Холмы Айялы, первый месяц сезона сочных трав по эльфскому календарю

Верный способ потерять лицо навсегда и отнюдь не фигурально – получить по нему драконьей лапой.

Эфирный дракон Куа распластался по стене в совершенно не драконьей текучей позе, так что с десяти шагов его можно было принять за тень дерева мельроки. Тёмная чешуя не то пропускала, не то растворяла в себе звёздный свет, почти не вздымался живот при дыхании, и только горбилась, горбилась тень по мере того как приближались шаги человека из-за поворота. Легкие, словно танцующие, посторонний мог бы спутать их с эльфскими – но только не Куа, нет. Куа узнает эти шаги из тысячи. Раз, два, три, шорох травинок под ногами, уже почти слышно дыхание человека, который сейчас покажется из-за угла, четыре, пять, шесть…

Лунный свет выплеснул блики на золотистые волосы, тоже чисто эльфские, и Куа ударил человека в лицо с короткого замаха, вложив в него всю свою ярость…

И, увлекаемый силой этого замаха, едва не растянулся на траве: в последний миг Илидор ушёл из-под удара.

Куа приземлился на четыре лапы, как кот, тут же хлестнул Илидора длинным хвостом под колени, и почти успел, почти – свет ярче солнечного ударил в глаза, отчего те едва не лопнули, время загустело, как оформленный в заклинание эфир, и хвост замер на полдороги. Почти тут же сияние потухло и время потекло свободно, как прежде, и хвост Куа хлестнул-таки Илидора, но что толку: эта тварь уже стояла напротив в облике золотого дракона и утробно рычала.

Куа пригнул голову и зашипел, сделал шаг вперёд и вправо, а Илидор тут же – назад и влево, сохраняя дистанцию.

В одной из башенок бухнуло, открываясь, окно – драконы не услышали, до окна ли им было! Ещё шаг, ещё два, низкое грозное рычание и ядовитое шипение. Они кружили друг против друга по траве, залитой лунным светом, а над ними возвышалась северная стена драконьей тюрьмы Донкернас.

Драконы были похожи: невеликого размера, крепкие, длинношеие, длиннохвостые, четырёхлапые, морды вытянутые, челюсти широкие, клыки оскаленные. Тела перетекают по траве, как ящериные, а над ними трепещут полуразвёрнутые крылья, трепещут будто сами по себе, подвластные больше пронзительному ночному воздуху, чем драконам.

– Ты что, взбесился? – прохрипел Илидор.

Чешуя Куа – чёрная с голубым и сиреневым отливом, не вдруг и разглядишь его среди ночных теней, а чешуя Илидора – золотая, как весеннее рассветное солнце.

– Я тебе крылья переломаю, – прошипел Куа. – Ахасс!

Стремительным движением отбросил голову назад и опять вперёд, плюнул-клюнул в Илидора сформировавшуюся в глотке молнию и почти успел, почти: мощной пощёчиной золотой дракон сбил его движение и тут же сильно, коротко врезал плечом по челюсти снизу.

Куа поперхнулся собственной молнией – ощущение было как от удара коленом в лицо, дракон задохнулся, закашлялся, замотал головой, разбрызгивая слюну и слёзы, оглушённый звоном и болью. Илидор воспользовался моментом и запрыгнул на спину Куа, под звук «кх-х» распластал его на траве, словно прикроватный коврик, прижал передней лапой его шею, задними – крылья, второй лапой наступил между лопаток.

– Ты, придурок, – выдохнул он со взрыком, – что тебя покуса…

– Илидо-ор! Какого бзыря?! Слезь с него сей миг!

Рычание смолкло, как топором отсечённое, Илидор замер с полуоткрытой пастью, и только когти рефлекторно впились в чешую Куа ещё сильнее. Кашель тоже прекратился – Куа проглотил его, прикинулся смиренной тряпкой и попытался слиться с травой.

Перед сцепившимися драконами, сложив руки на груди, стоял эльф. Высокий – по подбородок сидящему дракону – тощий, как копьё, и высокомерный, как… ну, как эльф из Донкернаса, привыкший командовать драконами. Распоряжаться их действиями и судьбами. Знающий, что в любой миг может испортить дракону настроение если не навсегда, то очень надолго.

Куа, кажется, всерьёз рассчитывал смешаться с ночными тенями. Золотой дракон смотрел на эльфа в упор и подёргивал губой, наклонив голову, словно готовая к броску собака. Глаза у него тоже были золотыми, похожими на горсть начищенных монеток.

– Илидор, я что сказал? – процедил Ахнир Талай, упёр руки в бока и стал похожим на знак «∱», означающий двойную гласную «эа».

Золотой дракон, по-прежнему сгорбившись, как для броска, и глядя на эльфа в упор, стёк с распластанного на траве Куа – просто мягко перебрал лапами и оказался на земле. Ахнир бы ухмыльнулся, прими он браваду Илидора хоть сколько-нибудь всерьёз – но лишь едва заметно поджал губы.

Кому ты пытаешься дурить голову, глупый дракон? Я вижу, как прижимаются к телу твои крылья.

– В машинную. Оба.

– Да какой кочерги, – Илидор вскинул голову, – он первый начал, чуть нос мне не сломал…

Ахнир сделал полшага вперёд, и золотой дракон едва не попятился, в последний миг впился когтями в землю, только чуть отклонил голову на длинной шее.

– По какой причине драконьи стычки запрещены правилами Донкернаса? – обманчиво-спокойным голосом спросил Ахнир, и стало ясно, что дело плохо.

Если бы он начал с «Да вашу ёрпыль» или «Шпынь тебе в ухо», то всё могло бы закончиться небрежным взмахом руки и разрешением «убрать отсюда свою чешуйчатую задницу». Но когда Ахнир Талай начинает говорить такими словами, будто сам себе диктует официальное письмо, – значит, нет никакой возможности отвертеться.

Не то чтобы это когда-либо останавливало Илидора…

– Как физические столкновения, – медленно, будто наслаждаясь каждым слогом, уточнил Ахнир, – так и магические. Куа?

– Для нашей безопасности, – пробубнил дракон, разглядывая чёрные тени травы под своими лапами, – и безопасности Донкернаса.

Ахнир Талай держал паузу достаточно долго, чтобы Куа занервничал, припоминая, что он там мог забыть, хотя даже самый тупой драконыш уже к исходу третьего года жизни запоминал нехитрые донкернасские правила… или бесследно пропадал в южных башнях, где держали Плохих Драконов.

А может быть, даже в лабораториях.

Драконы из южных башен видели небо в основном из окон. А лаборатория находилась под землёй.

– Всё верно, – Ахнир Талай наконец соизволил медленно кивнуть. Тень его длинного носа взрезала губы и шею, ткнулась в стоячий ворот серой рубашки. – Мы не можем позволить вам вредить друг другу, вас и так слишком мало…

Илидор прищурил глаза, и в окружающей темноте было хорошо заметно, как на миг вылиняло их золотое сияние, стало бледно-жёлтым.

Драконов мало – ну да, конечно. Прошло двести лет с тех пор, как от тысяч, населявших горы и подземья Такарона, осталось несколько десятков.

После войны с гномами.

И после первых лет в эльфской тюрьме Донкернас.

– А сейчас вы причинили друг другу вред, – ровным голосом продолжал Ахнир Талай. – Или причинили бы, не вмешайся я вовремя.

Причинили вред. Едва не повредили друг друга, то есть едва не повредили имущество Донкернаса, каким, по сути, являются драконы в последние двести лет.

Илидор и Куа родились уже здесь – на самом деле, произошло это не очень давно даже по человеческим меркам, и оба были ещё почти драконышами. Они выросли в Донкернасе и прилегающих к нему холмах Айялы, они никогда не знали иной жизни – но ни один из них не считал себя имуществом эльфов-учёных. Если в чём-нибудь Илидор и Куа могли бы согласиться, так это в том, что никакого эльфа не касается их желание и право бить друг другу морды. Или лица, если они пожелают драться в человеческом облике.

– Поэтому, – Ахнир заложил руки за спину, – вам полагается наказание. В машинную, оба.

Куа испустил длинный вздох и медленно подошёл к Ахниру. Разумеется, он с самого начала понимал, чем закончится появление этого эльфа. Голубой и сиреневый отливы на чешуе Куа, до того едва заметные в темноте, сейчас бликовали: дракона переполняло так много чувств сразу, что эфир у него внутри бурлил. В воздухе пахло озоном.

А золотой дракон, не спуская глаз с эльфа, медленно опустил зад на землю.

– Илидор, – с едва уловимой досадой проговорил Ахнир Талай, – ты ведь не желаешь, чтобы я позвал сподручников или чтобы я выразил Моран своё недовольство.

Недовольство Моран, старшей эфирной драконицы, Илидора не пугало, хотя он и появился на свет в кладке эфирного семейства. Эльфы едва ли понимали, в какой степени Илидор желал плевать на недовольство Моран.

Вот сподручники с палками – это плохо, конечно, но не то чтобы Илидора когда-либо это останавливало.

– Не я начал драку, – проговорил он сквозь зубы и переступил передними лапами. – Ты не можешь отправить меня в машинную за то, что я не позволил сломать себе нос.

– Илидор! – Ахнир шагнул к нему.

Золотой дракон издал тихий, угрожающий горловой рык. Куа смотрел на него как на сумасшедшего, да и как ещё было смотреть: ясно же, что Ахнир Талай не отвяжется, вопрос только в том, отделаешься ли ты остатком ночи в машинной либо вдобавок нарвёшься на трёпку и запрет выходить из замка в ближайшие дни. А может, тебе вдобавок крылья свяжут, чтобы дошло получше. Или прикажут сподручникам поколотить тебя хорошенько – те только рады будут.

Когда-то Илидор спросил: почему драконы не могут бить друг друга, но их могут бить какие-то дурацкие эльфы с дурацкими палками? Поскольку ни у кого из эльфов не нашлось ясного ответа на этот вопрос, Илидора продержали в машинной два дня – чтоб неповадно было задавать сложные вопросы.

Не то чтобы Илидора это остановило, разумеется.

Ахнир протянул руку. Золотой дракон тихо клацнул зубами.

– Идиот, – скорбно заключил эльф и отрывисто, пронзительно свистнул сквозь зубы.

Звук был таким неожиданным, что Куа отшатнулся, Илидор же фыркнул и вдруг легко, по-кошачьи оттолкнулся от земли, громко хлопнул крыльями и заложил короткий вираж, едва не чиркнув по лицу эльфа кончиком хвоста. Ахнир ничего не сказал, лишь поджал губы и стиснул в кулаки заложенные за спину ладони. Два взмаха крыльев – и золотой дракон растаял в темноте.

А из темноты с другой стороны, от Донкернаса, подошли три эльфа.

Они отличались от Ахнира разительно – более плотные, с размашистыми движениями, одетые в мешковатую, не слишком опрятную одежду. Рядом с Ахниром Талаем они выглядели как затасканные деревянные барабаны рядом с новенькой арфой.

– Илидора нужно отвести в белую машинную, – сказал им Талай, не поворачивая головы.

Он смотрел в ночь, в которой растворился золотой дракон.

Эльфы переглянулись и тоже потопали в ночь, сопровождаемые тусклым светом фонаря.

Искать дракона в холмах Айялы можно до самого утра, притом безуспешно, но все знали, что Илидор не улетел далеко. Ни один дракон не может улететь из Донкернаса: их держит Слово, данное старейшими драконами. Нарушь его – и лишишься своей магии, окажешься запертым в человеческой ипостаси, ни на что не способный в огромном и страшном мире за пределами тюрьмы Донкернас, а потом эльфы разыщут тебя и… и всё. Потому Илидор сейчас сидит у ближайшего озерца, изрядно пересохшего этим дурацким летом. Илидор не пытается прятаться: какой толк нарываться на лишние пинки от раздосадованных сподручников? Или на ещё более строгое наказание?

Да какой вообще был смысл улетать от Ахнира? Снова! Ещё раз продемонстрировать своё обострённое чувство справедливости? Не многовато ли следов оно уже оставило на этой золотой шкуре? А ведь Илидор ещё очень, очень молод, и едва ли он проживёт хотя бы полсотни лет, если дальше будет действовать с таким же успехом, – вот что мог бы сказать Ахнир Талай, если б Илидор его слушал.

Куа тоже не блещет умом, подумал эльф и вздохнул сокрушённо, ускорил шаг. Эфирный дракон, воняя озоном, трусил следом. Неужели он и впрямь пытался сломать Илидору нос? Вот на что рассчитывал, а? Если бы ему это удалось, наказание вышло бы действительно суровым! Беда с этими молодыми драконами, да и только! Может, и неплохо, что их мало?

Впрочем, от Куа хоть какой-то толк есть: он может выплюнуть молнию или изменить свойства материи, или… За двести лет учёные Донкернаса мало приблизились к пониманию магии эфирных драконов, но её хотя бы можно изучать! А что изучать в Илидоре?

Бестолковый дракон, такого только на ярмарках показывать! Да, он умеет искать под землёй руды и драгоценные камни, эта способность появилась у него недавно, но уже принесла Донкернасу немало денег и неплохие перспективы, однако ведь от золотого дракона, который своим появлением на свет когда-то переполошил весь Донкернас, поневоле ожидаешь чего-то более…

Странного. Значимого. Необычного.

Разве нет? Ведь никто и помыслить не мог, что существуют золотые драконы! Да сами драконы всех пяти семейств ошалели ничуть не меньше учёных, когда в эфирном семействе появился этот мутант! От него ожидали чего-то удивительного…

Нет, не так – от него ожидали, что он удивит!

Но то прежде. А сейчас все знают, что золотой дракон Илидор может искать в горах руды и камни, а ещё – что он очень упёрт. Упёртость на грани тупости присуща всем эфирным драконам, но у Илидора она скорее граничит с идиотизмом.

Так мог бы сказать Ахнир Талай, и он был бы прав.

Точнее, он был прав по-своему – ведь они исходил из того, что Илидор, как любой дракон, хочет либо устроиться в Донкернасе получше, либо гордо погибать в застенках, удерживаемый цепями или чуждыми стихиями, или машинами.

Ахниру Талаю неоткуда было знать, что Илидор изучает своих тюремщиков, понемногу постигая эльфскую натуру, поскольку цель у Илидора совсем иная: он хочет стать первым драконом, который сумеет сбежать из Донкернаса и не погибнуть на воле.

* * *

Илидор дождался сподручников, не меняя ипостаси – так им было проще его найти. Потом последовала обязательная часть общения, в которой эльфы грозят намять дракону бока, а дракон на них рычит. В машинную Илидор отправился уже в человеческом обличье, с таким видом, словно весь вечер мечтал там оказаться и очень рад, что добренькие эльфики наконец отведут его туда.

Илидор шёл к замку на полшага впереди троих сподручников, сунув руки в карманы, тихонько напевая под нос нечто бравурное и бессловесное.

Сторонний наблюдатель с первого взгляда мог принять Илидора за ещё одного эльфа, притом скорее похожего на Ахнира, чем на этих троих. В человеческом обличье золотой дракон был грациозен, скуласт, подтянут и золотоволос – чисто эльф, разве что ростом ниже, с человека. Глаза – золотые, каких никогда не бывает у людей. У эльфов, правду сказать, тоже не бывает, но другие необычные оттенки радужки встречаются у них часто, вот у того же Ахнира, к примеру, глаза чёрные с яркими оранжевыми полосами – как будто языки пламени облизывают уголь.

Но со второго взгляда становится ясно, что Илидор – никакой не эльф. Он не только ниже ростом, но крепче, коренастей тонкокостных тощих эльфов, взгляд у Илидора совсем другой – прямой, живой, пытливый. И уши самые обычные, разумеется. А если присмотреться очень-очень внимательно, то можно понять, что две короткие полы плаща, свисающие из-под гривы золотых волос, – это крылья, хотя их легко принять за самый обычный непромокаемый плащ, просто немного дурацкий.

Сподручников бодрый вид Илидора, разумеется, не мог обмануть. Все драконы боятся машин и ненавидят их: в Донкернасе делали всё, чтобы панический ужас закрепился в драконышах с первых лет жизни, а истории старших драконов про войну с гномами и с их разумными машинами раздували этот страх, как пожар.

Илидор стал напевать громче, чтобы заглушить шершавый ужас, нарастающий в животе.

Нет, машины хуже пожара – это постоянное, выматывающее душу ожидание пожара, который неминуемо нагрянет и с рёвом выжрет всё, что тебе дорого.

И тебя тоже выжрет. Оставит лишь слабо дымящуюся пустую шкурку.

– Интересно, кто придумал, будто огонь не может убить дракона? – весело трепались за его спиной сподручники.

Как будто подслушали мысли Илидора, как будто вытащили из его головы неожиданно сформировавшуюся там связку «машина – всепожирающий огонь».

Когда дракон видит машину, у него слабеют руки и ноги, леденеет хребет, почти отнимается голос – даже если машина не делает с драконом ничего плохого. Даже если она вообще ничего не делает, а просто есть, просто стоит в своём домике – машинной комнате, холодной, гулкой, воняющей смазками и маслами, с бесконечно высоким потолком, крошечными окнами и недвижимым воздухом. Голова дракона сама додумает всё остальное: как вот-вот схлопнется потолок, двинутся к нему машины, растопят в себе душные запахи масла, стальные валики стиснут ногу, холодные спицы вопьются в плечи – словом, голова дракона непременно придумает, почему даже при виде машины ему должно сделаться дурно, и почему потом будет только хуже.

Просто оставить дракона в комнате с машинами – уже наказание. Ощущение собственной беспомощности, сковывающий тело страх, качающиеся стены и медленно, страшно медленно текущее время накажут, измотают дракона страшнее пыток.

Собственно, оставить дракона наедине с машиной – и есть пытка. Если, конечно, это взрослый дракон.

С драконышами приходится возиться дольше.

Если бы Куа действительно сломал Илидору нос или челюсть, его могли запереть в машинной на месяц, а то и надолго закрыть ему выход в Айялу. Что укусило этого придурочного дракона, когда он напал на Илидора, – тот не мог представить даже приблизительно.

И, разумеется, теперь Илидор тоже считал правильным оторвать Куа что-нибудь важное, поскольку по его тупоголовой милости должен будет провести в машинной ночь.

Золотой дракон храбрился, делая вид, что его это нисколько не печалит. Храбрился перед собой, а не перед эльфами, им-то что.

–Драконы бывают разные! Синие, белые, красные! – громко декламировал один из сподручников.

Илидору не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто это там веселится: гнусавый голос принадлежал прыщавому эльфу с длинными клочкастыми бакенбардами.

– Бывают драконы в пятнышку! Бывают драконы в крапушку! – Голос разносился в ночи, путался в высоких травах Аяйлы, разбивался о стены приближающегося замка Донкернас. – Но если дракон в клеточку – точно, тварюка, крашеная!

Идти в машинную бодро и спокойно, заставлять себя двигаться свободно и даже немного задирать нос, делать перед собою вид, будто незаслуженное наказание не очень-то тяготит, будто он с лёгкостью переживёт эту ночь…

– Эй, Илидор, – не унимался сподручник с бакенбардами, – а ты знаешь, какой лучший способ уберечь здоровье дракона?

– Да, – ответил тот, чуть повернув голову, – мыть эльфов перед едой.

За это Илидор получил едва намеченный тычок палкой под рёбра. Другие два сподручника принуждённо рассмеялись и дальше перебрасывались шутками уже вполголоса, между собой: всерьёз злить дракона, даже такого безвредного, как Илидор, никто не станет без особой нужды. Всякий, кто проводит в Донкернасе дольше месяца, ясно понимает: с драконами, как с огнём, долго играть нельзя.

Иногда они всё-таки срываются и убивают эльфов.

Даже безобидный Илидор в драконьей ипостаси мог бы это сделать без большого труда. И не нужно никакой магии, хватило бы одних только лап. Или можно просто рухнуть на эльфа с высоты второго этажа…

Потому дальше они прошли почти в молчании: через символически очерченную булыжниками границу призамковой территории, мимо западного и юго-западного крыла каменной громадины, провожаемые редким дрожащим светом фонарей из нескольких длинных узких окон. Мимо тяжёлых деревянных листов-задвижек, которыми закрывался на ночь зимний сад таксидермиста. Мимо груды валунов, которая что-то там символизировала, как уверял один из старейших магов Донкернаса. В дверь и по каменной лестнице на второй этаж, по тихим коридорам замка, который сегодня решил встречать золотого дракона безмолвием.

Подойдя к машинному крылу, эльфы заметно занервничали, перестали шутить, перехватили палки поудобнее, и золотой дракон склонил голову, пряча ухмылку. В прежние времена, можно сказать недавно, при попытках затолкать его в одну из машинных Илидор устраивал сподручникам ещё то веселье, у них потом по многу дней не сходили кровоподтёки, потому как рука у золотого дракона была тяжёлая, а вёрткость – истинно змейская.

Но если эльфы отделывались синяками, то Илидору сопротивление стоило то рассечённой брови, которую потом приходилось зашивать, то сломанной руки, то крови в моче, то треснувшего ребра.

Но это раньше, когда он был драконышем и не знал, что из Донкернаса вывозят только Хороших Драконов. В те времена у Илидора не было никакой цели, одно лишь упорство и обострённое чувство справедливости, но как только цель появилась – Илидор стал вести себя гораздо тише и приносить эльфам значительно меньше проблем. Они решили, что он просто повзрослел и понял: эльфы всё равно добьются своего, вопрос лишь в том, будет ли дракон сопротивляться и страдать ещё от сопротивления.

На самом деле Илидор просто решил вместо многих мелких проблем обрушить на эльфов одну гигантскую проблемищу, от которой они долго не очухаются.

Кто знает, почему эта машинная называлась белой – ничего белого в ней не было. Зал на двадцать шагов в длину и на десять – в ширину, по двери в каждом его конце, под одной стеной стоят основательно проржавевшие стеллажи со всяким хламом, у другой – несколько машин в ряд и по углам. Манекен с палками и цепями вместо конечностей, которые начинаются шататься и вертеться, если нажать на кнопку. Вращающаяся клетка. Небольшой конвейер. Запах металла и страха.

Илидора втолкнули в машинную сильным пинком и на всякий случай добавили тычок палкой в поясницу. Руки стянули за спиной верёвкой, колючей и лохматой. Можно подумать, она очень нужна тут, среди машин, когда в хребет Илидора от страха словно впился ледяной штырь, а ноги стали тяжёлыми и неповоротливыми, как колонны в залах.

– Отгадай загадку: без перьев, а летит! – напоследок искромётно пошутил сподручник с бакенбардами, хохотнул и чувствительно приложил Илидора по плечу.

Расслабился, сволочь с ушами.

Золотой дракон старался дышать глубоко и ровно и думать о небе над холмами Айялы, о том чувстве свободы, которое оно даёт. О том, как здорово быть драконом и летать, и что уже утром он снова сможет распахнуть крылья и упасть в это прохладное небо, как в воду. Он принялся напевать, не размыкая губ. Заставил плечи расслабиться, кулаки – разжаться. Он переживёт эту ночь, не первую и не последнюю.

Один эльф остался с ним и маячил позади мрачной тенью, двое других за чем-то вернулись. Оставшийся эльф вроде как не возражал, что Илидор издаёт звуки. Во всяком случае, палкой в дракона не тыкал, что уже можно считать небольшим успехом.

– Оч-чень интересно, – произнёс вдруг дребезжаще-звучный голос, и золотой дракон поперхнулся своим пением.

За стеллажами прошаркали шаги, и в слабом мерцании фонаря появилась старейшая из ледяных драконов, Хшссторга. В обличьи дракона она выглядела как узкий, давно окостеневший сугроб, а человеком была высока, как эльфка, и столь же худа. Длинный нос смотрел на собеседника укоризненно, седые волосы Хшссторга носила связанными в низкий пучок. У неё были строгие, очень неудобные с виду наряды прямого кроя, длинные загнутые ногти и пронзительные белые глаза со зрачками-звёздочками. Кто считает, что белый цвет не может быть пронзительным – пускай полюбуется на искрящийся под солнцем снег.

– Очень любопытно, золотой дракончик, – повторила старуха, подойдя к Илидору.

С Хшссторгой был эльф – разумеется, не могла же драконица ходить одна по машинному крылу, но эльфа Илидор едва заметил.

Он смотрел на Хшссторгу снизу вверх и чувствовал себя не то что «дракончиком», а совсем маленьким драконышем, который сейчас, наверное, получит взбучку. Кочерга знает по какой причине, но получит. Старухам вроде Хшссторги не очень-то нужны причины, и старухи вроде Хшссторги не очень-то жалуют шумных драконышей.

Искристо-белые глаза впились в лицо Илидора, ощупали и обнюхали его, и морщины на лице старой драконицы сложились в слегка разочарованное выражение.

Эльф нетерпеливо цокнул языком, Хшссторга сделала вид, что не услышала.

– Ты не понял, чем владеешь, – продребезжала она Илидору, поджала тонкие губы и прошла мимо золотого дракона, как мимо тумбы. – Что же, я всегда говорила, что ты туповат. Впрочем, это не так важно для тебя, ведь золото самодостаточно.

– Эй, не уходи, – воззвал к узкой брюзгливой спине Илидор, – ты так очаровательно подходишь этому безумному месту, зачем тебе быть где-то ещё?

Драконица фыркнула и пропала за дверью вместе с эльфом, – а ведь Илидор на самом деле предпочёл бы её общество этой глухой тишине, запаху холодного металла и машинного масла.

Что делала тут Хшссторга, навещала кого-то в соседней машинной? Или ходила к кому-нибудь из Плохих Драконов? Они жили в камерах недалеко от белой машинной, но все остальные обычно избегали этого места, да и этих драконов тоже. В одной из тех камер держали даже одного из патриархов – слышащего воду Арромееварда: это был вредный и буйный дракон, с которого никогда не снимали цепи, а пол в его камере был присыпан землёй, прокалённой в огне. Это гасило его магию, насколько можно погасить магию дракона без настоящих, живых гномских машин.

Через машинную сподручник определённо повёл Хшссторгу из чистой вредности, чтобы доставить драконице неудобство, ведь сподручник наверняка считал, что ей отнюдь не обязательно было тут шастать, даже если кто-то из учёных и приказал ему сопроводить драконицу.

Едва закрывшись за Хшссторгой, дверь открылась снова, впустила двоих эльфов-сподручников. Илидор всеми силами сдерживал себя, но получалось не то чтобы хорошо, и мысли его были подобны ускоряющемуся речитативу с нарастающей громкостью: «Не паниковать, не-па-ни-ко-вать, непаниковать, НЕПАНИКОВАТЬ!».

Почти невыносимо сложно было Илидору прийти в машинную в сопровождении этих эльфов, страдающих приступами ослоумия, и при этом понимая: в любой момент, пока они шли, можно было перекинуться в дракона, убить всех троих до того, как они поймут, что им это не снится, и улететь из Донкернаса… Если, конечно, удастся преодолеть стены, а стены преодолеть едва ли удастся.

В холмах Айялы воздушные потоки создают природную «крышку», которая не позволяет взлетать достаточно высоко, чтобы перелететь горы. И если бы не эта «крышка», то всех драконов, наверное, держали бы в замке.

Потому улетать из Донкернаса можно лишь через замковые стены, а преодолеть их без сломанных крыльев, без сожжённого кислотой хвоста, без жидкого огня на боках – не так это просто. Раз в несколько лет кто-нибудь из драконов всё-таки пытается улетать, потому стражие эльфы на стенах не отходят от своих машин далеко, особенно по ночам.

Не то чтобы Илидор считал, будто всё это должно его остановить, разумеется.

В конце концов, иногда драконы сбегают из Донкернаса.

Другое дело, что умные драконы сбегают не из Донкернаса, а по пути в какое-нибудь другое место, когда их везут на задания, – где нет стен, утыканных машинами и обвешанных заклинаниями сращения: машина и жидкий огонь, машина и камень, машина и машина помельче. Эльфы, конечно, используют в пути драконоустойчивые клетки, но ведь рано или поздно драконов приходится доставать из них.

А самые умные драконы не сбегают ниоткуда, потому что жить им после этого остаётся дней пять. В лучшем случае – семь. Изредка – месяц. Слово, данное когда-то старейшими, держит надёжней машин на стенах замка.

В последние несколько месяцев у Илидора росла уверенность, что он – единственный, кто может улететь из Донкернаса, не потеряв своего драконьего облика… но бежать ещё рано.

Илидор не знает мира за пределами Донкернаса, он просто не выживет, не спрячется от эльфов, которые будут его искать. Нужно изучать мир. Нужно понимать, куда он может податься, где и как затеряться.

Нужен план.

А пока нет ни знаний, ни пониманий, ни планов – остаётся молчать в тряпицу и терпеть.

Да, терпеть, набираясь опыта и усыпляя бдительность донкернасцев, – это было очень разумное решение, очень взвешенное, но когда эльф с бакенбардами звякнул цепью, тело Илидора вырвало управление у головы, врезало эльфу коленом в нос, боднуло второго эльфа в плечо и почти успело пнуть третьего, но из-за связанных за спиной рук его занесло, и оно с грохотом рухнуло на пол, едва не сломав себе крыло и ключицу.

Третий эльф тут же напрыгнул на дракона, прижал его локти к полу и, поскольку руки оказались заняты, попытался лягнуть его, но Илидор был быстрее, потому эльф хрюкнул, скрючился и временно выбыл из строя, жаль только хватку на локтях не ослабил.

Впрочем, другие двое уже очухались. По лицу и голове драконов бить избегали без особых на то причин: кто знает, что в этой голове сдвинется от удара, но пинков по рёбрам Илидору досталось изрядно, а он сумел ещё несколько раз лягнуть эльфа, который так с него и не слез. В конце концов дракона угомонили, застегнули на его лодыжках кольца вмурованных в стену кандалов с длинной цепью – ходи по машинной сколько влезет, как будто дракон только и мечтает, как бы подойти к машинам поближе и потрогать их. Отвесили ещё несколько пинков.

Руки развязали. Обездвиженный дракон наедине с машинами может и умом рехнуться, а кому нужно такое счастье? Несколько лет назад после ночи в машинной спятила снящая ужас Граххарат, причём она повредилась умом так тихо, что это обнаружили лишь через несколько месяцев, когда множество магов и учёных было вымотано до состояния полной невменяемости – кто ночными кошмарами, кто постоянной сонливостью, а кто, наоборот, бессонницей. Всё это начиналось настолько исподволь и развивалось так медленно, что эльфы даже не заподозрили вмешательства, а обвиняли то пасмурную погоду, то полнолуние, то слишком пряные специи из последней поставки, а потом проблемы со сном настолько всех измотали, что отупевшие учёные и маги даже не пытались что-то сделать, кроме как выспаться или проснуться, и не очень-то понимали, насколько Донкернас не в порядке.

У обезумевшей Граххарат нарушилась связь с родовой магией, и драконица не потеряла голос вместе с драконьей ипостасью, что должно было случиться со всяким нарушившим Слово драконом. Илидору совершенно не хотелось вспоминать, что произошло с Граххарат, когда всё вскрылось.

…Уходя, эльфы забрали фонарь. Глаза золотого дракона постепенно привыкали к темноте, из стен и потолка понемногу прорастали детали машин.

Какой кочерги, думал Илидор, тоскливо глядя на висящий под потолком ковш. Какой кочерги эльфы не хотят договориться с драконами как с равными? Конечно, по доброй воле никто не позволит проводить на себе опыты и не станет выжигать ядом целые поля просто потому, что это в интересах донкернасского домена, но ведь далеко не все драконы нужны для опытов или выполнения каких-нибудь мерзких заданий, а шпыняют эльфы всех одинаково. К чему этот бессмысленный расход энергии, верёвок и эльфских зубов?

За двести лет донкернасцы воздвигли огромные надстройки над своим любимым тезисом: «Разум драконов неполноценен, и роль эльфов – вести их к свету, пусть драконы и сопротивляются». Даже при большом желании уже, наверное, не изменить привычного поведения и привычных отношений с драконами, как нельзя перестроить замок и поменять жизнь в нём так, чтобы не низводить драконов до положения зависимых.

Да и желанию такому взяться неоткуда. Выбитые зубы сподручников – всяко дешевле, много ли дела до них учёным и магам Донкернаса? Стать сподручником – почётно и прибыльно, желающие всегда найдутся.

От стены справа отделилась шипастая пластина и начала медленно надвигаться на Илидора.

– Ерунда, – сказал ей золотой дракон. – Ты не можешь двигаться. Это всё в моей голове.

Пластина замерла и принялась покачиваться, словно решая, как же ей теперь поступить. Илидор закрыл глаза. Просто не нужно смотреть на машины, они ничего ему не сделают, они ведь не живые, как те, другие, которые делают гномы–механисты в горах Такарона. Если сидеть вот так, с закрытыми глазами, то можно представить, что здесь вообще нет машин, и можно даже подремать до утра. Ничего страшного, просто неудобно, но совсем не страшно.

Золотой дракон поёрзал, пытаясь устроиться так, чтобы стена под его плечами и крыльями сделалась не очень холодной, а пол под задом – не очень твёрдым. Печальный звяк цепей сопровождал каждое его движение, и от их тяжести ноги казались чужими.

Завтра утром он найдёт Куа и оторвёт ему хвост, а потом выбросит оторванный хвост и всего остального Куа в Далёку, самое глубокое озеро Айялы, чтобы их никогда не нашли… хотя нет, озеро Далёка в этом году почему-то больше похоже на канаву, страдающую повышенным грязеобразованием. Илидор прикинул, получится ли зарыть Куа в грязь достаточно глубоко, чтобы его не обнаружили, и чтобы вонь от разлагающегося дракона не перебила вони от самой грязи. По всему выходило, что не получится, и тогда Илидор начал думать, как бы оторвать Куа хвост, а потом попросить его принять человеческий облик: закопать в грязь человека ведь проще, чем дракона.

Из-за дверей послышался приглушённый рык, не очень громкий, но пробирающий до вибраций внутри хребта, – в какой-то из камер не спал дракон – и от неожиданности Илидор открыл глаза.

Шипастая пластина теперь висела в воздухе почти вплотную к нему, у левого плеча, а вместо стены за ней выросла огромная машина, к которой пластина была приделана целой системой толкающих сочленений.

– Чушь, – сказал этой конструкции Илидор и сам себе не поверил.

Дракон вдали глухо выл. От машины отделилась многорядная проволочная сетка, рывками поехала к Илидору. Он стиснул зубы и смотрел на её приближение, не мигая. Сетка мелко дрожала и звякала, пахла холодным металлом и чуть-чуть – ржавчиной.

Илидор знал, что она не сможет коснуться его, потому что её просто нет рядом, она не так близко. Это игра его воображения, звёздного света из окна и, быть может, отголосков магии всех тех драконов, которые живут в камерах южного крыла. И ещё, наверное, хаотической магии драконышей, которые пока не умеют менять ипостась на человеческую, – детское крыло не так уж далеко.

Словом, чушь.

Звёздный свет перетёк по ячейкам, когда сеть нависла над Илидором, пара хлопьев ржавчины упала то ли на пол, то ли ему на штаны, в темноте не разобрать. Потом всё затихло: машины, дракон за дверью, шум крови в ушах Илидора, и он вдруг понял, что уже кочерга знает сколько времени не дышит, только затравленно смотрит на металлическую сетку, распластавшись по стене. Крылья плаща так плотно обхватили бока золотого дракона, что он едва мог пошевелиться.

Сделал жадный вдох и заставил свою спину отлипнуть от стены. Крылья по-прежнему обхватывали его, стесняя движения, но в человеческом облике крылья всегда жили собственной жизнью. Следя за тем, чтобы не касаться подрагивающей сетки или пластины с шипами, которая так и торчала рядом, ничего не делая, золотой дракон вытянул ноги.

Сверху раздался скрип, ковш качнулся, раз, другой, сильнее и сильнее, словно его раскачивал кто-то невидимый, Илидор рефлекторно пригнул голову, и тут же пришли в движение и сеть, и пластина с шипами, краем глаза дракон успел заметить, как они падают на него, рухнул на пол и откатился в сторону. Ковш скрипел всё громче и качался так сильно, что того и гляди оторвётся, дракон за дверью выл, рыдал и хохотал, шипастая пластина качалась к Илидору и обратно, жутко скрепя крепежами, а сетка распласталась по стене в том месте, о которое только что опирался золотой дракон.

– Пошла вон! – шёпотом рявкнул Илидор, врезал по сетке кулаком и взвыл: кулак впечатался в каменную стену, потому что никакой сетки там, конечно же, не было.

От боли рука почти тут же потеряла чувствительность, Илидор лизнул одну костяшку и выругался: разумеется, разбил руку до крови. Давать машинной кровь – это очень, очень паршивая идея, особенно ночью, особенно когда на небе столько звёзд, а неподалёку воет и хохочет другой дракон.

О камень, ну почему он такой идиот, почему он не может просто держать себя в руках и сидеть ровно на заднице, зачем нужно всё довести до самого паскудного состояния?

Впрочем, нет. Паскудней всего станет, если он ещё и заорёт.

Скрип оглушил, запах металла плеснул на язык железный привкус, ноги отнялись, тело напряглось так, что впившиеся в него крылья ощущались каждым нервом.

Взвыл, запускаясь, конвейер. Сейчас он привезёт из недр жидкий огонь, а потом крючья, а потом… Илидор не успел додумать, потому что прямо перед ним опустился из теней ночи манекен с болтающимися на цепях палками вместо рук и ног.

…только не кричать, не кричать, не давать машинной ещё и свой голос, хватит того, другого, который воет и хохочет в своей камере…

Заскрипела, отлипая от своего места, дубилка. Илидор не видел её, но знал, что она там. Много лет назад, когда он укусил идиотского сына Ахнира Талая, Ахнир схватил Илидора за хвост и так шваркнул об эту дубилку, что едва не вытряхнул из него все кишки. Сейчас она снова идёт за ним, она хочет показать, что золотой дракон стал взрослым, но для неё, дубилки, это ничего не меняет.

Дыхание перехватило, тени плясали перед глазами, собираясь в части машин, другой дракон за дверью уже не выл, а плакал и храпел.

…не кричать, не кричать, не кричать…

Машины затихли, и тогда Илидор услышал своё громкое, сбивчивое дыхание. Он стоял у стены, распластавшись по ней спиной и крыльями, кровь с разбитых костяшек стекала по пальцам на камень, правой ладони он не чувствовал. Но порадовался хотя бы тому, что стоит на своих двоих, а не забился в угол тугим клубком ужаса. И не кричит. Нет уж. Не кричит.

Если сейчас закрыть глаза, то скоро станет легче. Если не видеть тени, которые превращаются в части машин, то их запах ослабнет, а скрип станет далёким, ненастоящим, совсем не страшным.

Невозможно закрыть глаза, когда вокруг машины.

Вдох. Медленный, глубокий, со всхлипом.

Чушь. Машины спокойно стоят у стен. Конвейер выключен. Ковш не качается. Дубилки в этом зале вообще нет.

Вдох. Медленный и глубокий.

Илидор вжался в стену спиной ещё сильнее и медленно закрыл глаза, словно задвигая над собой крышку гроба.

Ему нужно продержаться совсем немного, пока взбудораженное сознание не угомонится, не перестанет доставать из памяти звуки, запахи, тактильные ощущения. Главное – не видеть, тогда всё остальное немного помечется и потухнет само.

Кожу на щеках обдуло жаром жидкого огня, таким горячим, что если бы у драконов росла борода – волоски бы опалило.

Ерунда, сказал себе Илидор, скрипнув зубами. Если бы тут было жарко, у меня бы трещали брови, волосы, ресницы. Ничего такого нет, ничего.

Запах палёных волос защекотал его нос, волоски на левой брови затрещали. Илидор сглотнул, потому что от близкого жара в горле пересохло, заставил себя поднять руку, провести по брови, но не понял, в порядке она или действительно опалена.

Через закрытые веки он видел огонь, разгорающийся в машинной. Это самоубийство – стоять, закрыв глаза, когда по машинной растекается расплавленный огонь и вот-вот сожжёт твои ноги. Кто придумал, что огнём дракона не убить? Огненного, может, было и не убить, но все огненные драконы погибли во время войны с гномами. А Моран говорила, что огонь убивал любых драконов точно с тем же успехом, с каким эльфийский кулак разбивает нос другому эльфу.

Щекам было невыносимо горячо. Хоть бы имел смелость открыть глаза и посмотреть на то, что убьёт тебя, глупый золотой дракон! Крылья, обхватывающие бока, мелко дрожали.

Илидор скрипнул зубами, задрал подбородок, впечатывая затылок в камень. Здесь ничего нет. Ничего нет.

С пронзительным скрипом, от которого прервался храп дракона за дверью, над Илидором склонилась какая-то машина, а может быть, опустился сверху ковш. Надо бы поднять руку и помахать ею над собой, убеждаясь, что там ничего нет, но Илидор не мог сделать этого, как в детстве не мог набраться смелости, чтобы вылезти из-под защитного одеяла крыльев, если ему казалось, что над лежаком стоит кто-то большой и чужой.

Храп дракона из-за стены заглушил скрип машин – всего на миг, но Илидор тихонько выдохнул. Получается. Отпускает.

Сварливо рыкнул конвейер, замедляя свой бег. Ослаб запах металла и ржавчины. Звякнул ковш, поднимаясь под потолок. Обмякла хватка крыльев на боках золотого дракона.

Пульсирующая головная боль обрушилась на Илидора, как пыльный мешок, и дракон медленно сполз по стене на пол. Посидел ещё немного, прислушиваясь к тишине, в которой теперь лишь изредка недовольно позвякивала какая-нибудь деталь машины.

Улёгся на пол, холодный и твёрдый – это уже было неважно, потому что силы золотого дракона закончились, и ему хотелось одного: куда-нибудь уложить трещащую голову и опухшую руку. Свернулся клубочком, и крылья обняли его, как одеяло. Устроил руку так, чтобы случайно не лечь не неё, если перевернётся.

Едва не открыл глаза, чтобы посмотреть на звёздное небо, перед тем как заснуть – ведь сегодня он собирался ночевать в холмах Айялы. Попытался представить, что сделай он это – и пришлось бы пережить сражение с машинными призраками заново.

И уснул, не успев додумать эту жуткую мысль.

Двадцатый день сезона сочных трав

Холмы Айялы заливает солнечный свет, в траве тарахтят кузнечики. Сладко-кисло пахнут созревающие ягоды палянии, едва уловимо несёт тиной: водоёмы этим летом всё мелеют.

Вдалеке, над северо-западными холмами, кувыркается в воздухе эфирная драконица Балита – взлетела размяться, высиживать яйца – дело утомительное.

В другом далеке, в юго-западной части Айялы, трое сподручников вразвалку идут к драконьему кладбищу с лопатами и небольшим свёртком, за ними нога за ногу идёт эфирный дракон Коголь, умеющий менять свойства материи.

На лужайке в центральной части, недалеко от пересыхающего озерца, собралось несколько ядовитых драконов – все, кому разрешено выходить в Айялу, и кого не увезли на какое-нибудь задание. У одного из них не хватает ступни задней лапы, у другого вырван кусок крыла.

– Расскажи о людских долинных селениях, Рратан, – просит Вронаан и по-собачьи опускает голову на вытянутые передние лапы.

Ядовитые драконы выглядят неуклюжими и неброскими: у них короткие шеи, массивные тела и лапы-раскоряки, серая чешуя с прозеленью и большие головы с квадратными челюстями. У старых драконов на хребтах вырастают длинные крючковатые наросты, и кажется, будто их спины скованы диковинными кольчугами. Миндалевидные глаза Вронаана подобны покрытой ряской воде: никогда не знаешь, что скрывается под слоем мутной зелени.

Его семейство перебирается поближе: все любят слушать истории Рратана, даже драконы, которые сами побывали в тех же самых местах. Рратан умеет видеть красоту в самых обычных вещах, и ещё он умеет заплетать слова уютными кружевами, из которых не хочется выбираться.

Илидор устроился за валуном поодаль, ему всё хорошо будет слышно.

Вообще-то золотой дракон шёл к озерцу, хотел отмыться от ночи в машинной, а эльфы какой-то кочерги закрыли все умывальни. Но искупаться он сможет и потом. Никогда не известно, что тебе пригодится в будущем, и Илидор предпочитал собирать всю информацию, до которой мог дотянуться. Он подслушивал, подглядывал, наблюдал открыто и задавал вопросы, старался быть сразу везде, желательно – оставаясь незамеченным. Другие драконы его сторонятся и недолюбливают, потому он не может быть невидимкой среди них, и ему совсем не нужна репутация дракона, которые всюду суёт свои уши и нос. Рратана же послушать всегда полезно, а ещё –интересно и приятно.

Илидор осторожно, не до конца, сжимает-разжимает кулак с окровавленными костяшками и морщится. Правая рука здорово опухла, особенно мизинец.

– В долинных селениях пахнет тёплой пылью, горькими травами и сладким молоком, – звучный голос Рратана накрывает поляну, как тяжёлый бархатный полог.

Илидор мог бы просто подойти к ядовитым драконам и слушать в открытую, но он не хочет, чтобы их косые взгляды кололи ему щёки, он хочет просто наслаждаться историями. Илидор закидывает руки за голову, ёрзает спиной на прогретом солнцем камне, пошире разбрасывает крылья плаща. После гулкой, холодной машинной, воняющей ужасом, Айяла особенно прекрасна.

– В этих селениях строят лёгкие деревянные дома на высоких подпорках, чтобы их не подтапливало по весне снегами, сходящими с гор. Горы в тех местах толстые и приземистые, грубо обтёсанные ветром и пылью.

Илидор никогда не бывал в людских долинных селениях Декстрина, и это несправедливо: мир так разнообразен и прекрасен, так интересен золотому дракону даже вне зависимости от того, собирается ли золотой дракон бежать! Илидор любопытен и обожает примерять на себя новые места, как иные любят примерять одежду. Донкернас давит на него своей малостью, как давит тесная рубашка, золотой дракон мечтает её сбросить и двигаться свободно.

Он так мало знает даже об Эльфиладоне, в который входят эльфские домены, что уж говорить о землях людей! Илидора иногда возят в людской Уррек, но из закрытой повозки многого не увидишь.

– Жители долинных селений загорелы и светлоглазы, они носят самые яркие одежды из тех, что мне доводилось видеть. Эти люди шутят, что в ярких одеждах труднее потеряться среди зелёных холмов, покрытых цветами, травами и коровьими стадами, а коровы у них сплошь бело-коричневые, чёрно-белые или бело-рыжие.

Вронаан, старейший из ядовитых драконов, закрывает глаза, подобные покрытой ряской воде, и слушает Рратана, чуть покачивая головой, словно сам себя убаюкивает. Вронаан никогда не покидает холмов Айялы. Он говорит, ему это ни к чему: Вронаан нелюбопытен, а если эльфам зачем-нибудь требуется использовать силу ядовитого дракона за пределами тюрьмы Донкернас – так всегда найдётся кто-нибудь помоложе, кто для этого подойдёт.

– Каждое утро, лишь солнце высушит росу на траве, жители долин выводят коровье стадо на выпас, и тогда зелёные холмы покрываются цветными пятнами, а мычание коров и пение людей заглушает жужжание пчёл, которых в тех краях великое множество. Пчёлы собирают нектар и делают мёд, а люди добавляют мёд в молоко, и оно становится сладким.

Многие драконы думают, что Вронаан, как и другие старейшие, остаются на месте лишь потому, что им слишком больно будет видеть этот большой, прекрасный и удивительный мир, которого они лишили своих потомков, не вовремя открыв рот. Но никто из драконов не винит своих старейших за то, что те дали эльфам роковое Слово. Двести лет назад драконам неоткуда было знать, что представляют собой эльфы, и никто не мог оценить их коварства.

Гномы, с которыми драконы знались под землёй, тоже были рождены от камня – они так же прямолинейны, как и драконы.

Считает ли Вронаан себя настолько виноватым, что даже теперь, спустя двести лет, не желает смотреть на мир, которого лишил своих потомков? Никто не знает. Никто никогда не посмел бы спросить об этом старейшего из ядовитых драконов, да тот бы и не ответил. Вронаан слушает истории о жизни за стенами Донкернаса. Вронаан не знает, доживёт ли до того времени, когда драконы снова станут свободными и смогут вольно выйти в тот мир, о котором говорит Рратан.

Но другие драконы наверняка доживут, и это понимание греет Вронаана. Ведь род эльфов когда-нибудь перестанет существовать, и драконы просто этого дождутся. Когда-то под землёй, в недрах Такарона, водились, к примеру, ядовитые четвероногие карлики-пахрейны – и где они теперь? Просто перестали быть.

Правда, к их исчезновению основательно приложили руку гномы…

Вронаан – один из пяти старейших драконов, которые закончили войну с гномами в подземье Такарона. От имени своих семейств заключили с гномами сделку-капитуляцию, получив от них разрешение уйти в надкаменный мир и дав гномскому королю Слово никогда не возвращаться в подземья.

Кто знает, что сказал им на это отец-Такарон.

Посчитал ли это предательством, вычеркнул ли из сердца драконов – первых своих детей, рождённых от камня, да и есть ли сердце у горной гряды?

А быть может, это Такарон и надоумил старейших драконов дать гномам Слово, чтобы закончить войну, чтобы спасти хотя бы оставшиеся пять семейств, хотя бы несколько десятков драконов из тысяч.

Не мог же Такарон просто обрушить себя на города гномов ради спасения драконов, в конце концов, гномы – тоже дети Такарона.

В солнечном мире старейшие драконы пяти оставшихся родов дали эльфам новое Слово – не понимая, что этим обрекают себя и своих потомков на почти безусловное подчинение эльфам и жизнь в тюрьме Донкернас.

Эльфы называли её изыскарием Донкернасского домена. Эльфы считали, что облагодетельствовали драконов, сделав их жизни осмысленными, подчинёнными науке и улучшению быта в Эльфиладоне. А если драконы брыкались – так это, по мнению эльфов, означало, что они драконы лишь условно разумны, а потому нуждаются в контроле и управлении.

И вот уже двести лет эльфы контролировали драконов и направляли их, изучали и использовали, а заодно богатели и усиливали влияние Донкернаса благодаря им.

Найти подземные воды, чтобы понять, где можно разбить новое поселение? Слышашие воду драконы сделают это легко, ну или не очень легко, если водные жилы под землёй окажутся вредными, однако драконы помогут.

Снизить преступность в своём домене? Многие буяны крепко задумаются о жизни после парочки показательных казней, когда дракон будет медленно выпаривать воду из тела разбойника. И плевать, что дракон не хочет этого делать.

Отравить воду в колодцах вражеских поселений или замков? Всё что вам требуется – это несколько подневольных ядовитых драконов и пара дней. А может быть, нужно выделить и извлечь яды из питья или еды, заботливо подсунутых каким-нибудь недотёпистым отравителем? О, просто водите за собой ядовитого дракона в человеческом облике. Правда, есть вероятность, что он позволит вас отравить и попытается сбежать, но кто говорил, что с драконами легко?

Организовать ледяные хранилища для продуктов, чтобы поселения в вашем домене запаслись едой впрок в тучное время? Может быть, пойти ещё немного дальше и продавать эти продукты другим доменам в голодные годы? А может быть, это будут те самые продукты, которые у других же доменов и скупили подчистую, вызвав голод?

Погрузить в сон эльфа, страдающего от боли, чтобы лекарь спокойно мог его обследовать, зашить рану, собрать по кусочкам разломанную кость? Хворые эльфы и люди даже не понимают, как сильно они бы помогли развитию медицины, если бы просто сидели спокойно и молча, ёрпыль им в захухру.

Сковать льдом реку, слишком бурную, чтобы можно было перебраться на другой берег иным способом, и никогда не замерзающую естественным путём? Очень любопытная возможность, когда на другой стороне – выход к месторождениям чего-нибудь полезного, до чего не смогут добраться другие эльфы или люди.

А ещё драконы умеют летать – значит, можно доставлять грузы в труднодоступные места, к примеру. Или, быть может, это значит, что ты первым окажешься там, где происходит что-нибудь важное, или куда сбежал кто-нибудь недальновидный. Правда, драконы слишком строптивы и пакостливы, чтобы постоянно использовать их в качестве грузовых и ездовых животных, потому грузы, бывает, оказываются испорченными, а наездники – изрядно потрёпанными, но ведь вам говорили, что с драконами не обязательно будет легко?

Зато можно проводить сколько угодно экспериментов с ядовитыми змеями, животными, растениями.

Можно наладить лечение сном – или пытки кошмарами. Или пытки льдом. Или…

Много, много чего можно сделать и многому научиться, если в твоём распоряжении – несколько десятков драконов пяти видов, которые только в редчайших случаях могут отказаться тебе помогать и ни в каких случаях не могут уйти в другое место. Или хотя бы безнаказанно оторвать тебе ногу.

За двести лет другие эльфы и люди из соседних земель, все эти существа, живущие кратко, привыкли считать, что Донкернас всегда был силён, важен и голосист.

На самом деле двести лет назад Донкернас являлся ничего не значащей территорией, у которой только и было, что несколько хиреющих городов, пара десятков вечно голодающих деревень, огромный ветшающий замок и чудесные холмы Айялы к северу от него да небольшая плантация деревьев мельроки, плоды которого используют как афродизиак.

За последние двести лет Донкернасом стали называть только замок и прилегающие к нему холмы, поскольку именно там поселили драконов – залог силы и процветания домена. А что домен – это не только замок, так об этом даже донкернасским эльфам уже требовалось напоминать специально.

– Долинные жители всё время поют, – продолжает Рратан, и Илидор за своим валуном улыбается. – Они поют, когда пасут коров, когда собирают хрустящие розовые яблоки в своих садах, когда вымешивают тесто для пряных пирогов. Когда собираются по вечерам на длинных лавках у домов, и женщины вышивают яркие одежды, а мужчины что-нибудь мастерят, детишки играют в прыгалки и камешки. И они поют песни, провожая день и готовясь встречать следующий.

Илидор тоже любит петь. В последнее время он всё чаще что-нибудь напевает – то себе под нос, сидя на валуне и покачивая ногой или валяясь в развилке дерева бубинга, а то и во весь голос, когда в облике дракона летает над холмами Айялы. Пожалуй, Илидору было бы хорошо там, в людских долинных селениях Декстрина.

– Мне нравится жизнь в долинах, – с едва уловимой грустью говорит Рратан. – От неё веет умиротворением и воодушевлением. Я бы хотел узнать её лучше, но разве они дадут на это время?.. А город Декстрин ещё интересней долин, хотя в городе мало кто поёт песни, и пахнет там вовсе не мёдом и не молоком. Но он яркий и шумный, от этого немного кружится голова после просторов и тишины долин, однако это приятное головокружение. Декстрин сбивает с толку, но туда хочется возвращаться. Дома там невысокие, серокаменные, и все – с двускатными черепичными крышами, а под крышами живут ласточки и воробьи. На рынки привозят диковины со всей округи, говорят, туда приходят даже гномы из Такарона…

Другие драконы в один голос ахают.

– И ты видел там гномов из Такарона? – Вронаан поднимает голову, ряска уходит из водоёмов его глаз, и в глубине вихрятся чёрные омуты, бездонные, жадные. – Видел диковины из такаронских недр? Ты должен был почувствовать их так, как если бы… Если бы…

Старейший из ядовитых драконов не договаривает, досадливо взрыкивает и мотает головой. Он не знает, как описать чувство близости Такарона дракону, который вылупился из яйца вдали от гор, породивших его вид.

– Я думаю, что нет, – ответил Рратан после недолгой паузы. – Никогда не ощущал ничего особенного в тех вещицах, которые продавали гномы в Декстрине. Я думаю, это были вершинники, из тех, которые навсегда уходят из гномского города Гимбла и теряют связь с камнем. Но Декстрин не становится от этого хуже! В харчевнях играют на лютнях и дудках, пекут хлеб с луком и делают к нему соус из кислых ягод…

Рратан ещё что-то говорит, но Илидор уже не слушает. Он задумчиво напевает себе под нос, разглядывает пушистое облако и прикидывает: как бы исхитриться попасть в Декстрин?

Людское поселение, крупный город, где бывают торговцы со всех краёв. Определённо, Илидор должен хорошенько изучить это место и ма-аленькая сложность лишь в том, что не Илидор решает, куда он отправится в следующий раз, а провозить драконов через города эльфы избегают по целому ряду причин.

Хотя все эти причины можно сократить до пары фраз: дракон может быть опасен для города, город может быть опасен для дракона.

С людскими городами проще, поскольку они намного меньше эльфских. К примеру, в Артене, столице домена Донкернас, живёт около пятнадцати тысяч эльфов, а в том же Декстрине – никак не более шести. Причём Артена – далеко не самая большая из эльфских столиц, а Декстрин – один из трёх крупнейших человеческих городов. Они могли бы считаться столицами, будь у людей эти самые столицы, но у людей нет ни столиц, ни общего названия для земель – как у эльфов есть Эльфиладон, у людей нет общего короля. Каждый кусок их земли – Уррек на юге от Донкернаса, Чекуан на юго-западе и Декстрин на юго-востоке – каждый кусок поделен на небольшие владения, которыми правит какой-нибудь человек, который сегодня оказался сильнее других. Если бы не всем известная человеческая лень – они бы постоянно воевали за свои ошмётки земли, как это делали эльфы в давние времена, но воевать людям нравится значительно меньше, чем торговать, пить пиво и сплетничать.

Быть может, как-то иначе вели себя люди в других землях материка Маллон-Аррай, в землях, далёких от мест, окружающих Эльфиладон, – но об этом золотому дракону ничего известно не было.

Что может заставить эльфов отвезти золотого дракона в юго-восточные людские земли?

Что может заставить эльфов вывезти его туда не в обычной драконоустойчивой клетке под пологом?

Как, спрашивается, он должен бежать из Донкернаса и выжить, если ему не дают узнать мир, в который он собирается бежать? Как, спрашивается, он поймёт, куда именно хочет бежать и что там делать, если за два года даже толком не видел, как живут в других местах?

У Илидора нет ответов, только неуёмное любопытство, от которого подрагивают крылья плаща, да ещё готовность думать, ждать и пытаться столько, сколько будет нужно.

У него впереди сотни лет, если потребуется…

Но Илидор не проживёт в Донкернасе сотен лет, он просто лопнет!

Погрузившись в свои мысли, Илидор не сразу понимает, что ядовитые драконы умолкли, а через миг слышит бесцветный голос, от которого стягивает кожу на затылке:

– …в дорогу. Воды не хватит. На всех.

– Но слышащие воду… – начинает Вронаан.

Теландон, верховный маг донкернасского домена, перебивает тем же ровным тихим голосом:

– С водой. Очевидно. Проблемы. Вронаан.

Солнечный звонкий день как будто меркнет и становится тише от тусклого голоса Теландона. Илидор сползает по валуну, едва не распластываясь на земле, хотя понимает, что это глупо: Теландон его увидит, если пойдёт к замку. Но Теландон беззвучно пропадает где-то в другой стороне, это вскоре становится понятно по тому, что ядовитые драконы начинают тихо и встревоженно переговариваться.

Поняв, что упустил нечто важное, и не желая себя обнаруживать теперь, Илидор покидает своё убежище за валуном и тихо растворяется в высоких зарослях камассии и дербенника. Они основательно пожухли за последний месяц.

Нужно найти кого-нибудь, кто объяснит, что тут происходит, думает Илидор. Кого-нибудь знающего и не очень противного.

Возможно, некто могущественный и обладающий скверным чувством юмора подслушал мысли Илидора и решил всё сделать наоборот, потому что за поворотом тропы золотой дракон едва не налетел на Куа.

* * *

У человеческого обличья Куа была нервная злая челюсть, глубоко сидящие беспокойные глаза и голос, подобный придушенному горному обвалу.

Сейчас трудно поверить, но когда-то они с Илидором были почти приятелями: два драконыша из одной кладки, которые досадовали на дурацкие верёвки, связывающие их крылья, желали больше никогда не оказаться в машинной и думали, что впереди их ждут какие-нибудь удивительные открытия и события.

А разве можно ждать от жизни чего-то иного, если ты – дракон?

Каждый день они думали, что вот сегодня с них точно снимут наконец верёвки, ведь всякому ясно, что драконы должны летать, и если кто-то этому мешает, то не иначе чем по недоразумению. Еще Илидор и Куа были уверены, что в машинные попадают только Плохие Драконы, а ведь всякому ясно, что эти двое – Хорошие.

Дело в том, что драконы, первые и любимые дети Такарона, вылупляются из яиц совершенно не с тем взглядом на мир, который подходит для жизни в Донкернасе.

Илидор понемногу убедился, что его ожидания никак не согласуются с действительностью, и для него это означало, что ожидания нужно менять.

Куа тоже понял, что ожидания не согласуются с реальностью, и для него это значило, что нужно подождать, пока реальность придёт в себя.

Это стало первым неразрешимым противоречием между драконышами, и оно ужасно мешало им преодолевать трудности, стоя крылом к крылу, – нельзя оставаться рядом, идя разными дорогами. Куа по-прежнему топал напрямик, Илидор искал обходные пути, прыгал по кочкам, делал подкопы, то и дело спотыкался, промахивался, оказывался под завалами. Постепенно одна маленькая непонимательная трещина выросла до провала глубиной в бесконечность, и два драконыша на разных его сторонах смотрели друг на друга всё с большим непониманием, а потом и с неприязнью, с какой любое существо смотрит на нечто такое, что ему чуждо.

Куа действовал и мыслил ровно так же, как любой другой эфирный дракон, потому через какое-то время Илидор обнаружил, что на одном краю бесконечного провала он стоит один, а с другого края на него неодобрительно глядит всё семейство.

Не то чтобы Илидора это остановило, разумеется. Но расстроило.

Вид у Куа был паршивый: лиловые круги под глазами, искусанные губы, короткие тёмные волосы взъерошены. Он шёл, припадая на одну ногу, а увидев Илидора, остановился и впился в него таким яростным взглядом, словно это он провёл из-за Илидора ночь в машинной, а не наоборот.

Куа был в человеческой ипостаси – значит, золотой дракон не мог оторвать ему хвост, потому Илидор воспользовался случаем, чтобы узнать:

– Какая муха тебя вчера укусила, придурок?

Куа некоторое время злобно смотрел на Илидора, с присвистом дыша через оскаленные зубы, а потом процедил:

– У тебя ничего не выйдет, ясно?

Колени Илидора ослабли, в ушах зашумело. Откуда Куа узнал, что он собирается сбежать? Как? Илидор никому не мог проговориться, он был в этом совершенно уверен – ну а как иначе, если он почти ни с кем и не разговаривает? Но догадаться этот чурбан не мог бы никогда, он слишком эфирный дракон для того, чтобы ему в голову вообще пришла мысль о побеге, и…

– Нарочно ходишь человеком, да! – продолжал Куа, и поводил влево-вправо лобастой головой. – Положил свой змеежопый глаз на Даарнейрию!

– Чего? – обалдел Илидор.

– Показываешь ей, что готов! – не слушая его, цедил Куа. – Только и ходишь всюду на двух лапах, мозолишь ей глаза, чтобы она увидела, какой ты весь из себя, чтобы пожелала тебя!

Илидор недоумённо моргнул раз, другой, а потом расхохотался. О небо, надо же было так перепугаться! Нет бы сразу сообразить: у тупых драконов вроде Куа не рождаются сложные мысли, как, к примеру, снящий ужас дракон не может вылупиться из яйца, снесённого ледяной драконицей!

Конечно, и яйцо в чужую кладку, и мысль в чужую голову может положить кто-то другой.

Но если что-то и тревожит подобную лобастую башку всерьёз, то это наверняка какая-нибудь очень простая мысль: о еде, о безопасности или о драконице.

Куа, такой впечатляющий и роскошный в форме дракона, в человеческом обличье походил на страдающий бессонницей коренастый гриб. Неудивительно, что он не прельщал Даарнейрию, только непонятно, с чего Куа решил, будто её прельстит Илидор, или что Илидор вообще думал про Даарнейрию.

Не думал. Пока Куа не открыл свою пасть.

А теперь вдруг осознал: ведь Даарнейриа чудо как хороша, и драконицей, и женщиной – и от этого осознания Илидор тут же смутился, как будто Куа мог подсмотреть его мысли, но мысли всё равно неслись дальше сами по себе, наплевав на какие-то там смущения.

У снящих ужас драконов тела тонкие, змеиные, покрытые мелкой-мелкой чешуёй, тонкой, цветастой и блестящей. Защиты и маскировки от неё никакой, зато ни одной другой породе драконов не снилась такая лёгкость. Передних лап у снящих ужас нет, крылья растут не из спины, а из плеч, и верхняя их часть заканчивается тремя когтями. Головы треугольные, ящериные, обманчивую массивность им придают хрящевые короны и воротники. Когда снящий ужас дракон двигается – кажется, будто на земле или в небе танцует огромная лента, расшитая бисером.

Даарнейриа-драконица – лента кроваво-красная, гибкая и воздушная, она не летает, а парит в воздухе, почти не взмахивая крыльями, и кажется, вот-вот спикирует тебе на голову. Она пугает, да, но и завораживает.

Даарнейриа-женщина сохраняет хищную красоту: тонкое, словно текучее тело, пухлые губы, порывистые движения, заразительный смех, тёмно-розовый ободок радужки, который в сочетании со светлыми ресницами выглядит хищно и, опять же, завораживающе.

В голове Илидора начал складываться отличный план, включающий Даарнейрию и удобную развилку на третьем ярусе его любимого дерева бубинга, но план не успел оформиться – разбился о кулачище Куа.

– Да твою кочергу! – заорал Илидор звёздам, вспыхнувшим в глазах.

Ушёл из-под следующего удара, даже не видя замаха, просто понимая, что Куа попытается врезать снизу второй рукой, слишком далеко шарахнулся в заросли камассии, зато благодаря этому третий удар Куа пришёлся по виску вскользь, а потом Илидор наконец немного проморгался и сам бросился на размытое лобастое пятно, да так удачно, что повалил его наземь, вышибив дух из обоих.

Схватил Куа за горло, второй рукой врезал ему в ухо, едва не завопив от боли в разбитых вчера костяшках, в мизинец шибануло так, что прострелило до плеча, крылья плаща с громким хлопком развернулись за спиной, Куа двумя руками пытался оторвать от своего горла пальцы Илидора и хрипел, золотой дракон шипел и тряс второй рукой, а потом на них выплеснулось ведро воды, и два дракона, как ошпаренные коты, раскатились в стороны.

На тропинке с пустым деревянным ведром стояла Даарнейриа – всё как полагается: гибкое тело, пухлые губы, невероятные глаза, которые сейчас были ошалело вытаращенными.

– Вы что, – голос у неё был негромкий, с хрипотцой, – взбесились?

– Немного, – проворчал Илидор и одним прыжком оказался на ногах. Пострадавшую руку держал на отлёте. Полуразвёрнутые крылья слегка подрагивали за спиной.

Куа морщился, сглатывал и трогал горло, на котором проступали сиреневые пятна. На Даарнейрию глаз не поднимал. Драконица же с большой досадой смотрела на ведро.

– Теперь мне достанется, – проворчала она и оглянулась в ту сторону, откуда пришла: от главного колодца, сообразил Илидор. – Воды сегодня совсем мало, а Корза велела полить огурцы в теплице.

Илидор потупился. Корза Крумло, конечно, не самая противная эльфка Донкернаса, но за экзотические огурцы, привезённые из людских земель, может и руки повыдергать. И впрямь вышло неловко. Наверняка Даарнейриа сейчас жалеет, что не позволила драконам избивать друг друга, раз уж им так этого хотелось.

Ей-то что, в самом деле. За драку ей бы не попало, а вот за теплицу может здорово влететь. Если она сейчас вернётся к колодцу с пустым ведром и встретит Корзу…

Куа сидел на земле и отчаянно думал, собирая на лбу впечатляющей глубины складки.

– Давай помогу, – Илидор потянул к себе ручку ведра, но Даарнейриа вырвала его и спрятала за спину.

– Ты что!

– Сама ты что, – по-детски огрызнулся золотой дракон, и полуразвёрнутые крылья его хлопнули. Даарнейриа прыснула. – Я пойду к колодцу и наберу ещё воды. Корза же не настолько больная, чтобы запомнить ведро, с которым ты ушла?

Даарнейриа посмотрела в золотые глаза, похожие на горсти маленьких монет, улыбнулась странной улыбкой, словно увидела там что-то, не предназначенное для посторонних.

– Это будет честно, золотой дракон, – и протянула ведро таким изящным жестом, словно это была какая-нибудь драгоценность.

Куа медленно поднялся на ноги, а Илидор подумал, что если этот эфирный придурок вякнет хоть слово, он наденет ему на голову ведро, прыгнет сверху и будет скакать, пока не вколотит Куа в землю по уши. Даарнейриа то ли не поняла взглядов, которыми обменялись два дракона, то ли плевать на них хотела. Похлопала Илидора по плечу, невзначай потрогала полурасправленное крыло. Каждое её движение, даже самое незначительное, было похоже на начало танца, и тело драконицы двигалось так, словно танцем для него была сама жизнь.

– Ну что же, пойдём, Илидор. Я подожду тебя у ограды. А ты расскажешь, из-за чего вы с Куа дрались?

– Да ни за что. Лучше ты расскажи, что происходит с водой, – попросил Илидор и зашагал по тропинке, изо всех сил желая пропасть из поля зрения Куа раньше, чем тот соберётся с мыслями.

Первый месяц сезона восточного ветра

– Ами’яр, – с языка ядовитой драконицы Шеварры стекла ярко-синяя капля.

Рратан ловко поймал её пушистой метёлкой травы чумиссы и принялся выполаскивать метёлку в маленькой бадейке, на четверть наполненной водой. Драконица нависала над бадейкой, почти втянув голову в короткую шею, и рассматривала воду с большим сомнением – та была мутной и пованивала болотом.

– Да, можно просто полить их этой водой, они и так сдохнут, – согласился с её невысказанной мыслью Рратан и потряс метёлку, сбрасывая с неё остатки воды.

– Адун-нэр, – Шеварра поморщилась, как от чего-то жутко кислого, и Рратан поймал ещё одну каплю, бледно-жёлтую.

Когда метёлка окунулась в бадейку, над водой вспыхнули и тут же потухли искры цвета книжной пыли. Шеварра покачала головой и тоже сменила ипостась на человеческую. Взяла и себе пушистую метёлку чумиссы.

В человеческом облике эти два дракона были похожи: смуглая кожа, прямые и длинные бронзово-каштановые волосы, узкие лица с тонкими носами, крупные узловатые локти и суставы пальцев. Человек бы сказал, что Рратан и Шеварра похожи, как брат и сестра, но драконы никогда не знают, кто кому приходится братом, сестрой, отцом и матерью, ведь все яйца в кладке одинаковые. У дракона есть всё его семейство сразу, одинаково родное.

Рратан и Шеварра медленно шли вдоль ряда молодых деревьев мельроки. Нужно было хорошенько смочить отравленной водой из бадейки основания нижних веток, чтобы отпугнуть земляных плодожорок. Засуха там или не засуха, а пожирания плодов афродизиака-мельроки эльфы допустить не могут.

– Когда ты наконец уедешь? – спросил Рратан, не глядя на Шеварру. – Как обычно, внезапно, или есть какие-нибудь вести?

– Терпи, – равнодушно ответила она. – Тарис тянет змею за хвост, ждёт какой-то кочерги, писем написал столько, будто самим процессом упивается. Решил собрать для Цедды целый драконий зоопарк, мы ездить с ней будем целый год, наверное.

– Семья будет год от тебя отдыхать? – не поверил Рратан. – Это стоило засухи!

Ядовитые драконы просто не могут не капать ядом в свои речи, если только поблизости нет их старейшего. Это ничего не говорит об отношении дракона к тому, с кем он ведёт разговор, но из-за этой своей особенности ядовитые драконы обычно возвращаются из поездок с эльфами основательно помятыми.

– Тарис сказал Теландону, что четверых Цедда заберёт точно, и ещё двух ответов он ожидает.

Рратан фыркнул:

– Жаль, я не увижу, как она вас повезёт. И сколько сподручников ей на это потребуется. Небось свалит вас в повозку грудой, кто выживет – тот и молодец. Не знаешь, там будет кто-нибудь из ледяных? Если да, то у тебя нет шансов.

– Тогда прольёшь обо мне скупую слезу. Может, Теландон ещё выставит нас с Цеддой отсюда, не дожидаясь тех двух ответов, он уже говорил Тарису, сколько воды на всех нас уходит, пока мы тут. Я с удовольствием поеду куда угодно, только бы подальше отсюда и ваших мерзких рож. У Цедды тоже мерзкая рожа, но она всего одна.

– Знаешь, куда вас повезут?

Она покачала головой. Рратан вздохнул:

– Ну и как тогда я приду плюнуть на твой могильный холмик?

Если Цедда Хамло берёт с собой четырёх драконов – это надолго. Едва ли все четверо нужны в каком-то одном месте, вернее всего, им придётся колесить по эльфским доменам долго, быть может, месяцы.

Впрочем, не этого ли добивался Теландон, высылая эльфов с драконами из Донкернаса, вытаскивая из дальних ящиков стола письма с просьбами, которые прежде считал слишком мелкими для того, чтобы снаряжать в дорогу драконов, а также учёных, ответственных за работу драконов на местах, и сподручников для помощи и охраны.

Например, привезти ледяного дракона в одну из больниц соседнего домена, Варкензея, где находятся шахты стеклянного корня. Он вызревает летом, и в это время больницы заполоняют эльфы с суставными и мышечными травмами. Таких страдальцев можно было бы значительно быстрее ставить на ноги и возвращать к работе, если б летом удалось раздобыть где-нибудь лёд, так что не одолжит ли Донкернас ледяного дракона или даже двух?

Ах нет, перебивало это воззвание письмо из людских земель Чекуан, это нам нужен ледяной дракон, ибо наша сиятельная правительница Алтея, дочь Хоронуса, станет ещё более сиятельной после курса обтираний фруктовым льдом. Понимая, как далеко придётся везти дракона, сиятельная Алтея заплатит вдвое и, кстати, будьте добры захватить ещё снящего ужас дракона, а то почтенная матушка Алтеи в силу возраста стала дурно спать.

Сейчас, когда требовалось услать как можно больше драконов и эльфов из охваченного засухой Донкернаса, Теландон вытащил из дальнего ящика стола целую стопку подобных просьб, которые в нормальное время называл не иначе как идиотскими. Но Донкернас протянет тем дольше, чем меньше здесь останется живых существ, потребляющих воду, потому для Теландона не стало слишком мелких или слишком сложных запросов, чрезмерно далёких мест, странных, глупых, нелепых обращений. Годилось всё. Даже мастер мечного боя Домин Ястро куда-то уехал с толпой сподручников и двумя драконами, которые были обучены этому самому мечному бою – разумеется, эльфы никогда бы не дали в руки дракону настоящее оружие, но куда-то и зачем-то Домин их увёз.

Территория замка и холмы Айялы сильно опустели за последние дни. Теландон, конечно же, спланировал всё это загодя, только предупреждать драконов заранее никто не стал, разумеется. Примерно в восьми случаях из десяти драконы узнавали о предстоящих поездках из фраз вроде «Привет, дракон, закрой рот и лезь в повозку».

Но пока ещё драконов и эльфов в Донкернасе оставалось больше, чем хотелось бы Теландону, хотя коридоры замка уже сделались непривычно тихи, двор выглядел удивительно просторным без множества эльфов, которые имели обыкновение сидеть, гулять, беседовать там, а холмы Айялы казались вымершими без сидящих и летающих там-сям драконов. Да и находиться в драконьем облике сейчас нежелательно: тело дракона расходует больше воды, чем человеческое.

Однако оставшихся драконов по-прежнему было слишком много, чтобы долго протянуть на той воде, которую удавалось собрать на своей территории и привезти из соседнего домена. Не могли сняться с места двое драконов, которые высиживали яйца: в северо-западной части Айялы расположилась эфирная Балита, а в северо-восточной кладке ледяных драконов обосновался Сххеакк, недавно сменивший Яэлошшту. Оставались в южных камерах Плохие Драконы, и все понимали, что Теландон, будь он хоть трижды противником бессмысленного насилия, скорее позволит большинству из них умереть от жажды, чем выпустит из камер надолго. Болтались в ожидании Рратан, Шеварра, несколько ледяных и снящих ужас драконов.

Оставались в Донкернасе почтенные маги и учёные, драконий и эльфский лекари, стражие эльфы и сподручники, обслуга и таксидермист. Несколько драконов, над которыми велись опыты, должны были остаться в лабораториях, а вместе с ними – эльфы, которые эти опыты проводили. Нельзя было снимать с места самых пожилых эльфов, вечно бормочущих старичков, проводящих почти всё время в библиотеке. Недопустимо выпускать из замка младших драконышей и пятерых эльфов-воспитателей.

Оставили в помощь Льоду одного из слышащих воду драконов, Уррайстрарда. Изнывал в ожидании Илидор, у которого ещё не зажила треснувшая кость мизинца. Илидора должен был вскоре везти в Уррек Ахнир Талай, хотя этот дракон и этот эльф предпочли бы скорее сигануть в пересохший колодец, чем отправиться на задание в обществе друг друга, но эта мелкая накладка – лишь одна из десятков, которых при всём желании не смог избежать Теландон и его помощники, Тарис Шабер и Альма Охто.

Ахнир Талай, ко всему прочему, сегодня должен встретить мага воды, нарочно выписанного из соседнего домена Хансадарра, и это отнюдь не улучшало настроения Ахнира: он считал, что знакомить этого эльфа с изыскарием должен сам Теландон или хотя бы его помощники, но из-за очередной накладки Теландону пришлось спешно уехать к владыке домена, и вернуться он должен был только через несколько дней, а его помощники оказались буквально погребены под ещё более срочными делами, чем встреча новоприбывшего.

За пределами замка ходили разговоры, будто вода испортилась из-за слышащих воду драконов. В воздухе носились тревога, ожидание и безумные догадки.

– Смотри, там Ахнир с каким-то хреном ушастым, – заметила Шеварра, как раз когда они закончили обрабатывать последнее дерево. – Давай сливаться отсюда, не хочу видеть ещё больше мерзких рож, достаточно твоей.

– Поздно, они нас уже увидели, – поморщился Рратан, мимолётно взглянув в ту сторону, куда указывала драконица. – Я бы мог, конечно, бросить в них тебя и убежать, не будь ты такой жирной.

– Ты бы мог, не будь таким задохлым, – отбрила Шеварра. – Все знают, что яйцо с тобой подбросила в кладку курица.

Новый эльф был невысок – ростом с человека или Рратана, лыс, как обглоданная кость, и довольно коренаст, что сильно бросалось в глаза, когда он шёл рядом с худым длинноногим Ахниром, и ещё больше подчёркивалось длинной голубой рубашкой навыпуск, пошитой из какой-то текучей ткани. При ходьбе рубашка безжалостно очерчивала складки, намеченные над слишком широким ремнём, целью которого, очевидно, было скрыть выступающий живот. Эльф, судя по всему, считал, что это ему удалось, вышагивал браво и молодцевато, хотя несколько суетливо, грудь выпячивал колесом, а руки, словно не зная, куда их ещё девать, заложил за спину. На узкие штанины налипли шарики чертополоха. Жёлто-коричневые ботинки годились для прогулок по мощёным дорожкам во дворе замка, но не для Айялы, и сейчас были густо запорошены сухой землёй. Кончики ушей и макушка покраснели от солнца.

Драконы сделали вид, что очень заняты изучением листьев мельроки. Те выглядели скверно: подсохшие по краям, утратившие обычную глубокую зелень, они, казалось, только и ждут повода оторваться от черенков.

– Вот здесь у нас был родник, видите? – доносился до драконов голос Ахнира Талая. – Иссяк в один день, около месяца назад.

Маг воды ответил что-то неразборчивое. Высунувшись из-за дерева, драконы увидели, что он сидит на корточках на камнях над родником и бормочет, поводя над ним раскрытыми ладонями.

– Вода была солоноватой, – заключил он, поднимаясь и зачем-то отирая ладони о штаны.

Ахнир зыркнул на мага исподлобья: скажи, дескать, что-нибудь, чего я не знаю, и маг, то ли заметив и правильно истолковав этот взгляд, то ли просто так, добавил:

– С небольшим избытком костности. Полагаю, хм, это не очень хорошо для таких долго живущих существ как драконы, за исключением самых юных.

Талай снова зыркнул хмуро, то ли имея в виде «Поучи нас ещё с драконами обращаться», то ли досадуя, что сам он понятия не имеет, какая там вода для них хороша или плоха, и почему.

– Пойдём уже отсюда, – прошипела Шеварра, но тут Ахнир повысил голос:

– А вот и драконы. Вы хотели их увидеть.

– Ну да, да, – засуетился маг, нервно оглядывая небо, – нужно же понимать, нужно же знать, как они могли воздействовать… Пока не представляю, с чего нужно будет начать, я только один раз видел дракона, да и то издалека, хм-хм, когда ездил по Варкензею, кто-то из ваших привозил его в столицу…

Оглядывая небо, маг не замечал, что Талай ведёт его к деревьям мельроки, пока тот не произнёс с насмешкой, так изящно скрытой, что её мог уловить только тот, кто давно и хорошо знал Ахнира:

– Что же, тогда первые драконы, которых вы увидите вблизи – ядовитые. Рратан, Шеварра, запомните этого эльфа: Льод Нумер, маг воды. Во время пребывания в Донкернасе выполняйте все его указания и держите рты закрытыми, если Льод вас ни о чём не спрашивает. Указаний насчёт выездов пока не имеется.

Поскольку Льод ни о чём не спрашивал, Рратан и Шеварра стояли перед ним молча. Льод разглядывал драконов так обалдело, словно они раздевались перед ним, и всё порывался что-то сказать. Возможно, хотел спросить Ахнира, не шутит ли тот, но, оглушённый потоком информации и близостью драконов, не мог найти подходящие слова. Пауза ощутимо затягивалась, и Ахнир Талай заговорил снова:

– Через некоторое время, Льод, вы привыкните легко определять вид дракона по его имени, если, конечно, ваши изыскания будут как-то связаны с драконами. Если же вы решите не встречаться с ними – достаточно просто озвучить это пожелание сподручникам, и они займутся обездракониванием ваших маршрутов.

Льод не слушал Ахнира. Теперь он смотрел в глаза Шеварры, травно-зелёные с пульсирующими зрачками, и лицо эльфа приобретало глуповато-добродушное выражение.

– Гм, – сказал Ахнир Талай, и Льод Нумер едва заметно вздрогнул, оторвался от глаз Шеварры.

– Удивительно, – произнёс он. – Я слыхал про человеческие ипостаси драконов, но не ожидал, что они такие… такие… И часто вы разгуливаете здесь в облике человека, милая?

– Лысина твоя милая, – Шеварра упёрла руки в бока, – и в каком виде я разгуливаю…

– Захлопнись! – велел Ахнир, и драконица умолкла.

На Льода было жалко смотреть: из молодцевато-бодрого эльфа он в одно мгновение превратился в оплывшее и одновременно высохшее эльфское чучело.

– Ядовитые драконы – вероятно, наиболее неприятные в общении, – как ни в чём не бывало заговорил Талай, бросая мрачный взгляд на Шеварру. – Впрочем, ледяные тоже весьма специфичны. Не считайте их злыми, это просто особенность строения, такая же как хвост или гребень. Если подумать, то вы согласитесь: отравлять ядом слова – самое безобидное, что могут делать такие драконы, однако требуется определённый навык, чтобы взаимодействовать с ними, не теряя самообладания. Если пожелаете что-то узнать у ядовитого дракона – я советую говорить с ним в присутствии их старейшего, Вронаана, я покажу вам его, когда мы доберёмся до во-он той лужайки с мятликом. Вронаана обыкновенно можно найти в соломенной хижине за холмом, но вам не нужно ходить туда самостоятельно – просто озвучивайте сподручникам, с кем из драконов хотите поговорить, и его будут приводить к вам. Но, конечно, если пожелаете прогуляться, то сподручники сопроводят вас.

– Хм, – Льод издал этот звук, не поднимая глаз.

Шеварра и Рратан делали вид, что поглощены разглядыванием листьев мельроки.

– Как я уже сказал, – увлекая Льода дальше, бодро говорил Ахнир, – род дракона можно определить по его имени. Если слышите бойкое слово, которое звучит так, словно вас прокляли горным обвалом – скорее всего, это имя ядовитого дракона. Если имя подошло бы эльфу или человеку, но отзывается на него не эльф – наверняка это дракон из эфирного семейства: к примеру, Моран или Коголь.

Льод Нумер, всё ещё втягивающий голову в плечи, покорно шагал вслед за Ахниром Талаем. Спина у него была напряжённой, точно в любой миг он ожидал, что Рратан запустит в него бадейкой.

– У ледяных драконов имена такие, словно кто-то подавился костью, нарекая драконыша, и хрипение приняли за имя: например, Хшссторга или Сххеакк. Имена снящих ужас немного на них похожи, но менее шипящие и более звучные – как будто кто-то сквозь зубы желает вам недобрых снов: Оссналор, Яшуммар.

Шеварра и Рратан провожали эльфов взглядами, и взгляды эти были задумчивыми. Голос Ахнира звучал всё тише:

– Со слышащими воду всё просто: вы слышите набор звуков, который трудно повторить без практики, и сразу понимаете: это имя дракона, потому как что ещё это может быть? Их старейшего зовут Арромеевард, и это одно из самых простых имён.

Ахнир и Льод уже почти выбрались из зарослей мельроки, голос Талая звучал спокойно и бодро, и оба эльфа делали вид, что ничего неловкого здесь не происходило. И они просто желают как можно скорее покинуть это тенистое местечко, выбравшись под палящее солнце, хотя по тени можно было дойти почти до самой лужайки с мятликом.

– Но иногда драконы одного рода высиживают яйца драконов другого рода – обычно в качестве платы за другую услугу или по договорённости, если яиц не хватает для полной кладки. Тогда драконыша нарекает высидевший род, и для драконов вполне понятно, почему, к примеру, снящую ужас драконицу зовут Даарнейриа, хотя это имя больше подходит слышащим воду… Если вы задержитесь в Донкернасе, то со временем привыкните к драконам, их именам, видам и поведению. Пока же просто запомните: драконы разумны лишь условно, и пусть вас не обманывает их человеческий лик. Драконы ленивы, ибо концепция осмысленности жизни чужда им, они не стремятся приносить пользу миру или служить науке. Нам часто приходится их заставлять. Мы – вечные наставники и опекуны этих удивительных созданий…

– Ну, и что ты можешь прошипеть об этом Льоде? – с любопытством спросил Рратан, когда голос Ахнира окончательно потерялся за стеной дрожащего от жары воздуха.

– Мерзкий эльф, – Шеварра пожала плечами и нога за ногу направилась по тропинке в сторону замка. – Ничего нового. Надеюсь, Ахнир его не предупредит насчёт межвидовых связей, тогда этот огрызок точно схватит за задницу какую-нибудь драконицу и очень удивится. Хотела бы я это видеть, а ты?

– Шеварра! – Рратан шутливо махнул на неё бадейкой, несколько капель воды взлетели в воздух, задорно блеснули и упали на иссохшую траву. – Я уже жалею, что жрал салат с улитками за завтраком: эти улитки были умнее тебя!

– Зато они не могли в тебя плюнуть, – не растерялась Шеварра, – Кэсʼсой!

Рратан легко увернулся от струи зелёной слюны, та упала на ковёр спорыша и с шипением выжгла в нём чёрное пятно.

– Я же говорю: улитки умнее! – дракон покрутил пальцем у виска. – Ты сейчас просто слила полчашки воды!

Шеварра дёрнула плечом:

– Всё, Рратан, самый правильный в мире дракон, прекрати меня бесить и скажи: что ты такого заметил в этом Льоде?

– Да не в нём, – Рратан ещё раз неодобрительно посмотрел на выжженный спорыш и пошёл по тропе дальше, – а в том, как его Ахнир готовит, ты же видишь, обстоятельно так, серьёзно.

– Ну и что. Ему тут работать.

– Но, – поднял палец Рратан, – на кой Ахнир нам сказал, что про выезды с этим Льодом пока нет распоряжений, куда нам с ним выезжать? Зачем ему рассказывать, как определять виды драконов и как обездраконивают маршруты, если сейчас все разъезжаются?

– Значит, он тут надолго, – поняла наконец Шеварра, – и эльфы это точно знают. Значит, с водой всё очень плохо.

– Какая сообразительная драконица, – мрачно восхитился Рратан. – Неужели я в тебе ошибся, и ты умнее улитки из моего салата?

* * *

Из-за проблем с водой Донкернас обездраконел столь быстро, что Илидор и Даарнейриа не успели даже толком поговорить, не то что сделать нечто такое, что расстроило бы Куа окончательно.

В тот памятный день золотой дракон и снящая ужас драконица дошли до колодца, Даарнейриа рассказала, что слышащие воду говорят, будто вода иссякла в земных жилах, хотя одна гнутая кочерга знает, как такое возможно. И что схожие сложности возникли во всём Донкернасе, за исключением западных и северных областей, которые организовали поставку питьевой воды по безумным ценам, виртуозно обходя повеление владыки домена давать воду бесплатно. И что из другого домена, то ли из Хансадарра, то ли из Варкензея, в Донкернас едет маг воды, который, быть может, во всём этом разберётся, а пока он не разобрался – драконов отправляют кого куда.

Илидор тогда слушал Даарнейрию вполуха: его куда больше занимали текуче-танцующие движения драконицы и мысли об очень, очень удобной развилке на дереве бубинга, ну а потом, когда Даарнейриа и Илидор пошли обратно по тропе с наполненным заново ведром, их догнали сподручники, посланные Корзой Крумло на поиски «этой захухрой драконицы, которая давно должна была вернуться». Среди сподручников оказался и давешний прыщавый эльф с бакенбардами, специалист по зажигательно смешным шуткам – как будто Корза его послала за Даарнейрией нарочно, зная, что он встретит заодно и золотого дракона, и желая как следует рассердить Илидора.

Илидор действительно разозлился. Какой кочерги, придурочные эльфы, зачем вы нас нашли так легко, почему бы вам было не заблудиться в холмах Айялы или где-нибудь в соседнем домене, а?

Сподручники увели Даарнейрию, по дороге осыпая шутками вроде «Не всё то чудище, что дракон». Даарнейриа невозмутимо шла-плыла между ними, настолько невозможно прекрасная, насколько может быть невозможно прекрасной снящая ужас драконица, а Илидор смотрел им вслед, обхватив себя крыльями, и бешеным усилием воли сдерживал желание разломать ведро о голову бакенбардистого эльфа и ещё воткнуть дужку ему в ухо.

Потом под звук бурлящего в горле низкого рычания Илидор отправился поливать злосчастные огурцы, и большая удача для Куа, что он к тому времени куда-то убрался, а то бы, пожалуй, огурцы получили ещё и удобрение.

Вечером начался дождь, некоторые драконы ушли спать в замок, и в спальных комнатах Илидор и Куа наконец подрались. В результате Куа лишился переднего зуба, и в ближайший месяц ему предстояло смешно шепелявить, Илидор ещё сильнее разбил руку, ушибленную о стену машинной, и, что самое паршивое, Ахнир узнал о драке.

В спальных комнатах на тот момент были только драконы, и это означало, что кто-то из них шпионит для эльфов. Те иногда умудрялись вырастить для себя шпионов из драконышей, но другим драконам редко удавалось их определить. Разве что Оссналор о чем-то догадывался или даже знал наверняка, но вот уж кто не стал бы делиться своими догадками с другими драконами.

Из-за этой драки, для разнообразия, Илидору не пришлось в наказание сидеть в машинной, хотя это он врезал первым. Ахнир ограничился тем, что на три дня запретил золотому дракону выходить из замка – видимо, эльф опасался, что в машинной Илидор расшибёт себе ещё что-нибудь, а до запланированной поездки в Уррек оставалось не так много времени. А Куа предстояло на рассвете выехать в домен Сейдинель – и ведь его, если по справедливости, тоже стоило наказать: ударил первым, конечно, Илидор, но кто подставил ему подножку и подложил камень под подушку?

Три дня золотой дракон провёл, слоняясь по замку, напевая песни, страстно мечтая о небе и погибая от скуки. Под конец Илидор даже на миг подумал, что лучше бы он провёл в машинной одну ночь, чем трое суток – в каменном мешке.

А ведь многие драконы живут в этих мешках годами. Некоторых вообще забирают в лаборатории, а другие некоторые, вроде Арромееварда, двести лет торчат в камерах, скованные машинами или цепями, которые гасят их магию.

Илидор содрогался при одной лишь мысли о том, на что похожи их дни. И ещё сильнее – при мысли о том, что он тоже мог бы стать Плохим Драконом – а он мог бы, окажись в нём вредности чуточку больше, чем любопытства, и если бы ненавидеть эльфов ему хотелось хоть немного больше, а увидеть мир за пределами замка – немного меньше.

Илидор даже почти пообещал себе больше не бить лицо Куа без очень веских причин. Не хватало ещё превратиться в Плохого Дракона и на половину вечности застрять в камере южного крыла!

Потом золотого дракона наконец выпустили из замка в непривычно пустую Айялу, по которой он мог сколько влезет слоняться в ожидании отъезда. Иногда Илидор навещал в кладках эфирную Балиту и ледяного Сххеакка – поскольку других драконов в Донкернасе почти не осталось, дружить им было не с кем, и они не возражали пока что дружить с Илидором.

Золотому дракону уж тем более не с кем было дружить.

Балита говорила в основном о яйцах и драконышах, а Илидор в этом мало что понимал – его просто забавляло, как бьются разрядами четыре чёрных яйца с голубыми и сиреневыми пятнышками, он не отказывался покараулить их, пока Балита разминает крылья над Айялой, и он любовался полётом гибкой серо-голубой драконицы, но, по правде говоря, с тем же успехом мог делать это откуда угодно ещё. Яйца не нуждались в присмотре, пока Балита летает, просто она не любила оставлять их «на произвол судьбы». Такая уж она была, Балита, – тревожная.

– Как ты думаешь, они не обижаются, что я их оставляю? – взволнованно спрашивала драконица и подрагивала крыльями, словно сдерживалась из последних сил, чтобы не обнять яйца и не засюсюкать над ними. – Как ты думаешь, им не вредно такое жаркое лето? Тебе не кажется, что они сегодня не настолько чёрные, как были позавчера?

В человеческом облике Балита выглядела как сбежавшая от роскоши дочь владыки домена: высокая, тоненькая, длиннорукая и длинноногая, с королевской осанкой и копной блестящих светлых волос. У неё было чуть вытянутое скуластое лицо, аккуратный нос с веснушками, бледная кожа, тонкий рот и синие глаза со светло-зелёным ободком вокруг радужки. Илидор помнил, как поначалу, когда он только познакомился с семейством, ему всегда казалось, что тревожность Балиты – исключительно проявление странного чувства юмора драконицы. Никак не вязалась с её обликом эта постоянная взвинченность.

А Сххеакк, высиживавший яйца ледяных драконов, безостановочно ныл. Не потому что ему не хотелось высиживать яйца – нет, он всегда был таким, ледяной дракон Сххеакк. Он ныл из-за пересохших прудов и обмелевшей руки Буянки, страдал из-за того, что его семейство и приятели разъехались, и даже из-за того, что оставшимся в Донкернасе драконам велено было находиться в человеческом облике, чтобы расходовать меньше воды. Менять ипостась, чтобы размять крылья, разрешалось один раз, в полдень. Сххеакк, как большинство драконов, не любил подолгу оставаться в ипостаси человека, но именно от него никто этого и не требовал, ведь Сххеакк высиживал яйца, а это невозможно делать в облике человека. Однако не было предела негодованию этого дракона.

– Почему бы им не запретить себе распивать отвары? – бухтел Сххеакк. – Себя-то, небось, не сдерживают!

Или:

– Почему Теландон не может просто договориться с владыкой домена? Пусть возят нам воду из других мест! Мы важнее каких-то поселений на отшибе! Что они будут делать без нас, хочу я знать?

Или:

– Интересно, хоть кто-то в соседних доменах почешется? Как писать письма и выпрашивать драконов – так все сразу торопыги, а как помочь – так где каждый из них?

Способность углядывать в любых событиях недостатки и опасности делала Сххеакка настолько непонятным Илидору, насколько ему вообще мог быть непонятен другой дракон. Не то чтобы Илидор был склонен видеть в событиях и вещах только хорошее, но он решительно не понимал, какой смысл в вечных страданиях, как Сххеакку удаётся существовать среди боли и мрака каждый день и не удавиться на собственном хвосте от безысходности.

Золотой дракон, пусть и чуточку выбитый из колеи, всё равно оставался самым бодрым и довольным жизнью среди всех не разъехавшихся драконов Донкернаса.

– Вот чего ты такой радостный? – досадовал Сххеакк.

– А что такого страшного случилось-то? – не понимал Илидор.

Сххеакк раздражённо хлестал по траве длинным змейским хвостом и ничего не отвечал.

Илидор всегда предпочитал человеческую ипостась драконьей: в ней полнее ощущался этот удивительный окружающий мир, а когда Донкернас опустел, из родников удавалось собрать достаточно воды, чтобы речь не шла о каких-то особенных страданиях от жажды. Илидор обожал лето, и в кои-то веки никто ему не мешал наслаждаться жизнью: эльфы были слишком заняты, бегая кругами и вопя друг на друга, полянки и лужайки Айялы были свободны, не нужно изыскивать пути, чтобы не столкнуться с драконами, которые особенно явно недолюбливали Илидора. Вот даже Куа забрали в далёкий северо-западный домен Сейдинель!

Может, Илидору повезёт, и на Куа там свалится что-нибудь тяжёлое.

Владыка домена, хотя Сххеакку про это никто не доложил, озаботился поставками питьевой воды в замок Донкернас. Да, воды всё равно едва хватало, а нередко телеги просто не добирались до замка, таинственно пропадая по дороге: в домене хватало обезвоженных поселений, жители которых предпочитали рискнуть гневом владыки домена когда-нибудь потом, чем умереть от жажды сегодня. В попытках найти ещё какие-нибудь пути решения этой проблемы Донкернас покинули одновременно Теландон, его первый помощник Тарис Шабер и вторая помощница Альма Охто.

Драконы их не любили и могли бы порадоваться отсутствию всей донкернасской верхушки, но без этих эльфов замок остался на попечении мстительного Ахнира Талая и старших драконьих воспитателей, Флёда Жирая и Корзы Крумло, – всех троих драконы не любили ещё больше. Единственное хорошее, что в них было: они гораздо реже Теландона доставали драконов бухтежом про осмысленность жизни, пользу для мира и науки и счастье, которое драконы обрели в лице эльфов, которые не позволяют им лениться и просто быть драконами.

Илидор оставался бодрым и довольным жизнью. Он не умел погружаться в пучину уныния: впереди всегда было что-нибудь радостное и щекотно-любопытное. Сейчас, к примеру, оставалось всего два дня до поездки в Уррек, где золотому дракону предстояло изучить заброшенную шахту на предмет ценных ресурсов. Заброшенная шахта – это скучно, но впереди – новые места, новые лица, и рядом с Илидором останется только один из этих троих эльфов повышенной мразотности – Ахнир Талай. Илидор ждал предстоящей поездки, несмотря на то, что ему предстояло путешествие в клетке, в закрытой повозке – всё равно Илидор ждал. Всякий раз, когда золотой дракон подолгу не покидал Донкернас, ему казалось, будто жизнь снаружи утекла уже очень-очень далеко, он безнадёжно отстал от неё и никогда не догонит. Подумать только: три года назад он вообще никуда не ездил, весь его мир состоял из замка и Айялы, и тогда Илидору казалось, что Айяла – это почти бесконечно много!

Словом, своим довольным видом золотой дракон частенько раздражал Сххеакка.

Впрочем, в этом не было ничего нового. Ни в том, что Сххеакк был чем-то недоволен, ни в том, что Илидор кого-то раздражал.

Появление Льода Нумера, насколько мог судить Илидор, только добавит Донкернасу проблем – уже добавляет, а вот будет ли от него толк?

– Он использует магию слишком близко к нашей кладке, – говорила вчера Балита, нервно простирая крыло над четырьмя яйцами. – Как ты думаешь, им это не вредит?

Вдобавок из-за Льода сегодня в Айялу выпустили подростков, всех семерых драконышей трёх родов. Льод Нумер развил бешеную деятельность и решил, что ему позарез нужна помощь слышащих воду и ледяных драконов – хотя в день своего приезда, после долгой беседы с эльфами, Льод решил, что от драконов толку уже не будет, они сделали что могли ещё месяц назад, когда водные жилы начали иссыхать. И поскольку взрослых Хороших Драконов отослали из Донкернаса, теперь оказалось, что среди оставшихся есть только один слышащий воду, которому разрешено покидать замок – Уррайстрард – и его маловато для буйной активности Льода. Был ещё старейший слышащий воду Арромеевард, но его выпускать из камеры никак нельзя, дел он натворит таких, что ещё месяц заикаться будут все, а Льод Нумер с визгом сбежит из Донкернаса в свой Хансадарр, и все эльфы этого домена ещё сто лет будут пугать детей огромными бешеными драконами.

Арромеевард был злобной тварью, никто и никогда не мог сказать, чего от него можно ожидать. Этот дракон неустанно изобретал способы вредительства без нарушения данного эльфам Слова, на его совести было не менее десятка важных контрактов, которые Донкернас в лучшем случае не получил, а в худшем – потерпел по ним серьёзные убытки. Арромееварда не любили даже другие драконы, которые обыкновенно сочувствовали самому вредному из своих сородичей больше, чем добрейшему из эльфов. Но только не Арромееварду. Это чудище могло, к примеру, пнуть драконыша из собственного рода, если считало, что драконыш слушает его недостаточно внимательно. Мог рявкнуть на кого-нибудь, столкнувшись в коридоре, и погнаться за ним, злобно хохоча, звеня цепью, вырванной из рук эльфов. Лет десять назад он так пнул Илидора, что тот впечатался лбом в открытую дверь машинной. Арромееварду тут же досталось от стражих эльфов, конечно, но этой истрёпанной туше нипочём были несколько лишних шрамов. Старый дракон хохотал, как ненормальный, и говорил, что золотую шкуру Илидора нужно положить у входа в его камеру, дескать, это его развеселит. С тех пор Арромееварда выводили из его камеры только обездраконив предварительно его маршрут: эльфы решили, что он спятил достаточно сильно, чтобы всерьёз навредить какому-нибудь драконышу. Совсем не выводить из камеры старейшего дракона было, к сожалению, нельзя.

Другие драконы могли б уважать Арромееварда хотя бы за упёртость, поскольку лишь бесконечно упёртое существо способно вредительствовать столетиями, невзирая на кары и наказания, однако Арромеевард действовал скорее из желчной старческой вредности, чем из принципа. И его нисколько не останавливало, если его затеи вредили другим драконам, даже его собственному семейству слышащих воду.

Он ненавидел всех.

С него бы сталось устроить эти самые сложности с водой в Донкернасе, с него бы сталось это сделать хотя бы для того, чтобы насолить эльфам, пусть даже самому Арромееварду и другим драконам пришлось бы потом долго-долго страдать от жажды. Конечно, сил одного дракона, даже очень старого и опытного, не хватит и на десятую часть водоёмов Айялы, даже если бы этот дракон не находился максимально далеко от них, да ещё в камере, гасящей его магию. Но эльфы поначалу всё равно подозревали, что Арромеевард имеет к этому отношение, – просто потому, что старейший слышащий воду дракон был жуткой скотиной. И его нельзя было привлекать для решения каких бы то ни было проблем.

С ледяными всё было не столь бесконечно ужасно, но тоже нехорошо: перед Хшссторгой Льод терялся до оцепенения, и мало кто мог бы его в этом упрекнуть, а Сххеакку нельзя было надолго покидать кладку. Потому эльфам и пришлось подтянуть подростков-драконышей, ещё не умеющих менять ипостась, что было не принято, притом всех семерых сразу: Теландон не счёл бы правильным оставлять в замке двух ядовитых подростков, когда их ледяные и слышащие воду приятели вышли в Айялу. Разлука с привычной стаей плохо повлияет на всех подростков, включая тех, которые должны помогать Льоду, – так сказал бы Теландон, и в соответствии с этим поступил Ахнир. Всякий донкернасский эльф знал, что у драконышей в таком возрасте ещё сильны отголоски обострённой детской тревожности.

Конечно, сами драконы на это могли бы заметить, что эльфы делают всё, чтобы развить у их детей эту самую тревожность, но драконов никто не спрашивал.

Из-за всего этого эльфы нервничали не меньше тревожных драконышей-подростков и каждый миг ожидали какой-нибудь подлянки, но при этом в Донкернасе образовался такой бедлам, что драконышей умудрились оставить без присмотра. В обычное время они должны были ходить по Айяле только под присмотром не менее чем пятерых сподручников и одного мага или учёного. Но когда одновременно нужно организовать отъезд пары десятков драконов, приём питьевой воды, правдами и неправдами добытой в Хансадарре и Варкензее, изыскания Льода Нумера и все обычные процессы до кучи… Словом, получилось так, что три драконыша из семи остались без присмотра, и двое из них немедленно передрались.

Если что-то могло в эти дни расстроить эльфов ещё больше, то этим чем-то определённо была драка между драконами.

И Ахнир Талай определённо был не тем эльфом, который способен воспринять происходящее стойко и взвешенно.

– Что тут было, вашу ёрпыль, драконы подрались?!

Пятна сожжённой ядом полыни и гномьего зева невыносимо смердят тухлыми тряпками. Трава с другой стороны усеяна ледяными иголочками, они уже подтаивают и печально сползают к земле, оставляя слёзные следы на сухой сероватой траве. Там-сям выворочены комья земли. Поверх неё висят в жарком воздухе ленты зеленоватого дыма.

Конечно, тут подрались драконы. Что ещё оставляет такие следы, полёт медоносной пчелы?

Ахнир Талай стоял возле выжженного ядом пятна травы и громко желал знать, кому из драконов нужно надрать чешуйчатую задницу за загубленный гномий зев. За спиной Талая по-медвежьи переминались два сподручника с палками в руках. Илидор, улыбаясь до ушей, наблюдал за эльфами из своего излюбленного укрытия в ветвях старого дерева бубинга. Широкие и толстые густо растущие листья способны скрыть внутри целый отряд золотых драконов, вымахавшая по пояс крапива на десять шагов вокруг дерева надёжно защищает от нежелательных гостей, а в давешней драке Илидор участия не принимал, и это любой дурак поймёт, только лишь взглянув на следы. Потому сегодня у Ахнира Талая не должно возникнуть желания наорать на Илидора или «вырвать к шпыням заросли крапивы вместе с деревом и стащить с него эту наглую чешуйчатую жопу».

Во всяком случае, у Ахнира не должно возникнуть такого желания в большей степени, чем обычно. А обычно корчевать крапиву и стаскивать с дерева чешуйчатую жопу Илидора не разрешает верховный маг Донкернаса Теландон. Собственно, дело было не в Илидоре – Теландон пресекал любые бессмысленные разрушения и не позволял портить драконам настроение без нужды, потому дерево бубинга продолжало стоять где стоит, крапива продолжала расти всё выше и гуще, а Илидор продолжал ухмыляться из ветвей.

Не то чтобы Теландон был прекраснодушным ревнителем созидания и всяческого добра – просто считал, что нет смысла множить ненависть у себя на пути, ибо это удлиняет любую дорогу. Дерево бубинга растёт в холмах Айялы уже сотню лет, а драконы любят растения, потому их расстроит уничтожение дерева, пусть даже никому из драконов оно нашпынь не сдавалось до того, как несколько лет назад его облюбовал Илидор.

Другие драконы не шибко любят Илидора, но это Теландону не важно – того, кто уничтожит дерево, они не полюбят ещё больше.

Ответом на воззвания Ахнира был только вялый стрёкот кузнечиков и преданное молчание сопровождавших его сподручников, и Талай начал заводиться, как охранная машина на стене замка.

– Кто это сделал? Кто, вашу шпыню?!

Совершенно без толку ругаться, ведь даже в изрядно обездраконевшем Донкернасе Ахнир не сможет понять, кто из драконов здесь подрался, если только они сами не признаются.

Сподручники опускали головы, разводили руками. Илидор, беззвучно смеясь, ловко перетёк по ветке чуть ближе, чтобы лучше видеть пылающие уши Ахнира Талая.

– Где старейшие? – грозно вопрошал Ахнир и упирал руки в бока, становясь похожим на знак «∱» с пылающими ушами. – Где эти шпынявые драконы, жвару им в захухру, кто должен следить за драконышами? Где Вронаан?

Сподручники дружно указали на замок. Илидор нахмурился. Вронаан в замке? С чего бы это?

Ахнир кисло посмотрел в ту сторону и сложил руки на груди, видимо, по новой напрягая воображение. Запыхтел – вероятно, с этим звуком в нём боролось стремление немедленно наорать на Вронаана и нежелание возвращаться в замок, особенно с учётом того, что орать на старейшего дракона – всё равно что орать в никуда. Спина эльфа напряглась. Илидор стал отползать по ветке обратно. Кажется, Талай постепенно движется к состоянию ледяной ярости, и у золотого дракона не было ни малейшего желания в этот момент попасться Ахниру на глаза, вне зависимости от того, виноват Илидор в чём бы то ни было или нет.

Дело было, конечно, не столько в загубленном гномьем зеве, сколько в нагляднейшей иллюстрации, как весело всё в Донкернасе катится в бездну вверх тормашками и насколько эльфы не в силах сейчас это контролировать. Вот даже драконы дерутся неподалёку от замка и им за это, кажется, ничего не будет.

А Илидор, конечно, искренне злорадствовал.

И потому, что Донкернас куда-то там катится, и потому, что свидетельство этого, пованивая жжёной травой, раскинулось именно перед Ахниром Талаем, а не каким-нибудь другим эльфом, и потому что Теландона и его помощников нет на месте, потому драка и её последствия – проблема именно Ахнира, а не кого-нибудь другого.

Если подумать, то в Донкернасе было полно эльфов, которым Илидор почти не желал зла. Во всяком случае, о которых золотой дракон большую часть времени не вспоминал.

Наверное, теперь Ахнир Талай отдаст сподручникам указание разобраться, кто именно, шпынь его в бзырю, виноват в непотребстве, а сподручников хватит на то, чтобы задать по паре вопросов нескольким подвернувшимся драконам, ничего не выяснить и растащить всех подвернувшихся по малым машинным на ночь.

Малые машинные – это не очень страшно. Особенно когда ты подросток-драконыш. Когда ты ещё цепляешься за иллюзию, будто просто не разобрался до конца, как работает мир вокруг тебя, а как только ты разберёшься, мир тут же станет лучше и справедливее.

Маленькие драконыши совершенно в этом уверены. К подростковой линьке, когда они вступают в половозрелый возраст и получают возможность менять ипостась, от этой уверенности остаются главным образом лохмотья, но иногда эти лохмотья спасают от царапучей реальности.

И на кой Ахниру Вронаан? Он никогда не ходит к драконышам, которых растят в замке. Скорее всего, тех драконов, что подрались сегодня, Вронаан видел один раз в жизни – когда они вылупились на свет, и теперь понятия не имеет, кто их них мог подраться, а кто не мог. Скорее, спрашивать об этом нужно Хшссторгу и, быть может, кого-нибудь из эфирных драконов. Они точно приходили к драконышам много раз за эти годы, знали в лицо и по именам подростков, которых выпустили из замка сегодня.

Илидор видел драку издалека, успел вернуться на дерево бубинга до того, как следы побоища обнаружил Ахнир, и теперь его бессильная злоба очень веселила Илидора.

Что показывало, насколько плохо Илидор понимает Ахнира Талая.

Эльф молчал и понемногу переставал походить на взъерошенную курицу, всё больше становился привычным собой: внешне спокойным, занудным и сдержанным эльфом – перемена видна была даже по его спине, и это страшно не понравилось Илидору. Когда дракон пытался понять, как двигаются мысли в голове Ахнира, ему не придумалось никакого исхода или вывода, который мог бы так неожиданно успокоить и выровнять его.

В общем-то, Илидор очень плохо понимал не только Ахнира, а любого эльфа – просто потому что сам он никогда не был на месте эльфов.

– Драконов не кормить, – сухо бросил Талай, заложил руки за спину и как ни в чём не бывало зашагал по тропе дальше, к теплицам, – ни сегодня, ни завтра.

Илидор едва не сверзился с ветки. В каком это смысле не кормить, вы что, ополоумели от обезвоживания?

Сподручники переглянулись, бакенбардистый аж икнул.

– Но Теландон никогда такого не… – начало было другой сподручник, чуть повысив голос: Талай уже успел отойти шагов на семь.

Илидор отполз по ветке ещё дальше. Ахнир остановился, медленно обернулся к подавшему голос сподручнику и уставился на него, едва заметно изогнув одну бровь.

Этот смуглый лысый здоровяк появился в Донкернасе зимой и, видимо, тоже ещё не успел толком разобраться, что такое Ахнир Талай. Лысый здоровяк был смугл, кошачье-гибок, лицо его словно вытесали из пористого камня, а завиток правого уха был сплошь увешан серёжками. С острой верхней части уха к мочке спускалась витая цепочка. Удивительно, что никто из драконышей за полгода не оторвал эту цепочку вместе с ухом.

– Чайот Гарло, выразился ли я достаточно ясно? – скучным голосом осведомился Ахнир.

Здоровяк скривил толстые губы и неохотно пожал плечами.

– Драконов не кормить, – повторил Талай. – Всех. Они все наказаны за драку.

Степенно развернулся и зашагал по тропе дальше. Сподручники, исподлобья косясь друг на друга, последовали за ним на отдалении.

– Чтоб тебе на ежа упасть, – от души пожелал Илидор удаляющейся спине Ахнира. Подумал и добавил: – Три раза.

Золотой дракон, в отличие от сподручников, прекрасно понял, что последняя фраза Талая предназначалась не им. Эльф знал, что Илидор затаился в своём любимом убежище, в густой кроне дерева бубинга и рассчитывал, что услышанное одним драконом очень быстро станет известно всем остальным драконам.

Всё-таки эльфы были совсем не наблюдательны в том, что считали малозначимым для себя или Донкернаса. Например, невраждебных отношений между драконами.

Ахниру и в голову не приходило, что Илидор мало о чём рассказывает другим драконам, даже если те его изредка о чём-нибудь и спрашивают.

Людские земли Уррек, двадцать девятый день сезона восточного ветра

В повозке было душно и темновато – «даже для дракона», сказали бы некоторые, но на самом деле драконы видят в темноте не лучше людей или эльфов. В пути Илидора укачало, и сейчас, когда телега давно уже не двигалась, на дракона продолжала накатывать тошнота. Долгая дорога после двух голодных дней в Донкернасе – то ещё удовольствие, да и в пути Ахнир Талай частенько «забывал» сказать сподручникам, чтобы покормили дракона. Так что в животе у Илидора болталось только несколько кружек воды и тоскливые голодные кишки, основательно разболтанные ухабистой дорогой. Запах прелого сена вызывал дурноту, голова кружилась от качки и голода – как во время первого полёта, подумал вдруг Илидор и радостно улыбнулся, несмотря на дурноту и сварливое урчание в желудке.

…наконец-то золотой драконыш сумел выбрался на стену, которая выходит на самую тёмную часть Айялы. Золотая чешуя блестит в свете звёзд, шея вытянута вперёд и вверх, ноздри жадно ловят ночной воздух, он наполняет грудь ужасом и восторгом.

Сегодня с крыльев Илидора сняли верёвки, и он знает, что теперь может летать. Другие эфирные драконыши – не такие, как он, другие эфирные драконыши думают, будто дело было вовсе не верёвках, а в запрете эльфов, другие эфирные драконыши не смогут взлететь, пока эльфы этого не позволят. Так говорит Куа.

Илидор подпрыгивает, цепляется четырьмя лапами за стену между зубцами, перевешивается наружу, голова идёт кругом. Если он не взлетит, то переломает себе кости, а то и разобьётся насмерть.

Но он взлетит, потому что он дракон, и его крылья уже развернулись в нетерпении, наполнились воздухом. Голова кружится сильнее, кажется, будто звёздное небо сейчас окажется сбоку или под ногами, но Илидору совсем не страшно: сердце сильно-сильно колотится в грудь изнутри и восторженно кричит ему, что самое лучшее на свете – быть драконом и лететь!

Сильно оттолкнувшись задними лапами, золотой драконыш отбрасывает от себя каменную стену и, хлопнув крыльями, падает в звёздное небо, как в воду…

– Эй! – полог разошёлся, в повозку заглянула круглая голова с двумя вихрами на макушке. – У вас тут человек в клетке! Вы в Урреке, эльфы, здесь такое не считается нормальным!

– Это дракон, джа, – донёсся сквозь полог негромкий голос Ахнира Талая, прибитый пылью долгой дороги.

Пауза.

– А. Ну ладно тогда. А точно дракон?

«Цок-цок» ногтем по металлу: Ахнир стучит по знаку Донкернаса на дорожной куртке.

Илидор знает, что такое «джа»: одно из обращений к людям, принятое в землях Уррека. Только Илидор ещё не сумел разобраться, почему одних людей Ахнир Талай называет «джа», других «ра» третьих «до» или «кей».

Сейчас будет проверка документов. Никто не может просто так рассекать с драконами где ни попадя, то есть за пределами донкернасского домена. Это правило можно понять, а вот чего Илидор понять не мог – как бы все эти люди и эльфы узнавали, что в повозке сидит дракон, если бы сами донкернасцы об этом не сообщали.

Если бы они с Ахниром ехали, положим, верхом, то кто бы узнал?

Впрочем рано или поздно какие-нибудь стражники в каком-нибудь поселении всё равно спросили бы о дорожных грамотах, да и ездить верхом Илидор, разумеется, не умел.

Каким, в кочергу, образом, он собирается передвигаться после побега, минуя всех этих стражников? Ведь лететь, не привлекая к себе внимания, золотой дракон, надо думать, не сможет, даже если выберет самые ненаселённые с виду места – Илидор уже уяснил: если ты хочешь что-либо утаить, то можешь смело рассчитывать, что в самом глухом лесу, самом заброшенном селении и самой глубокой реке непременно найдётся праздношатающийся эльф или человек, который увидит, запомнит, запишет и в красках нарисует именно то, что ты пытаешься спрятать. А догнать одного дракона на другом – невеликая сложность.

С улицы доносились обрывки фраз Ахнира, бормотание сподручников, ещё какие-то незнакомые голоса. Потом повозка дрогнула и куда-то потащилась.

Илидор сделал глубокий вдох, отчасти чтобы прогнать дурноту, отчасти – пытаясь различить запахи этого места, которые должны были просочиться через неплотно задёрнутый полог. Должны же?

Всё растворялось в вони гнилой соломы, пота, долгой дороги. А всё, что можно было разглядеть через недозадёрнутый полог – это жёлтый солнечный день. Золотой дракон жадно смотрел в эту полоску солнечного дня, в которой плясали пылинки и временами мелькали силуэты людей, переходивших дорогу за проехавшей повозкой.

Золотой дракон знал, что это место, этот большой посёлок людей называется Кваф.

Какой он, Кваф? Людный, яркий, тесный, шумный? Чем он пахнет – свежим хлебом, степным ветром, деревом, дорожной пылью, жареным салом, сапожной смолой, лошадиным навозом? Какие дома вокруг, глиняные, кирпичные, из соломы, чурок или камня? Как держатся люди, как разговаривают, одеваются, что носят в руках, как приветствуют друг друга? Во что играют дети?

Илидору хотелось ходить по посёлку и впитывать его в себя, подмечать всякие мелочи вроде расписных кувшинов на подоконниках, уличных котов диковинной расцветки, странных словечек, которые, услышав, повторяешь про себя, едва заметно шевеля губами. Хотелось жмуриться от солнца и посильнее топать ногами, следя, как клубится и оседает пушистая дорожная пыль. И ещё, конечно, хотелось срочно съесть всё, что готовят в этом поселении, вместе с посудой и ложкой.

Но нет, он лишь доедет в закрытой повозке до какого-нибудь спального дома, и его клетку вытряхнут на сеновале или в пустом сарае, или в другом месте, где сподручникам будет удобно за ним присматривать и где он не увидит решительно ничего интересного. А может, его и из повозки доставать не посчитают нужным, если отъезд к шахте запланирован на раннее утро. Просто бросят в клетку краюху хлеба или холодный початок варёной кукурузы, а может, печёную репу – и баиньки, Илидор, встретимся утром.

Привезём тебя к заброшенной шахте и скажем: давай, золотой дракон, лезь под землю и скажи, есть ли там что-нибудь ценное. А потом возвращайся в клетку, под задёрнутый полог в душной повозке.

Из Донкернаса вывозили только Хороших Драконов, то есть таких, которые не попытаются сбежать при первом удобном случае, ну или при втором. И это кое-что говорило о судьбе Плохих Драконов.

Илидора мало волновали клетки или Плохие Драконы, а вот что ему причиняло невыносимую, почти физическую боль – так это неудовлетворённое любопытство. Вокруг был целый мир, огромный, удивительный, красочный и вкусный, ждущий, когда же золотой дракон его исследует, рассмотрит, обнюхает, потрогает, – но делать это из-под полога повозки невозможно!

От этой близкости интереснейшего и желанного мира кругом и от невозможности преодолеть последние разделяющие их шаги Илидор раздражался и расстраивался. А потом принимался напевать, поскольку долго оставаться раздражённым и расстроенным золотой дракон не умел, а от пения ему делалось немного легче. Вот и сейчас он сидел на полу клетки, положив одну руку на согнутое колено, прикрыв глаза, и довольно громко напевал только что придуманный мотив. В мелодии было много воздуха, свободы, воодушевления и ожидания открытий, щекочущих любопытный нос, и постепенно дракону делалось не так обидно из-за того, что он снова увидит одни ошмётки вместо огромного и прекрасного мира.

Как будто мало того, что золотого дракона не возят через города. Почему не дать ему в своё удовольствие изучить хотя бы посёлок? Хотя бы одну улицу? Да хотя бы что-нибудь помимо сеновала, сарая или конюшни! Ну что плохого от этого случится?

Илидор так увлёкся пением, что не заметил, как к повозке подошёл Ахнир Талай и стал смотреть на дракона через отдёрнутый полог. Смотрел, смотрел с непривычной задумчивостью, прислушивался к его голосу, а потом окликнул, раз, другой и почти рявкнул в третий раз:

– Илидор, твою захухру!

Золотой дракон вздрогнул и умолк, но глаз не открыл и позы не изменил. Ахнир мимолётно поморщился.

– Сегодня переночуешь в доме. Попытаешься что-нибудь выкинуть – пожалеешь про тот день, когда вылез из яйца, понял?

Илидор, разом превратившись из расслабленного, полного пренебрежения дракона в дракона очень внимательного и удивлённого, медленно кивнул, поднялся и подошёл к решётке.

– Ты чего это такой добрый, Ахнир?

Эльф не ответил, поджал губы с видом бесконечного презрения и пропал из виду, и до дракона донёсся его голос, совершенно ледяной голос, который Талай использовал, чтобы дать понять: «Я знаю, что тебе не нравится моё указание, но даже в пасть дракона не поместится тот хрен, который я кладу на твоё мнение по этому поводу».

В повозку влезли сподручники, два коренастых и очень мрачных эльфа, которым, собственно и предназначался Ахниров тон. Илидор был настолько взволнован неожиданным послаблением, что у него кровь шумела в ушах, и он даже не осознавал, что стоит в клетке, вытянувшись в нитку, вцепившись в прутья решётки так, что немеют пальцы, а крылья плаща, наполовину развернувшись, трепещут за его спиной, как голодные коты при виде колбасной шкурки.

Замок звякнул. Впервые – не для того, чтобы Илидор отправился из клетки прямиком на задание или спать на каком-нибудь соломенном коврике в амбаре, пока эльфы по очереди несут караул. Его отведут в самый настоящий дом! Он увидит что-топомимо Донкернаса, шахт, каньонов и обрывков солнечных дорог, которые можно разглядеть из-за неплотно задёрнутого полога повозки!

Дверь клетки открылась, и Илидор, едва веря своему счастью, отпустил прутья решётки, шагнул наружу. Он даже не подумал, что, выходя из клетки без ясно высказанного эльфского разрешения, вполне может получить тычок под рёбра, но сподручники смолчали и не тронули его, только смотрели исподлобья, тоскливо и свирепо, как цепные псы, которым хозяин скомандовал «Место».

И что им не нравится? Им же легче, если дракон будет ночевать в доме: не нужно нести караул, можно спокойно отоспаться – ведь не подстилки же они охраняют, когда по очереди бодрствуют в ночи.

Полураздёрнутый полог чуть покачивался от движения нагретого солнцем воздуха, а за пологом был новый удивительный мир, и, если бы Илидор не боялся, что всё это – дурацкая шутка, он бы сейчас орал, пел и вприпрыжку летел навстречу этому чудесному миру, и плевать, что там думают об этом сподручники.

Но дракон не мог поверить в своё счастье до конца и всё ещё думал, что это может быть шутка. Пусть даже Ахнир Талай никогда в жизни ни с кем не шутил, насколько Илидору было известно.

По мнению золотого дракона, это являлось верным знаком однобокости умственных способностей Ахнира, но сейчас Илидор очень одобрял эту однобокость.

Дракон медленно делал шаг за шагом к пологу, запоминая это ощущение ожидания и предвкушения, от которого дрожало в животе, учащалось дыхание. Крылья трепетали, словно на сильном ветру, рот наполнялся слюной, а в воздухе чудился запах булочек с корицей.

Золотой дракон упивался этим моментом, обмазывался им, пил его взахлёб, так, чтобы было о чём вспоминать, даже если его сейчас с гоготом поволокут обратно в клетку.

С улицы донёсся радостный взвизг ребёнка, лай собаки, потом что-то с хрупаньем упало. Илидор наконец дошёл до полураздёрнутого полога, и его никто не остановил, хотя плечи чесались от тоскливых взглядов сподручников.

За пологом виднелась дорога с колейками, продавленными колёсами, и плетень вдоль неё. Потом дорога виляла влево, а взгляд упирался в стену неизвестных Илидору деревьев. На них висели парами небольшие ягоды, похожие на вишню, но почему-то оранжевые, а листья у деревьев были другие, более светлые и с ребристой каёмкой.

Затаив дыхание, в любой момент ожидая окрика или тычка, Илидор протянул руку и погладил полог. Плотная, магически укреплённая ткань невнятно-бурого цвета, покрытая пылью сотен дорог. За два года, что прошли с тех пор, когда его начали вывозить из Донкернаса, эта ткань была и тюремщиком, ограждающим золотого дракона от мира за пределами повозки, и сообщником Илидора, то и дело позволяющим увидеть хоть что-то там, снаружи.

А может быть, это была другая ткань.

Все эти повозки одинаковы, кочергу им в оглоблю.

Илидор развернул плечи так, что в спине хрустнуло, решительно вздёрнул подбородок, отбросил полог и тут же спрыгнул наземь, пока не успело случиться чего-нибудь ещё.

Его схватил в объятия солнечный вечер, напоенный запахами, звуками, красками и удивительнейшими открытиями! Оказалось, повозка стояла у большого дома, выстроенного в форме повёрнутого на ноги знака «ᴝ:», означающего звук «й-о». Точнее, несколько двухэтажных домов были выстроены вплотную друг к другу и соединены переходами таким образом, что получался этот знак. Образовавшуюся в середине тенистую площадку занимали столики торговцев. Возле них ходили туда-сюда женщины, одетые в светлые платья и платки, которые прикрывали головы и плечи, спускаясь до лопаток. На торговцах были длинные, до середины икр, подпоясанные рубашки из тёмной ткани и тёмные же штаны, на головах – тоже платки, но короткие и свободные, скорее даже не платки, а капюшоны. Илидор жадно ощупал глазами людей и переключился на здания: краснокирпичные, с четырёхскатными черепичными крышами и небольшими частыми окнами в обрамлении деревянных рам. Трубы основательные, квадратные, частью своей вынесены наружу, и выглядит это так, словно они дают домам дополнительную опору.

Илидор знал, что всё вот это нагромождение – и есть гостинный дом. Ему не раз доводилось видеть подобные, но всегда или в темноте или пробегом.

Жилые домики на другой стороне улицы были другие, глинобитно-соломенные, под соломенными же крышами, с низко утопленными окошками. Их закрывали от улицы низкие, по пояс, плетни. В один из дворов сутулый мужик закатывал двухколёсную тележку. Голова у мужика была простоволосой, ноги – босыми. Во дворе его встретила равнодушным гавканьем собака, звякнула цепью.

В изумительное буйство звуков, красок и человеческого мельтешения воткнулся иглой скучный голос Ахнира Талая:

– Илидор, шпынь тебе в ёрпыль, иди уже сюда.

Странно, что дракон, оглядываясь по сторонам, умудрился не заметить Ахнира. Он стоял между Илидором и навесами, прикреплёнными на здании в левой части знака «ᴝ:» – навесы дракон почему-то тоже увидел только теперь. Люди, иногда косясь на эльфа, проходили мимо него, а Ахнир Талай торчал прямо посреди дороги, уперев руки в бока. Одетый в ярко-зелёную рубашку, короткую, приталенную, и штаны с завязками на лодыжках, высоченный и костлявый, среди людей он был заметен, как указательный столб, воткнутый в корыто.

Но Илидор увидел его только сейчас. И только сейчас понял, что позади него стоят сподручники, тоже вылезшие из повозки. Стоят на расстоянии, не дышат в затылок, но по-прежнему давят взглядами.

Солнечная красочность нового места слегка поблекла.

– В дом, – разлепил губы Ахнир.

Илидор сверкнул улыбкой и, едва не приплясывая, отправился к двери здания в левой части знака «ᴝ:», на которую подбородком указал эльф.

Тот смотрел на дракона с подозрением и непониманием: что тут, дескать, весёлого, бзыря ты захухрая? – и где ему было понять, почему Илидор улыбается во весь рот и сверкает золотыми глазами так, что в них больно смотреть.

Потому что ему не снится, что его всё-таки выпустили из клетки, тупая твоя эльфская башка.

* * *

Этот человек пришёл на закате, когда Ахнир Талай листал за столом старую книжицу, а золотой дракон Илидор растянулся на полу перед камином, где едва тлели угли. Илидор смотрел на них, жмурил золотые глаза и тихо урчал.

Гость был могуч и горделиво нёс на колонноподобной шее буйно заросшую голову с упрямым изломом рта.

– Одолжи своего дракона, кей, – без предисловия попросил он Ахнира Талая.

Или, если судить только по тону, – скорее велел, чем попросил.

Солнце, невесть как пробившись красным лучом через грязненькое оконное стекло, щекотало пузико мутной картины на стене комнаты. В отличие от эльфов, которые при помощи магии стремились творить удивительную и монументальную красоту, люди использовали магов для решения сугубо практических задач. Например, чтобы сделать крепкие оконные стёкла. И никому потом не приходило в голову их помыть.

Гость, осанистый и хорошо одетый, хотя явственно простого происхождения, определённо был человеком, не привыкшим получать отказы, и Ахнир не отказал. Вообще не удостоил визитёра ответом, мазнул мимо него ледяным взглядом и перевернул страницу книги.

– Детишкам на праздник, – сказал гость, переступив с ноги на ногу. – В степи. Я Фезимий, сын Акаты, водырь степного племени, под моей рукой – самая большая овцеводческая община по эту сторону Катарки. Через четыре дня у нас праздник грядущего приплода, кей, я пригласил много людей из других общин. Мы делаем лучший праздник в степи и хорошо заплатим за дракона.

Илидор едва заметно повёл плечами.

– И чего ты хочешь от дракона, джа? – спросил Ахнир.

Человек, не знавший Талая, наверное, ничего не мог прочитать по его нейтрально-вежливому лицу. Но Илидор ясно видел – по резиновой улыбке, покрасневшим крыльям носа и старательно-неподвижным пальцам – что Талая это предложение интересует, хотя и смущает.

Ну ещё бы, потащи дракона туда, не знаю куда!

Степные племена людей – они не то чтобы дикие, но достаточно буйные, нравы у них предельно простые, и даже среди других людей мало найдётся таких, которые рвутся подходить близко к степнякам, особенно во время гулянки… Но этот человек был одет и говорил как обычный житель небольшого городка или крупного посёлка, хотя сколько-нибудь намётанный взгляд легко определил бы в нём степняка: по тёмному от загара лицу, привычно прищуренным жёлтым глазам – не золотым, как у Илидора, а именно жёлтым, как у кота, – и сложенному из шрамов рисунку, который стекал из рукавов и разбегался по кистям рук.

Однако этот человек не выглядел опасным. А оказаться рядом с рекой для эльфов очень даже желательно: под шумок можно будет наполнить водой бочки, которые увезла каждая повозка, уехавшая из Донкернаса. Наполнять не по одной в каждом из мест, под бдительным взглядом рыбаков или скотопасцев (ими отчего-то кишит любой удобный подъезд к реке!), а сразу все – под шумок гуляния, когда никто ни за кем не будет следить, а если и будет, то всё забудет наутро. И, конечно, это хороший повод ещё немного дольше не возвращаться в Донкернас. И, быть может, заключить ещё какой-нибудь уговор.

Но тащить дракона в степи, где как бы и подчиняются общим законам Уррека, а на самом деле законом являются сами степняки…

– От дракона я хочу, чтобы он красиво полетал над стадами, – ответил гость невозмутимо. – И тогда ещё полвека все вокруг будут говорить, что сам отец-солнце хранит и защищает наши стада, раз даже дракон их не сожрал. Он же не станет их жрать? А также я хочу, чтобы дракон побыл среди детишек, ну, просто посидел или походил там, как другие дивные зверушки. Быть может, покатал кого-нибудь, кто посмелее.

Горло Илидора само собой исторгло очень тихий и очень низкий рык, и гость заметно взбледнул, метнулся взглядом по комнате, не понимая, откуда исходил этот звук. Илидор невозмутимо смотрел в камин. Рык вырвался у него случайно. За возможность увидеть степное поселение, да ещё во время праздника, он готов был покатать целую кучу человеческих и даже эльфских детей.

Эх, скорее всего, Ахнир откажется: слишком много свободы для дракона, которого нежелательно доставать из повозки. Но кто знает, кто знает, Талай в этой поездке непривычно лоялен к золотому дракону. Илидор закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с волнением, и принялся тихо-тихо напевать. Если Ахнир позволит ему поучаствовать в празднике степняков, то завтра во время исследования шахты он будет самым Хорошим Драконом на свете. Самым внимательным и старательным.

Ахнир с интересом смотрел на гостя.

– А если этот дракон умеет делать что-нибудь красивое, к примеру, огнём дышать, так это ещё лучше, джа, – нарочито бодро закончил тот и отёр ладони о штаны. – Если согласен – так можем поутру заключить уговор у местного стряпчего. Меня хоть в степях, хоть в Квафе каждый знает, и каждый скажет: слово Фезимия, сына Акаты, так же крепко, как племя, что стоит под моей рукой. Ты и твой отряд сможете провести у нас до трёх дней, если вам этого захочется. Будешь моим личным гостем, джа, устроишься на самых удобных местах в тени навесов, будешь кушать самых сочных ягнят под соусом чимай, пить самую сладкую степную настойку и плясать с самыми бойкими девками! А когда настанет время отправиться дальше – мои сыновья проводят твой отряд до границы наших пастбищ, и все в степи будут знать, что Фезимий, сын Акаты принимал вас в гостях на празднике приплода. В степях это значит немало, джа.

На Илидора, который зажмурился и почти неслышно напевал, не разжимая губ, никто даже не взглянул.

– Хорошо, джа, – решился Ахнир Талай. – Я привезу дракона на твой праздник. Только скажи детишкам, чтобы не вздумали дёргать его за хвост. Эта паскуда может и руку оттяпать, и не говори потом, что я тебя не предупреждал!

Степи Уррека, тридцать второй день сезона восточного ветра

– О-о, гости, гости!

Едва сошедших с повозки эльфов и дракона окружило гомонящее кольцо степнянок. Яркие скудные одежды – юбки из лоскутов до колен, лоскутные же рубашки без ворота с короткими рукавами, длинные верёвочные пояса, украшенные перьями и деревяшками. Запах трав, горячего сухого воздуха, дыма от костров, жареного мяса, наливки, восторга.

Огромное количество шатров и навесов, бурлящий поток людей, гортанные крики, хохот, свист, бумканье барабанов, лай дудки. Два круга танцующих, поближе и подальше, пляска похожа на ритуал: все люди в круге разом выполняют простые размашистые движения на полусогнутых ногах. Илидор назвал бы это просто шаганием туда-сюда, но тела танцоров изгибались, руки взлетали крыльями, то и дело раздавались вопли, подобные боевому кличу.

Танцевали только взрослые, стоящие перед кругами дети хлопали в ладоши. Туда-сюда носились небольшие гладкошёрстные собаки на длинных сухих ногах, вынюхивали что-то узкими носами.

Илидор даже икнуть не успел, а его с радостными воплями схватили за руку и потащили в дальний круг танцующих. Дракон прыснул от смеха, представив, как вытянулись лица эльфов, но не обернулся, чтобы посмотреть. Ну их в пропасть! Дракон отдался на волю тянущих его рук – это было что-то новенькое, к тому же очень дружелюбное, непривычное Илидору.

Руки, которые его тащили в круг, оказались девичьими: тонкие, гладкие, голые ниже локтя, вокруг запястий – растительный орнамент, нарисованный на загорелой коже тоненькими шрамами – давними, посветлевшими и оттого очень заметными. Дракон рассмотрел их раньше, чем всю остальную девушку, – она была вихрь жёлто-красных лоскутков и прыгучих косичек.

Только когда она дотащила его до круга, где было множество людей, Илидор понял, что глаза у всех степняков – жёлтые, потемнее или посветлее, поярче или побледнее, но только жёлтые и никакие больше, что весьма удивило дракона. Когда он увидел в Квафе Фезимия, то подумал, что никогда прежде не видел желтоглазых людей или эльфов, а тут такими были все.

Девушка обернулась с улыбкой, выпустила руку Илидора и вдруг перестала быть вихрем – словно бурлящий поток воды замер перед новым, самым мощным броском. Жёлтые глаза, копна тёмно-русых косичек, красные серьги-пластины, белые зубы. Пляшущие люди за её спиной.

– Жасана, дочь Ральмева, – очень чётко проговорила она и на миг прижала к своему животу два сжатых кулака.

– Илидор.

Золотой дракон на миг смутился – ведь он не знал обычаев степняков и решил, что сейчас попадёт в какую-нибудь дурацкую ситуацию. Но тут же мотнул головой и улыбнулся. Попадёт – и ладно! Однако Жасана как будто ничего иного и не ждала – вспыхнула ответной улыбкой, бурный поток всколыхнулся с новой силой и понёс золотого дракона дальше, в круг танцующих степняков.

– Твою кочергу, – окончательно развеселился Илидор, имея в виду, что понятия не имеет, как танцевать этот танец, который вдруг перестал казаться совершенно простым шаганием.

Но Жасана, видимо, и сама это понимала: встала рядом с Илидором, чуть согнув колени, ритмично подёргивая головой и плечами в такт барабаньему «бум-буму». Так же мерно продолжая отсчитывать ритм и весело поглядывая на Илидора, показала-наметила движения: шаг вперёд, назад, вправо, снова назад и снова вправо, шаг вперёд, назад и влево, снова влево, снова вперёд. Едва намечая шаги, она при этом сильно изгибалась в талии, взмахивала руками – вихрь растворялся в экспрессии этого энергичного танца-шагания, красно-жёлтые лоскуты юбки мелко подрагивали, словно бёдра Жасаны танцевали отдельно от ног.

Вокруг образовалось свободное пространство: другие танцоры, вышагивая своё «влево-вправо», умудрились сдвинуться, чтобы не натыкаться на Илидора и Жасану, пока стоящих на месте, а в итоге вышло так, словно их двоих вытолкнули в круг на всеобщее обозрение.

Всё это было так чудно и немного нелепо, а ещё увлекательно до одури, да так хорошо сочеталось с бум-бумканьем барабанов и мелко дрожащими лоскутами юбки, что Илидор снова рассмеялся. Повторил движения за Жасаной: вперёд, назад, вправо, назад и вправо. Подражая ей, он тоже взмахивал руками, но лишь слегка, в то время как тонкие руки Жасаны взлетали, едва не задевая лицо Илидора, выплёскивали энергию, которую не могли выразить мерные шаги, от которой набухали вены на тонких запястьях и танцевали сами собой лоскуты юбки.

Шаг вперёд, назад и влево, снова влево и вперёд. Бум-бумканье барабанов словно подсказывало, куда делать следующий шаг, потому что головой Илидор этого не запомнил. Толпа танцующих снова рассредоточилась, смяла границу круга между собой и новой парой, подхватила барабаний бой топаньем множества ног. Вскинулись тонкие руки с узором из шрамов вокруг запястий, тут же опустились, хлопнули ладошки с длинными квадратными ногтями. Выгнулось тело Жасаны, да так, что Илидор испугался: упадёт! – качнулся подхватить её, но она уже выровнялась, зато чуть не рухнул сам Илидор, сбившись с шага.

С тихим хлопком развернулись крылья плаща, помогли удержать равновесие. Ахнули несколько голосов за спиной Илидора, а потом снова хлопнула в ладоши Жасана. «Бум-бум-бум», – ускорились барабаны, и вслед за ними ускорились шаги: вперёд, назад, вправо, снова назад и снова вправо, вперёд, назад и влево, снова влево, снова вперёд, танцующие сблизились ещё немного, кто-то с нажимом провёл тёплой ладонью по крылу дракона, и неожиданно от этого прикосновения побежали мурашки, вздыбили на затылке чешую, не существующую в человеческой ипостаси.

Крылья так и остались полуразвёрнутыми, они мелко подрагивали в такт дрожанию лоскутов красно-жёлтой юбки, и теперь Илидор не мог отвести взгляда от этих лоскутов. Шаг вперёд, назад и влево, снова влево, снова вперёд, топот ног сливается в гул, который отдаётся в позвоночнике. Земля вибрирует от этого гула и топота множества ног, собирает по капле их вибрацию, а потом выбрасывает её обратно мощным толчком, он щекочет пятки, плотно обхватывает лодыжки, стремительно пробегает по ногам и бёдрам, колет их иголочками и разливается томительной дрожью в животе, начинает там пульсировать, настойчиво, мощно, сбивая дыхание.

«Бум-бум-бум», –­ соглашаются с этой дрожью барабаны.

Тонкие руки хлопают в ладоши и снова взлетают, едва не задев лицо Илидора, он ещё шире разворачивает крылья и ловко перехватывает Жасану на следующем взмахе – одной рукой за запястье, второй за талию, тянет к себе, кладёт ладонь ей на живот и прижимает спиной к своему животу, даже не успевая сообразить, что делает, просто желая убрать машущие перед лицом руки и унять эту дрожь внутри, от которой уже немного закладывает уши. Степнянка не возражает, сама прижимается к дракону поплотнее, отчего в ушах у него начинает ещё и звенеть.

Барабаны одобрительно, громко бум-бумкают, жаркий степной воздух плотнеет от вибраций, с нажимом гладит пылающие щёки. У Илидора перехватывает дыхание, ему кажется, что это всё происходит не с ним и не наяву, всего этого просто слишком. Как во сне вместе с Жасаной они делают шаг вперёд, назад и влево, снова влево, снова вперёд – как сколотые булавкой бабочки. Дракон так и держит её одной рукой за запястье, и они взмахивают руками вместе. Под второй его ладонью бьётся частое дыхание девушки, он чувствует, как спазматически напрягаются мышцы её живота, словно по ногам Жасаны тоже взобралась вибрация земли и поселила внутри неунимаемую, пульсирующую дрожь.

Тут же Илидор неожиданно понимает, как её унять, и от понимания у него на миг закладывает уши. Почти не слыша барабанов, дракон тянет Жасану прочь из круга, только не вперёд, где хлопают в ладоши дети, а назад, к шатрам. От возбуждения и ошалелости собственным напором у Илидора дрожат руки. Полуразвёрнутые крылья растопыриваются ещё больше, и все танцоры расступаются на пути дракона. Кто-то одобрительно вопит им вслед, и вопль похож на боевой. «Тум-тум-тум», – подбадривают барабаны.

На краю драконьего сознания мелькает мысль, что сейчас он, пожалуй, получит затрещину, но степнянка позволяет утащить себя за шатёр, задрать рубашку, задрать юбку, стиснуть бедро – наверняка останется синяк, схватить за грудь, за плечо, зарыться пальцами в щекотные косички.

Огромный шатёр из тяжёлой плотной ткани отсекает их от танцевального круга, от праздника, бум-бумканья барабанов и всего остального мира степных племён, а с другого края разматывается бесконечное покрывало безлюдной степи.

Жасана задирает двумя руками рубашку Илидора, так неловко, что оставляет на его животе длинную царапину, хватает за плечи, впивается в них пальцами, выгибается назад, и оба едва не падают. Хлопают крылья плаща – один, другой, третий мощный взмах, будто сейчас дракон взлетит.

Взлетит, держа в охапке прекрасную степнянку, одной рукой за бедро, другой за грудь, и унесёт за горизонт, злобно хохоча, как наверняка положено делать драконам из каких-нибудь человеческих баек.

Дракон и степнянка целуются, переплетясь руками и ногами в страшно неустойчивой позе, и едва ли сознают, что только чудом до сих пор не упали. Жасана, всё ещё выгибая спину, пятится к шатру и влечёт за собой Илидора, развёрнутые крылья удерживают их от падения ещё несколькими сильными взмахами, а потом степнянка упирается лопатками в опору шатра. Её тело вместе с этой опорой образует что-то вроде знака Ձ, означающего отрывистый звук «йи», Илидор делает ещё полшага, рывком задирает одну её ногу и прижимает к своему бедру, тут же рывком задирает и вторую, превращаясь вместе с Жасаной в знак Ֆ, означающий… тоже какой-то там звук.

Кочерга его знает какой. Звуки рассыпаются.

Крылья плаща рывком обнимают Илидора и Жасану, словно живое одеяло, закрывают их прохладным коконом, мягким и непроницаемым.

Вихрь внутри этого кокона распадается на учащённое дыхание, жадные прикосновения, стон, громкий вздох, дрожь земли и звон пустоты в ушах, который длится, длится и не может прорваться к другим звукам. Опора навеса кряхтит и шатается. Крылья плаща обхватывают два тела всё плотнее и плотнее, земля под ногами ловит издалека дрожь барабанов, пропускает через себя и выбрасывает её потоком в тело дракона, пропускает через него, как через громоотвод, волнами, одна другой выше. Крылья сжимаются почти спазматически, Илидор и Жасана кажутся уже не укрытыми одеялом, а облитыми густой тягучей жидкостью, которую используют в Ортагенае для негасимого огня. Теперь крылья поддерживают Жасану, дают ей ещё одну точку опоры помимо стойки навеса, ходящей ходуном, и уже изрядно дрожащих рук Илидора.

Но выпустить Жасану – это сейчас последнее, на что способен дракон.

Потом в безлюдную степь укатывается беззвучный крик, и крылья разом обмякают, снова становясь уютным плотным коконом. Медленно, нехотя возвращаются звуки. Первым прорастает «тум-тум» – то ли бой барабанов, то ли стук сердца.

Илидор и Жасана долго стоят, покачиваясь, в коконе крыльев, закрыв глаза и едва касаясь друг друга губами.

А потом чужой взгляд зачесал Илидору щёку, и от неожиданности дракон вскинулся, отшатнулся от Жасаны, а крылья, наоборот, прижали её крепче.

В отдалении, у другого шатра, стоял сподручник, увешанный серёжками здоровяк Чайот Гарло. Стоял, сунув руки за пояс штанов, жевал травинку и смотрел на Илидора глазами мёртвой рыбы. Бдил за драконом, как сподручнику и положено делать на выезде. Наверняка от самой повозки бдил, и в танцевальном кругу бдил, и ни мига не упустил из того, что происходило тут, за шатром.

Жасана тоже обернулась и увидела Чайота, прыснула – судя по тому, что тут творится, для степняков такие случайные свидетели – дело обычное. Завозилась, поправляя рубашку и юбку.

Илидор отвёл взгляд от Чайота, натянул штаны, завязал пояс. Крылья сложились за спиной. Жасана, улыбаясь глазами, но с очень торжественным лицом, чуть склонила голову, прижав кулаки к животу, и убежала. Не туда, где стоял Чайот Гарло, разумеется, а тот взглядом указал дракону на землю рядом с собой и дракон, вздохнув, пошёл к эльфу.

Тот не стал дожидаться, развернулся и направился дальше, мимо танцевального круга, мимо барабанщиков и шатров и наконец привёл Илидора туда, где расположились эльфы во главе с Ахниром. Коротко кивнул, давая Талаю понять, что всё в порядке.

* * *

Фезимий, сын Акаты сдержал обещание: гостей разместили на хороших местах, под большим навесом, неподалёку от шатра самого Фезимия. Между ними горела пара костров, вокруг которых суетились степняки, и оставалось достаточно свободного места, не занятого ни людьми, ни навесами, ни утварью. Илидор немедленно расположился на этом самом месте, поодаль от всех: так было удобнее наблюдать. Он уселся – одна нога согнута в колене, на нём лежит локоть, рука чуть покачивается в ритме пения, такого тихого, что сам Илидор его не слышит за тум-тумканьем барабанов.

Ему было жаль, что Жасана убежала: она могла бы рассказать ему обо всём и обо всех вокруг, да просто побыть рядом… а впрочем, быть может, и к лучшему, что она убежала. Пусть будет так, пусть в памяти останется только вихрь, барабаний «тум-тум», дыхание, прикосновения, звон в ушах, объятия в коконе крыльев и больше ничего.

Несколько групп степняков сидели и лежали там-сям на траве. Со своего места Илидор хорошо видел оба танцевальных круга и ещё справа, поодаль, какую-то кишку, отколовшуюся от остального празднества. Насколько он видел, там устанавливали больших соломенных кукол и маленькие соломенные домики.

От ближайшего костра к дракону подошла девочка-подросток, сунула ему кривоватую глубокую тарелку из лепной обожжённой глины, наполненную большими кусками мяса и какой-то травой. Илидор перевёл взгляд на девочку, потёр ладонями щёки, тряхнул головой, принял тарелку, а девочка умчалась вприпрыжку и почти тут же вернулась с вкусно пахнущей лепёшкой. Илидор взял лепёшку, но девочка не отпустила, потянула за свой край, разорвала пополам.

– Просто на счастье, кей, – торопливо пояснила она, увидев, как медленно, удивлённо моргает дракон. – Пока я не могу взять от тебя красивого ребёночка. Ты приедешь к нам через два года?

Золотой дракон, вконец опешивший, продолжал тупо моргать. Девочка, что-то для себя решив, убежала. Илидор, плохо понимая, что делает, принялся за мясо – тёмное, очень мягкое, сочное, немного подкопчённое и такое вкусное, что дракон едва не заурчал.

Оказывается, он страшно проголодался. Очень хорошо, что тарелка оказалась такой большой.

Дракон жевал и смотрел на круг танцующих. Подмечал, как составляются пары – то одна, то другая находит друг друга в круге, некоторое время пляшет там, пока их движения не становятся страстно-нетерпеливыми, а затем уходит за возы и шатры. Вскоре дракон понял, что пары составляются из мужчин и женщин разных племён: они отличались цветами и кроем одежд, причёсками, немногочисленными украшениями. Татуировками наверняка тоже, но татуировок Илидор с такого расстояния не видел. Некоторые пары приходили к кругу вместе, как пришли они с Жасаной, и танцевали там недолго. Некоторые женщины и мужчины возвращались в круг снова через некоторое время и находили себе нового партнёра.

Понемногу в голове у Илидора прояснилось: степняки используют празднество, чтобы завести потомство от других, далёких племён степняков!

Что же, если родственное смешение у людей даёт такие же печальные результаты, как у эльфов, то степняки действуют разумно, решил Илидор и вздохнул. Теперь, когда он понял, что вихрь красок, ухватившийся за него возле повозки, действовал с далёким прицелом, дракону сделалось немного грустно.

– А я-то думал, это просто такое дружелюбие, – проворчал он, облизал пальцы и поставил тарелку на траву.

Что же, значит, в интересах Жасаны – не ограничиться одним лишь золотым драконом, если ей действительно хочется «красивого ребёночка» или хотя бы какого-нибудь ребёночка. Ведь дракон может оплодотворить только драконицу одного с ним вида и только в драконьем облике.

И вот что Фезимий имел в виду, когда обещал Ахниру, что тот будет «плясать с самыми бойкими девками»!

Илидор рассмеялся, мигом забыв о нависшей над ним тени печали. Какая ещё печаль в такой прекрасный день! Под навесом Ахнира не было, и дракон глазами искал Талая в круге, думая, что умрёт со смеху, если увидит его среди танцующих. Илидору было проще представить Ахнира готовящим праздничный ужин для драконов, чем пляшущим со степнянками или уединяющимся с одной из них за шатром, но кто знает, какие страсти могут скрываться за этим надменным тонконосым лицом!

В конце концов, у Талая есть как минимум один сын – тот самый, которого Илидор здорово цапнул в далёком детстве.

Фезимию, видимо, очень хотелось, чтобы на его празднике был дракон, если он пообещал Ахниру женщин: ведь эльфы и люди почти никогда не дают потомства, они сильно отличаются друг от друга, несмотря на большую внешнюю схожесть, к тому же они редко сходятся, не считая друг друга особенно привлекательными. А если изредка полукровки и рождаются – они всегда оказываются бесплодными.

И степняки, и эльфы как будто забыли про Илидора, и дракон тоже решил забыть про них, пока они сами не напомнят. Представить, что здесь нет никаких эльфов, они ушли, испарились, передохли и сгнили в земле.

Дракон вытянулся на сочно-колючем травяном ковре, положил руки за голову и стал смотреть в небо. Лазурно-синее небо в частых пушистых облаках, за одним из которых пряталось солнце, непривычно сухое и жаркое в степи. В долинных посёлках оно плавило, в горах обжигало, в приречных селениях превращало воздух во влажное одеяло, а в степи – иссушало, словно слышащий воду дракон, решивший выпарить влагу из своего врага, превратив его в сморщенную шкурку.

Илидор не боялся солнца – ни плавящего, ни иссушающего, никакого. Илидор лежал и думал: а разве не здорово было бы когда-нибудь поселиться в одном из таких степных племён? У них сколько угодно простора вокруг и в небе, они не сидят на одном месте подолгу и всегда видят вдали горизонт, к которому можно двигаться – золотой дракон чувствовал бы себя прекрасно в таком месте. Среди этих людей, живых и весёлых, но в то же время спокойных и никуда не спешащих, словно перекати-поле, носимое ветром.

Илидор потянулся до хруста и сел, согнув одно колено, положив на него руку, принялся тихонько мурлыкать себе под нос, щурясь небу. Крылья плаща лежали вокруг дракона диковинной мантией. Илидор не видел, как переглядывается группка девушек неподалёку, как они взбудоражено перешёптываются, стреляя глазами в дракона, как хихикают, краснеют, то и дело прыскают от смеха. С другой стороны на него с любопытством глазели детишки. Когда крылья драконьего плаща шевелились сами собой – дети приходили в восторг. Некоторые мужчины поглядывали на Илидора то ли с надеждой, то ли встревоженно – эти взгляды он ощущал, но как нечто привычное, как фон, от которого приподнимается дыбом чешуя на загривке, не существующая в человеческой ипостаси.

Степняки ему нравились: весёлые, громкие, сплошь разрисованные узорами из шрамов и при этом наполненные каким-то удивительным внутренним умиротворением, которое словно говорит: наша громкость и весёлость исходят не от дурости и не от суетливости, а от внутренней силы, которой мы готовы наполнить весь мир. Пожалуй, степняки оказались интереснее людей в любых поселениях, где Илидору довелось побывать, да и сама степь ему понравилась больше человеческих посёлков, пусть и разных, но при том неуловимо похожих друг на друга. И уж всяко больше селений высоко в горах, где всё время кажется, будто теряешь равновесие, и нужно каждый миг держать себя в руках, чтобы не перекинуться в дракона и не воспарить.

Насчёт прибрежных селений Илидор пока уверен не был. Ему очень хотелось остановиться в одном из них хотя бы на полдня, попробовать их жизнь на вкус.

Если бы сейчас посреди степи в людской земле Уррек сидел тот Илидор, каким он был несколько дней назад, – наверное, дракон бы счёл, что имеет смысл сбежать из Донкернаса именно в такое место, в степь, полную простора, воздуха, неумолимого солнца и весёлых загорелых людей с жёлтыми глазами, полную девушек, которые вихрь ярких одежд и маленьких косичек.

В степи он мог бы затеряться почти так же успешно, как в городе.

Но Илидор, которому довелось услышать голос Такарона в заброшенной шахте, уже не был Илидором, жившим несколькими днями ранее.

Этот Илидор всё яснее понимал, что отчаянно жаждет снова услышать голос горы, породившей драконов. Он будил в Илидоре чувство близости к чему-то важному и настоящему, чего золотой дракон был лишён всю свою предыдущую жизнь и без чего теперь не мог ощущать себя полностью целым. Это был голос родины, о которой он всегда думал как о чём-то навсегда потерянном, оставшемся в далёком драконьем прошлом и невозможном ни в одном драконьем будущем. Потеря Такарона была данностью для всех драконов, и Илидор в своих туманных планах побега никогда даже не рассматривал северо-восточное направление: через домен Хансадарр, что между Донкернасом и людскими землями Декстрин, до самой горной гряды…

А стоило бы его рассматривать. Стоило бы его рассмотреть самым первым!

Потому что, только теперь золотой дракон с великим волнением достаёт эту мысль и начинает вертеть её в своей голове, потому что если его в самом деле не сдерживает Слово эфирных драконов, если он сумеет сбежать, не потеряв своей магии и драконьей ипостаси…

Он сможет прийти в Такарон. Хотя бы навестить его перед тем, как уйти в какой-нибудь из людских городов. Разве не так?

Если его не держит Слово, данное Моран за эфирный род, то он, Илидор, – единственный дракон, который может вернуться в подземья.

В конце концов, за двести лет к отцу Такарону должен прийти хотя бы один дракон.

Ведь Такарон скучает по драконам, своим старшим и самым любимым детям.

Илидор оттягивал момент, когда сумеет проговорить про себя эту мысль, возникшую у него вскоре после спуска в заброшенную шахту. Просто она, эта мысль, была такой огромной и невозможно нахальной, что попросту не помещалась в драконьей голове. Поверить в неё было так же просто, как в то, будто можно, к примеру, оторвать голову Теландону и взять в свои лапы вожжи Донкернаса.

Но сегодняшний день очень хорошо подходил для всяких вещей, ставящих всё вверх тормашками.

Да, золотой дракон не может разобраться во всём с наскока, он даже пока не понимает толком, куда и как нужно смотреть, чтобы понять. Ему хочется просто раскинуть крылья и упасть в небо, подняться над всем, что неважно и только замутняет взгляд, хочется нырять в потоки воздуха снова и снова, пока они не стряхнут с его чешуи всё наносное, пока не останется лишь то, что действительно имеет значение. Хочется подняться ещё выше, к солнцу, и попробовать разглядеть ответы в его невыносимом сиянии.

Илидор знает, что на самом деле найти ответы он может только самостоятельно, но ему всё равно невыносимо хочется рухнуть в это лазурно-синее небо и потеряться в облаках. У него слишком много мыслей и энергии.

Бессловесное пение Илидора становится громче, он закрывает глаза, подставляет лицо солнцу, которое только что выпростало лучи из-за пушистого облака, и в этот же миг рядом с ним раскатывается бодрый голос Фезимия, сына Акаты:

– Эй, дракон, что-то гости притихли. Тебе не пора полетать, а?

Разумеется, это не вопрос.

Разумеется, дракону всегда пора полетать.

* * *

Оказывается, он долго просидел погруженным в свои думы: танцевальные круги опустели, степняки разбрелись по группкам, принялись за еду и питье. Солнце чуть склонилось к горизонту, над степью нёсся ленивый и усталый гул голосов, запах предвечерних трав…

И правда: самое время для полёта дракона!

Илидор поднялся, ни на кого не глядя, запрокинул голову, тряхнул изрядно растрёпанными золотыми волосами, глубоко вдохнул степной воздух, напоенный горечью и сладостью, солнечным теплом и пыльной щекоткой. На миг всё вокруг него застыло, сделалось медленным и ненастоящим, потом хлопнули крылья плаща, а свет золотых глаз стал ярче солнечного. Голоса степняков рассыпались на восклицания: удивлённые, испуганные, восторженные, люди мотали головами и отирали слезящиеся глаза, а когда они снова смогли видеть…

Золотой дракон летел над степью.

Летел невысоко, его можно было бы коснуться, подняв руку, но он огибал празднество по широкой дуге. Летел над стадами овец, загнанными в огромные загоны на время гуляния. Золотые чешуйки слегка поблёскивали, отражая солнечные лучи, изредка пробивающиеся сквозь облако. Дракон летел над травами, и они склонялись перед ним, над кустами шиповника и кронелии, провожавшими его дружным шелестом листвы, и не было в этот миг степняка, у которого не возникло бы странного ощущения, будто дракон – такая же извечная часть степи, как травы или ветер. Как будто дракон всегда был здесь, в степи и в землях Уррека, единый с солнцем и перекати-полем, неотделимый от этого тёплого пыльного воздуха, от травной горечи и сладости, а люди – не более чем незваные гости, заглянувшие в эти земли случайно и ненадолго.

Скоро они уйдут, перестанут быть, растворятся в вечности, а золотой дракон и его полёт над степью – останутся и будут всегда.

Илидор поднялся немного выше, и со следующим взмахом крыльев в полёт вплелось пение, так естественно и легко, словно оно было обычной, всегдашней частью полёта, просто сегодня слегка припозднилось, заигравшись с ветром. Слов не разобрать – то ли они принадлежали языку, неизвестному степнякам, то ли их вовсе не было, но слова и не требовались. Илидор пел о том, какое это простое и бесконечное упоение – быть драконом, способным в любой миг отбросить землю и полететь наперегонки с ветром, отталкиваясь крыльями от его загривка.

Дракон сделал два круга и мягко приземлился на то же место, откуда взлетел, почти попав лапами в вывороченные ими же лунки. Сложил крылья, чуть изогнул шею, оглядывая степняков.

Если Фезимия не устраивало, что гости притихли – что же, теперь он должен быть счастлив: люди снова ходили, бегали, стояли, живо переговаривались, смеялись, восхищённо охали. Многие подошли поближе к дракону, едва не своротив эльфский навес. Трое сподручников встали рядом с Илидором, а Талай, поморщившись, оттащил подальше толстый коврик, на котором полулежал всё это время, и большую кружку, к которой исправно прикладывался. За Ахниром последовали оставшиеся сподручники, потащили другие коврики, а также подушки, тарелки, кувшины. Талай кривился, разглядывая толпу степняков, которые пялились на дракона, разинув рты, и ещё сильнее кривился, когда взгляд его натыкался наФезимия.

– Ну что, дракон, покатаешь детишку-другую? – весело спрашивал тот и оглядывался на толпу гостей. – Кто тут посмелее, а?

Некоторые ребятишки пятились, кто смущённо, кто испуганно. Другие, наоборот, рванули вперёд, но были схвачены за шкирки матерями. В толпе раздавались негодующие визги и звуки подзатыльников.

Наконец, протолкавшись через толпу, под озадаченную морду дракона выкатился парнишка лет десяти, веснушчатый, тощий, с выгоревшими волосами, стоящими дыбом, и горящими глазами человека, который во взрослом возрасте способен будет возводить дворцы и сокрушать города, если, конечно, доживёт до взрослости. В руке он держал маленькую лепёшку, горячую, чуть краснящую его пальцы.

Мальчишка смотрел на дракона с незамутнённым восторгом и без всякого страха или смущения, смотрел, задрав голову и слегка приоткрыв рот, в котором не хватало верхнего клыка, а потом спросил:

– Ты настоящий?

Кто-то ахнул, кто-то одобрительно крякнул. Илидор немного сильнее изогнул шею, чтобы посмотреть на мальчишку ещё чуть более свысока, и ответил:

– Нет.

– Так и думал, – совершенно серьёзно кивнул мальчик, разломил лепёшку и протянул половину дракону. – Но ты не откажешься разломить со мной хлеб, кей?

Илидор одним глазом покосился на Фезимия. Тот наблюдал за сценой с величайшим любопытством. Знать бы ещё, что означает разломанный хлеб у этих людей – может, дракон таким образом пообещает стать этому мальчику любимой лошадью или нечто подобное. А если отказаться – означает нанестиоскорбление всему племени мальчишки, и тогда тут начнётся кочерга знает что?

Илидор, конечно, обожал сначала встревать в непривычное, а потом выяснять, что это было, но сейчас из двух непонятных вариантов действий неожиданно для себя выбрал третий: спросить, какого хрена тут происходит.

– Что в ваших обычаях значит разломить хлеб?

– Ой, – мальчишка смутился.

Дёрнул было головой, почти обернулся на других степняков в поисках поддержки, но, видимо, обращаться за помощью было не в его привычках, так что мальчишка упрямо сжал губы и снова посмотрел на дракона.

– Это значит, что мы вроде как друзья, кей. Не такие, которые везде ходят вместе, а немножко друзья, такие, которые не нападают друг на друга.

Илидор покосился теперь уже на Ахнира. Тот кивнул. Дракон протянул лапу, в толпе снова кто-то взвизгнул. Мальчик с бесконечно торжественным видом положил на его ладонь половину лепёшки, тут же затолкал в рот свою и, ещё толком не прожевав, бросился к дракону, словно камень из пращи.

– А ты правда меня покатаешь, кей? А можно высоко-высоко? А мне на спину лезть или ты меня лапами подержишь?

Илидор зажмурился, глотнул пересохшим горлом, проталкивая внутрь комок чуть подсоленной лепёшки. Он понятия не имел, как на нём кататься, эльфам до сих пор такая блажь в голову не приходила. Иногда они летали на драконах, но только в случае жесточайшей необходимости: и сами драконы этого терпеть не могли, и эльфам было немного радости от свистящего в ушах ветра и ходящей под задницей драконьей спины.

Кочерга его знает, с чего Фезимий решил, будто покатушки на драконе доставят степнякам много-много радости.

– Лезь на спину, – велел Илидор. – И держись покрепче… за что-нибудь.

Мальчишка удивительно ловко вскарабкался на дракона: шаг на согнутое колено Илидора, хвать за основание крыла, подтянулся – и вот он уже восседает верхом, оглядывая с непривычной верхотуры своих сородичей. Держаться на спине дракона оказалось особо не за что, но можно было довольно-таки надёжно упереть ладони в ямки под лопатками.

– А что значит «кей»? – спросил Илидор негромко, обернув голову к мальчишке настолько, насколько мог.

Тот молчал несколько мгновений, судя по всему, растерявшись. Краем глаза дракон видел, как мальчик чешет затылок.

– Это значит, что я говорю с тобой уважительно, – в конце концов нашёл он подходящие слова. – А ты можешь говорить мне «до», как старший младшему.

– А если бы ты тоже был драконом, то сказал бы «джа», – сообразил Илидор. – Как равному или приятелю.

Не дожидаясь подтверждения, очень довольный, что разобрался наконец с самыми употребимыми обращениями степняков, дракон негромко хлопнул крыльями и соединился с небом.

Илидор не поднимался «высоко-высоко», как просил мальчишка: на самом деле его это вовсе не обрадует, дракон был в том уверен. Человек никогда не познает настоящей радости полёта, даже если найдёт способ подняться в небо – человек в небе не более чем гость, и никогда неизвестно, сколь долго небо ещё будет терпеть его присутствие. Человек каждый миг будет зависеть от его доброй воли и воли того, кто несёт его на спине, ведь люди не умеет летать.

Пока они крепко стоят на земле и ощущают опору под ногами – их завораживает мысль о полёте, но стоит человеку подняться в небо – он тотчас ощутит, насколько чужда ему эта стихия. Притягательна – да, но что с того? У некоторых ядовитых грибов, к примеру, очень красивая шляпка, это ещё не значит, что тебе станет хорошо, если ты её съешь.

Илидор, медленно взмахивая крыльями, снова пролетел над овцами, потом – вокруг шатров и над ними, вызывав вопли восторга у степняков. Хотел направиться дальше, к речке, но увидел, что сподручники выбрали именно это время для наполнения привезённых с собой бочек, и свернул в другую сторону. Мало ли как степняки посмотрят на такое самоуправство, а Талай, быть может, «совсем забыл» договориться с Фезимием по поводу воды. С одной стороны, конечно, вода всехняя и убудет её в реке, что ли, а с другой стороны – иди знай, в Зармидасе за такое можно и по ушам получить.

Сделав ещё полкруга, Илидор приземлился. Мальчишка, за всё время полёта не издавший ни звука, сумел отлепить ладони от спины дракона только с третьей попытки, а слезая с него, оступился и рухнул. Глаза его были полны счастья и жути, колени дрожали, уши были красными, а лицо – очень белым, словно и не загоревшим. Мальчик склонил голову, прижав кулаки к груди, взвизгнул что-то неразборчивое, в чём Илидор сумел расслышать только «кей», и ввинтился в толпу. Люди подобрались ближе, теперь они едва не наседали на дракона. Ошалелый вид мальчишки никого не смутил, их уже вообще ничего не смущало, они были настолько воодушевлены, настолько готовы разрешить дракону покатать абсолютно каждого ребёнка и взрослого каждого племени, что Илидор подумал: может, стоит прикинуться мёртвым?

Оглянулся на Ахнира. Тот мотнул головой. Движения эльфа были резкими и одновременно рассредоточенными, как будто его дёргали за верёвочки или только что пробудили от глубокого сна.

Следующей на драконе каталась девчушка лет восьми, потом – увесистый неуклюжий мальчик, приведённый за ручку бабушкой, следом к дракону начали подбираться девчушки-подростки во главе с той, которая приносила ему тарелку мяса, и Фезимий зычно объявил:

– А ну хватит, хватит, насели! Дайте отдохнуть человеку! Лошадь он вам, что ли?

Без большой охоты, но беспрекословно толпа начала расходиться, только группка женщин, очень пристально следивших за всеми полётами Илидора, так и осталась стоять где стояла. Дракон никак не мог понять, чего они хотят: детей эти женщины не вели, выглядели взъерошенными и живо что-то обсуждали, разглядывая Илидора так, словно прикидывали, как бы уложить его в котле половчее.

Тихий тум-тум барабанов и посвистывание дудок вроде заставили их очнуться, и женщины, оглядываясь и перешёптываясь, то и дело прыская в кулак, тоже затерялись среди шатров.

– Вот и минует первый день праздника, подаривший нам свой свет, тепло и пополнение наших семей, – раскатился над степью низкий голос Фезимия. – Приходит время одарить подарками наших гостей. Первым я хочу почтить племя Калабры, сына Куары, приехавшее на наш праздник из самых дальних земель. Да будут твои стада тучны и приплодны, Калабра, сын Куары!

Вокруг захлопали в ладоши, одобрительно закричали, а к шатру Фезимия вышел немолодой мужчина со свалявшимися чёрными волосами – полуголый, в одних только штанах, всё тело разрисовано шрамами.

А потом дракона словно отсекли от того, что происходило за пределами маленького пятачка, где он сидел, сложив крылья. Вот он с любопытством смотрит, что же дальше будут делать степняки, и прикидывает, не подобраться ли поближе, сменив ипостась – а вот его чувствительно хлопают по боку и рядом оказывается Ахнир Талай – словно горсть пыли просыпается на разгорячённую свободу этого дня, оседает на коже, хрустит на зубах.

– Ник-кгда не катался на драк-коне.

Ахнир смотрит в упор, он стоит так близко, что Илидор чувствует его дыхание и чуть отводит назад голову на длинной шее. От Талая несёт алкоголем. Звуки человеческих голосов тоже глохнут, припорошённые пылью, краски линяют, ветер затихает. Неугомонные и вездесущие дети степняков, только что с воплями бегавшие вокруг дракона, оказываются вдруг далеко-далеко, и даже солнце отворачивается, прячется за облаком.

Чёрно-рыжие глаза Ахнира похожи на ямы с горящим мусором, тесёмки ворота распущены и рубашка перекошена так, что в горловине видна острая ключица, волосы растрёпаны, губы Талая – непривычно яркие, красные. На щеках и кончиках ушей тоже горит краснота. Эльф слегка пошатывается и держит кружку с вином так, что оттуда того и гляди прольётся ему на ботинки. Он в полной мере сознаёт, до какой степени пьян, потому старается держаться столь высокомерно, сколь вообще способен. За его спиной стоят два сподручника, трезвые, напряжённые и хранящие в глазах сумрачную тоску, невыводимую с того дня в посёлке Кваф, когда им было велено выпустить Илидора из клетки.

Не глядя, Ахнир тычет в их сторону кружку, из неё плещет на траву.

– Под-держи.

Чайот Гарло берёт кружку и, кажется, с трудом удерживается, чтобы не треснуть ею Ахнира наотмашь. Чайот так сильно стискивает зубы, что смуглая кожа над желваками становится белой.

Ахнир Талай снова хлопает золотого дракона по плечу, едва не теряя равновесие.

– Поктаешь меня, др-ракон?

Разумеется, это не вопрос. Словно невзначай придерживаясь за Илидора, эльф делает несколько шагов, обходит его сбоку. Смотрит задумчиво на спину дракона, словно споря сам с собой, по силам ли ему нынче подобная высота.

Никакое Слово не обязывает Илидора развлекать эльфов, и Талай наверняка ожидает, что золотой дракон пошлёт его в сусличью нору, каких в этой степи должно быть валом, не промахнёшься. Сподручники тоже этого ожидают, потому подходят ближе и взглядами умоляют Илидора не подкачать, сопротивляться отчаянно и дать им повод наконец надрать ему зад. Даже степняки что-то понимают: одна за другой умолкают дудки, с тихим «бым» обрывают свой речитатив барабаны, затихают вопли и даже визг детей.

Все смотрят на золотого дракона, а золотой дракон безупречно тупым взглядом смотрит на Ахнира, вопросительно-выжидающе изогнув шею. Эльф стоит возле бока Илидора – дракон, конечно, животина не мелкая, но забраться ему на спину можно без большого труда, даже если ты ребёнок или пьяный эльф: шагнуть на согнутую заднюю лапу, уцепиться за крыло, перекинуть ногу – немногим сложнее, чем в седло. Особенно когда есть кому помочь.

Ахнир Талай, всё ещё не понимающий, будет ли дракон брыкаться, медленно облизывает губы и отирает ладони о штаны простецким жестом, неожиданно уместным для пьяного в сосиску эльфа. Сподручники подходят ближе. Степняки смотрят на дракона и эльфа очень внимательно, и от их взглядов воздух нагревается ещё сильнее.

Илидору страшно хотелось зашипеть на Ахнира. Махнуть крылом и отшвырнуть его на пять шагов. Растоптать его. Разорвать.

Илидор не двигался с места и смотрел на Талая безупречно тупым взглядом, а Талай, как водится у эльфов, не смотрел дракону в глаза, а примерялся, как бы залезть ему на спину.

Быть может, для всех бы оказалось самым удачным вариантом, если бы Ахнир просто подвернул ногу при следующем шаге и никуда не полетел, но он не подвернул ногу. Даже не позвал сподручников на помощь, собрал в кулак все свои хмельные силы и стал карабкаться сам. То ли нарочно, то ли случайно больно пнул дракона коленом в бок, с нажимом проехался каблуком по бедру, оставляя счёсанный след на блестящей чешуе, грубо дёрнул за крыло и, причмокнув губами, наконец устроился на спине Илидора.

Пнул его пятками, словно коня.

– Дав-вай, скотина! И не смей ронять меня, ты пнял?

Илидор не ответил, мягким толчком отбросил от себя землю, глухо хлопнули крылья, пронзительно взвизгнул Ахнир, внезапно осознавший, что оставил где-то на земле своё высокомерие. Распластался на драконе, словно попонка, и ухватился за его шею так, что он едва не закашлялся.

И ещё Илидор понял, что его отличный план может быть сорван внезапно и грубо, если Талая в воздухе стошнит, что очень даже запросто. О чём он только думал, когда согласился покатать это чудовище?

С гораздо большей охотой Илидор бы покатал даже Куа, и Ахнир это должен был понимать. Наверное, он выпил не менее пяти огромных кружек вина, если ему вдруг показалось хорошей идеей покататься на золотом драконе.

То есть кто бы сомневался, что ему хотелось ещё и так показать свою власть над Илидором, но эльф же должен понимать: в небе от его власти останутся одни бледные воспоминания. Ахнир просто свернёт себе шею, если Илидор поднимется повыше и сбросит его, и Ахнир за минувшие годы сделал более чем достаточно, чтобы Илидор очень хотел его сбросить, даже если за это ему придётся проститься с драконьей ипостасью, и даже если сподручники ошалеют от такого нежданного счастья и немедленно забьют его до смерти.

Сначала золотой дракон летел низко, едва не задевая животом высокие степные травы. При желании Талай мог бы спрыгнуть с его спины и, если повезёт, даже не ушибиться. Но он не прыгал. Спокойное поведение дракона и пьяная удаль уравновешивали страх и до невиданных высот раздували удовлетворение от того, что он, великолепнейший и храбрейший Ахнир Талай, оседлал этого скотского Илидора!

Честное слово, оседлал! От восторга эльф стал воздевать руки к небу на виражах, опасно раскачиваться и мычать что-то невнятное.

Золотой дракон летел уже чуть выше над степью. Золотой дракон закладывал плавные, очень безопасные виражи, каждый раз поднимаясь ещё чуточку и ещё немного. Стискивал зубы и очень старался не вести себя как умалишённый, потому что ему в жизни не было так страшно.

Даже в детстве, когда Ахнир схватил его за хвост и шваркнул о дубилку, а потом бросил валяться под ней всю ночь, и у Илидора всю ночь двоилось в глазах и подкатывало к горлу.

Даже когда к драконышам впервые пришла Хшссторга и сказала: «Некоторые из вас умрут, не успев увидеть холмов Айялы – интересно, кто это будет?» и в упор уставилась на Илидора.

Даже когда его оставили на ночь в большой машинной.

Даже когда он впервые увидел Теландона – немолодого, сухощавого, невозмутимого, словно камень, тихоголосого, бесконечно спокойного и жуткого, как стадо Арромеевардов на бесконечном поле машин.

Сейчас было страшнее. Потому что если он ошибся, то никогда не сможет увидеть Такарон.

Если он ошибся и его удерживает Слово, данное Моран за эфирных драконов, то ему не суждено убежать из Донкернаса.

Ему тогда вообще ничего не суждено, всё закончится здесь, в этой степи, потому что Слово запрещает покушаться на жизнь эльфов и причинять тяжкий вред их здоровью. Сознательно поставленный синяк, вывих и даже выбитый зуб серьёзным вредом не считаются, как убедились драконы за двести лет, а вот оторванная конечность, вытекший глаз и даже сломанная кость – это уже нарушение Слова.

Хотя сломанные кости восстанавливаются, а вот выбитые зубы у эльфов заново не отрастают, но если исконная магия говорит: «Это работает так» – с ней не очень-то поспоришь.

Илидор сделал долгий вдох. Воздух пах горькой полынью и сладкой безымянной травой с пушистой жёлтой пыльцой. Воздух ещё помнил речитатив барабанов и звонкие крики степняков.

Если золотой дракон не сможет прийти в Такарон, то всё остальное, пожалуй, не важно. Золотой дракон не станет столетиями торчать в Донкернасе и ждать, когда эльфы закончатся. Это слишком мелко, слишком мало для него, для золотого дракона Илидора, который не принадлежит эфирному роду, Донкернасу и какому бы то ни было эльфу.

Он ничей.

Илидор мягко заложил очередной вираж. Ему удалось незаметно подняться на высоту двухэтажного дома. Ну может, и не очень незаметно, но Ахнир явно расслабился и не ждал никакого подвоха, даже начал пританцовывать, сидя.

Просто Ахнир слишком пьян. Трезвый Ахнир всегда ждёт подвоха от дракона и вдвойне – от золотого.

Место было удачное: достаточно далеко от празднества, чтобы никто оттуда не мог с уверенностью утверждать, что именно он видел, и достаточно близко, чтобы каждый точно знал: Илидор просто летел.

Сбросить эльфа наземь с высоты двухэтажного дома – это определённо покушение на его жизнь и здоровье и нарушение Слова.

Илидор просто летел и просто закладывал вираж, когда Ахнир в очередной раз поднял руки, и золотой дракон вильнул чуть сильнее, чем эльф ожидал, и наклонился набок – совсем немного, но достаточно, не слишком резко, но неожиданно.

Пьяный Талай не успел ухватиться за крыло и полетел вниз, опережая звук собственного вопля.

Второй месяц сезона восточного ветра

Насколько Илидор любил покидать Донкернас – настолько же ненавидел возвращаться. Не только потому, что всякий раз за его спиной с глухим бабахом закрывалась дверь в огромный, вкуснейший и не изученный толком мир – эльфы ещё и само возвращение обставляли со всей тягомотной занудностью, на которую только были способны.

Задёрнутый полог повозки, долгое ожидание перед воротами (Илидор не видит их, просто знает, что повозка стоит перед воротами, потому что так бывает всегда), потом опять движение, ме-едленное, как прихворнувшая мышь. Приветственные оклики эльфов: одни – с улицы, другие – с верхнего этажа повозки.

Первая повозка, везущая осунувшегося Ахнира с рукой в лубках, проехала через ворота без всяких ожиданий, конечно.

Тогда, в степи никто не понял, что это не пьяный эльф рухнул с дракона, а дракон сбросил пьяного эльфа. Разве что Чайот Гарло некоторое время косился на Илидора с большим сомнением, но железный аргумент – дракон остался в своей ипостаси – ультимативно крыл любые подозрения. Однако внимание этого эльфа напрягало Илидора: Чайот Гарло, недавнее приобретение Донкернаса, ещё не приучился мыслить езжеными колейками и мог додуматься до чего не надо.

Наконец после ожидания, столь долгого, что золотой дракон начал придрёмывать в своей клетке, повозка въехала во двор замка и затем повернула к восточному крылу. Полог отдёрнулся, и Чайот Гарло, видимо, неспособный прекратить мозолить глаза Илидору, отпер клетку и повёл его в драконью лекарню на осмотр. По дороге заставил остановиться, положив палку дракону на плечо, и скучным голосом произнёс:

– Если хоть одна муха узнает, как Ахнир сломал руку, – я тебя затолкаю обратно в яйцо, из которого ты вылез. Кивни, если понял.

Илидор деревянно кивнул, невидящими глазами вперившись в замковый двор: утоптанные дорожки, там-сям обложенные камнями беседки и закутки, которыми никто не пользовался на памяти золотого дракона. Выходящие во двор окна и общее ощущение зловещей тревожности – кажется, что этот замок серого камня готовится рухнуть на тебя со всех сторон одновременно, чтобы не оставить ни единого шанса выжить.

Золотой дракон осторожно прислушивался к новым для себя мыслям: уже не предположение, а полная уверенность, что это он может затолкать Чайота куда посчитает нужным, притом по частям, и не утратит драконьей ипостаси. Илидор не мог понять, становится ему легче или тяжелее от этого сознания.

Чайот нетерпеливо толкнул золотого дракона палкой под лопатку, тот глухо рыкнул и пошёл к высокой деревянной двери с дурацкими фигурными оковками.

– Здравствуй, Илидор, – драконий лекарь Диер Ягай, разумеется, ожидавший золотого дракона, приглашающе махнул рукой. – Раздевайся и топай в «карман».

Диер был крупным эльфом с чуткими тёплыми руками, длинными залысинами на лбу, которые придавали ему вид солидного умника, и блеклыми, как будто не эльфскими голубыми глазами. На плечах поверх одежды у него всегда развевалась лёгкая бурая хламида вроде платья без пуговиц.

Дракон принялся неторопливо стаскивать с себя одежду. Лекарь был одним из тех эльфов, которым Илидор зла не желал, но не существовало в Донкернасе дракона, который не ненавидел лекарские послевыездные ритуалы.

Каменный пол оказался жутко холодным, будто снизу на него дышало целое семейство ледяных драконов. Илидор поёжился, обхватил себя руками и крыльями, поскорее пошёл в «карман»: там пол деревянный. Правда, с широкими щелями между досок, из которых тоже тянуло холодом. Илидор растирал ладонями покрытые мурашками плечи и тихо шипел что-то, во что лекарь привычно не вслушивался.

Повинуясь указанию Диера Ягая, Чайот Гарло окатил дракона ведром воды с растворённым в ней обеззараживающим средством. Для Чайота, который в Донкернасе ещё только осваивался, этот ритуал был в новинку, но он очень одобрил просьбу лекаря и плеснул в дракона воду с такой силой, что ведро едва не полетело следом. Илидор тряхнул крыльями, помотал головой и принялся сгонять с себя капли ладонями. И отметил, что Льод Нумер, видимо, не решил проблему с водой в Донкернасе: очень уж маленьким было ведро, в таком кашу варить, а не драконов купать.

Потом Илидор, стараясь не стучать зубами от холода, стоял на травяном коврике перед Диером Ягаем и ждал, когда лекарь совершит все привычные манипуляции: ощупает его лоб и шею под ушами, заглянет в глаза и в горло, велит сказать «А-а-а», постучит по груди и скажет: «Покашляй», потом нужно будет растопырить пальцы рук, чтобы Диер изучил кожу между пальцами, затем лекарь развернёт крыло и посмотрит его на просвет, словно там можно что-то увидеть.

Заметив длинные царапины на бедре и животе Илидора, оставленные каблуком Ахнира и ногтями Жасаны, Диер Ягай мирно поинтересовался:

– Тебя что, дикие кошки драли? – тут же заметил ссадины на плечах дракона, подбросил брови: – Или ты их?

Илидор не ответил, но Ягай что-то понял по его дрогнувшим губам и покачал головой, оглянулся на Чайота Гарло:

– В какую жварую шпыню катится мир, если жизнь подневольного дракона веселее моей?

Чайот Гарло ответил взглядом, полным злобной тоски, и Диер Ягай счёл разумным тему не развивать, хотя ему ещё было что сказать и про драконов, и про распустивших их эльфов, и про собственную нелёгкую долю.

Молча измерил рост Илидора верёвочкой – смысл этой процедуры от Илидора решительно ускользал: из возраста драконыша он окончательно вышел три года назад, значит, росту в нём не прибавится. И не убавится, если только ему не оттяпают ноги, что будет заметно безо всяких верёвочек. Однако Диер Ягай упорно измерял Илидора всякий раз после возвращения.

– Иди на весы, – сухо буркнул он. – Ребра торчат дальше крыльев – нет, это издевательство над драконом, я же до выезда сказал Ахниру…

Принялся накладывать в чашу весов маленькие, с ладонь, гирьки, шевеля губами.

– Десять стунов с малым походом, – упёр руки в бока. – То-то рёбра наперечёт! Ахнир там что, кормить тебя бросил? Чайот, мне нужно увидеть Ахнира, где его захухры носят, я хочу посмотреть в глаза этому…

Осёкся: не при драконе же, в самом деле! Чайот ответил не сразу и с видом эльфа, делающего очень, очень большое одолжение. Даже частокол серёжек в его ушах как-то ощетинился.

– У Ахнира сломана рука. Он сразу пошёл к Бранору.

Диер Ягай бросил на Илидора быстрый взгляд, в котором читалось: «Это ты Ахнира приложил?». Ясное дело, лекарь тут же отбросил невысказанный вопрос как совершенно идиотский, даже не подозревая, насколько не идиотским он был.

– Передавай Ахниру пожелание скорейшего выздоровления и чтобы зашёл ко мне, как только сможет. Я серьёзно. Вы мне дракона довели до грани истощения, в нём росту четыре локтя – значит, веса должно быть двенадцать стунов, а никак не десять! Я его выпускал уже отощалого, мы договаривались, что Ахнир будет его кормить в дороге и…

– Нормально он жрал, – Чайот поморщился. – Перекидываться надо было меньше. Сидел бы на жопе ровно в драконьей ипостаси, а он их туда-сюда меняет, как помелом машет…

– Передавай Ахниру пожелание скорейшего выздоровления и чтобы зашёл ко мне, как только сможет, – ледяным тоном повторил Диер Ягай, и до Чайота Гарло в тот же миг дошло, что с драконьим лекарем, как и с драконами, шутки хороши лишь до поры. – Илидор, в клетку.

Дракон вздрогнул, очнувшись от каких-то дум, взял в охапку свою одежду и потащился нога за ногу в комнатушку пять шагов на семь, с решетчатой дверью, узкой кроватью и крохотным окошком под самым потолком. В комнатушке предстояло просидеть до завтрашнего утра. Утром Ягай придёт, снова ощупает и осмотрит его с ног до головы, а потом уже позволит выйти к другим драконам.

Если только не решит, что на Илидоре за ночь появилось какое-нибудь подозрительное пятнышко, и теперь нужно продержать дракона в клетке ещё несколько дней. А то всякое бывало.

Дверь тихо клацнула за спиной. Илидор, едва шевеля руками-ногами, оделся и сел на кровать, застеленную колючим одеялом.

Нет, всё-таки, наверное, стало легче. Просто знать, что ты можешь не подчиняться – очень примиряет с реальностью.

С другой стороны – какая разница, что ты можешь, если делаешь именно это?

Дракон вдруг понял, что нечеловечески устал и, пожалуй, проспит дня три кряду, если только никто его не растолкает – но сначала желательно дождаться, когда ему принесут еду. Что-то, а еды в лекарню всегда приносят вдосталь. Словно собираются откормить тебя и забить на праздник.

Наутро Диер Ягай не нашёл в состоянии золотого дракона ничего подозрительного и наконец позволил ему выбраться в Айялу.

* * *

Айяла изменилась за время отсутствия Илидора, весь Донкернас изменился.

Теландону удалось наладить поставки питьевой воды, к тому же все эльфы, которые ездили в другие домены, привезли с собой по несколько больших наполненных бочек. Имеющееся по-прежнему расходовали бережно, но гибель от жажды Донкернасу уже не грозила, даже после того как обратно возвратятся все эльфы и драконы. Ахнир Талай с Илидором, хотя и выехали последними, вернулись в числе первых. Многих драконов увезли в удалённые домены вроде Сейдинеля, и их возвращения ожидали ещё не скоро.

Для многих драконов поездки оказались неудачными. Яшуммар лишился мизинца, об обстоятельствах потери которого ничего не хотел говорить, Уэссахнура привезли с переломанными руками и ногами. У Хашэссы была магически поражена кость левого крыла, и, по слухам, Диер Ягай не был особенно уверен, что в ближайшие годы драконице вообще стоит летать.

– Теландон велел всякой твари потреблять воду разумно и делать вид, будто она человек, – с этим напутствием выпускал Илидора в Айялу эльф – носитель бакенбард. – Обращаться в тварь и летать можно два раза в день, в полдень и на закате. Теландон сказал: «Это желательно», а чего желает Теландон, того желает всякая тварь, понятно?

Золотой дракон, с трудом докопавшись до смысла этой тирады, подумал: и почему потуги на шутки у бакенбардистого эльфа становятся всё менее и менее смешными с каждым днём? Но потом Илидор понял: просто Айялу охватило уныние, которое влияло, похоже, на всех, кто выходил за пределы замка.

Интересно, что ответили на это указание старые драконы, которые терпеть не могли менять ипостась… во всяком случае всеми силами демонстрировали это нежелание. Если подумать, то Хшссторгу или Оссналора Илидор нередко видел в человеческом облике. Моран – нечасто. Вронаана – всего раз или два. Других старых драконов, пришедших из Донкернаса – почти никогда, даже в спальном крыле они предпочитали оставаться драконами.

Льоду Нумеру, который в последние полмесяца был занят буйным колдовством и беготнёй по холмам вместе с драконами и сподручниками, удалось стянуть и направить некоторые подводные жилы к центральной части Айялы, где были разбиты теплицы и фруктовые сады. Эльфы оказались весьма довольны таким «промежуточным результатом», а драконы – рассержены. Айяла с высоты их полёта выглядела теперь как нечто жуткое и потустороннее: окончательно высохли пруды, речное русло и озёра, жухлая трава и потрескавшаяся почва по внешнему краю холмов выглядели издевательством по контрасту с буйной зеленью в середине Айялы.

– Это как накрасить лицо полуразложившемуся трупу и считать, будто от этого он оживёт и сумеет сплясать, – сердилась Хшссторга.

Старая драконица пребывала в отчаянно дурном настроении. В кладке ледяных драконов, которую высиживал Сххеакк, вылупились всего два драконыша, да и те оказались слабенькими и мелкими, «воробьи, а не драконы». Оставшиеся три яйца после ещё нескольких дней ожидания отнесли на драконье кладбище, и эфирный дракон Коголь, исторгнув из горла сиплое «Цхе-Тах», превратил их в кучку пепла.

Балита после этого из тревожной драконицы превратилась в драконицу на грани нервного срыва. Уже никто не мог сказать, будто Балита преувеличивала, теперь каждый дракон и эльф считал, что яйца в эфирной кладке – какие-то недостаточно чёрные, и Теландон организовал сподручников ежедневно разливать по два ведра воды вокруг кладки – конечно, не чистой, а той, что оставалась на кухне после готовки. Но никто не знал, поможет ли это, никто не знал, связан ли странный вид эфирных яиц и чахлость ледяных драконышей с недостатком влаги – ведь драконы никогда не могли пояснить внятно, по каким признакам выбирают подходящие места для своих кладок.

Балита вбила себе в голову, что виноват Льод Нумер, который много дней бегал неподалёку от кладки, фонтанируя заклинаниями, как взбесившийся, и на яйца повлияли магические колебания. Нумер от этих обвинений впадал в бледность и волнение и без большой уверенности отрицал даже тень подобной возможности. Старейшие драконы сумрачно молчали. Все остальные драконы и эльфы нервничали, возвращаясь мыслями к кладке эфирных драконов даже тогда, когда вроде бы не думали о кладке эфирных драконов, в той или иной степени теряли аппетит, дурно спали и временам срывались на ком попало.

Недород драконышей – тревожное и грустное событие и для самих драконов, и для эльфов.

– Раз они не знают, как выбирают кладки, то невозможно утверждать, что проблема в недостатке влаги, – нервно дёргая указательным пальцем ворот рубашки, говорил Нумер. – Неужели им прежде не приходилось высиживать яйца в годы приличной засухи? И моя магия тут тоже не при чём! Тут всё время носятся маги, разве не так? Да ведь драконы и сами – магические создания!

– Еще неизвестно, что хуже, – отвечал на это Льоду старший драконий воспитатель, здоровяк Флёд Жирай. – Если они дохнут от засухи или твоей магии, мы хотя бы можем понять, что им нельзя засухи и твоей магии. А если это какая-то новая зараза?

Льод разводил руками, обескураженный.

– Подземная порча, поразившая водные жилы, – задумчиво говорил Жирай и смотрел на Льода тяжёлым взглядом, от которого Нумер ещё судорожнее начинал теребить ворот своей рубахи. – Вдруг она теперь распространяется и на землю? Вдруг яйца драконов – только первая их жертва, самая податливая? Плохо будет, если от водных жил пришла новая зараза. Плохо будет, если ты её не нашёл.

Маг на это бледнел и спешно убегал по совершенно неотложным делам.

Однако вопрос, который задавал Флёд, безмолвно висел над каждым эльфом и драконом Донкернаса. Как знать, не пришла ли на его земли неизвестная прежде зараза? Не придётся ли всему Донкернасу спешно сниматься с места?

Ведь тогда весь двухсотлетний уклад домена просто лопнет, и его ошмётками знатно забрызгает весь Эльфиладон.

Нетрудно понять, сколько проблем принесут драконы, если их всех разом вытащить из Донкернаса. Сейчашние выезды показали: если в головы драконов закрадывается хотя бы тень подозрения, что Донкернас, стоящий безмолвной грозной тенью за каждым эльфом, уже не столь крепок, как прежде, – даже Хорошие Драконы становятся удивительно лихими на гадкие мелочные выходки. И эльфам не требовалось особо напрягать фантазию, чтобы прикинуть, на что способны Плохие Драконы: многие из них демонстрировали это совершенно явно и в обычные дни. Многим Плохим Драконам было не так уж важно, что станет с ними самими – они готовы были потерять основную ипостась и погибнуть от рук донкернасцев или истощить свою магию дотла и просто перестать быть – если только удастся перед этим причинить эльфам достаточно боли, страданий и разрушений всяких важных для эльфов вещей. Достаточно, чтобы уравновесить потерю ипостаси и годы заточения.

Разумеется, чем больше лет дракон проводил в заточении, тем больше разрушений нужно было причинить, чтобы их компенсировать.

Кто знает, сколько донкернасцев выживет, если снять цепи с одного только Арромееварда. А он далеко не единственный Плохой Дракон из южных камер.

Если бы можно было убивать Плохих Драконов превентивно, эльфы, без сомнений, так бы и делали, но единственная подобная попытка двести лет назад едва не обернулась разрушением Донкернаса с попутным уничтожением всего рода снящих ужас.

Еще неизвестно, кому данное драконами Слово связало руки в большей степени.

Ведь не только драконы обрекли себя на эльфов, но и эльфы себя – на драконов. А драконы живут намного, намного дольше.

В обычное время, когда случалось что-нибудь тревожное, драконы находили успокоение в компании друг друга, но сейчас нервозность только росла. Вдобавок ко всему ходили слухи, что в Чекуане после визита эльфов к правительнице Алтее, дочери Хоронуса произошла какая-то мутная история то ли между приезжими и местными, то ли между эльфами и драконами, в результате чего погиб ледяной дракон Шэйиращ и сбежал снящий ужас Кьярасстль.

Подобные случаи не были чем-то из ряда вон выходящим, драконы иногда и сбегали, и погибали, потому теперешние слухи вызывали не недоверие, а тоскливую встревоженность. Да ещё и Рратан, который в обычное время умел успокоить других драконов своими красивыми рассказами о разных землях, сделался особенно мрачен и молчалив: Кьярасстль был его другом.

– Просто отойдите подальше и заткнитесь там, – отвечал Рратан на все обращения.

Он не хотел говорить даже с Шеваррой, с которой в обычное время охотно и много общался.

Айяла в эти дни была подобна грибной поляне – в центральной части, где сохранялась трава и родники, валялись там-сям сумрачные, молчаливые и неподвижные драконы. Выглядело это немного жутко, словно таксидермист Шохар Дарай вытащил свои чучела в Айялу, чтобы проветрить их немного (хотя никаких чучел драконов у Шохара, разумеется, не было). Регулярно к апатичным грибам-драконам подходили «грибники»-сподручники с палками, тыкали ими в бока и сердито что-то говорили или начинали орать, размахивая руками, а драконы, не удостаивая эльфов взглядом, меняли ипостаси на человеческие.

Если драконы сделались мрачно-молчаливыми, то эльфы – бестолково-деятельными. Обычное начало утра выглядело приблизительно так: из Донкернаса, сильно размахивая руками и не попадая в повороты тропинок, выходит помощница Теландона Альма Охто. За ней, подобравшись, идут два сподручника, иногда сухо огрызаются друг на друга, иногда Альма оборачивается к ним и что-то резко говорит, а иногда словно и не замечает их. Она подходит к магу земли Южре Хашеру, который колдует над размеченными грядками.

Южра Хашер – один из самых странных эльфов Донкернаса. Средних лет, сухой, как истерзанная ветрами деревяшка, он приехал из Сейдинеля около года назад и теперь вечно стенал о «милой потерянной родине, тёплом приморском крае, укрытом берегами залива от невзгод и ветров». Стенал Южра так душераздирающе, словно его родной домен отчалил от континента и уплыл в Кеду, а не остался в двадцати днях пути отсюда. Но поговаривают, что Хашер не может вернуться в Сейдинель, потому что там его разыскивают за убийство некой танцовщицы и её ручного питона. Южра Хашер носил просторные светлые штаны и плетёные из кожи сандалии, рубашки завязывал узлом на животе, лоб повязывал полоской ткани, пил отвар из горьких трав с добавлением цветочных лепестков и жаждал вырастить в Айяле приправы, без которых местная пища до сих пор казалась ему «унылой и пресной, как лунный свет, который не может отразиться в бесконечном спокойствии морского залива и попусту тратит себя, достигая земли». Южра был хорошим магом, он изрядно подстегнул некоторые исследования в лабораторном крыле, а специи, если удастся их вырастить в столь неподходящей почве, можно будет выгодно продавать, потому Теландон давал Хашеру достаточно много свободы в Айяле.

И вот Альма смотрит на Южру, который возится на грядках, упирает руки в бока и что-то сердито ему говорит. Южра отрывисто возражает, Альма делает шаг и другой, Южра пятится, вместе с ним пятятся два ядовитых драконыша, которые ему помогали. Альма указывает на замок, назидательно потрясает пальцем и несётся дальше, словно вихрь, который ищет, что бы ему разрушить.

Южра отряхивает ладони, едва не отбивая их друг об друга, делает несколько глубоких вдохов, глядя на грядки, а потом разворачивается и начинает орать на драконышей. Драконыши сначала шарахаются, а потом начинают шипеть на Южру, тот повышает голос так, что привлекает внимание взрослых драконов, лежащих в отдалении, один драконыш плюёт в Южру ядом, почти промахивается, но несколько брызг попадает на кожу, и та вспучивается зелёными пузырями. Южра вопит, к нему с одной стороны бегут сподручники, которые должны были приглядывать за драконышами, но ушли в тенёк играть в костяшки, с другой стороны летит Шеварра, тяжело гупается наземь, едва не уничтожив грядку, тут же меняет ипостась.

Потом все орут друг на друга, сподручники начинают махать на Шеварру палками с выщелкнутыми из них лезвиями, драконыши пытаются лапами выбить палки из рук эльфов, снящий ужас Яшуммар летит вдогонку Альме…

Илидор наблюдал за этой и другой бесконечной грызнёй со стороны, со своего любимого дерева бубинга, оставаясь незамеченным среди густой листвы. Он не поддался ни эльфской нервности, ни драконьей апатии, ему хотелось немедленно что-нибудь делать, снова и снова доказывать себе, что Слово его не держит, и всячески буйствовать, чтобы уравновесить вынужденное смирение и послушание.

Было ужасно трудно найти своё новое место в действительности: в прежнюю свою норку Илидор уже не умещался, он едва ли не силой заставлял себя заново ужиться со старыми привычками хотя бы внешне, а на самом деле был уже невыразимо далёк от них.

Илидор вырос из своей норки.

Илидору казалось, будто в Донкернас вернулся не он, а его сброшенная шкура – хотя драконы не сбрасывают шкуру! – а настоящий золотой дракон остался далеко за пределами Донкернаса, в людских землях Уррек.

На самом деле сейчас он стоит в прохладе заброшенной шахты и слушает голос своего отца Такарона, и этот голос говорит ему нечто по-настоящему важное, чего никогда нельзя узнать, находясь далеко от прародителя-камня, до чего невозможно додуматься самому, будь ты хоть старейшим драконом на свете. И ещё какой-то частью своего сознания Илидор затерян в бесконечном покрывале степи – то в драконьей ипостаси летит над стадами овец, то в человеческом облике кружится среди вихря красно-жёлтых лоскутов и темно-русых косичек.

И одновременно всё это стремилось на северо-восток, к горе Такарон, к настоящей, а не той бледной тени, затерянной в шахте на людской земле Уррек. Сначала Илидору нужно увидеть Такарон, услышать Такарон, рассказать ему обо всём, что произошло с драконами за последние двести лет, побыть рядом, помолчать и подышать… И уже потом уйти теряться в каком-нибудь из человеческих городов.

Но даже самых Хороших Драконов никогда не возили в Хансадарр – домен, примыкающий к Такарону, так что Илидор понятия не имел, насколько далеко отсюда находится гора. По словам старейших, они долго скитались по лесам Хансадарра до того, как вышли к Донкернасу, – это означает, что до Такарона далеко, или что драконы, вышедшие из подземий, просто долго блуждали? Ведь у них не было цели прийти в Донкернас!

Еще в Урреке Илидор понял, что придётся расспросить о Такароне одного из сородичей, кто хорошо помнит жизнь в горах. Кого-то такого, кто расположен к длинным беседам без встречных вопросов… и кто действительно очень хорошо знал Такарон.

Перебирая мысленно драконов, которые взрослыми уходили от отца-горы, Илидор каждый раз приходил к одному и тому же выводу: расспрашивать нужно одного из старейших. Никто не чувствовал камень так, как они, никто не знал такой долгой истории Такарона, никто не понимал его так хорошо и тонко, как старейшие драконы – за сотни лет до войны с гномами, во время войны, во время ухода из Такарона и в тот краткий миг, когда гора-отец осталась далеко позади, и последние отголоски связи с ней растаяли в воздухе нового чужого мира.

* * *

«Мне нужно расспросить старейших» для Илидора означало «Я должен встретиться с одним из своих ночных кошмаров». Этим кошмаром был патриарх слышащих воду Арромеевард: другие старейшие просто не ответят на вопросы Илидора.

Точнее, Моран ответит – но это не поможет: эфирный дракон не сумеет дать хороших ответов, пока ему не зададут правильных вопросов – тех самых, которые появляются, когда большая часть ответа и так известна. А Илидор понятия не имел, о чём именно ему нужно узнать. Просто требовалось больше информации о Такароне, о связи драконов с ним, про жизнь в недрах, про гномов и перемены, которые принесла война, – в подробностях, которых не знали молодые драконы.

Хшссторга могла бы всё рассказать очень подробно, ясно и прекрасно – но она непременно удивится, какой это кочерги золотой дракон вдруг проявляет такой интерес к Такарону. И можно не сомневаться, что драконица начнёт задавать встречные вопросы до того, как сама расскажет Илидору хоть что-нибудь.

Вронаан, угрюмый и апатичный, вообще едва ли захочет разговаривать, а если и согласится отвечать, то будет ещё более краток, чем Моран, да вдобавок насыплет в свой рассказ столько мрака, что за ним невозможно будет разглядеть суть.

Старейший из снящих ужас, Оссналор, – это существо, рядом с которым ты ощущаешь себя презренной букашкой и думаешь только о том, как бы поскорее перестать быть рядом с ним. К тому же он очень наблюдателен, вечно что-то замышляет, и он единственный, кто находится с эльфами в весьма тёплых отношениях. Илидор скорее откусил бы собственный хвост, чем спросил у этого дракона о чем бы то ни было.

Оставался Арромеевард. Идеальный источник информации: под настроение он любит поговорить, он заперт в камере и почти не взаимодействует с другими драконами, потому не знает, как и чем они живут, а значит – не сможет понять, что интерес Илидора выглядит странно. И даже если Арромеевард заподозрит неладное, то ни за что не поделится своими соображениями ни с другими драконами, ни с эльфами.

Да, идеальный собеседник, только одна сложность: он может убить тебя, когда ты к нему подойдёшь.

В летнюю пору, когда небо становится бархатным и пронзительно-звёздным, Арромееварда частенько мучает бессонница. Он мало и скверно спит, бродит по камере до поздней ночи, изрыгает ругательства, тревожа стражих эльфов. Иногда в такие ночи он злобствует, а иногда тоскует и требует привести кого-нибудь из слышащих воду драконышей – убедиться, что «не всё ещё потеряно для моего рода, и мы не выродились до тупых крикливых чаек в этом гиблом месте». Драконыши, которые вместе с Илидором жили в детских помещениях, не раз проводили ночи в камере Арромееварда, слушая его монотонные истории и стараясь не заснуть, – за это в лучшем случае они получали затрещину гигантской драконьей лапой. Арромеевард всегда пребывал в облике дракона, едва ли даже другие старейшие знали, как он выглядит в человеческой ипостаси. И только эльфам было ведомо, почему они разрешали Арромееварду оставаться драконом в те времена, когда требовалось экономить ресурсы.

Сам Илидор видел этого дракона лишь несколько раз, причём все краткие встречи оказались столь зажигательны, что Арромеевард был предпоследним драконом, с которым Илидор желал оказываться рядом. Только от Оссналора он цепенел ещё сильнее.

На первую встречу с Арромеевардом Илидор нарвался сам: по драконышевой дурости позволил снящему ужас Яшуммару взять себя на «слабо», дескать, Илидор не сумеет вынести бубнежа Арромееварда от ужина до темноты, не заснув и не получив оплеухи. Золотой дракон тогда только по рассказам знал, какой он – патриарх слышащих воду. Илидору было, конечно, не по себе от мрачно-пугающих историй про Арромееварда, но ещё и ужасно любопытно: а так ли жуток этот патриарх на самом деле? В конце концов, среди драконышей ходила целая пропасть страшилок: про Чернолапую Машину, Призрачного Эльфа, Красные Закаты и про то, что случилось однажды с Дурным Драконышем, который запнулся левой лапой о собственный хвост и пошёл дальше, не похлопав крыльями четыре раза. Драконыши обожали пугать друг друга и пугаться сами, но с какого-то возраста переставали воспринимать подобные россказни всерьёз. Быть может, истории про страшность Арромееварда были чем-то вроде пугалок о Призрачном Эльфе, который приходит в полнолуние за Плохими Драконами!

Словом, в тот день, на закате, Илидор с отвагой драконыша или безумца вышел в предбанник детского крыла и простодушно заявил дежурящей на выходе Корзе Крумло, что хочет отнести ужин Арромееварду.

Корза отложила книгу, которую листала, изогнула тонкую бровь и с большим сомнением спросила:

– Ты что, с люстры упал?

Золотой драконыш помотал головой и выжидающе уставился на эльфку. Она поднялась из-за стола, сложила руки на груди, сделала пару шагов по направлению к Илидору и стала смотреть на него очень сурово. Связанные в пук волосы, запах бумаги и чернил, тёмная унылая одежда – всё это делало Корзу ещё строже. Илидор переступил с лапы на лапу. Его голова находилась как раз на уровне острых, каких-то обвиняющих локтей эльфки, и драконышу казалось, они сейчас ткнут его в нос.

Илидор и Корза простояли так довольно долго – то ли эльфка не могла понять, что ей делать с этим придурочным драконышем, то ли надеялась, что он сейчас одумается и вернётся в детское крыло.

– И зачем тебе на самом деле к этому жвару? – наконец поинтересовалась она.

– Надо, – ответил Илидор отрывисто и чуточку писклявей, чем ему бы хотелось.

Корза ждала. Илидор шмыгнул носом.

– Флёд сказал, мне нужно научиться слушать старших и ещё нужно тренировать отважность. Арромеевард старший и злой.

– Ладно, – после недолгого раздумья проговорила эльфка.

Тогда Илидору не показалось странным, что она так легко позволила драконышу столь вольную интерпретацию слов драконьего воспитателя, Флёда Жирая. Илидор счёл, что Корза просто не придумала причины загнать его обратно, при этом ей было в достаточно степени наплевать, чтобы она не стала загонять драконыша обратно без причин.

Эльфка подошла ко второй двери, грюкнула засовом, с усилием распахнула её и позвала:

– Янеш!

Илидор рассмотрел за дверью кусок тёмного коридора, расчерченный полосами жёлтого света, которые падали из окон и из распахнутой боковой двери.

– Мм-э? – На пороге появился сподручник с бакенбардами, что-то дожёвывающий.

– Он хочет отнести ужин Арромееварду, – произнесла Корза с таким видом, словно сама с трудом верила в свои слова. – Отведи его.

– Ладно. – Янеш Скарлай с интересом глянул на эльфку и кивнул Илидору.

Тот подошёл и вытянул шею, принюхиваясь к новым запахам вечернего коридора – в такое время дракону ещё не приходилось выходить из детского крыла. Оказалось, на закате тут пахнет копчёностями и пивом, как и от Янеша.

– А его нужно скормить этому жвару вместе с ужином? – спросил тот, кивая на Илидора. – Или проследить, чтобы жвар его не пришиб?

Корза рассмеялась, а у Илидора на загривке встопорщилась чешуя. Конечно, эльф шутит, притом по-дурацки. Тогда Илидор ещё не знал, что бакенбардистый сподручник – словно дырявый бурдюк, набитый несмешными шутками, зато Илидор знал, что никто никому не позволит жрать или пришибать драконышей. Драконыши нужные и ценные, так говорила Хшссторга, а зачем ей врать? Ведь она беседовала со своими драконышами, ледяными, остальные просто ошивались рядом «с ушами на макушке», как говорят почему-то эльфы, и тоже слышали слова старой драконицы.

Нет, никто не позволит Арромееварду съесть меня, повторял про себя Илидор, поспешая по коридорам за бакенбардистым сподручником, но теперь эти коридоры, залитые пятнами жёлтого света, казались ему зловещими и диковатыми.

– Не боись, малой, – шагая вразвалку, говорил Янеш. – Ты, главное, в камеру заходи жратвой вперёд, а не спиною. Жвар нажрётся и отстанет, ха-ха! Желудок дракона – не больше фургона, хе-хе!

Именно в тот день Илидору впервые захотелось стать человеком и сломать эльфу нос. Когда через пару месяцев этого бакенбардистого эльфа и его идиотские шутки переведут отсюда в Айялу, золотой драконыш немало порадуется, а через несколько лет они встретятся снова, и Илидор снова будет хотеть сломать ему нос.

Янеш Скарлай отвёл Илидора сначала на кухню, и там ему выдали летучую тележку с едой. Потом они поднялись на третий этаж, и драконыш должен был управлять тележкой, чтобы она находилась над тёмно-зелёными камнями, которыми был вымощен пол коридоров и ступени по правой стороне. На самом деле камни были совершенно обычные, тёмно-зелёными их делали вплетённые в структуру заклинания сращения. Отзеркаленное заклинание было вплетено в деревянную пластину на дне тележки. Отталкиваясь друг от друга, заклинания удерживали тележку парящей в воздухе на высоте локтя, а драконышу пришлось проделать остаток пути на задних лапах, что довольно неудобно. К счастью, управлять тележкой, не отклоняясь до дорожки зелёных плит, оказалось просто; Илидору всё время казалось, что тележка уедет вбок, но она не уезжала – ей мешала какая-то «тропия», про которую невнятно буркнул бакенбардистый Янеш Скарлай.

В тележку были утоплены ёмкости, закрытые крышками с металлическими защёлками, от ёмкостей вкусно пахло густой кашей, свежей травой с отрубями и, кажется, жучиным желе. Вслед за Янешем Илидор шёл по коридорам к крылу, где находились камеры Плохих Драконов. Поговаривали, что из арочных проёмов, которыми отделено это крыло от других, могут вмиг упасть прутья решёток, а из стен – выдвинуться стальные листы, и управление этими решётками и листами находится в нескольких местах, включая кабинет верховного мага Теландона. Что это сделано на случай побега Плохих Драконов, чтобы обезопасить от них замок до тех пор, пока магия данного Слова не отберёт у них драконью ипостась. Что Плохие Драконы знают о защитных устройствах, и это единственное, что удерживает их от побега – именно это, а вовсе не машины и не гасящие магию чуждые стихии.

Так говорили в детском крыле, но Илидор в это не верил. Он считал, что если Плохие Драконы не бегут из своих камер, то они или не могут, или не хотят. Скорее всего – не хотят, выжидают какого-то особенного случая, когда смогут навредить эльфам достаточно, чтобы посчитать себя отмщёнными.

Сосредоточенный на управлении тележкой и сглатывающий голодную слюну драконыш даже не проследил пути к камере Арромееварда, только в какой-то момент вдруг понял, что зелёные плиты закончились, а он стоит перед дверью.

Это была совершенно особенная дверь, очень высокая, очень обитая железом и страшно тоскливая. Злая, ядовитая тоска пропитала её изнутри и просочилась наружу, она обвивала оковки, изливалась на пол, хрустела морёным деревом дверного короба. Илидор, задрав голову, смотрел на эту дверь, а она смотрела на него и беззвучно, привычно стенала.

– Чё встал, шевели лапами давай, – Янеш Скарлай отвесил драконышу подзатыльник, Илидор сердито шикнул в ответ и получил ещё одну затрещину. – Лапами шевели, сказал! Шустро давай, раз-два, раз-два на задних!

Оказалось, что перед камерой стоят ещё стражие эльфы, которые уже перекинулись со Скарлаем несколькими фразами. Илидор их не замечал, поглощённый игрой в гляделки с тоскливой дверью, но теперь понял, что три эльфа смотрят на него ожидающе, а один из них держит руку на засове. Замок уже открыт. Илидор толкнул тележку, и дверь тут же приотворилась со сварливым кряхтением.

Изнутри дохнуло вовсе не спёртым воздухом и не помоями, не сногсшибательной печалью и не безысходностью, а свежестью, какая наполняет иногда воздух после дождя. Илидор знал, как это бывает: изредка драконышей выводили гулять на крышу вскоре после того как прекращался дождь, и тогда они шлёпали по лужам всеми четырьмя лапами, махали крыльями в тяжёлом и свежем воздухе, брызгали друг на друга водой из луж, собравшихся на крыше.

Вот такой запах, совершенно неожиданный, наполнял камеру Арромееварда.

Хотя чему удивляться: Арромеевард – слышащий воду дракон или кто?

– Ну шагай давай, шпынять тебя жварой бзырей, – стражий эльф качнул дверь, – зашпынял тут стоять и ёрпыля захухрить, твою драконью мать!

Илидор, разумеется, понимал, что ещё больше злить ругающегося эльфа – идея не очень, но не то чтобы это могло остановить драконыша, потому на эльфа он нашипел, получил за это очередной подзатыльник от Скарлая, клацнул на него зубами – и тут второй стражий эльф вдруг трубно хохотнул:

– Ты чего, малой, думаешь, мы тебя в бзырю пошлём, пинками прогоним и сами всё сделаем? Пересрался, да? Хе-хе, так не, мы ж драконов не кормим. Ты пришёл – ты и полезай к этому жвару.

И пинком распахнул дверь так, чтобы перед Илидором наконец открылась камера.

Большая. Пустая. Только куча мешков и соломы в углу, корыто с водой и сток в другом углу, пара небольших деревянных ящиков. Словно пылью, прибитая прокалённой в огне землёй, гасящей магию Арромееварда. Почему-то камера тёплая, как будто через узкое окно нагретый солнцем свет не падал, а затягивался внутрь.

Сам Арромеевард стоял посреди камеры, изогнув недлинную гибкую шею, и смотрел на Илидора.

Слышащий воду дракон невелик и похож на облако пара, поднявшееся над землёй – не всегда возможно сказать, где заканчивается дракон и начинается что-то другое. Чешуйки мелкие, объёмные и полупрозрачные на краях, обрамлённые гребнями морды имеют такие живые черты, что, скорее, стоило бы назвать их лицами, лапы и хвосты увесистые, не слишком длинные. Крылья небольшие, овальные, глубокие, и в полёте слышащие воду драконы не столько машут ими, сколько надувают горбом и сдувают снова, регулируя наполнение воздухом. Эти драконы плохо приспособлены для дальних полётов, потому эфирные считают, будто слышащие воду им люто завидуют.

«Эфирный дракон, если очень повезёт, может даже море перелететь», – так говорит Моран.

Слышащий воду может быть какого угодно цвета: белого, жёлтого, чёрного, сиреневого, в пятнышках или точечках, как яйца дроздов. Арромеевард оказался серебристым, и глаза у него были серебристыми, словно состоящими из горстей монеток, только были они не яркие, как у Илидора, а словно захватанные временем, потемневшие, и лишь блестящие из-под патины искорки говорили, что там, внутри, когда-то было сияние.

– П-патриарх, – уважительно поприветствовал Арромееварда оробевший драконыш и втолкнул в камеру тележку. – Я привёз ужин.

Большой дракон смотрел на него без всякого выражения, и это весьма тревожно – когда вот так смотрит на тебя слышащий воду.

Во всяком случае, у драконышей этого рода мимика почти такая же живая, как у эльфов.

Что делать с тележкой, просто оставить посреди камеры? Вытащить ёмкости с едой? Или что, открыть их и кормить дракона с ложечки? Не смешно, да и ложечки никакой здесь нет. Арромеевард вообще едва ли способен её удержать: лапы драконов, выросших вне Донкернаса, довольно непослушны, замена рукам из них – так себе.

Дракон, теперь кажущийся огромным, продолжал молча смотреть на драконыша сверху вниз, очень сильно сверху. А драконыш стоял, вцепившись лапами в ручки тележки, слушал звон в ушах и наслаждался дрожью в коленях. Открытая дверь за спиной сейчас казалась Илидору спасительной.

Если он сейчас сбежит, то что за важность, если Яшуммар по этому поводу будет злорадствовать? Тут появилась проблема посерьёзнее: кажется, старейшим всё-таки разрешают есть драконышей! Во всяком случае, непроходимо тупых драконышей, от которых эльфам всё равно не будет никакого толка.

Но Илидор не побежал. Во-первых, он уже знал: если однажды склонишься перед своим страхом – в следующий раз будет в два раза труднее с ним бороться, ведь для начала потребуется разогнуться. Во-вторых, ноги драконыша просто приросли к полу.

Наконец Арромеевард указал глазами на пол перед собой, и Илидор толкнул туда тележку, которая вдруг стала весить не меньше стада коров. Один раз Илидор видел с крыши замка стадо коров, которое гнали на выпас из деревни южнее Донкернаса. Эльф-пастух по сравнению с коровами выглядел очень маленьким, а стадо таких зверюг должно быть очень, очень тяжёлым.

Драконыш поставил тележку перед большим драконом. Илидор чуть пригибал голову, сам того не замечая, потому что Арромеевард возвышался над ним и, возможно, примеривался, как бы эту самую голову ему оттяпать. Взгляд Илидора упал на один из открытых ящиков, и он с удивлением обнаружил там книги. Книги и ещё коробки с игровыми дощечками, точно такие, как у эльфов. Дощечки большие, их можно двигать даже не слишком ловкими лапами, да и страницы перелистывать, наверное, тоже можно научиться.

Может быть, на самом деле этот дракон умеет держать и ложки?

И вообще, это как понимать: Арромеевард читает и играет? Золотой драконыш считал, что этот патриарх, сидя в камере, занят одним:источает злобу, ненавидит эльфов, гномов, людей, других драконов и так – двести лет кряду.

– Чего встал?

У Арромееварда оказался низкий, глухой и в то же время мягкий голос. Он был похож на стук камня, обёрнутого мягкой тряпицей.

Илидор на миг зажмурился и решительно поднял голову, встречаясь взглядом со старейшим.

– Я хочу послушать историю.

– Во-от как, – голос Арромееварда смягчился, зашелестел – словно гравий тихонько ссыпался в пропасть. – И о чём ты хотел бы послушать?

Илидор растерялся от такого вопроса: насколько он уяснил из слов слышащих воду драконышей, их старейший никогда не спрашивал, о чем они хотят или не хотят слушать, просто говорил и говорил без умолку, если на него нападала охота. Или молчал, если не нападала.

Почему теперь Арромеевард спрашивает? Он так рад, что к нему пришёл драконыш другого рода? Что-то он не выглядит счастливым.

Илидор пожал плечами. Крылья его почему-то затряслись.

– О чём-нибудь.

– Ну хорошо, – Арромеевард едва ли не мурчал, а Илидор окончательно оставил попытки понять этого дракона. – Тогда я расскажу тебе побаску, она совсем короткая, но очень важная, её обязательно должны услышать все драконыши.

Илидор уже совсем было уверился, что ляпнул нечто очень неудачное, и почти решился дать дёру, но тут Арромеевард перестал над ним нависать и занялся тележкой. Аккуратно обхватил её большими лапами, передвинул поудобнее, вытащил одну ёмкость, поставил рядом с ближайшим ящиком. Потащил другую. Когда большой дракон двигался, на его задних лапах позвякивали тяжёлые цепи, вмурованные другими концами в стену. Чешуя под цепями была чёрной.

– Жил-был маленький драконыш, – теперь голос Арромееварда снова стал похожим на стук камня по другому камню, и звук вяз в воздухе, будто в тумане, воздух наполнился запахом сырой от пара ткани. – Драконыш считал себя умным, хотя это было нихрена не так.

Вторая ёмкость утвердилась на полу возле ящика, а за нею третья. Илидор краем глаза видел, как стоящий в дверях стражий эльф что-то вытащил из-за дверного короба. Лязгнул металл. Арромеевард и бровью не повёл, да и не мог, ведь у драконов нет бровей.

– Но драконыш никогда не узнал, что ошибался. Знаешь почему?

Огромная лапа метнулась и схватила Илидора за хвост так быстро, что драконыш даже сообразить ничего не успел. С криком «Уо-о-у!» он повис в воздухе, а прямо перед ним оказались два серебряных глаза, и теперь в них ярко сверкали искры, искры ненависти и злобы, а сбоку кто-то сердито, громко, но спокойно повторял:

– Отпусти драконыша, Арромеевард. Отпусти немедленно.

Серебряные глаза скосились вниз и в сторону, на стражего эльфа, который приставил к боку Арромееварда заточенный на конце толстый прут. Второй стражий со вторым прутом стоял позади. Эльфы выглядели сердитыми, а не обеспокоенными, но Илидор, висящий вверх ногами, этого не понял. Ему было страшно и ещё больно, поскольку хвост дракона вовсе не предназначен для того, чтобы дракон на нём висел.

– Сейчас отпущу, – голос Арромееварда снова сделался мурлыканьем. – Только побаску доскажу. Так! Вот! – рявкнул он в лицо Илидору так, что у того зазвенело в ушах. – Драконыш не узнал, что он тупой! Потому что не успел! Сдох!

С этими словами Арромеевард с размаха швырнул Илидора в тележку.

Тот не помнил, как оказался за пределами южного крыла. Янеш Скарлай его вывез, прямо так, в парящей тележке, очень веселясь и приговаривая:

– Малой, а ты знаешь, что в Сейдинеле ходят байки про двуглавых кедийских драконов? Как думаешь, малой, в Кеде правда есть драконы о двух бошках? Я не знаю. Но я так скажу: по-моему, двуглавый дракон не лучше и не хуже обычного. Вот безголовые драконы – это проблема. Да-а! Аха-ха! Аха-ха-ха!

Хвост у Илидора ещё долго побаливал и плохо двигался, и в голове иногда позвякивало – Корза Крумло, посмеиваясь, даже сводила его к драконьему лекарю Диеру Ягаю. Зато снящий ужас Яшуммар, подбивший Илидора на эту выходку, даже не подумал над ним потешаться, а, скорее, стал побаиваться, видимо, сочтя, что Илидор способен на любое безумие вообще.

Арромеевард, разумеется, запомнил золотого драконыша. Когда через несколько месяцев они столкнулись в коридоре, старейший впечатал Илидора лбом в открытую дверь машинной и, лишь хохоча в ответ на ругань и удары дубинок стражих эльфов, проревел, что хотел бы видеть эту золотую шкуру на полу в своей камере.

И вот спрашивается, как добыть информацию из дракона, который скорее приложит тебя лицом об дверь, нежели станет разговаривать? И как непринуждённо начать разговор со старейшим, запертым в камере южного крыла? Не то чтобы туда было запрещено ходить, но это вызовет интерес стражих эльфов и, возможно, за Илидором тут же начнёт приглядывать кто-нибудь из шпионов, что отнюдь не упростит задачу.

Второй месяц сезона восточного ветра

– Они мёртвые! Они умерли! Все они!

Над северо-западной Аяйлой грохочут молнии, образуют купол, который качается туда-сюда, тут же рассыпается и собирается снова, а за границей этого купола что-то происходит с воздухом – он густеет, им трудно дышать, уши закладывает, сердце колотится, словно безумное, тьма и свет устраивают пляску, сплетаются клочьями. Балита мечется по небу и кричит.

Эфирный дракон в истерике – страшное дело, он сам не знает, на что способен.

В кладке лежат четыре яйца. Обычно яйца эфирных драконов – чёрные с серебристыми, голубыми или сиреневыми пятнами-веснушками, но яйца в кладке – тускло-серые, как линялое осеннее небо, а пятна-веснушки на них – цвета ржавчины.

От замка бегут едва заметные отсюда букашки: сподручники и несколько магов. Если не унять драконицу, пока эльфы добегут до неё, Балиту в лучшем случае запрут в камерах южного крыла на много дней.

А в худшем – она набросится на них и тогда просто погибнет.

Но все драконы, которые сейчас есть в холмах Айялы, просто стоят и смотрят, как Балита носится по небу. Они ничего не пытаются делать, хотя большинство – в драконьей ипостаси: приближается полдень, время разрешённого полёта, и драконы могут немедленно взлететь… но они не взлетают. Многие, напротив, пятятся, не отрывая взглядов от Балиты, и взгляды эти не испуганные, а скорее полные надежды.

На что?

Воздух плотнеет, кажется, ещё немного – и в него уже нельзя будет подняться, придётся сначала разрезать его, как желе.

Крик Балиты врезается в уши, несколько раз драконица взмывает в небо свечой, и кажется, что она способна, истошно вопя, пронзить небесный свод и воткнуться в солнце. Драконицу не пускает «крышка», Балита бьётся об неё так сильно, что на миг теряет сознание и начинает падать, как большая серо-голубая тряпка, но почти тут же снова распахивает крылья, переворачивается в воздухе и кричит.

На самом деле это уже больше похоже на вой, в котором не столько слышится, сколько угадывается жуткое утробное «А-а-аха-ас-с-!». Голова драконицы качается назад и тут же вперёд, но молния не вылетает из её горла, а льётся из него нескончаемым потоком, натыкается на густой воздух и падает обратно на драконицу, как вода фонтана падает в чашу – молнии растекаются по телу Балиты, и вся она становится одним нескончаемым клубком, а из её горла всё льётся и льётся хвост этой молнии, гибкий, жидкий. Маленькие хвостики молний скручиваются в узелки, как непослушные нити из клубка, они обволакивают драконицу и стекают по её телу до самой земли, а вокруг этих текучих молний что-то нарушается, как будто в пространстве образовалась дыра, как будто Балита выхватила оттуда пыль, кусочки травы и даже воздух, но забыла положить на их место нечто иное, и теперь это место не заполнено ничем.

Захекавшиеся эльфы далеко, с такого расстояния даже не всех можно узнать. Первым бежит сам Теландон, на полшага от него отстают два сподручника, дальше, кажется, Корза Крумло… Всего их десятка полтора. Они бегут, размахивая руками, истошно вопя.

Прежде в Донкернасе был маг пространства – редкий дар, сложный и капризный, развивать его приходилось в течение всей жизни, и многие махали рукой, не выдерживали. Онног Иммит был одним из немногих, кто сумел достичь впечатляющих высот в магии пространства, и он сейчас мог бы сложить его под ногами бегущих эльфов, чтобы они оказались прямо возле Балиты… Но Онног Иммит в начале весны умер от старости.

Драконы, которые стоят совсем недалеко от беснующейся драконицы, по-прежнему не взлетают. Многие делают ещё несколько шагов назад, отдаляясь от границы густеющего воздуха. У них наверняка жутко звенит в ушах, они двигаются медленно, как сонные, как пришибленные. Даже Моран, старейшая из эфирных драконов, не велит обезумевшей Балите заткнуться, и никого не просит что-нибудь сделать с этой ненормальной. Моран, в драконьей ипостаси словно сотканная из наэлектризованных проволочных косичек, наблюдает за истерикой пустыми глазами цвета сапфира и молчит.

Сверкающий бешенством взгляд Балиты находит эльфов, и вой становится таким низким, словно звук сейчас схлопнется в отсутствие звука, как до этого воздух схлопнулся в отсутствие воздуха.

И в тот миг, когда в горле драконицы рождается новый звук, настолько низкий, что эльфы не могут его слышать, время на миг застывает, а потом свет ярче солнечного заливает всё вокруг.

В небо выстреливает золотая молния и несётся по небу вдогонку драконице.

Никто и никогда не видел, чтобы Илидор так бросался к другому дракону.

Балита начинает рывок к эльфам в тот миг, когда золотой дракон почти подлетает к ней – но только почти – и он сумасшедшим кульбитом переворачивается в воздухе спиной вниз, подныривает под живот драконицы, хватает её за лапы, дёргает, сбивая рывок, и текущие по Балите молнии разбегаются по золотой чешуе Илидора, бликуя бело-синим. Драконица ревёт-орёт на Илидора, но он тянет её вниз, и жидкие молнии бешено пляшут на телах обоих драконов. Илидор так и висит в воздухе животом кверху, взмахи крыльев больше мешают ему держаться на лету, чем помогают, и под его тяжестью упирающаяся Балита тоже медленно снижается. Она дрыгает задними лапами, извивается, царапает золотого дракона, пытается сбросить с себя эту досадную помеху, вырвать передние лапы из его лап, боднуть его, вывернуться.

Он что-то говорит драконице. Он всё время что-то говорит, с того момента, как поравнялся с нею, но только теперь Балита слышит это.

Никто и никогда не видел, чтобы Илидор так себя вёл, чтобы он был таким решительным, стремительным и… не похожим на дракона даже в драконьем облике.

Балита слушает его, медленно, упрямо мотая головой. Ей не нравится, но она слушает. Молнии постепенно блекнут. Драконы спускаются, по-прежнему держась за лапы, но теперь развернувшись «свечками» вертикально к земле, Илидор продолжает говорить, говорить, говорить. Балита мотает головой, дрыгает задними лапами, сердито хлещет воздух хвостом, но уже не пытается атаковать ни Илидора, ни эльфов. Воздух теряет желейную плотность, в него возвращается ветер.

Когда эльфы, запыхавшись, истекая потом, наконец добегают, Илидор и Балита в человеческом обличье уже стоят перед другими драконами, собравшимися полукругом. Все молчат. Крылья Илидора обнимают Балиту, она зло смотрит поверх его плеча и сухо всхлипывает. Он что-то шепчет.

Эльфы, тяжело дыша, какое-то время стоят рядом, не зная, что сказать. Потом Корза Крумло шёпотом задаёт вопрос ледяной драконице Яэлошште, та морщится и бросает в ответ несколько фраз. Корза, прямая, как грабля, подходит к Теландону и, всё ещё с трудом дыша после долгого бега, что-то ему объясняет.

Потом над Айялой повисает очень тяжёлое молчание. Ни звука больше не издают эльфы. Драконы, мрачные и неподвижные, жуют глазами Илидора и Балиту. Те стоят в коконе крыльев, ладони Илидора лежат на плечах драконицы. Он тоже молчит.

– Требуется. Разобраться. – Наконец подаёт голос Теландон.

Он говорит негромко, лицо его красное после бега, лоб – мокрый от пота, руки подрагивают.

– Большая. Неожиданность. Гибель кладки. Непрогнозируемая. Огромная. Утрата.

Эфирные семейства откладывают яйца раз в десять лет. Утрата?

Не то слово, сказала бы Моран.

Впрочем, драконица совсем иначе бы выразилась, если б могла себе позволить нахамить Теландону, но Моран – не Хшссторга, и она молчит.

Балита раздражённо вырывается из объятий илидоровских крыльев, впервые за всё время что-то говорит золотому дракону, тихо и зло, а потом разворачивается и убегает на юг, к драконьему кладбищу. Илидор смотрит ей вслед с удивлением и обидой, золотые глаза его становятся блеклыми, почти серебряными, нижняя губа едва заметно дрожит.

«Какой кочерги ты не дал мне их убить?» – вот что сказала ему Балита.

И ещё она сказала: «Драконыши погибли из-за эльфов, все мы гибнем из-за эльфов, и никто из них за это не расплачивается! Никогда!».

И ещё: «Ненавижу тебя».

Теперь золотой дракон смотрит вслед неблагодарной драконице с обидой и непониманием, потому что он спас её даже не от южных камер, а от верной смерти. Ведь дракон, убивший эльфа, нарушит Слово, данное старейшим его рода, потеряет свою магию вместе с голосом и драконьей ипостасью.

И даже если Балита в ярости готова была убить эльфов – но это не означает, что она бы смогла. Молнию не так-то легко выплюнуть точно в нужном направлении, особенно когда ты в истерике мечешься по небу, и с большого расстояния эльфы бы от неё точно увернулись. Как действует «Цхе-Тах» Балиты, если он есть вообще, – Илидор не знал, и он никогда не видел, чтобы «Цхе-Тах» использовали в отношении живых. Может быть, с живыми от него вообще ничего не происходит. Что ещё могла сделать Балита, свалиться на эльфов?

Даже если бы она убила эльфов и успела улететь, умудрилась уйти от атак машин на стенах – другие донкернасцы вскоре отыскали бы её и убили, как всегда происходило с беглыми драконами. А вернее всего, Балита даже до стены долететь бы не успела.

Какой идиот предпочтёт сдохнуть ради того, что уже нельзя изменить?

Какой смысл сдохнуть, если можно выжить и сделать что-нибудь более стоящее, исправить ошибки, облегчить последствия или хотя бы отомстить?

Илидор абсолютно не понимает Балиту.

Четыре сподручника, сильно размахивая руками с зажатыми в них палками, быстро идут следом за драконицей. Их движения нервные, чрезмерные, словно сподручники всем хотят показать свою прыть или боятся растерять решимость, если их тела вдруг займут в пространстве чуточку меньше места.

Илидор оборачивается к другим драконам и видит, что они глядят на него кто мрачно, а кто с презрением. Они бы тоже предпочли, чтоб драконица убила нескольких эльфов, и злятся на золотого дракона, который ей помешал.

Эльфы окружают Илидора и что-то одобрительно говорят, даже Теландон скупо бросает несколько слов непривычно тёплым тоном, и золотой дракон съёживается, обхватывает себя крыльями. Если нечто не пришлось по нраву драконам, но понравилось эльфам – значит, он, Илидор, просто ничего не понял.

Он мотает головой, чтобы выбросить из ушей голоса эльфов, раскидывает руки, и время на миг застывает, свет глаз Илидора заливает всё вокруг ярче солнца, а потом золотой дракон отбрасывает от себя землю, кидается в небо и поднимается так высоко, как позволяет «крышка» над Айялой.

Он очень устал не понимать других драконов и устал, что они не понимают его, но сейчас, впервые за все годы, Илидор чувствует из-за этого раздражение, а не грусть.

Сейчас ему кажется, что он не расстроится, даже если больше никогда не увидит ни одного другого дракона из тех, которые живут в Донкернасе.

Впрочем, иных драконов и не осталось на всём континенте Маллон-Аррай.

А если и остались, то Илидору об этом ничего не известно.

* * *

– Боюсь, я бессилен перед этой проблемой, – Льод Нумер старался звучать с достоинством, но не сумел полностью скрыть от Теландона ни смущения своего, ни досады.

– Я. Заметил. – Теландон помедлил. – Раздосадован. Весьма.

– Дело в том, что эта проблема – едва ли магического свойства, скорее геологического или… – Льод заторопился, понимая, что суетится и оправдывается, и сам себя за это немного ненавидя, – но что ещё он мог сейчас? – Я ничего подобного прежде не видел и, хм, не понимаю, что могу с этим сделать, поскольку корень сложностей, видимо, не в самой воде. Я хочу сказать, на неё влияет нечто, чего я не ощущаю и не умею узнавать!

Теландон медленно кивнул, и Льод, приободрившись, зазвучал увереннее:

– Маг воды в этом случае, хм-хм, столь же бесполезен, как слышащие воду драконы. Они умеют понять, где вода есть, и умеют взаимодействовать с нею некоторыми способами, чуя её, как чуют часть собственного тела, слышать её течения, различать тональность плеска. И магия воды действует сходным образом, драконья или эльфская, или даже людская: её сила, но и её слабость состоят в том, что любой маг способен взаимодействовать с предметом лишь здесь и сейчас, с таким, каков он есть!

Теландон смотрел не мигая, словно желая спросить: «Льод Нумер, какого ёрпыля ты рассказываешь о магии верховному магу этого домена?». Едва не теряя сознание от смущения перед Теландоном, Льод наконец добрался до сути:

– Я полагаю, хм, в нынешней ситуации Донкернасу нужен учёный, а не маг. Учёный, который не просто способен с чем-либо взаимодействовать, а который может судить о предмете даже там, где самого предмета нет, который умеет отслеживать причины, следствия и их взаимопроникновение! Учёный знает закономерности поведения веществ и стихий – да, мы говорим, что это понимание заменяет учёным костыли, заменяет те чувства, которыми они не обладают, – но Донкернасу сейчас необходимо нечто подобное. Необходим кто-то, способный понять, какие события или воздействия привели к тому, что подземные воды изменили свои свойства и поведение, вот что я хочу сказать. Если вода изменилась – то как, если ушла – то куда и почему!

Лицо Теландона захватывала в застывший плен огромная досада, которую Льод Нумер отнёс на свой счёт и расстроился окончательно. На самом деле Теландон на него вовсе не сердился. Теландон досадовал на себя, что не подумал про учёных прежде и вообще недооценил проблему с водой.

Почему он сам не додумался позвать учёного? Ведь к этому моменту Теландон уже давно перестал быть просто магом, давно перелинял в бумажную крысу у руля Донкернаса, и эта бумажная крыса должна бы рассматривать все возможности как равновероятные, но нет – у его мышления по-прежнему есть дурацкие перекосы!

– Привлечь. Учёного. Звучит. Разумно.

Льод вмиг оплыл и, кажется, едва не рухнул от облегчения.

Никогда прежде Донкернасу не приходилось привлекать учёных для взаимодействия с водой. Места для устройства колодцев безошибочно указывали слышащие воду драконы, они же справлялись с небольшими разливами реки Буянки, что протекает к западу от Айялы, а если возникала нужда проверить слова драконов или решить что-то, для чего их привлекать не хотелось – обращались всегда к магам воды.

– Где? – спросил Теландон и на непонимающий взгляд Льода пояснил, мимолётно поморщившись: – Где искать учёного?

Взгляд Нумера забегал.

– Об этом следует списаться с Ортагенайским университетом, они смогут посоветовать специалиста, сообразуясь с…

– Льод. – Без всякого выражения перебил Теландон. – Это долго. Ты темнишь.

Нумер переступил с ноги на ногу, стиснул пальцы и едва ли не извиняюще ответил:

– Ну, я знаю одного молодого эльфа, очень грамотного, талантливого гидролога… что бы там ни говорили его старшие коллеги, – он способен делать невероятные вещи с водой, узнавать о ней удивительное, он мыслит по-настоящему широко и масштабно, однако…

Теландон смотрел на Льода, и ничего нельзя было понять по выражению его лица, а Льод громко хрустнул пальцами и совсем уж виновато закончил:

– Он странный. Очень, очень странный!

– Едва ли. Больше. Чем драконы, – сухо обронил Теландон. – Едва ли. Его имя? Домен причисления?

Льод Нумер вздохнул. Выглядел он так, словно Теландон заставил его сделать что-то постыдное.

– Йеруш Найло. Домен Ортагенай.

Второй месяц сезона восточного ветра

Матриарх эфирных драконов, Моран, ввалилась в комнату через окно и припечатала:

– Это не эльф, а говно из жопы!

Хшссторга размашисто-выверенным жестом пригласительно указала на уставленный сладостями стол и сняла жестяной чайник с печки. Моран высунулась из окна: убедиться, что внизу не бегают и не орут эльфы. Обе драконицы прекрасно знали, что нет, не орут и не бегают, но привычки эфирного дракона неистребимы.

– Я что ему сказала, когда он сюда приплюхал? Я сказала: «Или ты, жопа лысая, решишь вопрос с водой, или мы тебе сдохнем и будем вонять на весь домен»!

Хшссторга приложила ладонь к чайнику с отваром трав, решила, что он слишком горячий, и осторожно дыхнула на него – раз, другой. В воздух на миг поднялось облачко пара. Следующее ощупывание чайникового бока вполне удовлетворило Хшссторгу, и она с достоинством опустила на стул свой зад, обтянутый шерстяной юбкой. Неторопливо пододвинула тонкостенную чашечку с нарисованными плодами мельроки, покосилась на торчащую в окне Моран и неожиданно быстрым, вороватым движением цапнула горсть печенюшек из вазочки.

– Но кто ж, мать его, знал, что погибнут яйца! – обернувшись, бросила через плечо Моран. – Вот ты знала, что погибнут яйца?

– Муэ-ат, – промычала Хшссторга и проглотила непрожёванные печенюшки, судорожно дёрнув горлом.

Моран слезла с подоконника, прислонилась к нему спиной и сложила руки на груди. Старейшая эфирная драконица в человеческом облике походила на деревенскую стряпуху, принарядившуюся для праздника. Когда-то круглое, а теперь оплывшее лицо, тёмно-сапфировые глаза с едва заметным зрачком-точкой, весёлые складочки вокруг рта, готовые в любой миг улыбнуть лицо драконицы, даже если ей на самом деле будет не весело. Моран носила бело-голубые или сиренево-серые платья из летящих тканей, увешивала пальцы металлическими и деревянными кольцами. Кое-как остриженные волосы вечно стояли дыбом, словно пытались держаться от хозяйки подальше.

– И что теперь? Ждать десять лет, пока можно будет отложить новые яйца! Ждать, опять ждать! Говно из жопы.

– Не ждите, – левая бровь Хшссторги приподнялась, изящно прорисовав на лице участливое выражение, а правая бровь надломилась, добавляя скепсиса. – Почему не собрать следующую кладку в будущем году?

– Потому что мы высиживаем яйца раз в десять лет, – Моран в задумчивости постукивала пальцами по плечу. – Ну да ничего, в следующий раз подтяну Илидора, он, конечно, бестолочь, но какая красивая бестолочь! Будет прекрасной парой с Шайнель. Или с Балитой – я надеюсь, у неё достанет ума не буянить в лабораториях, и она скоро выйдет оттуда. Ведь выйдет же? Сейчас она совершенно раздавлена, а нас слишком мало, чтобы терять ещё кого-то! Да, у Илидора с Балитой или с Шайнель должны получиться прелестные необычные дракончики, такие милые, так бы и съела…

– У Илидора не получится никаких дракончиков ни с Балитой, ни с Шайнель, – Хшссторга сложила лицевые морщины в выражение вежливого удивления. – Не говори, что не понимаешь этого. Золотой дракончик не вполне принадлежит эфирному семейству, Моран. Он скорее ничей, чем ваш.

– Он вылупился в нашей кладке, – Моран склонила голову к плечу. – Значит, он – эфирный дракон.

– Вовсе нет.

– Ну конечно же да.

Эфирные драконы плохо приспосабливаются к любой перемене условий. Магия эфирных драконов странна, сложна и нестабильна, её требуется уравновешивать – и для этого служит весь остальной эфирный дракон, прямолинейный и лишённый всякой гибкости, как заскорузлая тряпица.

Хшссторга, разумеется, прекрасно знала об этом качестве эфирных драконов и за сотни лет изучила его преотменно, но это ещё не означало, что Хшссторга научилась с ним мириться. Нет, всякий раз при случае она степенно ступала на свои любимые грабли, не желая признавать за другими существами права упорствовать в тупости.

Даже если упорствовать в тупости – такая же неотделимая черта эфирных драконов, как способность создавать у себя в глотке молнию со звуком «Ахасс».

Выходка Балиты обошлась всем эфирным драконам в десятидневный запрет на выход из замка Донкернас. Всех рассовали по камерам, Балиту ночь продержали в большой машинной, потом уволокли в лабораторное крыло. Коголь, который высиживал яйца до Балиты и был на другом краю Айялы, когда всё началось, тоже впал в ярость, узнав о судьбе яиц. Не настолько, чтобы попытаться убить эльфов, но достаточно, чтобы просидеть ночь в машинной, правда, в малой, а потом оказаться в камере в цепях.

Илидора вместе с остальным семейством тоже лишили права на выход из замка, но вид у эльфов при этом был такой, словно они едва сдерживались, чтобы не рассыпаться в извинениях, и ни в какую камеру золотого дракона, конечно, не посадили.

– Моран, ты хоть раз видела, чтобы Илидор сотворил молнию? – медленно, разделяя слова почти по-теландоновски, спросила Хшссторга. – Или ты, быть может, видела эфирного дракона, который умеет чуять в горах руды и камни, как это делает Илидор? Ты видела эфирного дракона, голос которого…

Ледяная драконица умолкла.

– Что с его голосом? – Моран уселась за стол и принялась наливать отвар в большую чашку. Капли то и дело брызгали на скатёрку. – Дорогая, Илидор – эфирный дракон, вот и всё. Из яиц, отложенных эфирными драконицами, не может вылупиться никто иной. Да, конечно же, все мы разные! У эфирного дракона может быть чёрная чешуя или серая, или зелёная, он быть жёлто-зелёным или серебристым, а с годами перелинять во что-нибудь более яркое. Эфирный дракон имеет право уродиться двуцветным или полосатым, разве что не в клеточку. Или вот альбиносом, лишённым цвета и эфира – да что я рассказываю, ты ли не видела всё это десятки, сотни раз?

– Но Илидор золотой, – сказала Хшссторга, наверное, в тысяча пятисотый раз за последние годы. – Это не просто другой цвет, дорогая.

Моран посмотрела на подругу скорбно, как эльфы или люди глядят на детей, не желающих признавать очевидных вещей.

– Золотых драконов не бывает, – проговорила она и принялась таскать в свою тарелочку маленькие посыпанные маком печенья.

И бисквиты – с плотной корочкой, притрушенные пудрой, а внутри – жёлтые, сладкие, воздушно-тающие. И длинные палочки из песочного теста, которые можно макать в мёд, и сам мёд, душистый, густой и солнечный. Есть своя прелесть в том, чтобы быть старейшей драконицей рода, даже если тебе приходится коротать сотни лет в эльфийском изыскарии.

Хшссторга следила за подготовкой к гастрономическому буйству снисходительно, цедила отвар и незаметно пыталась выковырять языком маковое зёрнышко, застрявшее между зубов.

– Ну да это неважно сейчас, – промолвила Моран, с удовольствием повела туда-сюда носом над чашкой и любовно оглядела разложенные на тарелке сладости. – Так что я пока кочергу положу на Илидора, лучше скажи мне вот что…

Дверь открылась, и Моран умолкла. Старухи обернулись, и на лицах обеих возникло одинаковое выражение недоумения и неприятного удивления. На пороге стоял мужчина, очень немолодой, статный и подтянутый, голову свою на длинной шее он нёс с изящным достоинством, как трофей или семейную реликвию. На голове красовалась густая грива седых волос, зачёсанных назад, и это придавало облику величественности. Глаза не то чёрные, не то чернильно-синие, из-за повисших на ними век кажется, будто мужчина смотрит выжидающе и скорбно. Длинный нос с горбинкой, видимо, вырос на лице только для того, чтобы собеседник ожидал в любой момент увидеть презрительное подёргивание чутких ноздрей.

Одет был мужчина в свободную синюю рубашку без ворота и штаны из чьей-то кожи. Он придерживал дверь так церемонно и весь был исполнен такой значимости, точно сюда вот-вот должны были войти владыки всех эльфских доменов, а следом – сам эльфский король.

– Оссналор? – голосом Хшссторги можно было охладить целое корыто с травяным отваром.

Старейший из снящих ужас драконов остановил на ней свой торжественный взгляд, неспешно набрал в грудь воздуха и соизволил разомкнуть уста, но готовые сорваться с них слова заглушило громкое сёрбанье. Дракон от неожиданности вздрогнул, а Моран продолжала оглушительно и со вкусом втягивать в себя травяной отвар.

Замешательство Оссналора длилось не дольше мига: отпустив дверь таким величественным жестом, которым сам король, наверное, милует приговорённых к смерти, дракон шагнул в комнату.

Нет, не шагнул – просто оказался внутри, словно это пол переместился под его ногами, потому что ему, Оссналору, так сделалось угодно.

Когда снящий ужас дракон двигается, кажется, будто на земле или в небе танцует огромная лента, расшитая бисером. Когда двигается старый снящий ужас дракон, кажется, будто пространство танцует вокруг ленты, расшитой бисером.

Еще несколько текучих шагов – и Оссналор расположился за столом, устроившись на стуле в такой позе, словно перепутал его одновременно с диваном и троном. Хшссторга наблюдала за Оссналором, надменно задрав голову, её острый нос заранее обвиняюще нацелился на снящего ужас.

Моран прихлёбывала отвар и хрустела посыпанными маком печеньями.

– Вот скажите мне, матриархи, – промолвил дракон и поставил ладонь на столешнице «крабиком», – что вы видите сегодня вокруг себя?

Едва приподнятой бровью Хшссторга нарисовала на лице готовность ждать ответа самого Оссналора так долго, как потребуется, даже если за это время отвар окончательно остынет.

– Чайную комнату, – произнесла Моран, обмакнула в мёд палочку хрустящего теста и провела ею по краю чашки, убирая капли. – Самое лучшее, что есть в этом говённом месте. Чайная комната, полки с посудой, столики, стулья, восемь мешочков с травами, пара печей. Еще я вижу вокруг себя двух старейших драконов. Что ты хочешь, патриарх?

Оссналор пару мгновений смотрел на Моран, потом его рот взрезала улыбка, широкая и зубастая. Он, конечно, знал, что эфирная драконица должна сейчас сидеть в своей камере, а не здесь. Зубы у старейшего были ровные-ровные и блестели, точно полированные. Глаза оставались серьёзными, однако Оссналор и не пытался сделать вид, будто ему на самом деле весело: старых дракониц улыбочками не проведёшь. Но побесить можно.

– Хочу сказать, что вижу перед собой целый невероятный мир, матриархи. Знаете, чем он невероятен? – Оссналор обвёл взглядом дракониц и улыбнулся ещё шире. – Он способен даровать удивление и временами рождать опасность там, где ты никогда не ожидал её встретить. Ведь даже дракон вроде меня, проживший сотни и сотни лет, никогда не может сказать, будто видел в этом мире всё, к тому же мир так любезен, что меняется быстрее, чем успевает наскучить. Даже дракону, который вынужден пару сотен лет оставаться на одном месте почти всё время – да, даже ему может открыться много удивительных вещей, если только он будет пытливо смотреть по сторонам.

Моран слушала Оссналора, нервно морща лоб. Хшссторга, напротив, как будто расслабилась и спокойно цедила отвар.

– Сколько всего можно делать, даже оставаясь на месте, – выражение лица дракона стало задумчивым, теперь он словно разговаривал сам с собой. – Изучать новые места, их жителей, законы, растительность, живность и смену времён года. Изучать отдельных существ, в том числе разумных, перенимая от них те качества и способы действий, которые не присущи тебе. Познавать постепенно то, что прежде казалось непознаваемым, решительно непонятным и непостижимым. Обнаруживать угрозу до того, как она вырастет достаточно большой, чтобы…

– Говно из жопы, – буркнула Моран.

Оссналор сделал вид, что не услышал.

– Ведь сколько всего открылось нам после того, как мы покинули Такарон, – взгляд старейшего устремился через окно в неведомые дали. – Скажите, матриархи, приходится ли вам временами задумываться, что поражение в войне с гномами обернулось для нас и благом тоже?

Хшссторга на миг перестала владеть собой, рука её дрогнула, и отвар потёк по подбородку.

– Конечно, – Оссналор медленно повёл ладонью, – оказаться оторванными от нашего отца-Такарона, не иметь возможности вернуться – очень большое горе, удар сокрушительной мощи. Вечная пустота поселилась в наших сердцах. Полностью уничтожены восемь драконьих родов, а жалкие остатки пяти выживших на ближайшие сотни лет оказались, по сути, порабощены эльфами, причём только по собственной глупости, по наивности, не позволившей разглядеть всех вариантов прочтения Слова, которое мы дали эльфам…

– Патриарх, ещё немного – и я засомневаюсь в ясности твоего ума, – сухо уронила Хшссторга и снова промокнула подбородок льняной салфеткой. – Мы не драконыши. Нам не нужно всё это рассказывать.

– Но потеряв столь многое, включая и значительную часть свободы, мы также многое обрели, – продолжал Оссналор, удостоив ледяную драконицу лишь мимолётным невидящим взглядом. – Мир за пределами Такарона гораздо больше и многообразней, чем мы могли себе представить, и мы стали подстраиваться под него. Наверняка и вы, матриархи, много узнали и переосмыслили за последние двести лет. К слову, соединив наши усилия и поделившись друг с другом наблюдениями, мы могли бы дать своим семьям много мудрости и…

– Оссналор! – Моран вытерла губы тыльной стороной ладони и высказалась, по своему обыкновению, напрямик: – Дракон, который в дёсны целуется с эльфами, не должен думать, что другие драконы вывалят на него свои тайны с лопаты. Даже если нет никаких тайн. Какой кочерги тебе это неясно до сих пор?

Ноздри Хшссторги на миг съёжились, бросая на лицо тень досады.

Снящий ужас перевёл задумчивый взгляд на уставленный сладостями столик, словно не услышал слов Моран и вообще забыл, что рядом сидят две драконицы, или словно только сейчас почувствовал запах густого солнечного мёда, хрустящей выпечки, воздушных бисквитов, пряно-терпкого травяного отвара. Оссналор оглядывал все эти чайники, тарелки, корзиночки, плошки с таким снисходительным интересом, точно прикидывал, что из этого стоит сжечь, а что помиловать.

Драконицы, сами того не сознавая, следили за Оссналором во все глаза, забыв о своём отваре, сладостях и важном виде.

Наконец дракон медленно протянул руку к маленькой плетёнке с розовато-жёлтыми орехами и аккуратно сомкнул пальцы на одном из них.

– Не знаю, как вы, матриархи, а я обычно стараюсь попробовать то, чего не доводилось пробовать раньше.

– Говн… – начала Моран, и Хшссторга быстро её перебила:

– Что ты хочешь на самом деле, Оссналор?

Дракон неторопливо дохрустел орехом, взял из вазочки ещё несколько штук и принялся покачивать их в ладони.

– Как я уже сказал: хочу понять, что вы видите вокруг себя. Понимаете ли, что после ухода из Такарона драконы тоже стали меняться, приспосабливаясь к миру вокруг? Может быть, вы видите это? Видите нечто необычное, что выросло прямо под нашим носом? Кажется ли вам, что мы совершенно напрасно не изучили это необычное до того, как оно стало способно изучать нас и… – Оссналор обвёл дракониц тяжёлым взглядом, и глаза его были совершенно серьёзны, – воздействовать на нас.

Моран тяжело вздохнула. Она сейчас выглядела как совершенно обычная и крайне утомлённая женщина.

– Оссналор, ты можешь говорить прямо или толкователя с собой носить, а? Сколько можно повторять-то. Не понимаю я твоих заходов через Чекуан, у меня башка трещит от них.

Хшссторга неторопливо потянулась к чайнику, налила себе отвара, подумала немного и слегка разбавила его водой из кувшина: по её мнению, травы немного перестояли, и отвар уже стал чрезмерно крепким.

Оссналор наблюдал именно за ледяной драконицей, никак не реагируя на слова эфирной. Теперь снящий ужас не казался таким уж важным, пространство немного разжалось, забрав в круг внимания и Хшссторгу. И за полмгновения до того, как Оссналор бы мог подумать, что она молчит, потому что не желает отвечать, складки вокруг рта ледяной драконицы чуть сместились, создавая лёгкий намёк на насмешливую улыбку, и Хшссторга пояснила Моран:

– Этот дракон имеет в виду, что Илидор – неведома зверушка.

– Да вас всех ржавой кочергой ударило, – Моран закатила глаза к потолку, а Оссналор растянул губы в ехидной улыбке:

– О, так значит, не я один так считаю. Что же, приятно обнаружить острый ум именно там, где ожидал его найти.

Хшссторга медленно вытянула губы брюзгливой трубочкой и подула на отвар.

– Я согласна, что эта зверушка – чудна́я, Оссналор. С этим любой согласится, кроме разве что эфирного дракона. Но я не знаю, с чего ты взял, будто золотой дракончик может быть опасен. Судя по тому, что я вижу, он, скорее наоборот, слишком безобиден для дракона. Он какой-то, – Хшссторга сделала пренебрежительный жест, словно отгоняя нечто мелкое от своей чашки, – какой-то плюшевый. Восторженный, как щенок. Безобидный, как это печенье. И при том любопытный, как заноза. Если что в Илидоре и вызывает непонимание – так это что он умудрился дожить до своих лет, не потеряв какую-нибудь лапу или полчелюсти зубов разом. Из какого места этого недоразумения может исходить опасность для нас? Хоть какая-нибудь? В нём не то что эфира нет, в нём нет вообще ни крошки магии. Или кто-нибудь слышал, чтобы Илидор её творил?

Спрашивая об этом, Хшссторга почему-то избегала смотреть на Оссналора, что от него, разумеется, не укрылось.

– Если в эфирном драконе нет эфира, то он – альбинос, – возразила Моран строго. – А Илидор – не альбинос. А раз он не альбинос и вылупился в нашей кладке, и все яйца были от наших дракониц, то Илидор – эфирный дракон. Как можно быть настолько тупыми, чтобы не понимать этих простых вещей?

Оссналор закинул в рот орешек – или это орешек бросился в рот Оссналора, потому что дракону так сделалось угодно.

– Разумеется, Илидор – не эфирный дракон, дорогая, – промолвила Хшссторга в тысяча пятьсот первый раз.

– Ну конечно же, эфирный, милая, – тепло улыбнулась Моран.

– Если в нём нет магии, – наконец изволил подать голос Оссналор, – то он именно альбинос, будь он хоть золотым, хоть в клеточку.

– Вовсе нет, и не делай вид, будто тебя подводит память, – голос Хшссторги сделался настолько ледяным, что изо рта вырвалось облачко пара. – В Такароне мы знали целые семейства драконов, не обладающих магией. Пыльные, скальные, да и угольные, по сути…

– Но в Илидоре магия, безусловно, есть, иначе каким образом он слышит в горах руды, камни и воду?

Хшссторга дёрнула плечом:

– Уверена, это особенность его связи с камнем и не более того. Ведь Илидор золотой – почему бы золоту не чувствовать близость иных ценностей? Даже альбиносы не были лишены связи с камнем, они слышали голос Такарона, или я ошибаюсь?

Все трое прекрасно знали, что ледяная драконица не ошибается.

– Стройность этих умозаключений была бы безупречна, – Оссналор катал в пальцах последний орешек и разговаривал, казалось, именно с ним, – если бы не маленькая деталь. Я потрудился узнать, пользуется ли золотой дракон голосом, когда ищет ценности в недрах. И, ты знаешь, матриарх, Илидор при этом что-то шепчет.

На миг казалось, что морщины решили ссыпаться с лица Хшссторги на стол, настолько оно обмякло, но где-то на полпути морщины получили от драконицы пинка и выстроились в выражение задумчивости.

– Ну что же, – после долгого молчания решила Хшссторга, – если это правда, то я ошибалась. Надеюсь, твои источники неточны, потому что я не люблю ошибаться. Но даже если так – какую опасность для нас может представлять этот тупой дракон?

Оссналор положил последний орешек на стол с таким видом, точно это был драгоценнейший камень из драконьей сокровищницы – и плевать, что у драконов никаких сокровищниц отродясь не водилось.

– Я пока не знаю, – спокойно проговорил старейший. – И в незнании этом я вижу серьёзную проблему. Вы не думали, что у золотого дракона может быть две способности?

– По правде говоря, удивительно, что у этой бестолочи есть хотя бы одна, – равнодушно бросила Хшссторга. – Если ты прав, конечно.

Моран всё это время отмалчивалась, сложив руки на груди и глядя в потолок с выражением крайней досады на несовершенство мира вокруг и тварей его, больших и малых. Особенно больших.

– Быть может, и удивительно, – согласился Оссналор. – Но… вы ведь не знаете, о чём сейчас треплются эти, – брезгливая гримаса, словно на манжет рубашки дракона прилипло нечто вонючее, – сподручники? Не знаете. Ну что же, быть может, иногда полезно делать то, что ты называешь поцелуями в дёсны, дорогая Моран. А я это называю разговором. Знаешь, это когда кто-то открывает рот и исторгает из него звуки.

– Какой же ты нудный, – Моран перестала изображать статую и потянулась к чайнику с отваром. – Нудный, как эти двести лет в сраном Донкернасе. Или хуже.

– Так вот, в последней поездке Ахнир Талай позволил Илидору ночевать в спальном доме, – словно не слыша Моран, проговорил Оссналор. – Хотя все мы знаем, что Илидора только два года назад начали вывозить из Донкернаса. И мы знаем, сколь Талай педантичен и вреден, он ни разу так быстро не выпускал драконов из клетки, а уж Илидора он мог держать в ней ещё лет двадцать, и никто бы не удивился. Кроме того, Талай согласился отвезти его на праздник в степное селение. Там тоже позволил ходить почти свободно и даже разрешил принять драконий облик. Более того: он позволил Илидору летать. Вам не кажется, что это немного странно?

– Это ещё страннее, чем если б Талай начал ходить по южным камерам и всех там обнимать, – согласилась Моран.

Оссналор положил на столешницу обе ладони с таким видом, точно готовился произнести приговор или опрокинуть стол на дракониц.

– И ещё никто из сподручников не хочет говорить, что случилось с его рукой. На них нападает такая отчаянная глухота, словно Талай обещал повыдергать им ноги, если что-нибудь об этом станет известно, и я не удивлюсь, если в этом тоже замешан Илидор. С этим драконом происходит нечто очень, очень странное, матриархи.

Хшссторга хотела что-то сказать, но Оссналор не позволил ей вставить словечко, продолжал говорить спокойно, негромко и в то же время веско:

– Вы скажете, поведению Талая можно найти разные объяснения. Я и сам это говорю, ведь никто из нас не знает и не понимает в полной мере хотя бы кого-то из тех эльфов, которых имеет смысл понимать. Да, у поведения Талая может быть множество причин, в том числе таких, которые просто не проходят нам в голову, но если мы можем хотя бы на миг предположить, что это Илидор так на него воздействовал…

– Магия эфирных драконов не действует на мозги эльфов, – раздражённо сказала Моран.

– Магия любых драконов не действует ни на чьи мозги, – скучно протянула Хшссторга. – Разве что нужно их заморозить или подать к столу сушёными.

Она вертела в руках чашку, то и дело проводя длинными ногтями по нарисованным плодам мельроки. Оссналор, откинувшись на спинку стула, рассматривал ледяную драконицу. Ладони его по-прежнему лежали на столе.

Хшссторга разглядывала чашку. Оссналор разглядывал Хшссторгу. Моран массировала виски указательными пальцами. От этих сложностей у неё разболелась голова.

– Я хотел бы знать, что вы видите, когда смотрите вокруг, – вкрадчиво проговорил снящий ужас дракон, и в его голосе угадывались отголоски ночных кошмаров. – Что вы видите вокруг, когда знаете, что рядом может находиться некто, способный влиять на ваш разум?

* * *

К большой досаде Илидора, Куа не потерялся, а благополучно вернулся в Донкернас. Тут же выяснилось, что вместе с группой снящих ужас драконов, включавшей и Даарнейрию, Куа побывал в Чекуане, видел вблизи замок его правительницы Алтеи, дочери Хоронуса, и теперь ходил по Айяле с очень важным лицом, как будто величие правительницы Чекуана каким-то образом осеняло и его. По мнению эфирных драконов, Куа развеивал их меланхолические настроения. Илидор никак не мог взять в толк, что способен развеять этот увалень, к месту и не к месту вставляющий:

– Оказывается, я отвык от трав Донкернаса. В Чекуане травы совсем не такие, в Чекуане они сочные и высокие, а в них стрекочут кузнечики. Надеюсь, мне ещё доведётся увидеть травы Чекуана. Я привык к ним.

Или:

– Вы ведь понимаете, что Донкернас – очень некрупный замок? Вам бы узреть жилище Алтеи, дочери Хоронуса, о, её замок – это целый город, ажурно сплетённый притом. Да уж, люди в Чекуане умеют строить, не то что эльфы.

А ещё бесконечное:

– Как говорил один человек, когда мы путешествовали по Чекуану… – и далее следовала какая-нибудь расхожая истина, произносимая со столь значительным выражением лица, словно Куа принёс эфирному семейству откровение.

По мнению Илидора, Куа сделался ещё более раздражающим, и золотой дракон просто не мог не закатывать глаза или не хлопать крыльями очень громко всякой раз, когда Куа изрыгал эту чушь, и, разумеется, в стене между ним и эфирными драконами из-за этого нарос очередной слой.

Зато Илидор с мрачным удовлетворением отметил, что Даарнейриа старательно и сердито не замечает Куа, – видимо, в поездке он основательно достал её. Но Илидора она почему-то избегала тоже, до того ловко, что он сначала принимал это избегание за цепь досадных случайностей. И вообще Даарнейриа пропадала где-то в замке чаще, чем выбиралась в холмы Айялы.

Неожиданно для всех и, возможно, для себя самой, драконица сошлась с Рратаном – с совершенно невыносимым нынче, неразговорчивым и мрачным Рратаном, которого словно подменили после побега Кьярасстля. Однако он пошёл на контакт с Даарнейрией, хотя и не сразу.

Нельзя сказать, что он стал весёлым или болтливым – нет, Рратан по-прежнему походил на насупленный ядовитый туман, но уже не такой едкий, как до возвращения Даарнейрии. Почти всё время они проводили где-нибудь в укромных уголках Айялы, среди зарослей сиреневых кустов или затерявшись в складках северных предгорий, или в одном из заброшенных земляных домиков, что иногда строили, а потом забрасывали старые драконы. В полдень они летали в небе вдвоём, в сторонке от всех остальных, и гибкая красная лента танцевала вокруг массивного коротколапого ядовитого дракона. Ночевали они в одном из таких домиков, а если ночь выдавалась дождливой – тогда в спальном крыле, на соседних лежаках, держась за руки.

Однако на Рратана Куа почему-то не бросался изливать свои ревнивые претензии, а вместо этого продолжал ненавидеть Илидора, который тоже, между прочим, был не в большом восторге от выбора Даарнейрии. Развилка на дереве бубинга оставалась очень удобной и совершенно незанятой. Илидору легко было представить на ней Даарнейрию, но не любую другую молодую драконицу – к примеру, ледяную Яэлошшту или очаровательную ядовитую Шеварру. Та тоже ходила мрачной: Даарнейриа лишила её общества Рратана, и у Шеварры на этот счёт было много ядовитых реплик и испепеляющих взглядов.

Даарнейриа на них лишь мимолётно-пренебрежительно кривила губы и ускользала пляшущей лентой куда-нибудь, где был Рратан, а Шеварры, наоборот, не было.

Холмы Айялы, первый день сезона горького мёда

За короткое время, отведённое сейчас на полёты, Илидор не успевал израсходовать всю накопившуюся энергию, к тому же в воздух в это время поднималось довольно много драконов, развернуться негде. Как ни велика Айяла, а дракону нужно больше, ещё больше простора.

Очень хотелось верить, что этот учёный гидролог, выписанный из Ортагеная, сумеет решить проблему с водой. Сейчас, как поговаривали, этот эльф изучал водные жилы где-то на северо-востоке домена.

Однажды Илидор поднялся повыше, под самую «крышку», рискуя задеть её крыльями и покатиться кубарем вниз. Поднялся, закрыл глаза и сделал вид, что тут нет никаких других драконов, принялся орать, вопить, кувыркаться в воздухе, и тогда наконец почувствовал, как разжимаются тиски вокруг его груди, как распахивается горло навстречу новой песне – про бесконечную свободу и бескрайнее небо, и про то, что самое лучшее на свете – это просто быть драконом, который способен на что угодно только потому что он так…

Хлёсткий удар по шее вышвырнул Илидора из состояния вопящего во всю глотку счастья, золотой дракон от неожиданности кувыркнулся в воздухе, со злобным рявком обернулся к тому, кто хлестнул его хвостом, и поток встречного воздуха едва не выкрутил ему крылья в этом развороте.

Перед Илидором, слегка помахивая крыльями, висел окостеневший сугроб и смотрел на золотого дракона пронзительными белыми глазами.

– Прекрати, – велела Хшссторга тоном, от которого подмораживало кишки. – Прояви уважение, глупый дракон, ведь не все головы полны этой юной придурью.

И старейшая развернулась-упала в нисходящий водный поток, как рыба, подныривающая под волну.

Илидор смотрел на белую драконицу, смотрел на других драконов, кружащихся в небе, и пытался осознать, что он только что услышал.

Хшссторга поняла, о чём он пел. И вдобавок Хшссторга рассердилась, как будто он пел не для себя и не о себе, как будто он попытался вытащить из глубины её памяти её саму, молодую и весёлую драконицу с головой, полной «юной придури», если, конечно, Хшссторга когда-либо была молодой и с придурью, что почти невозможно.

В голове Илидора бубухали маленькие каменные обвалы – прозрения.

Он может влиять на мысли других? Именно это поняла драконица в тот день в машинной, когда сказала ему: «Ты не понял, чем владеешь»?

Именно поэтому Ахнир Талай позволил ему переночевать в спальном доме в Квафе – потому что Илидор напевал, думая об этом? И вот почему происходили те мелкие странности, когда рядом с драконом кто-то произносил нечто созвучное его собственным мыслям, которые он катал туда-сюда по голове, мурча себе под нос какой-нибудь мотив?

Пение – его вторая магическая способность, его личный «Цхе-Тах»?

Тяжело взмахивая крыльями, едва ли понимая, что продолжает висеть в воздухе, Илидор присматривался к этой мысли. Странной она была, сказочной.

Золотой дракон вовсе не хотел поверить в странную сказочность, а потом обнаружить, что ошибся, потому медленно, спокойно осмысливал каждый случай, который можно было принять как доказательство, и пытался найти ему другие объяснения.

Если он может вложить в головы эльфам и драконам собственные мысли – разве Хшссторга, поняв это, не должна была в тот же миг натолкать тряпок Илидору в пасть и сбросить его в пропасть поглубже?

Если он способен пением… ну, скажем, угомонить Куа? Допустим, заставить его свалиться с крыши замка – нет, ладно, хорошо, не свалиться с крыши, а хотя бы слегка притихнуть и притвориться очень незаметным, благожелательным драконом?

А он может сделать так, чтобы с крыши замка сиганул Ахнир Талай?

Или если, думал золотой дракон, если пением он сделает так, чтобы Даарнейрии стало совсем-совсем не интересно с Рратаном, а очень интересно в развилке дерева бубинга с Илидором?

Сделав глубокий вдох, он решительно и невежливо вытолкал Даарнейрию взашей из своей головы.

Встряхнулся, хлопнул крыльями, разгоняя кровь, полетел к северным холмам Айялы. Глубоко дышал и старался сделаться таким же спокойным и безмятежным, как бесконечное небо, качавшее его в ладонях.

А он может заставить эльфов открыть ворота Донкернаса?.. Нет, это ничего не изменит. А вот если заставить их… не отказаться от Слова, взятого у драконов – отказаться от него нельзя, но если убедить эльфов никогда и ничего не желать от драконов «для блага Донкернаса и эльфского рода» – тогда драконы смогут перестать быть в Эльфиладоне…

Но как убедить в этом каждого эльфа Донкернасского домена и каждого эльфа других доменов – тот ещё вопрос. В Эльфиладоне, наверное, сотни тысяч жителей!

Тут мысль Илидора захлебнулась, ударилась о черепную крышку и рухнула без сил.

Вместо неё вернулась самая первая мысль, не восторженно-ребяческая, а холодно-змейская: если бы золотой дракон был на такое способен, и Хшссторга это поняла – она бы никогда, никогда-никогдашеньки не выпустила его из виду даже на миг, а вернее всего – попыталась бы как можно скорее избавиться от Илидора. Даже если бы для этого пришлось привлечь эльфов, ибо такой дракон, которого только что навоображал тут Илидор, – угроза для мира, и старейшей ли драконице этого не понимать. И старейшей ли драконице просто пялиться на него и ожидать, чем же это закончится.

Хшссторга не испугалась тогда, в машинной. Она сказала «Очень интересно», а не «О камень, скорее уберите от меня эту тварь!».

Илидор просто придумал сейчас невероятную способность, а на самом деле ничего такого он не может делать, припадки доброты Ахнира и всё прочее – не более чем совпадения, а «очень интересно» Хшссторге было нечто иное – к примеру, как золотой дракон умудрился посреди полного ничего загреметь в машинную.

Избившись о собственные возражения до полного обессиливания, Илидор стал спускаться, облетел напоследок по широкому кругу северные и восточные холмы Айялы, по рассеянности подошёл слишком близко к замку, и на него тут же уставились копьеметалки. Дракон забрал в сторону, приземлился на высохшую траву подальше от остальных драконов. Большинство уже сменило ипостаси на человеческие.

Хватит пререкаться с самим собой, решительно припечатал золотой дракон. Нужно спокойно проверить, на что он на самом деле способен.

Для начала, к примеру, можно посмотреть, сумеет ли Илидор убедить Арромееварда поговорить с ним.

* * *

Потребовалось не так много. Дождливый день (слышащие воду в такие дни делались чуточку рассеянными), лакомство (корешок бубинга, облепленный жуками-крылатками, – пришлось изрядно постараться, чтобы добыть его) и песня, которая как-то в Урреке не давала Илидору спать. В ту ночь он валялся на чердаке спального дома, а прямо под ним, в одной из комнат, женщина укладывала ребёнка и пела ему длинную-длинную балладу. Ребёнок укладываться никак не хотел, потому балладу женщина пропела много раз подряд, Илидор успел её возненавидеть, но зато и запомнил накрепко. Почему-то ему казалось, что сейчас она уместна.

То ли дождь, то ли песня, то ли хрустящие жуки-крылатки настроили Арромееварда на мирный лад. Собственно, он и до прихода Илидора что-то бубнил себе под нос и, можно сказать, обрадовался нежданному слушателю, насколько Арромеевард вообще мог радоваться чему бы то ни было.

Стражие, разумеется, наворчали на золотого дракона, которому отчего-то неймётся, и оставили дверь приоткрытой. Арромеевард в любой миг мог выйти из состояния ностальгического созерцания и метнуться в любое другое из возможных состояний, которых у этого старейшего не так много – в основном разные вариации гнева, от лёгкого раздражения до неуёмной тяги к разрушению всего, не успевшего увернуться.

Но пока он говорил.

– Маллон-Аррай, – старейший произнёс название континента со значением.

Золотой дракон сидел, опершись спиной о стену, одна нога согнута, рука лежит на колене и чуть покачивается, словно отбивая ритм. Камера Арромееварда не изменилась с тех пор, как Илидор был драконышем, и у него были связаны не самые добрые воспоминания с этим местом, так что он слегка нервничал.

– Кто дал название континенту? Вот скажи: оно похоже на эльфское или людское?

– Не похоже, – послушно согласился Илидор. – Его так назвали гномы?

Ну а кто ещё-то, если не люди и не эльфы? Заморские кедийцы?

За дверью презрительно фыркнул стражий эльф.

– Не-ет, – Арромеевард довольно прищурился. – Гномы впервые вылезли из-под земли всего несколько сотен лет назад, когда континент был уже давно заселён и даже несколько раз поделён. Гномские названия не похожи на это – какой кочерги, бестолковый дракон, ведь ты должен был слышать названия гномских городов, которые мы уничтожили во время войны? Вулбен, Ардинг, Масдулаг, А-Рао… А последний город гномов зовётся Гимблом, – старейший выплюнул это слово, как попавший в еду ноготь, и взгляд его подёрнулся патиной, голова качнулась туда-сюда, а слова он стал выталкивать из горла медленней, как капли из подмерзающего источника: – Да-а, именно Гимблом правил тогда король Ёрт, принявший наше Слово. Меня греет мысль о том, что к этому времени Ёрт давно уже сдох и был отдан горячей лаве подземий.

Арромеевард умолк, погрузившись в свои думы, а Илидор с удивлением понял, что низкий голос старейшего убаюкивает его. Даже странно – Илидор только пришёл сюда и отнюдь не ощущал себя в безопасности! Золотой дракон помотал головой.

– Подумать только, – раздумчиво проговорил старейший. – Ёрт был такой ничтожно маленький гном, кривоногий и плюгавый, как замшелый валун, а сколько важности выпало на его долю. Какая роль досталась ему в истории Такарона… Почему? Или зачем? Ведь наше поражение не было заслугой Гимбла, нас измотали далеко за его пределами, и гимблские гномы просто поймали плоды победы своих сородичей – ты понимаешь, тех самых своих сородичей, чьи города мы уничтожили, продвигаясь на юг. Я без большого труда мог бы поднять Ёрта в воздух, обхватив за бока, да, поднять в воздух и сбросить в озеро лавы. Потомков этой ничтожной вши, небось, до сих пор почитают в Гимбле как драконоборцев, если только власть там не сменилась…

Арромеевард помолчал мгновение-другое, невидяще глядя в стену над плечом Илидора.

– Нет, едва ли она сменилась – кто же из других вшей осмелится бросить вызов потомкам короля, принявшего Слово драконов? Ха! Гномы чтут своих корольков – не чета эльфам, гномы своим королькам даже слова поперёк сказать не смеют.

– Слышь ты, бзыря говорливая! – стражий эльф сунул голову в камеру.

Старейший его словно и не заметил или действительно не заметил, глаза дракона заблестели, он подобрался, переступил лапами, словно вдруг вспомнил о чём-то поважнее досады на давно умершего гнома, и слова стали выскакивать из Арромееварда быстрее:

– Так было даже в городе Ардинге. О, это был ужасный, ужасный город, там жили самые, раздави их камень, неугомонные гномы. И самые наиспособные гномские маги. Д-а-а-аха-ха! Гномские маги называют себя механистами и говорят, будто их живые машины – плоды науки. Хо!

Илидор тоже подобрался. Сонливость с него слетела, как только старейший начал говорить о том, чего золотой дракон не знал.

– Да-а, – продолжал Арромеевард, покачивая головой из стороны в сторону, словно гигантская змея, – совсем несвойственное драконам движение: змеям они вовсе не родственники, кто бы там чего ни говорил. – Именно в Ардинге обитали самые способные механисты и самые неугомонные гномы. Это ведь из-за ардингцев началась война, ты знаешь, бестолковый драконыш? Это они, они, неуёмные ардингцы повадились подворовывать шестиногих горбачей с наших подземных пастбищ, а потом принялись травить воду в озёрах угольных драконов. Да, именно ардингцы развязали войну!

Огромного труда стоило золотому дракону не перебить Арромееварда вопросами: про Ардинг он краем уха слышал и неоднократно, но ни Моран, ни Хшссторга никогда не упоминали, кто развязал войну.

Илидор бы откусил голову тому, кто сказал бы, что это не имеет значения спустя двести лет. Для драконов – быть может, и не имеет, ведь Ардинг разрушен. А для Такарона – ещё какое.

Арромеевард долго молчал, неуклюжими лапами разглаживая облепленный жуками корешок, и воздух наполнялся кисловато-сочным запахом. Быть может, Илидору казалось, но чешуя как будто плотнее облепила шею и плечи старого дракона.

Он боялся?

Чего может бояться Арромеевард? Какие воспоминания его страшат спустя двести лет?

Но когда старейший заговорил, Илидор понял: тот действительно боялся, и понял, чего именно. Того же, чего все драконы. Странно, что Илидор не сообразил это сразу.

– Потом в войну втянулись другие города гномов и другие драконьи семейства, но гномы этого вшивого города были хуже всех. Ардингцы создавали отчаянно безумные машины. Машины. Машины! – огромная лапа хряснула по полу. – Ты знаешь, что такое ходовайка, а, бестолковый молодой дракон? О-о, нихрена ты не знаешь! Какой же сумрачный разум был способен породить подобную тварь?! Да когда я вспоминаю этих маленьких…

В этот раз Арромеевард умолк надолго, дыхание его сделалось громким, частым, изо рта на пол закапала слюна, в воздухе запахло лилиями. Илидор нашёл себя вжавшимся в стену затылком и полусогнувшим колени, готовым в любой миг вскочить и выскочить за дверь. Он боялся не то что голос подать, а даже дышать слишком громко.

По старейшему было ясно, что он на грани взрыва, но Илидор надеялся услышать ещё слово, ещё хотя бы одно словечко про машины, про ардингцев, про войну, про гномов и пастбища шестиногих горбачей, потому он молчал, ел глазам Арромееварда, дышал очень тихо и представлял собой одно большое, золотоглазое, очень внимательное ухо.

Но дыхание слышащего воду становилось всё громче и чаще, пока не перешло в негодующее пыхтение.

– Зачем ты мне напомнил про эту мелкую мразоту, а?!

Илидор едва успел отскочить, уходя от удара огромной лапы, – ладонь размером с его голову! – и тут же ему пришлось отпрыгивать к двери, уворачиваясь от хлестнувшего хвоста.

Стражий эльф распахнул дверь ленивым пинком, и золотой дракон вылетел в коридор, не дожидаясь, когда Арромеевард пустит в ход крылья. Эльф со скучающим видом захлопнул дверь и принялся заверчивать замок. Из камеры неслись ругательства, драконьи вперемешку с эльфскими. Еще двое стражих, бродивших туда-сюда по коридору, зашлись хохотом, который, отражаясь от каменных стен, наполнил коридор разновысоким уханьем. Голос Арромееварда крепчал и крепчал, пока не перешёл в рёв, от которого позвякивали оковки, и тогда стражим эльфам расхотелось смеяться, а из-за дверей других камер понеслись голоса драконов:

– Что происходит? Арромеевард, это ты? Эй, ушастые, что происходит?

– А-а-а, неужто наконец пришёл ваш смертный час, остроухие говна, так пусть же этот всратый замок рухнет на ваши жалкие головы…

– Ау-у-у-у-ы-ы-ы!

Стражие эльфы бросились к висящим на стене колоколам и заколотили в них. Низкий звонкий звук взорвался в голове Илидора, заглушил остальные – взвился от громкого до нестерпимого – и почти тут же сорвался в замолкание, как покатившись с горки, уменьшаясь от оглушительного «Бабабам-м!» до тихого «Пум-м-м». Когда затих отголосок последнего колокола, оказалось, что из-за дверей камер не несётся больше ни звука.

Всё это заняло мгновения, и золотой дракон даже не успел понять, как сильно ошалел.

Один из стражих, тот самый, что дежурил у двери, медленно ощупал взглядом Илидора. Верно, пытался понять, чем тот так расстроил Арромееварда, – хотя слышал весь разговор до последнего словечка и не мог не знать, что Арромеевард и сам расстраиваться рад, без особенных на то причин. А может, стражий эльф хотел использовать эту вспышку, чтобы запретить Илидору появляться в южном крыле – в самом деле, странный какой, приходит сюда, как к себе домой, когда нормальные драконы стараются держаться от этого места подальше и ещё подальше.

Илидор не стал дожидаться развития событий и быстренько слился из южного крыла.

* * *

«Засоление, осолонцевание, недокисление, токсичные газы, горизонт восстановления!» – нечто подобное выкрикивал «молодой многообещающий гидролог» Йеруш Найло, носясь по северо-восточной части домена Донкернас.

Сначала сподручники удивлялись его крикам, потом начали вздрагивать – потому что каждый крик означал, что сейчас у них появится новая работа, – а через несколько дней они начали повизгивать во сне. Эти эльфы были привычными к путешествиям – но непривычными к Йерушу Найло, и он их измотал.

Гидролог не сидел на месте ни мгновения, мало и тревожно спал, ел на бегу, у него было бесконечное количество вопросов к этому миру, из Найло изливался неостановимый поток идей и версий, которые немедленно нужно было опробовать и проверить, а когда заканчивался очередной эксперимент – всегда оказывалось, что за это время Йеруш придумал несколько новых. Потому теперь, когда его помощники уже валятся с ног, им вместо долгожданного отдыха нужно сниматься с места и снова куда-то нестись, доставать карты, ящичек с чертёжными инструментами, большие ящики с подпорками, верёвками, кристаллами, железками и птичками на верёвочках.

Попервости сподручники ожидали, что Найло будет откусывать головы этим птичкам. Вот ничуточки никто бы не удивился.

У деревни далеко на востоке от Донкернаса, почти на границе с Хансадарром, гидролог нашёл участки побелевшей земли, долго бегал вокруг них и кричал: «Ага, ага!», «Сегрегация!» и «Вынос!».

Один из сподручников потом клялся, что спустя десять дней такой жизни даже лошади, увидя Найло, пытались зарыться в землю.

Словом, появление гидролога было самым запоминающимся событием сезона восточного ветра, плавно перешедшим в целую череду запоминающихся событий сезона горького мёда.

Найло и выделенные ему помощники ездили по домену дней пятнадцать (или тысячу), а по возвращении в Донкернас осунувшиеся сподручники заявили всем, кто желал их слушать: хоть режьте их, хоть ешьте их, больше они никуда не поедут с этим ненормальным. Эльфы пошатывались, подёргивали глазами, на любой звук реагировали затравленными взглядами и вжиманием головы в плечи.

А Йеруш Найло, полный энергии, блестящий глазами, помчался к Теландону, не потрудившись даже переодеться, и заявил, что нужно срочно собрать всех магов и учёных, поскольку он знает, что происходит с водой «в этом восхитительно диком домене».

Стоит ли говорить, что маги и учёные собрались очень быстро. Один за другим они стягивались в зал собраний на первом этаже, возбуждённые, встревоженные, и обитый деревянными панелями зал постепенно наполнялся гудением голосов, как будто в каждом углу поставили по здоровенному улью с голодными пчёлами. Гудение вилось в воздухе, размазывалось по дубовым панелям, гасло в складках тяжёлых штор зелёного бархата и разбавлялось топотом шагов: это бегал по залу кругами Йеруш Найло, похожий на отощавшую ворону в своей чёрной дорожной мантии, которую так и не потрудился сменить. Ему не терпелось вывалить на эльфов новости, и он едва ли не подпрыгивал, едва ли не взвизгивал в ожидании, когда наконец соберутся они все.

Теландон. Его помощник Тарис Шабер. Ещё одна его помощница Альма Охто. Маг воды Льод Нумер, упорно не желающий поднимать взгляда на Найло, словно они были незнакомы, словно не Льод порекомендовал его Теландону.

А может быть, Нумер не хотел встречаться глазами с другими эльфами, ведь они тоже знали, что именно Льод рекомендовал Найло.

Маг подобия Ораш Орлай, старик, занимающийся взаимосвязью машин и драконьей магии, погружённый больше в изучение библиотечных архивов, чем в изыскания сегодняшнего дня. Фалон Мурло, учёный средних лет, пытающийся заполучить в свои руки дело Ораша Орлая, но слишком деликатный для того, чтобы преуспеть. Маг подобия Жотал Алгой. Почтенная учёная Цедда Хамло. Старший драконий надзиратель Ахнир Талай. Старшие драконьи воспитатели Корза Крумло и Флёд Жирай.

Яркие глаза Йеруша блестели лихорадочно, неистово, белки их покраснели от недосыпа, под глазами залегли тени, делающие худое лицо откровенно пугающим. Найло кусал губы, и они делались ещё ярче на бледном осунувшемся лице – как будто Йеруш хлебнул крови, и весь вид этого эльфа говорил, что он жаждет добыть ещё.

Наконец, когда зал наполнился донкернасцами, когда у Найло зарябило в глазах от донкернасцев, Теландон поднял руку, призывая собравшихся умолкнуть – они немедля умолкли – и кивнул Йерушу:

– Итак? Ваши изыскания. Были успешны?

– Ещё как! – воскликнул Найло, остановился наконец, развернулся к донкернасцам и развёл в стороны руки, словно желая их обнять – или накинуться и загрызть.

Эльфы искоса переглядывались.

– У вас там засол грунтовых год и деградация! – Заявил Йеруш с такой гордостью, словно сам всё это устроил. Растопырил пальцы. – Каково?

Оглядев онемевших донкернасцев, он пояснил:

– Это значит, что почва становится непригодной для сельского хозяйства, и скоро все умрут. Но! – он повысил голос. – Это дело пятое!

Глубоко вдохнув, он обвёл взглядом собравшихся и проговорил с видом эльфа, водружающего на макушку торта ведро с вишнями:

– А теперь о воде.

Опустил руки, тут же сложил ладони шалашиком, подул на них и заговорил спокойнее, перебегая взглядом от одного лица к другому:

– Ваша вода по большей части ушла из подземных источников, пробила себе другие пути. Недалеко от границы с Хансадарром строят новую резиденцию владыки, вы же знали? И в результате что? Что?! – вдруг взвизгнул он, словно его ткнули иглой в зад. – Оползни, просадки, карсты! Вдобавок сушь! И-и-и что ещё?

Резко, развернувшись, Найло заложил руки за спину, сильно ссутулился, забегал туда-сюда.

– Вода, которой перекрыли путь оттуда, нашла себе другие дороги – а что должно было остановить её, хотел бы я знать? Вы не слыхали, в Урреке не случалось полноводья? В Зармидасе? Они там должны были полной пастью черпать вашу воду, о, ведь они продавали её вам, продавали, да? Скажите мне, что они ещё и нажились на этом, иначе я буду разочарован!

Эльфы переглядывались. Один лишь Теландон смотрел на Найло сумрачно-невозмутимо и, дождавшись, когда тот умолкнет, разлепил губы, вытолкнув из себя скупое:

– Где. Наша. Вода.

Йеруш слегка стушевался, его голова дёрнулась вправо, словно пыталась спрыгнуть с шеи и укатиться от неудобного вопроса. Дёрнулась раз, другой, и тут же взлетели вверх длинные худые руки, словно ощипанные птичьи крылья. Одна сломалась в локте, указывая вниз и вбок, и Найло с восторгом сопроводил это движение единственным словом:

– Ушла!

Вторая его рука изогнулась наподобие знака ꜠, означающего звук «зэ».

– Осталась и уплотнилась. Изменилась!

Донкернасцы по-прежнему стояли и смотрели на Найло, и взгляды их говорили: «Мы ждём пояснений. Мы уже почти устали их ждать».

– Да что с вами не так?! – взорвался Йеруш. – Ваша вода ушла, топ-топ, плюх-плюх, её пути под землёй перекрыли, она пробила себе новые, в Уррек и Зармидас! Плюх-плюх, вы понимаете? Или мне лицом изобразить, как вода течёт в Уррек?

Долгий, с присвистом вдох Тариса Шабера и то, как сжимались в кулаки его пальцы, заставили бы заткнуться кого угодно, только не Йеруша Найло. Остальные эльфы, судя по выражению лиц, всерьёз пытались поджечь его взглядами, Альма Охто поскрипывала зубами. Теландон смотрел на Йеруша, сложив руки на груди и чуть поджав губы. Было непонятно, собирается ли он остановить донкернасцев, если те примутся бить Найло.

Нетрудно было представить, как Теландон степенно удаляется, делая вид, что ничего не заметил, или даже сам подходит к куче-мале, чтобы разок-другой пнуть Йеруша пяткой.

– Вода, которая не утекла, изменилась, ну! Она сделалась кристаллами, солями, слизью, быть может, живой, о, если бы живой, какой восторг! – Найло хлопнул себя ладонями по бёдрам. – Она перестала быть просто водой, потому её не чувствуют маги и драконы. Точнее, они могли бы, но не понимают, куда смотреть. Они же не рассматривают, к примеру, вас, как источник воды, правда? Или рассматривают? Вы не проверяли, слышащий воду может напиться из эльфа?

– Что. Можно. Сделать.

Ровный голос Теландона прохладной ладонью лёг на макушки закипающих эльфов. Прекратился скрип зубов, сжимание кулаков, сверкание разноцветных глаз. Найло замер с открытым ртом, глядя на верховного мага с буйным, детским восторгом.

– Вы хотите что-то с этим сделать? Вы сумасшедший. Я в восторге. Можно я останусь тут навсегда? Или хотя бы на месяц?

«Нет!» – хором возопили лица эльфов, и распахнутые в ужасе глаза умоляюще уставились на Теландона, а тот не колебался ни мгновения:

– Если. Здесь будет. Вода.

– О-о-о! – Йеруш Найло вцепился двумя руками в свои волосы и забегал кругами, глядя под ноги.

Такому эльфу как он подошли бы жёсткие волосы какого-нибудь дикого цвета – да, жёсткие, неуправляемые и непременно стоящие дыбом, но на буйной голове Найло росли самые обычные волосы – мягкие, блестящие, тёмно-русые. Оттого сейчас, когда он нервически перепахивал пальцами эту копну, её было очень жаль, словно Йеруш трепал маленькую, ни в чём не виноватую зверушку.

– Как это сделать, спрашивается? Прекрасный вопрос, чудесный, я бы никогда такой не задал, а ведь только его и стоит задавать! Мне нужна будет полная карта точек выхода – раз. Мне нужно будет найти новые выходы – это два. Потребуется притащить кого-нибудь под землю и бросить там, чтобы он составил карты, карты оползней, карты месторождения живой слизи, еще какие-нибудь карты. Я люблю карты, их будет много в этой истории, вы следите за моей мыслью? Но как разрушить структуру связей, вот о чём я вас спрошу! Не шутка – выпарить воду из слизи, или же шутка? А из кристаллов? Нужно всё там взорвать к ёрпыльной матери, чтобы они перестали строить, перестали, но кто может им велеть перестать? Что вы на меня так смотрите, хотел бы я знать?

– Подготовьте перечень. Всего, что потребуется. Передайте Альме.

Теландон медленно, словно неумолимый рок, подошёл к Йерушу, и тот как-то съёжился, оставил в покое свои волосы, руки рухнули и повисли вдоль боков, лицо вмиг осунулось, черты заострились, аккуратный тонкий нос стал ещё больше похож на клюв. Найло в этот миг выглядел уже не безумной птицей, а заигравшимся птенцом.

– Весьма. Ожидаем.

С этими словами верховный маг донкернасского домена проследовал мимо Йеруша к двери. За ним потянулись остальные эльфы. Каждый искоса бросал на Йеруша взгляд – досадливый, злорадный, сердитый или какой-нибудь ещё, однако Найло этого, кажется, вовсе не замечал. Он как будто вообще не услышал последних слов Теландона – на лице гидролога отражалась бешеная работа мысли и такой азарт, что можно было не сомневаться: если воду можно вернуть в донкернасский домен, то этот неуёмный эльф её из-под земли достанет.

В прямом смысле слова, разумеется.

Первый месяц сезона горького мёда

Илидор услыхал имя Йеруша Найло задолго до того, как увидел его впервые, и это само по себе было необычно.

В Донкернас то и дело приезжали учёные или маги – нечасто, но регулярно, примерно раз в полгода. Одни прибывали по приглашению Теландона, другие – по собственной инициативе, для постоянной работы в Донкернасе или сезонного исследования, связанного с драконами.

Или не с драконами, а с деревьями мельроки, скажем. Или не с самими драконами, а с ядами, которые те могут производить, или со сном, в который они могут погружать других. В прошлом году, например, в замке всю зиму прожила группа сомнологов из Зармидаса – они искали подтверждения своей теории о том, что управляемые сновидения могут пробуждать в эльфах латентные магические способности. Сомнологи употребляли в пищу только печёные и сушёные растения, носили на головах обручи с проволочными завитушками, «чтобы улавливать зимние магические колебания», встречали рассвет песнями и очень надоели за зиму не только снящим ужас драконам, но и всем вообще, включая стены Донкернаса.

Имена приезжих в обычном случае почти не упоминались, по крайней мере не при драконах, и даже если эльф оставался в Донкернасе надолго – драконы могли никогда с ним не повстречаться или повстречаться, но не знать, как его зовут. Да что там, они не знали имён многих эльфов, которые жили в Донкернасе – какой дракону смысл запоминать каждого, кто лет через двадцать будет уже мёртв?

Однако имя Йеруша Найло звучало так часто, что его услышал и запомнил каждый, хотел он этого или нет. Ведь даже восьмерых сомнологов в своё время упоминали реже, чем одного-единственного учёного, молодого гидролога из далёкого домена Ортагенай, домена, славного своим университетом, приморскими научными центрами и безумной стоимостью жилья.

– Да-да, Йеруш Найло, – рассказывал Чайот Гарло стражему эльфу из тех, что охраняли камеры Плохих Драконов. – Говорят, он починит нашу воду, и не нужно будет сниматься с места всем скопом. Очень надеюсь на это, я ведь только нашёл себе приличную работу, хотя тут и полно драконов!

– Он из Ортагеная! – возбуждённо втолковывал Южра Хашер каждому, кто желал его слушать. – Ортагенай северной своею макушкой почти граничит с моим дорогим Сейдинелем, благословенным краем тёплого моря и щедрых садов. Быть может, изыскания приводили этого молодого эльфа на мою родину, и у нас найдётся много тем для душевных бесед! Может быть, у нас отыщутся даже общие знакомые! Возможно, он привёз мешочек-другой специй и просто забыл рассказать нам об этом? Ах, жгущий горошек или пряный базилус, а может горстку порошка курамы…

А однажды Илидор у теплиц Корзы Крумло подслушал, что говорил ей какой-то незнакомый дракону учёный из лабораторий:

– Этот Йеруш Найло – очень перспективный гидролог. Говорят, ему прочат невероятное будущее или безвременную кончину.

– Кончину? – переспросила Корза.

– Да-да. Когда университет Ортагеная объявил его первым платиновым выпускником, Найло ответил: «Мало стать первым, нужно, чтобы все остальные сдохли». Что же, я бесконечно уважаю чудовищный выбор Теландона.

После этих слов в теплицах надолго наступила тишина.

Прибытие Йеруша пришлось как раз на те дни, когда Илидор был поглощён добычей информации из Арромееварда и много времени проводил в замке, а Найло носился по Айяле вместе с Льодом, другими эльфами и несколькими слышащими воду драконами. Когда же Илидор вернулся в Айялу, Йеруш умчался «исследовать верхние водные вены далеко-далеко отсюда», чтобы «найти, какая холера на них начихала».

Драконы об этом эльфе не говорили, но их выразительное молчание можно было нарезать пластами.

Эльфы, что примечательно, спустя время тоже примолкли, теперь Илидору даже подслушать ничего не удалось, но когда речь заходила про воду, все они качали головами очень выразительно и одним губами произносили: «Йеруш Найло. Да».

Тем временем с поставками воды снова возникли сложности, дневную норму в очередной раз урезали, а в драконью ипостась теперь можно было возвращаться только один раз в день и при том не летать.

Драконы злились, многие стали плохо спать, а невыспавшийся дракон – создание ворчливое и сварливое. Будто невзначай, находясь в окружении множества сородичей, Куа однажды обронил:

– Интересно, сколько воды бы сэкономили, если бы Балита тогда пришибла пару-тройку эльфов?

И все неодобрительно посмотрели на сидящего в отдалении Илидора, а Илидор почувствовал, что сидит недостаточно далеко.

Однако несколько дней назад Моран лично пообещала «насовать полные карманы говна» тому, кто начнёт драку. Идти наперекор слову матриарха дураков не было – это в лучшем случае закончится несколькими днями сна на коврике, голодовкой и неумолчным бубнежом по семейному рецепту Моран, а если драку увидит кто-нибудь из шпионов, то все к ней причастные на несколько дней отправятся в большую машинную биться головой о стены. Да и сил на хорошую драку у обезвоженных драконов сейчас не было, а затевать плохую – себя не уважать.

Потому пока Илидор и Куа ограничивались подножками по дороге в спальное крыло или невзначай опрокидывали один другому тарелки с едой, и ещё крылья плаща Илидора временами хлопали прямо перед носом Куа, вынуждая того с ругательством отшатываться, а ещё то и дело Куа не вписывался в поворот и врезался в Илидора, вышибая из него дух.

На эльфов драконы смотрели очень-очень мрачно, а эльфы очень-очень всерьёз прикидывали, не стоит ли рассовать драконов по камерам, приковать цепями или приструнить машинами, пока вопрос с водой не решится. Останавливало их одно: если у Йеруша, как и у Льода, ничего не получится и Донкернас придётся-таки снимать с места – им придётся доставать из камер много крайне недовольных драконов, которые устроят тут ёрпыль знает что.

Немного разрядить эту ситуацию без дурацких попыток сделать мрачных драконов и эльфов весёлыми могло только одно: некто, раздражающий тех и других одинаково и заставляющий тем самым ощущать какое-никакое единение. Очень удачно, что в Донкернас приехал Йеруш Найло.

Из обрывков фраз других драконов Илидор понял, что этот эльф им не понравился, что он проявлял к драконам совершенно ненужный интерес и вообще он странный. Но чем больше драконов возвращалось в Донкернас, тем менее откровенными становились разговоры в спальном крыле: никто не знает, сколько драконов-шпионов сейчас вокруг, зато все знают, что они здесь есть.

Из своего «далеко-далеко» Йеруш вернулся совершенно неожиданно и почти тут же наткнулся на Илидора.

Был полдень, Илидор в драконьем облике стоял недалеко от своего любимого дерева бубинга. Стоял, растопырив крылья, глубоко вдыхал запах зреющих сливянок, сухой травы и пыли. Высматривал солнце, которое залезло в перину облаков и делало вид, что не видит внизу никакого золотого дракона. Илидору отчаянно хотелось летать, он тянул шею и тревожно елозил хвостом по траве, его крылья дрожали, наполненные воздухом…

Золотой дракон уговаривал дышать глубоко и крепко стоять лапами на траве, никуда не подпрыгивая, ведь истосковавшийся по небу дракон может подпрыгнуть так, что в следующий миг ударится головой о «крышку» над Айялой. Мычал бессловесную тревожную мелодию и почему-то ужасно хотел посмотреть в глаза солнцу, которое притворялось, будто его здесь нет.

И тут вдруг незнакомый голос рядом с ним воскликнул:

– Это что?

Дракон обернулся. На тропе, только что вынырнувшие из зарослей сливяника, стояли вторая помощница Теландона Альма Охто (кроваво-красные глаза, черты лица, об которые можно порезаться, извечно сложенные на животе в «замок» пальцы) и незнакомый Илидору эльф.

При первом же взгляде на него золотой дракон понял: это Йеруш Найло.

Даже если бы вместе с ним подошла ещё целая армия незнакомых эльфов, золотой дракон бы всё равно понял: Йеруш Найло – именно он.

Эльф был высоким, даже чуть выше Альмы, вышагивающей в своих любимых накаблученных сапогах. Эльф был тощим, прямо-таки болезненно тощим даже по сравнению со своими тонкокостными сородичами – вот бы кого показать Диеру Ягаю, чтобы ужаснулся как следует! На Йеруше была мантия, что показалось Илидору странным – зачем учёному обряжаться в одежду магов? Даже маги редко носили мантии в повседневности, а учёному она… кажется, незачем, но на Йеруше мантия смотрелась настолько естественно, что хоть сейчас отправляй его на какое-нибудь сборище колдунов, куда временами ездит Теландон. Только казалось, будто под чёрно-сиреневой мантией Йеруша Найло нет тела, а кисти рук с длинными чуткими пальцами просто пришиты к рукавам.

Найло весь был хищная нервозность, неуёмность, он не стоял на месте, даже стоя на месте, и его мантия шевелилась, будто от ветерка, хотя не было тут никакого ветерка. Тёмно-русые волосы тоже шевелились на вороте мантии и на откинутом капюшоне, будто эльф слегка покачивал то ли головой, то ли плечами. Отследить движения трудно – они лишь намечены, то ли есть они, то ли нет. Зато пальцы подёргивались совершенно явственно, и горло напрягалось – видимо, эльф безостановочно вёл сам с собой бессловесную беседу.

Завораживающе-жутким было его лицо. Деликатные, аккуратные черты, словно осторожно намеченные угольком на холсте: высокие скулы, чистый лоб, тонкий маленький нос, острый и упрямый подбородок, тёмные брови – тоже как будто терпеливо прорисованные короткими штрихами. Яркие узкие губы подрагивают в хищной улыбке, открывают мелкие зубы, такие ровные и гладкие, что в голову Илидора сама собой прыгнула картина: беззубый эльф, нервически улыбаясь, бродит по бескрайнему, до горизонта, полю, усыпанному зубами, и выбирает из них двадцать восемь одинаковых. Совершенно одинаковых, безупречно взаимозаменяемых, остро-округлых.

И каждая чёрточка лица Йеруша Найло пребывала в постоянном движении, словно ей было тесно в очерченных рамках, словно она пыталась вырваться: губы подрагивали, ноздри трепетали, брови хмурились и качались на лбу туда-сюда, и всё это лишь обрамляло огромные, дикие сине-зелёные глаза, при взгляде в которые хотелось отпрянуть с воплем.

– Это золотой дракон, – не дожидаясь ответа Альмы, произнёс Йеруш Найло и уставился Илидору в глаза.

Видимо, никто не сказал Йерушу, что эльфы никогда, никогда, никогда не смотрят драконам в глаза, а сам Йеруш не ощущал ничего, что бы ему помешало это сделать.

– Какой интересный дракон, – проговорил эльф. – Он золотой. Разве золотой окрас бывает? Как называется окрас дракона? Масть?

Судя по выражению лица Альмы Охто, больше всего на свете она желала убежать отсюда с криком «Да шпыняй его в захухру!».

– А можно потрогать? – эльф протянул к Илидору руку, и тот едва сдержался, чтобы не сделать шаг назад.

– Йеруш! – придушенно произнесла Альма, но эльф к ней даже не обернулся.

– Я не вас спросил, а дракона. Тебя можно потрогать?

– Ну валяй, – от неожиданности согласился Илидор.

Уверенное, медленно-спокойное прикосновение к плечу никак не вяжется с поведением этого эльфа, с его полубезумным взглядом прямо в глаза, с нервическими подёргиваниями. Он деликатно и уверенно поглаживает-ощупывает чешую. Длинные пальцы, цепкие, как ветки кустарника, пробегают от плеча к локтю, прощупывая мышцы, иногда нажимая сильнее. Как будто Диер Ягай осматривает дракона перед выездом.

А потом пальцы-ветки впились тисками в чешую под ключицей, в глазах Найло взвилось неистовство, и он заорал во всю глотку:

– Я поймал дракона, я поймал его! Честное слово, поймал, что теперь делать, что?

– Отпусти! – тоже во всю глотку заорала Альма.

– А. Ладно.

Рука-ветка упала вдоль тела эльфа. Илидор смотрел на придурочного эльфа и очень радовался, что не отпрянул, когда тот его схватил. Золотой дракон ожидал от Йеруша Найло какой-нибудь дурацкой выходки и теперь молча поздравил себя с верной догадкой.

Эльф изучал морду дракона, и вид у него был почти нормальный, задумчивый.

– Очень интересно. Первый дракон, который от меня не убежал. Я думал, вы боитесь эльфов. Но вы наверняка боитесь эльфов, ведь так? Я и сам их боюсь. Как ты разговариваешь, разве у тебя не раздвоенный язык?

Илидор фыркнул, но язык не продемонстрировал. Ещё чего.

Йеруш обернулся к Альме.

– Его чешуя имеет особые свойства или это просто цвет? Вы пробовали его поджигать?

Альма Охто начала было закатывать глаза, но тут же дёрнула на себя полог обычной настырной невозмутимости.

– Как я уже говорила, Йеруш, засушливые участки по-прежнему начинаются значительно севернее этого места, и я уверена, что за минувшие дни они не увеличились.

Найло снова обернулся к дракону и врезался взглядом в его глаза, сложив ладони шалашиком. Илидору было действительно трудно не отводить взгляда и сохранять равнодушное выражение, потому что в глазах Найло бушевали такие шторма, какие самому Илидору и не снились. Он привык считать себя довольно беспокойным драконом, да и другие тоже не раз ему это повторяли, но по сравнению с неуёмной активностью Найло это было просто ничем. Казалось, этот эльф только и ждёт, чтобы утащить тебя в водоворот каких-нибудь буйств, что там, в его голове всё время происходит нечто судьбоносное и крышесносное, там уходят под воду города, васильки вырастают до неба, эльфы становятся машинами, машины улетают жить в горы, а Йеруш Найло листает их судьбы, как книгу, приговаривая «А если так? А если вот так?», то и дело выдирает из книги смятые резким движением страницы и выливает на них яблочный сок из ботинка.

Теперь Илидору легко было поверить, что Йеруш Найло – действительно лучший выпускник университета и очень хороший учёный. Ненормальный, да, но почему это должно было его остановить? Такое неугомонное существо просто обязано докапываться до сути всего, что ему интересно, если у этого чего-то имеется хотя бы тень сути.

– Я не помню, где тут что, – вдруг сказал ему Йеруш доверительно. – Ужасно хреново запоминаю места. Никогда не смотрю, куда иду.

– Йеруш, – с нажимом произнесла Альма и сделала по северной тропе шаг, а потом ещё шаг.

Сложенные шалашиком ладони Найло упали вдоль тела, словно из рук выдернули кости, эльф потупился, боком сделал вслед за Альмой шаг, ещё один. Всё это время он продолжал таращиться на дракона, а потом его рука вскинулась так резко, что Илидор снова едва не отпрянул, и щёлкнула пальцами. Звук был такой, словно сломалась сухая ветка.

– Я утащу тебя под землю, и тебе придётся запомнить дорогу.

С этими словами Йеруш Найло наконец развернулся и быстро пошёл вслед за Альмой Охто, которая успела пройти уже довольно далеко по северной тропе.

Илидор посмотрел сначала в спину эльфу, потом – наверх, туда, где солнце продолжало делать вид, словно его вовсе нет за облаками.

– Как я тебя понимаю, – сказал ему золотой дракон.

* * *

– Вот так мы окончательно вернём вашу воду в сознание, – торжествующе закончил Йеруш Найло и обвёл взглядом своих слушателей.

Тридцать четыре эльфа и семь драконов смотрели на него с опаской и непониманием. Найло цокнул языком, хлопнул себя по ляжкам, и рукава мантии хлопнули, как крылья.

– Ладно, хорошо, аплодисментов не надо, – едко произнёс он и махнул крылом-рукавом в сторону ящиков. – Давайте тащите это.

Только что на одном из ящиков Йеруш нарисовал угольком знак ℌ, который в зависимости от соседних символов мог означать длинное «н-н» или «ж-ж». Найло пояснил, брызгая слюной, что это завершающий этап, поскольку «маги сращения уже разрастили эту слизь и кристаллы, жаль только, они не были живыми и не страдали», а теперь с помощью взрывчатки в ящиках «мы раздолбаем ту перемычку на значке и напомним этой зарвавшейся воде, куда ей плюхать надо», в то время как маг воды Льод Нумер и слышащие воду драконы «будут ожидать у левых длинных ушей и готовиться вытолкать воду из новых руслов, то есть руслел, то есть русл».

Было жарко. Как-то не по-осеннему, ненормально жарко.

Пересохшая река Кулеба внимала словам Йеруша с большой надеждой, эльфы и драконы – с такой же большой опаской. Илидор услыхал, как маг Фалон Мурло шёпотом спрашивает учёного, имени которого дракон не помнил:

– Владыка действительно позволил этому сумасшедшему использовать взрывчатку в Рамонде? Бедный, бедный кряж, такой красивый, такой безвинный!

– Это ещё что! До этого он взрывал едва ли ни подле Артены и таскал туда столько магов! И драконов! Они уже полностью вымотаны!

И оба эльфа сокрушённо покачали головами.

Сподручники деловито волокли взрывчатку, Найло руководил ими, махая руками, как впавшая в раж мельница, и, подпрыгивая от нетерпения, ухмылялся кряжу Рамонду так зловеще, словно собирался отрубить от него кусок и сожрать, урча.

– Я надеюсь, нам можно будет отойти подальше, когда они начнут взрывать – бормотал маг подобия Жотал Алгой, – положительно не знаю, какой бзыри учёные и маги делают ещё и здесь. Я так устал за ним таскаться по всему домену…

– Если мы не вытолкаем сюда воду, ты сможешь найти что-нибудь подобное воде, – вредным тоном ответила ему Балама Увдер, магичка сживления, отряжённая в вояж к Рамонду в помощь лекарям.

Магов сживления, скорее, следовало назвать магами сращения, поскольку они крайне плохо управлялись с живыми существами. Вот вживить заклинание в механизм или другим образом совместить несочетаемое – это работа для них, во всяком случае тут было о чём речь держать, но работать с живым? Бр-р! Да ещё и помогать лекарям? Вот ещё! За кого вы тут принимаете почтенных магов?

Однако с Теландоном особенно не поспоришь, он просто глянет на тебя невозмутимыми холодными глазами и скупо уронит: «Всё ли. Понятно», и ты тут же обнаружишь, что, во-первых, внезапно покрылся ледяным потом, а во-вторых, тебе всё-превсё понятно.

– Ядовитых драконов – выше по склону! – надрывался Йеруш Найло. – Они должны быть в том месте, где длинные левые уши знака образуют плечи, вы слышите меня? Пусть накашляют на землю или поблюют, или что они там делают, так! Маги сращения! Мне нужно, чтобы вы соединили яд драконов с землёй и воткнули его по самые гланды этим плечам! Это будет наш заслон! Но когда вода пойдёт, их нужно будет снова разрастить, вы слышите? Что вы уставились на меня как на вражину, я вам дружина, ясно?

Когда наконец все были расставлены по местам, осипший Йеруш Найло ткнул пальцем в Илидора, которому пока не досталось никакой работы – говоря по правде, вся эта беготня с воплями заняла столько времени, что золотой дракон уже начал придрёмывать. Сподручники, разумеется, пинали его в бока – будет ещё дракон спать, когда им приходится бдить!

– Ты – со мной! – пролаял Найло и надгрыз дракона глазами. – Будешь слушать камни!

Илидор молча пошёл за эльфом, хотя камни он мог слушать и оттуда, где сидел. Он точно знал, к примеру, что нигде поблизости нет воды или руд, и никуда идти по такой жаре ему не хотелось. Рубашка противно липла к спине, и дракон то и дело раздражённо тряс крыльями.

В сопровождении сподручников они пошли вдоль русла Кулебы к подножию Рамонда.

– Досюда дойдёт новый разлом, который они там доломают, – Йеруш ткнул пальцем в совершенно здоровые и немного испуганные с виду горбы Рамонда и добавил что-то вроде «сброс», «сдвиг» и «грабен». – Ты должен идти оттуда к сюда и слушать, как движется порода внизу, в ней не должны закрыться пустоты, ты слышишь меня, эй, дракон? Ты на это способен, дракон, или тебя придётся вбуравить в этот кряж, чтобы ты глазами там всё проверил?

Илидор потёр лоб. От воплей Найло немного позвякивало в ушах. Золотого дракона с самого начала не покидало ощущение, что Йеруш притащился сюда со взрывчаткой единственно из-за желания оставить после себя что-нибудь сломанное, и никакой воды Донкернас в итоге не получит.

– Кулеба даже рядом с замком не проходила… – начал было он и тут же получил тычок палкой под ребро.

– Я же сказал: главное – подземные источники, подземные! – Найло махнул рукой. – Иди ты, дракон, к западному склону, что толку с тобой говорить!

Дракон пошёл, подгоняемый тяжко вздыхающими сподручниками. Они явно разделяли его мнение о Йеруше Найло, но вслух ничего такого сказать не могли. Не при драконе.

Основательно взмокший Найло обогнал их и умчался дальше, хлопая рукавами и полой мантии, – как парусная лодка, гонимая ветром всяческих беспричинностей.

Следующие полдня состояли из отдалённых криков Йеруша, периодического раскатистого «бум-баха», перекошенных лиц Льода Нумера и слышащих воду драконов, которые выглядели так, словно долго маялись животом. К удивлению Илидора, бум-бахи и перекошенные лица действительно помогали тянуть воду в пустоты в недрах кряжа, и к концу дня, когда самый оглушительный «быдыщ-грох-шарах» образовал глубокий разлом между двумя кряжими горбами, оттуда хлынул уже вполне вразумительный поток воды и змейкой устремился в Кулебу.

Судя по лицам окружающих, они были потрясены не меньше Илидора, и только Йеруш Найло, Льод Нумер и слышащие воду драконы выглядели не удивлёнными, а довольными хорошо сделанной работой и ещё – очень, очень уставшими. Они сидели на камнях, отирали лбы и ничего не говорили даже когда к ним обращались.

– Чушь какая-то, – буркнул себе под нос один из сподручников, следивших за Илидором. – Не бывает таких ёрпыльных поворотов, потому что не бывает никогда.

– Согласен, – ответил второй сподручник, не отрывая взгляда от воды, текущей в Кулебу.

Золотой дракон тоже был согласен, но помалкивал. А ещё…

Он прислушался. Пожевал губу.

Вздохнул, нашёл глазами Найло, окружённого магами и учёными, направился к нему, не обращая внимания на недоумевающее «Эй, дракон, ты какой жвары…» из-за спины. Остановился: эльфы окружали Йеруша плотным кольцом, расталкивать их дракон бы не посмел, а дожидаться, пока Найло заметит его за спинами своих рослых сородичей – умаешься ждать, да и вода за это время расширит себе выход.

Дракон обернулся к сподручникам.

– Самая жирная водная жила повернула на юг, к Урреку. Скажите ему, что ли. У него вроде бы ещё осталась взрывчатка.

* * *

– Йеруш, остановись, ты разнесёшь тут всё!

– Мне и надо разнести всё, Балама, жила глубоко, её нужно… слушай, ты можешь разживить её, как те кристаллы, в которые врастала вода?

– Что? Я… Йеруш, подожди, это так не работает!

– Ладно, Балама, встаньте с Фалоном вон в той выемке и магичьте что угодно, просто создайте мне там магическую пробку, хорошо, эй, ты слышишь меня, Балама? Жотал! Где Жотал? Встань чуть выше их и уподобь там что-нибудь чему-нибудь, вы с Баламой и Фалоном должны образовать треугольник с вершиной, направленной вон на то гнездо чируши, видишь его? Жотал, ты видишь это хреново гнездо чируши? Ты понимаешь меня?

– Йеруш, послушай, нельзя использовать столько врывчат…

– Я не понял, Жотал, ты на чьей стороне? Ты на стороне этой диверсантки, которая хочет, чтоб ты сдох от жажды? Или на моей? Я не хочу, чтобы ты дох от жажды! У тебя очень простой выбор, правда? Правда?!

Маги занимают указанные места, и спины их выражают всё осуждение, на которое не хватило слов. Они бы с радостью послали Йеруша Найло шпыняться ёрпылем, но сейчас Йеруш был главным.

– Илидор! Где этот дракон? Ты знаешь, что бывает с драконами, которые приносят хреновые новости?

– Знаю, – себе под нос проворчал Илидор. – Им за это дают опасную и сложную работу.

– Ты со мной полезешь под землю, мне нужно точно знать, где нужно всё раздолбать. Мне нужно, чтобы ты очень точно сказал, где под нами будет самая узкая перемычка и удобный спуск вниз…

– Я уже сказал, спуск через эту дыру, перемычка под ней. Мы потому и протащились вдоль кряжа аж сюда, разве нет?

– Заткнись и лезь под землю.

Когда наконец все причастные были расставлены по местам и организованы, а непричастные разбежались подальше от этого кряжа, в котором сейчас, кажется, выгрызут здоровую дырищу, небо уже потемнело. А когда Йеруш наконец спустился вниз, прихватив с собой взрывчатку, дракона и сподручников, все вокруг в первый миг испытали большое облегчение оттого, что больше никто не носится вокруг и не орёт, как укушенный.

Какое-то время было тихо, только тонко зудели налетевшие откуда-то комары. Только порывистый вечерний ветерок тревожно встрёпывал волосы. Только густел воздух от заклинаний, которые творили три мага, которых Найло заставил встать так, чтобы образовать треугольник с вершиной, направленной на гнездо чируши.

Потом из-под земли донеслось «бу-бум». А чуть погодя – «ба-бах». А потом «бах, бум, гр-р, бом-м-бух», и кряж Рамонд содрогнулся, заперхал, захрипел и с сердитым «Как-кха-будум» выкашлял из своих недр груду битого камня и пять надоедливых тел, включая одно мёртвое.

* * *

– Какого хрена ты натворил?

– Я натворил? Ты сказал не отпускать!

– Ты, глухой кусок ящерицы! Я сказал отпускать помалу!

– Нихрена ты такого не говорил!

– Идиотский дракон! Ты посмотри, что наделал! Да чтоб из твоей шкуры чемодан сделали!

– Да чтоб тебя вывернуло, подбросило и кишки расшвыряло до твоего засранного Ортагеная!

Сначала кажется, что эльф и дракон корчатся от боли на буром ковре, но это залитая кровью трава – они крючатся на ней, истекая кровью и яростью, и орут друг на друга. От криков звенит воздух, разлетаются стрекозы, пригибается к земле гномий зев.

Костеря Йеруша на чём свет стоит, Илидор зажимает ладонями рану в его спине, слева, в районе верхнего ребра, все руки дракона липко-алые, скользкие. Одежда Йеруша изорвана в лоскуты и дымится, местами под ней видны ожоги и глубокие ссадины, одна рука висит бесчувственной тряпкой. У дракона опалены волосы и левая бровь, он почти лежит, опираясь на локоть и вытянув левую ногу, штаны разорваны, нога под ними тоже разорвана, до мяса. Найло, во всю глотку желая дракону лютой смерти, поливает его рану каким-то составом из маленького пузырька. Рука Йеруша трясётся, эльфа качает.

На безопасном расстоянии от кряжа стоят Льод Нумер и драконы. Слушают, как вода заново наполняет подземные жилы, идущие на юго-запад.

Вокруг эльфа и дракона бродят туда-сюда два сподручника, перемазанные землёй, посечённые мелкими камнями. Они выглядят так, словно не понимают, где оказались, морщатся и потирают уши, наклоняют головы набок и снова потирают уши. Третий сподручник с обломком камня в голове лежит перекрученный, словно кто-то начал его выжимать, как бельё, да так и бросил.

Эльфский лекарь Бранор Зебер и драконий лекарь Диер Ягай добегают до эльфов и дракона за полмгновения до того, как Найло лишается чувств с прощальным пожеланием:

– Надеюсь, тебе в лекарне ампутируют башку, всё равно не пользуешься.

А Илидор, передавая окровавленного Найло на попечение Бранора и сжимаясь в спазматической комок боли, цедит сквозь зубы:

– Я даже не приду плюнуть на твою могилу – боюсь, стошнит.

Последний месяц сезона горького мёда

Глава Донкернаса Теландон заканчивал осмотр деревьев мельроки и был весьма доволен тем, что увидел. Удалось спасти почти половину плодов, и только два дерева погибли. До этого Теландон в сопровождении своей помощницы Альмы Охто уже успел осмотреть теплицы, фруктовые сады и родники в восточной и северной части Айялы, а также многочисленные пруды там и сям. Всё было очень хорошо. Оставалось только дойти до озера Далёки, чтобы своими глазами убедиться: оно снова наполняется, и вода в нём чиста как никогда.

Альма Охто, следившая, как уходят со лба Теландона озабоченные складки, как разжимаются его кулаки и губы, гадала: отчего остальные эльфы считают верховного мага непробиваемым, непроницаемым и всегда одинаковым, словно вытесанным из твёрдой древесины бубинга? Ведь если просто разуть глаза и внимательно смотреть на главу изыскария, то можно понять без труда, что он испытывает. Иногда даже ясно, что он собирается сказать или чего решает не говорить.

Альма всегда понимала, в каком настроении Теландон, и лучше кого бы то ни было умела определять самый удачный момент, чтобы задать не самый приятный вопрос. Например, такой:

– Если Йеруш Найло выживет, он останется в Донкернасе?

– Выживет. Конечно. Останется. Если захочет.

Альма поджала губы, отчего вокруг её рта углубились складки, чуть прищурила глаза цвета загустевшей крови. В своих любимых накаблученных сапогах она была чуточку выше Теландона и потому сейчас поглядела на него немного снисходительно. Пока он смотрел в другую сторону.

– Я только в полдень спрашивала про Найло у Бранора. Он сказал, всё очень тяжело, большая кровопотеря, вдобавок на жаре, и ещё интоксикация. Говорит, эльфы с таким сложением, как у Найло, вообще не приспособлены к недугам сложнее насморка.

– Да. Да. – Теландон неторопливо направился по тропе на запад, к озеру Далёка. – Но Бранор не сказал «умрёт». Нет. Поверь, Альма. Если бы Найло умирал…

Теландон умолк, и по его лицу Альма поняла, что много слов сейчас останутся несказанными.

– Бранор бы требовал помощи. Не ждал вопросов. Слал гонцов. Дал списки лекарств. Нет, Найло не умрёт. Он плох. Да. Но не умрёт. Бранор просто хочет…

Еще одна долгая пауза.

– Чтоб никто не подумал, будто ему легко было вылечить Найло, – поняла Альма.

Теландон приподнял уголок рта.

– И вероятно. Найло захочет. Остаться.

Еще бы он не захотел. Можно только догадываться, какое количество странных идей бурлит в голове этого эльфа, и насколько проще ему будет их воплощать, имея статус учёного из Донкернаса. Ведь статус учёного из Донкернаса – это оружие массового уважения, которое действует на всех землях Эльфиладона и трёх прилегающих людских.

Между прочим, не в последнюю очередь этот статус так почитаем именно потому, что его не дают кому попало, а Йеруш…

– Быть может, он гениальный учёный, даже почти наверняка, но он безумен не менее чем наполовину. Будет ли Донкернасу от него столь же много пользы, сколь ему от Донкернаса?

– Альма, – ещё более отрывисто, чем обычно, произнёс Теландон. – Он уже её принёс. Быть может, спас нас. Ты заметила?

– Заметила, – не смутилась эльфка. – Но при этом чуть не угробил драконов, включая золотого, мы бы не смогли его заменить. И кто знает, во что обойдутся будущие выходки Найло.

– Да? – Теландон остановился, чтобы полюбоваться танцующей в воздухе снящей ужас драконицей.

Она, безусловно, была прекрасна, легка и невыносимо изящна. Казалось, ей не требуется прилагать никаких усилий, чтобы кружиться и плясать в небе, что само небо поддерживает её сверкающе-красное тело, купает его в воздушных потоках. Драконица была огромной лентой, носимой ветром, одним целым с ним и бесконечным небом, и никто из них не знал, где окажется эта сверкающая лента в следующий миг.

Альма смотрела на драконицу, безотчётно поджав губы. Альма считала, что это очень несправедливо – когда одни могут быть счастливыми просто потому, что уродились тем, кто они есть, а другие – не могут. Что одни способны просто выстрелить себя в небо и отдаться на волю ветра, и этого достаточно, чтобы исполнить своё жизненное назначение. А другим, чтобы выполнять свой долг достойно, приходится работать целыми днями, помнить кучу всяких вещей и волочь за собой целую тележку ответственности, надсадно пыхтя.

Можно сказать, драконы одним своим существованием чуточку возмущали Альму, ну или не чуточку.

Можно сказать, Альма немного завидовала эльфам из соседнего домена Варкензей – те верили, что эльфская жизнь проживается лишь для того, чтобы понять, кем ты хочешь родиться в следующей жизни. Если бы Альма была эльфкой из домена Варкензей, она бы верила, что в следующей жизни родится драконицей, снящей ужас драконицей с чешуёй цвета крови, лёгкой и гибкой, ослепительно великолепной в своём истинном воплощении, без всяких ухищрений и навсегда.

А драконье «навсегда» – гораздо дольше эльфского.

Но нет, Альма выросла не в домене Варкензей, где верят во всякую чушь, она была эльфкой из домена Донкернас – разумной, учёной и лишённой иллюзий, облегчающих жизнь.

– Найло перспективен, – когда Теландон заговорил, эльфка вздрогнула. – Необычный взгляд. Смелость. Напористость.

– Его напористость опасна и разрушительна, – растревоженная мыслью о драконицах, Альма ответила резче и откровеннее, чем собиралась.

– Суди по результатам. – Теландон на миг растянул губы в подобии улыбки. Резкости Альмы он как будто не заметил. – Йеруш полезен. Всё новое и перспективное. Полезно для нас. Надеюсь. Он захочет. Остаться.

* * *

Вода возвращалась в поселения домена. Донкернас праздновал излёт осени, и по традиции в это время его ворота открывались для эльфов из ближайших поселений, которые обеспечивали замок припасами и работниками.

Распевая заздравия, эльфята гурьбой вваливались через калитку на территорию драконьей тюрьмы Донкернас. От эльфят пахло леденцами, ромашковым полосканием для волос и неуёмным любопытством.

Вслед за ребятнёй тянулись взрослые, надевшие свои лучшие задрипанные платья и рубашки. Их встречал кто-нибудь из не очень занятых учёных или магов домена, говорил несколько тёплых слов, приглашал не стесняться, угощаться и веселиться. Для гостей были расставлены столы с угощениями в малом саду, чуть западнее замка, и гости рассаживались за столами, смущённо хихикая, непрестанно оглядываясь, жадно рассматривая сад, замок, холмы, конюшню, подъездные дорожки, а это там у вас что, тепличка?

Гости с удовольствием следовали приглашению донкернасцев и вовсю угощались. Для них были приготовлены богатые яства: холодцы с острой заливкой, воздушные яблочные пироги с ванилью, кисловатое желе, грибы, тушёные с овощами в жирной сметане, лёгкая наливка на травах и морсы с добавлением листьев бубинга. Когда гости наедались, приходили музыканты и до заката играли залихватские песни, под которые так здорово поплясать, растряся угощение, чтобы тут же положить в себя ещё порцию-другую.

Маги или учёные то и дело выходили к гостям и говорили ещё несколько тёплых слов, и к концу вечера эльфы из поселений ощущали себя почти родственниками этим милейшим трудягам из замка.

Драконы в этот день уходили подальше на север и запад в холмы Айялы, чтобы любопытствующие взгляды не так чесали чешую. Эльфы, с большим рвением уничтожая угощения и отплясывая в саду, поглядывали в сторону холмов, ожидая, когда драконы поднимутся в небо. Благодаря ежегодному празднику излёта осени деревенские эльфы могли сказать: «Да я живьём видел огроменного дракона без всякий привязей, на воле, вот как тебя сейчас вижу!», и это на недостижимую высоту поднимало их авторитет в глазах эльфов из других селений, да хоть бы даже из городов.

И каждый мальчишка в деревушках вокруг Донкернаса мечтал когда-нибудь стать сподручником в этом невероятном замке, могущество которого не мог оспаривать ни один здравомыслящий обитатель Эльфиладона.

* * *

Через два дня в Донкернасе устраивали приём для важных эльфов из других доменов, с которыми Донкернас поддерживал деловые отношения.

Этот день был совсем другим, он блистал хрусталём, сиял и хрустел скатертями, сдержанно посверкивал натёртыми полами. Монументально молчал в ожидании гостей и степенно гудел после их прибытия. Празднество проходило в зале на третьем этаже северного крыла, а Хорошим Драконам полагалось тихо отсиживаться в спальном крыле, при этом непременно в человеческой ипостаси.

Несколько лет назад слышащий воду Саандорэйрд предложил «чуток тряхнуть их ушастое сборище», выбраться наружу и полетать перед окнами. Кто-то из драконов-шпионов узнал про этот план, и Саандорэйрд встретил окончание осени в лабораториях, причём никто из драконов, вышедших оттуда позднее, не видел Саандорэйрда. Это могло означать лишь одно: слышащего воду определили в какие-нибудь «особенные условия» для проведения каких-нибудь особенных опытов, о которых другие драконы ничего не желали знать. Старейшие, которые ходили в лаборатории, наверняка могли рассказать больше – но никогда бы не стали рассказывать.

Донкернасцы приводили в зал нескольких драконов и дракониц – даже в человеческом облике они производили большое впечатление на гостей. Это сборище не особенно рассиживалось за столами – оно растекалось на группки, смешивалось, перемешивалось, обменивалось любезностями и новостями, прощупывало почвы, закидывало удочки.

Замок Донкернас, первый месяц белого сезона

Зима всегда начиналась одинаково: эльфов и Хороших Драконов собирали во дворе замка, где Теландон произносил перед ними краткую речь. Суть её была такой: все мы славно потрудились в этот год. Знайте, что эльфы помнят о своей роли и ответственности: помогать драконам находить смысл в жизни, находить смысл в служении науке, находить смысл в улучшении мира вокруг. Зимой, как все вы знаете, не для всех находится дело, но эльфы очень просят драконов не расстраиваться, ведь весной начнётся новый год и принесёт новые возможности для всех. Еще раз позвольте заверить, что эльфы горды возможностью вести драконов путём осознанной и полезной жизни. Спасибо за внимание, желающие могут впасть в спячку.

На три зимних месяца драконов забирали из Айялы: нечего там делать, только лапы студить и сподручников морозить попусту. С теплиц Корзы снимали рамы со стёклами, а скорбно торчащие рёбра рам накрывали мешковиной. Стволы деревьев мельроки тоже обёртывали мешковиной. А потом начинал падать снег, и Айяла превращалась в бесконечное белое безмолвие, в полную чашу белого безмолвия, и только по краям, далеко-далеко от замка, виднелись края этой чаши – сутулые шапки заснеженных граничных холмов. Лишь изредка белую бесконечность прорезали бредущие гуськом точки: сподручники шли сбросить снег с мешковины, накрывающей теплицу, или вместе с Коголем брели к драконьему кладбищу, чтобы опустить прах умершего дракона в одну из выкопанных с осени ямок.

Некоторых драконов отправляли на юг, в людские земли, малоснежные и мягкие, а также в Сейдинель – домен хоть и северный, но тёплый: он далеко выдавался в море, и неподалёку от его берега проходила петля тёплого морского течения, а от ветра Сейдинель защищал горный «карман».

В Донкернасе ледяные драконы с осени готовили подполы для хранения продуктов, которые надлежало запасать в сезоне горького мёда. Зимой драконов таскали по большим поселениям – помогать в устройстве ледяных городков и горок: ажурных украшений из замёрзшей воды эльфы ни за что бы не сделали даже магически. К тому же зима – время меховых ярмарок, и очень полезно в преддверии ярмарки завести себе площадь с «драконьими горками»: в такие места народ съезжается охотнее, подле горок непременно устраивают театрализованные представления и продают «драконьи» сувениры. Одна группа эльфов возила по городам Донкернаса драконов, Уэссаххнура и Сххеакка, другая группа ездила по поселениям с драконицами – Яэлошштой и Жэхштанной.

– А ледяной дракон может замёрзнуть? – спрашивал у всех в Донкернасе Янеш Скарлай и по обыкновению радостно гыгыкал над своими шутками. – Их ведь увезли в самую зиму!

Была работа и для снящих ужас: на весь белый сезон троих драконов селили неподалёку от резиденции владыки домена, в семействе которого многие страдали зимней бессонницей. К дядьям владыки бессонница приходила от зимнего обострения суставных болей, у жены и матери никаких недугов не было, однако зимой эти эльфки спали мало и беспокойно, отчего делались ворчливы и плаксивы сверх меры. Сам владыка в белый сезон маялся изнурительными ночными кошмарами.

Обычно в его зимнюю резиденцию эльфы привозили Яшуммара, Шатэмаат и Кьярасстля – приятеля Рратана, сбежавшего от эльфов в Чекуане. Теперь его нужно было заменить или же постараться обойтись двумя драконами. И как-то между прочим в преддверии сборов Оссналор сообщил своему семейству, что Кьярасстля, потерявшего драконий облик, давно изловили в Ортагенае при попытке пробраться на корабль, идущий в Кеду, и немедленно повесили.

– Как бывает и будет со всяческой бегучей тварью, – приговаривал потом Янеш Скарлай, не иначе как пытаясь проверить, что бывает с чрезмерно разговорчивой тварью, запертой в одном замке со взвинченными драконами.

После долгих споров и пререкательств третьей отправили Даарнейрию. С ней образовалась невнятная и длительная заминка, эльфы отчего-то не хотели отсылать эту драконицу из Донкернаса, но выбор был невелик: из Хороших снящих ужас драконов оставались только она и Хашэсса. Хашэсса не подходила: владыка требовал, чтобы драконы пребывали в человеческом облике, Хашэсса же в ипостаси женщины ощущала себя неловко и скрывала неуверенность за столь яростным и нелепым кокетством, что терялись даже видавшие виды сподручники. Прислать такое чудо в резиденцию владыки – значит обеспечить Донкернасу длительную головную боль с массой неприятнейших побочных эффектов. А отправлять на всю зиму двух драконов бороться с бессонницей целого семейства – неплохой способ довести драконов до магического истощения и гибели. Таких случаев немало было в первые годы после того как драконы дали Слово эльфам, и те отнюдь не хотели повторять старых ошибок.

Какой толк от мёртвых драконов?

Слышащих воду таскали по домену Йеруш Найло и Льод Нумер. Обыкновенно с ними ездили Уррайстрард или Тейраанэлиа, или Гружвэуаурд, и все они возвращались измотанными и злыми. О Йеруше рассказывали много мрачных историй, причём драконы, опасаясь шпионских ушей, нередко сами себя обрывали на полуслове, отчего истории эти казались ещё более мрачными, а потом додумывались в головах других драконов до поистине ужасных.

– Сначала он сидел, – чуть задыхаясь от возмущения, рассказывала Тейраанэлиа, – сидел, чёркал на дощечке, а потом как примется качаться туда-сюда, качается и подвывает, качается и подвывает! Как собака бешеная! А глаза такие: свёрк! свёрк! А потом как расхохочется, как побежит к своей дощечке опять! А потом как вскочит, как выхватит нож – и как бросится на меня!

Тейраанэлиа зажмуривалась сильно-сильно, потом открывала глаза и, пыхтя, демонстрировала окружившим её драконам след от глубокого пореза на пухлом плече.

– И как начнёт орать Льоду: «Водный бала-анс! Объем жи-идкосте-ей!», и прям так: «Жи-идкостей, ау-у-у!» ещё про какой-то метраволизм, а Льод на него только глаза таращит, а я так перепугалась, а он всё орал и орал!

– По-моему, это след когтя, а не кинжала, – поджимала губы эфирная драконица Ятуа, внимательно рассмотрев порез на предплечье Тейраанэлии.

Та одёргивала рукав и упирала руки в бока:

– Ты чего это хочешь сказать?

Ятуа улыбалась, едва заметно, холодно. Эта драконица вела себя и говорила так, словно её вырастила Хшссторга, – впрочем, кто уже помнит: может, так и было.

– Хочу сказать, что ты как будто подралась с белкой в лесу. Что ты с ней не поделила, вкусные орешки?

С похожих мелких перепалок начиналось множество ссор посерьёзнее. Старейшие драконы могли бы их пресекать, находись они в спальном крыле, но Оссналор по своему обыкновению ошивался где-то с эльфами, Вронаан зимой делался настолько вялым, что почти впадал в спячку, забиваясь, как поговаривали, в одну из нежилых комнат. Моран и Хшссторга гоняли отвары в «логове», как они называли свою любимую комнату с чайниками, чашечками и сладостями. Комната эта была как бы эльфской, но распивающего отвары эльфа там никто не видел последние лет сто восемьдесят. Драконицы тоже чувствовали себя вялыми в холодное время года, потому обыкновенно соизволяли оторваться от печений и горячего питья, лишь когда в комнату начинали ломиться сподручники с сердитым «Уймите своих придурков, сегодня ещё один в машинную загремел! Мы им кто, няньки?».

– Говно из жопы, – отвечала на это Моран.

А Хшссторга смотрела на эльфов глазами не ко времени разбуженной змеи, растягивала губы в мертвенно-вежливую улыбку и выпускала в воздух облачко пара вместе с вежливым: «Да. Конечно».

* * *

Всё выше и крепче вырастала незримая стена между Илидором и другими драконами.

Илидор со своими горящими глазами и летяще-танцующей походкой словно и не замечал никакой зимы, а замечал только прекрасный и огромный мир вокруг. И вид у Илидора был такой, словно этот мир ему доступен. Золотой дракон часто был задумчив, но через эту задумчивость улыбался и так смотрел в небо через длинное печальное окно, словно видел в этом небе нечто невероятно хорошее и только своё.

– Он меня раздражает, – ворчал Рратан. – Уберите его куда-нибудь и заткните там.

Золотой дракон смел не выглядеть раздражённым или хмурым, он слушал обрывочные истории о Йеруше с любопытством, а не с ужасом, он ни разу не попытался развеселить Рратана, о котором все беспокоились, и не настаивал на обществе других драконов, когда они всем видом показывали, что не желают его подпускать слишком близко.

– Как глянет на тебя, – махала руками Тейраанэлиа, – как глянет! Будто сейчас схватит и утащит хохотать! Он странный, говорю вам!

Шепотки и бубнёж в спальном крыле, косые взгляды, целая прорва неловких ситуаций, когда беседы в группках драконов обрывались, стоило Илидору к ним приблизиться на расстояние нескольких шагов.

Его всё это как будто не волновало, не задевало, как будто Илидор был лишь гостем в этой обители встревоженности и насупленности. Золотой дракон, упорно не желающий печалиться, был невыносимо невыносим.

– У него такой вид, словно он несётся в жизнь, полную чудес, – закатывала глаза Ятуа. – Какой кочерги?

Куа, изрядно приободрённый всеобщей нелюбовью к Илидору, снова попытался набить тому лицо, но поведение эфирного дракона стало слишком уж предсказуемым. В первый раз в спальном крыле Илидор ушёл от атаки, не меняя выражения лица, и продолжил свой путь, не замедлив шага, только приветливо помахал Куа пальцем.

Во второй раз, на лестнице, тоже легко увернулся, бросил на ходу сквозь зубы «Уймись, надоел».

В третий раз, крадучись проследовав за Илидором к саду таксидермиста, Куа вылетел на золотого дракона прямо на глазах у сподручников. Те немедленно намяли Куа бока и потащили его к Ахниру Талаю, а тот наорал на Куа и на десять дней отправил его в большую машинную, пообещав «лично отволочь эту чешуйчатую жопу в лаборатории, если она ещё раз поднимет свою сраную лапу на другого дракона».

Эта выходка не прибавила Илидору драконьей любви, и он без удивления обнаружил, что его это не заботит. Если остальные его сторонятся, то пусть у них хотя бы будет хороший повод для этого.

Моран при всяком удобном и неудобном случае старалась отослать золотого дракона подальше от других. Даже все остальные вместе взятые, наверное, не выполнили за эту зиму столько дурацкой работы, сколько пришлось на долю Илидора.

Он помогал эльфам разбирать архивы и наводить порядок в библиотеке – там страшно мешали старички-учёные, о которых в обычное время Илидор даже не помнил, настолько редко эти бормочущие чудаки оказывались где-нибудь кроме библиотеки и архивов. Дряхлые эльфы, безобидными тенями бродящие среди полок, столов и стеллажей, постоянно утаскивали только что разложенные книги, списки и записки, раскладывали их на полу и начинали читать, роняли аккуратные стопки, натыкаясь на них сослепу или по невнимательности. А один из старичков, маг сживления, однажды схватил Илидора за крыло и, потрясая писчим пером в другой руке, взахлёб кричал:

– Я могу нарастить дракону перья, могу нарастить перья! Придите и узрите, придите и глядите!

Пока опешивший Илидор пытался объяснить, что перья дракону низачем не нужны, его окружил десяток восторженных старичков. К счастью, на шум обратил внимание один из молодых магов, Урал Маскай, и вызволил Илидора из плена экзальтированных старцев. Однако те были настолько возмущены сорвавшимся экспериментом, что золотого дракона пришлось отослать из библиотеки.

В следующие дни дракон смазал маслом, кажется, все дверные петли этого бесконечного замка, включая двери камер в драконьей лекарне. Помогал таксидермисту обработать шкуры животных ядами, от которых несло едкой гнилью. Несколько раз носил ужин Арромееварду… и однажды тот даже не попытался хлестнуть золотого дракона хвостом.

Каждый раз, направляя по коридорам летучую тележку, Илидор думал, как бы снова убедить Арромееварда поговорить о Такароне, он думал об этом и напевал что-нибудь успокаивающее, и немного сердился на упёртого старейшего, сердился на время, убегающее сквозь пальцы, на себя, не решившегося поговорить с другими старыми драконами.

Обыкновенно Арромеевард оказывался слишком занят своим мрачными мыслями или молчалив, или зол, но в один из дней всё-таки согласился поговорить с Илидором.

* * *

Зимняя сонливость, одолевающая других старейших, обходила Арромееварда стороной, коробка с играми и книгами опустела на треть – прочитал, проиграл, сожрал? В тот вечер, дождавшись, когда патриарх выложит ёмкости с едой из тележки, золотой дракон оборвал свой тихий напев, глубоко и бесшумно вдохнул и решительно заявил:

– Ты поведал мне о ходовайках. Я хотел узнать больше, но никто другой не смог рассказать о них, я спрашивал слышащих воду, и у них, кажется, просто не хватает духа говорить об этом.

Старейший оскалил зубы, и по камере дохнуло запахом земли, мокрой от весеннего дождя. Он разгадал хитрость Илидора, разумеется, Арромеевард прожил столько веков, что мог бы разгадывать хитрости целых армий Илидоров даже во сне, но теперь у старейшего была возможность сделать вид, будто он лишь уступает желанию золотого дракона послушать историю. Просто уступает, потому что Арромеевард – очень благожелательный патриарх, разве кто-то может утверждать обратное? Не обращайте внимания на эти цепи и прокалённую в огне землю.

– Ходовайки, – глухо проговорил он. – Да. Это был настоящий кошмар. Такие мелкие машинки, знаешь, как блоха, примерно по грудь гному или по пояс человеку. Да, мелкие, как блохи, да такие же доставучие – скажи, золотой дракончик, мог ли додуматься до подобного чудовища кто-то кроме гнома, хоть в подземьях, хоть в солнечном мире?

Взгляд Арромееварда затуманился, глаза стали похожи на предгрозовые тучи.

– Ходовайка – это раскладной шар на ножках, с хвостами на морде. Эта тварь умела искать воду, а потому гасила нашу магию. Тв-варь! О, гномы просто обделались от счастья, когда поняли, что магию драконов гасят машины со сходным воздействиями. Со сходным или противоположными, да. Надеюсь, гномы обосрались от счастья так сильно, что их города до сих пор не отмыты. Ведь мы могли справиться с гномами без особенного труда – пусть их было гораздо, гораздо больше, они оказались упорны и свирепы, однако мы всё равно были сильнее. А вот гномские машины… о-ох, заразная зараза, с ними нам ничего, ничего не удавалось поделать, ты понимаешь? Это доводило до исступления. Ходоваек придумали нарочно для борьбы с нами, со слышащими воду. Напускали целые стаи этих мерзот в наши пещеры, в наши укрепления, в наши жилища, да! Мы не успевали оглянуться, как оказывалось, что вокруг катаются и пляшут целые скопища этих мелких вредителей! Катаются, скрипят, воняют отработанной лавой, паршивят собою наши дома и пещеры! Да меня и сейчас мутит, как вспомню… К-как они носились кругами!

Драконы содрогнулись: Арромеевард от воспоминаний, а Илидору достаточно было одной лишь мысли о всепроникающих машинах.

– Носились по нашим пещерам и укреплениям, такие мелкие, как блохи, не попадёшь в эту дрянь лапой, сколько ни пытайся, и рядом с ней в тебе исчезает чувство воды, и ты остаёшься словно… Забывшим что-то важное. Оглушённым. Освежёванным, разложенным, как коврик, перед гномьим войском, долби его кочергой! Не можешь не то что выпарить воду из гнома, а учуять целое озеро, хоть бы оно было у тебя под носом!

Илидор уже едва мог усидеть на месте, ему хотелось бегать по камере, кричать «Подожди-подожди-подожди!» и задавать вопросы один за другим. Он слышал, что живые машины гномов гасили магию драконов, но он не соврал Арромееварду: старики, пережившие войну, никогда не рассказывали об этом толком, и ни у кого не хватало духу допытываться у стариков о деталях. Только Моран несколько раз на памяти Илидора вскользь и с большим удовлетворением упоминала, что гномы не придумали машин, которые могли бы гасить магию эфирных драконов, поскольку так и не сумели понять, что же она такое.

Немудрено, ведь даже сами эфирные драконы этого толком не понимали. Они обычно могли рождать в горле молнии («Ахасс!»). Некоторые этого не умели, зато были способны менять свойства материи («Цхе-Тах»), причём самым странным образом, разным у каждого дракона, и действие это поддавалось прогнозированию столь плохо, что сами драконы пользовались этой способностью неохотно. Эфирные альбиносы не обладали никакой магией или имели какие-нибудь безумные свойства: к примеру, Эрдан при сильной простуде кашлял мятными леденцами.

У эфирных драконов всё происходит не как у нормальных, в тяжёлый год даже Илидор может вылупиться из яйца.

Появись он на свет в любом другом семействе – все бы вскоре сообразили, что Илидор – не просто зверушка странной окраски («Но только не в клеточку!»), а дракон иной породы. Это стало бы ясно в тот самый день, когда проявилась его способность чуять под землёй камни и руды, способность, которой не обладали никакие другие драконы. Но в эфирном семействе чего только не бывает.

– Ардинг уничтожили снящие ужас, – снова заговорил Арромеевард, и золотой дракон понял, что очень долго старейший молчал, углубившись в свои мысли. – Они уничтожили Ардинг так жестоко, как могли, и так, как мы просили сделать это.

Арромеевард осклабился, Илидора обдало запахом воды, поросшей кувшинками, и золотой дракон отшатнулся, стукнувшись затылком о стену. Старейший так раздухарился, что магия вырывается из него сама собою, несмотря на все цепи.

– Гномы выше всего ценят доблесть, храбрость и своё боевое безумие, – злорадно говорил дракон и скалил сточенные зубы, – а мы сумели лишить целый город храбрости и доблести! Ха! Да-а, мы просили об этом снящих ужас, мы просили погрузить Ардинг в сон, а потом наслать на город кошмары. Целые дни они держали город в отупении, а потом ударили по нему жутью, врезали по тупым гномским головам самыми страшными их кошмарами, закрутили их колесом, вырастили до размера горной гряды, раздавили ими мерзких коротышек. Многие гномы в те дни погибли от разрыва сердца, многие сошли с ума. Это было лучшее творение снящих ужас драконов, самое мощное, самое поразительное, к которому они долго готовились и которое блестяще претворили в жизнь. Ведь тогда их семейство было таким большим… таким большим, что им удалось уничтожить целый гномский город, пусть и невелик был Ардинг, нет, невелик, но как живуч, грозен, неуёмен и ужасен!

По спине Илидора ползла капля пота. Он таращился на Арромееварда во все глаза, и они не сияли и не были похожи на горсти мелких монеток, а походили на притрушенные пылью слитки серебра.

– Несколько снящих ужас полностью истощили свою магию тогда, истощили и погибли. А позднее гномы-воины из Масдулага, узнав о произошедшем в Ардинге, объявили настоящую охоту на снящих ужас. Да. Мы не хотели для них такой судьбы. Мы просто были в отчаянии и просили помощи у сородичей, которые подходили для этой задачи лучше нас. В конце концов, разве сами мы мало помогали снящим ужас в то время, когда жили в глубинах Такарона? Надо думать, мы были полезными для них чаще, чем они для нас! Что же, со времён войны наш род в долгу перед снящими ужас, и сложно измерить, сколь этот долг велик. До сих пор в каждую вторую свою кладку мы берём одно яйцо снящих ужас драконов и высиживаем его вместе со своими.

Илидор нетерпеливо поёрзал, крылья его плаща подрагивали, словно от ветерка или зябкости. Золотой дракон и сам прекрасно знал про яйца и кладки.

– Разве такую судьбу мы бы выбрали для своих родов? – в уголках глаз Арромееварда заблестела влага, в воздухе пахнуло грозой. – Для своих родов или любых других, для снящих ужас, на которых так рьяно охотились, или для всех тех драконов, которых изничтожили полностью: огненных, хранящих свет, шепчущих, пыльных, многих других. Где они все теперь? Только в нашей памяти. Могли мы противопоставить машинам хоть что-то?

Илидор молчал. Насколько он знал, ответ был: нет, но золотой дракон был крайне молод и знал очень немного.

– Что ты хочешь услышать ещё, драконыш? – повысил голос Арромеевард. – Ты плохо влияешь на моё настроение. Я больше не хочу говорить с тобой.

Едва не взвыв от досады, Илидор заставил себя уважительно склонить голову, подняться и молча уйти, хотя чувствовал он себя как умирающий от жажды путник, у которого изо рта выдернули флягу с водой.

«В другой раз, в другой раз, в другой раз», – твердил он себе, понимая, что другого раза может не быть. Но лучшее, что сейчас можно сделать, – смиренно растаять вдали: тупым упорством из Арромееварда ничего не вытряхнуть.

Лопатки щекотал тяжёлый взгляд старейшего дракона и подозрительные взгляды стражих эльфов. Всё это было сущей ерундой по сравнению с чесоткой любопытства, которая овладела золотым драконом. Да, любопытством и ещё – жгучим ужасом, которое Илидор испытал, когда Арромеевард рассказывал про ходоваек. Гномы должны быть настоящими чудовищами, очень опасными и очень злыми, если они создают такие жуткие машины!

Куда более страшные, чем всё, что приготовлено для Непослушных Драконов в замке Донкернас. Эльфские машины – неживые. А если бы нечто разумное, металлически клацая, каталось под ногами Илидора, он бы, пожалуй, просто рехнулся!

На следующее утро он отправился на зимнюю охоту с Тарисом Шабером и Альмой Охто. Эльфы использовали драконов для поиска добычи: лисы и зайцы не боялись огромных летающих штук, видимо, принимая их за откормленных птиц, так что охота с драконами обычно была весьма успешна.

Илидор, хотя недолюбливал Альму и Тариса, испытывал тихую благодарность за вылазку в зимний лес. Это была его первая охота, и он откровенно не понял, почему другие драконы её терпеть не могут, разве что подолгу летать в холодном воздухе оказалось тяжело. Но он вдоволь носился по небу, о чём остаётся только мечтать, когда большую часть зимы проводишь в замке, и сожрал вместе с косточками одного освежёванного зайца.

Потом Альма и Тарис велели дракону и сподручникам погулять где-нибудь подальше от охотничьего домика, и дракон в человеческом обличье вволю извалялся в цапающем щёки снегу, побил снежками все деревья в округе, отчего у него онемели пальцы, слепил огромного снеговика, долго бегал кругами, крича «У-у-у!» и наблюдая, как ветерок разносит пар его дыхания.

Придурочным сподручникам, как и другим драконам до Илидора, кажется, было совсем не весело на охоте в зимнем лесу. Двое эльфов сильно простудились и потом много дней оглашали замок надсадным кашлем и чихом с подвываниями, а Илидор только и мечтал, что о новой охоте или каком-нибудь другом хорошем поводе размять крылья.

* * *

Казалось, не будет конца выходкам Йеруша Найло и их обсуждению. Рассказы про этого эльфа становились всё безумнее, пока не начали отдавать явственным идиотизмом.

Говорили, что Найло топил слышащего воду дракона в Катарке, самой большой реке Уррека и Чекуана, уверяя, что всего лишь отслеживал реакцию речного потока.

В Варкензее Йеруш подливал рвотное в кружки посетителей харчевни, чтобы испытать на них очистительные свойства розовой воды, обнаруженной недалеко от стеклянных шахт в том же Варкензее.

Ещё говорили, что во время пребывания в южном Урреке, где зимы мягкие и малоснежные, Найло велел сподручникам привязать к дереву в лесу одного из ледяных подростков, Щоззаданкха. А к другому дереву он велел привязать себя, Йеруша Найло, и уйти на полсуток, оставив обоих связанными, без воды, еды и тепла. Найло утверждал, что таким образом сравнивал степень водопотери у эльфов и драконов сходной конституции, а некоторые драконы в замке Донкернас шёпотом уверяли, что если бы сподручники не вернулись потом в этот лес, то потерю ледяного подростка Щоззаданкха все бы сочли невысокой платой за избавление от воинствующего идиотизма, воплощённого в Йеруше Найло.

Илидор не то чтобы не верил в эти россказни – ему не слишком трудно было представить Йеруша совершающим что угодно из перечисленного, Илидор лишь сомневался, что выходки Найло не преувеличены драконами. Однако в любом случае местные эльфы творили вещи и похуже – не с такой частотой и настырностью, конечно, и…

И никому из местных эльфов в голову бы не пришло привязать к дереву себя.

Илидор не мог объяснить своих ощущений словами, но ему казалось, что это очень важно, даже не так – что это одно из определяющих свойств Йеруша Найло, которое не то чтобы делает его выходки более милыми, но заставляет смотреть на них другими глазами. Ради того, чтобы докопаться до истины, он готов привязать к дереву в зимнем лесу не только другого, но и себя.

Между прочим, когда Найло возвращал в воду в Донкернас, ему не обязательно было лезть под землю самому, но он полез. И чуть не погиб. И не ожидал, что его за эту доблесть забросают почестями. Ему просто было интересно, что получится, и он не желал упустить случая своими глазами увидеть нечто необычное или вляпаться в него.

Едва ли кто-нибудь понимал это стремление так хорошо, как Илидор.

По мнению золотого дракона, все нынешние эскапады Йеруша, о которых было столько разговоров, выглядели любопытно – такие мысли, вероятно, означали, что золотой дракон безвозвратно спятил от скуки в замке.

А потом Льод Нумер увёз Илидора и слышащего воду Гружвэуаурда в самый большой домен Эльфиладона, Зармидас, что находится севернее Донкернаса, и до середины зимы драконы в компании Льода и кучи сподручников лазили по заснеженным горам в поисках высоких озёр.

Домен Зармидас, второй месяц белого сезона

В горах Иенматаль было очень холодно, поначалу трудно дышалось, а покрытые снегом поля и леса далеко внизу казались близкими-близкими. У Илидора при взгляде на них кружилась голова и хотелось сигануть туда, вниз, распахнув крылья и восторженно вопя.

Золотому дракону почти ничего не нужно было делать в этой поездке, только слушать камни – его взяли с собой как сигнальный колокольчик от горного обвала, а вот Льод, его сподручники и Гружвэуаурд были очень заняты: составляли карты, бесконечно брали пробы воды, подмешивали в них разноцветные крупинки из прихваченных с собой склянок и пялились на них выжидательно. Временами Нумер сокрушался, что не прихватил ещё и ядовитого дракона, «к примеру, эту милую барышню Шеварру».

Назвать Шеварру милой барышней мог только эльф с напрочь отбитой головой, да ещё глухой впридачу. Но никто не удивился: все знали, что в самом начале зимы Льод Нумер несколько раз ездил на задания с Йерушем Найло, а от этого может немного свихнуться даже камень.

Льод позволил Илидору летать по окрестностям, «не удаляясь далеко и не пугая почтенных жителей этой местности». Дракон изучил сначала ближайшую вершину хребта Иенматаль, потом другую ближайшую, а затем принялся исследовать пещеры. В одной чуть не сломал ногу, когда под ним разломалась прочная с виду ледяная корка, в другой едва не застрял, проползая под низким потолком, в третьей – а может, тридцать третьей по счёту – нашёл медную руду, в пятой (или девяносто пятой!), расположенной совсем невысоко, но спрятанной очень хитро, Илидор набрёл на огромную яму, заполненную костями. Наверное, кости были эльфскими: у более-менее целых скелетов оказались узкие плечи, длинные руки и ноги, однако росточку все они были небольшого, с людей – то есть примерно на голову ниже эльфов, которых знал Илидор. А может быть, ему просто так казалось – в конце концов, скелеты были просто навалены кучами в этой яме, как будто их туда сбрасывали десятки или сотни лет подряд. Под стенами пещеры валялись груды угля, основательно засыпанные пылью и нанесённым снаружи мусором.

Повсюду Илидор искал голос Такарона. Иногда, когда ему казалось, что голоса камней или руды внутри этих гор звучат особенно сильно, что вот-вот он расслышит среди них отцовский зов, Илидор цеплялся за почти отвесные выступы и подолгу, пока лапы окончательно не отнимались, прислушивался к звучанию гор Иенматаль.

Но в нём так и не нашлось никакой частицы Такарона.

Днём было холодно, а ночами – очень холодно. Обыкновенно вечером эльфы и драконы устраивались в какой-нибудь пещере и разводили там знатный костёр, используя в том числе найденный Илидором уголь и завесив вход покрывалами, но к утру костёр угасал. Просыпаясь, драконы и эльфы едва могли пошевелить замёрзшими руками и ногами и лишь с огромным трудом заставляли себя выбраться из-под трёх одеял. В то же время каждый из них был готов скорее околеть, чем спать рядом с другими, чтобы сохранять тепло.

– Жаль, не бывает огненных драконов, – как-то в шутку посетовал Льод. – Они бы существенно облегчили нам этот поход.

Илидор и Гружвэуаурд злобно зыркнули на эльфа исподлобья, и тот умолк. Немного позднее один из сподручников объяснил Льоду, что семейство огненных драконов, как и многие семейства прочих драконов, существовало в прежние времена и было полностью уничтожено в войне с гномами двести лет назад.

Однажды им пришлось спасаться от лавины – о её скором сходе предупредил Гружвэуаурд. Драконы спешно собрали в охапку лагерь, Льода и сподручников и в несколько заходов перенесли их на соседний горный склон. Потом все вместе оттуда наблюдали за снежным месивом, сметающем на своём пути ёлки и камни, эльфы утирали холодный пот со лбов, а драконы смотрели на лавину немигающими глазами и думали, как бы мог сложиться этот день, если бы эльфы погибли в лавине, а драконы… Ну что драконы, просто улетели бы.

Ах нет, Гружвэуаурд знал, что никуда бы они не улетели: не предупреди он эльфов об обвале – утратил бы драконью ипостась, и от понимания этого простого факта, от бессильной злости драконьи глаза, сиреневые с серыми полосками, щурились и делались почти чёрными.

Илидор бы не утратил никакой ипостаси, даже если бы сбросил эльфов в лавину собственноручно, но ему улетать ещё было рано.

Рано и некуда, дракон знал это, но вынужден был повторять про себя эти слова снова и снова.

Даже если он случайно, просто полетев на северо-восток, доберётся до Такарона, то там же, скорее всего, и погибнет в течение пары дней, ведь в горах полно живых и боевитых гномов, которые пожелают прибить золотого дракона и едва ли станут сдерживать себя. А может, Илидора просто затравят смертоносными разумными машинами. А если нет – то ещё через несколько дней появятся донкернасцы и покажут ему, что бывает с бегучими драконами.

Нет уж, золотой дракон должен прийти в Такарон, точно зная, зачем идёт, а также с кем и о чём там нужно говорить, чтобы его сразу не пришибли. А просто рухнуть с неба к подножию отца-горы с растерянной мордой и просить кого-нибудь объяснить, что тут происходит – вовсе не то, что требуется Илидору.

Да и не долетит он туда от Зармидаса, тем более зимой, он же не машина с крыльями.

– И ты думаешь получить информацию у драконов, которые не видели Такарон двести лет? – едко спрашивал Илидора кто-то внутри его головы. У этого кого-то оказался голос Йеруша Найло. – Это не кажется отличным планом, ты знаешь?

– Никто другой не расскажет больше, – отвечал Илидор голосу в своей голове. – А после Такарона я пойду в людской город, потеряюсь там и буду жить счастливо. Потому я хочу, чтобы ты отвёз меня в Декстрин и показал, как устроены людские города, тупой эльф.

Ответил и тут же прикусил язык: Йерушу Найло, даже если он – только голос в голове Илидора, вовсе не нужно знать, зачем дракон хочет в Декстрин. Или даже просто знать, что дракон туда хочет.

Но если ожидать, пока добрая судьба занесёт туда Илидора по своей воле или по невероятному стечению обстоятельств, – пожалуй, успеешь сделаться старым и сумасшедшим, как Арромеевард, и найти себя в южной камере, запертым и скованным цепью, гасящей магию.

Со своей второй способностью Илидор никак не мог разобраться.

В спальном крыле Донкернаса боялся экспериментировать: рядом мог оказаться кто-то из шпионов, от одной мысли об этом голос пропадал и даже разговаривать соглашался с трудом. Он возвращался, только когда рядом не было сородичей, явно не желая находиться в недружелюбной атмосфере этой зимы. И ещё голос, наверное, хотел спрятаться от внимательных взглядов Оссналора, которые Илидор чувствовал на себе всякий раз, когда тот оказывался поблизости.

Здесь, в горах, голос Илидора мёрз и не хотел выбираться в зиму. Тихие напевы у костра ничего не давали: дракон пробовал заставить эльфов выйти наружу или скормить драконам двойную порцию сушёного мяса, а Гружвэуаурда – сменить драконью ипостась на человеческую. Один раз это случилось, когда Гружвэуаурд уже почти засыпал, но у Илидора не было уверенности, что это как-то связано с его напевами.

Но Арромеевард же соглашался с ним поговорить, дважды! Илидор напевал себе под нос и хотел поговорить со старейшим драконом, а старейший дракон ни с того ни с сего согласился на задушевную беседу!

Правда, ещё раз десять он не соглашался, несмотря на все напевы.

Наконец пришёл день, когда Льод вдоволь наэкспериментировался с составом высокогорной воды из разных источников и с размножением в ней каких-то штук, которых он называл «культурами». Они спустились по другую сторону гор и отправились в ближайшее селение отогреваться и отъедаться за все свои страдания. Оказалось, Льод хорошо знает этот посёлок под названием Бадираль, и для путников легко нашлись достойные места в спальном доме.

* * *

Одновременно с ними, несмотря на белый сезон, в спальном доме оказалось довольно много эльфов и людей.

Девятеро работяг-столяров торчали тут ещё с конца осени, когда нежданно ранние снега закрыли перевал. Проездом остановился варкензейский человек-торговец с помощниками, спешащий добраться до Шарумара к началу сезона гроз. В начале весны гномы вылезут из Гимбла, понесут свои товары в Эльфиладон и людские земли, и будет очень удачно перехватить гномов в Шарумаре, ближайшем к Такарону городу эльфов. На несколько дней задержалась в спальном доме компания музыкантов: слепая старуха-дудочница, юные эльф и эльфка, играющие на колокольчиках и бубне, и человеческий мужчина-горбун с диковинным инструментом – закреплёнными на основе в ряд деревянными брусками, по которым горбун колотил деревянными же палочками. Юная эльфка маялась женским недомоганием, и музыканты ожидали, пока она придёт в себя и сможет продолжать путь. А теперь к обитателям спального дома прибавились шестеро эльфов и два дракона из Донкернаса.

Вся эти разношерстная компания собиралась три раза в день в большом нижнем зале у камина, гости располагались кто за столами, а кто на волчьих шкурах поближе к огню. Они беседовали, перебрасывались шутками, кто играл в «Раскидалу» с простой колодой, а кто молча ел и пил.

Кормили тут рыбой, выловленной в подгорной речке – чаще рыбой варёной, смешанной с кашей или морковью, а иногда – рыбой тушёной с луком и кислыми ягодами палянии, или же рыбой, поджаренной в муке до хрустящей корочки, посыпанной мелко рубленым укропом и крупной солью. Золотой дракон обнаружил, что он просто обожает рыбу и готов есть её целыми днями в любом виде, это было даже вкуснее жучиного желе! Ещё в спальном доме кормили насушенными с зимы грибами, мясистыми ягодами смородки в меду и грубым хлебом с отрубями, от которого Илидор пришёл в восторг, а сподручники его за это обозвали извращенцем.

Хозяйкой спального дома Бадираля была нестарая ещё эльфка-вдовица, неторопливая и добродушная. У неё были натруженные красные руки, белоснежные чепцы и глаза мечтателя, который всегда смотрит чуточку мимо тебя. Эльфку звали странным именем Фиррэ, из чего Илидор заключил, что её предки были не местными: может, из Сейдинеля, или какого-нибудь домена за пределами Эльфиладона, далеко на востоке, за краем людских земель. Сама Фиррэ родилась и прожила всю жизнь здесь, в Зармидасе, другие края видела только в своих мечтах и очень любила слушать рассказы путников.

Наверное, затем она и стала хозяйкой спального дома: чтобы слушать истории о местах, которых никогда не увидит своими глазами.

– Давно ли ты был в Ортагенае в последний раз?.. Что нового в людских краях?.. Удалось ли тебе повидать стеклянные шахты Варкензея? – то и дело спрашивала она, останавливаясь у стола одного из постояльцев.

Постояльцы отвечали – иногда кратко, и тогда Фиррэ, с улыбкой покивав, шла дальше. Иногда гость начинал долгий рассказ, и тогда эльфка присаживалась к нему за стол и слушала с таким жадным и одновременно вдохновлённым выражением лица, словно боялась разрушить волшебство истории своим дыханием.

Илидор старался держаться поближе к Фиррэ и ловил каждое слово из тех, которые рассказывали эльфы и люди о других местах. Особенно внимательно он ловил слова торговца, который направлялся в Шарумар, но тот, к сожалению, был немногословен, и дракону неистово хотелось скрутить его и трясти, пока из этого человека не вывалится вся информация до крошки.

К своему счастью и отчаянию Илидора, торговец через пару дней отправился в путь.

Быстренько осмотревшись в спальном доме и отоспавшись за все холодные ночи в пещерах, Льод подыскал возможность размяться и подзаработать – видимо, из чистого азарта подыскал, или это так на него действовали рыба и Фиррэ, поскольку никто прежде не мог заподозрить Льода Нумера в страсти к лишним телодвижениям или странным авантюрам. А тут он подошёл к бригадиру работяг-столяров, застрявших в Бадирале из-за перекрытого перевала, и спросил: а как ты смотришь, чтобы тебя и твоих работников перенесли на другую сторону гор драконы?

С гулким «тум-м» упала на стол челюсть бригадира, а когда он сумел вернуть её на место, то быстренько подсчитал, что запрошенная плата выходит сносной, если учитывать, сколько ещё он потратит на кров и еду честной компании до наступления сезона гроз. Бригадир всё равно попытался торговаться, но Льод мгновенно пресёк это поползновение, заявив, что по ту сторону гор бригаду ждёт работа, о которой они уже уши прожужжали всем вокруг, и что если он, Льод, сейчас задумается, сколько денег работяги нарубят за месяц, оставшийся до открытия перевалов, то ему, Льоду, придётся поднять плату за драконьи перевозки втрое. После чего бригадир потух и быстренько согласился на первоначальное предложение.

На перевозку ушёл весь день: требовалось по одному доставить на ту сторону работяг, их бригадира, поклажу и инструменты, что породило множество заминок и споров: кого везти первым, кого последним, как далеко от перевала высаживать, по каким ориентирам находить это самое место высадки, кто будет виноват, если кто-либо из работяг по дороге свалится. Теперь, когда бесконечные белоснежные горы выросли у эльфов прямо перед лицом, а у подножия гор стояли два молчаливых дракона, всё куда-то подевалось: храбрость работяг, решимость, крохоборство и желание «поскорее покинуть этот замшелый Бадираль, хоть ползком, хоть покатушками». Одно дело – трёп перед камином за кружкой хмельного и совсем другое – когда прямо перед тобой стоят драконы, словно ожившая сказка или воплощённый бред: один дракон – золотой, поблёскивающий, как груда монет, а второй – сероватый, как дым, словно растворяющийся помалу в бесконечной зимней белизне.

Работяги успокаивали себя только постоянным напоминаниями, что Слово, когда-то данное драконами, не позволит тем попросту сбросить эльфов на горные пики. Во время полёта работяги тряслись на драконьих спинах от ужаса и холода, ёрзали, стучали зубами, пытались хвататься за крылья и с зубовным клацаньем вспоминали чьих-то матерей. А один эльф «для отважности» так накидался пивом, что умудрился сидя потерять равновесие, рухнул со спины Гружвэуаурда вниз и навсегда сгинул в снежной пелене.

Илидор мог бы ему сказать, что летать на драконе пьяным – не к добру, но Илидор в это время был на другой стороне горного хребта и отогревал лапы у костра.

Провозившись с работягами и их скарбом целый день, золотой дракон с большим нетерпением предвкушал возвращение в спальный дом, ожидающий там горячий камин, вкусную рыбу и хлеб с отрубями да ещё одну ночь на тёплом чердаке среди уютного запаха пыли и засушенных летом травок…

Но в спальном доме Бадираля их ожидал большой сюрприз. Когда драконы и эльфы вернулись, промёрзшие насквозь, но довольные собой, очень голодные, дышащие клубами пара, пахнущие морозом и придурью, большой сюрприз скатился с лавки у камина и заорал:

– Где вас носит? Я проторчал тут полдня и чуть не сдох со скуки, нахрена вы запёрлись в такое гиблое место, а?

Льод только рот открыл, ошарашенно глядя на Йеруша Найло, а тот, подпрыгивая и тыча пальцем в Илидора, проорал:

– Я немедленно забираю этого дракона в лабораторию!

* * *

Лаборатории Донкернаса занимают первый этаж и два подземных уровня восточного крыла. На первом этаже нельзя встретить драконов – там носятся эльфы, спорят о чём-то, потрясают пробирками, журналами с записями, кусками льда, камнями, иссохшими и расцветшими растениями в горшках, чужими костями и собственными кулаками.

Драконов держат в подвальных уровнях, в тёмном и сыром подземном Донкернасе под замком. Туда не заглядывает свет, а фонари эльфы уносят с собой по вечерам, и на лаборатории опускается мрак. В некоторых комнатах, где требуется круглосуточное наблюдение, мрак разгоняют дрожащие огоньки за стёклами ламп, но выглядит это так, словно темнота вот-вот их сожрёт.

Лаборатории – место тоскливой безысходности, вырванное из привычного течения времени и обычных дел, выдернутое из той реальности, которая могла выглядеть неправильной, несправедливой и болезненной… но когда ты оказываешься в лабораториях, то понимаешь, что никогда прежде не знал слова «безысходность», что там, наверху, всё было весьма неплохо и даже наполнено надеждами. Там у тебя было много вариантов действий и куда больше выборов и свобод, чем казалось.

Стоит разок побывать в лабораториях – и ты поймёшь, что даже жизнь Плохих Драконов в южных камерах достаточно спокойна и достойна. А Хорошие Драконы, которым столь вольготно живётся в холмах Айялы… как вообще они могут желать ещё чего-то? Ещё чего бы то ни было?

Они вольны летать. Они видят солнце. Они достаточно свободны, чтобы не помнить о своей несвободе изрядную часть времени.

Лабораторный же дракон не принадлежит себе, и ему не принадлежит ничего, у него нет неба, пространства, собственного тела и мыслей, способных выйти за пределы подвальной беспросветности. В подземных этажах нет времени, оно растянуто и сжато одновременно. Нет окончательности – всё может прекратиться завтра или никогда, и по дороге дракон может перестать понимать, где на самом деле он, а где – нечто иное, что вползло в его голову, в его тело, в его жизнь.

В таком месте, где время скручено в спираль, а бессмысленность всего происходящего затмевает свет, в голову может влезть что угодно.

Разумеется, ни один дракон по доброй воле не отправится в лаборатории, да и по недоброй тоже, потому сказать, что Йеруш Найло своим бодрым выкриком доставил кучу проблем – это почти ничего не сказать.

К счастью для эльфов, сподручники услышали вопль Найло в обеденном зале одновременно с драконом. Сподручников там было трое, а их обычная уличная экипировка включала короткие дубинки, закреплённые на поясе, кожаные кастеты и небольшой моток верёвки. К несчастью для эльфов – Илидор был действительно быстрым драконом, иначе Куа давно сломал бы ему нос…

– Я немедленно забираю этого дракона в лабораторию!

Не успел ещё рассеяться отголосок последнего слова, а Илидор уже сбил с ног стоящего позади сподручника, уронил его на другого и бросился к двери, но третий эльф в последний миг схватил дракона за полу куртки и рванул на себя. Пальцы Илидора лишь мазнули по дверной ручке, он едва не упал, махнул руками, дёрнул крыльями под курткой, эльф обхватил дракона за плечи и потянул в зал, подскочил второй сподручник, стиснул руку Илидора, попытался заломать её, получил удар затылком в зубы и от неожиданности выпустил дракона, тот лягнул первого сподручника, не глядя – не попал, поднырнул под его руками, выпутываясь из расстёгнутой куртки, хлопнул крыльями, снова кинулся к двери и почти схватился за ручку – но тут его повалил на пол первый сподручник, наконец поднявшийся на ноги. Илидор снова ударил затылком, эльф взвыл, но не выпустил дракона, рухнул ладонями на его плечи, вышибая дух, схватил за волосы, ударил лицом об пол раз, другой, наступил коленями на плечи и крылья. Снова рванул за волосы, заставляя поднять голову над полом, выгнуться, выше, ещё выше, пока в шее дракона не захрустело. Илидор заходился кашлем, из разбитого носа и губ текла кровь.

Подскочили второй и третий сподручник, успевшие отцепить от пояса верёвки, схватили Илидора за ноги – дракон сжался пружиной, перевернулся на бок, роняя сидевшего на нём эльфа, перехватил ладонь, державшую за волосы, отжал большой палец – всё в мгновение ока, эльфы даже выругаться не успели, а уже дракон сидел на сподручнике, который только что валял его по полу. Илидор успел ударить один раз, вслепую – волосы и плавающие жёлтые пятна закрывали глаза, но удар вышел знатным, с влажным чвяком и эльфским воплем. Тут же его рванули за крыло и врезали в челюсть. В глазах вспыхнуло ещё и багряным – сподручники успели надеть кастеты.

Дальше всё было месиво рук, ног, брызг крови, ругани, хрипов, ударов, хлопанья крыльев и тонкого повизгивания за пределами этого месива – то в обеденный зал спустилась молоденькая эльфка-музыкантша. Но даже втроём и в тесном предбаннике эльфы отнюдь не быстро сумели избить Илидора до потери сознания и связать его, ибо драконы весьма сильны, а драконы, не желающие попасть в лаборатории, становятся буйными и неистовыми.

Наконец эльфы поднялись, ругаясь разбитыми губами, сопя расквашенными носами, сплёвывая вместе с кровью обломки зубов. Один сподручник поджимал ушибленную в колене ногу, у другого быстро заплывал глаз. Третий мрачно обвёл взглядом Льода и Йеруша, которые наблюдали за внезапным побоищем и разинутыми ртами, и зло сплюнул:

– Никогда! Не говорите дракону про лабораторию! Тьф-фу!

Другой сподручник, с трудом переводя дух, посмотрел на связанное бесчувственное тело, растянувшееся на полу, и с большим сомнением добавил:

– Ну, как-нибудь допрём его до Донкернаса. Та ещё дорожка будет. Удружили вы нам, да-а.

Найло сумел выдавить из себя только недоуменный хрип, указывая на Илидора с безмолвным: «Это ещё что, это зачем вы так сделали?».

Сподручники сумрачно переглянулись, потом все одновременно не по-доброму посмотрели на Йеруша, отчего тот почти сделал полшага назад, и один из эльфов заключил:

– Ну чего, спасибо вы хоть не на улице это проорали. Там бы он мигом перекинулся и тю-тю в небо! Тьф-фу!

– Да ёрпыль с ним, пусть бы летел, – подал голос до сих пор молчавший сподручник. Он ощупывал своё колено и выглядел очень раздосадованным. – Пусть бы летел, паскуда вертлявая. Прямиком в шпынючью захухру по жварам с переворотами!

Лаборатории Донкернаса, третий месяц белого сезона

В Донкернас Илидор ехал в клетке, скованный и скрученный всеми антидраконьими обвесами, которые ей полагались. В обычное-то время легко забыть, что клетка антидраконья, её верхняя часть и одна из стен утыканы остро заточенными прутьями с ладонь длиной – чтобы драконы не меняли ипостась, если только им не взбредёт в голову болезненно самоубиться. Пока Илидор был без сознания, на его ноги надели кандалы с цепью в шаг длиной, вторые нацепили на руки. Прут между цепями не позволял рукам достать до ног. На шее застегнули ошейник, прикреплённый длинной цепью к угловому стыку прутьев клетки, ещё одно металлическое кольцо с цепью повесили на бёдра – предполагалось, наверное, на живот, но Илидору оно оказалось великовато и зверски давило на кости таза. Просмолённой верёвкой стянули крылья у основания – не развернуть.

И в таком виде дракон, звенящий цепями, как ярмарочный павильон колокольчиками, должен был проделать долгий путь до замка Донкернас. В повозке, разумеется, было зверски холодно, а Илидора бросили в клетку в одних лишь штанах: обувь с него сняли, чтобы сунуть ноги в кандалы, а рубашку – не пойми зачем. Может, она мешала связать крылья, а может, её сорвали из чистой эльфской вредности. Сподручники, небось, здорово обиделись за свои расквашенные лица.

От холода дракон, конечно, не помрёт, он создан выживать в подземьях в сезоны холодных камней – но не избитым же в кровь, не полуголым, почти обездвиженным и не на такой скудной пище, которую приносит ему Льод!

Он просовывал миску через окошко у пола и отводил глаза. Сподручники не показывались, и дракону нравилось думать, что они просто не в силах заползти в повозку, хотя и понимал, что на самом деле они просто не хотят давать ему повод для злорадства, показывая, как здорово Илидор отметелил этих троих, пока они его наконец не скрутили.

Йеруш Найло тоже не показывался. Дракон надеялся, что этот идиот просто сгорел от стыда ещё там, в спальном доме Бадираля, причём буквально: шагнул в камин и медленно поджарился.

Какой кочерги ему вздумалось тащить Илидора в лабораторию, что такого ужасного Илидор сделал, чтобы заслужить подобное? Ответа не было. Видимо, умалишённому Найло действительно вздумалось изучить какие-нибудь особенности золотого дракона, и он не придумал ничего тупее, чем сделать это в лаборатории.

Не всякий дракон, однажды попавший туда, возвращается в замок Донкернас, не говоря уже про холмы Айялы.

Илидор был в лаборатории дважды: один раз в детстве, когда эльфы пытались выяснить, что же он за дивная зверушка, и второй раз – три года назад, когда у него прорезалась способность чувствовать руды в горах.

И золотой дракон считал, что лучше сдохнуть, чем попасть в лабораторию в третий раз. Но не то чтобы ему оставили выбор.

Жевать было больно: лицу сильно досталось, оно опухло, губы были разбиты. И ложку Илидор держал с трудом: руки скованы, костяшки сбиты, пальцы плохо сгибаются.

В тот день, когда Льод наконец разглядел впотьмах, что дракон стал синеватым от холода, а рёбра его торчат так, что Диер Ягай, пожалуй, прибьёт всех причастных по возвращении, Нумер принёс одеяло. Со скупым «На, укройся» протолкнул его в большую дверцу, для помойного ведра. Илидор хотел послать эльфа в ручку ржавой кочерги, но за истекшие дни его голос отвык быть нужным хозяину и, видимо, ушёл куда-то гулять. Так что Илидор выразил своё «Пошёл ты» полной недвижимостью и взглядом в сторону.

Но к ночи всё-таки подполз к дверце и взял одеяло.

Кажется, именно он осенью досадовал на Балиту, которой хотелось гордо умереть вместо того, чтобы жить и доставлять проблемы. Кажется, именно он считал такой выбор не более чем глупой слабостью. А теперь пришло время спросить у самого себя: если золотой дракон в этой повозке околеет или заболеет и утратит силы, то кто, спрашивается, убежит из этого сраного Донкернаса и обрушит на эльфов бесконечный поток испепеляющего веселья? Потому Илидор замотался в одеяло, перестал себя ругать за то, что не улетел от Льода, пока исследовали горные озёра, и стал прикидывать, что делать теперь. Понятно, что ему не дадут сбежать до того, как он попадёт в лабораторию.

На этом мысли начинали бегать по голове дракона, панически орать, биться в конвульсиях и прочими способами отказывались сотрудничать. Илидор старался их успокаивать, но получалось плохо.

В конце концов, вряд ли Найло планирует разбирать дракона на кусочки или наблюдать за ним в течение десяти лет «в определённых, искусственно созданных условиях», как регулярно случалось с другими драконами. У Найло явно слишком много идей, которые он захочет воплотить уже весной. И он явно не замыслил ничего особенно плохого в отношении Илидора, иначе не стал бы так орать при виде его.

Впрочем, кто знает, что означает «плохо» с точки зрения этого рехнутого. И на кой Найло потребовалось изучать золотого дракона – тот ещё вопрос.

Снова и снова мысль Илидора ходила по кругу и ни к чему не приводила, а потом дракон плюнул на всё это и начал разрабатывать план побега из повозки, когда она прибудет в Донкернас. В конце концов, его же вытащат отсюда, чтобы показать лекарю и затем переправить в лабораторию. Даже если повозка подъедет прямо к двери драконьей лекарни, даже если на нём повиснет десять эльфов – Илидору нужно лишь немного пространства и отсутствие цепей, тогда он попробует перекинуться и…

Тут же получит по голове целым горным обвалом, запущенным из камнемётов на стенах замка, и до кучи поймает в бок копейный рой.

Впрочем, чем это хуже, чем не выйти из лаборатории? Вдруг он всё-таки не выйдет из неё?

Все эти мысли, холод и голод, злость на эльфов и персонально на Йеруша Найло измотали Илидора в дороге, а та была долгой.

Но действительность избавила золотого дракона от выбора наименее паршивого варианта действий: когда повозка наконец приехала к Донкернасу, в клетку зашли три ухмыляющихся сподручника с дубинками и без лишних слов вырубили Илидора ударом в висок.

Лекарский осмотр, судя по всему, не был предусмотрен, поскольку очнулся Илидор уже в лаборатории. Прикованный за ногу, он валялся на соломенном тюфяке в сырой и воняющей плесенью комнате. Слева голову стягивала засохшая корка крови, болело ушибленное плечо – видимо, на тюфяк дракона просто швырнули, слегка промахнувшись и впечатав в стену, а ещё болели рёбра – можно не гадать отчего. Кроме тюфяка, в комнате был лишь приверченный к стене рукомойник, деревянная лежанка, крюк для фонаря на другой стене, небольшое (головы не просунуть) окно и явственно недавно принесённые сюда письменный стол и стул с высокой спинкой. На стуле сидел Йеруш Найло и перебирал бумаги – их на столе валялась целая куча. Еще там стояли склянки и два ярких фонаря, лежали чертёжные инструменты и клювикала маленькая птичка в клетке. Дверь подпирали два стражих эльфа. Смутно знакомые – наверное, Илидор их уже видел в лаборатории прежде.

Услышав, что дракон пошевелился, Найло обернулся, мазнул взглядом по его щеке – совсем как нормальный донкернасский эльф, избегая смотреть в глаза.

– Давай не терять времени, Илидор. У меня на тебя хренова туча планов!

* * *

«Я смогу, – повторял себе золотой дракон. – Если у Найло на меня планы, то мне стоит сделаться полезным. Невероятно полезным, чтобы он не захотел оставить меня тут навечно, чтобы придумал для меня кучу заданий. Он постоянно в разъездах, если я буду ездить с ним, то рано или поздно доберусь до какого-нибудь города. Только для начала нужно выбраться отсюда».

– А птички тут зачем? – спросил дракон Йеруша в первый день.

– О, птички! – Найло рассмеялся. – Птички потом снесут яички, и те будут сразу варёными. Нет. Не за этим. Птички тебя не касаются, хотя, быть может, и коснутся, ты не думаешь об этом? Не думай. Не об этом.

– Клюви́к. Клюви́к, – тоненько проверещала птичка и посмотрела на Илидора хитрым глазом-бусиной.

Для начала Йеруш Найло желал точно выяснить, среди каких пород, на каких расстояниях и в каком соседстве Илидор будет ощущать воду. А если она будет грязной? А если она будет магически изменённой? А если она окружена такими и сякими рудами, породами, трупами кротов, сильно разложившимися трупами кротов, инвентарём, утварью, экскрементами? А насколько далеко или близко золотой дракон улавливает голоса камней и пород, которые влияют на воду? А если они будут окружены трупами кротов? А если он подверглись магическим воздействиям?..

Услыхав это, золотой дракон не сдержал разочарованно-возмущённого вопля:

– Это что за ерунда? Тебе забыли рассказать про драконов, слышащих воду?

За это Илидор тут же получил в зубы от стражего эльфа, а Найло, даже не дав отплеваться и проморгаться, сгрёб дракона за ворот, притянул к себе и злым, мёртвым голосом проговорил:

– Когда мне нужно твоё мнение – я задаю вопрос. Я задавал вопрос?

Илидор прекрасно понимал, что любая реакция, кроме смиренного молчания, будет довольно плохим выбором, к тому же никак не согласующимся с его собственным планом, но эта мысль была слишком длинной, чтобы успеть остановить золотого дракона, потому в следующий миг Найло летел в стену птичкой, только не клювикал.

Эта выходка стоила Илидору лишних двух дней в лаборатории, потому что раньше он просто не мог сползти с лежанки: лабораторные сподручники не церемонились с драконами совершенно. А у Йеруша ещё долго болели два рёбра, он поворачивался всем корпусом сразу, и золотой дракон, видя это, чувствовал, что не так уж сильно болят его собственные рёбра. А два зуба – ну что два зуба, отрастут, не в первый раз.

Однако глупости выходки это не отменяло, и дракон твёрдо пообещал себе три вещи: заткнуться, успокоиться и делать то, что требует Найло.

Йеруш, Илидор, маг подобия Жотал Алгой, маг земли Южра Хашер (очень грустный маг земли, которого оторвали от очередных экспериментов с составом почвы для специй), а также лабораторный ядовитый дракон Баржжун и несколько сподручников – в том или ином составе они бесконечно повторяли эксперименты, затеянные Найло, пока наконец не начинали валиться с ног. Первыми сдавались эльфы-маги, потом съезжал глаза в кучу Баржжун, но Йеруш продолжал гонять Илидора туда-сюда по коридорам, камерам и лестницам. Сверял его слова с планом, на котором было указано, в каких местах сегодня разложена порода. Иногда настойчиво требовал всякой дичи, вроде «Попробуй ощутить эту медь как воду и скажи, пройдёт она через тебя или нет» или «Толкни головой камень с той стороны коридора», потом бормотал себе под нос, нервно хохотал или принимался дёргать головой так, словно желал заклевать свои заметки, но промахивался.

В любом случае Илидор ожидал худшей доли, и сейчас легко выполнил вторую часть своего плана, то есть успокоился. В конце концов, в этот раз ничего плохого с ним не происходит: его не приковывают на целые дни голым – под лампами, у огня, на сквозняке, под наклоном, вверх ногами; в него не тыкают железками, из него не выкачивают бесконечно кровь для каких-то анализов, его не увешивают присосками с проволочками, которые не дают пошевелиться, в него не тыкают пальцами, на него не воздействуют магией и, что было самым страшным, никто не трогает его крылья, не тычет в них, не выкручивает, ничем не поливает.

В этот раз тут даже нет эльфов, которые ходили бы вокруг стола и обсуждали сжавшегося на нём дракона, как кусок мяса.

Точнее, таких эльфов в лаборатории валом, просто терзают они других драконов, а от их магии то и дело меняется сам воздух, и от чего этого иногда Илидору казалось, что его зубы похрустывают в дёснах.

* * *

Целыми днями золотой дракон ходил туда-сюда по этажам и коридорам, ярко освещённым и непроглядно-тёмным, мимо комнат и камер, мимо эльфов и других драконов, мимо слов и криков, запахов серы и грозы, жжёной бумаги и плесени. Ходил и давал знак: в какой миг с ним начинали говорить всякие вещи, скрытые в каменных породах. Породы и вещи сподручники притаскивали в лаборатории каждое утро и располагали так, как велел Йеруш, а потом перераскладывали ещё много раз в течение дня.

– Для этого не обязательно было тащить меня в лабораторию, Найло, – как-то с досадой заметил Илидор, а Йеруш скучно ответил:

– Могу придумать для тебя кучу лабораторных развлечений, хочешь?

Дракон счёл за благо заткнуться, тем более что это соответствовало первой части его плана.

К удивлению остальных эльфов, Найло не покидал лабораторий в эти дни. Потребовал поставить себе кровать, утащить стол в одну из пустующих камер и обосновался там. Без конца что-то записывал, высчитывал, придумывал, а чуть свет нёсся расталкивать сподручников и золотого дракона.

Другие драконы встречались Илидору в лабораторных комнатах, в коридорах и на лестницах. Драконов в лабораториях жило немного, но учёные и маги их постоянно таскали туда-сюда. Больше всего доставалось тем, с которыми работал маг подобия Ораш Орлай – он обосновался в большом светлом зале, полном машин. Обычно там находились три-четыре сподручника и какой-нибудь дракон или даже два. Орлай считал, что любой механизм «есть проекция жизни и магии на мёртвую основу», и что магия подобия может «делать следующий шаг и вдыхать в машины жизнь подобно тому, как это делают гномы в своих подземьях». Поговаривали, что в доме Орлая есть целый склад гномских деталей для машин, и по вечерам, уходя из лабораторий, он продолжает работу дома, но никогда не принесёт детали в Донкернас, потому что Теландон это запретил. Дескать, никто не знает, как драконы отреагируют на детали машин из Такарона, и давайте мы не будем это проверять.

Но и обычных машин хватало, чтобы лабораторных драконов трясло. Да и без машин их тоже трясло: по двум подземным уровням постоянно носились учёные и маги, спорили, кому сегодня работать с каким драконом, а воздух просто дрожал от выкриков:

– Балита, кошечка, мне нужна двурогая молния, двурогая, ты понимаешь, или тебя снова подвесить за пальчики?

– Нет, Баржжун, от этого они не подохли, давай ещё раз. Схалтуришь снова – займёшь их место, а я приведу сюда кого-нибудь другого, к примеру, Шеварру. Ты же не хочешь, чтобы я её заставил сделать тебе больно?

– Да твою бзырячью захухрячью, Рдук, я сказал замереть, плохой дракон, плохой, ну-ка отсыпьте ему тумаков!

И ещё иногда из камер неслись вопли эльфов, а может, людей, с которыми явно происходило что-то плохое. Кто знает, откуда эти люди или эльфы брались, и что драконов заставляли с ними делать. Разумеется, что-то, очень-очень важное для науки и успеха донкернасского домена.

В воздухе мешались и сменяли друг друга запахи сырости, пыли, металла, грозы, тухлятины, пота, машинной смазки, палёных волос и много чего ещё. Иногда даже пряностей, если Южре Хашеру удавалось стряхнуть с рукавов Найло и привлечь кого-нибудь из драконов на предмет работы с почвами для специй. По мере того как ты шёл дальше по коридорам и лестницам, заходил в пустые или не пустые камеры, воздух делался то горячим – настолько, что от него вот-вот затрещат брови, то таким мокрым, что рубашка липла к спине, то тяжёлым, лежащим в коридоре, словно куб желе, не желающим смешиваться с воздухом вокруг, и крылья прижимались к Илидору покрепче, пока он проходил через завесы тяжёлого воздуха.

Почти каждый день в лаборатории наведывался кто-нибудь из старейших, Илидор помнил это ещё со своего первого попадания сюда. Но только теперь он подумал, что старейшие, наверное, ненавидят Арромееварда, ведь он живёт в своей камере, скованный цепями, но свободный от необходимости спускаться в подвальные этажи.

Старейшие наведывались в лаборатории по очереди. Медленно проходили по коридорам. Обычно ни с кем не разговаривали, только если сами драконы не обращались к ним, однако задерживали шаг возле каждого дракона. И заходили в камеры – что в них происходило, Илидор мог только догадываться, но предпочитал гнать эти мысли из головы. В прошлый раз, когда он был здесь несколько лет назад, золотой дракон исхитрился заглянуть в несколько тёмных камер и ярко освещённых лабораторий с маленькими окошечками. Кровь, яд, машины, неподвижность, металл, пар, склянки, цепи – ничего хорошего там не происходило. Наверху поговаривали, что драконы, живущие в таких камерах, сходят с ума, и что когда эльфы заканчивают свои эксперименты, драконов просто замаривают жаждой, потому что ничего другого с ними сделать нельзя. Никто не знал, правда это или нет.

Когда Илидор был драконышем, он думал, что старейшие могут вытащить его отсюда, и он просил об этом. Но они не могли.

Оказавшись в лабораториях во второй раз, Илидор понял, зачем приходят старейшие драконы и старшие эльфы: чтобы лабораторные маги и учёные не придумали себе вседозволенности.

В конце концов, они занимались исследованиями, а не пытками, даже если иногда трудно было отличить одно от другого.

В конце концов, эльфы считали, что открывают драконам глаза на счастье служения высоким целям, а что драконы не могут с этим согласиться – велика ли важность? Эльфы ведь давно определили, что эти большие крылатые штуки разумны лишь отчасти.

Лабораторные драконы знали, что старейшие не могут их вытащить отсюда, из-за чего очень сердились и не хотели разговаривать с ними или даже смотреть на них. Даже к Теландону, Альме Охто или Тарису Шаберу, когда те сюда приходили, лабораторные драконы были расположены больше, чем к собственным старейшим. Во всяком случае, когда Теландон говорил Балите: «Ты не должна. Так расходовать. Магию», та ему что-то отвечала – да, злобно, но отвечала. А когда то же самое говорила ей Моран, Балита молчала, делая вид, что не видит старейшую своего рода.

* * *

Если дракона нужно было вывести из камеры, на него надевали тяжеленный пояс с шипами: широкое кольцо, направленные внутрь шипы и толстый кожаный ободок, который не даёт им ранить дракона. Если, конечно, дракон ведёт себя смирно, а если нет – сподручники дёргают за привязанную верёвку. И если дракон не пытается сменить ипостась – тогда он оказывается проткнутым и можно заносить следующего.

Илидор старательно думал о хорошем. Например, что будет, если такой пояс надеть на эльфа и хорошенько его раскрутить.

Иногда золотому дракону казалось, что в лабораториях он провёл вечность, а жизнь наверху уже унеслась так далеко, что он не сможет её догнать, но Илидор напоминал себе, что он не просто таскается туда-сюда по коридорам и лестницам, он становится полезным для Йеруша Найло, обеспечивает себе десятки грядущих выездов из Донкернаса, начиная с весны, а ещё дракон занимался собственными экспериментами. Он проверял, к примеру, что произойдёт, если напевать при эльфах, при этом думая о двойной порции еды.

Пока это приводило к тому, что обычная порция казалась ещё меньше.

В один день – Илидор вздумал напевать, думая о том, что Йеруш должен немедленно выпустить из лаборатории золотого дракона – Найло спросил, яростно чёркая в своих бумагах:

– Почему ты то поёшь, то не поёшь? Тебе это нужно, чтобы чувствовать руды? Камни? Воду?

– Вот уж что тебя никак не касается… – начал Илидор, но не договорил.

– О-о, дракон, ты не совсем тупой! – восхитился Найло. – Ты обучаешься всего только чуточку хуже собаки, я никогда не обучал собак, только читал о них, я видел их, о, собаки довольно милые, милее драконов. А это мысль: я заведу собаку, и она будет умнее дракона! Как тебе? Не отвечай. Отвечай. Не на это.

Илидор сжал губы. Тихо и звонко хлопнули крылья плаща, словно стряхивая пыль. Найло остановился, вздохнул, покачал головой и вдруг сильно дёрнул верёвку, едва ли не всем телом дёрнул, и дракон, не ожидавший этого, не удержался на ногах, упал на четвереньки, взвыл от боли: пара шипов проткнула кожаный ремешок и впилась в тело.

Верёвка упала около дракона, глухо и ругательно удивился сподручник, и тут же рядом с верёвочными загогулинами плюхнулся Йеруш. Уселся, скрестив ноги, с торжественным видом утвердил на них локти, пальцы сложил шалашиком и уставился на дракона. Илидор, потирая бок, тоже сел наземь, скрестил ноги и попробовал было поиграть с Найло в гляделки, попытавшись незаметно подтащить к себе верёвку, но услышал шорох и едва успел одёрнуть ладонь от ноги сподручника, сильно топнувшей по полу там, где только что были пальцы Илидора. Башмаки у сподручника знатные, подошва толстая – мог бы сломать дракону косточку-другую.

– Илидор, – Найло прошептал это так тихо и доверительно, что наверняка услышал и стражий эльф, и затаившиеся в своих камерах драконы. Чем тише шёпот, тем он слышнее отчего-то. – Илидор, я до сих пор не выбил тебе ни одного зуба вовсе не потому, что не хочу. Я хочу. Я хочу тебя отлупить, отхлестать ремнём, отпинать ногами, растерзать, разорвать и нарезать на лоскуты, потому что ты меня бесишь. Ты ужасающе ужасно бесишь меня.

Йеруш улыбнулся, и в свете фонаря улыбка как никогда была подобна оскалу.

– Я не делаю этого, потому что ты мне нужен для прорвищи всяких дел, и я хочу, чтобы ты со мной сотрудничал. Знаешь, что такое сотрудничество? Это когда что-то делают по доброй воле, потому что интересно или потому что так нужно. Но я только самую чуточку терпеливее долбаного весеннего водопада, который может насмерть забить тебя о скалы, понимаешь? Не беси меня. Это не ускорит твой выход отсюда, это не ускорит мой выход отсюда, а я не хочу проводить тут ни на день больше, чем необходимо. Ты наверняка тоже. Пожалуйста, давай оба сосредоточимся и пройдём через это поскорее. Иначе я охренительно расстроюсь и начну выбивать тебе зубы, по одному или горстями. Я потом пожалею об этом, но я буду счастлив, выбивая тебе зубы. Не мешай мне быть несчастным.

Что Илидора действительно пугало – это когда Найло начинал говорить медленно и спокойно, доносить свои мысли последовательно, как это мог бы делать любой другой эльф или дракон. Это было ненормально, а Илидор отнюдь не был уверен, что способен пережить ненормального Найло.

Кроме того, он помнил о его угрозах в адрес Балиты. В один из дней, когда Илидор был сонным и вялым, Йеруш раздражённо заметил, что если золотой дракон будет замедлять процесс, то придётся делать ему больно. Вот прямо очень больно. Но поскольку это ещё больше замедлит ленивого дракона, то как ему понравится, если вместо него больно будет его родственнице Балите? Илидор очень плохо на это смотрел, что страшно обрадовало Йеруша Найло.

– Мне не нужно петь, чтобы чувствовать руды или камни, – стараясь успокоить свой голос, проговорил дракон. – Я напеваю, чтобы успокоиться, и всё. Мне неуютно здесь, если ты вдруг не понял.

– Успокоиться? – лицо Найло вытянулось, глаза заблестели. – Почему пение тебя успокаивает? Ещё одна магия драконьего голоса?

Дрожь тряхнула Илидора от хвоста, несуществующего в человеческой ипостаси, до шеи и растеклась ледышками в затылке. Если Йеруш хоть на миг заподозрит, насколько близко он подобрался к правильному ответу, или если это заподозрит его сподручник…

Найло снова сделался нормально ненормальным собой, глаза блестели, улыбка была малахольной и блуждающей.

– Нет, – поторопился с объяснением Илидор, – пение успокаивает не потому, что оно волшебное, а потому, что в нём есть ритм. Если бы я вместо этого танцевал или даже качал ногой…

Найло поскучнел.

– Я не знаю, что такое ритм. Не умею его слышать ни в песнях, ни в танцах, и танцевать я не умею, и даже на лошади ездить не научился, хотя это было бы интересно. Да-а, если бы только лошадь двигалась как мне нужно, но ведь она ходит так, как нужно ей, тупая тварь. Ещё тупее дракона.

Сломавшись в плечах, Йеруш опёрся ладонью на пол и частично на собственную мантию, поднялся. Следом поднялся Илидор. Сподручник наклонился, подобрал конец верёвки и намотал её на кулак, да ещё выдвинул челюсть, как бы говоря «Попробуй отнять у меня это, учёный умник. Кидается тут верёвками и драконами, ишь!».

– Ты не чувствуешь ритм, – повторил Илидор.

– Сказал же, – огрызнулся Найло. – Давай топай вперёд и слушай, когда с тобой заговорят камни. Мне нужно точно знать, какие камни ты услышишь первыми, их там целая горсть, так что после меловой полосы двигайся очень-очень медленно. Пожалуй, стоит тебе упасть и подползать, и выть, и хохотать.

Дракон деревянно пошёл вперёд, выискивая взглядом меловую черту на полу и при этом плохо понимая, что именно видит. Глаза дракона то сияли ярко-золотым, то едва светились блекло-оранжевым.

Если Йеруш Найло не ощущает ритмов, спрашивал себя Илидор, то означает ли это, что на Йеруша Найло и не подействует магия пения золотого дракона?

Если, конечно, эта магия вообще есть, в чём Илидор уже снова был не очень-то уверен.

* * *

Но она была.

Однажды золотой дракон шёл по коридору – наверное, в трёхсотый раз за сегодня, твердил себе, что всё это однажды закончится, тогда он выйдет в холмы Айялы и бросится в небо, он будет там носиться, летать и орать так долго, как ему захочется, а потом уедет далеко-далеко – его отвезёт Йеруш Найло, ведь золотой дракон уже должен был стать самым полезным из всех драконов мира.

Думая об этом, он напевал себе под нос, когда встретился взглядом с Баржжуном, которого вели по коридору сподручники – и вдруг Илидор увидел, как в глазах ядовитого дракона рождается и разрастается именно та картина, о которой он напевал: мечта о небе, о полёте и дурноватое, ни на чём не основанное воодушевление, которое говорило, что всё может закончиться или хорошо, или очень хорошо. Баржжун, едва ли видевший Илидора за бесконечностью неба, которая вдруг размоталась у негоперед глазами, улыбнулся золотому дракону, безошибочно и безотчётно определив в нём источник своего воодушевления, и пошёл дальше, поторапливаемый сподручником.

Как только изрядно потрясённый Илидор смог осмыслить произошедшее, как только смог поверить, что ему не привиделось небо в мечтательных глазах злюки Баржжуна – золотой дракон снова принялся осторожно экспериментировать. Он напевал себе под нос и в голос, напевал в камере, в коридорах, на лестницах, рядом с другими драконами и с эльфами, а также с группами эльфов и драконов.

Кое-что у него получалось, больше или меньше выматывая Илидора, и к исходу месяца в лаборатории он был совершенно уверен, что вторая способность у него есть, и что она – одновременно и удивительно мощное, и крайне бестолковое оружие.

* * *

– Ты можешь спрятать в камнях что-нибудь гномское? – спросил как-то раз Илидор. – Только не деталь машины.

Дракон в тот день был сильно измотан – то ли бесконечными экспериментами, то ли особенно жалостливыми стенаниями старухи Браэдзейрии и страдальческими стонами Рдука из камеры Ораша Орлая. Проходя по коридорам мимо, Илидор как мог успокаивал драконов пением, и ещё он всякий раз напевал, проходя мимо камеры Балиты. Если только она не спала – в камере непременно трепетали сполохи молний. Эльфы давали Балите воду с лавандой и хмелем в надежде, что она одумается раньше, чем истощит всю свою магию вместе с жизненной силой, но если держать драконицу на снотворных всё время – тогда какой смысл ей находиться в лаборатории?

В конце концов, эльфы ей – не Моран.

Словом, Илидор очень устал, да и вообще давно уже чувствовал себя не очень хорошо, не наедался, не высыпался, то и дело накатывала слабость – казалось, он больше никогда не сможет поднять руку или выйти из камеры, а из-за отсутствия простора его временами начинало потряхивать.

В нормальном состоянии Илидор бы не задал Йерушу Найло такого вопроса, но в этом состоянии, ненормальном, Илидор уже не был уверен, существует ли вообще на свете Такарон.

Однако Найло не удивился, а заинтересовался и пообещал найти что-нибудь, созданное гномами или принесённое из Такарона. С первым было проще: гномское оружие или детали машин, или шкуры шестиногих горбачей подделать нельзя, а вот откуда взялся, к примеру, топаз – кто ж его знает.

Довольно скоро Йеруш притащил статуэтку, изготовленную гномами. Это была фигурка в палец высотой, удивительная и прекрасная, и золотой дракон никак не мог перестать её разглядывать. Пусть она сделана гномами, вражинами, но она сделана из камня Такарона и… ещё она просто очень красивая.

Камень диковинный, мерцающе-чёрный, статуэтка изображает гнома, держащего двумя руками молот, огромный, едва ли не с себя самого размером, и живой гном наверняка не мог бы удержать такое громоздкое оружие. Поза, выражение лица, развевающиеся волосы – фигурка была вырезана с большим талантом и старанием.

Другие драконы не ощущали присутствия статуэтки, созданной в недрах Такарона из камня Такарона. Илидор чувствовал её через два этажа или три коридора. Может быть и дальше, Найло не стал проверять.

Возможно, зря Илидор позволил эльфам узнать об этом, но никаким другим способом золотой дракон не мог избавиться от мысли, что произошедшее в шахте Уррека ему приснилось. А сейчас ему было крайне важно откуда-то брать силы и двигаться дальше.

Найло сделал об этом какие-то пометки в своих бумагах и велел продолжать эксперименты с рудами. Он так и сяк пытался заставить дракона воздействовать на них.

* * *

После продолжительного или слишком мощного использования второй способности у Илидора тряслись колени, накатывала слабость и непреодолимое желание что-нибудь сожрать. Бывало так, что ужина он дожидался почти в полуобморочном состоянии.

Означать это могло лишь одно: он истощает свою магию настолько, что в ход идёт жизненная сила. Отличный способ умереть до срока.

Илидора выматывало даже сильное или длительное влияние на одного дракона – или эльфа. На эльфов его способность действует не хуже, как убедился Илидор. Но помышлять о том, чтобы повлиять сразу на двоих или троих, или на целый Донкернас – нет, не стоило и пытаться. Даже если он поймает всех эльфов в очень грустном и очень суицидальном настроении, то не убедит их кучно спрыгнуть в пропасть.

Это весьма расстроило золотого дракона.

Из лаборатории, где дни катились друг за другом так медленно и вместе с тем незаметно, казалось, будто снаружи тоже ничего не происходит, но там, разумеется, происходило. Приближалась весна, сезон гроз, и Йеруш Найло заявил, что сворачивает свои испытания в лаборатории: дескать, он проверил все гипотезы и уяснил возможности золотого дракона, а теперь пришла пора заняться важными вещами за пределами Донкернаса.

Чтобы Илидор это услышал, сподручники по приказу эльфа привели его в камеру, где жил Найло – мягкие половики на полу, широкая кровать с двумя тучными подушками, одеяло, в которое хотелось уйти пожить, стол, ещё один стол, сундук – словом, ничего похожего на условия, в которых держали драконов, да и кто бы сомневался. Когда Илидор услышал, что исследования закончены и приходит пора новых путешествий, его крылья с громким торжествующим хлопком развернулись за спиной, а глаза вспыхнули ярче ламп.

Он сумел! Он снова выходит из лаборатории! Он оказался очень-очень Хорошим Драконом, очень полезным, и теперь!..

У Йеруша отчего-то был скучный и кислый вид. Илидор смотрел на эльфа почти с нежностью и не понимал, какой кочерги тот так кислится. Разве Йеруш не рад, что его изыскания были удачны?

– В общем и целом… – Найло мазнул взглядом по щеке Илидора и стал медленно перебирать заметки.

Крылья золотого дракона напряглись, на затылке стянуло кожу. Илидор с тревогой подумал, что Йеруш касается заметок неохотно и так брезгливо, точно перед ним лежат разложившиеся черви.

Йеруш не выглядит довольным. Он совсем не выглядит довольным.

– Во всём, что касается управления камнями и рудами, – говорил Найло, сверяясь то с одной, то с другой бумагой, – а также управления чем бы то ни было вообще, а также… что тут у нас, магические потоки – ну, здесь совсем мимо… Словом, в общем, целом, а также в самом главном ты нихрена не оправдал моих ожиданий, дракон. Просто вот нихренашечки. Я страшно опечален. Я потратил такую прорву времени, чтобы это узнать!

Сокрушённо качая головой, Йеруш небрежно сграбастал свои заметки, уронил на пол чернильницу и, ссутулившись, пошёл к выходу.

Илидор смотрел ему вслед с открытым ртом и не был уверен, что из него не вырывается рычания или горестного стона.

У двери камеры эльф обернулся и небрежно бросил сподручникам:

– Вроде дракон тут ни для чего больше не нужен, так что можно вернуть его в Айялу или выкинуть в помойное ведро.

Холмы Айялы, первый день сезона гроз

По эльфскому календарю начало весны называется сезоном гроз, по гномскому – сезоном миграций. Человеческий календарь не делится на сезоны, людям достаточно времён года и месяцев.

А у драконов нет календаря – только вечность и ветер, наполняющий крылья.

Но так уж повелось в Донкернасе, что первыми встречали весну старейшие драконы, и весь домен ждал этого дня, чтобы объявить о конце белого сезона и начале сезона гроз.

Чем был этот ритуал для самих старейших – примирением с новой жизнью? демонстрацией своей власти хоть над чем-то в этом месте? возможностью ненадолго отбросить смыслы и подтексты, решения и ответственность за них, просто взмыть в небо, умытое весенним ветром, напомнить себе, зачем дракону небо?

Во всяком случае этот ритуал зародился здесь, а не пришёл из Такарона: в недрах гор нет смены времён года, есть лишь более или менее холодные камни и всегда горячая лава. В гигантских пещерах под облаками растительность одна и та же круглый год, и на неё никогда не светит солнце, разве только если пещера находится под самой поверхностью.

Вронаан всегда первым чувствовал весну, и сезон гроз в Донкернасе вот уже двести лет начинался одинаково: в небо над Айялой грузно поднимался старейший ядовитый дракон. Большой, как сарай, и такой же неповоротливый с виду, он парил над холмами и замком величественно и грозно, парил под самой «крышкой». Даже невозмутимейшие из эльфов в этот день едва ли могли избавиться от ощущения, будто огромный дракон облетает дозором свою вотчину. Медленно взмахивает крыльями, беззвучно открывает сундукоподобную пасть, вспарывает светло-синее небо костяными гребнями хребта и скрюченными пальцами передних лап.

Сезону гроз – грозный вестник, патриарх ядовитого семейства Вронаан, мрачнейший из драконов.

Хшссторга и Моран в этот день пили свои отвары на крыше. То и дело они меняли ипостась на драконью, взлетали над замком и делали несколько виражей между его северной стеной и холмами Айялы, а стражие эльфы, стоящие на стенах у машин и камнеметалок, всякий раз вытягивались по струнке, готовые использовать машины, если только драконицы заберут слишком далеко на юг или восток. Драконицы же всем своим видом показывали, что чихать они хотели на всех эльфов мира, и спокойно плели в воздухе узлы и петли: ледяная драконица Хшссторга, похожая на скелет облитого водой сугроба, и эфирная драконица Моран, словно сотканная из наэлектризованных проволочных косичек.

На закате к ним присоединялся Оссналор. Драконицы его никогда не звали, но он никогда и не нуждался в приглашениях. Просто появлялся на крыше, и пространство начинало виться вокруг него угодливым щенком. Оссналор неторопливо цедил отвар, перебирал печенья в вазочке, но никогда не ел их, молчал снисходительно и важно, а рядом с ним молчали драконицы – чопорно и нетерпеливо. Наконец Оссналор освобождал чашку с отваром из плена своих пальцев и милостиво позволял пространству стать больше, чтобы вместить свою драконью ипостась.

В драконьей ипостаси Оссналор был чёрным.

Нет, не так – в драконьей ипостаси Оссналор клубился всеми оттенками чёрного цвета, от светловатого аспидного, почти серого, до антрацитово-сажевого, непроглядного. Разночёрные чешуйки рисовали на его теле узоры тонких полос и разбегающихся пятен, тускло поблёскивали, и блеск их не отражал внешний свет, а излучал внутридраконье отсутствие света.

Во всяком случае, так это выглядело.

И когда в сумерках патриарх снящих ужас драконов впивался в небо над Донкернасом, каждому чудился издевательский утробный смех. Прохладные сумерки отталкивались от Оссналора и снова бросались к нему, растворялись в блеске его чешуи, сливались с ним, дракон с негромким шипением затягивал в себя небо, пока оно не начинало заканчиваться, и тогда сумерки над Донкернасом сгущались всё быстрее.

Никто не желал видеть, как небо вьётся вокруг снящего ужас дракона, но никто не мог перестать смотреть на это.

Оссналор никогда не летал долго. Быть может, просто не испытывал такой потребности. А может быть, для старейших драконов время течёт иначе, чем для остальных, и Оссналор успевал насладиться полётом вдоволь, как обычно им наслаждаются драконы.

А может быть, он просто знал, что акты устрашения не должны длиться долго, чтобы к ним не привыкали.

Как бы там ни было, для Донкернаса уже двести лет сезоны гроз начинались с полёта старейших драконов в небе над холмами Айялы.

* * *

После лабораторий Илидор чувствовал себя так, словно об него долго выколачивали пыльные мешки. Возмущение бурлило в нём так же сильно, как в детстве, после первого выхода из лаборатории. А ещё говорят, что драконыши всё воспринимают острее взрослых!

Какое право эльфы имеют так обходиться с драконами?

Почему они оправдывают свои опыты какой-то чушью про «сделать мир лучше» и «жить ради чего-то большего»? – драконы это не выбирали, когда дали Слово! Точнее, дав Слово, они выбирали не это! Они думали, что прослужат эльфам недолго – под землёй «принести пользу» всегда подразумевало какой-то конечный результат в обозримом будущем, и уж тем более драконам не приходило в голову, что «включая изучение магии» подразумевает, что их будут подвергать опытам в лабораториях!

Тогда, двести лет назад, люди из земель Чекуан могли бы много рассказать драконам о хитрых договорах, на которые эльфы большие мастера, но людей из земель Чекуан не было рядом с драконами, когда те вляпались в эльфов Донкернаса.

А даже будь люди там – это вовсе не значит, что для драконов всё бы закончилось хорошо. В конце концов, они были чужаками в надкаменном мире.

Илидор хотел спасти драконов из лаборатории – но Илидор желал бы никогда больше не видеть драконов из лаборатории, за исключением тех, кто попал туда недавно и ещё не спятил или не пропитался ненавистью настолько, что их просто нельзя выпускать даже к другим драконам.

В Айяле на Илидора в первый же день наорал Ахнир Талай, а Илидор послал его в ручку ржавой кочерги. У Чайота Гарло, ходящего за Ахниром медведоподобной тенью, была пара рефлексов на случай хамящих драконов, но от Чайота Илидор увернулся и скрылся на своём любимом дереве бубинга. Гарло искололся о крапиву, Ахнир пообещал, что эту крапиву выжгут к захухровой матери, а скрытый листьями золотой дракон качался на ветвях и гнусно ухмылялся. Даже если крапиву сожгут, Чайот устанет сковыривать его с дерева.

А ещё Илидор ловил на себе много, слишком много остро-колючих взглядов Оссналора, и это тревожило золотого дракона куда больше Чайота или даже Ахнира. Что Оссналору от него понадобилось? Неужели он о чём-то догадался, когда спускался в лаборатории? И как он поступит с этой информацией?

Если раньше другие драконы молчаливо давали Илидору понять «Ты недостаточно такой как все, чтобы мы тебя любили», то теперь они едва ли не шарахались от золотого дракона, словно он был машиной и со зловещим хохотом нёсся к драконам, щёлкая манипуляторами.

Они что, думают, будто он спятил в лабораториях и может их покусать? Заразить безумием? Лабораторными блохами? Что не так? Ну да, у него никогда не было душевных отношений с другими драконами, но чтобы шарахаться от него?

Однажды, когда Илидор с невинным видом слонялся по замку и искал, что бы интересного подслушать, он увидел, как Оссналор говорит с Корзой Крумло. Слов разобрать не удалось, они беседовали в середине длинного пустого коридора, окно было закрыто – снаружи не подобраться, но сам этот разговор Илидора удивил. Что Оссналору могло потребоваться от драконьей воспитательницы? Ему что, на самом деле не наплевать на слышащих воду драконышей?

Неожиданно Даарнейриа прекратила делать вид, что не знает никакого золотого дракона. Они не разговаривали с того давнего похода к колодцу, а теперь она вдруг стала едва ли не увиваться вокруг Илидора, и тот сначала едва сам не шарахнулся – сугубо от удивления. Но быстро встряхнулся, а все мрачные мысли с готовностью припомнили, что им не место в голове у золотого дракона, и с улюлюканьем улетели куда-то.

И даже Куа не попытался им помешать: после того как Илидор подвёл его под взбучку, у Куа не было никакого желания связываться с золотым драконом. Кроме того, в машинной Куа вывихнул плечо и до сих пор пользовался левой лапой не вполне уверенно, что сильно остужало его пыл: теперь у него не было шансов одержать верх в драке, потому Куа предпочёл решить, что не больно-то и хотелось, пусть всё идёт, как хочется золотому дракону.

Илидор мог бы сказать, что это простое решение следовало принять много месяцев назад. А Куа мог бы ответить, что для эфирного дракона он и так перестроился на удивление быстро. А на самом деле никто ничего не сказал и не ответил, потому что Куа с Илидором давно не разговаривали.

Так что неожиданная приязнь Даарнейрии вдвойне радовала Илидора… хотя, по правде сказать, временами снящая ужас его немного пугала, и находиться с ней рядом подолгу было невозможно: казалось, что тебя начинает медленно оборачивать струистой лентой, огораживать ею от всего остального мира, и стоит только потерять бдительность, не рвануться вовремя обратно в этот мир – превратишься в яркенький кокон, красивый, неподвижный, бесполезный. Не то чтобы Даарнейриа что-то делала для этого нарочно – просто такова сущность снящих ужас.

Рратан сделал вид, будто ничего не заметил, а может, в самом деле не заметил. Он всё больше становился похожим на Вронаана, вечно насупленного, молчаливого, безучастного, и оставалось лишь удивляться, как дракон может столь сильно измениться меньше чем за год.

Даарнейриа знала бесконечно много о разных вещах, которые происходили в Донкернасе, и почти на любой вопрос Илидора могла дать подробный и немедленный ответ – а если не немедленный, то вскорости выясняла всё, что требовалось.

Например, как именно Арромеевард сорвал кучу выгодных контрактов сто лет назад – слушая эти истории, Илидор хохотал и страшно жалел, что не может увидеть лиц эльфов, которым довелось всё это расхлёбывать.

Почему Баржжуна решили перевести в лаборатории, хотя ядовитых драконов так мало и их стараются беречь – в одном из поселений домена эльфы заставили Баржжуна отравить землю в саду с очень красивыми кедийскими розами, владелец которого чем-то насолил Теландону. Баржжун страшно расстроился, что ему пришлось это сделать, он обожал красивые цветы, и потом в отместку едва не угробил сад мельроки в Донкернасе.

Как погиб в Чекуане Шэйиращ: по контракту с правительницей Алтеей, дочерью Хоронуса, эльфы заставили ледяного дракона прилюдно заморозить сынишку одного знатного человека, который плёл заговор против Алтеи. А потом ситуация вышла из-под контроля, толпа прорвалась через стражий заслон и до смерти забила вымотавшегося ледяного дракона. Кьярасстль, который тоже был тогда в Чекуане с донкернасцами, сбежал, видимо, от страха, поняв, что эльфы не смогут его защитить, а вовсе не потому, что просто хотел убежать. Алтея навела порядок быстро, и уже на следующий день нашлось бы крайне мало сумасшедших, которые угрожали бы драконам или эльфам, но сами эльфы не больно рвались в Чекуан снова.

Наверняка Даарнейриа узнала всё это от Оссналора, который поддерживал с эльфами очень добрые отношения. Наверняка все снящие ужас знали о Донкернасе и мире куда больше остальных драконов, и Илидор этим беззастенчиво пользовался.

И ещё Илидор подумал, что Рратан наверняка тоже узнал от Даарнейрии про Кьярасстля, и что это подтолкнуло ядовитого дракона ко множеству сложнейших переосмыслений не только судьбы своего друга, но и драконьей доли в целом, в результате чего Рратан и сделался похожим на Вронаана.

Весенний воздух щекотал щеки золотого дракона обещанием чего-то большего и лучшего, новых свершений и высот, которые ждут его там, за надоевшими серокаменными стенами. Илидор с большим нетерпением ожидал, когда же кто-нибудь из эльфов вывезет его из Донкернаса, ведь во внешнем мире наверняка произошла уже целая куча перемен, и немедленно нужно увидеть их все!

Не может же весь сезон гроз пройти так же легко и непринуждённо, как начался: в разговорах с Даарнейрией, в бурных ласках среди ветвей дерева бубинга, в уходе за жучиной плантацией, садом, теплицей и грядками Южры Хашера, в полётах над холмами Айялы, в побегах к заброшенным хижинам в тех же холмах – их оказалось довольно много, и Даарнейриа знала их все, в попытках убраться с дороги сподручников, спешащих сообщить драконам, что сейчас у них появится ещё целая куча нудной, бестолковой работы.

Разумеется, всё это продолжалось недолго, и в один из дней реальность, принявшая облик Чайота Гарло, выросла на пути Илидора и Даарнейрии, устремившихся к дереву бубинга. Реальность выпятила губу, сунула большие пальцы за пояс штанов, окинула Илидора медленным взглядом с ног до головы и процедила:

– Обломайся, дракон, и топай в повозку. Йеруш Найло забирает тебя в Уррек.

Даарнейриа почему-то рассмеялась, закинув лицо к небу. Солнечные блики танцевали на светлых волосах, а вокруг танцевал звук её смеха. Что-то всегда происходило вокруг этой драконицы, а Илидор подумал, что к нему просто притягивает вот таких неугомонных существ – они каждым своим движением, каждым словом просто подстёгивают всё вокруг двигаться поживее. Жасана, Даарнейриа… Йеруш Найло, в конце концов.

Драконица оборвала свой смех, словно отсекла мечом, и шепнула:

– Осторожнее с Найло. Всё, что про него говорят, – правда…

Йеруш, против обыкновения одетый не в мантию, а в штаны, рубашку и короткую куртку, стоял во дворе, сложив на груди руки. Сподручники несли в повозку три клетки с маликнами, а Найло смотрел на сподручников с большим интересом, словно прикидывая, а не стоит ли их тоже посадить в клетки и увезти клювикать в Уррек. Правое плечо Найло чуть подёргивалось, будто говоря «Ну не знаю, может, и стоит, я не знаю».

– Ты же сказал, что я нихрена не оправдал твоих ожиданий, – заметил Илидор, забираясь в повозку.

Найло швырнул в дракона гневный взгляд, и дракон едва не отшатнулся.

– Сказал, да. Не оправдал, да. Но если какая-то штука не делает того, чего я ожидаю, это ещё не значит, что она бесполезна.

И пока Илидор обдумывал этот пассаж, Найло задёрнул полог.

* * *

– Славно ты поводила меня за нос, Хшссторга.

Оссналор соткался из воздуха за спиной драконицы, когда она шла в детское крыло. Сегодня у Хшссторги был день знакомства с осенними ледяными драконышами, и старейшая выглядела особенно похожей на закостеневший сугроб.

Она сделала ещё два шага и остановилась. Постояла, чуть повернув голову к Оссналору, и решила взять на себя труд развернуться к нему. От ледяной драконицы тянуло радушием вечной мерзлоты, выражение лица навевало мысли об острых камнях на дне ущелья.

– Оссналор?

Патриарх снящих ужас драконов стоял у окна, сложив руки на груди. Величественная голова возвышалась над телом и чуть поворачивалась туда-сюда. Оссналор оглядывался с неспешной уверенностью вершителя судеб, чуть щурился, словно решая, какие части пространства он выест сегодня, какие сомнёт, как старую тряпку, а каким позволит ещё немного пожить, чтобы увиваться вокруг себя.

– Илидор, – скривился старейший. – Ты заставила меня думать, будто в этом драконыше есть тайна, но в нём есть одна лишь бестолковость. Способность воодушевлять. О камень, ну что может быть глупее? Баламутить омут твоих… как это, – он расплёл руки, картинно поднял правую ладонь и негромко щёлкнул пальцами, – омут твоих чувств, доставать оттуда какое посветлее. Хшссторга, пожалуйста, скажи, что ты просто отводила мои глаза от чего-то другого, действительно важного. Скажи, что провернула за моей спиной какую-нибудь страшно хитрую чушь, пока я пялился на этого бестолкового драконыша.

Хшссторга молчала. Оссналор сокрушённо качнул головой.

– Дорогая, если ты в самом деле не хотела, чтобы я это узнал – боюсь, ты потеряла хватку. Если так, то нам теперь будет неинтересно строить козни и вот это всё. – Дракон покрутил кистью, словно наматывая на неё действительность. – Честное слово, матриарх, меня бы это расстроило, ведь в Донкернасе у нас так мало развлечений, а торчать тут предстоит ещё долго. Потому, прошу, скажи мне: «Оссналор, это был очень хитрый план, и вторую его часть тебе ещё предстоит разгадать». Я буду так рад, что даже расцелую тебя.

Хшссторга, прямая, как сосулька, сделала два шага к патриарху, внимательно всмотрелась в его глаза и неспешно разложила складки своего лица в выражение вежливого недоверия.

– Оссналор, дорогой, я на миг почти поверила, будто ты постарел и утратил нюх. Но твои глаза выглядят встревоженными, словно не уверены, на том ли они оказались лице, потому я продолжаю быть спокойной за твою легендарную нюхливость.

Лишь чуточку поспешно Хшссторга развернулась и направилась в детское крыло, а Оссналор, поморщившись, выпустил из своей хватки глотку пространства и под тихий шорох шагов растворился в темноте коридора.

Леса Уррека, первый месяц сезона гроз

Ночной лес на болотах пах тиной и грибами-паразитами. Внимательными стражами выстроились вокруг поляны кривые ольхи и тощие дубки, делавшие вид, будто им не интересны разговоры гостей, никем не званных в этот лес, но таких самоуверенных и громких. Среди ольх и дубков что-то шуршало и быстро-быстро загребало лапками, вокруг костра вились невесомые ночные бабочки, над ухом торжественно и тоскливо завывали комары. Йеруш пялился в костёр так, словно собирался на него наорать и отпинать ногами, лицо эльфа казалось восковой маской, а глаза – вёрткими жуками, которые в следующее мгновение спрыгнут с лица и забурятся в землю.

– Мне нужно, чтобы к утру ты просчитал точки выхода вод с учётом магических колебаний и нанёс их на карту, – наглядевшись в костёр, решил Йеруш.

Он не повернулся к Илидору, лишь чуть повысил голос, а глаза его загорелись так неистово, словно Найло накрыло лихорадкой.

Было бы неплохо, в сердцах подумал Илидор. Два года назад золотой дракон ездил по этим краям с магом подобия Фалоном Мурло и учёной Цеддой Хамло, и он помнил, как оба эльфа уверяли, дескать, болотные комары разносят разные болячки, потому нужно всегда стараться набросать в костёр какой-нибудь гадости подымнее и повонючее.

Найло или не знал об опасных комарах лесистой части Уррека, или считал, что если комары решат его покусать, то тем хуже для них. Но если бы стадо заражённых комаров изгрызло Йеруша и тот свалился в горячке, Илидор бы вздохнул спокойней, а то всю дорогу Йеруш поглядывал на дракона так, словно мечтает его сожрать или что похуже.

А впрочем, даже если Йеруша покусают, он всё равно продолжит работать, он продолжит работать, даже помирая! Может быть, даже после смерти. Зимой, когда Найло таскал ледяных и слышащих воду драконов по Урреку и Варкензею, оказалось, что этого эльфа не валит с ног даже самый лютый мороз, хотя Йеруш отчаянно мёрз, даже сильнее, чем обычно мёрзнут эльфы – но продолжал работать как сумасшедший, тащился вперёд и продолжал свои изыскания, он трясся и надсадно кашлял, но упасть и болеть не пожелал. Да что там, Илидор сам видел, что даже смерть не в силах остановить Найло, идущего по следу, так что если болотная лихорадка и накроет этого эльфа – она не сможет прервать его работу.

Люди-помощники, которых Йеруш нанимал в Урреке уже не в первый раз, тоже хорошо это знали и хранили на лицах выражение бесконечного долготерпения.

– Найло, – стараясь звучать равнодушно, проговорил Илидор, – мне кажется, ты слишком привык к моему обществу и непростительно расслабился. Настолько, что стал меня путать с кем-то из своих собратьев.

Йеруш не то кашлянул, не то хохотнул и вытащил из костра длинную ветку. С одного конца она уже почти прогорела, красный огонёк ярко сиял в ночи, и эльф смотрел на него так пытливо и заинтересованно, словно прикидывал, как бы завести у себя внутри нечто подобное.

Илидор подался вперёд, и Йеруш, вздрогнув, перевёл взгляд на него, несколько раз моргнул, разгоняя яркие пятна, мельтешащие после того, как он вглядывался в тлеющую ветку, и вместо них увидел перед собой новые пылающие пятна – золотые.

– Я – дракон, – прошептал Илидор с видом шпиона, выдающего врагам секрет обороны королевского дворца. – Я не умею высчитывать и просчитывать какие-то там места выходов и перемещений. Ты наверняка об этом знал, но забыл.

Йеруш медленно развернул к Илидору ветку с красным огоньком на конце. Найло хотел, чтобы дракон наконец отшатнулся от него, но дракон не отшатывался, и Йеруш, склонив голову к плечу, словно спрашивал себя и дракона: ну и как с тобой поступить, упёртая ты зараза?

– Точно, – таким же заговорщическим шёпотом согласился эльф. – Я забыл. Но ты же должен быть полезным, хренов дракон, потому мне придётся научить тебя разбираться в этих премудростях, даже если это убьёт одного из нас. Ты услышал меня?

Ответ Илидора был немедленным, кратким, бодрым и, честно говоря, очень смешным, но Йеруш в ту ночь совершенно не расположен был шутить, потому всё-таки ткнул веткой дракону в ключицу.

* * *

Найло не ошибся: обучение Илидора водной картографии едва не убило обоих. Из Йеруша был паршивый учитель – он торопился, тараторил и нервничал, а дракон оказался неблагодарным учеником, ведь ему было плевать на все водные источники мира, и ещё он ненавидел Найло за выходку с веткой. Ожог под ключицей неистово болел и всё время тёрся об рубашку.

– Я с тебя не слезу! – сердито выкрикивал Йеруш. – Даже не надейся, дурацкий дракон! Ты должен быть полезным, или я тебя запру в замке до будущего года!

– Да завернись ты в эти карты и сдохни в них! – сердился Илидор. – На кой тебе моя помощь, сам бы справился!

– Я! – Йеруш наставлял на него длинный костлявый палец и подпрыгивал, сидя. – Тебя! Собираюсь таскать по всему Урреку! Сегодня, завтра, через год! А когда закончится Уррек, я буду тебя таскать по Чекуану! Я буду из тебя тянуть все жилы нещадно, и ты должен мне в этом помочь!

– Тебе мало слышащих воду, что ли? – негодовал дракон. – На кой тебе я?

– Мне не нужна магия, ну почему ты такой тупой, а? Мне нужна наука! Всё что драконы могли тут учуять, они уже учуяли! Мне нужен дракон-архитектор, а не рабочий! Здесь нужно использовать голову!

– О, так вот как ты называешь эту штуку, из которой орёшь! Головой!

Три эльфа-сподручника, которых Найло возил с собой, чтобы следить за драконом, наблюдали за этими перепалками с трудноописуемым выражением лиц.

– Илидор! Мы тут занимаемся! Важными! Научными! Изысканиями! Ты просто слишком дремучий, чтобы оценить хотя бы десятую долю той важности…

– А я думал, мы тут просто орём друг на друга!

– Илидор! Возьми линейку и перо, или я тебе их затолкаю в глотку!

Дракон подчинялся, потому что куда ему было деваться, и даже честно старался вникнуть в объяснения Йеруша, но делал это медленнее, чем хотелось эльфу, тот быстро терял терпение, начинал орать и временами даже драться. Он с одинаковой вероятностью мог лягнуть Илидора или, яростно вопя, разбить собственные костяшки о ближайшее дерево. Если, по мнению дракона, Найло колотил его чаще, чем себя, дракон не стеснялся восстанавливать равновесие: мог пнуть Йеруша в живот, отбрасывая на несколько шагов от себя, или заломать его руку, уронить лицом в прелую листву и нашипеть в ухо. Найло огрызался и ругался, но и только, однако Илидор ничуть не заблуждался: в других обстоятельствах подобных вольностей ему не простят.

Сподручники попытались было вмешаться раз, другой, но Йеруш от них сердито отмахнулся, и сподручники приняли мудрейшее из возможных решений: оставить этих бешеных в покое, и стали коротать время на рыбалке у ближайшего озерца или шастая в деревню по каким-то своим надобностям.

Мягко говоря, на выездах Йеруш Найло сильно разлагал вверенных ему сподручников, однако их это вполне устраивало, а учёные Донкернаса об этом и знать не знали. Им было достаточно того, что изыскания Йеруша приносят определённые плоды на местах, а про его научные статьи много говорят в Ортагенае, и это хорошо для авторитета Донкернаса.

Илидор действительно старался научиться и стать полезным для Найло. Стать для Найло таким полезным, чтобы тот не захотел отправляться в путь без золотого дракона. Мало-помалу Илидор постиг некоторые премудрости, научился читать карты, определять направления водных потоков под землёй по общим законам, а также в общих чертах понял, каким образом влияют на них магические колебания.

И тогда дракон наконец сообразил, почему Йеруш выбрал в помощники именно его: когда карты перестали быть просто нагромождением пятен, а стали более-менее понятной сетью возможных выходов водных источников, пригодилась способность Илидора чувствовать всякие необычные вещи в горах. А гор и обломков гор вокруг было немало.

А ещё до Илидора дошло, что карта, даже без отмеченных на ней селений – вещь невероятной силы, особенно для того, кто планирует сбежать.

Интересно, Найло понимает, что делает, когда учит дракона читать карты, или он настолько поглощён своими изысканиями, что считает, будто они и других должны поглощать ровно так же, без остатка и места для других стремлений?

Вот бы исхитриться раздобыть карту домена Хансадарр! Илидор бы хоть понял, насколько далеко находится Такарон! И, наверное, на карте Хансадарра указаны загорские человеческие земли, куда не возят драконов и где не встречаются донкернасцы, – вот как на карте Уррека указаны кусочки Декстрина, Чекуана и Донкернаса…

Ещё золотой дракон начал понимать, что все многочисленные поездки Найло по Эльфиладону, от самой осени, а также лаборатория и обучение Илидора – всё это было частью одного большого плана научных исследований, и когда золотому дракону стало это понятно, он с огромным рвением занялся расчётами, которых безостановочно требовал эльф. Видишь, какой я Хороший Дракон, какой я полезный дракон?

«Дракон-архитектор», – говорил Найло, что бы это ни значило.

Архитектор, градостроитель, создатель миров, воплощатель мифов, копатель колодцев – как скажешь. Главное – что я часть твоего плана, да? Я буду чудесным, полезнейшим кусочком механизма, без которого тебе не обойтись!

Оставалось только удивляться, что Йеруш Найло оказался способен выстроить растянутый во времени план и следовать ему, пусть и не проявляя при этом особой терпеливости, пусть и не всегда распоряжаясь временем так разумно, как мог бы.

Да разумней он, видимо, и не мог.

Уррек они исследовали до середины сезона гроз, пройдя вдоль русла реки Катарки с северо-востока на запад. Найло загонял Илидора и сподручников почти до потери сознания, они бесконечно перебирались в одну низинку, нет, в другую, нет, на вот этот холм, везде расставляя оборудование и раскладывая вещи. Йеруш носился по полям и лесам с картами и птичкам-маликнами. Маликны оживлялись и били крылышками в тех местах, где под слоем дёрна обитали колонии жуков-щелкунов, которые привлекали кротов, которые источали фон, от которого сильнее обычного вибрировали магические потоки, истощая или отталкивая водные жилы.

Одна лишь попытка осмыслить всё это едва не свела Илидора с ума. А когда ночью в лагерь прокралась дикая кошка и укатила куда-то две клетки с маликнами, с ума едва не сошёл Найло.

Следуя по течению Катарки, они заезжали в маленькие деревушки, где воздух был неспешен и звонок, и в большие посёлки, громкие и восхитительные. Разумеется, Илидор их почти не видел, только жадно ловил обрывки звуков, проникающие через задёрнутый полог повозки: Найло оставлял его раздёрнутым только в дни очень, очень хорошего расположения духа, а хорошее расположение духа было весьма нехарактерным для Йеруша состоянием. Зато если они заезжали в селение – Йеруш селил Илидора в своей комнате, а не отправлял спать в сарай.

По правде говоря, через некоторое время дракон почти полюбил ночёвки в клетке – там, во всяком случае, никто не разговаривает с тобой безостановочно до поздней ночи, делясь соображениями, которых ты почти не понимаешь, и не тычет тебя в бок чуть свет, давая понять, что настала пора вскочить и снова куда-то бежать.

Но, честно говоря, изыскания немного захватили и золотого дракона. Несколько раз он сам срывал Найло на новое место, если чувствовал под землёй что-нибудь необычное. И заодно однажды проверил, отличит ли Йеруш настоящее драконье «Мне что-то чудится, побежали туда» от ненастоящего. Йеруш сделал вид, что не отличил, и золотой дракон его таскал по пригоркам, пока Найло не рухнул. А поскольку они так ничего особенного и не нашли, Йеруш лишил дракона ужина и отправил его под надзором сподручников обойти ближайшее озеро и нанести на карту смещения пяти входящих в него ключей с учётом магических колебаний. Едва живой от усталости Илидор потащился к озеру и бродил вокруг него до темноты, стёрши ноги в кровь, но нашёл только четыре ключа. Их на самом деле было четыре, и Найло в этом даже признался, сказав:

– О, ну пятый должен вытекать из той необычности, которую мы не нашли среди пригорков.

И потом долго лающе смеялся, глядя на потерявшего дар речи дракона, а затем перестал смеяться и пообещал прибить Илидора к дереву и сделать себе бусики из его когтей, если дракон ещё раз попытается его обмануть.

А потом ночью разбудил дракона и снова потащил его бегать среди пригорков, приговаривая: «Нет, это точно должно скручено здесь, точно здесь», и глаза Йеруша нездорово блестели в лунном свете, плечи сотрясались от сухих всхлипов, а у дракона становилась дыбом чешуя на затылке, несуществующая в человеческом облике. Они довольно долго бегали туда-сюда, Найло цепко держал дракона за руку, то и дело дёргал с хохотом, и золотому дракону несколько раз казалось, что ему всё это снится, что на самом деле Йеруш Найло остался спать возле костра, а его водит за руку оживший ночной кошмар.

Потом они вернулись обратно к костру и Найло наконец выпустил руку дракона. Посмотрел на свою ладонь удивлённо и пытливо, поднёс её с растопыренными пальцами прямо к лицу, посмотрел на неё, гавкнул на неё, сокрушённо вздохнул, лёг спать и наутро даже не подумал объяснить, что это было.

Илидор ещё несколько ночей просыпался в холодном поту от каждого шороха.

Однажды, когда они сидели у вечернего костра, Илидор спросил, понизив голос, чтобы не привлечь внимание сподручников:

– Может, ты позволишь мне всё-таки смотреть на окрестности, пока мы едем? В клетке ужасно скучно, а ты всё равно временами забываешь, что я дракон.

– О, – глаза Йеруша загорелись, он отёр лоб тыльной стороной ладони, оставляя на нём полосу золы. – Было бы интересно об этом забыть, это сразу столько всего бы изменило! Но нет, дурацкий дракон, я никогда не забываю, что ты дракон!

Найло принялся остервенело чесать голову. Его волосы, остриженные осенью в лекарне, отросли, разбросались на косой пробор, слева прядь оказалась на уровне глаза, справа – у щеки. Даже волосы Йеруша безмолвно вопили, что в этом эльфе нет ничего ровного и внятного, – видимо, это понравилось Найло, потому что теперь он всегда стригся именно так.

Но Илидор всё равно понимал, что в хаотичных действиях Найло куда больше организованной спланированности, чем тот хочет показывать. Хотя, конечно, он может неорганизованно и незапланированно ткнуть тебя горящей веткой или запереть в лаборатории на месяц, если вдруг решит посмотреть, какое у тебя будет лицо, и вот эта косичка из последовательности и хаотичности вызывала у дракона больше опасений, чем просто непредсказуемость: косичка дважды ломала ожидания.

– Я помню, что ты дракон, ведь ты ездишь в клетке, ведь мы не заезжаем в города, ты должен был это заметить! А я очень хочу заезжать в города, у меня вся голова зудит, видишь, вот так я хочу в город, хотя бы в один, хотя бы в замшелый! Вчера мы проехали мимо Элбоа, и он достаточно замшел, чтоб ты знал! А до этого были Шебат и Ссорт, там я не бывал и не побывал, и это всё из-за тебя, и я тебя теперь ненавижу ещё больше. В городах куча полезных вещей, может, на животном рынке даже новые маликны нашлись, или не нашлись, или потерялись, затерялись, укатились, да и клеток жалко, нет!

– Ты мог бы поручиться за меня, чтобы я ездил по городам, – вкрадчиво заметил Илидор и старательно не сжал кулаки, но крылья предательски облепили тело. – И с открытым пологом.

Дракон почти перестал дышать в ожидании ответа. Если Найло согласится…

– Мо-ог бы, – протянул Йеруш и почти выкрикнул: – А стану?

– Ну раз у тебя на меня большие планы и раз уж мы стали настолько близки, что ты таскаешь меня к себе в спальню…

Видимо, Илидор забылся и повысил голос, потому что у костра возник сподручник Икар Бардо. Он пришёл в Донкернас только в начале этого года, потому не отвертелся от поездки с Йерушем – и сам плохо понимал, чем это грозит, и спрашивать его никто не собирался. Икар одновременно и очень плохо, и очень хорошо знал правила Донкернаса – достаточно плохо, чтобы не понимать, когда коса реальности распарывает сети правил, и достаточно хорошо, чтобы со всей страстью неофита озвучивать постулаты, не предполагающие разночтения.

Икар начал было набирать в грудь воздуха, намереваясь что-то проорать, но Найло не обратил на это никакого внимания, он смотрел на Илидора, склонив голову и слегка подёргивая верхней губой.

– Почему у меня на тебя большие планы?

– Ты же сам так говорил! – напомнил дракон. – А потом потащил меня сюда.

– Я так говорил?

– Ещё в лабораториях!

– И ты поверил? – Лицо Йеруша разочарованно вытянулось. – Илидор, ну что такое, это же детский приём, ну. Мало ли что я там говорил, чтоб ты не брыкался, тупой дракон. Жениться на тебе я не обещал?

– Межвидовые связи! – наконец встрял Икар Бардо, выкативший глаза. – В любых их видах и уровнях посигновлений! Запрещены правилами Донкернаса как компрометирующие наставнические…

– Да, да, спасибо, тупая башка! – заорал на него Йеруш. – Пойди поищи свой сарказмоуловитель, ты его, похоже, затолкал в какое-нибудь запрещённое правилами место, так вот, Илидор, ты не то чтобы охренительно сильно мне нужен, потому что влиять на камни ты не умеешь. Ты можешь здорово пригождаться в горах, и ты единственный дракон, с которым стоит обсуждать нечто сложнее жуков, и ты единственный дракон, которому не всё равно, что бурлит вокруг тебя в этом мире… но мне низачем не надо таскать тебя по городам, ясно? – Голос Йеруша, только что хлеставший Икара плетью, сдулся вдруг до медленного вялого бубнежа: – Без городов Уррека я как-нибудь переживу.

Илидор был так зол и расстроен, что зашипел от досады, и ещё долго шипел, ворчал, тихо рычал и думал, не будет ли хорошей идеей сорваться в побег прямо сейчас.

Чем это хуже любого другого мига – год назад, например? В чём он продвинулся за год – научился прогнозировать места выхода подземных потоков по картам и узнал, что может слышать голос Такарона? Поразительные успехи для того, кто собирается выжить один в чужом мире, не имея при себе даже завалящей монетки!

– Но ты же научил меня читать карты. И рано или поздно тебе потребуется в город. Ну и что ты теряешь, если…

Найло вскинулся, едва не выпрыгнув из одежды, а Илидор едва не отшатнулся.

– Время! Я теряю время! Каждый день! Ты, дуболомный дракон, ты хоть представляешь, что такое время для тех, кто проживёт… сколько я проживу, как ты думаешь, если ты думаешь, ты ведь способен на это хоть изредка? А? Когда небо пахнет сиренью! Лет шестьдесят! – рявкнул он и вскинул руки в победном жесте. – Всего, а не ещё! Сколько времени я потеряю, пока тебя будут учить? Мне это не нужно! И тебе это не нужно!

Драконов возят через города, только если у эльфов есть на то причины, а кроме того – допущенный в город дракон должен уметь обращаться с мечом. В этом нет никакого практического смысла, дракону не придётся бить мечом жителей города, да и настоящего оружия ему никто не даст. Просто когда-то мечный бой был завершающим этапом образования эльфских воинов, а теперь донкернасцы сделали его символом своего высшего доверия к драконам. Ещё они что-то говорили про развитие и самосовершенствование, но этих дурацких сентеций точно не дослушал до конца ни один дракон.

– Есть много других мест, кроме Уррека, Найло, и в этих местах полно городов! Ты не будешь бороздить Уррек до самой смерти! Уже полсезона тягаешь меня за собой, отважный эльф, ты же просто можешь сказать это Теландону, да трудно тебе открыть рот, что ли? Сколько я шарахаюсь без клетки по этим лесам, ну? Да если бы я хотел улететь, я бы…

Найло вдруг совершенно успокоился, лицо его разгладилось, стало юным и весёлым, а потом его разрезал смех, мелкотряский беззвучный смех, и он с каждым мигом растягивал лицо Йеруша в гримасу. Эльф смеялся и смеялся, беззвучно, глядя на Илидора в упор, скаля мелкие зубы, чуть наклоняя голову, словно животное перед прыжком, и дракону в течение нескольких неуютнейших мгновений казалось, что Йеруш на него бросится.

– Ты не хочешь от меня улетать, дракон, как я не хочу тебя отпускать, – сообщил он наконец и отёр капельки слюны с подбородка. – Поверь, я не желаю тебе добра, но и зла не хочу тоже, по крайней мере в этот миг, да! Будь моя воля в этот миг – я бы возил тебя без клетки, я бы возил тебя в города, а в следующий миг я бы даже запряг тебя в повозку, я бы катался на тебе верхом и громко хохотал, но нет!

У Илидора зашумело в ушах, крылья снова прижались к телу. Короткий разговор его выжал досуха, и дракон вдруг понял, что ему уже всё равно, по крайней мере в этот миг. Он бы с удовольствием рухнул прямо здесь, укрылся крыльями и проспал несколько дней.

– Не-ет, – с удовольствием наблюдая за ним, протянул Найло и тут же съёжился, став похожим не на кусучую зверюгу, а на несчастную продрогшую птицу. – Ты не улетишь от меня, даже если я открою для тебя все клетки мира. Только это совсем иная история, Илидор.

* * *

Изначально Йеруш планировал, что они пройдут вдоль русла реки Катарки через Уррек до самого Чекуана, а потом повернут вдоль его границы на юг, углубляясь в долинно-степную часть Уррека, однако по дороге внезапно пересмотрел свои планы.

– Мы возвращаемся в Донкернас, потому как тебе нужно что? – переспросил дракон, уверенный, что ослышался.

– Подумать, – рассеянно повторил Найло. – Ты на ухо туг?

Илидор не придумал хорошего ответа, просто залез в повозку, и она повезла его обратно. Золотой дракон не хотел в Донкернас, то есть чуточку хотел, ведь там осталась Даарнейриа, если её, конечно, никуда не отослали за это время, но…

Весь долгий путь Йеруш провёл, забиваясь в уголки потише, перебирая свои записи, что-то высчитывая на пальцах, на бумаге, на небесных светилах и рявкая на все обращения: «Отцепитесь! Отцепитесь и дайте подумать!». Никто, в общем, особенно не возражал: Йеруш всех достал своей активностью, и теперешнее его недвижимое состояние было почти чудом.

Золотому дракону тоже нужно было подумать. Ему крепко нужно было подумать о том, какую руку стоит выкрутить Йерушу Найло, чтобы тот вывез золотого дракона в город.

Желательно, конечно, в Декстрин, самый большой город людских земель недалеко от границы домена Хансадарр.

Холмы Айялы, второй месяц сезона гроз

В Донкернасе буянит весна, зелёная трава упивается земными соками, выбрасывают цветы деревья мельроки, шебуршатся вышедшие из спячки жуки. Недалеко от стен замка кувыркается в небе эфирный драконыш.

– Да в пропасть этот меч, Найло! Я дракон, а не наёмник!

Йеруш Найло сидит на валуне, подавшись вперёд, одна рука опирается на колено, второй он накручивает на палец завязку капюшона. На нем шерстяные штаны и лёгкая куртка – собирается за пределы Донкернаса, собирается не с Илидором, а с каким-нибудь другим драконом или же без драконов вовсе – откуда Илидору-то это знать?

– Хочешь попасть в город – должен уметь обращаться с мечом, – Найло дёрнул головой, и дракону послышался воинственный клёкот. – Такие правила. Иначе ты не сможешь со мной поехать.

Илидор в кои-то веки смотрел на Йеруша сверху вниз. Илидор в кои-то веки думал, что нужно наступить своей осмотрительности на горло и додавить ситуацию в свою пользу, раз уж Найло сегодня так добр, что не сказал «Нет» сразу.

– И Уррек тоже в пропасть, Найло. Всё, что там есть, – для вас, не для меня.

– Вот га-ад, – Йеруш проговорил это с таким удовольствием, словно это он научил дракона быть гадом и любуется, до чего ж удачно вышло.

Илидор не мог сказать, насколько Найло ему подыгрывает, насколько принимает за чистую монету всё, что Илидор говорит и делает, а насколько – толкает дракона к тому, что нужно самому Найло, этому больному на всю башку эльфу.

Насколько он сам подыгрывает Найло, а насколько принимает его поступки за чистую монету? Он же не знает, какие они, эти поступки, на самом деле, он видит только их макушку. На самом-то деле, Илидор был уверен, Йеруш не обязательно стал бы прибивать дракона к дереву, обнаружив, что тот его обманул.

– Хорошо, – Йеруш подался вперёд, оперся локтями на колени, сложил ладони шалашиком, палец к пальцу. – Куда ты хочешь, чтобы я тебя взял?

– В Декстрин, – мгновенно ответил дракон.

Найло мотнул головой, и бесшумный клёкот снова послышался в воздухе, губа эльфа дёрнулась, обнажая острые зубы.

– Да ты спятил, – холодно процедил он.

Действительно, можно я возьму молодого дурноватого дракона в самый крупный город людских земель, которых находится не так уж далеко от домена Хансадарр, куда драконов не возят никогда?

Разумеется, Илидор спятил.

Он рассмеялся и сделал шаг в сторону, потом ещё один. Едва удержался, чтобы не развернуться и не уйти к своему дереву бубинга, но поворачиваться спиной к Найло, бурлящему беззвучным клёкотом, ему не хотелось.

– Тебе ещё рано ездить через города, – Йеруш понизил голос, как бы говоря: давай, сделай ещё шаг, и перестанешь слышать меня. Выпрямился, закинул ногу на ногу, уставился на Илидора, чуть наклонив голову к плечу. Левый уголок его рта чуть подрагивал. – Ладно бы маленькие, но Декстрин?

Дракон, словно в танцевальном па, развернулся, скрестив ноги.

– С тобой меня выпустят и в Декстрин, ты что-нибудь придумаешь. Я ведь очень полезный хренов дракон и помогу тебе в изысканиях – давай подумаем, а вдруг в Декстрине отыщется необычная вода, а? Может, ты уже своим сородичам прожужжал все уши о декстринских водопадах, которые меняют цвет? Ты не думал дать мне поглядеть, что там есть такое цветастое в глубине гор, из которых они текут?

Найло, вмиг побелев лицом, отвернулся, сжал кулак, медленно сделал вдох, выдох, и неровно отрезанные пряди волос тряслись у висков, будто пытались взлететь.

– Ты не должен знать про водопады, – выдавил он и ударил себя кулаком по колену, сначала слегка, потом сильнее, ещё сильнее. – Ты не должен был знать, дракон!

Илидор молча смотрел на эльфа и надеялся, что в его лице ничего не дрожит.

– Да чтоб тебя!

Найло вскочил, и на миг Илидору показалось, что эльф бросится на него, собьёт его с ног. Илидор смотрел на него в упор и старательно не делал шаг назад. И ещё старательней не делал шаг вперёд и не менял ипостась, хотя очень хотелось врезать Йерушу или обернуться драконом и хотя бы нарявкать на него.

– Ладно, хорошо. – Найло наставил на Илидора палец, облизал губы, под глазом у него подёргивалась жилка. – Я попробую. Попробую, понятно? И я тебя ненавижу, я ненавижу тебя, дракон!

– Я тебя тоже, Найло, – вслед ему ответил Илидор, хотя знал, что Йеруш его не услышит. Сейчас это было к лучшему.

В тот же день мастер мечного боя Домин Ястро начал обучать золотого дракона.

* * *

Арромеевард с самой зимы пребывал в крайне сварливом настроении, потому Илидор даже не пытался к нему подходить. Корешков с жуками сейчас явно окажется недостаточно, а пение не сработает, если старый дракон просто не хочет говорить и всех ненавидит: он не услышит пения Илидора из той ямы уныния, в которую выбрал залезть.

Как-то раз, возясь на жучиным пастбище, Илидор и Даарнейриа спорили насчёт Найло: действительно ли он страшен, или ещё и нестрашен иногда. Точнее, возился с жуками в основном Илидор, Даарнейриа то сидела, то стояла рядом, подавала лейку и прикорм из мешка и рассказывала, насколько Найло ненормальный. Поодаль резались в «Раскидалу» сподручники Икар Бардо и Янеш Скарлай.

– Он настолько не в порядке, что у него уже были проблемы с Теландоном, – говорила Даарнейриа. – А ведь совсем недавно Теландон его защищал и очень ценил его изыскания, о них говорят даже в Ортагенае, но нет, нет, слушай, Найло сумасшедший. Он просто чокнутый, вот и всё, ты знаешь, что он учудил с Рратаном? Натащил из Чекуана целые ящики плевучих змей и заставил Рратана летать над ними, чтобы они заплевали ядом склон холма, здесь, на юге, по тому склону проходит… ты чего смеёшься?

– Представил, как Рратан тщательно сохраняет свою мрачную рожу, летая над змеями, – честно ответил Илидор. – И что потом, они все сдохли и воняли?

– Ну да, – Даарнейриа повела плечами, и колебание воздуха повторило её движение, а потом ещё раз и ещё, а потом в обратном порядке. На драконице было ярко-рыжее платье с буро-зелёными крапинками, и от этого немного рябило в глазах. – Змеи сдохли, а Рратана до сих пор трясёт.

– Ну ещё бы, – Илидор принялся собирать в коробку жуков, копошившихся в одной из канавок: там предстояло взрыхлить землю, она ссохлась комом, и вода не впитывалась в неё.

– А интересно, – повысив голос, спросил издалека Янеш Скарлай, – дракона может удушить жаба, или он слишком здоровая тварь?

– Найло опасен, вот что, – заключила Даарнейриа. – Чем скорее его отсюда выпрут, тем лучше, а то будет как с Тальей Пашер…

– Это которая заставляла вас усыплять эльфов в деревнях и резала их во сне? – с трудом припомнил Илидор: та история произошла, когда он ещё жил в детском крыле. – Хшссторга говорит, Талья свихнулась здесь от вседозволенности. А Найло уже свихнутый пришёл.

– Всё равно он опасен. Он злой и непредсказуемый.

– И что? – не понял золотой дракон. – Все эльфы злые. Ну кроме Диера разве что. И Южра ещё ничего, ковыряется со своими специями и никого не трогает. Найло обычно даже добрее лабораторных эльфов, поверь, он просто… От него кочерга пойми чего ждать, вот что плохо. Он как будто сам себя может загрызть в любой момент.

– Я и говорю: непредсказуемый. Разве не он тебя закрыл в пересохшем колодце, когда вы были в Урреке?

Илидор поёжился.

– Закрыл, да. Он считал, что у него на это есть важная причина. У него на всё есть причина, чтоб ему ноги переломать. Но на самом деле я его нарочно доводил – хотел посмотреть, что он сделает, если я буду полезным-полезным, но бесячим-бесячим.

Даарнейриа закрыла листом лопуха коробку, из которой пытались выползать жуки.

– Ты его оправдываешь, что ли?

– Оправдываю? – Дракон уставился на неё потемневшими глазами. Перепачканный землёй, встрёпанный и очень обиженный мыслью, что он может оправдывать Йеруша, запирающего драконов в колодцах. – Даарнейриа, я бы ему голову открутил, если б мог. Я бы ему ноги выдернул и отлупил ими. Я бы его скормил жукам, потом сделал из жуков желе и утопил его.

Драконица молчала, смотрела на Илидора, сцепив руки за спиной и чуть покачиваясь, всё сильнее и сильнее, а воздух вокруг её тела плотнел, готовый подхватить, если вдруг она вздумает упасть.

Дракон покачал головой и принялся рыхлить землю короткой палкой.

– Но между вами что-то есть, – наконец проговорила Даарнейриа. – Нечто такое, знаешь… страсть! Да. Как будто у вас общая страсть к чему-то.

– Спасибо, что не к кому-то, – отшутился Илидор, но слова драконицы его неприятно царапнули, словно она уличила его в чем-то недостойном или постыдном, словно это по вине или по выбору золотого дракона малахольный Йеруш Найло в чём-то оказался очень понятен ему.

– Всё равно ты его как будто оправдываешь.

– Я только сказал, что он сходит с ума не потому, что сходит с ума, а потому, что у него есть цели. За этим хотя бы наблюдать интересно, и знаешь, он единственный ни разу не завёл эту песню про наставнические отношения и неполноценных драконов.

– Так я и говорю! – произнесла Даарнейриа с таким торжествующим видом, точно вдруг отыскала в коробке с жуками все недостающие доводы.

– А иногда он даже причиняет добро, – не дал сбить себя с толку Илидор. – Он мне отдал фигурку из Такарона. Мог же оставить её в лабораториях или забрать себе, ну или я не знаю, продать кому-нибудь, она может быть из какой-нибудь страшно редкой коллекции. Но я сказал, что хочу её забрать – и Найло отдал. Но я не знаю, может быть, на самом деле он в тот миг спал или был в бреду, по нему разве поймёшь… Что ты так на меня смотришь?

Даарнейриа опустилась рядом с Илидором, втирая в землю подол оранжевого платья, и воздух вокруг драконицы встревожился, заметался.

– Что за фигурка? – её хрипловатый голос сделался совсем осипшим.

Золотой дракон порылся в набедренном кармане штанов и вытащил гнома, держащего топор. Даарнейриа, прерывисто вздохнув, медленно протянула руку, словно боясь, что фигурка ей снится, коснулась пальцами топора. Долго сидела так, прикрыв глаза и прислушиваясь к чему-то, пока Илидор, нахмурившись, не сжал кулак и не вернул фигурку в карман.

– Она как будто тёплая, – произнесла драконица, не открывая глаз. – И добрая. Она словно строит вокруг целые горы тёплого и доброго. Ты чувствуешь, да?

– Нет, – Илидор уже жалел, что показал Даарнейрии фигурку. Не стоило об этом говорить вообще. Он сдёрнул с коробки лист лопуха и принялся горстями пересыпать жуков обратно. – Я не вижу гор, я слышу голос.

– Интересно, что бы ощутили старейшие драконы, – раздумчиво и как будто немного сонно проговорила Даарнейриа. – Они бы, наверное, многое отдали, чтобы увидеть эту вещь. Или заполучить её.

Золотому дракону окончательно перестало нравиться поведение Даарнейрии, потому он ответил довольно резко:

– Никто про неё не знает, ясно? Только ты. И вообще-то обычно я её не держу при себе.

Драконица открыла глаза и улыбнулась невиннейшей из улыбок.

* * *

Арромеевард встретил золотого дракона предельно кислым выражением морды и раздражённым:

– Ты что, принял мою камеру за детское крыло?

Илидор, оставив дверь лишь чуточку приоткрытой, шагнул внутрь. Сегодня здесь отчаянно несло болотом – да уж, долгой беседы точно не получится.

Но Илидор чувствовал, что приближается нечто, оно надвигалось издалека, словно пожирающая небо буря, надвигалось неумолимо и обманчиво-медленно, однако каждый, кого заставало ненастье в холмах Уррека, знает: буря стремительна. Мгновение назад тебе казалось, что она ещё далеко и придёт нескоро, может быть, никогда – а вот уже она завернула тебя в свои струистые объятия, потушила свет и грохочет над головой.

– В прошлый раз ты не договорил, – ровным тоном произнёс золотой дракон, глаза прямо в глаза Арромееварду. – Ты сказал, нам нечего противопоставить машинам, но мне показалось, это не всё, что ты хотел сказать.

Старейший презрительно чмыхал носом и, прищурившись, смотрел, как золотой дракон подходит к нему. Как протягивает кулак, в котором что-то зажато, раскрывает ладонь.

Арромеевард бесконечно долго смотрит на фигурку гнома, вырезанную из обсидиана, рождённого в Такароне. Золотой дракон ждёт, чуть покачиваясь с ноги на ногу и едва слышно напевая. Старейший протягивает ладонь, фигурка ложится в неё.

– Я тогда лишь хотел сказать, что нам следовало уничтожить гномов, как только они зародились в подземьях Такарона. Но что с того, что с моих слов?

Арромеевард бережно положил фигурку в свою коробку с играми и книгами, уселся, звякнув цепью, свесил голову и стал покачиваться.

– Просто уничтожить их. Не позволить развиться, освоить подземные угодья, построить города, уничтожить пахрейнов. Но мы мало внимания обращали на других, гномы ничуть нас не заботили, пока не представляли угрозы, пока угроза не выросла, не окрепла, не стала жрать наши земля и жилища. Быть может, мы вообще мало думали и мало смотрели по сторонам. Быть может, правы были угольные драконы, когда покинули подземья, правы в том, что смотрели вокруг открытыми глазами, а не снисходительными, они желали смотреть за горизонт, даже если на месте ничем не плохо.

Угольные драконы? Покинули подземья? Быть может, старейший заговаривается? Быть может, в его древней голове смешалась явь и странные сны, которые видят старейшие драконы – сны о том, что могло бы быть, но чего не произошло.

– Проигрывает тот, кто не хочет знать, что находится за горизонтом, вот как я скажу, – сварливо изрёк Арромеевард.

– Но ты и сам не пытаешься этого узнать.

Это был не самый удачный в мире ответ, просто-таки поразительно дурацкий, и Арромеевард мгновенно оказался на ногах, грохотнув цепью, а золотой дракон вжался в стену, обхватил себя крыльями и постарался казаться как можно меньше.

Молчание было долгим и противным, как прокалённая на огне земля с пола камеры, прилипшая к ладоням Илидора.

– Да-а, я не пытаюсь узнать, что за горизонтом, – наконец брюзгливо изрёк слышащий воду. – Затруднительно делать это в моём положении. Но ты-то – да. Ты пытаешься. Думаешь, я не понял? Зачем тебе знать, что за горизонтом, ты, невразумительнейший из драконов? Что ты собираешься делать с этим знанием? Какой будет толк, если я скажу тебе: это драконы дали название нашему материку, и только балбес может не понять, что Маллонаррай – имя слышащего воду, переиначенное на эльфский лад. Когда-то драконы уже выходили из глубин Такарона в большой мир, когда-то в незапамятные времена, но теперь нигде на всём континенте нет ни человека, ни эльфа, который знал бы об этом. Я выспрашивал об этом учёных, настоящих, тех, что заправляли здесь за несколько поколений до этой рыбоглазой падали Теландона. Но если драконы погибли, то где их кости? Если драконы улетели отсюда, то почему? Никто не знает… Никто в мире не знает своей истории полностью, если на то пошло, даже мы, долгожители.

Илидор уже почти пританцовывал возле стены. Драконы прежде выходили в солнечный мир? Когда это было? Кто может знать о тех временах хоть что-нибудь? Если эльфы переиначили имя дракона, то эльфы уже были здесь в то время? Но Хшссторга говорила, эльфы не так давно выгнали отсюда дреуглов. А когда же они переназвали континент и позаимствовали письменность у людей? Или, быть может, их сказания…

– Ты дурно влияешь на меня, золотой драконыш, – брюзгливо заявил вдруг Арромеевард. – Я начинаю думать о грустных вещах, и это всё из-за тебя.

В воздухе пахнуло мокрой тряпкой.

– Очень желательно, чтобы ты сейчас убежал отсюда с воплем, – сквозь зубы закончил старейший.

– Ты что, издеваешься? – заорал Илидор и сам ошалел от этого. – У меня целые горы вопросов! Ты хочешь, чтобы я вот так просто развернулся и вышел в дверь?

Арромеевард вытаращился на золотого дракона, слегка приоткрыв рот и чуть подёргивая глазом. Вероятно, в последний раз другой дракон орал на Арромееварда сотни лет назад или никогда, и едва ли это был молодой и глупый дракон. Илидор сам уже понял, какую тупость он сделал, но подавил первый порыв – с воплем ужаса выскочить прочь – и остался стоять, нахмурив брови и полуразвернув крылья.

Дверь камеры приоткрылась шире, в щели мелькнуло лицо стражего эльфа.

– Поверь, – тяжело уронил Арромеевард наконец, – развернуться и выйти – самое лучшее, что ты сейчас можешь сделать, иначе тебя отсюда вынесут по частям и без шкуры.

– Плохая благодарность за кусочек Такарона, – с досадой заметил Илидор.

Старейший совершенно по-эльфски покачал головой и поднял взгляд к потолку:

– Это вообще единственная причина, по которой я сейчас с тобой разговариваю, а не освежёвываю.

Золотой дракон сделал длинный шаг назад.

– Я уже иду к двери, видишь? Ты можешь бросить мне вслед ещё несколько слов, а? Это же бесплатно!

Арромеевард отвернулся и долго возился лапой к своей коробке с игрушками. По стуку Илидор понял, что патриарх качает туда-сюда фигурку.

– Ты хочешь посмотреть за горизонт, – наконец заговорил он, – и для этого тебе нужно различить, что там позади, в тумане. Ты хочешь знать, зачем Такарон породил гномов, почему не помешал нашей войне, позволил вытурить нас в солнечный мир? Хочешь знать, что случилось с угольными драконами, которые ушли из подземий? Что нарождается в глубинах теперь, когда мы ушли далеко от камня?

Илидор, горя глазами, стиснув у груди кулаки, сделал маленький шажочек вперёд. Старейший на него не смотрел. Он глядел в коробку с игрушками, а в воздухе разливался запах дождя.

– У меня нет ответов, – глухо проговорил Арромеевард и наконец обернулся. У него были очень печальные и очень усталые глаза. – Ни у кого нет ответов. Как я уже сказал, оставшиеся позади дни сокрыты туманом. Твой взгляд так любопытен и жаден, хах, ты как будто хочешь схватить ответы в кучу и хорошенько изваляться в них. Глупый драконыш. Что на самом деле ты стал бы с делать с ответами, появись они у тебя? Рухни они прямо перед твоим носом – как бы ты распорядился ими?

– Я не знаю, – честно ответил Илидор и тряхнул волосами. – Но знаю, что мне нужны эти ответы, без них я как будто недостаточно полный. И ты точно понимаешь меня.

Арромеевард сделал долгий выдох носом, с присвистом, в воздухе потянуло запахом неодобрения и отсыревшего белья.

– Только один вопрос! – умоляюще проговорил Илидор. – Ты сказал, угольные драконы ушли из подземий, но гномы же уничтожили их всех во время войны!

– Как ты меня достал, драконыш. Гномы истребили тех угольных драконов, которые остались. Была ещё одна их ветвь, она ушла в солнечный мир лет за сто до войны, а может, за тысячу. Те драконы жили ближе всех к поверхности, они чаще других выходили наружу и больше прочих любили солнце и ветер. В конце концов они ушли в надкаменный мир, на север, к морю.

Илидор провёл языком по враз пересохшим губам. Золотые глаза – широко распахнуты, взгляд – шалый и немного испуганный. Стук сердца почти заглушает слова Арромееварда и собственный внутренний голос, истошно орущий: «Вот оно, вот оно, вот оно!».

Где-то есть другие драконы! Для них, быть может, золотой дракон не окажется чужим.

– Значит, – сглотнув сухим горлом, повторил он, – где-то в северном Такароне могут жить другие драконы, которые знать не знают о войне с гномами? И о нас? Почему никто не говорит об этом? Почему вы не пошли за ними, когда покинули Такарон?

Запах отсыревшего белья стал сильнее, в воздухе собиралась взвесь пара.

– Потому что они остались в Такароне, если только не улетели за море, а мы не могли остаться! Они ушли через глубокие подземья в приморские горы, та часть Такарона непроходима поверху, не исследована эльфами и людьми, да мы и сами никогда не забирались так далеко. Владения угольных драконов были самыми северными, за гномским городом Масдулагом. Мы понятия не имеем, что с ними случилось после, и нам на это всегда было в высшей степени наплевать, ясно? Нам бы никогда не пришло в голову пойти за ними!

В запах грозы вплелись отчётливые ноты болотной вони, и золотой дракон быстро заверил:

– Ясно. – Он сделал полшага назад, хотя больше всего на свете ему хотелось схватить Арромееварда за гребень и вытрясти из него до капли все подробности, которые только могла сохранить его память. – Мне ясно. Спасибо, что говорил со мной, патриарх.

– Кушай, не обляпайся, – огрызнулся Арромеевард и встряхнулся на цепи, как собака. – Суетливое создание. Не донимай меня больше, понятно? Если тебе интересно, что сталось с угольными драконами – чеши в северные глубины Такарона и смотри сам! Скорее всего, ты там сдохнешь, золотой дракон, и никто из нас не расстроится!

* * *

– Ни ёрпыля ярости нет в этом драконе! – в тысячный раз рычал Домин Ястро, намечая удар: в горло, в плечо, в бедро, в пах.

Илидор хохотал и уходил от следующего удара, потом от следующего и ещё. Он был быстрым драконом, хотя и не очень хорошо обучался.

– Это прекрасный дракон! – грохотал Домин Ястро. – Упорство, скорость и ни ёрпыля ярости!

Наконец он бросал на пол тренировочный деревянный меч и шёл к бадейке с водой, грациозный и жилистый, как юный древесный кот, и лишь изрядно присыпанные сединой волосы показывали, что не так уж Домин и молод.

– Только таким драконам и стоит давать меч! – заключал он и одобрительно тыкал пальцем в Илидора, хотя в тренировочном зале не было больше никого.

Но Домин считал, что ему внимают, затаив дыхание, тени прошлых владельцев висящих на стенах мечей и щитов.

– Я бы даже настоящий меч тебе дал, Илидор, – расчувствовался Домин Ястро к концу обучения. ­– И ты, пожалуй, даже не сдох бы с ним в первом же настоящем бою!

Илидор хохотал. Тренировки его так здорово бодрили, давали столько дополнительной энергии, что золотой дракон с удовольствием бы проводил в этом зале целые дни, но кто ж такое позволит.

Прослышав про тренировки, Ахнир Талай внезапно забыл, что избегает встречаться с Илидором с того памятного дня на празднике степняков, и велел Янешу Скарлаю привести золотого дракона к повозке, чтобы забрать его в долгую поездку к шахтам Варкензей. Повозок с клетками во дворе стояло целых три, у одной уже сидел Куа и смотрел на золотого дракона ласковыми глазами бешеной лисы.

Илидор, которого Янеш оторвал от полива кустов палянии, был перепачкан землёй, немного облит водой и зол, как лучшее рычание Арромееварда.

– Какой кочерги? – сквозь зубы спросил он Ахнира, буквально приперев его к борту повозки. – Я не могу никуда ехать сейчас, у меня…

Талай мазнул презрительным взглядом по щеке золотого дракона и скупо уронил:

– Лезь в повозку. Твои тренировки отменяются. Тебе рано в города, захухра шпынявая.

– Вот уж хрен, – рыкнул Илидор, наставил на Талая палец и, потрясая им, зло отчеканил: – Только попробуй. Мне помешать. Каждая муха узнает, как ты сломал руку в Урреке.

– Ч-что-что? – Ахнир уставился на золотого дракона, как на взбунтовавшийся пододеяльник, упёр руки в бока и навис над ним, краснея ушами: – Ты мне угрожаешь, бзыря жварная? Да я твою чешуйчатую жопу засуну в самую большую машину, которая тебе в шпынявых кошмарах не снилась, и буду там держать, пока не…

– Давай, – Илидор тоже упёр руки в бока, крылья с сердитым хлопком развернулись у него за спиной. – Кому велишь тащить мою чешуйчатую жопу в машинную, ну? Думаешь, я не увидел, что ты выжил отсюда всех сподручников, которые видели твою пьяную рожу в степях? Кроме Чайота, да, но он сейчас ездит с Жоталом. Ну давай, зови других, они первыми и узнают про полёт Ахнира Талая мордой в полынь! А когда я выйду из машинной, то буду повторять эту историю всем, имеющим уши, а может, я просто убью тех сподручников, которых ты подзовёшь, и тогда мне не нужно будет ждать, пока я выйду из машинной! А что про это скажет Теландон? Что он говорит про тех, кто рвётся управлять другими, не управляя собой?

Талай, совершенно опешивший от такого напора, отступил вбок, поскольку позади была повозка, открыл рот, закрыл рот. Илидор, не дожидаясь, пока эльф придумает ответ, перекинулся в дракона и улетел в Айялу, на прощанье осыпав Ахнира комьями вывороченной земли и воинственно хлеща воздух хвостом.

Он не обольщался: Талай найдёт способ испортить ему жизнь, у Талая целая прорвища возможностей испортить жизнь дракону, и даже с Куа он по такому случаю может найти общий язык. Едва ли Илидор сможет быть настороже каждый миг.

Позднее ему удалось узнать через Даарнейрию, что Ахнир Талай, Балама Увдер и Фалон Мурло с Куа и двумя ледяными драконами уехали помогать добытчикам в стеклянных шахтах Варкензея аж до середины следующего сезона.

И что, разумеется, в первоначальном плане не было брать в стеклянные шахты золотого дракона: во-первых, нечего ему там делать, во-вторых, Илидор на весь будущий сезон был закреплён за Йерушем Найло.

Ахнир просто узнал про тренировки и взбесился.

– И, значит, если я не исчезну отсюда к середине сезона восточного ветра, – сумрачно заключил дракон, – то… нет, я не хочу проверять, что тогда случится со мной.

Людские земли Декстрин, первый месяц сезона сочных трав

Подземья Такарона огромны – как иначе в его недрах могли бы жить тысячи драконов, гномов, пахрейнов и долгое время почти не встречаться друг с другом? И едва ли у дракона, который будет носиться над Такароном и кричать «Э-ге-гей!», есть много шансов случайно наткнуться на затерянное где-то племя других драконов.

Особенно если его там нет.

– Раз их владения были в северных подземьях, то мне нужны карты подземий со всеми их выходами наружу, – говорил Илидор ветвям дерева бубинга, и листья на них тихо шуршали в ответ. – Как думаешь, у кого-нибудь здесь найдутся карты подземий? И чтобы на них был отмечен гномский город Масдулаг?

Поразмыслив, дракон заключал:

– Разумеется, нет. А карты Хансадарра? Как я должен добраться до Такарона, не убившись об эльфов по пути? И как я должен не убиться о гномов в Такароне? Сколько интересных вопросов, где бы выкопать ответы, а? Ну хоть один, чахленький!

В начале сезона сочных трав донкернасцев ожидал контракт в Декстрине, и они отправились на двух повозках: маг сживления Урал Маскай, Йеруш Найло и два дракона, Илидор и Рратан. Нужны были, собственно, только Урал и Рратан, а Йеруш с Илидором просто удачно воспользовались случаем, и, узнав об этом, Илидор едва устоял на месте: хотелось бежать, орать, хохотать и кувыркаться в воздухе.

Если Найло будет таким добреньким, что даст ему карту Декстрина, то дракон изучит по ней прилегающий кусочек Хансадарра!

А если Найло не даст Илидору карту Декстрина, то Илидор придушит Найло и заберёт карту сам.

– Там очередное смещение владык, – Йеруш бегал по двору, тыкая пальцем во всякие нужные штуки, которые требовалось погрузить в повозку. – Изумительное место этот Декстрин, прекрасное: всё время кто-то кому-то режет глотку за кусок зачуханной земли, с которой и получить-то почти ничего! Зуб даю, только не свой зуб, а твой, к примеру: люди всё это делают из одной только любви к резне, а вовсе не ради земель! Словом, там появился очередной владыка двух холмов и лужи близ курятника, но цветные источники находятся как раз в тех холмах. Так что сначала Урал и Рратан окажут услугу этому мужику, Эпадию, а он за это пустит нас исследовать источники. Очень хороший уговор, просто замечательный, но стоит поторопиться, пока этого Эпадия тоже не прирезали. У них там притязатели на земли просто в очередь выстраиваются, ох нет, Декстрин – прекрасное место, изумительное, когда-нибудь я приеду туда, чтобы остаться навсегда, ну или до ужина!

На двух повозках они держали путь в небольшой городок под названием Цепфа, от которого было полдня пути до Декстрина, самого большого города людских владений с тем же названием. Наверное, люди назвали одинаково город и все земли просто для того, чтобы свести с ума возможных захватчиков или шпионов.

В Цепфе донкернасцы должны были встретиться с Эпадием, сыном Баресы, человеком, который сейчас считался владетелем предгорий, пары селений и железорудных шахт, прилегающих к городу Декстрину с юго-запада.

Почему четыреста лет назад люди решили пристроить город к горе – эльфы не знали. Урал Маскай считал, что это свидетельствует о родстве людей и гномов: дескать, тянет человечков к горам, из которых произошли их предки, вот смотрите, и ростом люди невелики – ниже эльфов, а ведь всякому понятно, что за точку отсчёта только эльфов и следует брать, да и вторая ипостась драконов – человеческая, а не иная, что также свидетельствует о происхождении людей от камня.

Сначала Илидор слушал Урала Маская, едва ли не разинув рот, но постепенно понял, что этот эльф способен непротиворечиво связать что угодно с чем попало, и что всякому, кто желает сохранить эмоциональное равновесие и здравый взгляд на окружающий мир, следует слушать Урала Маская как можно реже.

Не зря этот эльф зимой тёрся при библиотеке. Среди слегка двинутых старичков-учёных ему, верно, было очень уютно.

Куда более жадно, внимательно и всеми силами скрывая свою внимательную жадность, следил Илидор за всем, что касалось Цепфы, первого города, который ему довелось увидеть вблизи.

Ровная, широченная дорога, на которой легко могли ехать рядом две телеги да ещё оставалось место, чтобы разминуться со встречной. Пахло пылью, приторной пыльцой неведомых Илидору цветов, лошадьми и почти недвижимым, ленивым воздухом, тяжёлым от лени и солнца. Дорога вела прямиком к зубастой туче, которая поначалу супилась на горизонте неясным серым пятном, а по мере приближения стала обретать стать и смысл: прорезалась каменная стена со стрелами-башенками, разулыбались распахнутые ворота, подпрыгнули из-за башенок дома, чтобы поглядеть, кто это едет по дороге. Навстречу донкернасцам проехало несколько пустых телег, один раз их с руганью обогнал всадник в синей куртке – Урал Маскай назвал этого человека гонцом, но не пояснил, кого он гонит и зачем.

У ворот встали надолго. Илидор слышал, как лениво ругаются стражники, как пререкаются с ними эльфы. Говорили о бумагах, звенели монетами, потом снова звенели монетами, опять говорили о бумагах, потом раздражённый Урал Маскай упомянул имя Эпадия, и после ещё одной короткой заминки донкернасцы наконец въехали в город. Илидор не мог видеть из повозки, что там происходит, но изо всех сил напрягал слух и внимательность, чтобы понять, как нужно попадать в города. Эльфские, человеческие – едва ли они так уж сильно отличаются.

Самое полезное знание дракон получил от группы пеших людей, которые прошли мимо повозок в город, не звеня монетами и не предъявляя никаких бумаг, насколько он слышал. Стражники были поглощены повозками и сочли большой глупостью отвлекаться на путников.

Потом был город – сжимающие дорогу дома, сначала глинобитные, потом каменные и кирпичные, повыше и пониже, узкие и квадратные, иногда коряво-круглые, с маленькими окошками и широченными трубами, с балконами, мансардами. С плоскими крышами, по которым хотелось немедленно побегать в облике дракона, и со скатными крышами, с которых хотелось скатиться, оглушительно вопя. Телега гуп-гупала по мощёным улицам, и вскоре Илидору стало казаться, что каждый шов между камнями заканчивается в его хребте. Улицы были кривыми и холмистыми, широченными и узкими, а потом повозка остановилась. Илидор думал, они приехали, но оказалось, что дальше можно идти только пешком.

Тут Урал и Йеруш почти подрались, выясняя, кто должен идти в харчевню, а кто – оставаться с вверенными драконами, и Урал говорил, что Йеруша никак не касаются дела с Эпадием, сыном Баресы, потому Йеруш должен оставаться тут с повозками и не спускать глаз с драконов. Найло на это кипел и булькал, потому что дорога его «достала и заскучала до смерти, ты видишь, я уже почти мёртвый стою», и он тоже немедленно желал в харчевню, а драконов можно взять с собой.

Илидор слушал их перепалку с ухмылкой: он-то знал, что вопрос лишь в том, кому первому надоест пререкаться, и не сомневался, что Урал сдастся под натиском почти мёртвого Йеруша Найло.

И потому дальше была восхитительная прогулка по городу, и Цепфа в этой части оказалась гораздо, гораздо лучше, чем в привратной. Дома посветлели и обвешались гирляндами ползучего винограда с красно-зелёными листьями, немного пушистыми и очень прохладными на вид. У домов торчали деревца в кадках и толстые полосатые коты, что-то мурлыкающие солнцу. Туда-сюда сновали горожане в смешных одеждах: женщины в платьях с такими пышными юбками, точно под каждой было ещё две, мужчины в рубашках с воланами на груди и узких штанах. У многих мужчин, даже совсем молодых, были тросточки – ими так размахивали при ходьбе, точно вышли на улицу с целью пришибить побольше людей.

Дорога закончилась террасой с тремя каменно-круглыми ступенями в харчевню под названием «Кружка тени».

– Пришли, – ворчливо и без всякой нужды объявил Урал Маскай.

* * *

Илидор сидел в харчевне и цедил пиво из тяжёлой пузатой кружки. На вкус дракона, пиво было кисловатым и горьковатым, но под перчёные рёбрышки шло недурно. На самом деле Илидор не знал, каким должно быть пиво – Найло оказался первым эльфом, которому пришло в голову дать дракону алкоголь, и дракон теперь с интересом вслушивался в собственные ощущения: как холодный напиток щиплет пузырьками горло, и как становятся всё более гулкими звуки, по мере того как пустеет кувшин.

Харчевня эта была, наверное, самой просторной в мире: в зале легко разместилось два десятка столов, стойка во всю стену, что-то вроде подиума в одном из углов – там тоже стоял стол, а за столом со своими приближёнными трапезничал Эпадий, сын Баресы. Трудно было поверить, что все эти люди в харчевне собраны им же для похода, целей которого драконы пока не знали в точности: нечто вроде «испытать действие ядовитых течений на растения». В харчевне всех участников похода, которых оказалось как-то ненормально много, «собирали воедино, чтобы никого не потерять и набраться сил перед дорогой». По поведению собравшихся не было похоже, что они боятся потерять друг друга или набираются сил, – скорее они просто набирались, причём за столом Эпадия пиво убывало быстрее, чем на прочих.

У Найло случился приступ «отцепитесь и дайте подумать», потому он не донимал Илидора и никого другого не донимал, никуда не бежал, не сверкал глазами и вёл себя даже слегка пришибленно. Что-то медленно чёркал угольком на бумаге, глядя на неё пустым взглядом. Иногда прикладывался к своей кружке, едва ли замечая, что именно пьёт, мимолётно морщился и снова смотрел на бумагу невидящими глазами. Рядом в глубокой миске остывал тушёный горох с топлёным салом.

Даже дурацкие частушки, которые горланили конюшие за столом неподалёку, совсем не беспокоили Найло, он их как будто и не слышал.

За соседним столом сидели Урал Маскай и двое сподручников. Еще три сподручника и Рратан – за другим столом. Рратану, разумеется, ни пива, ни рёбрышек никто не дал, дракон мрачно ковырял ложкой перловую кашу с обожаемой людьми жареной морковью и горбился так, словно хочет закрыться от мира крыльями, которых у него не было в человеческой ипостаси. Сподручники косились на Йеруша, который какого-то шпыня предпочёл общество дракона эльфскому – точнее просто кивнул Илидору подбородком на место за своим столом как ни в чём не бывало, а дракон, тоже как ни в чём не бывало, на него уселся.

Не просто так в Донкернасе уже поговаривали: дескать, некоторые эльфы, кажется, подзабыли, что все драконы – драконы, хоть золотые, хоть синие, хоть в крапинку, а Тарис Шабер, по слухам, даже обратился с этим вопросом к Теландону. И ещё говорили, что у Теландона всё-таки состоялось с Йерушем несколько жёстких разговоров, но в чём заключалась их суть, каким был итог – никто не мог сказать.

Илидор поглядывал на бумагу, по которой чёркал Найло, пытаясь разглядеть в хаотичных чёрточках контуры карты Декстрина. Получалось не очень.

– Да я говорю: Эпадий позвал в город магов с их драконами! – раздался звонкий девичий голос за столом у окна, где сидела развесёлая компания молодёжи. – От скажите: барыжат же маги драконьими потрохами?

Илидор осторожно обернулся.

– Зачем кому-то драконьи потроха? – спросил круглолицый здоровяк.

Девушка, к которой он обращался, остроносая белобрысая худышка, закатила глаза:

– Ты как с ясеня свалился, Наругат. Драконьи потроха – они ж страсть какие полезные! А ещё редкие и дорогущие, их аптекари с охотой купят, знахарки купят и маги, может, тоже. Для зелий, для оберегов, для всяких коллехций, какие учёные умники составляют, чтобы ними тыкать друг дружке под нос. И от когда дракон подыхает, положим, от старости или в бою, – получается целая куча полезных потрохов, так куда маги её девают, а? Ну ё, скажешь, закапуют в землю, огнём палят или в речке топят? Не-е! Маги их продают, если не совсем дураки. А может, даже грохают драконов нарочно, чтоб продавать полезные потроха. Я б так и делала! Как новые наплодятся – так старых и на потроха!

Грохнул смех.

Илидор покосился на Йеруша, желая спросить, можно ли ему сломать руку этой визгливой балбеске, но Йеруш ничего не слышал, погружённый в свои заметки. Дракон вздохнул. Он, конечно, предполагал, что ответом было бы категорическое «Нет», но, как говорил Илидору весь его не особенно богатый опыт, – если не спрашивать и не пытаться, то вариант будет только один, а если спрашивать и пытаться – то целых два.

– Охотникам на здоровых зверюг дюже помогает коготь дракона, – продолжала вещать девушка. – Коготь цепляют на шею навроде амулета. И кабаны сами падают замертво!

За столом раздалось редкое недоверчивое «У-у-у». Илидор заметил, каким тяжёлым, полным тоски взглядом смотрит на развесёлую компанию Рратан, и золотому дракону крайне не нравились глаза Рратана. В них была такая застарелая, угрюмая злоба и тоска, которая просто не могла где-нибудь не прорваться, и очень странно, что эльфы этого не видят, что эльфы продолжают таскать этого дракона с собой, как ни в чём не бывало.

Это был совершенно не тот Рратан, который меньше года назад рассказывал ядовитому семейству про долинные селения Декстрина.

– А из чешуи со щёк, аптекарь сказал, целительное зелье варят. Такое, ну, от мелких хворей помогает: кто животом мается, значит, или если зудянка от мёда приключилась. Или во, с похмелья если, слышьте? А от дурных хворей…

– Бэ-э! Я не буду пить варево с драконьих щёк! – перебил девушку новый голос, не по-взрослому шаткий, того и гляди оборвётся и рухнет. Говорившего не было видно за спиной круглолицого толстяка.

Хохот рассыпался по залу, звеня, как мелкие монетки, и тут же его взрезал голос другой девушки, тоже светловолосой, веснушчатой:

– Стыдись, Агосто, сын Яшейры! Не твои ли родители восстановили рецепт мохового пива? Не они потратили на это многие годы? Чего только им не доводилось пивать и едать, пока они не…

– Сама стыдись, Домина, дочь Имзерия, – перебил девушку шаткий голос, – если не можешь вытерпеть зудянку или похмелье без какого-то пойла! Не буду я пить варево с дракона, и всё тут!

Илидор глубоко вдохнул, стал смотреть в потолок и повторять себе, что не стоит обижаться на людей, они всё равно скоро умрут.

Голоса помалу стихли, зал наполнился ровным гулом. Дракон снова принялся за рёбрышки и подумал, что люди, верно, совсем тупые, если не могут сопоставить предстоящую поездку с Эпадием, таинственных эльфов-магов с драконами и совершенно не таинственных эльфов, которые сидят за тремя столами вот в этом самом углу.

– Слу-ушайте!

С этими словами на лавку рядом с Йерушем свалился лёгкий на помине Эпадий, сын Баресы. Был это мужчина лет за тридцать, широкий в плечах, увесистый лицом и животом, с изрядными проплешинами на лбу. Эпадий носил плотную, жаркую с виду рубашку травно-зелёного цвета, вытянутые на коленях штаны и легкий плащ, который картинно перекидывал через руку на ходу.

От Эпадия несло пивом, лошадиным потом, задохнувшимися в сундуке тканями. Плюхнувшись на лавку, он уставился почему-то на Илидора – из-под жидких бровей с длинными лохматыми волосками блеснули угольно-чёрные глаза и снова стали почти незаметными на красном от загара длинноносом лице. Но при первом взгляде на Эпадия в глаза бросался не длинный нос, удивительно породистый и беспомощный для такого большого лица, а усики-нитка. Они как будто убежали от другого человека, заблудились и прикорнули перевести дух на лице Эпадия.

– Вы можете достать драконицу?

– Можем, – осторожно ответил Илидор. – Мы постоянно всех достаём, особенно он, – и ткнул пальцем в Йеруша.

Тот почему-то не отмахнулся, как обычно делал, находясь в глубоком «отцепитесь и дайте подумать», а вынырнул из своих почеркушек и стал смотреть на Эпадия как на нечто весьма удивительное и немного смрадное.

Тот рассмеялся, и под усиками-ниткой разверзся рот-провал – Илидор вдруг подумал, что туда сейчас начнёт засасывать еду, питье, стулья, столы и гостей. Спине сделалось мурашечно, крылья не двинулись, но напряглись, не уверенные, стоит им прижаться к дракону или развернуться с громким хлопком, чтобы рот-провал Эпадия захлопнулся хотя бы от неожиданности.

– Не, – тот мотнул стрижено-плешивой головой, опёрся на столешницу и подался вперёд, нашёл глаза Илидора своими невнятными глазками. – Я про то чтобы достать драконицу и приволочь сюда. Мне приволочь девку-драконицу, понял? Тока чтоб горячую девку, огненную драконицу, ага?

Пока Илидор таращился на Эпадия, не понимая, куда разбежались от него все слова, голос подал Йеруш Найло.

– Да легко, – произнёс он скучным тоном, который наверняка утащил у кого-то другого в ночи, поскольку Йеруш Найло так не разговаривает. Развернул свою стопку бумаг, положил ногу на ногу и взял уголёк, готовый записывать. – Что передать вашему стряпчему, семье, наследникам, друзьям и врагам?

– Чего? – моргнул Эпадий и пальцем оттянул высокий ворот своей травно-зелёной рубашки. – Какие стряпчие? Драконицу мне привезите, говорю. Огненную бабу.

– Привезём, – угодливую улыбку Йеруш тоже явно спёр у кого-то, а может, даже не у одного, слишком уж противно-сальной она была, будто составленная из десятка других угодливых улыбок. – Мы привезём драконицу, она вас съест, и что тогда мы должны будем передать вашему стряпчему, врагам, семье…

– С-с… – из Эпадия будто выпустили воздух, он съёжился, будто застигнутый за чем-то постыдным только сейчас. – Съест? Почему съест? У вас там разве не этот, как говорят… – покрутил кистью. – Бурдак с драконьими бабами. А?

Илидор и Найло молча смотрели на него. Илидор – зло, Найло – с выражением терпеливого ожидания: дескать, что всё-таки передать вашим врагам, когда драконица вас сожрёт?

– Ну ладно тогда. Тогда не надо везти. – Эпадий поднялся, неловко поджал руки к животу, шагнул назад, замялся, вспомнил про свой плащ, неловко скомкал полу. – А точно у вас там не бурдак, ну?

Когда он наконец отошёл, отирая лоб, оглядываясь по сторонам – какие ещё прекрасные идеи содержит этот славный мир? – Найло назидательно произнёс:

– Учись, пока я жив. Ты бы, небось, принялся бормотать о правилах и «это совсем не то, что ты подумал»…

– Не, – Илидор потянулся к рёбрышкам. – Я бы просто ему врезал.

– Ну-ну, – Йеруш обернулся на стражников, которые стояли у двери, прямые, как черенки лопат.

Дракон пожал плечами. Он ожидал, что Найло вернётся к своим почеркушкам, но тот не торопился уходить обратно в «дайте подумать», смотрел на Илидора задумчиво, покачивал зажатым между пальцев угольком.

– Правила – это как попытка держать дым в трубе, – наконец изрёк Найло. – Что-нибудь да просочится. Сквозь правила про межвидовые отношения тоже что-нибудь да просачивается, да, ну скажи?

Дракон обгрызал рёбрышко.

– Ну скажи, Илидор!

Тот поморщился.

– Всякое бывает. Не ори.

Потому подростков и выводят в Айялу, когда они обретают человеческую ипостась – чтобы расширить мир детского крыла, сделать драконышей менее зависимыми от воспитателей. Потому по лабораториям ходят старейшие – бдят хотя бы за тем, за чем могут. Потому, как говорят, в прежние времена нескольким эльфам просто оторвали руки, которые те вздумали распускать, и ещё говорят, даже драконы могут так делать. Илидор не знал, правда ли это, и не знал ни одного дракона, который оторвал бы эльфу руку безнаказанно, зато он помнил сподручника, который пропал из Донкернаса мгновенно, стоило лишь ему зажать в тёмном углу снящую ужас Шатэмаат. И ещё Илидор помнил, какую порку получил Яшуммар, стоило ему погладить по плечику Цедду Хамло – кожа со спины Яшуммара потом свисала лохмами, но даже лечивший его Диер Ягай кривил губы с таким видом, словно сокрушался, что дракону маловато досталось. А эфирный Рдук был сослан в лаборатории после того как порассуждал в спальном крыле о допустимости и даже весьма-себе-желательности связей с эльфами – дескать, ну что такого-то, не сильно они отличаются от драконов и очень даже привлекательны вообще-то. Рдука явно сдал кто-то из шпионов, но остальные драконы, по правде говоря, даже испытали некоторое облегчение.

– В Донкернасе ничего нельзя скрывать долго, – наконец сказал Илидор, потому что взгляд Найло уже почти прожёг в нём дыру. – Хоть ты из шкуры выпрыгни, все всё узнают рано или поздно. Обычно рано. Эта сраная тюрьма очень маленькая на самом деле, очень туго набитая эльфами и драконами, ты ведь замечал?

– Ты не считаешь её тюрьмой, – вместо ответа возразил Йеруш.

Илидор не усмехнулся ехидно, сдержался. Если Найло думает так – что же, тем лучше.

– Но однажды ядовитая драконица сбежала с эльфом, – продолжал он. – Давно, ещё до моего рождения. Можешь расспросить других, они расскажут больше; драконицу звали Дизэйра, а эльфа… не помню. Когда они сбежали, Дизэйра даже не должна была потерять ипостась, понимаешь, как ловко? Слово связывает нас с эльфами, в первую очередь с учёными и магами Донкернаса – ну она и осталась с учёным и магом Донкернаса. А другие говорят, что ипостась она потеряла, поскольку интересы Донкернаса были хамски попраны. В любом случае, с тех пор стало ещё строже.

– Обожаю шаткие конструкции, – фыркнул Йеруш. – Особенно когда они ходят в шкурках неразрушимого. Да-а, они ходят, такие уверенные и важные, а у самих ветер свистит во всех щелях…

Илидор поднял руку, и Найло умолк. Дракон смотрел куда-то поверх его плеча, и лицо у него было таким, словно он обнаружил там, позади Йеруша, ответ на все свои вопросы, вот просто все и разом.

Найло обернулся и сначала не заметил ничего особенного. Гости уже начали прохаживаться по залу туда-сюда. Эпадий стоит у своего стола и говорит с…

Гномом. Йеруш сперва не увидел его или же просто не понял, что видит его, ибо гном был почти на голову ниже человека, даже такого не слишком высокого как Эпадий, к тому же гном не двигался. Он стоял перед бурно жестикулирующим Эпадием, сложив на груди мощные короткопалые руки, и слушал его, лишь едва заметно шевеля массивной челюстью. Вопреки представлениям Найло о подземном народе, гном оказался безбородым, зато полностью соответствовали тем же самым представлениям крупный нос и кустистые брови. Блекло-русые волосы собраны в высокий хвост на затылке, на выбритых висках виднеются рисунки, а может, татуировки. Одежда – тёмные штаны и красно-коричневая рубашка обычнейшей шерсти, а вот жилетка диковинная, из бурого меха с густым подшёрстком и редкими длинными прядками над ним, и пояс толстый, с массивной пряжкой. На поясе висел топор или, скорее, топорина едва ли не в полгнома размером, и как-то сразу было понятно, что это гигантское оружие удобно и привычно своему хозяину, и что предложить ему снять оружие – ещё более неуместно, чем предложить снять штаны.

Илидор уже был на ногах, глаза его горели так, что золотые отблески подсвечивали ресницы.

– Пойдём к ним! – дракон оперся ладонями на стол, едва не свалив его, даром что стол был тяжеленный. – Пойдём подойдём! Йеруш, поднимай задницу, что ты пялишься на меня?

– Отцепись, – мотнул головой Найло. – И помолчи. Мне не нужен гном, мне нужно подумать, нам скоро ехать к…

– Не нужно тебе думать! Давай поднимайся! Расспросишь гнома про воду в Такароне, про Хансадарр расспросишь, давай, Йеруш, пока он не ушёл!

Найло поставил локти на столешницу, сложил пальцы шалашиком и стал смотреть на Илидора так невозмутимо, что дракону больше обычного захотелось запинать эльфа ногами.

– На кой тебе гном? Внятно, чётко и честно.

– Ты что, ненормальный? – Илидор навалился на стол, ещё мгновение – и запрыгнет на него, затопает ногами. – Это же гном! Я никогда не видел гнома!

– Так вон он стоит, пялься хоть до посинения.

– Я хочу послушать! Вдруг он расскажет про Такарон! Мне что, не может быть интересно про Такарон?

– Нет, не может, – отрезал Йеруш. – Сядь на жопу, Илидор.

Дракон уже почти послал Найло в пропасть и отправился слушать гнома сам, когда Йеруш добавил:

– Это прямое указание, сделанное в интересах Донкернаса, если ты не понял. Ты сейчас можешь сорвать наш контракт. Мы не знаем, что там делает этот гном, зачем он нужен Эпадию и как отреагирует на дракона.

Илидор едва не застонал, скрипнул зубами, полоснул Найло злым взглядом. Тот смотрел на дракона с вежливым любопытством.

Улететь прямо сейчас. Сигануть в окно, сменить ипостась и улететь. Отсюда до Такарона, должно быть, лишь немногим дальше, чем от Донкернаса, и плевать, если дракона увидит каждый встречный по пути, если эльфы сумеют отследить его маршрут. Плевать. Пока они узнают – он уже доберётся до Такарона, а там… А там его прибьют гномы.

Безупречный план.

Вот что ты будешь делать! Каждый новый день неволи ложится на плечи бессмысленным грузом, каждая попытка узнать больше заканчивается примерно вот этим: вместо ясного представления о том, что ждёт впереди и как с этим справиться, – отрывистое «Сядь на жопу» и досада на себя.

Ну уж нет. Пока гном тут – дракон никуда не полетит, то есть не побежит.

И вообще, Илидор не может улететь, ничего не объяснив Даарнейрии… или не попытавшись забрать её с собой. Может быть, она предпочтёт человеческую ипостась на свободе драконьей ипостаси в тюрьме.

Илидор знал, что Даарнейриа такого не выберет, но он должен спросить.

Медленно опустился на лавку. Он ожидал, что Йеруш осклабится или отпустит едкое замечание, или сделает вид, что всё идёт именно так, как должно, и не о чем тут говорить. Эльф медленно покачал головой, словно не в силах поверить, сколь тупой дракон сидит перед ним, и уткнулся в бумаги.

Ну да. Найло не хотел, чтобы гном опознал в Илидоре дракона. А Илидор даже не знал, способен ли гном это сделать на глазок.

Быть может, дракон и в самом деле тупой, но ещё большая тупость – упустить гнома, ничего не узнав! Даже если это вершинник, который давно ушёл из Такарона в надкаменный мир, – всё равно он знает о нынешнем Такароне куда больше, чем Илидор или чем драконы, покинувшие гору двести лет назад!

– Не дёргайся, – бросил Йеруш, не поднимая головы. – Ясно же, что гном тоже поедет в Декстрин – на кой бы ещё он пришёл сюда?

Илидор сглотнул.

– Но ты будешь ехать туда в клетке, – закончил Найло, не поднимая головы от бумаг.

* * *

Непонятно, почему гнома звали Вран Бесшумный, – он оказался говорливым и громогласным, что, впрочем, очень устраивало Илидора.

Вдоль дороги то и дело попадались большие соломенные чучела, обряженные в людскую одежду. Два-три раза – даже группками, окружающими небольшие глиняные домики. На одиноких чучел люди не обращали внимания, домикам серьёзно кивали, прикладывая к груди ладонь. Припекало солнце – снаружи, разумеется, не в повозке, надрывались птицы в полях и на лугах, то и дело вдали вырывалась из травяного ковра острокрылая стайка, перелетала на небольшое расстояние и снова терялась среди зелени.

Полог оставили открытым, так что Илидор хорошо видел всё, что происходит снаружи, а оттуда, из солнечного дня, почти не видно было Илидора, если только не вглядываться в нутро повозки. Дракон разглядывал своих случайных спутников-людей – они то и дело догоняли и обгоняли друг друга, перекликались, менялись местами конники, ослинники и повозки, некоторые шагали, держась за стремена, – процессия двигалась так медленно, что можно было без особенного труда поспевать и пешком.

Насколько Илидор понял из разговоров, у Эпадия не было необходимости тащить за собой столько народа, просто он желал, чтобы его передвижения по дорогам были всем заметны и внушали почтение. Видимо, насмотрелся на выезды владык эльфских доменов – или, скорее, ему кто-то рассказал о них. С процессией ехали на ослах несколько эльфов, незнакомых Илидору и явно местных. Одеждой, взглядами, манерой говорить и держаться подальше от тех, с кем говорят, они отличались от донкернасцев, а также от других эльфов и от немногочисленных людей Эльфиладона, которых Илидору доводилось встречать.

Гном Вран Бесшумный некоторое время шагал рядом с одним из таких эльфов, позади и чуть сбоку от повозки Илидора. Сначала их закрывала телега, гружёная чем-то тяжёлым и массивным, скрытым наваленными сверху тряпками. Потом телега подотстала и сместилась по дороге левее, так что эльф, ведущий в поводу ослика, и гном оказались недалеко от повозки Илидора, и дракону стал слышен их разговор.

– … подумал, совсем плох стал этот мир, если Вран Бесшумный присягнул на верность Эпадию, сыну Баресы. Рад ошибаться, рад.

Гном зубасто улыбался, всем видом своим показывая, что не на миг не принял слова эльфа за чистую монету.

– Ты как будто ожидаешь, что мне надоест это повторять, Валшут, или что я передумаю, – степенно заговорил он.

Каждое слово Врана было столь же веским (или увесистым?), сколь шаги, которые он впечатывал в дорожную пыль. Гном не брёл и не шёл, не поспешал и не тащился по дороге – он наматывал её на подошвы своих башмаков, как наматывают нить на клубок, неспешно и мерно, положив топор на плечи и крепко держась двумя руками за рукоять.

– Но я скажу тебе снова: Вран Бесшумный никому не присягает, Вран Бесшумный был и остаётся подданным короля Югрунна Слышателя!

Илидор вцепился в прутья решётки. Он помнил слова Арромееварда про короля Ёрта Слышателя, принявшего Слово драконов, и про то, что теперь Гимблом, верно, правит его потомок. Значит, так и есть, и потомка этого зовут Югрунн.

– Всё ещё не похоже, чтобы твой король так считал, – поджал губы эльф. – Продолжаешь раз в год ходить к вратам Гимбла?

– Ну а то, – с достоинством подтвердил гном и вдруг очень заинтересовался летающими по небу птичками.

Эльф, вздохнув, со значением поглядел на висок своего приятеля – Илидор так и не мог разобрать, что там такое, то ли рисунок, то ли татуировка, то ли полустёртый рисунок или татуировка.

– Не-ет, – спустя время снова заговорил гном, – старого шестинога новым пастбищем не приманишь. Я гном из Гимбла, а не вершинник паршивый, родства не помнящий. Сколько ни живу в солнечном мире, как ни люблю его – а родной мой край там, в подземьях. Там всё правильное, понимаешь, такое как надо. А тут… иное. Сезоны ваши дурацкие я так и не выучил, вот что ты на это скажешь? Вот какой нынче день, ты мне скажи!

– Двенадцатый день сезона сочных трав, – с деревянным лицом проговорил эльф.

– Ага, – хохотнул Вран. – А на мой лад – двенадцатый день сезона кипящей лавы, так-то, Валшут.

– И что? – поджал губы эльф. – Ты не в глубинах Такарона, Вран, тут нет сезонов кипящей лавы, вовсе неуместны твои показательные…

– Так и ты не в Эльфиладоне, Валшут! – оглушительно заржал Бесшумный. – Ты в людском Декстрине, и тут вовсе нет никаких сезонов, а есть двенадцатый день третьего месяца весны, верно я говорю?

Илидор ожидал, что эльф подожмёт губы с видом бесконечного долготерпения и всепрощающего снисхождения, но тот лишь вздохнул.

– Не-ет, Валшут, – гном блеснул зубами и поудобнее перехватил рукоять топора, – рано или поздно мне дозволят вернуться в Гимбл и встретят там как своего блудного сына, и я расскажу моим собратьям много дивных историй, каких им не услышать от торговцев, выходящих наружу. Разве торговцы видели мосты Ортагеная или степи Уррека? Охотились на жирных приморских птиц в Зармидасе, топили с них жир для светильников? Разве они наёмничали в войсках, что дерутся за земли Декстрина? Разве они работали бок о бок с драконами, а? С драконами! Ты подумай! Это ж вражины наши лютые, мы вышибли их из подземий двести лет назад! А теперь мне доведётся поглядеть живцом в их змеежопые глаза! Не-ет, Валшут, ничего такого и не снилось торговцам, а никто другой и не выходит из Гимбла так, чтоб вернуться. И когда мне дозволят снова прийти домой…

– Лет через тридцать или никогда, – бесстрастно вставил Валшут.

– А пусть и через тридцать! Тем больше историй у меня наберётся! А когда я вернусь в Гимбл – поверь, я стану самым желанным гостем в любой харчевне на Перекрёстке, или пусть затупится мой топор Костегрыз! И я буду самым приглашаемым гномом в Учёный квартал – ведь пожелают же умники-векописцы отлипнуть от своих древностей и заняться тем, что происходит снаружи, а? Скажи, Валшут? Я б занялся. Да.

Потом эльф и гном подотстали, их место занял мужчина-конник со взглядом невыспавшегося медведя и глубокими сердитыми морщинами у рта.

Илидор отлепился от решётки, уселся на пол в глубине клетки и стал думать: о Такароне, короле Гимбла Югрунне Слышателе и умниках из Учёного квартала, у которых, вероятно, отыщутся карты подземий.

Остаётся придумать, как убедить их помочь дракону.

И как дракон доберётся до Гимбла, не волоча на хвосте вопящих эльфов, конечно.

Если он собирается двигаться скрытно, а не кричать на весь Эльфиладон: «Смотрите, я тут!» – ему потребуется некоторое количество монет или чего-нибудь, что можно обменять на монеты. Несколько раз Илидор видел, как донкернасцы расплачивались в поселковых лавочках засушенными плодами мельроки, но когда эти деревья начинают плодоносить – их охраняют рьяно, не то что дракон – гусеница не подползёт незамеченной. А где хранится запас плодов, если их вообще запасают – Илидор не знал. Но есть ведь и другие вещи, которые можно обменять на монетки, правда?

Впереди полупьяными голосами тянули похабные частушки. Сбоку с гоготом обсуждали какую-то Ноогу, дочь Сазара, и её мухобойку. Позади повозки теперь ехал на ослике немолодой бородач и жаловался шагающему рядом эльфу на недосбор мёда из-за нашествия акациевой тли.

Илидор зажимал уши ладонями и шипел, совсем как Йеруш Найло: «Да заткнитесь вы все, наконец, и дайте подумать!».

* * *

Та громоздкая телега, которую видел Илидор в дороге, оказалась одной из нескольких, везущих детали машины – самой удивительной, совершенной и мерзкой машины, какую доводилось видеть золотому дракону. Было это нечто вроде телеги или, скорее, кровати с двумя сидениями, перед передним на уровне подбородка сидящего была установлена изогнутая трубка с округлым упором – словно требовалось положить на эту штуку лицо и… что-то пить из трубки? Машина оказалась передвижной, с шестью ногами на плоских основаниях.

Собирали её люди, а Врана Бесшумного привлекли, вероятно, как консультанта: он временами подходил и что-то буркал, тыкая толстыми пальцами то в одну, то в другую деталь механизма. Потом ходил вокруг машины, окидывая её критическим взглядом.

– Пружинный ход, – вещал он, делая вид, что говорит себе под нос, – это больша-ая глупость, или моё имя не Вран Бесшумный. Настоящие машины двигаются на пару, а настоящие живые машины – на лаве, так-то!

Илидор содрогался. Люди раздражались, что было понятно по их резким движениям и по тому, что они начинали всё ронять. Вран довольно улыбался и ходил туда-сюда вразвалку. То и дело тыкал куда-нибудь пальцем и заявлял, что «этот ремень тут ни в кочергу не упёрся, ставь на два пальца, на два, я сказал, ну!».

Они приехали к небольшому поселению в предгорьях, похожих на те, о которых когда-то увлечённо рассказывал Рратан: запах горьких трав, лёгкие деревянные дома со скатными крышами – только без подпорок, жужжание пчёл… В селении не было ни единого человека или животного, и видно было, что место покинуто в спешке: Эпадий выставил отсюда жителей, чтобы провести свой опыт с машиной и ядовитым драконом.

Сам Эпадий расположился выше по склону. Для него поставили шатёр, стол, натащили еды и питья, и сын Баресы, лениво что-то жуя, благодушно наблюдал за происходящим внизу.

Йеруш Найло незаметно убежал «погулять» по восточному склону, в направлении водопадов. До них было довольно далеко, особенно с учётом обманчивых горных расстояний, но пройдя немного и ещё немного, можно было увидеть воду, падающую с одного из водобойных колодцев ближайшего водопада, оранжевого.

Наконец машина была собрана, Вран снисходительно буркнул: «Ну, видал я сборку и похуже», а Урал наконец объяснил Рратану его задачу.

– Я должен… сделать что? – переспросил ядовитый дракон.

– Сесть в машину, пристегнуться и двигаться вперёд, выдавая яд, – с выражением бесконечного терпения повторил Урал Маскай. – Вот к этим домам. Вот к этим грядкам. Эти – удобрить, те – отравить, но аккуратно, чтобы яд подействовал в течение нескольких дней. Приступай.

Дракон смотрел на Урала как на безумного и не двигался с места.

В самом деле, зачем такие трудности, почему нельзя просто взять яд и использовать его – ну пусть Эпадию требовался свежий яд, до того свежайший, что нужно было притащить сюда дракона из Донкернаса, но машина-то зачем?

– Давай уже, бурдюк с язвами, – шипел Илидор, бродящий туда-сюда у повозки со своей клеткой – дальше его сподручники не отпускали. – Просто сделай это, и мы с Найло поедем в Декстрин. Я увижу Декстрин. Потом я увижу цветные водопады. А потом – снова Декстрин. О-о, ну давай же лезь в эту… жуткую…

Бормотанием он пытался скрыть собственную нервозность – на самом деле Илидор не представлял, как Рратан это сделает. Сам Илидор по доброй воле не полез бы в чрево машины никогда – впрочем, Илидор был ещё молодым и впечатлительным драконом, а Рратану почти сто лет, и паршивых ситуаций в его жизни уже случалось столько, что ещё одна…

…его пугает ничуть не меньше, чем пугает Илидора, потому как машина – это, лупить её кочергой, машина!

Золотой дракон видел, как медленно поднялись и опустились плечи Рратана – дракон сделал глубокий вдох и шагнул вперёд с таким трудом, словно его оттаскивали назад.

– Так это он, значит, дракон? – к Илидору и сподручникам подошёл Вран Бесшумный. – Надо ж тебе, а с виду приличный парень!

И уставился, качая головой, на Рратана, который медленно, очень медленно залезал в седло.

– На кой ёрпыль такие сложности? – один из сподручников сплюнул себе под ноги. – Дракон и так может удобрить или травануть чего. На кой машина?

– Так у Эпадия планов громадьё, – гном хитро усмехнулся, с прищуром наблюдая за драконом. – Боишься машины, значит, животное, да? Хе-хе! Да, Эпадий – он весь такой прогрессивный и придумал вот скорую обработку полей, чтоб урожай с них так и пёр, так и пёр, и чтоб можно засадить ячменем ну и рожью там всякой кучу полей, отсюда и по самую по репку. Механиков толковых нанял, с самого Чекуана, магов земли притащил. Это ж у них ещё недособранная машина, с одной только поливалкой, а ещё на неё и боронилка цепляется, и с прополкой потом чего удумает, да только я всё равно скажу так: ржавь это смешная, а не машина, на пружинном-то ходу! Устанет он чинить эти свои поливалки, вот чего я скажу.

Рратан залез на сиденье, как-то обмяк на нём, точно вот-вот стечёт наземь лужицами яда, и люди-техники принялись дёргать рычаги, настраивая под дракона сиденье и трубку. Рратан сидел зелёный, стискивал зубы и мелко трясся.

– Ну вот, так для своих полей Эпадий будет брать драконов, чтоб они землю удобряли, а для соседских полей будет давать драконов на отравление, только чтобы чисто-крыто было, поняли, да? Чтоб его земля, значит, цвела, а на соседских пусть неурожай и голод будет, и Эпадий их задёшево получит тогда, ну и с крестьянами тоже, значит. Он такой, Эпадий, всё тишком, всё ладком, только потом глядь – а все вокруг ему должны. Он же из процентщиков, башка у него варит, хоть по виду и не скажешь, с самых низов вскарабкался. Если в этих землях продержится месяца два и никто не прирежет – так считайте, что соседние тоже у него в кулаке, и всё так красиво сложилось, словно бы само собой, ага. Это всё он мне, конечно, словами не говорил, я сам скумекал, да и чего тут кумекать-то. Знаю я этого сына… Баресы.

Что же, выходит, Теландон понимал, на что идёт, отправляя сюда Рратана – если всё получится, то для ядовитых драконов Донкернаса появятся сезонные задачи: там удобрить землю, сям отравить… да ещё машина, можно не сомневаться, увеличит ядообразование у драконов, весь вопрос лишь в том, не сдохнет ли дракон от обезвоживания или от разрыва сердца на такой сезонной работе, но тут уж донкернасцы что-нибудь придумают. И вот почему Урал Маскай с такой терпеливой настырностью загоняет Рратана в седло. Он знал, что если всё удастся в лучшем виде, то Донкернас получит выгодный долговременный контракт.

Если, конечно, прав не Йеруш Найло – тогда Эпадия, сына Баресы, кто-нибудь вскорости прирежет.

Рратану, сидевшему в машине, что-то объясняли люди. У Рратана был вид человека, сознание которого давно ушло гулять, но окружающих это, кажется, не смущало ничуть. Рукояти, рычаги, крутящиеся ручки, всё весело звякало и дзенькало, и даже у Илидора, стоящего поодаль, шевелилась на загривке несуществующая чешуя. На месте Рратана он бы спятил, тихо и без затей.

– Вот так! – торжествующе заявил наконец один из людей, самый бородатый и тощий, с глазами вдохновлённого маньяка. – Всё легко настраивается! Всё как надо подгоняется! И твоим сородичам тоже будет удобно! Под кого хошь подгонку сделаем, хоть под драконицу, хоть под драконёнка! А щас мы с тобой поедем во-он туда, сперва пройдёмся слева, я буду править…

– Какую ещё подгонку под любого? – очнулся вдруг Рратан. – Под какого такого любого?

– Да не боись! – мужчина, уже забравшийся на заднее сидение, хлопнул дракона по плечу, – эту машину за тобой оставим, если захочешь, она зовётся Карька, так и будешь говорить: Карька – моя! А твоим родичам другие справим, может ещё и лучше…

– Родичам? – в один миг вместо трясущегося от ужаса дракона в машине оказался разгневанный дракон. – Вы хотите нас всех усадить в машины?

Рратан рванул ремень, воздух вокруг дракона вспыхнул дымкой зеленью, слова потерялись в рычании, которого не могло издавать человеческое горло.

Сподручники рванулись к Рратану, грозно гаркнул Урал Маскай.

Бородатый мужчина попытался с воплем дать дёру из машины, но не успел: Рратан сгрёб его за плечи и швырнул в трёх сподручников справа, уже поднимающих дубинки, сам выкатился под ноги двум сподручникам слева, получил удар по плечу, взревел оглушительно. Эльфы, караулившие Илидора, схватили его за руки, скрутили, повалили наземь – золотой дракон даже не дёрнулся от удивления, в кои-то веки его сумели застать врасплох.

– Эй, вы чего? – спросил кто-то сверху голосом Врана Бесшумного, и перед лицом Илидора оказались его башмаки. – Вы чего на парня кинулись, вашу кочергу?

Судя по залихватскому «Э-эх!» и хрипам, Вран сгрёб сподручников за шкирки, а судя по тому, что они перестали давить на Илидора – гном просто сдёрнул их с золотого дракона. Тот едва не расхохотался от такого поворота событий, но тут его обдало горячим и щипучим воздухом, люди заорали испуганно, гном заорал тоже – ругательно, а когда Илидор наконец сумел подняться на ноги – забывшие про него сподручники бежали к машине, над ней с рёвом закладывал вираж большой дракон, похожий на бревно с лапами и гигантскими крыльями, а вокруг творилось нечто вроде конца света.

Воздух раскалился, в нём взрывалось что-то мелкое и горело что-то дымное – не от огня, от яда, в небе нарастали огненные камни – на самом деле не огненные и не камни, воздух всё нагревался и начинал закручиваться маленькими смерчами, жёг грудь и раздирал горло. Вокруг бегали и кричали люди, многие бросились прочь, вниз по склону. На Илидора налетела светловолосая девушка – та самая, что желала прикупить драконьих потрохов, пискнула, пробежала мимо, кашляя. Пронёсся большими скачками бородач, который только что обещал каждому дракону по комфортной машине. С истошными криками пробежала группа людей, от которых Илидор едва успел увернуться, до того опешил, внезапно оказавшись в этом смрадно-горючем пространстве.

Закрывая нос рукавом, золотой дракон слепо метался между домами и сараюшками, которые вдруг оказались повсюду, натыкался на ящики и какой-то хлам, валявшийся под ногами. Глаза ело – словно соли сыпанули, земля мелко дрожала, рёв Рратана становился всё ниже и жутче. Тарахтя и громыхая, содрогалась упавшая набок машина, словно кто-то пинками бил по ней из-под земли, желая выбросить ввысь, в небо, чтобы она упала вверх и летела всё выше и выше, пока не сгорит в солнечном пламени. Рёв Рратана ввинчивался в уши, бил по чему-то внутри головы, ослеплял и не давал дышать. Из глаз текли слёзы. Илидор стал пробираться за дом ощупью. Споткнулся о тело человека – мёртвый или без сознания?

Рядом с домом рухнул с неба огненный камень – как будто земная твердь раскололась орехом, и камень тоже раскололся, исторг трупное зловоние и едкую взвесь. Сквозь слёзы Илидор не мог толком понять, что такое этот камень на самом деле – сгусток яда в коконе плотного воздуха или сжатый воздух, обнятый ядовитой скорлупой, или в самом деле здоровенный валун, загоревшийся от чего-то невыразимо ядовитого? Да какая, в общем, разница!

Откуда у Рратана столько силы? В него словно вселилось ещё целое стадо ядовитых драконов, словно сама исконная магия обмотала его собой, как плащом, а теперь передумала и силится вытряхнуть!

С грохотом разлетелась на куски стоявшая у дома бочка, выплеснула в небо фонтан чего-то шипящего и смердящего гнилым луком, к горлу подкатило, из глаз с новой силой хлынули слёзы, и в то же время казалось, будто вся влага из глаз испарилась и они сжались до размера горошин.

Лёгкие раздирало, словно в них завелась колония тараканов, и, кашляя, Илидор отполз за дом. Тут воздух оказался чуточку чище, рёв Рратана как будто немного притих.

Почти сразу за домом вилась тропинка, спускавшаяся к озеру, а там, внизу, было нормальное озеро и совершенно обычнейший склон без бешеных драконов.

И без эльфов.

Илидор, жадно хватая ртом воздух, поднялся на подрагивающих ногах, опёрся ладонью о шершавую деревянную стену, отёр глаза рукавом. Дом и землю тряхнуло от нового рёва Рратана. Шаг. Ещё один шаг. В этом безумии никто не заметит, как один ма-аленький золотой дракон куда-то подевается…

– Илидор, место! – гавкнул откуда-то Урал Маскай, и дракон словно очнулся.

Что на него нашло? Он бы не ушёл далеко сейчас. Наверное.

Он не готов. Наверное.

Когда он будет готов?

– Илидор, бзыряй тебя захухрой, в клетку! – заорал вынырнувший из-за угла сподручник и махнул дубинкой.

Как они могут что-то рассмотреть в этом безумии? Золотой дракон покрутил пальцем у виска и ткнул пальцем в небо, перекрикивая грохот:

– Какая клетка, если он…

И вдруг оказалось, что золотой дракон орёт в оглушительной тишине, потому что миг назад всё вокруг стихло. Бешенство ядовитого дракона выплеснулось вовне и закончилось, остался только большой и неуклюжий с виду крылатый зверь, повисший в воздухе над крышами долинных домиков.

Они выглядели ужасно испуганными и беззащитными перед большим зверем, опасливо прикрывались ушами-скатами, умоляюще поднимали пальцы-трубы и флюгеры.

От стоящей неподалёку эльфской повозки бежали сподручники с самострелами, заряжёнными тяжёлыми металлическими болтами, и ядовитый дракон при виде их вздрогнул, поднялся выше, а потом ещё чуть выше.

– Вот это будет история! – глядя на Рратана едва ли не с любовью, проговорил Вран Бесшумный. Оказывается, всё это время он невозмутимейше стоял между двух домов, опёршись на топор, лишь время от времени отирая слезящиеся глаза. – Лучшей истории никто не сказывал в харчевнях на Перекрёстке уже двести лет! Даже с Громкого Камня такого не…

– Рратан! – из-за перевёрнутой телеги выбрался Урал Маскай.

Едва услыхав его голос, дракон взревел, и стало понятно, что ярость его никуда не делась – только излишки её выплеснулись наружу, но в таком массивном драконе осталось ещё много, много места, и всё оно заполнено ядовито бурлящим месивом.

– Кэ-эсʼсо-ой! – и струя зелёной слюны полетела…

…сначала показалось – в Урала, но нет – дальше, в машину, валявшуюся на боку. Ядовитая слюна расплескалась, разбрызгалась, запузырилась на металле, взвыл Эпадий, сын Баресы, а Вран Бесшумный застонал почти сладострастно и повторил:

– Какая будет история, ну какая история!

В Рратана полетело несколько болтов из самострела – мимо, громоздкий с виду дракон легко увернулся от них, мотнул головой, забулькал подобно котлу с густым супом.

– Рратан! – очнулся Урал Маскай, но дракон не собирался его слушать.

Оглянувшись вправо-влево, Рратан рванул вверх.

Не рассчитал. Или не мог рассчитать – быть может, ярость потушила в нём все способности к расчёту. Правда, некоторые потом поговаривали, что Рратан нарочно превысил высоту, на которую мог уйти от эльфов – просто поняв: он уже не выкрутится. А некоторые говорили: это ядовитая ярость, тлевшая в Рратане от самого дня побега Кьярасстля, стала такой огромной, что затопила всего дракона, разъела его, свела с ума.

Как было на самом деле – знал только Рратан.

Когда Илидор увидел, насколько высоко тот поднялся в небо, у него онемели ладони и колени, он едва не рухнул наземь – ноги подкосились. Золотой дракон понял куда раньше эльфов, что сейчас произойдёт – ведь Рратан не остановится, он свирепо, остервенело будет подниматься вверх, будет рваться в небо, ибо всё, что ему сейчас осталось – это небо, бесконечное, свободное, не закрытое «крышкой», и ядовитый дракон бросает себя последними рывками туда, в облака и в ослепительное солнце, он распахивает им объятия на пределе сил, разрывая мышцы и лёгкие, пока не пронзит предельно возможную высоту, за которой…

Лишится своей магии вместе с драконьей ипостасью и с немыслимой высоты обрушится вниз.

Ведь люди не умеют летать. Даже люди, которые мгновение назад были драконами.

Замок Донкернас, первый месяц сезона сочных трав

После спешного и почти позорного возвращения эльфов в Донкернас золотой дракон чувствовал себя измотанным и почти отчаявшимся. Сколько же можно находить за каждым поворотом очередной тупик вместо продолжения пути?

Гибель (или вернее сказать – самоубийство) Рратана и расстроило его, и рассердило, и выбило из колеи. Разумеется, это был не первый дракон, погибший у Илидора на глазах, притом погибший не такой уж страшной смертью, но почему-то именно сейчас Илидор ощущал себя особенно беспомощным, а звук, с которым тело Рратана рухнуло наземь, преследовал его всю обратную дорогу. Эльфы были растеряны и злы, с готовностью срывались на оставшемся драконе, и Илидор старался поменьше попадаться им на глаза, что довольно сложно, когда тебя всегда можно найти в одной и той же клетке.

Один только Найло вёл себя как Найло, был очарован и восхищён драконьим самоубийством, задавал бесчисленное множество дурацких вопросов, и в свете последних событий это было настолько невыносимо, что Урал Маскай исполнил-таки мечту доброй половины донкернасцев и врезал Йерушу по лицу. После этого обратная дорога сделалась окончательно невыносимой, и все были счастливы, когда она наконец закончилась. Даже дракон почти с радостью помчался на осмотр в лекарню, представляя, что позади остаётся не только повозка с клеткой, но и все тоскливые мысли, апатия последних дней, ощущение безнадёги и злость на рухнувшие планы.

Он так и не побывал в Декстрине и не увидел его карты. Он так и не посмотрел на цветные водопады. Он не улучил возможности послушать гнома Врана Бесшумного или даже самому с ним поговорить…

Твою кочергу, Рратан, почему ты не мог выбрать другое время для своей эскапады?

Даарнейрию незадолго до возвращения Илидора забрали на день или два в один из ближайших городов. Золотой дракон таскался туда-сюда по Айяле совсем один и злился, что у него нет хорошего топора, способного разрубить всё это нагромождение узлов, которые наверчиваются и наверчиваются вокруг, и сколько ни пытайся их распутать – оказываешься лишь плотнее обмотанным ими.

Не разрубишь – в конце концов покроешься ими по самое горло.

В день возвращения Илидор сделал вид, будто наслаждается приступами трудоголизма, и совершил несколько ненавязчивых набегов: в сад у замка, в теплицу, в один из садов Айялы и в зимний сад таксидермиста. Подвязал огурцы, притворился, будто ищет палочки для рыхления, полил деревья, помог Шохару Дараю протереть от пыли стеклянные глазки чучел. Новым взглядом прошёлся по всем этим местам, прикидывая, что ценного отсюда можно утащить – монеток для побега ему, скорее всего, найти не удастся. Чешуи со щёк соскрести, что ли, и продать алхимику на зелья?

Потом Илидор пытался подслушать разговор Теландона с Тарисом Шабером и Альмой Охто – они, конечно же, должны были говорить о Рратане, о Декстрине и, возможно, о Найло, однако золотой дракон не сумел подобраться к окну: у сподручников тоже случился приступ неуёмного трудоголизма, они так и кишели внизу.

А в сумерках, словно показывая, как легко затянуть на верёвке ещё один узелок, к дереву бубинга подошли вразвалку Чайот Гарло и Янеш Скарлай. На могучем плече Чайота зловеще покачивалась новенькая коса. Янеш Скарлай нёс самострел. Илидор, увидев эту парочку через густую листву, поспешил перебраться на ветку за стволом – тот был достаточно толстым, чтобы скрыть Илидора и, пожалуй, даже ещё одного Илидора. Даром что Диер Ягай рычал на Найло: «Опять мне дракона отощал – дальше некуда, ты пытаешься слепить из него своего близнеца, или что?». Найло на Ягая никак не реагировал, он перебирал склянки на столе, рассматривал их на просвет и издавал утробные звуки, так что в конце концов Диер выставил Йеруша из драконьей лекарни и дальше ругался уже без него.

Чайот Гарло взмахнул косой, и крапива посыпалась наземь. Ещё взмах, ещё и ещё. От каждого взмаха Илидора пробирала дрожь: очень уж неприятно выглядела коса, да и колючих зарослей было жаль, дракон к ним привык.

– С драконом водиться – что в крапиву садиться, – блеснул Янеш Скарлай человеческой поговоркой, которую узнал неведомо откуда.

Илидор, стиснув зубы, наблюдал за косьбой и всё надеялся, что Гарло в сумерках промахнётся и скосит заодно Скарлая, но Гарло не промахивался.

– Тихий дракон – радость в семье, – заключил Янеш, когда вся крапива была скошена.

Эльфы стояли уже почти под самым деревом бубинга, и дракон очень хотел верить, что крапива колет им хотя бы ноги, но потом разглядел высокую, до середины икр обувь, какую, бывает, надевают деревенские рыбаки.

Скарлай с ужасающе грозным видом навёл самострел на густую листву, и дракон прыснул:

– Ты хочешь застрелить дерево, Янеш?

Эльф попыхтел, не придумал хорошего ответа и велел:

– Слазь!

– Кочергу тебе за шиворот. Подойди и сними меня отсюда, если хочешь.

– Это прямое указание в интересах Донкернаса, Илидор!

– Нихрена оно не в интересах Донкернаса, Янеш, и не тебе определять этот интерес.

Чайот Гарло покосился на Скарлая, тот пожал плечами: ну а что, дескать, могло же сработать. Гарло шагнул вперёд, отбросил ближайшие ветки от своего лица и процедил:

– Слазь и иди сюда, или Янеш прострелит твою чешуйчатую жопу. Вздумаешь улететь, вздумаешь хотя бы крыльями хлопнуть – я притащу сюда всех ядовитых драконов, до каких дотянусь, и заставлю так загадить эту землю, что твоё дерево сгниёт к захухрой матери, и ещё двести шпынявых лет тут ни ёрпыля расти не будет. И Теландон меня поймёт.

Опешивший от такого захода Илидор ссыпался вниз и вынырнул на эльфов совсем не с той стороны, с которой его ждали и с сумрачным «Бу», за что едва не огрёб в живот самострельный болт от вздрогнувшего Скарлая.

– Урал Маскай считает, что ты странно себя вёл в Декстрине, – снизошёл до пояснений Чайот Гарло, – и решил, что тебе стоит подумать над своими странностями в белой машинной.

Если Урал счёл подозрительным его поведение, то как бы разъезды на этом не закончились, с тревогой подумал Илидор и нерешительно начал:

– С чего вдруг Урал Маскай будет…

И тут же получил удар самострелом в бок наотмашь от Скарлая.

– С того что тебе так сказано, захухра трепливая! Топай давай!

Золотой дракон сделал вдох, долгий-долгий и прерывистый вдох, с тоской глядя на замок и окружающую его стену. Может, кочерга бы с ней, с подготовкой? Обойдётся как-нибудь без монеток, припасов и всяких нужных в походе штук вроде ножа, фляги или одеяла. Чем это хуже ночи в машинной?

Если бы ещё у дракона было особенно много шансов перелететь через стену без нескольких дыр в боку и сожжённого хвоста! Пока он будет нестись к стене отсюда, стражие эльфы сто раз успеют сообразить, что происходит, и встретят его залпом копий прямо в морду. А заклинаниям сращения и соображать ничего не нужно, они просто велят машинам стрелять по дракону.

Илидору почудилось далёкое ворчание бури, но дракон понятия не имел, о чём она ворчит.

* * *

– А ты помнишь, как в первый раз увидел Теландона? – Найло несколько раз дёрнул толстую цепь, потом толкнул её и стал следить, как она качается туда-сюда, размахивая с нею в унисон правой ногой. – По-моему, Теландон нарочно вам показывается, пока вы ещё маленькие, чтоб вы понадёжнее с ума съезжали.

– Я смотрю, в твоём детстве была целая тьма Теландонов, – буркнул Илидор и вжался посильнее в свой угол.

Он ещё не понял, какая роль у Найло в этом месте: то ли отвлекать дракона от ужаса перед машинами, то ужасать не хуже любой из них.

– Ну просто скажи. Просто признай: ты не помнишь, как в первый раз встретил большинство здешних эльфов, а Теландона – помнишь. Даже если ты его впервые увидел ещё до того, как вылупился из яйца. Ну, я прав, Илидор, я прав?

Дракон поморщился и прикрыл потускневшие глаза.

Да, Найло был прав. Илидор впервые увидел Теландона, когда был подростком – он недавно вышел в Айялу, шалел от обилия новых лиц, морд, имён, запахов и звуков вокруг себя, от простора и человеческой ипостаси, которая обостряла запахи и звуки до истошности. Илидору тогда всё время казалось, что он попал в безграничный, необъятный мир, и тот спешит ему показаться, разрывает его на тысячи маленьких дракончиков, обволакивает запахами, вкусами, направлениями…

В тот день Илидор постарался как можно быстрее закончить возню с рассадой в теплицах Корзы, хотя ему очень нравилось возиться с рассадой, с пахуче-колючими листьями краш-томата и жирной чёрной землёй, в которой попадались смешные медлительные червяки. Но по дороге к теплицам он приметил прекрасное дерево бубинга – неподалёку от тропинки и живописных куч валунов, в зарослях крапивы. Золотой дракон уже знал, что крапива жжёт тонкую кожу эльфов гораздо сильнее, чем драконью, и эльфы никогда не полезут в крапиву, если только не сойдут с ума.

Так вот, он закончил подвязывать кусты краш-томата, наблюдавшие за ним сподручники вышли наружу, отдуваясь и промокая платками вспотевшие шеи, а самому золотому дракону оставалось каких-нибудь несколько шагов до выхода, когда его догнал голос Ахнира Талая, неожиданно и непонятно как сюда забредшего:

– Илидор, твою захухру! Вернись в теплицу и расставь вёдра по местам!

Какой-то кочерги этот эльф считал своим долгом оказываться там, где находился Илидор, и придираться к нему нещадно по всякому поводу. Сегодня был как раз тот день, когда золотого дракона это окончательно допекло, потому он ответил:

– Сам расставляй. Корза ничего такого не говорила.

– А я говорю, – бесцветным голосом произнёс Ахнир. – Это прямое указание, если ты не понял.

Золотой дракон, бурля едва слышным горловым рычанием, пошёл обратно, во влажный тепличный жар, по длинной дороге-анфиладе через аккуратно подвязанные кусты краш-томата. Через стекло на Илидора сочувственно светило солнце, бросало блёстки на золотые волосы и это, кажется, сердило Талая. Тот стоял прямо на пути у дракона, упирая руки в бока и делаясь похожим на знак «∱», означающий двойную гласную «эа». Подросток-драконыш был намного ниже Талая и почти таким же тощим как эльф – мясо на драконах нарастает уже у самого порога полной взрослости – и возвышающийся на дороге Илидора Ахнир выглядел весьма крупным и угрожающим. Но всё равно дракон, проходя мимо, сильно задел его плечом, хотя его самого от этого едва не развернуло вокруг собственной оси, и хотя дракон знал, что в ответ моментально получит затрещину. Но его это, конечно же, не могло остановить.

Он собрал вёдра, намеренно грохоча дужками, расставил их под стенкой и обернулся к Талаю, приподнял брови в безмолвном «Ну?».

– Мордой по бревну, – вслух ответил ему Ахнир. – Ещё раз оставишь после себя бардак – три дня будешь сидеть в замке.

– Да что с тобой не так! – Взорвался Илидор. – Я ничего не сделал, какой кочерги ты за мной…

– Илидор! – Талай шагнул к нему. – Если ты позволишь себе ещё раз открыть пасть и заорать на меня, я твою чешуйчатую жопу…

– Ахнир. Отойти. От драконыша.

Даже несмотря на то, что сумрачный голос Теландона, по сути, принёс ему спасение, Илидору он не понравился куда больше, чем Ахнир Талай. Того в крайнем случае можно цапнуть по старой детской привычке, а Теландона… при виде его даже у взрослых драконов чешуя, бывало, так плотно прилегала к телу, что сковывала движения. В тот день Илидор ещё не знал этого, но зато очень ясно понял, что этого эльфа он никогда не отважится цапнуть.

Позади Теландона, словно мыльный пузырь, болталась огромная тень сумрачного мрака, незримая, не имеющая запаха или звука, но её присутствие чувствовал каждый – как будто повеяло холодом или даже не холодом, а предвестием его, как бывает в самом начале осени. Эта сумрачность всегда стояла позади Теландона и глядела на тебя пустыми глазницами.

Теландон был магом смерти.

Очень давно не практикующим, конечно, иначе не смог бы стать уважаемым теоретиком и верховным магом домена. Это обычные маги оттачивали своё мастерство годами и десятилетиями, укрепляя связь со стихиями и явлениями – а маги смерти отходили от дел в молодом возрасте. Они расплачивались за своё искусство жизненной энергией, избыток которой был дарован им природой: растратив его, маги теряли связь с другой стороной жизни и прекращали практиковать – но горбатая печать сумрачного мрака навсегда оставалась за их левым плечом.

Тогда Илидор не знал этого. Илидор только почувствовал шкурой, что Теландон – неправильный эльф, как будто не совсем живой. Понял, что этот эльф никогда не выходит из себя, он не станет орать на дракона, бить его или мстить за что бы то ни было. Илидор понял, что Теландон всегда действует рассудительно, взвешенно и в выбранном русле. Что если он принимает жестокие решения – они никогда не вызваны эмоциями, а всегда – только необходимостью в том смысле, в котором её понимает Теландон.

Что его нельзя заболтать, вывести из себя, развеселить, разжалобить, сбить с толку.

И это ненормально. Это страшнее целой теплицы, набитой Ахнирами.

Талай полоснул Илидора злым взглядом и отошёл на пару шагов. Илидор старательно не поёжился, хотя от взгляда Ахнира по щеке и виску будто табун бабочек пробежал.

Эльфы никогда не смотрят драконам в глаза.

– Не тревожься. Тебя не запрут без нужды. Вы нужны науке в добром здравии. И настроении.

Глаза у Теландона были водянисто-голубыми, смотрящими словно внутрь себя или внутрь тебя. На загорелом лице они казались глазами слепца. Эти глаза чиркнули по щеке и виску Илидора, бросив ещё один табун бабочек поверх следа, оставленного взглядом Ахнира Талая. Илидор снова не поёжился, только зубы стиснул, и крылья плаща обняли его, поддерживая.

На миг показалось, что Теландон с нажимом добавит: «И настроении. Я же сказал. Улыбайся, Илидор», но Теландон ничего не добавил…

Золотой дракон мотнул головой, вытряхивая из неё воспоминание, и коротко ответил Йерушу:

– Да, я помню, как впервые увидел Теландона.

– Ну ещё бы. – Найло дёргал свисающую с конвейера цепь и вид у эльфа был такой, словно он прикидывает, как бы половчее прокатиться на ней. – Я тебя понимаю, у меня был профессор в университете, такой же гнуснячий тип. Звали Вашарай. Его в Ортагенай привезли контрабандой, в ящике с овощами, не то из Варкензея, не то вообще из-за южной части залива.

– Залива?

– Ну да, Залив Уныния.

Илидор смотрел непонимающе. Найло оставил в покое цепь и уселся прямо на пол. Его, кажется, совсем не смущало, что пол прохладный, а огромная машина осталась нависать над ним, над головой и за спиной, готовая в любой миг клюнуть в загривок. У Найло, кажется, совсем не было желания держать все машины в поле зрения, чтобы видеть: они не двигаются.

До тех пор, пока зрение не начнёт тебя подводить и обманывать, конечно же.

Илидор пока держался, разговор с Йерушем отвлекал, машины оставались просто машинами: обездвиженными, гнусными, ждущими.

– Что за Залив Уныния?

Найло длинно вздохнул и скучно, словно повторяя чужие слова, оттарабанил:

– Он отделяет Ортагенай от остальных доменов и Чекуан – от южных земель людей. Ты чего так смотришь на меня, ты не знал, что Ортагенай на острове?

Дракон помотал головой. Йеруш фыркнул.

– Ну да, он на острове. Залив – очень хреновый залив, одно название, переплюйка с солёной водой. Я думаю, это слёзы, которые нарыдали жители Варкензея от смеха. – Йеруш наклонился вперёд, вцепился глазами в лицо Илидора, поскрёб ногтями щёки, оставляя на бледной коже яркие полосы, заметные даже в полумраке. – Почему ты этого не знал? У драконов же есть учителя? Или вас не учат, а только воспитывают?

Илидор не ответил: внезапно вспыхнувшее в груди раздражение выплеснулось злым спазмом в мышцы и суставы, дракон сжался пружиной и челюсти сжал тоже. Хорошо этому эльфу сидеть тут и беспечно трепаться! Как будто у драконов есть выбор, учиться им или только воспитываться!

Но Йеруш на Илидора уже не смотрел, он качал головой, запрокинув лицо к потолку, и говорил ему:

– Страшное дело получается, ну правда: дракон же – такая огромная ящерица, она будет жить сколько, сотни лет, тысячи? И даже читать не умеет! Как так?

– На тебя что, кочерга в детстве падала? – Голос Илидора злой капелью брызнул в зал, звонко щёлкнул по металлическим панелям ближайших машин. – Ящерицы нам не родня! И я умею читать! Я же читал твои карты!

– Я думал, ты притворялся, что читаешь. Но если ящерицы вам не родня, то кто тогда, черепахи?

– Кто такой черепаха? – вопросом ответил дракон.

– О-о-о! – Найло вскочил и принялся шагать туда-сюда, на поворотах замедляясь, чтобы провести ладонями по машинам, а по Илидору от этого зрелища забегали мурашки размером с корову.

Кто в своём уме прикоснётся к машине? Если бы Илидор случайно дотронулся до одной из них, он был долго тряс рукой и вытирал её о штаны, и никак не мог избавиться от мерзкой дрожи от прикосновения почти живого металла. Его холод, его гладкость ощущались бы на коже, и дракону бы казалось, что чем сильнее он трёт руку о штаны, пытаясь избавиться от этого ощущения, тем дальше расползается по его телу холодная порча прикосновения к машине.

А Найло просто бегает и хлопает по дробилкам, удержалкам, подвешалкам, крутилкам и выглядит так, словно не делает ничего особенного.

Хотя трудно представить, что вообще может быть особенным для этого эльфа.

– Черепахи – это такие медленные штуки в тяжеленном панцире, да, я бы тоже был медленным в таком панцире, из них варят вкусный суп, и я не знаю, почему их всех до сих пор не съели, ведь они медленные и вкусные, такая удача, и у них кожа складками вроде чешуи…

– Да что ты несёшь! – перебил Илидор. – Я похож на медленную штуку в складках, из которой можно сварить суп? Черепахи нам точно не родня!

Йеруш замер, медленно поглаживая поручень гроба на колёсах. В таком можно запереть дракона, а потом оставить машину кататься туда-сюда по рельсам, чтобы дракону внутри казалось, будто его сожрала огромная злобная тварь, сожрала и пошла дальше по своим делам, а дракон теперь вечно будет болтаться у неё во чреве. Внутри всегда не хватало воздуха. На самом деле он проходил свободно через множество мелких дырок, высверленных в боковых пластинах, но казалось, будто его не хватает. И когда наконец спустя вечность в машинную возвращался эльф, останавливал гроб на колёсах и через долгое, бесконечно долгое время открывал его створки – дракон вываливался наружу и не мог подняться на ноги, не мог надышаться, его лёгкие как будто оказывались свёрнутыми в трубочку, и эта трубочка никак не разворачивалась до конца, чтобы наполниться воздухом.

Машины были бесящими и непреодолимыми. И такой же непреодолимой оказывалась благодарность эльфу, который выпускает тебя из машины, даже если перед этим сам туда и засунул, даже если этот эльф – Ахнир Талай.

Ведь он мог и не выпустить тебя. Мог оставить кататься в гробе на колёсах, трясясь вместе с ним. Когда сидишь во чреве своего ночного кошмара – не можешь даже моргать, только трясёшься мимовольно и неостановимо.

А ещё можно оказаться подвешенным за руки на распырке, и тогда боль в плечах заглушается ужасом от того, что стальная пятерня держит твою ладонь и запястье, что ты лежишь голой спиной на шершавом и холодном металле, беспомощный, распахнутый перед железными свёрлами, нацеленными на твой живот. Они не двигаются. Они выжидают. Когда пройдёт много-много времени, в машинной появится эльф, и он решит: приказать ли металлическим ладоням подтянуть тебя повыше? запустить ли свёрла, чтобы пожужжали над твоим животом, а твоей главной задачей на ближайшее время стало не обосраться? или же приказать ладоням разжаться, чтобы твоё тело, колотящееся в конвульсиях, сползло по металлической лежанке на пол и замерло там несчастным скрюченным комком ужаса?

И этот комок ужаса, ненавидя себя до ещё большей трясучки, всё равно будет испытывать благодарность к эльфу. Ведь он мог запустить свёрла, но не стал. Он мог прийти на полдня позже, но пришёл сейчас.

Найло стоял и гладил машину, равнодушно-задумчиво, как будто не понимая, какой леденящий ужас стоит перед ним, какое бесконечное зло. Эльфу словно даже доставляло удовольствие касаться металла, пробегать пальцами по всем этим защёлкам, задвижкам, цепям, дверцам, колёсикам. Потом рука Йеруша упала, словно её дёрнули за верёвочку, эльф развернулся и тут же сел-рухнул на пол, скрестив ноги.

– А кто вам родня? – спросил он. – Я всегда думал, что ящерицы. У вас же чешуйки и хвосты. Разве нет?

– Мы летаем, – Илидор сердито поёжился, стряхивая с плеч воспоминание о боли, которую приносит распырка. – Ты видел, чтобы ящерицы летали?

– Нет, – Найло сложил пальцы шалашиком, клюнул их ярким ртом и замер, проводя пальцами по губам. – Драконы родня птицам?

– Да какие ещё птицы! Мы рождены от камня в глубинах Такарона! В подземьях нет никаких птиц!

Найло смотрел, не мигая, чуть покачивался, прижав к губам указательные пальцы.

– Это же сказка. Драконы вылупляются из яиц, а не рождаются из камней. Камень ничего не может родить, он мёртвый, на самом-то деле вы появились на свет не от горы, а от кого-то живого, от другой зверюшки или птички…

Такарон мёртвый? Такарон не мог породить драконов? Найло хочет сказать, что старейшие драконы всё придумали про гору-отца, что Илидор всё придумал там, в заброшенной шахте в Урреке, и что на севере, за двумя эльфскими доменами, золотого дракона не ждёт его отец, а ждёт просто груда мёртвых камней под названием Такарон?

Илидор не понял, что произошло дальше, просто от сказанного Йерушем в голове у него вскипело бешенство, ударило по вискам, отравило кровь, оглушило и ослепило на миг, а в следующее мгновение Илидор сидел верхом на Найло, держал его за горло и колотил его головой о пол, крича:

– Такарон! Не! Мёртвый! Ты, тупой эльф! Такарон! Живой!

Йеруш хрипел, сипел, дрыгал ногами, стучал ладонями по груди дракона, глаза его лезли из орбит, лицо багровело.

Осознав себя избивающим эльфа, дракон опешил, немедленно разжал пальцы, отшвырнул себя от Йеруша и откатился, сел поодаль, таращась испуганно. В ушах звенело, лоб и спина были в холодном поту, сердце колотилось в рёбра, словно желая немедленно сбежать из этого малахольного дракона и сделать вид, что никогда не знало его.

Твою же кочергу, нападать на эльфа – изумительно хреновая идея, а нападать на чокнутого эльфа в машинной – это… это… Можно было бы просто сигануть с башни головой вниз!

Илидор отполз ещё дальше, пока не ощутил за спиной ледяное ожидающее дыхание машины-удержалки. Сидел между машиной и эльфом и таращился на Йеруша.

– Идиот, – прокашлялся наконец Найло и тоже отполз подальше от Илидора.

Эльф тёр горло трясущейся рукой, трудно и сбивчиво дышал, волосы его были взъерошены. Только сейчас, когда он был испуган, когда с его лица слиняли все эти нервические подёргивания, стало понятно, насколько же Йеруш молод. Наверное, в сыновья годится самому молодому из других учёных Донкернаса. Наверное, он на год или два старше Илидора.

Видеть Найло перепуганным юнцом дракону было странно и неловко, как будто он застал Йеруша за каким-нибудь интимным занятием.

Однако если он сейчас помчится к сподручникам, да просто стукнет им в дверь, то Илидору светит провести в этом зале хорошо если дня три-четыре, притом в полном одиночестве, а ещё вероятнее – его вообще утащат в южную камеру. А может, сам Найло его сейчас и разложит на удержалке. Любой эльф именно так бы и поступил.

Илидор зажмурился и подумал, что он не позволит Йерушу этого сделать, даже если придётся его убить.

И тут же понял, что Йеруш этого не сделает. Не с ним.

И никуда Найло не побежит. Даже если бы его сейчас приложил другой дракон, не Илидор, – он ни слова не сказал бы сподручникам или другим эльфам. Он слишком цепляется за свой статус учёного, такого самостоятельного и очень взрослого, он не побежит жаловаться: «Меня тут дракон побил, накажите его, добрые дяденьки».

Но любого другого дракона Найло бы сейчас со смаком приложил мордой об каждую машину по очереди, попутно отвешивая пенделей и плюясь в ухо злыми ругательствами, срываясь то на крик, то на хрипение, а приложив дракона об каждую машину в зале, он бы, вероятно, зашёл на второй круг.

Но с Илидором он так не поступит. Почему-то.

Не потому, что Илидор его спасал там, под землёй, точнее, не только и не столько поэтому.

Просто золотой дракон, «дракон-архитектор», – это для Найло нечто вроде ожившей игры в «Раскидалу» с дополнительной колодой карт и по усложнёнными правилам.

Простых правил Йеруш не любит. Или сложные, или никаких.

Быть может, и Йеруш Найло стал бы для дракона чем-то подобным, умей дракон играть в «Раскидалу» хоть с какой-нибудь колодой.

Но чем-то Йеруш для Илидора всё-таки стал, ведь никогда, никогда прежде золотой дракон не терял самообладания рядом с эльфами: это было так же опасно и невозможно, как забыться и страстно поцеловать машину. И для Илидора отнюдь не было в порядке вещей так хорошо понимать резоны и страхи других эльфов – да что там, он даже других драконов не понимал настолько хорошо, насколько, оказывается, понимал Найло.

Хотя эта вязанка случайных поступков крайне плохо поддаётся осмыслению.

– Идиот, – повторил Йеруш спокойнее. Он всё ещё потирал горло, на котором проступали синеватые пятна.

– Не смей говорить, что Такарон мёртв, – процедил Илидор сквозь зубы, не придумав, что ещё тут можно сказать.

– Ладно, ладно, – Найло поднял вторую ладонь, с опаской выставил перед собой локоть. – Я не имел в виду, что он жил, а теперь умер или что-то вроде этого. Я просто хотел сказать, что все существа происходят из других существ, а не…

Горловое рычание, очень низкое, на границе слышимого, отсекло всё, что Найло собирался сказать. Эльф умолк. Смотрел на машину за спиной Илидора и морщился.

– Мы – первые дети Такарона, – раздельно, как маленькому, пояснил ему золотой дракон. – Мы были рождены от камня многие тысячи лет назад. Позднее у Такарона появлялись другие дети: случайные, как пахрейны, или невольные, как черви-хробоиды, или младшие… – дракон поморщился, – как гномы. Но мы были самыми первыми, старшими и любимыми детьми Такарона, ясно тебе?

Йеруш молчал и не двигался, и это было так удивительно – Йеруш, который молчит и не двигается, и смотрит на тебя слегка ошалело, внимательно… почти обычно, как будто он нормальный эльф ну или дракон, и просто чтобы немножко дольше оставить Йеруша обычным, нормальным, не пугающим и не сворачивающим мозги набок, Илидор продолжил говорить:

– Карлики-пахрейны родились от волнений Такарона, они были такими же неразумными и ненужными, как волнение. Хробоиды появились на свет от дурного сна Такарона, потому что только сон может породить таких чудовищ. Гномы… просто родились из камня и всё, как за тысячи лет до этого родились из камня мы. Некоторые дети Такарона давно перестали быть – к примеру, пахрейнов истребили гномы. А другие живут до сих пор – как хробоиды, которые ушли в самые глубокие подземья, где Такарон граничит с другим миром, рождённым от жара земного сердца. И среди детей камня не было никаких, нахрен, птиц, Найло. Птицы не живут под землёй, разве только канарейки, которых гномы используют, чтобы следить за воздухом в шахтах.

– Канарейки, – повторил Найло с непривычной для себя задумчивостью. – Канарейки, пахрейны, гномы, драконы, гигантские черви. И ещё наверняка много других существ, которыми питались драконы, пахрейны и черви.

Эльф умолк, погрузившись в какие-то мысли. Слегка покачивался туда-сюда, проводил пальцами по губам – точнее губами по пальцам, потому что руки его почти не двигались, а верхняя часть тела качалась, как метроном.

Найло молчал так долго, что Илидор успел уйти в собственные мысли очень далеко. Он думал о Такароне и о том, что успел узнать, а также о том, чего узнать не успел. О гномах, у которых точно есть карты подземий. О гномах, которые бегают торговать в земли Декстрина и Уррека. В Урреке Илидор никогда их не видел – наверное, гномы просто не заходили в посёлки.

Из раздумья Илидора выдернул низкий стук: это сошла с места удержалка. Почти сразу скрипнул гроб на колёсах. С потолка свесились огромные цепи, дрогнули раз, другой и толстыми змеями поползли к Илидору. Дракон, не ожидавший этого, растерялся, вжался в стену ещё сильнее, вместо того чтобы расслабиться, затаил дыхание, вместо того чтобы постараться дышать глубоко и ровно, повторяя себе: «Это всё только в моей голове».

– Как ты думаешь, зачем вашему Такарону нужно было столько всего создавать? – спросил Йеруш, и призраки машин исчезли.

– Что? – дракон отёр пот со лба. Он совершенно не понял слов, которые произнёс Найло.

– Зачем ему нужно было столько всего создавать? – повторил Найло. – Ты должен это понимать, разве нет? Именно ты, дракон-архитектор! Ты должен понять!

– Что? – повторил Илидор.

– И когда Такарон остановится? – Йеруш покачивался туда-сюда, глядя мимо дракона. – И что произошло с ним, когда вас не стало? Ты не думаешь, что это могло сильно изменить Такарон? Если бы он был жи… Отчего он наплодил это всё – от скуки или у него были какие-нибудь планы на всех вас, или просто шило в каменной заднице? Почему ваш Такарон не устроило, что у него есть только драконы? Вот эльфов, к примеру, очень устраивает, что у них есть только драконы, и эльфы не хотят завести себе впридачу ещё гномов или огромных червей! А с вашей горой что было не так?

Илидор снова потёр лоб, теперь в задумчивости.

– Такарон без вас разве не должен, как это называется, скучать? Не находить себе места, бомбить вулканами, ворчать обвалами, завалить к хренам пару подгорных городишек, а? Создавать нечто взамен вас или просто всё крушить, ну знаешь, как это бывает из-за всяких штук, когда они живут у тебя в голове и не дают тебе покоя? Тот гном, Вран, говорил, без драконов подземья здорово поменялись, и не к лучшему.

– Что?! – Илидор повысил голос: чем больше слов говорил Йеруш, тем меньше дракон их понимал, и он хотел сказать Йерушу нечто вроде «Эй, было бы здорово сбавить ход и объяснить всё, что ты здесь успел наплести!».

Найло, кажется, понял это, потому что нетерпеливо пояснил:

– Я про то, что даже когда тебя покидает какая-нибудь помешанная хреновина, это может оказаться не такой большой радостью, как тебе представлялось…

Дракон застонал, на мгновение представив, что некая помешанная хреновина вдруг покинула Донкернас. И тут же, к удивлению своему, понял, что это действительно нельзя назвать самым желательным развитием событий.

– Ты замечал, что даже бесячие штуки иногда нужны нам больше, чем мы думаем? А драконы, я так понял, не слишком бесили Такарон… или бесили? Почему он позволил гномам вас победить?

– А что он должен был сделать? – вспыхнул Илидор. – Обрушиться им на головы? Он же не просил их начинать войну!

Йеруш открыл было рот, чтобы предложить пару отличных идей, но потёр горло и решил ничего не говорить. Потом придумал что-то иное, снова открыл рот и закрыл.

– Словом, ваш Такарон мог измениться просто как я не знаю что, – буркнул он.

– Да, – согласился Илидор. – Старейшие тоже так говорят. Наверняка никто не знает. Свозишь меня посмотреть?

– Отличная идея! – воскликнул Найло, и по спине дракона пробежали волнительные мурашки, тут же уничтоженные следующими словами: – Конечно же, нет!

Илидор не ответил. Да и что тут скажешь?

– Тебя это жрёт, да? – с восторгом спросил Йеруш и подался вперёд, наклонился, рассматривая лицо дракона в полутьме, нервно рассмеялся, обрушил локти на пол, осклабился. – Тебя жрёт уже то, что ты не знаешь наверняка.

Дракон не отшатнулся, хотя было у него такое желание. Слишком уж близко оказались дикие глаза Йеруша – на расстоянии какого-нибудь гроба на колёсах. Допрыгнуть можно, и Йеруш выглядел эльф, вполне способный в следующий момент сделать такой прыжок.

– Ты хочешь избавиться от того, что жрёт тебя, – на этот раз Найло рассмеялся беззвучно, не спуская глаз с дракона, и выглядело это до крайности недружелюбно. – А ты хорошо подумал? Представь, как здорово, если тебе не нужно узнавать? Если тебе не нужно избавляться от этого?

– Вот ещё! – возмутился Илидор.

Как это – не нужно? Не нужно знать, каким стал Такарон? Как он может встретить дракона, своего старшего и любимого сына?

Не нужно? А что тогда нужно, интересно?

– Всегда будет то, что жрёт тебя изнутри. О! Ну да!

Найло выпрямился, сложил пальцы шалашиком и закрыл глаза.

– Ты с чего-то взял, будто ничего не должно жрать тебя? Всех нас что-нибудь жрёт, тупой дракон. Каждого жрёт какое-нибудь желание, нежелание или идея, или сраное, сраное ощущение, что ты нихрена собой не представляешь и тебе нужно рваться, рваться вперёд, нестись, карабкаться, сдирая кожу, сдирая ногти, не спать годами, потому что невозможно спать, не есть, потому что некогда есть, нестись и бежать, ведь всегда кто-то впереди, а ты снова не успеваешь, не догоняешь, не понимаешь и не можешь, ты всегда самый большой идиот среди всех!

Йеруш вдруг закинул голову, качнулся туда-сюда, издал короткий смешок, перешедший в стон.

– Ты можешь бесконечно бежать вперёд, рвать жилы, а можешь вдруг выдохнуть и остановиться. Заставить себя стоять на месте, даже если тебе жжёт пятки, а мимо несутся дни и все остальные тоже несутся мимо, и у тебя лопается голова, – Найло вскочил и принялся бегать туда-сюда. – Кто ещё мог бы заставить тебя вот так стоять? Ха! Ты можешь очень красиво успокоиться и медленно-медленно во всём разобраться, ты можешь это даже с лопнувшей головой, честно-честно, я знаю. Встать, разобраться и разложить по полочкам всё, всё-всё-всё, свою жизнь, чтобы докопаться до того, которое тебя жрёт. Потом нужно будет ещё немного постоять, на самом деле много постоять, потратить ещё бездну времени и сил, заглянуть в бездну, сигануть в бездну, обмазаться ею, выпить её. Просто чтобы уничтожить его, его, который тебя жрал. Который заставлял нестись и не спать, и сдирать ногти, который жёг пятки. Ты можешь победить его, знаешь? И тогда начнёшь сидеть такой толстый и гордый собой, что смог задавить эту гадость. Да, она больше не разрывает твою голову, не шепчет в уши, не стучит ногами в грудь! Какой восторг! Только потом твоё довольное лицо постепенно вытянется, как ношеный носок. Вдруг окажется, что без этого, который жрал тебя изнутри, ты стал ничем. Ты нахрен не нужен даже сам себе, в тебе не осталось смысла, не осталось идей. Вот тогда ты осознаешь, насколько мало, ничтожно мало твоих собственных сил. Мысли, планы – всё иссякло, желания растворились в тумане, ты сам растворился в тумане, стал даже не каплей – испариной капли. Тебе сделалось незачем двигаться дальше, ведь ты теперь такой молодец, ты избавился от той силы, которая пинками гнала тебя вперёд, вбок, вверх, вприпрыжку! Ха! Ничто теперь не разрывает твою голову, правда, ты счастлив? Да нихрена ты не счастлив, ты просто перестал знать, зачем тебе голова! Ничто не чешет твоего любопытства, ты забыл, в каком месте у тебя любопытство, ты не знаешь, на кой тебе нужно шевелиться и какой смысл дышать!

Илидор склонил голову к плечу: ему казалось, что он недостаточно хорошо слышит Найло, что на самом деле некоторые слова не достигли его ушей, – как иначе объяснить, что понимая каждое слово по отдельности, дракон не мог взять в толк, о чём говорит Йеруш? Илидор понимал ту часть, которая про идеи и желания, он тоже был любопытен, ему всегда было интересно пощупать и попробовать что-нибудь новое, ему всегда казалось, что ждущая за горизонтом неизведанность намного интереснее, чем то, что он видит вокруг прямо сейчас… но сказать, что это угнетало Илидора? Что он ощущал, будто внутри у него бушует нечто злобное и чего-то грозно требует? Чтобы он не знал, зачем ему дышать?

И ещё Илидор не мог себе представить, зачем хотеть избавиться от какой-нибудь части себя. Илидору никогда бы не стало досаждать ничего внутри его собственной головы. Во всяком случае, не настолько, чтобы затеять войнушку с самим собой.

– Когда ты убьёшь это злое, что мешало тебе, что терзало тебя, – сбивчиво продолжал Йеруш, носясь зигзагами между машин, – ты поймёшь, что это был никакой не конец, так это всё не работает, в твоей голове всегда должен быть враг! Всегда! Если ты его победил, то ты идиот! Тебе придётся немедленно создать нового! Ты должен был бороться с врагом, а не победить его! Нахрена ты потратил на это кучу времени, спрашивается? Если тебе всё равно нужен враг в голове, так нахрена ты такой тупой и не оставил того врага, первого, знакомого, ведь ты с ним неплохо уживался, ты привык к нему, ты с любовью его ненавидел! Так что нет, Илидор: если тебя что-то жрёт, это не значит, что ему нужно мешать! Может быть, нужно ему помогать, вдруг он лучше знает, вдруг сожранным ты будешь толковей, чем целым?

Найло зашёлся захлёбывающимся смехом, до слёз, до невозможности разогнуться, трясся и судорожно подёргивал скрюченными руками. Илидор вжался в стену.

Какой кочерги тут происходит? Почему нельзя было просто оставить его среди машин? Он не так сильно провинился, чтобы заслужить ещё и пытку Йерушем Найло!

Когда эльф наконец заткнулся, отдышался и перестал быть откровенно багровым, дракон осторожно спросил:

– При чём тут Такарон?

– О-о, твою ёрпыль, ну нахрен ты такой тупой? – Йеруш хлопнул себя ладонями по бёдрам. – Я уже сказал, что Такарон мог чуток спятить, когда вы ушли! Больше ни при чём твой Такарон!

И Йеруш понёсся к двери, едва ли не криком бросив на прощание:

– Да плевать! Ты мне остохренел, Илидор!

Найло развернулся спиной к двери и несколько раз с силой ударил по ней пяткой. Стукнуло, бамкнуло, дверь открылась, Йеруш едва не отшвырнул её в стену, торопясь поскорее убраться из машинной, а потом дверь снова закрылась с бамканьем и грюком замка.

Илидор, наблюдавший за всем этим, разинув рот, с большим опозданием сообразил, что Найло хотел поговорить, точнее, рассказать вовсе не о Такароне. Это дракон хотел послушать о нём. Теперь Илидору оставалось только смотреть в захлопнувшуюся дверь, думать, какой же он на самом деле тупой, и с содроганием наблюдать, как вырастает над удержалкой огромная медлительная тень, которую от дракона больше не отгонит голос Йеруша Найло.

Лаборатории Донкернаса, первый день сезона восточного ветра

Несколько месяцев все вокруг уговаривали Балиту не умирать и как могли мешали ей убивать себя, истощая собственную магию. Однако драконица, раздавленная гибелью кладки, разочарованная в себе и в других, смертельно уставшая обо всём тревожиться и всего бояться, не слушала никаких увещеваний. Они просто ничего не стоили по сравнению с той глухой бездной, которой представлялись ей грядущие сотни или тысячи лет.

Балита не хотела прожить вечность, Балита хотела уйти в неё прямо сейчас, прямо сегодня, в первый день сезона восточного ветра.

И только когда она наконец смогла продраться через все препоны, истощить свою магию до капли, утратила вместе с нею драконью ипостась, израсходовала свою жизненную силу, не могла больше говорить и двигаться, когда ничего не осталось, кроме сырой камеры с соломенным тюфяком и сквозь зубы ругающихся эльфов – Балита испугалась.

Испугалась одиночества.

Эфирный дракон не должен умирать один.

Это закон, по-другому не бывает, и даже эльфы Донкернаса не сумели убедить Моран, что эфирный дракон может уйти в вечность без сопровождения своего рода. Это было невозможно, потому что невозможно, и эфирному семейству стало позволено приходить в лаборатории и камеры южного крыла, чтобы проводить своих драконов.

Балите стоило большого труда оставаться в сознании, она плохо слышала звуки, а свет расплывался перед её глазами, драконица совсем не была уверена, что эльфы позвали Моран и других, – случалось так, что эльфы «не успевали» оповестить эфирное семейство, что при смерти оказался один из слишком вредных или буйных драконов, или «не успевали» сделать это, когда в лабораториях проводились масштабные эксперименты, и посторонних драконов нельзя было просто провести по коридору.

Сейчас вроде бы у эльфов не было причин обрекать себя на многомесячные стенания Моран и вредничающих эфирных драконов, к ним должны были послать сподручника, но… Балите казалось, что она уже бесконечно долгое время лежит на соломенном тюфяке, борясь за каждый вдох и заставляя себя держать глаза открытыми.

Странное дело – она так стремилась умереть, а теперь оттягивает этот миг.

Она лежала и смотрела на дверь камеры, дверь расплывалась перед глазами, схлопывалась в щель, через которую не протиснуться дракону, подёргивалась рябью, словно под водой.

Когда в камеру начали заходить драконы, Балита их тоже в первый момент приняла за рябь. Но, проморгавшись, узнала и попыталась улыбнуться: вот Моран, вот Ятуа, Коголь, Эрдан… Они набились в камеру и смотрели на неё, не подходя ближе и не решаясь ничего сказать, а Балита хотела их поторопить, потому что очень трудно было дышать, но не могла ничего сказать и даже пошевелить рукой. Только моргнула несколько раз, чтобы взор прояснился и она смогла чётче увидеть родные лица.

Растолкав всех, к ней двинулся кто-то незнакомый – так Балите показалось сначала. Да, кто-то незнакомый, золотоволосый, очень уверенный и сердитый. Он шикнул на Куа, и тот отпрыгнул, он едва ли не отшвырнул Коголя, который схватил его сзади за плечо, цыкнул на Ятуа, которая принялась что-то вещать тоном Хшссторги, и когда Моран начала говорить насчёт «Балита, ну что за говно из жопы, я же тебя просила» – он обернулся к Моран, просто обернулся, но это движение было похоже на щелчок плети, и старейшая драконица умолкла.

Только когда он сел рядом с ней, когда погладил её по волосам тёплой и надёжной рукой, когда устроился так, чтобы её голова оказалась у него на коленях, Балита узнала Илидора.

Он был совсем не таким, как несколько месяцев назад, в тот день, когда бросился к ней через всю Айялу сверкающей молнией. Но и тогда он был не таким, как прежде. Что-то происходило с золотым драконом.

Балита вспомнила их последнюю встречу, и стыд обжёг ей щёки. Он тогда хотел помочь ей, он хотел спасти её от неё, а она… Она сказала, что ненавидит его, и убежала. Когда зимой он был в лабораториях, она ни разу не посмотрела на него, хотя он много раз проходил мимо её камеры или мимо зала Ораша Орлая, когда Балита была там. Он всё время пытался заговорить с ней, поддержать её и загладить вину, которой не было.

Тогда, в Айяле, он просто пытался спасти её от её же дурости, но Балита не позволила. Если бы она прислушалась к его словам, то, быть может, отделалась бы месяцем в машинной. Или всё равно попала в лаборатории, но вышла из них к весне или через год.

Вместо этого она умирает – какой в этом смысл? Какой смысл умирать в знак протеста, если можно было выжить и сделать нечто большее? Может быть, она смогла бы просто перестать бояться вместо того, чтобы позволить своему страху вырасти до неба и сожрать себя?

Ведь именно от этого пытался уберечь её Илидор.

Она хотела сказать ему что-то, она хотела сказать ему очень много, но он улыбнулся, снова погладил её по волосам, и Балита поняла, что можно ничего не говорить: он всё понимает. Она очень обрадовалась, что Илидор сам всё понимает, потому что она уже несколько дней не могла говорить.

Её силы закончились. Вся Балита закончилась, и взять новую было неоткуда.

Ей было так обидно и горько, и грустно, и досадно – она сглупила и разменяла вечность на протест, который ни к чему не привёл, на страх, который теперь не исчезнет до самого конца, она подвела своих сородичей, она…

Илидор запел. Это была песня на языке, которого Балита не знала, но как-то умудрялась понимать каждое слово, и для этого ей даже не нужно было напрягать своё истерзанное сознание. Ей трудно было держать глаза открытыми, но легко было понять каждое слово, которое вплеталось в пение Илидора, потому что эти слова отзывались у неё внутри, в её крови, в затихающем биении сердца. Его голос, сильный и мягкий, ложился пуховой периной на всё, что болело и горело внутри у Балиты. Его голос обнимал, обволакивал, давал силы – слишком мало, чтобы жить дальше, но достаточно, чтобы суметь ещё раз сделать вдох и дослушать песню.

Илидор пел о покое и умиротворении. О вечности, в которую уходит каждый смертный, а ведь драконы тоже смертны. Его пение поднимало Балиту мягкими ладонями и качало на волнах.

– Твой голос исцеляет, – тихо сказала драконица, хотя уже много дней у неё не было сил на слова.

Она сказала это очень тихо, но знала, что Илидор её услышал.

И знала, что он больше не сердится на неё.

Другие драконы молчали, они не смели издать ни звука, они не смели даже дышать слишком громко, пока голос золотого дракона провожал эфирную драконицу в вечность.

* * *

Дверь камеры Арромееварда глухо бумкнула, крякнула и открылась рывком.

Старейший немало удивился: время ужина уже прошло, а открывающаяся без причины дверь камеры не могла означать ничего хорошего, поэтому Арромеевард пригнул голову к игральной доске и зарычал.

Дверь исторгла золотого дракона.

Патриарх удивился и вместе с тем испытал облегчение пополам с раздражением: золотой дракон не опасен, хотя Арромеевард не любил золотого дракона.

Впрочем, Арромеевард никого не любил.

– Какой кочерги ты тут делаешь? – сварливо спросил он и тут же выставил перед собой переднюю лапу, ладонью к Илидору. – Нет. Не говори. Мне плевать. Убирайся в гномью задницу.

Золотой дракон в несколько размашистых шагов подошёл к нему, обжёг бешено сверкающими глазами.

– Как понять свой долг? – отрывисто спросил он. – Если ты можешь спасти себя и больше никого – что ты должен делать: спасать себя? разделить долю неспасённых? искать третий путь, даже если чего нет? или идти собственной дорогой? Но как понять, которая твоя?

Патриарх от неожиданности клацнул зубами и опустил лапу. Золотой дракон, пылая глазами, смотрел на него, чуть подавшись вперёд, сжимая кулаки. Золотой дракон был идиотом, задавая подобные вопросы при стражих эльфах.

Тут Арромеевард понял, что стражие эльфы не торчат в дверях, а дверь прикрыта.

Как Илидор это сделал? Как он умудрился просто прийти сюда безо всякой причины и убедить стражих не подслушивать под дверью? Они, быть может, и не рвались слушать драконьи разговоры, но есть правила, которые…

Смысл вопроса понемногу доходил до Арромееварда и раскрывал перед ним бездну других возможных смыслов.

Идиотский золотой дракон. Нашёл кому задать свой идиотский вопрос: Арромееварду, который две сотни лет провёл в этой сраной камере, скованный цепями.

– Ты какого ёрпыля ко мне пришёл? – процедил старейший. – У тебя что, нету Моран? Или ты её уже насмерть уморил своей дуростью?

Илидор помолчал.

– У меня столько же права задавать вопросы тебе или другому старейшему.

– Нет у тебя никаких прав, – сердито выплюнул Арромеевард.

Золотой дракон смотрел на него спокойно и серьёзно.

У него в самом деле не было права ожидать ответа от любого из старейших драконов. Он был ничей. И он это понял уж всяко раньше любого из старейших, даже раньше Хшссторги. Чем Арромеевард собирался удивить или уязвить Илидора?

Нет, но чем думает этот тупоголовый драконыш, когда является в эту камеру такой взъерошенный, ничем не связанный, и хочет знать, что Арромеевард думает о…

Побеге.

Какой кочерги. Эта золотистая хреновина в самом деле считает, будто может сбежать дальше ближайшего поселения? И она ещё хочет знать, должна ли прихватить с собой других, лишив их драконьей ипостаси?

Что за поток бредятины! Только очень тупой драконыш может положить подобную чушь в свою голову и ещё допекать ею других.

А бесконечно тупой драконыш мог даже решить, что это очень весело – прийти с подобным вопросом к старейшему, живущему в оковах. Бесконечно тупой драконыш мог решить, что ему ничего за это не будет, потому что большой и страшный дракон, всех ненавидящий и злющий, уже три раза говорил с тупым драконышем, не избивая его.

Арромеевард запыхтел, как паровая машина, в воздухе повис запах кувшинок в нагретой солнцем воде. Очень жаль, что драконыш пришёл в человеческом виде! Это означает, что патриарх не сможет украсить свою камеру золотистой шкурой – хотя бы ненадолго, на несколько мгновений, пока стражие эльфы её не утащили бы, – да и не важно, в бездну эту шкуру, главное – что драконыш сейчас получит такого…

Впрочем – вмешалась в поток злости крошка сомнений – стоит ли эта золотоглазая мелочь той трёпки, которую зададут Арромееварду эльфы, если он эту мелочь прибьёт? Ведь так унизительно получать трёпку от эльфов. Мелкие засранцы.

И если подумать – это подняла голову капелька сентиментальности, дремавшая на самом дне бездонного сердца Арромееварда – если подумать, то это даже немного трогательно, что драконыш пришёл сюда, а не к Моран или другому старейшему. Немного напоминает старые добрые времена в подземье, когда вокруг Арромееварда вилась туча драконьей малышни и внимала ему, разинув рты.

Старейший тряхнул головой. Удивительно, как это он от желания размазать Илидора по стенке пришёл к мысли, что можно ответить на его вопрос, ничего не потеряв?

Арромеевард так не делает.

И тут вдруг подала ледяной голос бесстрастная наблюдательность старейшего, которую обычно заглушали ярость, раздражение и нетерпеливость. Наблюдательность обратила внимание Арромееварда на то, что всё это время рядом с ним стоит золотой дракон и что-то напевает себе под нос.

И что в последние три раза, когда на Арромееварда нападала охота поговорить, золотой дракон что-то напевал.

Не позволяя себе дальше разматывать эту мысль, чтобы не впасть в неконтролируемую ярость, старейший покрепче упёр передние лапы в пол, сквозь зубы сделал быстрый вдох и проговорил:

– Убирайся, пока я не оторвал тебе голову. Считаю до одного.

И без всякого счёта ударил.

* * *

К счастью для Илидора, он был быстрым драконом – быстрее, чем в детстве, когда Арромеевард схватил его за хвост и поднял в воздух. В этот раз золотой дракон сумел уйти из-под удара гигантской лапы и успел выскочить за дверь до того, как по нему хлестнул тяжёлый хвост.

– Ты какого хрена там натворил? – заорал на Илидора стражий эльф, но дракон лишь поморщился, перевёл дух и молча пошёл прочь из южного крыла на подрагивающих ногах.

Всего этого было как-то слишком для одного бестолкового и очень молодого дракона. Он понятия не имел, что с этим делать.

– Где-где-где, кто-кто-кто? – неслось ему вслед из-за дверей камер. – Эльфы уже сдохли, ну скажите, сдохли?

– А-а-а, всё ближе тот день, всё ближе, а-а-а!

Илидор ускорил шаг, втягивая голову в плечи. Истёртые плиты пола ели звук его шагов.

Зря он пошёл к Арромееварду. Да он и понимал, что зря, просто слишком много всего оказалось для одной его головы. Потрясение от смерти Балиты и одновременно удивление тем, насколько он, оказывается, ожидал её смерти и заранее принял её. События, возможности, стремления, планы, которые налетели на эту смерть, как на стену, и заставили Илидора задаться вопросом, не слишком ли много он собрался на себя взять – и не слишком ли мало.

Решения, которые сложно, почти невозможно принять, ведь целые гроздья последствий повиснут на каждом из этих решений, и золотому дракону не вытащить тот огромный воз последствий, которые приволочёт за собой любое решение.

Но последствия обязательно будут.

Они будут не только у действий, но и у бездействий.

Зря он пошёл к Арромееварду в попытке переложить тяжесть выбора на кого-то другого, старого и мудрого.

А может быть, не зря, ведь он так или иначе получил ответ. Просто дело было не в ответах, а в неправильно заданных вопросах.

«Спасать себя? Разделить долю неспасённых? Искать третий путь, даже если его нет? Или идти собственной дорогой?» – спросил глупый золотой дракон.

Глупый золотой дракон не понял, что любой выбор и будет частью его собственной дороги, и что каждый идёт по своему пути сам, тащит воз последствий от действий и бездействий и может только делать вид, будто ответственность за решения удаётся перекладывать на других хотя бы иногда.

Другие идут по своим дорогам и тащат по ним собственный груз.

Вольно или невольно, но Арромеевард дал Илидору ответ.

Снаружи начиналась буря.

Замок Донкернас, первый день сезона восточного ветра

Даарнейриа застала Илидора стоящим у окна в южном коридоре третьего этажа. Дракон понятия не имел, почему оказался здесь и как сюда пришёл. Он только помнил, что его всё время подгоняли мысли, но теперь все они куда-то разбежались из головы и оставили после себя лишь эхо.

– Мы живём среди всего этого нытья и поучений так… словно пытаемся летать с валуном, привязанным к лапам, – слышал он собственный голос будто со стороны. В голове гудело, губы немели, словно ими говорил некто иной. – Слишком много подпорок из слов вокруг нас, и этими словами все вокруг себя убеждают, убеждают, будто так должно быть, будто всё хорошо, но всё нихрена не хорошо и должно быть как-то иначе, просто ты никак сможешь этого увидеть, пока все силы тратишь на то, чтобы махать крыльями и не падать вниз с булыжником на лапах. А если булыжники просто отцепить, то уже не нужны будут подпорки.

– Булыжники, – медленно проговорила Даарнейриа, – это объяснения? Объяснения старейших, почему всё должно быть так, а мы должны принять это? Принять и просто ждать?

– Да, – Илидор развернулся к окну, обхватил свои плечи руками и добавил: – Хотя вы и в самом деле должны.

Крылья облепили его руки, бока и бёдра. Крылья слегка тряслись, быть может потому, что за окном начиналась буря, и она была неправильной. Слишком бурной и слишком медленной, словно так много поселений заглотила по дороге, что едва могла шевелиться. Но она надвигалась, сумрачно и неумолимо.

Буря спрашивала, готов ли дракон к неумолимому. Илидор мог бы ответить, что не тратил времени зря, и за полтора месяца после первой поездки в Декстрин он изучил достаточно карт тех земель, чтобы составить какое-никакое представление о Хансадарре, что научился делать фляги из тыкв и узнал три способа проникнуть в город, не привлекая внимания стражников, что встретил ещё двоих гномов в людских землях и узнал кое-что о Такароне, и что припрятал среди корней бубинга два кусочка меди, которыми можно расплачиваться по весу, а также пузырёк яда от моли, мешочек гвоздей и горстку семян редких трав. Дракон много чего мог бы ответить на вопросы бури, но дракон не умел различить в её рокоте слов.

– Если что-то действительно происходит как должно, то пояснения не требуются, – глухо произнёс он и упёрся лбом в стекло. – Тогда не нужно подпорок. Ничего не нужно, и ты можешь просто быть.

– Просто. Быть.

В отражении длинного тощего окна Илидор видел, как Даарнейриа сделала шаг назад. Она была сжатой пружиной, дрожащей от напряжения, вот-вот сорвётся и выстрелит тебе в глаз или улетит в дальний угол, чтобы там затеряться в куче вещей.

Ещё шаг назад. Дрожащий голос:

– Я скоро вернусь, хорошо? Мне нужно… ненадолго.

Илидор видел, как она двигается, но не сразу осознал, что Даарнейриа убежала – почему-то к западной лестнице, как будто ей немедленно требовалось добраться до детского крыла. Что-то в этом было неправильное, такое же неправильное, как во всём этом дне с его обилием странных событий и громоздких вопросов.

Золотому дракону казалось, что ещё одно событие, ещё один вопрос – и небо над ним закроется тяжеленной плитой, закроется и больше никогда его не выпустит. Стало не хватать воздуха, Илидор делал вдох и ещё один вдох, но этого оказывалось недостаточно, и в груди что-то клокотало.

Он пошёл вслед за Даарнейрией к западной лестнице, только не спустился по ней, а стал подниматься. Шёл быстро, коротко и тяжело дыша, то и дело хватаясь за стену. Сердце колотилось, горло драл сухой кашель.

Золотой дракон вывалился на крышу под первые мощные порывы ветра и грозное стражье «Это ещё что, твою бзырю?». Тут было три эльфа, и один немедленно схватил его за крылья. Илидор оглянулся удивлённо и затравленно. Второй эльф продолжал орать: «Ты чего тут делаешь, дракон? Ты тут чего?». Третий подбежал к копьеметалке.

– Просто, – Илидор дёрнул плечом, в ответ его дёрнули за крыло. – В замке душно. Я… просто.

Он отёр рукавом вспотевший лоб, и стражий эльф схватился за дубинку. Дракона потряхивало, ноги дрожали, ветер швырял в лицо его собственные волосы, запахи дождя и пыли, которые вроде как не должны соседствовать. Наверное, вид у Илидора был очень уж потерянный и жалкий, потому что эльф его отпустил. Второй всё держал руку на дубине, но не снимал её с пояса. Третий замер у копьеметалки.

Буря шла с юга.

Голова кружилась, ноги подгибались, Илидора бросало в холодный пот. Свежий воздух немного помогал, но совсем немного. В ушах звенело. Буря несла с собой неправильность, надрыв, упадок сил, драконий мор и погибель.

«Я улечу при первой же возможности, – повторил себе Илидор в который раз за последние дни и закрыл глаза, чтобы стражие эльфы не увидели этой страшной готовности в его взгляде. – Как только меня вывезут отсюда и выпустят из клетки, всё равно где, хоть в Ортагенае. Я доберусь до Такарона, я заключу уговор с гномами, найду там угольных драконов. Здешних подпорок слишком много, грузов слишком много, я не могу тащить всехний, я только попробую уволочь свой. В Такароне могут найтись и другие ответы».

Порыв ветра врезал Илидору по плечу, и дракон скорее угадал, чем разобрал голос Йеруша Найло:

– Ты чего сюда выперся, Илидор?

Он развернулся, посмотрел на эльфа, хотя совсем не хотел его видеть: Илидору казалось, что Йеруш всё прочитает в его глазах.

– В замке душно, – повторил он, отводя взгляд.

– А я уж подумал, тебя что-то покусало.

Видя, как невозмутимо Йеруш увлекает дракона за собой, стражие успокоились, лишь проводили их недоумёнными взглядами. Дракон, который выглядит так, словно его вот-вот стошнит или затрясёт в горячке, и эльф в мантии, который вышагивает по стене с таким видом, словно явился на званый приём в высшем обществе лучшего сумасшедшего дома Маллон-Аррая. Волшебная парочка, не следует ли направить на них обоих копьеметалки, просто на всякий случай?

– Я думал, это Даарнейриа тебя покусала, – продолжил Йеруш, когда они оказались вне зоны слышимости стражих. – Или ты её. Ты кусал Даарнейрию, Илидор, а? В припадке страсти или злости, или от скуки? А то она промчалась с таким видом, будто… эй, ты не сказал ей ничего лишнего? Она, по-моему, поскакала прямо к Корзе. Или не к Корзе, а в спальное крыло – что скажешь, Даарнейриа могла мчаться в спальное крыло и пучить глаза вот так?

Безумный взгляд Даарнейрии в исполнении Йеруша Найло оказался куда менее безумным, чем обычный взгляд самого Йеруша Найло.

Илидор едва понял хотя бы одно слово из пяти. Голову сдавило, она одновременно стала и совершенно пустой, и невероятно тяжёлой, звуки отдалились и плохо складывались в слова.

– Зачем Даарнейрии мчаться к Корзе? – слабым голосом спросил дракон.

Найло остановился, расставив ноги, уперев руки в бока, и вестники бури с шумом тряхнули полы его мантии, подняли дыбом волосы. Глаза эльфа блестели от восторга, и он сам казался в этот миг одним из бурных вестников.

– Ты знаешь, верно говорят: нет у драконов нормальных мозгов. Никак до вас не доходит, что из драконышей делают шпионов воспитатели, ну кто ещё мог бы это делать, хочу я знать, а? Кто, повар? Конюший? Почему я это понял, проведя в Донкернасе месяц, а вам не хватило двухсот лет, чтобы проследить, кто из них…

– Шпионов, – повторил Илидор. Потёр лицо. – Подожди, что? Ты шутишь?

– Да, – без улыбки подтвердил Йеруш. – Разумеется, шучу. Даарнейриа никогда бы с тобой так не поступила, правда? Илидор, ты безнадёжный идиот. Что ты ей сказал?

Дракон дрожащими руками потёр лицо, на которое уже упали первые капли дождя. Волосы лезли ему в глаза и не позволяли увидеть бурю, а крылья, полуразвернувшись, дрожали ей навстречу, и под крыльями клубилась тьма, ещё темнее той, что шла на Донкернас.

Даарнейриа шпионила за ним? Даарнейриа просто всё это время… Она была с ним по приказу Корзы? Что за чушь!

Ужасная чушь про снящую ужас драконицу.

Ведь она не добывала из него, а сама давала ему информацию, она столько всего рассказывала Илидору… и по вопросам, которые он задавал, можно было понять столь многое, что сейчас ему, кажется, серьёзно не поздоровится.

Не говоря уже о том, что он ляпнул ей сейчас.

Если Даарнейриа шпионила за золотым драконом, чтобы не выпускать его из зоны внимания, когда от него стали окончательно отдаляться все другие драконы… То теперь она побежала к Корзе, потому что поняла: золотого дракона не связывает Слово.

Наверняка она уже всё рассказала Корзе, а та помчалась к Теландону. Наверняка Илидора уже ищут по всему замку, чтобы скрутить и уволочь в лабораторию навечно, или просто прибить лопатами, потому как что ещё делать с драконом, которым нельзя управлять сердитым «Место, Илидор»?

Всё это было слишком внезапным, слишком невозможным и слишком огромным, как будто на дракона рухнуло нечто вроде замка. А когда Илидор наконец осмыслил всё это и в ужасе уставился на Йеруша Найло, то увидел в его глазах нечто ещё более невозможное.

Понимание.

Найло прекрасно знал, что это такое – когда на тебя рушится огромное и невозможное, за плечами уже бушует буря, а ты понятия не имеешь, что тебе с этим делать, но если ты ничего не сделаешь…

Что будет, если ты не сделаешь ничего?

От бессильной злости хотелось орать и топать ногами, и вынести это было настолько невозможно, что золотой дракон стал орать на единственного, кто был рядом и кто его понимал – на Йеруша, и от ярости, что Йеруш – единственный, кто его понимает, Илидор принялся орать ещё громче.

На какой-то миг его голос перекрыл даже бурю, и в тот же миг на золотого дракона снизошло своё озарение.

На Йеруша пение не действовало. Йеруш не чувствовал ритм, который мог бы его заворожить, который был способен отдаться эхом в стуке сердца и в пульсации крови.

Зато Найло отлично слышал вопли.

Просто прежде никто не орал на него так, чтобы действительно докричаться, ни у кого не получалось быть услышанным, стиснуть сердце Йеруша и смешаться с его кровью, влезть в голову и по локоть погрузить руки в горящие уголья внутри головы Йеруша Найло, наложиться на него, как зеркальное отражение, сделаться таким как он, сделаться им. Чтобы докричаться до Йеруша Найло, нужно было вывернуться наизнанку и обваляться в солёном песке, сделаться тенью Йеруша и умножиться вдвое, сходить до самого края безумия и вернуться обратно, и никогда золотой дракон не стал бы этого делать по собственной воле, никогда бы он не захотел этого делать, осознавать и чувствовать, и уж никогда бы он не подумал, что способен вопить вот так, распарывая себя до кишок.

Но сейчас Илидор, растерянный и доведённый до ручки, орал на Йеруша, как безумный, и видел, как обретают плоть слова, сотканные его голосом, как они понемногу светлеют, когда в них заканчивается боль, и тогда слова понемногу становятся чем-то другим, обретают силу и свет, искры которого отражаются в глазах Найло, а отражение становится сиянием и внутренним светочем, и светоч в глазах Найло сам рисует Илидору новые картины слов, смыслов и важностей.

Илидор и прежде знал, что Йеруш Найло может быть не безнадёжно плох, но не знал, что у Йеруша, оказывается, есть мечта, мечта о чём-то действительно важном и хорошем – только Йеруш умудрился забыть о ней, и теперь вдруг обнаружил, что может снова разглядеть свою мечту там, где заканчивается его собственная ослепляющая боль – она иссякла вместе с болью в голосе золотого дракона. И что найти свою мечту забытой, скучно несбывшейся, присыпанной пылью – это очень-очень обидно и неправильно, и, возможно, это вообще самое плохое, что можно сделать с собой: забыть, что у тебя была мечта.

Йеруш закинул голову, вздрогнул от дыхания холодных брызг, поднятых ногами бури, глаза его блестели то ли от лихорадки, то ли от слёз, он бы сам не мог сказать, почему его так колотит и какая сила раздирает его грудь, а потом время застыло для Найло, потому что…

Потому что время сделалось нужным кому-то другому, и тёмное небо вспорол свет ярче солнечного, и слёзы действительно покатились из глаз Йеруша – от света, не от распирающих чувств, а через мгновение мощно, глухо хлопнули драконьи крылья – и тут же их хлопанье поглотила буря, накрывшая Донкернас.

– Ты что творишь?! – заорал Найло в ненастье, которого не видел из-за пятен света перед глазами. Он действительно не понял, что делает Илидор… и в то же время понял, потому что тут же, не переводя дух, рявкнул: – Вернись, тупой дракон! Это прямое указание, Илидор!

Крылья хлопали уже слишком далеко, дракон не мог различить слов Йеруша, но эльф услышал за гудением бури, что Илидор полетел на запад, в Айялу, и удивился, а потом на миг ему даже стало почти стыдно: он ведь подумал, будто Илидор рехнулся и собирается улететь из Донкернаса, но если он повернул в Айялу…

Когда Йеруш наконец проморгался, он увидел, как золотой дракон, угрожающе сверкая чешуёй в свете молний, закладывает вираж ни к какой не к Айяле, а к восточной стене – или к южной? – и услышал, как орут сподручники.

– Да ты это серьёзно? – истошно возопил Найло и бросился к камнемёту. – Хрен ты сбежишь, идиотский дракон!

С восточной стены в Илидора полетел жидкий огонь, запущенный заклинанием сращения, и на миг показалось, что золотой дракон растворился в нём, но нет – увернулся, следом сорвалось что-то с металлическим лязгом и кануло во тьме, за ним ещё одно. Йеруш, ругаясь и не слыша собственных ругательств за грохотом бури, нащупал в коробке камень побольше, потащил его, скользкий, тяжёлый, непослушный. Он слышал свист копьеметалок, или это только чудилось? Но копья в дракона наверняка летели, не могли не лететь.

Камень никак не желал укладываться в карман пращи, и когда эльф наконец его разместил, нашёл молоток, сумел схватить его дрожащими, мокрыми от дождя пальцами и разогнулся – дракон уже перелетал восточную стену.

– Вот паскуда! – рявкнул Йеруш и разрядил камнемёт с такого размаха, что выронил молоток, и тот сгинул где-то, глухо охнув.

В темноте и потоках дождя эльф не мог проследить, куда летит камень, но видел, как дракон, уже поворачивающий на север, вздрогнул, споткнулся в воздухе, тяжело и неловко забил левым крылом.

Вокруг орали сподручники. Вслед дракону летели копья, но копьеметалки далеко, им уже не достать. По лицу Найло текла вода, над головой ухохатывалась буря.

И Йеруша словно оглушило. Как во сне он видел, что дракон выровнялся в воздухе и стал подниматься выше, ещё выше, туда, в объятия бури за пределами замка-тюрьмы Донкернас, за пределами холмов Айялы, придавленных природной «крышкой», которая не позволяла драконам подняться в небо достаточно высоко.

Теперь Илидор сам сможет выбрать себе небо, и в нём не будет «крышек».

– Кроме той, которая настанет, когда тебя найдут, идиотский дракон! – яростно выплюнул Йеруш вслед удаляющемуся золотому пятну. – Я первый тебя найду! И разорву, и закопаю ошмётки, и сожгу их! Ты слышишь меня, Илидор?!

* * *

Сонное утреннее солнце светило на сочную траву, изрядно помятую бурей, на взволнованный лес, пересчитывающий поваленные вчера деревья, на редкие деревушки у дороги. А по дороге шёл на север человек – а может быть, эльф или эльфский полукровка, с первого взгляда трудно понять. Был он молод, золотоволос и золотоглаз, одет неприметно, разве только плащ необычный: вместо одной длинной полы – две короткие, вдобавок левая держалась чуточку на отлёте.

Путник выглядел безмерно счастливым, подставлял лицо солнцу и что-то напевал без слов, бодро шагая по эльфскому домену Хансадарр на север, к горам Такарона.

Золотой дракон Илидор возвращался домой. Конечно, у него никогда не было никакого «домой» – но не то чтобы это могло остановить золотого дракона.