могулистана. Некоторые местные правители приняли роль защитников ислама от восточных соседей. В следующих веках обширные территории восточной части Центральной Азии были, таким образом, завоеваны, и даже в Китае начало расти число мусульман, известных как дунгане. Единственная прочная преграда исламу появилась, когда племена из Монголии в конце XVI века стали склоняться к ламаистскому буддизму. До этого барьера народы и племена, говорившие на тюркских языках, почти без исключения собрались под знамена Корана.

Общая ситуация в начале XVI века, таким образом, может быть охарактеризована следующим образом: в Иране и Малой Азии империи османов и Сефевидов заменили прежнее множество нестабильных мелких государств. В Индии тоже вскоре предстояло возникнуть империи Великих Моголов там, где до этого были лишь разнородные мелкие государства. После этого число сильных мусульманских правительств увеличилось до трех. Народы и государства Центральной Азии теперь столкнулись с преградами, оказавшимися непреодолимыми для любой южной экспансии. Только на востоке, в направлении Могулистана, Монголии и Китая, не было крупного, имеющего прочную основу государства, в результате чего перемены на границе и сдвиги власти, пусть имеющие местное значение, в эти десятилетия случались часто. Тем временем на западе появился грозный противник — ни Чингисхан, ни Тимур не предвидели ничего подобного, — способный противостоять государствам Центральной Азии, а именно Россия. В это время царь Иван Грозный сделал первую попытку вступить в переговоры с Ираном Сефевидов против османской Турции и также против Бухары. Не имеющие из-за сильных соседей возможности внешней экспансии, государства Центральной Азии не имели не только достаточных сил для построения империи, но и внутренних ресурсов для культурных достижений. Поэтому будущие века стали временем застоя и упадка.

Разгром и смерть Мухаммеда Шейбани в 1510 году и последующий ход событий показали, что Иранское плато больше не завоюют тюрки Центральной Азии, как это нередко бывало в предыдущих веках. Еще долго рейдеры из Трансоксианы и Хорезма упорно беспокоили иранские провинции Хорасан и Мазендеран, примерно так же, как крымские татары в этот период совершали набеги на Литву и Польшу. Тем не менее Сефевиды (тоже тюрки по происхождению) держались и превратили Иран в сильное и независимое государство с особым характером. В прошлом государства, образовавшиеся в Центральной Азии, никогда не достигали более чем местного значения, если не могли расшириться в Иран или в сердце мусульманского мира. Карьеры сельджуков и хорезмийев, монгольских ильханов и Тимура образуют летопись центральноазиатских ударов, направленных к центрам мусульманской цивилизации. В XVI веке Шейбаниды, несмотря на значительную силу, не смогли вырваться из Центральной Азии. Поэтому они вели изолированное существование «на полях» высокой политики и мировой истории. Центральная Азия, войдя в современность, опустилась до уровня удаленной мусульманской провинции. И ее последующая история может быть изложена очень кратко.

Успешная борьба против интервенции Сефевидов в Центральную Азию в 1510–1512 годах положила начало дестабилизации. После 1512 года Хорезм оказался в руках военачальника из Шейбанидов по имени Ильбарс, который организовал территорию как аванпост суннитов против шиитов и базу постоянных набегов на соседние иранские провинции. Он и его потомки решительно отбивали все попытки покорить их владения в XVI и XVII веках, включая вторжения буддистов-калмыков в 1613 и 1632 годах. Хорезм все чаще стали называть именем столицы региона, Хивы, и, в конце концов, название вышло из употребления. Хивинское ханство сохраняло независимость в течение трех с половиной веков.

Сибирское ханство на северо-западе тоже сохраняло независимость. После долгой борьбы в 1563–1569 годах ханов вытеснил соперник из боковой линии, которого звали Кучум. В 1579 году он вступил в конфликт с русскими, наступавшими из-за Урала, а в 1581 году был разбит и изгнан со своей территории. Хотя Кучум вернулся и в 1584 году одержал верх над предводителем казаков Ермаком, который, спасаясь от преследования, утонул, он не сумел остановить приток русских. Русское поселение было основано в 1586 году в Тюмени и в 1587 году в Тобольске. После разгрома на реке Обь в 1598 году Кучуму пришлось укрыться у ногайских татар, и в 1600 году он был убит. Его сын Ишим долго сопротивлялся, объединившись с калмыками, но ничего не смог сделать. Покорение Сибирского ханства открыло путь для распространения правления русских не только до Тихого океана, но и в Центральную Азию. Более того, торговля между Восточной Европой и Восточной Азией в последующие десятилетия стала проходить по русской территории, и этот переход на сибирский путь существенно снизил экономическую важность Трансоксианы.

Помимо Хивы и Сибири, другие территории в Центральной Азии, где расселились узбеки, во второй половине XVI века были объединены правителем из Шейбанидов Абдаллахом II (в русских документах — Абдулла-хан). После ожесточенной защиты наследия своего клана на реке Зеравшан он, в конце концов, одержал верх над своими противниками, среди которых был правящий хан Ахмад (1552–1556). С тех пор Абдаллах упорно расширял сферу своего влияния. В 1557 году он захватил Бухару, которую сделал своей столицей, и в 1573/74—1583 годах покорил Балх, Самарканд, Ташкент и Фергану. Он неоднократно подавлял мятежи против его власти. В 1583 году, после смерти своего слабоумного отца Искандера, которого он посадил на узбекский трон в 1561 году, но тот никогда не правил, Абдаллах принял титул хана. Во всех своих делах Абдаллах неизменно выказывал уважение к суннитским улемам, которых одаривал подарками[43]. Он также никогда не отступал от политики строгой централизации, направленной на ограничение влияния биев (беев, беков), хотя сохранил за ними богатые землевладения. Он реорганизовал администрацию, реформировал денежную систему и спонсировал возведение общественных зданий, строительство дорог и т. д. Эти работы в основном выполняли рабы. Одновременно он вел военные кампании, позволившие ему захватить Куляб, Бадахшан (который до этого контролировали Тимуриды), а также Гилян. С другой стороны, он не сумел занять Хиву, Мешхед и Кашгар и только разорил эти территории. Узбеки были вытеснены с завоеванных ими территорий в Хорасане, в частности из Герата, а также из Астарабада и Гиляна, сефевидским шахом Аббасом I в 1598 году.

Этот великий иранский правитель был главным соперником Абдаллаха в последние годы его правления. Абдаллах желал обойти его с фланга, для чего предложил союз османскому султану Мураду III и правителю индийских моголов Акбару, с которыми он в 1585 году обменялся посольствами. Аббас аналогичным образом стал зондировать почву у Габсбургов, желая синхронизировать соответствующие кампании против османских турок в Западном Иране и Венгрии. Есть сведения о периодическом прибытии дипломатических миссий от узбекских ханов в Кашгар, Хотан и Крым.

Представляется в высшей степени вероятным, что около 1590 года Центральная Азия обрела новое единство под сильной властью Абдаллаха II. Однако в то время он вступил в конфликт со своим единственным сыном Абд аль-Мумином, который, став правителем Балха, пожелал получить верховную власть еще при жизни отца, так же как ее получил его отец при жизни деда. Затянувшаяся борьба между отцом и сыном позволила казахам вторгнуться в Трансоксиану и дойти до ворот Ташкента и Самарканда. Она завершилась только смертью Абдаллаха в 1598 году в карательной экспедиции против казахов. Но и тогда Абд аль-Мумин не смог стать преемником отца на троне и спустя два месяца был убит. После этого империя Абдаллаха распалась.

Таким образом, последняя попытка объединить Центральную Азию завершилась как раз в то время, когда возвышался иранский шах Аббас Великий. Хотя набеги центральноазиатских тюркских кочевников, особенно туркменов, продолжались и доставляли беспокойство Северному Ирану даже в следующих столетиях, это были не более чем булавочные уколы. Больше никогда не было широкомасштабных вторжений на Иранское плато с северо-востока. Удары, разрушавшие Иран в начале XVIII века, когда потерпела крах империя Сефевидов, шли с разных направлений: от Кандагара, Османской Турции и России.

Прежде чем продолжить рассказ о судьбе Трансоксианы, следует сказать несколько слов о юго-восточном регионе Центральной Азии, где теперь жили только тюркоязычные народы, которыми правили государства, возникшие на месте ханства Могулистан. В восточной половине региона в начале XVI века еще была сильна древняя династия, ведшая свой род через Чагатая от Чингисхана. Хан Мансур (правил в 1503–1545 годах), сын упомянутого раньше хана Ахмада, сумел с помощью своего брата Саида сломить власть дулатов. После этого два брата поделили территорию, оставив бывшие владения дулатов на юго-западе бассейна Тарима под контролем Саида, а Семиречьем, Юлдузом и Турфаном правил Мансур. Взаимопонимание и поддержка братьев позволили им отразить нападения Шейбанидов и дать своей стране длительный мирный период. Оба брата были убежденными мусульманами и сторонниками городского образа жизни. Они существенно снизили влияние кочевых элементов и открыли бассейн Тарима для проникновения возродившейся культуры Самарканда и Бухары. Возможно, к этому времени «чагатайский» тюркский язык полностью вытеснил из этого региона ранние индоевропейские языки, хотя Мухаммед Хайдар Дулати (1500–1551) написал свой знаменитый труд «Тарих-и-Рашиди» на персидском языке. Нет никаких свидетельств китайского влияния в этом регионе в XVI веке.

Два брата-правителя также разделили военные обязанности. Мансур сконцентрировал силы на востоке, где все еще сохранялась возможность распространения ислама путем завоеваний. В 1513 году он подчинил себе оазис Комул (Хами), давно бывший целью мусульманских правителей региона, а в 1517 году сделал его своей столицей и базой для дальнейшего продвижения в Китай. Двигаясь на восток, он доходил до Дуньхуаня, Сучжоу и Ганьчжоу в провинции Ганьсу. Упоминания об этом встречаются в китайских и местных хрониках. Хотя мусульманам Восточного Туркестана не было суждено стать хозяевами этих мест надолго, распространение ислама в западные провинции Китая, вероятно, было ускорено обращениями, имевшими место в этот период.

В это время Саид-хан вторгся в провинцию Ладак, до того времени зависимую от Тибета. В 1531 году этим регионом управлял историк Мухаммед Гейдар Дулати — признак того, что клан дулатов в те времена был в хороших отношениях с ханом. Прекращение этих сердечных взаимоотношений впоследствии принесло стране много вреда. Хан Абд ар-Рашид, ставший преемником своего отца Саида в 1533 году, желал большей свободы действий и не желал мириться со сложившимся балансом власти. Гейдар, соответственно, покинул службу у Рашида и в 1541 году обосновался в Кашмире.

Эти события привели к коренному изменению ситуации. В то время как два брата Чагатаида и их преемники были связаны военными обязательствами на востоке и юге, казахи могли беспрепятственно проникать на север Могулистана. Они в конце концов захватили всю долину реки Или и Кунгеса. Власть Абд ар-Рашида была ограничена районом Кашгара, который был недостижим для казахов из-за непроходимых гор Гиндукуш. После смерти Саид-хана подняли голову внутренние силы. На этой территории, как и на других мусульманских землях, потомки пророка и его сподвижников пользовались особым уважением. Они занимали самое высокое положение в ортодоксальном бассейне Тарима, где все еще был жив дух фанатиков-гази. Настоящие и мнимые потомки Мухаммеда, Али и трех «праведных» халифов были объединены в кланы, лидеров которых называли ходжа.

Сами ходжи также делились на две фракции: белогорскую (актаглик) и черногорскую (каратаглик), центрами влияния которых были соответственно Кашгар и Яркенд. Их престиж стал быстро расти после смерти Мансур-хана в 1545 году, поскольку его сыновья договориться между собой не могли. Период мирного развития бассейна Тарима завершился. Согласно китайским источникам, против Шах-хана (правил в 1545–1570 годах) выступил его брат Мухаммед, сумевший с помощью ойратов захватить часть оазиса Комул. Но он был убит в борьбе с третьим братом вскоре после 1570 года. Подробности неизвестны, поскольку китайские источники перестали упоминать о них после того, как угроза Китаю со стороны Комула исчезла. Следующая информация, которую они дают, касается появлений тюркского хана из Турфана в Пекине в 1647 и 1657 годах, то есть после триумфа маньчжурской династии в Китае.

В западной части региона после смерти Абдаллаха в 1565 или 1570 году трон занял Абд аль-Карим (или Абд аль-Латиф), который правил в Кашгаре до 1593 года и дал Яркенд как фьеф своему брату Мухаммеду. Последний, вероятно, был еще у власти, когда португальский миссионер-иезуит Бенто де Гоиш в 1603 году проезжал через Кашгар[44]. Выделение этой территории, несомненно, предотвратило ссору в рамках династии, но усилило фрагментацию страны и способствовало переходу реальной власти в руки ходжей. Рассеивание мелких поселений в бассейне Тарима благоприятствовало процессу, который привел к появлению большого числа мелких городов-государств в разных оазисах. Не только Кашгар и Яркенд, но также Аксу и Хотан стали оплотами кланов ходжей. «Белогорцы» сначала сохраняли тесные связи с казахами, которые тогда делились на три группы — три жуза: старший, средний и младший. Они скитались по степным просторам к северу от Аральского и Каспийского моря до рек Иртыш и Тобол и (как уже говорилось выше) завладели долиной Или. Черногорцы, с другой стороны, искали помощи у киргизских (или каракиргизских) племен, живших на южных склонах Тянь-Шаня. Тем временем присутствие ханов Чагатаидов являлось терпимым, поскольку у них не было реальной власти. Когда хан по имени Исмаил попытался изменить ситуацию и свергнуть белогорцев, они привели монгольское племя джунгаров, которое откололось от ойратов в 1620 году, и нанесли большие потери казахам, с которыми имели столкновения в 1635 и 1643 годах. Благодаря джунгарским союзникам белогорцы в 1678 году быстро разгромили хана Исмаила и черногорцев Яркенда. Глава фракции белогорцев объявил себя ханом в Яркенде. Так был устранен последний из наследников Чингисхана в мусульманском Восточном Туркестане. Однако в Бухаре и в Крыму при династии Гирея потомки завоевателя мира правили еще столетие. Бассейн Тарима вступил на новый этап развития при священном государстве ходжей.

Святости государства ходжей, судя по всему, не мешала его полная зависимость от власти, которую никак нельзя было назвать исламской, поскольку джунгары («люди левого крыла армии») были ламаистскими буддистами. Во время восстания 1678 года они перебрались в Кашгарский регион и стали назначать ханов Таримского бассейна из одной из двух фракций ходжей. Из Кашгара ламаистский джунгарский правитель Галдан, правивший в 1671–1697 годах, при моральной поддержке тибетского далай-ламы вторгся и занял Семиречье, а также Турфан и Комул. Два оазиса, очевидно, были в руках Чагатаидов, которые были изгнаны. Галдан также совершил ряд нападений, начиная с 1668 года, на другие монгольские племена, в первую очередь халхов. Он был вынужден прерваться, когда против него выступили китайцы. После длительной кампании, которую вел лично маньчжурский император Канси, Галдан в конце концов потерпел поражение и в 1697 году совершил самоубийство.

Следующий джунгарский правитель, Цэван Рабдан, племянник Галдана, сражался с казахами, у которых в 1723 году отвоевал Ташкент и город Туркестан, и с китайцами за владение оазисами Турфан и Комул. Оба оазиса ему удалось занять после девяти лет сражений, с 1715 до 1724 года. У него имелся шведский военный советник, бывший сержант армии короля Карла XII, попавший в плен в России. Хотя китайцы сорвали его планы вторжения на Тибет, этот правитель сохранил ойратскую гегемонию над Восточным Туркестаном. Его сын и преемник Галдан Цэрэн (правил в 1727–1745 годах) в конце концов разделил бассейн Тарима на три отдельных государства: Кашгар, Аксу, Яркенд и Хотан. Он сумел распространить сферу своего влияния на запад — на казахов, но в 1723 году уступил территорию на северо-востоке китайцам. После его смерти в бассейне Тарима началось восстание местного тюркского населения, и правители четырех городов-государств были свергнуты. Джунгаров ослабила гражданская война 1753–1754 годов, и в 1757 году тюрки сумели ликвидировать последние следы их господства. Это освобождение мало что значило. Китайцы, покорившие джунгаров Джунгарии в кампаниях 1755–1758 годов, послали сильную армию в бывшие джунгарские владения в бассейне Тарима, которые несколько раз в прежние века покорялись китайцам. Они завоевали территорию после затяжной кампании 1757–1759 годов и аннексировали ее, дав новое имя — Синь Цзян.

Крах Джунгарской империи — последней империи, созданной кочевниками в Центральной Азии, — ликвидировал ограничения, ранее наложенные на казахов и киргизов джунгарами, которые регулировали их перемещения и старались удержать их в пределах оазисов. Теперь они снова заняли Семиречье и северные прегорья Тянь-Шаня. Казахские феодалы Старшего и Среднего жуза ничего не имели против китайцев и исправно платили дань вплоть до середины XIX века, тем самым обеспечивая себе возможность менять скот и лошадей на китайский шелк. Торговля в последующие десятилетия существенно выросла, к большому удовлетворению обеих сторон. На казахской земле было немало китайских торговых поселений, а казахские караваны беспрепятственно следовали по бассейну Тарима и Внешней Монголии.

В то же время после сооружения крепости Оренбург у Южного Урала в 1735 году усилилось русское влияние. Старший и Средний жузы в 1854 году покорились верховной власти русских. После этого их торговля с Китаем постепенно прекратилась, и в истории Центральной Азии началась новая эра. Теперь рассмотрим события, происходившие в западной части региона.

Китайское завоевание южной части тюркоязычной зоны было знаком судьбы для всего тюркского населения Центральной Азии и Восточной Европы. Уже в XVI веке татары бассейна Волги были покорены иностранной державой. История каждой отдельной территории содержит — рано или поздно — такое же покорение, и почти во всех случаях, кроме Восточного Туркестана, завоевателем была Россия.

Поскольку у Трансоксианы и Западного Туркестана в период между XVI и XIX веком уже не было общей политической судьбы, история каждого государства в регионе должна рассматриваться отдельно, так же как, изучение истории Монгольской империи после середины XIII века заменилось изучением истории мелкий империй, на которые она распалась. Тем не менее следует обратить внимание на множество общих характеристик и близкие взаимные контакты, существовавшие между этими государствами, несмотря на разделяющие их границы. Прежде всего, общим была преданность строгому суннизму всех жителей региона, тюрков или иранцев (таджиков), крестьян или кочевников, придворных, чиновников или правителей. Это оставило отпечаток, заметный даже сегодня, и, как уже говорилось ранее, вызвало более выраженное, чем прежде, отклонение культурного развития от иранского, где шиизм укоренился очень прочно. Религиозное настроение народов Центральной Азии в те века, не реагирующее на изменяющиеся обстоятельства и не располагающее к новым теологическим откровениям, давало людям моральную силу, восстанавливающую их душевное спокойствие после мрачного опыта прежних веков, и вселяло в них чувство общности. Исламское милосердие, являющееся неотъемлемой чертой этой религии, с самыми разными институтами, такими как монастыри, где кормили бедных, медресе и школы при мечетях, где сыновья рабочего люда получали образование, вносило материальный вклад в поддержание социальной гармонии.

В таком обществе, где религия проникала во все сферы общественной жизни, во все классы и племена, никто не мог бросить реальный вызов религиозным властям, улемам и фукаха, и дервишским орденам, среди которых самыми значимыми были Накшбандия и Кубравия. Правитель, который соглашался работать с ними, мог рассчитывать на их весомую поддержку. Они были судьями и помощниками в судах, работали на административных должностях, были имамами у кочевников — в общем, находились в самом тесном контакте с людьми. Попытки ограничить их прерогативы всегда были опасными, даже если были оправданными. Некоторые ханы того периода именно так лишились власти. Центральноазиатские историки, изображавшие события и дававшие оценку ведущим персоналиям, отражают традиционные суннитские точки зрения, поскольку трудились в конкретном историческом контексте.

Шли годы, и историография больше не могла ограничиваться повторением или переосмыслением уже известной информации, хотя именно такова была практика теологии, которая проистекала из суннитской традиции (таклид), и в этих странах существовали специальные органы цензоров, которыми руководили раисы (сравнимые с садрами в шиитском Иране), чтобы обеспечить доктринальную чистоту. Историкам, не изменяя обычной для себя предвзятости, приходилось производить идеологические оценки новых событий и ситуаций. До настоящего времени велись только редкие изучения центральноазиатских хроник этого периода, поскольку их предмет, в отличие от более ранних компиляций, не имеет мирового значения. Более тщательные исследования, возможно, помогут выявить детали, на которые пока никто не обратил внимания. Все манускрипты по большей части находятся в Центральной Азии, а редкие печатные издания практически недоступны. Иностранные ученые в настоящее время полагаются на труды русских авторов, и приводимые ими факты не всегда можно подтвердить[45]. Хотя центральноазиатские хроники, за редкими исключениями, написаны на персидском языке (так же как современные индийские хроники), они пропитаны сектантской предвзятостью против Ирана (как и суннитские индийские хроники) в такой степени, что использовать их можно только с большой осторожностью. И в Центральной Азии, и в Индии склонность к эмоциональному выражению религиозной враждебности и оправдывающему себя изображению прошедших событий значительно увеличивает объемы исторических трудов.

В других областях — помимо теологии и историографии — в те века также наблюдалось единообразие. Такое положение дел согласовывалось с мусульманской традицией и в Средние века культивировалось свободой (намного большей, чем в средневековой Европе), с которой художники, ученые и купцы путешествовали из одной мусульманской страны в другую. Они продолжали путешествовать и в Трансоксиану и обратно, но меньше. Победа шиитов в Иране заставила многих твердых в вере суннитских ученых и поэтов мигрировать на территории Шейбанидов. Среди них были приближенные султана Хусейна Байкара, которые сохраняли среди узбеков наследие суннитской иранской культуры Герата. В XVI и XVII веках многие поэты писали на персидском языке, используя традиционные лирические и панегирические формы. Только так поэты могли рассчитывать на покровительство монарха. В XVIII и XIX веках мистическими пессимистическими стихами Бидиля (1644–1730) из Азимабада, что на севере Индии, восхищались не только в Индии и Афганистане, но и в Трансоксиане. Там им часто подражали. Однако в Иране их игнорировали.

Ни персидская, ни тюркская литература Центральной Азии в эти столетия пока не подвергалась тщательному и объективному изучению. Среди тюркского наследия имеется несколько эпосов. Литературная деятельность на тюркском языке велась особенно активно при дворе Коканда. Самый известный туркменский поэт того периода Махтум-кули (1735–1780) жил в основном в Хиве. Его лирические, философские и дидактические религиозные поэмы до сих пор очень популярны и не так давно несколько раз переиздавались. Хивинский правитель XVII века Абулгази Багадур-хан написал на чагатайском тюркском языке ценную историю линии Джучи, которая также является одним из главных источников для изучения истории его ханства. Помимо оригинальных трудов, было выполнено немало переводов и адаптаций с персидского языка — легенд, сказаний, а также хроник, например Мирхванда (умер в 1498 году). Вокальная и инструментальная музыка и связанное с ними искусство поэтической декламации были популярными, но оставались связанными традициями.

В условиях, тогда преобладавших в Центральной Азии, образование не могло продвинуться дальше уровня, достигнутого в Средние века. Как и в других мусульманских землях, образование получали почти исключительно только мальчики. В начальных школах (мактаб, мектеб) ученики в возрасте от шести до пятнадцати лет учились механически читать тексты Корана, а также персидские и арабские религиозные тексты, практически не понимая их значения. Учителями, заработок которых состоял из внесенной родителями платы, часто были имамы из соседних мечетей. Телесные наказания были нормой. Для кочевников то же самое делалось, хотя и не столь детально, в «школах-юртах». В них среди казахов работало довольно много татарских учителей. Выше мактаба стояло медресе. В Центральной Азии, как и в других местах, это был, по сути, теологический колледж. Разумеется, там давали также азы арабского языка и элементарной математики, если, конечно, удавалось найти компетентного педагога. Как правило, эти колледжи финансировались благотворительными фондами — вакуфами — и располагались только в местах обитания оседлых узбеков и таджиков. Учиться в них начинали с восьми лет, и учеба нередко продолжалась пятнадцать или даже двадцать лет. Завершалась она получением сертификата, дающего право преподавать, который выдавался без формальных экзаменов ходжами. В этих заведениях учились судьи и придворные чиновники, а также, особенно в Бухаре, правительственные чиновники. Самые известные располагались в Бухаре и Хиве. Студенты из Индии, Кашмира, Восточного Туркестана и России стекались в Бухару, где количество теологических кандидатов, скажем, в 1790 году, как утверждают, достигло 30.000 человек.

Общая судьба государств Центральной Азии отчасти формировалась географическими факторами. С постепенным переходом к оседлому образу жизни в Трансоксиане бывших кочевых элементов и возрождением городских элементов в Восточном Туркестане фактически вся зона, расположенная к северу и востоку от региона иранских и афганских поселений, оказалась занятой оседлым населением из жителей городов и крестьян. И оно было воспитано в духе исламской цивилизации. Хотя кочевников еще оставалось немало и они могли временами, особенно в Коканде, играть важную роль (так было вплоть до XIX века), в целом их влияние шло на убыль. Правительства трех ханств имели обыкновение смотреть на них как на нарушителей спокойствия и всячески продвигать и, разумеется, приветствовать их переход к оседлому образу жизни. Правительство Хивы было самым активным в этом отношении. Другим методом контроля над кочевниками было широко распространившееся непрямое управление: племена, подчиненные своему правителю, пребывали в мире, благодаря содействию собственного вождя, выступавшего в роли посредника. Так обычно поступали с туркменами, казахами и киргизами, двигавшимися с севера. Тем не менее восстания племен не были редкостью, но обычно их удавалось быстро подавить. За это кочевники могли винить только себя, поскольку были, как правило, разобщены и враждовали друг с другом. Только в Коканде, да и то ненадолго, бразды правления оказались в руках местных кочевников.

Эти события придали государствам Центральной Азии новые функции, сделав их преградами против натиска кочевников, казахов или киргизов с севера и монголов (к примеру, джунгаров, чей первый удар пришелся на казахов и киргизов) с востока. Несмотря на большие территориальные потери на севере, ханства всеми силами старались преградить путь любой новой кочевой лавине. Тем самым они становились непреднамеренными защитниками иранского региона. Любой захватчик, желающий до него добраться, должен был сначала перейти их территории на Сырдарье и Амударье. Что касается туркменов, хотя они давно являлись бельмом на глазу соседних иранских провинций и иногда также Хивы и Бухары, они никогда не угрожали независимости Ирана, тем более пока режим Сефевидов оставался сильным.

Роль центральноазиатских ханств невозможно оценить без упоминания об их северных соседях, казахах и киргизах (тогда в Европе их называли, соответственно, киргизы и каракиргизы). На протяжении большей части XVI века эти два кочевых народа владели территорией Семиречья, но они ни тогда, ни в XVII веке не объединились, чтобы сформировать единое государство. С 1533 года и далее казахи подвергались все более сильному давлению со стороны ойратов, которые стали двигаться на юго-запад. Примерно к 1570 году зона между бассейном Или и верховьем Енисея уже была в руках ойратов. Впоследствии казахам пришлось пережить много бед из-за голода. Последующие передвижения северных кочевников не могли не оказать влияния на оседлый регион между Сырдарьей и Амударьей и являлись факторами, способствовавшими его фрагментации в конце XVI века на отдельные государства.

Считается, что киргизы мигрировали в южном направлении с верховьев Енисея в XVI веке[46]. Они заняли северную половину современной Киргизии, где стойко держались против натиска казахов и племен из Могулистана. В 1586 году, возможно под давлением ойратов, они совершили первую попытку прорваться в бассейн Тарима и Фергану.

Каракалпаки впервые появились под этим названием в XVI веке. Они осели в низовьях Сырдарьи в 1590 году. Считается, что до этого они вели кочевую жизнь среди ногайских татар.

Преграждая путь кочевникам, ханства Центральной Азии не только защищали Иранское плато, но также сохраняли давний социальный порядок на своих территориях. Это поставило правящие династии в положение признанных лидеров, но не самодержавной власти. Главные кланы и их вожди (бии, беки), которые служили командирами во всегда многочисленных войсках, а также религиозные классы с влиятельными сановниками образовывали такие мощные группировки, что даже самые энергичные деспотичные монархи не могли позволить себе с ними не считаться. Попытки справиться с той или иной группой не единожды приводили ханов к печальному концу.

Эта двойная аристократия клановых вождей и теологов имела сильное влияние вплоть до начала русской оккупации. В основании социальной структуры находились крестьяне и освобожденные рабы, широко использовавшиеся в земледелии. Крестьяне были свободными, не привязанными законом к земле. В случае засухи или других природных катастроф они могли ожидать помощи от крупных землевладельцев в виде ссуд, возвращения которых, как правило, не требовали, пока сам меценат не сталкивался с трудностями. Если тогда крестьяне не могли выплатить долг, они могли попасть в кабалу и не имели права какое-то время покидать землю. Но и при этом они не теряли все свои права. Для таких задач, как строительство дорог, поддержание ирригационных сооружений (что всегда выполнялось с большой тщательностью) и, при необходимости, строительство новых каналов, требовалось участие всех местных жителей (кроме кочевников). Они трудились под надзором водного инспектора, которого называли мираб или иногда «белобородый» (аксакал). Ирригационная экономика всегда вызывает необходимость заключения соглашений о распределении воды, выборе сельскохозяйственных культур, ассигнований на работы и т. д. Когда в результате роста населения появляется необходимость в земле, выделяются участки государственных (амлак-и падшахи) или царских (амлак-и султани) земель. Таким образом, увеличивалось количество земли, находившейся в частных владениях, и выигрывали не только крупные землевладельцы, но и мелкие собственники. Более того, землю можно было сделать неотчуждаемой с помощью вакуфа и обеспечения средствами существования его управляющего — мутавалли. Поскольку земли вакуфа не были освобождены от налогов и обычно сдавались в аренду, крестьяне старались уклониться от работы на них.

Сельскохозяйственный земельный налог (тогда называвшийся маль-у джихат, как в сефевидском Иране), как правило, взимался натурой, но также и деньгами. По закону он должен был составлять 10 процентов от урожая, однако на практике часто устанавливались более высокие ставки, возможно, 20 процентов, хотя детали неизвестны. Кроме земельного налога существовали также другие сборы, некоторые имели древнее происхождение. Налог на капитал — закат — который, согласно исламскому закону, платили с табунов, стад и торговых запасов, должен был составлять 2,5 процента, но на практике тоже был выше. Садоводство и движение караванов также облагались налогами. Время от времени ханы требовали специальной дани на собственные или армейские нужды.

Сбор налогов отдавался на откуп «контрагентам», которые часто требовали у налогоплательщиков «подарки» для правителя и «премии» в виде дополнительной овцы и т. д. Помимо налогов, люди подлежали мобилизации на работы по ремонту и строительству дорог и каналов и на военную службу неопределенной продолжительности. В те времена ханы вели многочисленные войны друг с другом, а также с кочевниками и иранцами. Войны, как правило, были тяжелыми и кровопролитными и уводили работников далеко от дома.

Большие земельные угодья были у ханов и их семейств, а также у биев[47]. Кроме того, земельная собственность имелась у религиозных деятелей и учреждений, таких как медресе и монастыри дервишей. Члены двух ведущих классов инвестировали в развитие ремесла, караван-сараи, племенные фермы и другие прибыльные предприятия. Общая забота о защите собственности являлась одним из мотивов тесного сотрудничества между ними. Влиятельные семейства могли расширить свои владения культивируемых и пастбищных земель, поскольку новые фьефы (суюргал или туюл) зачастую выделял правитель, и создавались новые вакуфы. Поместья, приобретенные одним из этих способов, можно было продавать, особенно если они были освобождены от налогов.

Обработкой земли в больших поместьях занимались издольщики, которым приходилось отдавать до половины урожая, а также пленные, захваченные в военных конфликтах. Все это время в Бухаре работал обширный невольничий рынок. В XIX веке требования выкупа или безусловного освобождения рабов все чаще звучали в переговорах иранцев и русских с ханствами. Требования в ту пору политически слабого правительства Ирана отвергались сразу на основании того, что рабы незаменимы в сельском хозяйстве.

Кроме земледелия и скотоводства, которое было главным средством существования кочевников, неотъемлемыми частями экономики центральноазиатских государств были промышленность и торговля. Глазурованная плитка, ковры, шелковые ткани, металлические изделия и миниатюры в стиле Бехзада выделялись среди продукции ремесленников. Золото для обработки ввозилось из Ирана и России, серебро — из Китая через Фергану. С другой стороны, производственные техники в таких ремеслах, как изготовление фарфора и литье пушек, оставались на примитивном уровне. В целом творческая активность с течением времени снижалась. Разве что в Хиве в XIX веке можно было встретить некоторые достойные внимания изразцы в мечетях и медресе. Древнее искусство ковроткачества пережило XIX век и русские завоевания, хотя и адаптировалось к изменившейся моде. А центральноазиатская ирригационная техника, получившая название «ферганский метод», стала впоследствии моделью для использования на всей территории Советского Союза.

Старая и разветвленная торговля Центральной Азии велась в основном классом коммерсантов, которых назвали сартами, — иранцами и отчасти согдийцами по происхождению, но тюркизированными по речи, хотя, как правило, двуязычными. Бухара и Самарканд были главными торговыми центрами. Мерв тоже принимал определенное участие, да и Ташкент после 1790 года быстро приобрел коммерческую важность. В XVII и XVIII веках объем товаров, которыми центральноазиатские государства обменивались с другими странами, включая Россию, оставался весьма значительным. Как и в прежние времена, путь из Казани через Уфу и Башкирию был наиболее используемым. Также появился маршрут из Оренбурга или Астрахани через Мангышлак. Другими важными рынками сбыта были Иран и бассейн Тарима (куда товары попадали через Фергану). Небольшая торговля велась также с Индией, куда русские купцы тогда не имели прямого доступа, хотя русский посол в 1696 году был принят императором моголов Аурангзебом.

Этой торговлей северные степи и расположенная за ними Россия снабжались центральноазиатскими продуктами, такими как хлопковые и шелковые ткани, каракулевые шкурки, ковры, а иногда также драгоценные камни и оружие с драгоценными инкрустациями. Взамен Центральная Азия и страны, расположенные южнее, получали шерстяные ткани, сатин, шкуры и мех, серебро (которое также везли из Китая), охотничьих соколов и деревянные изделия. Металлические изделия, топоры и стрелковое оружие везли в основном для ханов и придворных. Часто производился обмен подарками. Возобновившаяся в XVIII веке чеканка золотых монет — впервые после монгольского периода — зависела от импорта золота из Европы через Оренбург. По крайней мере, так принято считать. Импорт из бассейна Тарима состоял из грузов, следовавших транзитом из Китая, а также Индии — чая, фарфора и серебра.

Тем не менее рос объем перевозок по новому морскому пути на Дальний Восток через Южную Африку, понизив важность древнего Шелкового пути через Центральную Азию. Поэтому ханствам не удалось значительно увеличить объем торговли в сравнении со средневековым уровнем, и их не затронул мировой экономический рост.

В Бухаре, где находилась резиденция Шейбанидов, старая династия не исчезла полностью, продолжалась по женской линии. В 1599 году Баки Мухаммед, мать которого была принцессой из рода Шейбанидов, а отец Джани — принцем из правящей семьи Астрахани, завладел частью Трансоксианы, которая была его наследием от деда по материнской линии. Некоторые части, в частности Ташкент и город Туркестан, были захвачены казахами и на много лет остались за пределами городской мусульманской цивилизации. Династия, основанная Баки Мухаммедом, называется или Джанидами — по имени его отца, или Ашатрханидами — от татарского названия Астрахани. Джанидское правление долго существовало к югу от Оксуса, в районе Балха, где периодически жили наследники династии (далеко не всегда правители). Никаких долговременных территориальных завоеваний не было сделано на северных флангах за счет рвавшихся на юг казахов. Хорасан был навсегда потерян для Сефевидов после смерти Абдаллаха II в 1598 году. Хан Имам Кули (правил в 1611–1643 годах) воевал с казахами и вышел к эстуарию Сырдарьи. В 1612–1613 годах он временно оккупировал Ташкент, где устроил ужасную резню. Его преемником стал способный правитель Абд аль-Азиз (правил в 1645–1680 годах). В этот период в стране царили мир и стабильность. Индийская армия, отправленная падишахом империи Великих Моголов Шах-Джаханом, который мечтал о восстановлении правления Тимуридов в Центральной Азии, в 1645 году вторглась в Балх, но двумя годами позже ушла из-за сурового климата. После смерти Абд аль-Азиза восстание в долине Зеравшана положило начало стадии распада. Около 1710 года люди из Ферганской долины отделились и создали новое государство Коканд. Подробности политической истории этих лет еще предстоит узнать из неопубликованных и в основном пока неизученных манускриптов, хранящихся в библиотеках Центральной Азии. Но маловероятно, что они будут представлять большой интерес. Постоянные междоусобицы между ханами династии Джанидов (даты жизни и правления которых зачастую неизвестны) и ведущими узбекскими биями и кланами сделали невозможными внешние авантюры и ослабили влияние центрального правительства на провинции. Главы кланов обретали все больше независимости — совсем как деребеи в Османской империи в XVIII и начале XIX века. Несмотря на эти и другие трудности, о которых свидетельствовало обесценивание валюты в 1709 году, экономика, похоже, процветала. Сельское хозяйство выиграло от ирригационных работ, да и торговля оставалась оживленной. В Бухаре находился самый важный зерновой рынок Центральной Азии. У бухарских купцов были торговые поселения в бассейне Тарима и даже в глубинах Сибири, где они работали рука об руку с татарами.

В соседнем Иране режим Сефевидов был свергнут в 1722 году. Пролилось много крови, пока страна разваливалась на части и была снова насильственно объединена Надир-шахом. Все это время бухарский трон был занят очень слабым ханом Абулфейзом, правившим с 1711 до 1747 года. Он покорился Надир-шаху, который вошел в Бухару в 1740 году и остался на троне. Балх был утрачен еще в 1737 году. Многочисленные войны, внутренние беспорядки и голод этого периода стимулировали эмиграцию из Самарканда и Бухары, которая продолжалась много лет, в первую очередь в Фергану, но теперь стала массовой. В этот период и сразу после него при дворе Джанидов стали господствовать «мажордомы» (аталыки) из клана Мангытов, которые превзошли соперников из клана кенегес и постоянно усиливали свою власть. С 1747 года и далее реальная власть находилась в руках аталыка Мухаммеда Рахим-бия (умер в 1758 году) и его наследников. Но последний марионеточный хан из Джанидов был свергнут только в 1785 году. Таким образом, длительное правление потомков Чингисхана в Бухаре подошло к концу. Основатель новой династии Мангытов, которая существовала до 1920 года, — Шахмурад (правил с 1785 до 1800 года), который женился на принцессе из рода Чингизидов. Хотя Мухаммед Рахим в 1753 году принял титул хана, последующие мангытские правители использовали титул эмира.

Существовавшие ранее социальная структура и модель землевладения не претерпели изменений, когда к власти пришли мангыты, за исключением роста влияния религиозных сановников. Как уже говорилось, в Бухаре тогда было очень много людей, изучавших теологию.

В то же время возобновились междоусобные войны с другими ханствами. Эмир Хайдар (правил в 1800–1826 годах) начал правление с убийства большого числа своих родственников, и эта безжалостная предосторожность в основном предотвратила внутренние конфликты. В 1804 году он отразил нападение из Хивы, а потом ввязался в затяжную и упорную войну с ханом Коканда. В 1821 году он попал в опасную ситуацию, когда вторжение хивинских войск и их подход к воротам Бухары совпали с восстанием китай-кипчаков, узбекского племени, жившего между Самаркандом и Бухарой, которые были доведены до открытого неповиновения налоговым гнетом и набором в армию. Восстание было подавлено в 1825 году. Второе восстание этого племени и мятеж в Самарканде произошли в 1826 году, но ни к чему не привели.

Тем временем Хайдар умер, оставив казну пустой из-за больших расходов не только на войны, но и на гарем. Его преемник Насрулла (правил в 1826–1860 годах), занявший трон посредством того же жестокого метода, описывается современниками как безжалостный тиран, окружавший себя аналогично настроенными льстецами неизвестного происхождения. Однако у него не было недостатка в энергии. Он спонсировал новые ирригационные работы, укрепил армию и создал артиллерию. Борьба с другими ханствами и с инакомыслящими в собственном государстве в период его правления продолжалась. Его последовательные кампании против Коканда, проходившие с 1839 года и далее, завершились неудачами. С 1842 до 1846 года он воевал с Хивой. Его многолетней целью был Шахрисабз («Зеленый город», расположенный к югу от Самарканда), который его войска не могли завоевать до года его смерти. Постоянные военные действия истощили силы страны. Шахрисабз был одним из многих городов и регионов Бухарского ханства, ставших практически независимыми от центрального правительства. Другим был регион Балха, который бухарцы захватили в 1826 году, однако в 1849 году он перешел к афганцам. Пока центральноазиатские ханства слабели, Афганистан набирал силу и постепенно выходил на передний план. За Центральной Азией, как и за Афганистаном, пристально наблюдали русские и британцы. Обе страны отправили послов ко двору эмира Бухары. Сын и преемник Насруллы Музаффар ад-Дин (правил в 1860–1885 годах) не изменил политику отца в свете явного интереса со стороны двух европейских держав. Он продолжал местные сражения и до 1886 года находился в состоянии войны с Кокандом. В 1865 году его войска потерпели неудачу, пытаясь овладеть Ташкентом. В начале его правления был утрачен Шахрисабз.

Все это время границы Российской империи продвигались к Бухаре. Тюркские племена Центральной Азии одно за другим подчинялись превосходству русской власти. В одних случаях они покорились добровольно, как, например, казахи, вожди которых впервые установили контакты с русскими царями еще в 1594 году. Башкиры, жившие на Урале, к северо-западу от казахов, подчинились Ивану IV в 1554 году. Казахский хан Тауке укрепил западные связи своего народа, когда в 1694 году принял посла из Москвы, а в 1698 году — от калмыков — буддистского ойратского племени, мигрировавшего на нижнюю Волгу. Хотя казахи в 1698 году потерпели поражение на востоке от джунгаров, Тауке сумел сохранить лидерство, возможно, при поддержке Российской империи. Он был творцом законов своего народа и умер в 1718 году. Когда джунгары возобновили свои нападения и в 1723 году отобрали у казахов Ташкент, Сайрам и город Туркестан, большие группы казахов, объединенные в Старший и Средний жузы, подчинились джунгарскому правлению. Киргизы на Енисее сделали то же самое. В это время ближайшим русским форпостом был недавно построенный форт Усть-Каменогорск в верхнем течении Енисея. В этой критической ситуации хан Младшего жуза Абулхайр, которого все казахи ранее признали своим властелином, в 1730 году обратился к Российской империи и предложил царю свою преданность. Заключенный тогда договор в последующие десятилетия несколько раз возобновлялся. Одним из его результатов было то, что русские, начавшие наступление вверх по Сырдарье в 1847 году, могли рассчитывать на симпатии со стороны казахов. Более того, в глазах казахов они были союзниками против Бухарского и Хивинского ханства, которые держали в подчинении группы казахов. В то же время действия русских по ограничению власти казахской знати спровоцировали восстание, которое началось в 1842 году и не было окончательно подавлено до 1873 года. Его лидерами стали султан Кенесары (умер в 1847 году) и его сын Сиддик. Казахам была навязана русская административная система законоположениями 1822 и 1867–1869 годов.

К середине XIX века Российская империя стала близким, хотя и не непосредственным соседом Бухары. По оценкам путешественников того периода, численность населения ханства составляла 2,5–3 миллиона человек: половина — земледельцы и жители городов, половина — скотоводы. В городе Бухаре жило около 70.000 человек (из них три четверти могли говорить и на персидском, и на тюркском языке). В Самарканде жило около 30.000 человек. Ханство тогда протянулось от теперешнего Афганского Туркестана и Гиссара в Таджикистане до города Туркестан и западного входа на Ферганскую долину, где Ура-Тюбе (Истаравшан) и Ходжент оспаривались Кокандским ханством. Мерв перешел к Хиве в 1825 году.

С 1861 года русские возобновили движение в южном направлении. Они вступили в бой с бухарскими войсками в 1866 году и снова в 1868 году и одержали верх. В июле 1868 года эмир Музаффар ад-Дин был вынужден принять русский протекторат и уступить большую часть своей территории, в том числе Самарканд, который был занят генералом К.П. фон Кауфманом 14 мая 1868 года. С помощью русских эмир сумел получить некоторую территориальную компенсацию на юго-востоке. Русская верховная власть лишила Бухару свободы вести внешнюю политику, но не затронула внутреннее управление страны и ее религиозную жизнь.

Город Коканд и окружающий его регион Ферганы, расположенный в среднем течении Сырдарьи, начал освобождаться от хватки Джанидов в конце XVII века, когда Бухару сотрясало восстание и там повсеместно царили беспорядки. Фергана, защищенная почти со всех сторон горами, была не столь открыта, как территории к северу и западу от нее, для проникновения джунгар и потому стала убежищем для народов, подвергавшихся их нападениям. Мигранты приносили с собой новые профессиональные навыки и богатство и радикально изменили этническую структуру. В XV веке в Фергане жили тюрки и сарты (то есть иранцы; также их называли таджиками). Тюрки селились в основном вокруг Андижана, сарты — вокруг Маргалана (Маргилана) и Соха. В начале XVI века к ним добавились узбеки. Следующими мигрантами стали киргизы, которые начали прибывать в конце XVI века и в течение XVIII века закрепились у подножия Алайского хребта, расположенного к югу от долины, а потом у хребтов Памиро-Алайской горной системы к востоку и северо-востоку. Другой значимой группой было племя кипчаков, говорившее на узбекском языке, но имеющее такую же социальную структуру, как киргизы. К этим более или менее определенным этническим группам в XVIII веке добавились мигранты с других территорий: сарты из Самарканда и Бухары, узбеки, изгнанные из своих домов джунгарами, каракалпаки и другие тюркские племена и беженцы из бассейна Тарима после китайских завоеваний.

Поскольку большинство мигрантов не имели связей с Бухарским ханством, отделение Ферганы произошло без потрясений. Им руководил вождь по имени Шакрух (умер в 1722 или 1723 году), который вел свой род, согласно одним источникам, от Шейбанида Абулхайра, согласно другим — от Тимурида Бабура. Новая династия из мингов, которые много лет ее всячески поддерживали, оказалась жизнеспособной. Она многое сделала для развития городов, расширения ирригационной системы, развития сельского хозяйства и выращивания шелкопряда. Особое внимание уделялось важной транзитной торговле, которая велась через Восточный Туркестан. В Фергане, как и в бассейне Тарима, семейства ходжей были влиятельными, но их претензии постепенно были пресечены. Авторитет правящей семьи долго оставался слабым и небольшим в территориальном отношении. После китайского завоевания Восточного Туркестана в 1759 году Коканд потрясли внутренние беспорядки, и его ханы в последующие десятилетия посчитали целесообразным согласиться с верховной властью Китая. Кроме Коканда, в Фергане и вокруг нее было еще несколько небольших государств, что говорило о существовании множества этнических групп, не желавших ассимилироваться. Только в XIX веке стала очевидной тенденция слияния, даже между узбеками и таджиками. Определенные группы сохранили племенную организацию и в XIX веке, а с ней и собственное политическое влияние. Среди них были кипчаки, отличавшиеся от своих языковых родственников — узбеков, и в 1920 году во время переписи населения были указаны как отдельное сообщество численностью 4000 душ. Ходжент и горные долины в горах к юго-западу от Коканда были населены иранцами, по большей части горными таджиками, которых именовали галча (от gharcheh — пещерный житель).

Объединение Ферганской долины в единое государство под властью ханов Коканда было задачей, которую взял на себя в XIX веке сначала хан Алим, правивший в 1799–1809 годах (по В.П. Наливкину — в 1808–1816 годах). Надежно защитив свой трон от нескольких врагов, он начал войну с Бухарой, захватил Ура-Тюбе и Джизак (к западу от Ходжента). Это было началом возвышения Коканда и одновременного упадка Бухары, которая, в отличие от Коканда и Хивы, в XIX веке понесла большие территориальные потери и почти ничего не приобрела.

Бии Коканда, понимая, что рост могущества хана уменьшит их влияние, относились к его успехам скорее с тревогой, чем с радостью. Они часто отказывались участвовать в его военных кампаниях, из-за чего ему приходилось набирать новую армию, состоявшую из таджиков. Тем самым усмирив знать и избавившись от беспокойства на их счет, он продолжил завоевательные кампании, которые начал с экспедиции в северном направлении, давшей ему в 1808 году обладание Ташкентом. В те времена в городе жило более 70.000 жителей и он являлся важным коммерческим центром, особенно для торговли с Оренбургом. Номинально он принадлежал Бухаре, но фактически управлялся аристократией ходжей. Казахи вокруг Ташкента, не желая признавать какую-либо верховную власть, попытались взбунтоваться, но были сокрушены Алимханом, которому немалую помощь оказала морозная зима 1808/09 года. В 1809 году (или, возможно, в 1816-м) Алимхан, о котором местные историки рассказывают с откровенной антипатией, возможно отражавшей недовольство узбеков таджикской армией, был убит, якобы из-за своей жестокости и тирании.

Его брат и преемник Умархан (правил с 1809 или 1816 года до 1822) изображается историками одобрительно. Он принял старый калифский титул амир аль-муминин (князь правоверных) и стал править, опираясь на традиционную аристократию страны, биев и улемов. Он покровительствовал поэтам, судя по всему придворным, и сам сочинял стихи.

Он возобновил борьбу с Бухарой. Ура-Тюбе и Джизак довольно часто переходили из рук в руки, но Самарканд оставался бухарским владением, хотя инакомыслящие Шахрисабза перешли на сторону Коканда. В 1814 году город Туркестан и окружающая территория, где до этого правил независимо казахский «султан», номинально подчиненный Бухаре, был захвачен, после чего казахские вожди от Сырдарьи до Семиречья поклялись в верности хану Коканда. Хан позволил им самостоятельно заниматься своими делами под своей верховной властью, но уже с 1817 года начал укреплять свое довольно-таки слабое положение, строя цепочку фортов. Сначала форт появился в устье Сырдарьи, затем в районе

Аулие-Ата, в Бишкеке и Токмаке (древнее поселение к востоку от Бишкека). Вокруг этих фортов вскоре выросли города с мечетями и медресе, которые выполнили свою функцию, когда в 1821 году пришлось подавлять восстания казахов в районе Чимкента и Сайрама.

Сын и преемник Умара Мухаммед Али (в сокращенной форме Мадали), правивший в 1822–1842 годах, взошел на трон в возрасте двенадцати лет. В 1831 году он добавил к завоеваниям отца горную территорию к югу от Ферганской долины, которую населяли таджикские пастухи и золотоискатели, жившие под патриархальным правлением своих вождей. Они издавна летом посылали своих людей вниз — в долину — для выполнения сезонных работ. Район был оставлен под властью своих правителей. С возрастом Мадали увлекся другими делами — вином и удовольствиями гарема. И все больше проявлял наклонности тирана. Одновременно он истощил силы страны бесплодными нападениями на бывшие пограничные крепости Джизак и Ура-Тюбе, которые отделились. В конце концов народ под предводительством улемов обратился к бухарцам, которые в 1839 году взяли Ходжент и заставили Мадали признать верховную власть Бухары. В апреле 1842 года бухарцы вошли в Коканд, и ненавистный хан был растерзан толпой.

Хотя впоследствии бухарский гарнизон был изгнан с помощью киргизов и казахов, а также были возвращены Ташкент и Ходжент, в Кокандском ханстве больше никогда не было внутренней стабильности. Благородные кланы, ослабленные частыми войнами, и кочевые элементы, главным образом кипчаки и киргизы, теперь одержали верх. В 1845 году они свергли нового хана кокандской династии и доверили практическое ведение дел кипчаку Мусульман-Кулу. Под его властью пахотные земли, которых уже оставалось мало, были взяты кочевниками и превращены в общинные пастбища, а крестьянам, которым все еще требовалась ирригация, пришлось дорого платить за воду, да еще отдавать своих дочерей кочевникам, не получая за них калым. Эти несправедливости привели к восстанию, которое в октябре 1851 года свергло режим кочевников и уничтожило его лидера. Земли, отобранные кочевниками под пастбища, снова были отданы земледельцам. Реальная власть оказалась в руках у хана Худояра, но он не смог ее удержать, столкнувшись с сильным соперником в лице своего брата Малла-хана, который сверг его в 1858 году. Это привело к восстанию кипчаков, сопровождавшемуся новыми захватами пахотных земель для использования под пастбища и столкновениями между оседлыми крестьянами и кочевниками. Драма в Коканде разыгрывалась на глазах у наступающих русских. Экспедиция под командованием генерала Перовского захватила в 1853 году Акмешит, где был построен форт Перовск. Вскоре после этого русские войска, наступавшие с северо-востока, заняли Токмак и временно также Бишкек.

Кокандские войска, базировавшиеся в крепостях главных городов, в те годы были достаточно сильны, чтобы подавлять восстания: киргизов в Оше в 1845 году, жителей Коканда в 1856 году, киргизов и казахов между Бишкеком и городом Туркестан — в 1857–1858 годах. Возобновились военные действия против Бухары за владение Ура Тюбе и Джизаком, и снова без результата. Однако в начале 1862 года, когда Малла-хан приказал своей армии, насчитывающей, вероятно, около 40.000 человек и состоявшей из пехоты, кавалерии и артиллерии, собраться для войны с Россией, военные отказались подчиняться, и в марте того же года правитель был убит.

Коканд так и не смог оправиться после этой катастрофы. Бухарские войска вошли в столицу в 1862 году и снова в 1865 году, когда вынудили нового хана, Саид Султана, уйти из Ташкента. Только 28 июня 1865 года после двухдневных кровопролитных уличных боев город был взят русскими войсками генерала Черняева. Потеря Ходжента в 1866 году ограничила власть Саид Султана Ферганским бассейном. Русские признали автономию ханства на этой территории договором 1868 года и соблюдали его до 1875 года, когда Худояр-хан, вернувшийся на трон в 1871 году, был свергнут восстанием. Тогда они направили войска и в конце концов вынудили его сына Насир ад-Дина 2 марта 1876 года отказаться от всех суверенных прав. Коканд, в отличие от Бухары и Хивы, был аннексирован Российской империей. Территория стала Ферганской областью, и резиденцией правительства стал Новый Маргелан, позже переименованный в Фергану как область. Коканд оставался самым крупным городским торговым центром на равнине. Ни административная система, ни структура населения в следующие десятилетия не претерпели больших изменений. Русское население появилось только в Новом Маргелане, да и то в небольшом количестве.

Русская оккупация не имела отрицательного влияния на экономику Ферганы, как и Хивы, которую обогнула новая дорога, а позже и железная дорога, проложенная к северу от Аральского моря. Экономика Ферганы успешно развивалась в XIX веке. Старая ирригационная система тщательно поддерживалась и дополнялась новыми каналами. Распределение воды земледельцам и кочевникам регулировали соответственно государственные чиновники и старейшины, за нее была установлена плата. Хотя земледельцы в такой ситуации могли чувствовать себя угнетенными и даже иногда совсем лишались регулярного водоснабжения, доходы, как правило, использовались для технического обслуживания и строительства каналов, что в противном случае могло делаться только с применением принудительного труда. При нормальных условиях, которые существовали до 1842 года, кочевники выказывали растущую тенденцию к оседлой жизни и переходу к земледелию. Пригодных для обработки земель, несмотря на достаточно большие площади, не хватало для обеспечения потребностей страны. Фергана была плотно заселена и высоко урбанизирована для того времени. В Коканде было около 8000 домов, 360 мечетей, 12 медресе и много караван-сараев. В таких обстоятельствах товарное овощеводство и садоводство было очень важным для хозяйства Ферганы. Пока продолжала функционировать местная администрация, в которой ведущие посты занимали вожди кланов и религиозные сановники, условия в этой области благоприятствовали экономическому прогрессу.

На Хорезмское или Хивинское ханство, расположенное к югу от Аральского моря, не оказало прямого воздействия падение Шейбанидов Бухары в 1598–1599 году, поскольку оно оказалось за пределами их влияния, наоборот, оно значительно выиграло от прекращения давления с этого направления. Армия ханства оказалась достаточно сильна, чтобы отразить серию нападений казахов в 1613–1632 годах. В это время, предположительно в 1615 году, столица была переведена из Ургенча в Хиву, поскольку рукав Окса, на котором стоял Ургенч, пересох. Нападения казахов в 1648 и 1652–1653 годах были успешно отбиты под предводительством Абулгази Багадур-хана (правил в 1644–1663 годах), способного правителя и одновременно, как уже отмечалось ранее, знаменитого историка. Он также защищал свое ханство от бухарцев и в 1661 году подошел к воротам их города. Его сын и преемник Ануша (правил в 1663–1687 годах) не только успешно отбил нападения соседей, но и сам устраивал набеги своих узбеков и туркменов на них. Хорасан, который не был хорошо защищен после смерти Аббаса Великого, больше всего страдал от этих набегов.

В последующие десятилетия Хива скатилась до провинциальной незначительности. Власть ускользнула из рук ханов. В период между 1687 и 1716 годами правили девять ханов. В конце XVII века власть постепенно перешла в руки кунгратов. Русская экспедиция, посланная Петром I в Хиву, из-за суровой погоды и больших потерь была вынуждена в 1717 году возвратиться, не достигнув цели. После вторжения Надир-шаха в Хиву в 1740 году территория оставалась под иранским контролем до его смерти в 1747 году. Но хватка кунгратов не ослабела. Набеги туркменских кочевников на оседлые поселения, особенно около 1770 года, упорно отражались. Реальным правителем страны был «военачальник» из кунгратов (инак) Мухаммед Амин (умер в 1790 году), а затем его преемник Аваз (1790–1804). Только после смерти последнего кунгратские правители приняли титул хан. Их династия существовала до 1920 года. Что касается уровня цивилизации, Хива находилась намного ниже Бухары. Из-за частых войн с кочевниками господствовало военное влияние. Ни улемы, ни гражданские чиновники не играли существенной роли. Техническим обслуживанием и ремонтом каналов никто не занимался, ранее обрабатываемые участки земли в этот период снова превратились в степи.

Поэтому нехватка земли стала одним из мотивов, лежащих в основе экспансионистской политики, принятой хивинским правительством в начале XIX века, которое до этого времени контролировало только небольшую территорию в дельте Амударьи. Аральский регион, то есть северная часть дельты с главным городом Кунград, давно стал независимым. Там жили в основном каракалпакские крестьяне и рыбаки, мигрировавшие в конце XVII века.

В Хивинском регионе основными группами населения были узбеки и так называемые сарты, потомки древних хорезмийцев, которые, вероятно, стали «тюркизироваться» в XIII или XIV веке. Сарты являлись по большей части городскими жителями, купцами, и больше всего их было в крепости Хазарасп на Амударье.

Части окружающих племен, казахи и прежде всего туркмены, давно находились в тесном контакте с хивинцами, как на поле боя, так и (чаще) на рыночной площади. Их продукция дополняла друг друга. Этот контакт побудил некоторых туркмен перейти от скотоводства к сельскому хозяйству. Муллы, обученные в Хиве, имели значительное влияние на туркменов, особенно из рода Йомут. Как правило, они использовали это влияние на пользу хивинскому правительству.

В таких обстоятельствах хан Мухаммед Рахим (правил в 1806–1825 годах), начав кампанию по расширению границ ханства, мог рассчитывать на широкую поддержку. Сначала он занял Аральский регион и в 1811 году подчинил ряд других каракалпакских кланов. Начиная с 1812 года завоевал населенный казахами регион, расположенный к востоку от Аральского моря до эстуария Сырдарьи, и покорил туркменов племени теке, которые распространились до границы с Хорасаном. В это время периодически возобновлялась война между Хивой и Бухарой, в ходе которой Мухаммед Рахим-хан в 1822 году захватил Мерв. Двумя годами позже он основал на этой же территории город Новый Мерв. Постоянные войны усилили влияние вооруженных сил, и хану пришлось вознаграждать своих командиров землями, конфискованными у некоторых благородных кланов. Некоторые религиозные лидеры и другие лица, работавшие на него, получили аналогичные награды. Так появились новые крупные поместья, хотя раньше в Хиве преобладали мелкие собственники. После смерти Мухаммеда Рахима ханство прошло через период внутренних беспорядков. Каракалпаки восстали в 1827 году, а потом еще раз в 1855 или 1856 году. Казахи восстали в 1842 году, а население Мерва — в 1827, 1842 и 1854 годах. С 1856 до 1864 года велась упорная борьба с комбинированным ударом туркменских и каракалпакских мятежников, которых возглавил Саид Мухаммед. Налоговый гнет, широкое использование принудительного труда для строительства каналов, набор в армию — все это стало причинами восстаний. Хотя все они были подавлены, силы маленького государства, безусловно, были ослаблены. Спустя несколько лет, в 1819 году, население ханства, согласно документам, составляло 300.000 человек, в столице имелось 3000 домов, а в 1842 году там было только 4000 жителей.

Восстание оказалось безуспешным из-за отсутствия единства мятежников, равно как и поддержки извне. Ни Иран, ни Афганистан, ни Бухара вмешиваться не стали. После середины XIX века ситуация изменилась. Возобновившуюся войну с каракалпаками вокруг Кунграда в 1858–1859 годах остановили русские. В предыдущие годы они подошли ближе к Хиве, в 1834 году оккупировав Мангышлакский полуостров и построив в 1842 году форт Раим в устье Сырдарьи. С 1869 года русский гарнизон постоянно наращивал свою мощь в Красноводске, что на берегу Каспийского моря. Уже в 1840 году русские рабы в Хиве были освобождены по требованию российской дипломатической миссии, несмотря на неудачу второй русской военной экспедиции против Хивы, посланной царем Николаем I в 1839 году. Аналогичное требование иранского посла в 1851 году было отвергнуто. Британские посланники тоже прибыли, но не установили тесных и долговременных связей.

Несмотря на угрожающее развитие событий, маленькие государства Центральной Азии не сплотились для совместной обороны, а упрямо продолжали бороться друг с другом. Хива тоже все это время конфликтовала с туркменами Йомут. Тем временем русские навязали протекторат Бухаре и укрепили свои позиции на территориях, расположенных к северу и востоку от Хивы. В такой ситуации маленькое ханство, уже ослабленное войнами, восстаниями и частыми сменами правителей, могло только обороняться и активно применять тактику проволочек, когда русские в 1873 году перешли в наступление. Они вторглись в Хивинские ханство с запада, северо-запада и востока, и после короткой борьбы хивинцы сдались русскому генералу фон Кауфману. Это произошло 2 июня 1873 года. Кунграты сохранили суверенитет на небольшой территории на южном берегу Амударьи, но им не было разрешено поддерживать отношения с иностранными государствами или с другими ханствами, а также брать на себя какие-либо обязательства без согласия России.

В том же году часть туркменских земель, от Красноводска до хивинской границы и реки Атрек, были аннексированы Российской империей. Дальше на восток туркмены племени теке с 1879 до 1881 года храбро сражались за свободу, но они были полностью изолированы — Иран им не помог — и не могли долго противостоять хорошо подготовленному русскому наступлению. Их главная крепость Геок-тепе (позже Гёкдепе) пала после сорокадневной осады. Она сдалась генералу М.Д. Скобелеву 24 января 1881 года.

В конце концов русское правление распространилось до Мерва и низовьев Мургаба, где жители сдались 31 января

1884 года, и территорий Ташкёпрю и Панджде. В марте

1885 года русская армия остановила афганское наступление на реке Кушка. Тогда русские вышли на линию, ставшую границей Российской империи.

Так Хивинское ханство оказалось в окружении регионов, которыми управляла Россия, или они были ее протекторатами. Хотя кунграты оставались номинальными суверенами до 1920 года, Хива в 1873 году полностью утратила свободу действий.

В отличие от российского правления в Центральной Азии, которое явилось первым вторжением европейской державы в этот регион, китайская гегемония не была новым явлением в истории Восточного Туркестана. Более того, маньчжурские и китайские правители в бассейне Тарима сначала почти ничего не делали для изменения существующего внутреннего порядка. С самого начала их победоносной кампании 1757–1758 годов они получали выгоду от сотрудничества с главами местных кланов, враждовавших между собой. Упорствующие в непокорности члены этих кланов депортировались в Китай, если только не успевали бежать на соседние территории, находившиеся под мусульманским правлением. Большинство беженцев отправлялись в Фергану, где их присутствие, вероятнее всего, могло представляться угрозой для иностранного режима в бассейне Тарима, если бы ханы Коканда согласовали с ними свои действия. Эти мусульманские правители, однако, предпочитали сохранять вассальную зависимость от китайского императора и удерживали беженцев — своих собратьев по религии — от антикитайских действий. Благодарные китайцы взамен даровали кокандским купцам привилегии в Восточном Туркестане. Одной из них было право создавать торговые поселения, где бизнес можно было вести на более или менее беспошлинных условиях, устанавливаемых на частых переговорах между кокандскими и китайскими властями. Ханы Коканда, со своей стороны, взимали с купцов высокие налоги и надзирали за их деятельностью через своих чиновников, выполнявших функции, аналогичные консульским. Главными статьями кокандского и казахского экспорта были скот и лошади. А из Китая везли шелк. Кокандские купцы также вели транзитную торговлю между Китаем и Россией.

Таким образом, тюркские обитатели бассейна Тарима практически лишились внешней поддержки и были вынуждены молчать. Китайцы облегчили их положение, оставив социальные институты неизменными. Бывшие эмиры продолжали выполнять свои функции в качестве назначенных императором беков. В качестве таковых они были обязаны время от времени показываться в Пекине. Среди их функций было отправление правосудия, распределение воды и сбор налогов. Большая масса населения состояла из земельных собственников, которые должны были платить земельный налог — харадж. Также были фермеры-арендаторы и крупные землевладельцы. Согласно переписи, проведенной около 1770 года, в стране жило 260.000 тюрок, которые выращивали пшеницу, ячмень, рис и бобы.

Китайские власти хотели освоить новые земли, чтобы закрепить их за местными жителями. Собственно говоря, это и было сделано в 1842–1844 годах. Однако уже в 1822 году большое количество китайских семей поселились в районе Кашгара. Учитывая все факторы, сельская жизнь протекала гладко. Восстание 1826–1827 годов, которое возглавил Джахангир-ходжа, было быстро подавлено. Тесные политические и торговые связи с Кокандом, помогавшие Джахангиру, в конце концов в 1832 году были разорваны. После этого правители Коканда проявляли сдержанность до 1845 года, когда их войска начали проникать в бассейн Тарима. Они дошли до Кашгара в 1857 году и удерживали его несколько месяцев. С 1860 года и далее Коканд был скован передвижениями русских. Последняя дань Коканда Китаю была выплачена в 1862 году.

Вооруженное проникновение из Коканда и восстание дунганов (мусульмане-китайцы), начавшееся в 1861 году, воспламенило надежду на независимость среди населения бассейна Тарима. Ее попытался реализовать энергичный Якуб-бек, местный аристократ, возглавивший восстание. Он выступил против Поднебесной в 1865 году и вскоре освободил от китайцев большую часть Восточного Туркестана. В 1870 году он принял титул аталык-гази и в том же году объявил себя вассалом турецкого султана. Ему помогали британцы. Его государство, которое он назвал Йеттишар (Семиградье), временно включило оазис Турфан и даже город Урумчи, который он завоевал в 1872 году. Только четырьмя годами позже китайцы начали контрнаступление, Якуб-бек был вынужден бежать и 31 мая 1877 года умер, предположительно не своей смертью. Его государство распалось и после подавления дунганского восстания в 1878 году снова вернулось под власть китайцев. На практике китайский контроль был не слишком сильным. В первой половине XX века русское влияние являлось более весомым. Однако в Восточном Туркестане фаза русского господства оказалась временной.