Тыловое ополчение (т. о.) в Советской России и СССР в 1918–1937 гг. — это система военизированных трудовых формирований, созданных для выполнения задач военного, оборонно-стратегического и экономического характера путем использования принудительно привлекаемых к работам граждан, не допускаемых к несению военной службы с оружием в руках [лишенные избирательных прав по Конституции («лишенцы»), пораженные в правах по суду, высланные в административном порядке и др.]. История т. о. включает три этапа. На первом этапе (1918–1925 гг.) создание т. о. явилось следствием воплощения большевиками в жизнь идеи осуществления политики всеобщей трудовой повинности и проблем, возникших в результате узурпации ими власти в 1918 г. Теоретическим обоснованием этой идеи большевики начали заниматься еще до Октябрьской революции. В. И. Ленин, основываясь на положениях учения К. Маркса о труде, считал трудовую повинность важным звеном в общей цепи мероприятий, необходимых для осуществления социализма. В известной работе «Государство и революция» он говорил: «…насущный и злободневный вопрос сегодняшней политики: …превращение всех граждан в работников и служащих одного крупного „синдиката“, именно: всего государства…»[2]. После революции активное участие в разработке вопросов теории и практики проведения всеобщей трудовой повинности приняли Н. И. Бухарин, А. И. Рыков, Д. Б. Рязанов, М. П. Томский, Л. Д. Троцкий и др. Они разделяли партийную идею о необходимости проведения всеобщей трудовой повинности, однако их взгляды на формы и методы ее проведения были различны.

Всеобщая трудовая повинность была провозглашена в январе 1918 г. в «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», а закон о ее введении принят ВЦИК 22 апреля того же года. Конституция РСФСР, принятая V Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г., закрепила «Положение о трудовой повинности».

Практические эксперименты по проведению трудовой повинности в Советской России начались с весны 1918 г., в ходе Гражданской войны. Ввиду того, что не было выработано единой концепции, правительственные декреты и приказы Реввоенсовета Республики (РВСР), определяющие категории мобилизуемых и порядок их трудового использования в 1918 г., нередко противоречили друг другу, либо перекрывали один другой. Так, в обращении СНК «Социалистическое отечество в опасности!», принятом 21 февраля 1918 г., говорилось: «…в эти батальоны (для рытья окопов. — Д. М.) должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся — расстреливать»[3]. В принятом СНК 20 июля 1918 г. постановлении «О тыловом ополчении» уже было определено, что все граждане в возрасте от 18 до 45 лет, не подлежащие призыву в Красную армию (в т. ч. и представители буржуазии), подлежат зачислению в тыловое ополчение[4]. Поиск оптимальных форм и методов проведения трудовой повинности и различных трудовых мобилизаций не прекращался до введения в Советской России новой экономической политики. Создание тылового ополчения на этапе Гражданской войны было одним из экспериментов в этом поиске.

С проведением в жизнь политики всеобщей трудовой повинности тесно связано решение проблемы практического привлечения к защите Советской республики широких слоев населения, искусственно выведенных большевиками в разряд маргинальных или откровенно враждебных. Первые же законы, принятые большевиками в период с декабря 1917 по июль 1918 г., разделили все население страны по классовым признакам на два враждебных лагеря. В одном оказались рабочие и крестьяне, не эксплуатирующие наемного труда. Они, в соответствии со ст. 64 Конституции РСФСР 1918 г., наделялись активным и пассивным избирательным правом, могли участвовать в управлении государственными делами на различных уровнях, а также имели право получить в руки оружие для защиты революции (ст. 19). В другом лагере оказались многие категории граждан России, которые в соответствии со статьями 7 и 65 Конституции лишались избирательных прав и не могли демократичными способами влиять на строительство и развитие нового государства. К «лишенцам» были отнесены лица, «…прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли; …живущие на нетрудовой доход, как то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. п.; …частные торговцы, торговые и коммерческие посредники; …монахи и духовные служители церквей и религиозных культов; …служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных отделений, а также члены царствовавшего в России дома; …лица, признанные в установленном порядке душевнобольными или умалишенными, а равно лица, состоящие под опекой; …осужденные за корыстные и порочащие преступления на срок, установленный законом или судебным приговором»[5]. Эти категории граждан оказались достаточно многочисленными и потому представляли серьезную угрозу для большевиков. Однако критическая ситуация, сложившаяся на внешних и внутренних фронтах Советской России к лету 1918 г., вынудила большевиков привлечь к защите государства и «лишенцев» в качестве рабочей силы по обслуживанию тыла Красной армии, для производства продукции на нужды обороны.

В марте — апреле 1918 г. оформилась концепция создания армии, комплектуемой путем всеобщей мобилизации рабочих и беднейших крестьян. Введя в мае 1918 г. всеобщую воинскую повинность и осуществляя принудительный набор, большевики за полгода смогли увеличить численность армии с 300 тыс. до 1 млн чел. Именно в этот период родилась идея создания тылового ополчения. Она была вызвана потребностью действующей армии во вспомогательных структурах для обеспечения работы тыла, а также стремлением большевиков привлечь все имеющиеся в наличии людские ресурсы для обороны Республики и законодательно оформлена 20 июля 1918 г. Декретом СНК РСФСР «О тыловом ополчении». Согласно его положениям, призыв на службу в т. о. «лишенцев» призывных возрастов производился одновременно с призывом в Красную армию по одним и тем же территориальным районам и возрастным категориям. Уже через месяц одновременно с очередной мобилизацией рабочих и крестьян в ряде уездов Казанской губ. впервые состоялся набор в т. о. Из призванных ополченцев были сформированы рабочие части (батальоны, роты, команды), использовавшиеся на окопных, строительных, дорожных, ремонтно-восстановительных и пр. работах.

Несмотря на большой резерв потенциальных ополченцев, количество трудовых частей и численность призванных на службу в годы Гражданской войны были относительно невелики. Так, в распоряжении Центрального управления военных сообщений, обеспечивавшего доставку военных грузов на все фронты, по состоянию на 15 марта 1919 г. на разгрузке подвижного железнодорожного состава работало только 7 тыс. чел. (две бригады, один полк, семь отдельных рот, одна дружина и одна команда)[6]. Всего же с 20 августа 1918 г. по 15 июня 1920 г. в т. о. было призвано 16 790 чел., что составило 0,9 % от общей численности мобилизованных по особым распоряжениям правительства за тот же период[7]. Причинами такого положения стали трудности в размещении и жизнеобеспечении созданных частей, отсутствие необходимого количества командиров.

После окончания Гражданской войны на первый план вышли задачи восстановления разрушенного народного хозяйства. Для ослабленной страны содержание 5,5-миллионной армии являлось тяжелым бременем, поэтому к 1923 г. ее состав сократился до 516 тыс. чел. Сокращению подлежали и рабочие части т. о. В марте 1924 г. вышло в свет постановление ЦИК и СНК «О порядке зачисления граждан в команды обслуживания в 1924 году»[8], которое отменяло Декрет СНК от 20 июля 1918 г. Формально части т. о. были переименованы в команды обслуживания.

В ходе военной реформы 1924–1925 гг. призыв в команды обслуживания был признан нецелесообразным и фактически на протяжении всего второго этапа (1924–1930 гг.) тылоополченцы на службу не призывались, а состояли в запасе, представляя мобилизационный резерв на случай войны. Взамен службы для них Законом «О специальном военном налоге с граждан, зачисленных в тыловое ополчение» (1925 г.)[9] был введен налог, сбор от которого поступал в фонд соцобеспечения для оказания помощи семьям погибших и инвалидам Гражданской войны.

В 1925 г. вышел первый в СССР «Закон об обязательной военной службе» (ЗОВС)[10]. С этого времени и до 1931 г. положения о т. о. включались отдельным разделом в указанный закон (1928, 1930 г.), а все предыдущие декреты и положения о тыловом ополчении отменялись. Кроме ЗОВС и закона о специальном военном налоге, в указанный период вышло только постановление СНК СССР «О призыве и использовании в военное время граждан, зачисленных в тыловое ополчение и освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям» (1929 г.), детализировавшее порядок мобилизации тылоополченцев и создания из них команд по обслуживанию тыла и фронта в военное время.

Начиная с 1926 г. под воздействием господствовавших в советском обществе настроений и интересов укрепляющейся номенклатуры наметились признаки свертывания новой экономической политики и перехода к жесткой командно-административной системе управления народным хозяйством. Налоговая реформа 1926/27 г., новая инструкция по выборам в советы 1926 г. были направлены на дискриминацию зажиточного крестьянства, классовое расслоение деревни. Поворотным событием, ознаменовавшим переход к планово-распределительной системе управления, явился прошедший в декабре 1927 г. XV съезд партии. Принятие директив пятилетнего плана с заложенными в нем высокими темпами индустриализации, усиление налогового давления на частнокапиталистический элемент города и деревни, поощрительные меры в отношении беднейших крестьян и принуждение их к кооперированию явились приговором нэпу.

В ноябре 1928 г. СССР был взят курс на форсированную индустриализацию. Вновь, как в период «военного коммунизма», со всей отчетливостью стали проявляться черты принудительно-мобилизационного способа решения руководством страны политико-экономических проблем.

Летом 1929 г. произошло переименование лагерей особого назначения ОГПУ в исправительно-трудовые. Они явились «первым камнем» в фундаменте создаваемой системы принудительного труда. С начала 1930 г. в эту систему вошли спецпереселенцы (выселенные вместе с семьями «кулаки»). И заключенные, и спецпереселенцы в массовом порядке привлекались к строительству промышленных предприятий и развитию добывающих отраслей, обеспечивающих модернизацию экономики. Вместе с тем требовалось изыскать и другие способы мобилизации трудовых ресурсов, не связанные с отвлечением значительных средств на создание специальной лагерно-комендатурной инфраструктуры.

В ходе поиска новых каналов привлечения дешевой рабочей силы руководство НКВД РСФСР не обошло вниманием ЗОВС 1928 г. Положениями раздела XV этого Закона в мирное время разрешался призыв и направление на общественно полезные работы граждан, по религиозным убеждениям отказывающихся от прохождения обязательной военной службы с оружием в руках («религиозников»). Этим немедленно воспользовался НКВД и впервые в мирное время централизованно произвел призыв на службу указанной категории граждан.

Нарком внутренних дел РСФСР В. Н. Толмачев подписал 12 марта 1930 г. приказ № 180, согласно которому граждане, подлежавшие призыву в 1925–1929 гг., но освобожденные от военной службы по религиозным убеждениям, привлекались «для работы на лесных разработках государственного треста „Лесохим“ в пределах Сибирского производственного района с 20 апреля по 20 октября 1930 г.»[11]. Но собранный контингент оказался незначительным и не смог существенно повлиять на ликвидацию «прорыва» на лесоразработках.

Одновременно с «религиозниками» должны были быть призваны и граждане, состоявшие на воинском учете как тылоополченцы. Но указанный выше закон разрешал их призыв только в военное время. Стремление руководства страны ликвидировать нараставший дефицит рабочей силы, в т. ч. за счет призыва тылоополченцев, явилось одной из главных причин срочной корректировки ЗОВС. Не случайно постановлением ЦИК и СНК СССР «О введении в действие закона об обязательной военной службе в новой редакции» от 13 августа 1930 г. Наркомату финансов СССР (НКФ) по соглашению с Наркоматом по военным и морским делам (НКВМ) и НКВД союзных республик предписывалось «определить в отношении лиц, зачисленных в тыловое ополчение до 15 августа 1930 г., порядок перехода от обложения специальным военным налогом по закону об обязательной военной службе в редакции 8 августа 1930 г. (правильно 1928 г. — Д. М.) к использованию их на общеполезных работах или обложению специальным военным налогом по закону об обязательной военной службе в новой редакции»[12]. В новой редакции этот закон вышел 13 августа 1930 г.[13] Порядок призыва и использования в мирное время «религиозников» и тылоополченцев здесь практически совпадал. Разница заключалась только в продолжительности срока службы — для первых она составляла два года, для вторых — три.

При внимательном изучении ст. 236 ЗОВС 1928 г., определяющей порядок использования «религиозников» в мирное время, можно отметить, что В. Н. Толмачев, санкционировавший их отправку на лесные разработки, поступил не по закону. В статье указано: «Граждане, освобожденные от обязательной военной службы по религиозным убеждениям… направляются: в мирное время — на работу по борьбе с эпидемиями или на иные общеполезные работы (борьба с лесными пожарами и другими стихийными бедствиями и т. п.), а в военное время — в особые команды для обслуживания тыла и фронта»[14]. Лесные разработки не входили в перечень определенных статьей видов работ. В редакции ЗОВС от 13 августа 1930 г. данный недочет уже устранен. Статьи 276 и 284 предельно ясно определяют порядок использования «религиозников» и тылоополченцев в мирное время: «…привлекаются к общеполезным работам (лесозаготовки, сплав, торфоразработки, борьба с эпидемиями, лесными пожарами и другими стихийными ^{бедствиями и т. п.)…»}[15] Положениями этих же статей право устанавливать порядок использования указанных категорий граждан на работах в мирное время предоставлялось НКВД союзных республик по соглашению с наркоматами труда, земледелия, здравоохранения и другими заинтересованными комиссариатами. Так начался третий, основной этап истории тылового ополчения (1930–1937 гг.).

Практически одновременно с заключенными и спецпереселенцами т. о. становилось неотъемлемой частью системы принудительного труда в СССР в 1930-е гг. Однако необходимо подчеркнуть, что система ГУЛАГ (заключенные и спецпереселенцы) возникла в результате проведения государством репрессивной политики по отношению к гражданам, а тыловое ополчение — в первую очередь для решения экономических задач.

В соответствии со ст. 28 ЗОВС 1930 г. в т. о. зачислялись нетрудовые элементы, лишенные права выбирать в советы на основании конституций союзных республик, а также осужденные по ст. 2–14, 16–17 (прим.), 20–27 Положения о преступлениях государственных; осужденные за иные, кроме государственных, преступления с поражением политических прав; сосланные или высланные в судебном или административном порядке; «вычищенные» со службы по I категории, а также осужденные даже без поражения в политических правах, если нарком по военным и морским делам признавал нежелательной службу последних в РККА. В число граждан, «вычищенных» по I категории, входили «лица, оценка работы которых показывает абсолютную невозможность их исправления и безусловный вред, наносимый их работой в советском аппарате интересам рабочего класса»[16].

Развернувшаяся в стране кампания по «чистке» советского аппарата породила новую форму дискриминации граждан.

После выхода в свет ЗОВС от 13 августа 1930 г. исполнительные органы регионов, заинтересованные в скорейшем привлечении к работам тылоополченцев, начали запрашивать Центр о порядке практического перехода от обложения последних специальным военным налогом к их использованию на общеполезных работах. В связи с этим 2 октября 1930 г. вышло постановление Наркомата финансов СССР «О порядке перехода от обложения специальным военным налогом граждан, зачисленных в тыловое ополчение, к использованию их на общественных работах»[17]. Этим постановлением устанавливался следующий порядок перехода: в 1930–1931 гг. все граждане 1903 г. рождения и более младших призывных возрастов должны были быть использованы на общеполезных работах в соответствии со ст. 284 ЗОВС. Граждане старших возрастов продолжали уплачивать специальный военный налог. Гражданам, уплачивавшим до издания этого постановления специальный военный налог и привлекаемым к общеполезным работам, срок использования на работах понижался на полгода за каждый год платежа налога. Если гражданин до привлечения на работы имел недоимки по уплате специального военного налога, то недоимки списывались с него в размере годового оклада за каждые отработанные полгода.

Несмотря на то что в общесоюзном масштабе еще не были выработаны подзаконные акты и положения, определяющие организационно-штатную структуру, подчиненность, порядок обеспечения всеми видами довольствия частей т. о., исполнительные органы некоторых регионов уже в октябре — ноябре 1930 г. начали призыв и привлечение к работам тыловых ополченцев. В числе первых были СНК Автономной Татарской ССР, Западно-Сибирский крайисполком (ЗСКИК), исполком Западной области. Сформированные ими части в большинстве случаев были подчинены административным органам НКВД и использовались на работах в местах формирования. Основные сферы применения — лесоразработки, угледобыча, строительство шоссейных и железных дорог, объектов коммунального хозяйства в городах.

В ходе первых призывов тылоополченцев на региональном уровне перед исполнительными органами, помимо организационных, возник целый ряд вопросов, требующих директивного (законодательного) разрешения. Одним из них был вопрос о порядке использования на работах граждан, в той или иной мере уже проходивших военную службу. 29 декабря 1930 г. первым отделом Управления по укомплектованию и службе войск Главного управления Рабоче-крестьянской красной армии (ГУ РККА) была издана директива за подписью начальника ГУ РККА Левичева и члена Коллегии Наркомата труда (НКТ) СССР Алексеева с разъяснениями по существу этих вопросов: «…1. Те из тылоополченцев, которые отбыли срок непрерывной службы в кадрах РККА (не менее 2-х лет), привлечению к работам не подлежат.

2. Тем из тылоополченцев, которые до зачисления их в тыловое ополчение отбывали действительную военную службу (в кадрах, в переменном составе или в категории вневойсковиков), срок работы должен быть сокращен в зависимости от того, сколько времени они фактически пробыли в рядах РККА.

При зачете необходимо исходить из того, что 1 месяц пребывания в РККА должен приравниваться к 1 ½ месяцам работ. Например, бывший красноармеец переменного состава отбыл 3-х месячный новобранческий сбор — срок работы ему должен быть сокращен на 4 ½ месяца (1 ½ х 3 = 4 ½). Или вневойсковик, прошедший 2 месяца военного обучения, — срок работ соответственно сокращается на 3 месяца (1 ½ × 2 = 3). Бывший красноармеец кадровой части, прослуживший 1 год, — срок работ сокращается на 1 ½ года и т. д.»[18].

15 декабря 1930 г. постановлением ЦИК и СНК СССР были ликвидированы НКВД союзных и автономных республик, в компетенцию которых в числе других входили и вопросы направления на работу тылоополченцев. Пунктом 7 настоящего постановления эта обязанность была возложена на НКТ СССР и союзных республик[19].

В этот же день вышло постановление ЦИК и СНК СССР «О порядке найма и распределения рабочей силы и о борьбе с текучестью рабочей силы», положениями которого все функции по набору и распределению рабочей силы передавались также НКТ СССР[20]. С принятием этого постановления все предприятия, учреждения, хозяйства и отдельные лица обязаны были нанимать рабочих и служащих только через органы труда (за исключением отдельных случаев, специально оговоренных в постановлении). Подразумевалось, что и тылоополченцы должны набираться и распределяться только по нарядам НКТ СССР для удовлетворения заявок важнейших наркоматов, в первую очередь Наркомата путей сообщения (НКПС), Центрального управления шоссейных и грунтовых дорог и автомобильного транспорта (ЦДТ, Цудортранс) и Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) [позднее — Наркомата тяжелой промышленности (НКТП)]. Решение вопросов т. о. вошло в компетенцию Спецуправления НКТ СССР и РСФСР.

В феврале 1931 г. НКТ СССР, в соответствии с заявками НКПС и ЦДТ, обратился в Совет Труда и Обороны (СТО) с ходатайством о сборе и предоставлении им 15-тысячного контингента тылоополченцев. 12 февраля вышло постановление СТО, разрешающее НКТ произвести сбор и передачу НКПС и ЦДТ указанного числа тылоополченцев. 18 марта вышло постановление СНК СССР «О порядке организации оборонной работы, выполнявшейся Народными Комиссариатами Внутренних дел Союзных и Автономных Республик», подтвердившее передачу тылоополченцев НКПС и ЦДТ[21]. Кроме этого, пунктом 3 данного постановления вся работа по проведению мобилизации тылоополченцев как в мирное, так и в военное время возлагалась на главные управления рабоче-крестьянской милиции (ГУ РКМ) при СНК союзных республик[22].

В марте 1931 г. при НКПС и ЦДТ было создано объединенное Управление формирования частей спецстройрабсилы (УФЧС), которое сразу же начало работу по сбору тылоополченцев. К июню руководящие работники НКПС, ЦДТ, НКТ СССР, ГУ РКМ СССР, ОГПУ убедились в том, что т. о. при незначительных затратах на его содержание может оказать существенное влияние на выполнение производственных планов по части черновых работ, а также еще и принести дивиденды. По предварительной оценке УФЧС НКПС и ЦДТ, к 1 января 1932 г. подведомственные им части т. о. должны были внести в госбюджет до 500 тыс. руб. прибыли[23]. Поэтому все второе полугодие между НКТ СССР и Главной инспекцией (ГИ) ОГПУ по милиции велась борьба за право полного подчинения т. о., а со стороны ОГПУ еще и за возможность получать на свои счета зарабатываемые тылоополченцами средства.

В течение 1931 г. НКТ СССР внес целый ряд проектов об использовании труда тылоополченцев, однако в большинстве случаев в ходе согласования проекта с заинтересованными ведомствами (НКВМ, ОГПУ, НКФ и др.) возникали разногласия, требовавшие корректировки или переработки ряда его статей. 21 октября 1931 г. на заседании СНК СССР (протокол № 29) была создана комиссия в составе И. А. Краваля (председатель), М. Н. Тухачевского, Г. Г. Ягоды, Миронова, И. П. Павлуновского, Генкина, которой поручалось «на основе состоявшегося обмена мнений в декадный срок выработать основные положения по вопросу об организации труда т. о. и внести свои предложения на утверждение СНК 1.XI-31 г.»[24].

В первых числах ноября комиссия представила проект в СНК СССР. Дальнейшая его проверка и доработка была поручена зам. председателя СНК СССР В. В. Куйбышеву. 14 ноября Куйбышев подписал проект постановления. Однако потребовался еще почти месяц для различных согласований и обсуждения проекта в Политбюро ЦК ВКП(б). Постановление ЦИК и СНК СССР «Об использовании труда граждан, состоящих в тыловом ополчении», было принято 7 декабря 1931 г.[25] Оно юридически закрепило начало централизованного построения системы т. о. в СССР в 1930-е гг. С этого времени НКТ СССР стал основным директивным органом, руководящим построением системы т. о.

В отличие от т. о. времен Гражданской войны, содержавшегося за счет средств, отпускаемых на оборону, теперь система должна была функционировать на принципах хозрасчета и полной самоокупаемости. К числу работодателей, в чье распоряжение передавались формируемые части т. о., относились производственные и строительные подразделения НКПС, ЦДТ и ВСНХ (НКТП). Части могли быть использованы исключительно на работах, имеющих важное оборонно-стратегическое значение (строительство железных, шоссейных и грунтовых дорог, оборонных заводов, электростанций, аэродромов, мостов, угледобыча, лесоразработки и т. п.). Тылоополченцы использовались в основном на трудоемких массовых работах, не требующих высокой квалификации. Срок службы составлял три года.

В развитие постановления ЦИК и СНК СССР о т. о. от 7 декабря 1931 г., 7 февраля 1932 г. НКТ СССР издал инструкцию, которой детализировал все основные вопросы порядка прохождения службы как тылоополченцев, так и начсостава. Выстроенная гражданскими наркоматами система имела ряд существенных недостатков и в своей организационной структуре, и во всестороннем обеспечении частей, приведших в конечном итоге к катастрофическому положению последних. 16 мая 1933 г. постановлением Президиума ЦКК ВКП(б) и Коллегии НК РКИ СССР «О состоянии военспецчастей тылового ополчения при НКПС и Цудортрансе СССР и бытового разложения ряда работников в аппарате Управлений» была дана оценка деятельности управлений т. о. как НКТ СССР, так и подведомственных ему управлений НКПС и ЦДТ. Было отмечено, что в целом установленный метод использования тылоополченцев на работах, имеющих стратегический характер, себя оправдал. Однако вместе с этим получила неудовлетворительную оценку работа НКТ по контролю над деятельностью ЦУТО НКПС и ЦДТ и самих этих управлений[26]. Многие должностные лица управлений были сняты с занимаемых должностей, наказаны в дисциплинарном и партийном порядке.

23 июня 1933 г. постановлением ЦИК, СНК и ВЦСПС «Об объединении Народного комиссариата труда Союза ССР с Всесоюзным центральным советом профессиональных союзов» НКТ был ликвидирован, а все его функции переданы ВЦСПС[27]. В связи с этим среди прочих возник вопрос о передаче функций по руководству т. о. Но ВЦСПС был еще менее приспособлен к управлению военизированными частями, чем НКТ. В такой ситуации вполне логичной была передача т. о. одному ведомству — Наркомату по военным и морским делам.

27 сентября 1933 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О тыловом ополчении», проект которого был выработан НКВМ[28]. Текст постановления был коротким, предельно ясным. Содержание его пунктов не давало возможности толковать какое-либо положение двояко, что имело место в предыдущем постановлении (от 7 декабря 1931 г.) и неоднократно приводило к трениям между различными ведомствами (ОГПУ, НКВД, НКТ, НКВМ и др.).

Важной особенностью настоящего постановления явилось то, что, наконец, после двухлетней неопределенности в вопросе восстановления тылоополченцев в избирательных правах в качестве поощрительной меры было введено положение о досрочном восстановлении последних в этих правах. В том случае, если тылоополченцы в течение двух лет пребывания в частях проявили себя дисциплинированными, честными и образцовыми работниками, сознательно относящимися к труду, командиры и комиссары частей могли через вышестоящее командование возбуждать перед ЦИК СССР ходатайства о предоставлении таким тылоополченцам избирательных прав. Это положение впоследствии сыграло большую роль в повышении дисциплины, производительности труда и организации службы в частях т. о.

Начальствующий состав частей тылового ополчения должен был комплектоваться из начальствующего состава РККА и считался состоящим в кадрах РККА. Соответственно на него распространялись все льготы и ответственность, определенные для командиров Красной армии.

Порядок прохождения службы тылоополченцами, их дисциплинарной ответственности регулировался специальными уставами, издаваемыми НКВМ применительно к соответствующим уставам РККА. Совершенные тылоополченцами преступления против установленного порядка службы в частях т. о. признавались воинскими преступлениями и рассматривались судами военного трибунала. С принятием этого постановления постановление ЦИК и СНК СССР от 7 декабря 1931 г. считалось утратившим силу.

27 сентября 1933 г. ЦИК и СНК СССР приняли также постановление «Об изменении закона об обязательной военной службе»[29]. Общий смысл изменений касался замены в пунктах разделов, определяющих порядок привлечения к службе «религиозников» и тылоополченцев, слов «общеполезные работы» на «работы оборонно-стратегического значения». 7 октября 1933 г. вышло постановление СНК СССР «О порядке передачи НКВМ частей тылового ополчения»[30]. Положениями этого постановления предписывалось ликвидировать ЦВУТО при НКТ СССР и ЦУТО других ведомств (НКПС, ЦДТ, НКТП) в связи с передачей т. о. в полное ведение НКВМ. Все ведомства, имевшие в своем подчинении части т. о., были обязаны в месячный срок передать НКВМ все имущество и денежные средства этих частей, а также ликвидировать задолженности частям за выполненную работу. Централизованные продовольственные, вещевые и фуражные фонды снабжения частей т. о. передавались в НКВМ.

На основании постановлений от 27 сентября 1933 г. и 7 октября 1933 г. РВС СССР 11 октября 1933 г. издал приказ «О сформировании Управления по тыловому ополчению ГУ РККА»[31]. В соответствии с этим приказом в составе ГУ РККА формировалось Управление по тыловому ополчению (УТО), подчиненное начальнику ГУ РККА, на которого возлагалось все руководство тыловым ополчением. УТО ГУ РККА приступило к работе 1 ноября 1933 г.

Во второй половине октября все части т. о. перешли в подчинение РВС округов (армий). Для непосредственного руководства и наблюдения за состоянием и деятельностью частей т. о. при управлениях военных округов (армий) были созданы инспекции тылового ополчения (ИТО).

В связи с нараставшей военной угрозой и необходимостью создания оборонной инфраструктуры на востоке СССР со второй половины 1932 г. началась переброска частей в Восточную Сибирь и на Дальний Восток. Ее пик пришелся на вторую половину 1933–1934 г. К концу 1934 г. в т. о. числился 43 381 тылоополченец, 68,1 % из них проходили службу в Восточносибирском (ВСК) и Дальневосточном (ДВК) краях[32]. В июне — июле 1934 г. все части, работавшие на объектах Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА), были переформированы в три бригады т. о., остальные части — в отдельные батальоны, роты и конные транспорты. В такой организационной структуре система т. о. просуществовала до ее переформирования в Управление строительных частей (УСЧ) РККА в начале 1937 г.

Среднегодовая численность т. о. с декабря 1932 г. по декабрь 1935 г. составляет 44 593 чел. С конца 1935 г. численность тылоополченцев неуклонно сокращалась. Основными причинами этого явились уменьшение общего ресурса подлежащих зачислению в т. о. и увеличение числа тылоополченцев, восстановленных в избирательных правах. Всего за годы существования т. о. (1930–1937 гг.) через его систему прошло около 90 тыс. чел.

В системе НКВМ — НКО т. о. просуществовало до конца 1936 г. К этому времени лишение избирательных прав как дискриминационная мера в основном изжило себя и было заменено более жесткими репрессивными мерами. С принятием 5 декабря 1936 г. «сталинской» Конституции, в которой статьей 135 вводилось всеобщее избирательное право, исчезла правовая платформа существования системы т. о.

Со второй половины 1936 г., когда стало известно о подготовке новой Конституции (готовящейся отмене законоположений о лишении избирательных прав граждан), Административно-мобилизационное управление (АМУ) ГУ РККА приступило к постепенному сокращению частей т. о. и переводу их в разряд военно-строительных. С принятием Конституции было решено все оставшиеся части т. о. преобразовать в военно-строительные. Приказом НКО № 020 от 20 февраля 1937 г. УТО было преобразовано в УСЧ РККА, а управления бригад т. о. — в управления бригад строительных частей РККА[33]. По объявленному тем же приказом положению Управление являлось центральным органом Наркомата обороны (НКО) СССР по руководству работой строительных частей РККА на началах полного хозяйственного расчета и самоокупаемости.

Применение принципа полного хозрасчета и самоокупаемости в строительных частях на деле оказалось неосуществимым. С марта по октябрь 1937 г. УСЧ проводило различные организационные мероприятия с целью придания системе стройности, организованности и в конечном счете рентабельности. В ходе этой работы было признано, что строительные части в силу ряда обстоятельств не способны содержать себя сами, а содержание их за счет сметы НКО СССР в тот период представлялось нецелесообразным. Поэтому приказом НКО СССР № 0165 от 20 октября 1937 г. УСЧ подлежало расформированию до 1 декабря 1937 г., управления 6-й, 7-й, 8-й бригад строительных частей РККА — до 15 ноября 1937 г. Личный состав управлений был передан в распоряжение Управления по командному и начальствующему составу РККА[34].

Подводя итог исследованию законодательной базы т. о., можно выделить три основных этапа ее эволюции. Первый этап начинается с принятием Конституции РСФСР 1918 г., охватывает весь период Гражданской войны, восстановления народного хозяйства и завершается с окончанием военной реформы 1924/25 г. На этом этапе законодательные акты, принимаемые правительством большевиков относительно «лишенцев», были призваны обеспечить решение главной задачи — удержать и упрочить власть путем отстранения своих потенциальных противников от процесса создания государства и управления им. И если в мирное время важнейшее значение имела победа на выборах, то с началом войны на первый план вышло создание классовой армии, преданной правящему режиму. Привлечение «лишенцев» к выполнению задач по защите Республики на этом этапе было вынужденной мерой и не преследовало карательных целей.

Правовое положение ополченцев, определенное первым Законом о тыловом ополчении, отличалось от правового положения красноармейцев только тем, что первые получали продуктовое и вещевое довольствие за плату, кроме того, их семьям не выплачивались пособия, положенные семьям красноармейцев при прохождении службы последними.

Все законодательные акты, принимаемые в это время, публиковались в открытой печати. В дальнейшем все законы, директивы и инструкции (за исключением ЗОВС и Закона о специальном военном налоге), касающиеся т. о., засекречивались и стали доступны для исследователей только в конце 1960-х гг.

На втором этапе (1924–1930 гг.), несмотря на внесение в статус тылоополченцев ряда изменений, существенно ужесточивших их правовое положение, в массовом призыве этой категории граждан на службу необходимости не было. Поэтому не разрабатывались и не принимались законы и подзаконные акты, регулирующие порядок прохождения ими службы.

Форсированная индустриализация страны вновь, как и в период Гражданской войны, потребовала привлечения колоссального объема не только материальных, но и людских ресурсов. Именно тогда начала выстраиваться и приобретать небывалые доселе формы и масштабы система принудительного труда в СССР. Разделы XV и XVI ЗОВС 1930 г., постановление № 24/952 о тыловом ополчении 1931 г. были разработаны и приняты только в силу этих, а не иных обстоятельств. Тыловое ополчение становилось одной из составляющих системы принудительного труда.

Третий, основной этап (1930–1937 гг.) — этап массового практического использования частей т. о. для решения задач форсированной индустриализации. В плане эволюции законодательства о т. о. он делится на три периода: август 1930 — февраль 1931 г., март 1931 — сентябрь 1933 г., сентябрь 1933 — февраль 1937 г. В первые два периода законодательные и подзаконные акты, как и само использование т. о. в мирное время, носили экспериментальный характер. Инструкции и директивы зачастую были противоречивыми и незавершенными. В них отражались тенденции межведомственной борьбы НКТ СССР, ОГПУ, НКВМ и др.

С переходом т. о. в ведение НКВМ законодательство о тыловом ополчении и система в целом приобрели более четкие и завершенные формы. Однако в директивах и инструкциях, развивающих законы, продолжали иметь место противоречия. Преимущественно они касались положений законодательства о «лишенцах», непосредственно относящихся к т. о. Исследование процесса создания и функционирования системы т. о. в СССР в 1930-е гг. позволяет констатировать, что тяжелое положение в частях т. о., массовые нарушения дисциплины и преступления, совершенные тылоополченцами и начсоставом, явились следствием не только сложной социально-экономической ситуации, но и несовершенства законодательства.

Для тылового ополчения 1930-е гг. стали периодом воссоздания и наиболее массового применения, когда оно практически использовалось как специфическая милитаризованная подсистема принудительного труда для решения экономических и оборонно-стратегических задач в ходе реализации плана форсированной индустриализации. Он является самым продолжительным и массовым периодом применения т. о. в СССР, когда оно стало окончательно оформленной, организованной и практически действующей системой. В настоящем разделе детально раскрываются динамика формирования и развития, структура системы т. о., субординация, координация и функции его подсистем в период с 1930 по 1937 г.

Несмотря на то что механизм реализации положений ЗОВС 1930 г., касающихся т. о., не был разработан вплоть до конца 1931 г., исполнительные органы ряда регионов [СНК Автономной Татарской (АТ) ССР, ЗСКИК, исполком Западной области и др.] в октябре — ноябре 1930 г. самостоятельно приступили к призыву тылоополченцев и формированию из них частей. Сформированные ими части в большинстве случаев были подчинены административным органам НКВД и использовались на работах в местах формирования. Основные сферы применения — лесоразработки, угледобыча, строительство шоссейных и железных дорог, объектов коммунального хозяйства в городах.

Так, на основании постановления ЦИК и СНК АТССР от 4 ноября 1930 г. и в соответствии с приказом № 1 наркома внутренних дел АТССР в Казани началось формирование Сводного батальона т. о. при НКВД АТССР[35]. К 17 декабря 1930 г. в батальоне числилось 893 тылоополченца[36]. Подразделения батальона использовались на погрузке и выгрузке леса на речной пристани близ Казани, а также в коммунальном хозяйстве города.

При административном управлении Западной обл. 4 ноября 1930 г. была создана Особая бригада тылоополченцев общей численностью более 1 тыс. чел. В феврале — марте все команды бригады были переданы Запоблотделу труда и использовались на работах по строительству стратегических дорог по линии Запдортранса, в основном в приграничной полосе[37].

5 декабря на сборном пункте Новосибирского административного отдела НКВД был начат призыв тылоополченцев 1907–1908 гг. рождения по ЗСК[38]. В крае было сформировано четыре отряда: Прокопьевский (1386 чел.), Анжерский (1462 чел.), Ленинский (283 чел.) и Кемеровский (323 чел.), которые в полном составе использовались в системе Всесоюзного объединения «Востуголь». Отряды были разделены на команды по 150–300 чел., команды — на отделения. Во главе отрядов, команд и отделений стоял начальствующий состав (н. с.), призванный из запаса. В соответствии с инструкцией ЗСКИК ему была присвоена форма конвойной стражи и определен военизированный паек. Отряды были подчинены комендантскому отделу Западно-Сибирского краевого административного управления (КО ЗСКАУ)[39].

Ввиду отсутствия центрального руководящего органа по т. о. в масштабах страны система подчинения была выстроена только по горизонтали: КО — ЗСКАУ — ЗСКИК. Комендантский отдел, по согласованию с ЗСКАУ и ЗСКИК, сам разрабатывал необходимые для организации и управления частями инструкции и положения.

С ликвидацией в декабре 1930 г. НКВД союзных и автономных республик при СНК этих республик взамен адмуправлений были организованы управления милиции и уголовного розыска (в различных источниках — УМУР, УМ и УРО, Управление милрозыска, УМР). Этим управлениям передавались многие функции адмуправлений[40], однако функция руководства направлением на работу лиц, зачисленных в т. о., как и проведение трудгужповинности, были переданы НКТ РСФСР. Комендантские отделы были выделены из адмуправлений и на правах самостоятельных подчинены непосредственно краевым (областным) исполкомам. С этого времени каждый регион, не имея четких инструкций из Центра, стал подчинять созданные части различным органам по собственному усмотрению — органам труда, хозорганизациям, милиции или комендантским отделам, ОГПУ. Такое различие в большинстве регионов сохранялось до начала 1932 г., а в некоторых (Татарстан) — до передачи частей в ведение НКВМ в 1933 г. В Сибири, по причине недостаточной подготовленности краевого отдела труда к условиям оперативной работы и административно-хозяйственного обслуживания тылоополченцев, ЗСКИК своим решением оставил части т. о. в ведении КО «на началах особого договорного соглашения с Сибкрайтрудом»[41].

В конце мая 1932 г. сибирские отряды перешли в подчинение Инспекции военизированной противопожарной обороны Сибирского промышленного округа НКТП. Причиной последней передачи частей явилось разрешение к этому времени вопроса о дальнейшей подчиненности всей системы т. о. НКТ СССР, а через него НКПС, Цудортранс СССР и НКТП.

Кроме перечисленных выше, к лету 1931 г. были призваны и использовались в интересах местных исполнительных органов тылоополченцы в Уральской обл. (2190 чел.)[42], Башкирской АССР (ок. 880 чел.), Республике немцев Поволжья, Нижне-Волжском крае (НВК) (ок. 1500 чел.), Ивановской обл. (ок. 1 тыс. чел.), Украинской ССР (ок. 1 тыс. чел., все переданы ЦДТ), Средне-Волжском крае (СВК) (ок. 3 тыс. чел.)[43].

Исходя из того, что в стране не был организован регламентированный единым приказом одновременный призыв тылоополченцев, отсутствовал центральный орган управления т. о., не определена единая организационно-штатная структура частей, не выработаны общие для всех инструкции и правила по организации их жизнедеятельности, создание частей т. о. на региональном уровне следует считать экспериментальным.

Возвращаясь к началу 1931 г., необходимо отметить, что вопросы построения системы т. о., ее организационной структуры и порядка максимально эффективного использования труда тылоополченцев в центральных руководящих органах (НКТ СССР, НКПС) только начинали осмысливаться. С конца января 1931 г. от НКПС в адрес НКТ СССР начали поступать заявки на выделение тылоополченцев. НКТ пока не имел четкого представления о динамике создания частей т. о. и управления ими, что и понятно, т. к. по имеющимся штатам и из-за отсутствия подобного опыта никак не был приспособлен к этой работе. НКПС, будучи системой, близкой к военизированной, взялся за этот процесс с усердием, часто выходившим за рамки его полномочий и положений ЗОВС [имеются в виду последующие попытки поставить в тылоополченский строй вневойсковиков (граждан, проходящих военную службу вневойсковым порядком) и молодежь спецпоселков (детей высланных «кулаков»)].

Можно с определенной долей уверенности констатировать тот факт, что всю первую половину 1931 г. в вопросах организации т. о. НКТ СССР шел по подсказкам и схемам, родившимся в недрах НКПС, а иногда эти подсказки и схемы переходили в своеобразный «нажим снизу». В январе 1931 г. НКПС выступил в роли заинтересованного наркомата (ведомства), которому НКТ СССР по заявкам должен был направить тылоополченцев и который все остальные заботы о формировании системы т. о. брал на себя. Впоследствии такое положение привело к тому, что на протяжении всего периода существования т. о. под контролем НКТ СССР (с марта 1931 г. по июль 1933 г.) последний действовал только как диспетчерский и инспектирующий орган, а НКПС стал практически монополистом по набору тылоополченцев в европейской части СССР в 1931–1932 гг.

В марте 1931 г. при НКПС и ЦДТ было создано объединенное УФЧС. С разрешения НКТ СССР этим Управлением во все регионы европейской части СССР, на Урал и в некоторые регионы Зауралья были направлены официальные представители по набору тылоополченцев, формированию из них частей и отправке их на объекты НКПС и ЦДТ. Им были поставлены первоочередные задачи изъять по нарядам НКТ СССР из распоряжения региональных органов власти уже созданные части и отправить их на объекты НКПС. Затем представители Управления должны были совместно с военкоматами и местными отделами труда после выявления лиц, подлежащих призыву в т. о., призвать таковых и, сформировав из них части, отправить в распоряжение НКПС.

Отправленные в регионы представители повсеместно наталкивались на сопротивление местных исполнительных органов, не желавших расставаться с созданными частями. По нарядам НКТ СССР местные органы отправляли только часть тылоополченцев, одновременно возбуждая перед СНК РСФСР и СССР ходатайства об оставлении тылоополченцев для решения задач в регионе. В 1932 г. эти ходатайства были частично удовлетворены.

К октябрю 1931 г. УФЧС НКПС получило определенный опыт по созданию частей т. о., показавший перспективность начатого дела. В сентябре — октябре 1931 г. с разрешения Спецуправления НКТ СССР УФЧС НКПС проводило призыв уже практически на всей территории СССР. В 16 республиках, областях и краях производился призыв тылоополченцев 1909 г. рождения и проверка уклонившихся от призыва 1904–1908 гг. рождения.

По состоянию на 10 октября 1931 г. по БССР, Западной и Центрально-Черноземной областям призыв был закончен. Шли призывы в Северо-Западной обл., НВК, СВК, Нижегородском, Северо-Кавказском краях, на Украине, в АТССР, Республике немцев Поволжья, Крымской республике и Закавказье. Готовился призыв на Урале, в Западной и Восточной Сибири.

Таким образом, предполагалось, что тылоополченцы призыва 1931 г. полностью будут переданы НКПС и ЦДТ, хотя законодательно этот вопрос не был утвержден решением ЦИК и СНК СССР. Это должно было практически закрепить за УФЧС НКПС монопольное право управлять всей системой т. о. в СССР. НКПС добился разрешения НКТ СССР на прием в свое ведение даже тылоополченцев, работающих на строительстве заводов по линии ВСНХ на Украине (Индустрой, Днепрострой, Тракторострой и Водоканалстрой, всего ок. 8 тыс. чел.)[44].

Ввиду того, что в октябре — ноябре процесс разработки постановления ЦИК и СНК СССР о тыловом ополчении уже близился к завершению, законодательное решение вопроса о передаче НКПС всего призыва 1931 г. было отложено. В принятом 7 декабря 1931 г. указанными органами постановлении № 24/952 «Об использовании труда граждан, состоящих в тыловом ополчении»[45] в число наркоматов, которым должны были передаваться тылоополченцы, кроме НКПС и ЦДТ, был включен и ВСНХ (с января 1932 г. — НКТП). С этого момента НКПС, несмотря на мощную поддержку НКТ СССР, уже не мог претендовать на роль «хозяина» т. о.

Подводя некоторые итоги опыта формирования и жизнедеятельности частей т. о. в 1931 г., отметим следующее. Первый организованный централизованным ведомственным порядком набор тылоополченцев был начат НКПС в марте 1931 г. И хотя самостоятельное создание частей некоторыми регионами не прекращалось до конца года, НКПС считал себя в этом вопросе монополистом и провел значительную организационную работу по созданию единой системы т. о. в масштабах страны. В первую очередь в его составе был создан аппарат (УФЧС НКПС), сосредоточивший в своих руках всю практическую работу по выявлению и призыву тылоополченцев в регионах, формированию из них частей, направлению этих частей на работы и организации нормальной их жизнедеятельности. УФЧС НКПС непосредственно подчинялось своему наркомату, но одновременно было подотчетно Спецуправлению НКТ СССР.

Из контингентов т. о., переданных регионами в ведение НКПС и ЦДТ, весной 1931 г. сначала были организованы отдельные команды численностью 120, 150 и 180 чел. при 5–8 командирах, в зависимости от трудоемкости работ. Команды передавались в полное подчинение хозяйственным органам, ведущим авто- и железнодорожное строительство. В этой ситуации команды фактически попадали в «рабство» хозорганизаций. Последние же за создание нормальных условий работы, жизни, быта и оплаты труда тылоополченцев ни перед кем не отвечали. Такое же положение сложилось и для многих региональных частей (Украина, Западная область, Урал).

По сведениям УФЧС, текучесть рабочей силы (дезертирство, выбытие вследствие заболеваний и незаконного восстановления в избирательных правах) в частях в первой половине 1931 г. достигала 32 %. Оплата труда тылоополченцев была крайне низкой — 1 руб. 45 коп. в месяц (!)[46]. Положение командиров было бесправным и полностью зависело от произвола руководства хозорганов. Справедливые требования командиров о создании нормальных условий труда, жизни и быта для вверенных им команд оставались без внимания. Это привело к массовому самовольному оставлению командирами своих частей, а в ряде случаев — увольнению неугодных администрацией строительств. Такое положение сохранялось в НКПС до 1 июня, а в ЦДТ до 1 августа.

Оценив ситуацию, УФЧС добилось того, что с 1 августа 1931 г. началось заключение хоздоговоров с администрациями хозорганов. Положениями этих договоров предусматривалась ответственность хозорганов за своевременное обеспечение команд работой, всеми видами довольствия (в счет заработанных денег) и оплату труда тылоополченцев по расценкам, утвержденным для вольнонаемных рабочих. Хозорганы, особенно в системе ЦДТ, неохотно шли на заключение договоров, не желая брать на себя ответственность. В Полоцке, Минске и Мурманске начальники работ вовсе отказались заключить договоры[47].

В июне 1931 г. постановлением ЦИК и СНК СССР «Об образовании Всесоюзного центрального управления шоссейных и грунтовых дорог и автомобильного транспорта при Совете народных комиссаров Союза ССР»[48] Цудортранс было выведено из состава НКПС и преобразовано в самостоятельное управление на правах объединенного союзного наркомата. Невзирая на возражения НКТ СССР, УФЧС НКПС отказалось от набора и обеспечения тылоополченцами системы ЦДТ. В начале ноября 1931 г. на базе УФЧС НКПС были сформированы ЦУТО НКПС, УТО на Западных, Северных и Мурманской железных дорогах и при Желдорстрое № 9[49]. С этого времени ЦДТ было вынуждено самостоятельно формировать для себя части т. о. Поэтому 14 декабря 1931 г. приказом начальника ЦДТ было организовано Управление военспецчастей тылового ополчения (УВСЧ ТО) ЦДТ при СНК СССР. Перед этим управлением были поставлены такие же задачи, что и перед ЦУТО НКПС.

Вследствие слабого учета на местах НКТ СССР периодически завышал план призыва тылоополченцев в регионах. Это имело место и в первой половине 1931 г., когда регионы не смогли осилить плана призыва, определенного НКТ. Так произошло и в конце года, когда призыв проводился уже централизованно. По плану НКТ СССР осенью 1931 г. должно было быть призвано 32 333 чел., однако реально поступило только 14 216 чел., т. е. меньше половины исчисленного по учету количества тылоополченцев[50]. Таковы были итоги 1931 г.

Руководство НКПС и ЦДТ было крайне озабочено создавшимся положением, т. к. уже имелись сверстанные рабочие планы на летний строительный сезон 1932 г. из расчета на 32 тыс. тылоополченцев. С января 1932 г. НКПС с удвоенной энергией начал искать новые каналы набора тылоополченцев. 14 января 1932 г. главы НКПС и НКТ СССР обратились в ОГПУ с просьбой передать им в качестве тылоополченцев молодежь спецпоселков, а в июне 1932 г. — в СНК СССР с ходатайством о передаче НКПС вневойсковиков. В результате протестов ОГПУ и НКВМ эти ходатайства были отклонены СНК СССР. Руководство ЦДТ не отставало от НКПС. 19 мая 1932 г. оно обратилось в ЦИК СССР с ходатайством о досрочном призыве и передаче в его распоряжение тылоополченцев 1910 г. рождения. В результате протеста НКВМ (против досрочного призыва) это ходатайство также было отклонено[51].

К концу первой половины 1932 г. под руководством НКТ СССР формально сложилась относительно стройная система управления т. о. Во главе системы стояло созданное при НКТ СССР Центральное военизированное управление тылового ополчения (ЦВУТО). В его компетенцию входили вопросы разработки основополагающих документов (директив, положений, инструкций), касающихся жизнеобеспечения всей системы, утверждение структуры и штатов подчиненных управлений, инспектирование управлений и частей т. о. всех наркоматов, в чьем ведении они имелись.

При НКПС, ЦДТ (в конце 1931 г.) и НКТП (в начале 1932 г.) были созданы ЦУТО. ЦУТО НКПС, ЦДТ и НКТП имели уже двойное подчинение: по вертикали они подчинялись ЦВУТО НКТ СССР, а по горизонтали — каждое своему наркомату. Одновременно работу УТО и частей т. о. курировали правительства республик и исполнительные органы краев (областей), на чьей территории находились части. В партийном порядке подотчетность была организована по территориальному принципу. В компетенцию ЦУТО наркоматов входили вопросы разработки удобных для каждого ведомства структуры и штатов частей, формирование этих частей и предоставление последних на основании договоров соответствующим хозорганам, организация жизни, быта и всестороннего обеспечения частей, управление ими и инспектирование их.

В вопросах производства части т. о. подчинялись руководству хозорганов, на чьих объектах были задействованы. В остальном они подчинялись только своим ЦУТО. Штаты частей разрабатывались с учетом ведомственной необходимости и удобства их применения на определенных видах работ. Так, при НКПС формировались в основном отдельные батальоны, при ЦДТ — отдельные пешие полки, батальоны и роты, отдельные конные транспорты, пешие трудовые батальоны и т. п.

Централизованный учет количества частей и численности тылоополченцев по наркоматам был относительно подробно налажен только к концу 1932 г. До этого времени четкой системы отчетности ЦУТО наркоматов перед ЦВУТО НКТ СССР не существовало, и предоставление дислокационных сведений наверх носило эпизодический характер. Учет частей осуществлялся УФЧС НКПС с марта по декабрь 1931 г. Это Управление учитывало части, формируемые и для НКПС, и для ЦДТ. Согласно одной из первых сводок о дислокации частей спецстройрабсилы т. о. НКПС, на железнодорожном строительстве по состоянию на 1 октября 1931 г. числилось восемь отдельных батальонов, отдельная рота и две команды тылоополченцев общей численностью 4893 чел. переменного и 177 чел. постоянного (начальствующего) состава[52]. К середине декабря 1931 г. в результате призыва количество батальонов возросло почти в 2 раза и достигло 15[53]. В систему ЦДТ до 1 января 1932 г. было отправлено 14 отдельных батальонов и четыре отдельных роты т. о. общей численностью 12 093 чел.[54]

После разделения в ноябре — декабре УФСЧ НКПС на два самостоятельных управления (ЦУТО НКПС и ЦУТО ЦДТ) каждое из них стало вести учет самостоятельно, присваивать отошедшим к ним и вновь формируемым частям свои наименования.

Территориально подавляющее большинство частей НКПС и ЦДТ дислоцировалось (по данным на октябрь 1931 г.) в европейской части СССР. В НКПС только одна команда численностью 207 чел. работала на ст. Чита Забайкальской ж. д., а в ЦДТ один батальон (1480 чел.) работал в Семипалатинске. К декабрю 1931 г. в частях числилось около 21 750 тылоополченцев (на объектах ЦДТ — 55,6 %, НКПС — 28,3 %, ВСНХ — 16,1 % состава т. о.). Из них в европейской части СССР — 75,2 %, Средней Азии и Казахстане — 4,6 %, на Урале и в Западно-Сибирском крае — 17 %, Восточно-Сибирском и Дальневосточном краях — 3,2 %[55].

Основными работами, на которых использовались тылоополченцы в системе НКПС, были погрузка и выгрузка балласта, земляные работы по устройству железнодорожных путей, постройка мостов, работы в балластных карьерах (добыча и отгрузка камня), в незначительном объеме — плотницкие и кровельные работы на железнодорожных узлах. В системе ЦДТ тылоополченцы добывали камень в карьерах, выполняли неквалифицированные работы на строительстве шоссейных дорог[56].

В 1932-й год ЦУТО НКПС вступило уже с 15 отдельными батальонами, двумя отдельными ротами и тремя отдельными командами. Общая численность тылоополченцев в этих частях составляла 6158 чел. при 267 чел. начсостава. Причем за Уралом — на станциях Хабаровск, Бочкарево и Никольск — работали всего три команды общей численностью 186 чел., а также 6-й отдельный батальон численностью 511 чел. на ст. Иркутск Забайкальской ж. д.[57] В ЦУТО ЦДТ к этому времени было 14 отдельных батальонов и четыре отдельных роты общей численностью 12 093 тылоополченца и 365 чел. начсостава (41 — в ЦУТО, 324 — в частях). По регионам тылоополченцы ЦДТ распределялись следующим образом: БССР — 4513 чел., УССР — 3423, РСФСР — 2660, ЗСФСР — 507, Казахская АССР — 958, Таджикская АССР — 32 чел.[58] С начала 1932 г. ЦУТО ЦДТ приступило к формированию конных транспортов, отдельных пеших батальонов (переформировывались из отдельных батальонов), отдельных пеших полков и других частей.

В связи с возраставшей военной угрозой на Дальнем Востоке с первой половины 1932 г. началось активное усовершенствование существующих и строительство новых шоссейных, грунтовых и железных дорог, строительство оборонных сооружений на Тихоокеанском флоте (ТОФ) и в ОКДВА. С этого периода стало постепенно увеличиваться количество частей т. о., перебрасываемых в Восточную Сибирь и Дальневосточный край. К сентябрю 1932 г. ЦУТО ЦДТ перебросило в Восточную Сибирь (район Иркутска) 44-й отдельный пеший полк и 52-й отдельный пеший батальон («деклассированного элемента»). Создаваемые НКПС части из осужденных, «деклассированных» и беспризорников тоже отправлялись в Восточную Сибирь и в ДВК.

В первой половине 1932 г. сибирские отряды т. о. были переформированы в полки и на их основе создана 1-я отдельная бригада т. о. НКТП со штабом в Новосибирске. В ноябре 1932 г. начала формироваться 2-я отдельная бригада т. о. НКТП. Управление бригады (11 чел.) разместилось в Свердловске. К середине 1933 г. в состав бригады вошли 5-й, 7-й, 8-й полки, 1-й и 6-й батальоны общей численностью 4572 тылоополченца и 187 чел. начсостава[59]. Части бригады были заняты на строительстве комбината «К» (пос. Нижняя Курья Пермского р-на), ЧЭМК и завода № 78 (Челябинск), уральского завода тяжелого машиностроения (ст. Свердловск), реконструкции медеплавильного завода в г. Златоусте. Кроме этих частей, ЦУТО НКТП приняло в свое ведение 4-й отдельный полк т. о., созданный еще в начале 1931 г. на Украине для строительства Днепрокомбината, а также от ЦУТО ЦДТ три батальона (6-й, 18-й и 20-й) в ДВК, работающих на добыче угля в Сучанских угольных копях.

К исходу 1932 г. увеличилось количество частей и значительно возросла численность тылоополченцев, дислоцированных в Восточной Сибири и ДВК: по ЦУТО ЦДТ — до 2378 чел. (10,7 % от общего числа тылоополченцев ЦДТ), по ЦУТО НКПС — до 9900 чел. (49,3 % от общего числа тылоополченцев НКПС). Для контроля и руководства частями, дислоцированными на значительном расстоянии от Центра, НКПС был вынужден создать УТО по ДВК (16 чел.) и расквартировать его в Чите[60]. К маю 1933 г. уже 76,3 % тылоополченцев НКПС было сосредоточено на востоке страны. Для удобства управления ими все они сводились в 1-ю отдельную бригаду т. о. НКПС, а УТО по ДВК преобразовано в Управление этой бригады.

По данным ЦВУТО на 1 декабря 1932 г., всего в частях т. о. состояло: по УТО ЦДТ — пять отдельных пеших полков, 10 отдельных пеших батальонов, четыре пеших трудовых батальона, восемь отдельных пеших рот, 37 отдельных конных транспортов, три отдельных взвода «религиозников», команда, два военных совхоза, военмехзавод, автоотряд и склад военспецчастей общей численностью 22 219 тылоополченцев, 1380 чел. начсостава, 7954 лошади; по УТО НКПС — 32 отдельных батальона, отдельная и маршевая роты, две команды «деклассированного элемента», отдельный взвод общей численностью 20 097 тылоополченцев и 809 чел. начсостава; по УТО НКТП — две отдельные бригады, два отдельных полка, семь отдельных батальонов, отдельная рота общей численностью 6533 тылоополченца и 259 чел. начсостава. В целом по управлениям — 48 849 тылоополченцев, 2448 чел. начсостава и 7954 лошади[61].

Потерпев поражение в борьбе за захват и включение в состав т. о. «вневойсковиков» и молодежи из спецпоселков, ЦУТО НКПС и ЦДТ продолжали искать новые источники пополнения системы. Именно в это время (летом 1932 г.) по решению директивных органов ОГПУ начало «чистку» крупнейших городов и приграничных территорий европейской части СССР от «деклассированного элемента», рецидивистов и беспризорников. Эти категории населения сразу же попали в поле зрения ЦУТО НКПС и ЦДТ, которым было разрешено создавать из «вычищаемых» формирования и направлять на работы как тылоополченцев.

Осенью 1932 г. ЦУТО ЦДТ сформировало первый отдельный пеший полк из «деклассированных» Москвы. Первоначально он насчитывал 648 чел., среди них было даже 27 женщин. К декабрю 1932 г. в полку числилось уже 925 чел. переменного состава. Полку было присвоено наименование 44-го отдельного пешего полка. Он в полном составе был отправлен в Восточную Сибирь на Ангаро-Ленский дорожный участок[62]. Туда же поступил и 52-й отдельный пеший батальон численностью 275 чел.

По линии НКПС к 1 декабря 1932 г. из этого же контингента были сформированы и отправлены на работы в ДВК 10-й, 21-й, 31-й и 32-й отдельные батальоны общей численностью 2481 чел. Еще две команды «деклассированного элемента» численностью 510 и 108 чел.

находились в пути следования на Забайкальскую железную дорогу[63]. В январе 1933 г. ЦУТО НКПС приняло от Московского управления уголовного розыска и милиции 500 подростков (бывших беспризорных), содержавшихся в Спасском монастыре Москвы, «…для перевоспитания их на основе трудовых процессов». Из них был сформирован и 14 февраля отправлен на Урал 22-й отдельный батальон[64].

По состоянию на 1 февраля 1933 г., по УТО ЦДТ числилось 1125 чел., по УТО НКПС — 2670 чел. «деклассированного элемента». При этом несовершеннолетние («малолетки») зачастую не выделялись в отдельные подразделения, а включались в состав обычных батальонов «рецидива» (например, 21-й, 31-й и 32-й батальоны НКПС). Но лица, отнесенные к категориям «деклассированного элемента» и рецидивистов, хотя и подпадали под действие ст. 28 ЗОВС (первые как высланные в судебном или административном порядке, а вторые как осужденные), не соответствовали положениям постановления правительства о военизации частей т. о. Массовые нарушения дисциплины и правопорядка на фоне тяжелейших климатических и бытовых условий Восточной Сибири уже через три месяца после сформирования привели эти части к катастрофическому положению. Через год большинство из них было расформировано, а переменный состав передан в соответствующие органы исполнения наказаний.

1932-й год для ЦУТО НКПС и ЦДТ прошел под знаком захвата как можно большего числа тылоополченцев. В погоне за количеством эти ведомства совершенно не считались с тем, что для приема, размещения и обеспечения частей всем необходимым не было создано сколько-нибудь приемлемых условий. Сформированные части передавались хозорганизациям, которые в большинстве своем к приему людей не были готовы. Отсутствовали соответствующие требованиям нормального жизнеобеспечения — жилой фонд, централизованные поставки продовольствия, одежды и фуража. Все основные недостатки в формировании частей т. о. как в НКПС, так и ЦДТ проявились уже в начале 1932 г. Они были общими для обоих наркоматов и не остались без внимания руководства т. о.

Начиная с IV квартала 1932 г. руководство НКТ СССР, обеспокоенное положением дел в частях т. о. ЦДТ, начало выборочное инспектирование частей всех трех наркоматов, в чьем ведении имелись тылоополченские части. Работниками ЦВУТО НКТ было проверено 12 частей ЦДТ, 11 частей НКПС и три части НКТП[65]. Результаты инспектирования показали, что, несмотря на все усилия ЦУТО наркоматов, положение в частях не улучшается, а в некоторых — просто катастрофическое. В это же время части т. о. инспектировали местные органы РКИ и республиканские (краевые) комиссариаты (отделы) труда. Результаты их проверок оказались такими же, как и ЦВУТО.

Предполагая реакцию ЦК ВКП(б) и СНК СССР на результаты проверки, руководители ЦВУТО и НКТ начали искать пути выхода из создавшегося положения. 2 января 1933 г. НКТ СССР принял постановление «По докладу Начальника Управления частей т/о ЦДТ — т. Грузинского — о работе тылового ополчения в системе Цудортранса за 1932 год»[66]. Поскольку собственного фактического материала о состоянии частей т. о. у ЦВУТО было немного, при описании недочетов и провалов в работе в основном были взяты данные из ежеквартальных сводок и годового итогового доклада начальника ЦУТО ЦДТ Грузинского. Причем во всех недостатках руководство НКТ обвинило только ЦУТО ЦДТ и лишь мельком упомянуло руководителей ЦДТ. Реально же в катастрофическом положении частей т. о. трех наркоматов в большей степени были виновны органы, стоящие над ЦУТО.

В постановляющей части документа работа по руководству частями т. о. ЦДТ и самих частей был признана неудовлетворительной. Начальник ЦДТ был предупрежден о том, что если в течение I квартала 1933 г. не будут в корне изменены условия использования тылоополченцев, то НКТ СССР будет вынужден поставить перед правительством вопрос об изъятии из ЦДТ этих «контингентов» и передаче их другим ведомствам. 9 января 1933 г. состоялось постановление президиума Московской контрольной комиссии ВКП(б) и Коллегии Московской областной РКИ, которым ряду должностных лиц ЦУТО ЦДТ были вынесены суровые партийные взыскания. Начальник ЦУТО Грузинский, его заместитель М. А. Постоев были исключены из партии.

С начала 1933 г. Военно-морская инспекция (ВМИ) ЦКК ВКП(б) и НК РКИ СССР провели ряд инспекций по частям т. о. НКПС и ЦДТ. По результатам инспектирования 16 мая 1933 г. Президиум ЦКК ВКП(б) и Коллегия НК РКИ СССР приняли постановление «О состоянии военспецчастей тылового ополчения при НКПС и Цудортрансе СССР и бытового разложения ряда работников в аппарате Управлений»[67].

В постановляющей части большинству руководящих работников ЦУТО НКПС и ЦДТ (всего около 20 чел.) были определены взыскания как по партийной линии, так и в служебном порядке. Начальники ЦУТО НКПС Г. Д. Полешко и ЦУТО ЦДТ Грузинский, а также зам. начальника ЦУТО ЦДТ М. А. Постоев были сняты с работы. Наркому труда СССР Цихону, бывшим членам Коллегии НКТ и начальникам ЦВУТО Чернышеву и Петрову, а также зам. наркома путей сообщения Благонравову и начальнику ЦДТ С. А. Серебрякову было указано на отсутствие достаточного контроля и руководства работой управлений ВСЧ т. о.[68]

Не отрицая личную вину руководителей ЦУТО, необходимо все же отметить, что в определенной степени причинами нарушений, а зачастую и преступлений, совершавшихся в управлениях и частях т. о. НКПС и ЦДТ, были несовершенство системы подчиненности ЦУТО и частей и, как следствие, отсутствие должного внимания и потребительское отношение к ним со стороны руководства как своих наркоматов, так и НКСнаб, почти полное отсутствие партийного руководства со стороны местных парторганизаций, на которые по территориальному принципу были замкнуты части и УТО, тяжелая экономическая ситуация в стране (голод на Украине, слабое хозяйственное развитие некоторых регионов, таких как Средняя Азия, ДВК) и другие причины, которые ЦУТО не могли устранить самостоятельно.

Почти трехлетний период использования т. о. в мирное время показал, что для установления в нем должной военной дисциплины и порядка, строгости и одновременно гибкости в вопросах использования частей и их качественного обеспечения всеми видами довольствия необходимо целиком передать его в подчинение военному ведомству. При такой передаче автоматически устранялись все межведомственные споры по вопросам учета, призыва и направления на работы тылоополченцев и другие ненормальности, имевшие место в 1931–1933 гг. Во второй половине 1933 г. началась планомерная передача частей и соединений т. о. в систему НКВМ. К этому времени в системе т. о. работало четыре отдельных бригады, три отдельных полка, 26 отдельных батальонов, 10 отрядов, 24 конных транспорта, восемь отдельных рот, две команды и отдельный взвод — всего 78 частей и отдельных подразделений с общей численностью 38 713 тылоополченцев[69].

Подводя итог этапу строительства системы т. о. с 1930 по 1933 г., необходимо отметить следующие особенности. В отличие от стандартного процесса формирования вооруженных сил или других военизированных структур государства, когда строительство идет сверху вниз, создание и развитие системы т. о. носило экспериментальный характер и на практике шло «снизу вверх». Пионерами в этом деле выступили региональные исполнительные органы, каждый из которых создавал и практически использовал в интересах своего региона необходимые ему в конкретном деле части. Поэтому структура частей и порядок их обеспечения в каждом регионе оказывались разными.

Централизованное построение системы также началось не сверху, с директив и указаний СНК или СТО СССР, а снизу, с организаторской работы НКПС. В этот период в каждом наркомате части были сформированы по структуре, наиболее удобной для применения на его строительствах или в угледобыче. В силу ряда объективных и субъективных причин ЦВУТО НКТ СССР не смогло объединить структуры т. о. НКПС, ЦДТ и НКТП в единую систему. Взаимосвязь этих структур полностью отсутствовала. Неспособность гражданских наркоматов управлять большой массой военизированных соединений и частей, приведшая в 1932–1933 гг. к тяжелому положению в последних, а также ликвидация НКТ СССР в 1933 г. послужили главными причинами передачи т. о. в ведение НКВМ.

В августе 1933 г. НКВМ принял на себя учет частей и тылоополченцев. С этого времени учет стал вестись не по республикам, краям и областям, а по военным округам. Систему набора тылоополченцев НКВМ сохранил прежнюю, отработанную НКТ СССР. При этом тылоополченцы распределялись между наркоматами относительно равномерно.

11 октября 1933 г. вышел в свет приказ РВС СССР № 0115 «О сформировании Управления по тыловому ополчению ГУ РККА»[70]. Эту дату можно считать официальным началом формирования (переформирования) т. о. в системе НКВМ. В соответствии с этим приказом начало формироваться УТО ГУ РККА, а существовавшие до этого ЦУТО гражданских наркоматов после передачи частей и материальных средств в НКВМ ликвидировались.

УТО ГУ РККА приступило к работе 1 ноября 1933 г. В его компетенцию входило формирование, организация и укомплектование частей т. о., организация планово-эксплуатационной работы и снабжения, финансовое планирование. Оно состояло из шести отделов: организационно-инспекторского, укомплектования и прохождения службы, планово-эксплуатационного, снабжения, финансового, административного. Все виды политического обеспечения частей и учреждений т. о. перешли в ведение Политического управления (ПУ) РККА. Медико-санитарное и ветеринарное обслуживание стало обеспечиваться соответствующими службами округов за счет средств, отпускаемых УТО ГУ РККА.

23 октября 1933 г. вышел приказ РВС СССР № 0121, в соответствии с которым все части т. о. в военных округах (армиях) перешли в подчинение РВС округов (армий). Для непосредственного руководства и наблюдения за состоянием и деятельностью частей т. о. были созданы ИТО, в обязанности которых входило обследование и инспектирование частей, участие в разработке производственных планов, наблюдение за правильным использованием труда тылоополченцев и другие вопросы. Всего было сформировано 10 ИТО при управлениях военных округов (армий) и две — при группах войск ОКДВА — Забайкальской и Приморской[71] (ИТО Хабаровского направления находилась вместе с Управлением ОКДВА в Хабаровске).

С 1 декабря 1933 г. для всех частей т. о. НКВМ ввел новые единые штаты, утвержденные 11 января 1934 г. Принимаемые от гражданских наркоматов отдельные и неотдельные полки, батальоны, роты, конные транспорты, отряды и команды переформировывались по этим единым штатам в отдельные батальоны, отдельные роты и конные транспорты.

По состоянию на 1 января 1934 г., после переформирования 81 части т. о. гражданских наркоматов по новым штатам, в НКВМ числилось 77 частей (50 отдельных батальонов, 20 отдельных конных транспортов, 7 отдельных рот) с общей численностью 2162 чел. начсостава, 48 890 тылоополченцев и 4104 лошади[72]. Ликвидация четырех УТО гражданских наркоматов (215 штатных единиц с годовой зарплатой 697 410 руб.) и создание вместо них одного УТО РККА (82 штатных единицы с годовой зарплатой 268 296 руб.), кроме существенной экономии денежных средств по зарплате, сыграли важнейшую роль в деле централизации и упорядочения управления всей системой т. о.

В октябре — декабре 1933 г. УТО ГУ РККА успешно осуществило все запланированные мероприятия организационного характера, необходимые для перевода частей в систему НКВМ. 10 ноября был утвержден план использования частей т. о. в I квартале 1934 г. В соответствии с приказом Военной коллегии Верховного суда СССР и Главной военной прокуратуры от 2 ноября 1933 г. обслуживание частей т. о. перешло в ведение военных трибуналов и военных прокуратур. Были разработаны положение о службе в частях т. о. и дисциплинарный устав. К декабрю 1933 г. закончились предварительный пересмотр и «чистка» всего начсостава частей, начато его комплектование путем перевода из действующей армии, а также, после специальной аттестации, из запаса и резерва РККА; были даны указания в округа о санитарном и ветеринарном обслуживании частей (21–22 октября) и кооперативном обслуживании начсостава и членов их семей (30 октября). Был разработан и представлен на утверждение начальнику ПУ РККА проект системы политико-воспитательной и партийной работы в частях т. о. 13 ноября были утверждены нормы и табели снабжения тылоополченцев вещевым довольствием. 19 ноября в СНК представлен доклад о необходимости установления для тылоополченцев норм основного красноармейского продовольственного пайка, а 29 ноября — доклад и проект постановления о распределении средств, получаемых в оплату труда тылоополченцев. Разработан проект новых типовых договоров на работы частей т. о. и начаты переговоры по их перезаключению с гражданскими наркоматами. 20 ноября даны указания округам о порядке финансового довольствия частей и ряд других мероприятий, необходимых для приведения частей т. о. в соответствие с порядком, установленным в НКВМ.

Однако во второй половине 1933 — начале 1934 г. ухудшилось обеспечение частей т. о. основными видами довольствия. Это явилось следствием медлительности директивных органов и НКСнаб СССР, который продолжал отпускать продовольствие по старым нормам (1781 калорий против 3609 калорий основного красноармейского пайка на человека в сутки). До января 1934 г. Комитетом товарных фондов не были отпущены частям т. о. фонды по вещевому имуществу за всю вторую половину 1933 г. и не получены на предстоящий 1934 г. Это происходило на фоне и без того скудной обеспеченности частей продовольствием и вещевым имуществом. Такое положение явилось одной из главных причин новой волны дезертирства, захлестнувшей части т. о. в I квартале 1934 г. За первую половину 1934 г. из частей НКПС и ЦДТ дезертировало почти 60 % от общего числа дезертировавших тылоополченцев по стране. По разным причинам численность т. о. в стране в этот период сократилась на 6996 чел.[73]

Первая половина 1934 г. примечательна значительным движением частей как в территориальном смысле, так и по численности. За этот период была произведена переброска из европейской части СССР в ОКДВА 26 частей общей численностью 19 602 тылоополченца, переформированы части, находящиеся на территории ОКДВА. Для укрупнения других было расформировано 11 частей (семь батальонов и четыре конных транспорта) и в итоге к 1 июня 1934 г. из 44 частей осталось 33. В Украинском военном округе (УВО) было расформировано пять конных транспортов, а за счет их людского состава сформирован отдельный батальон, который был переброшен в ОКДВА для работ по линии ЦДТ. Были произведены и некоторые другие (несущественные) перемещения частей.

При анализе документов, касающихся движения частей и личного состава т. о. этого периода, прослеживаются две основные тенденции. Во-первых, с переходом т. о. в ведение НКВМ последний резко увеличивает число тылоополченцев, занятых на собственном строительстве (на 280,5 % за полгода). Во-вторых, неуклонно растет численность тылоополченцев в ОКДВА. На 1 июня 1934 г. в ДВК работало 33 из 57 частей т. о. С 1 мая 1933 г. по 1 июня 1934 г. численность т. о. в ОКДВА возросла: по т. о. в целом — с 44,8 до 69 %, по НКПС — с 76,3 до 97,3 %, по ЦДТ — с 38,7 до 64 %, по НКВМ — до 71 %. Все три части, переданные Главному управлению гражданского воздушного флота (ГУ ГВФ), общей численностью 1761 чел. работали в ОКДВА: 11-й батальон (762 чел.) — на станциях Ксеньевская и Тахтамыгда Забайкальской ж. д. на строительстве аэродромов, 9-й батальон (699 чел.) — в Хабаровске на строительстве авиазавода, 2-я отдельная рота (300 чел.) — в Иркутске на строительстве аэродрома. По характеру выполняемых работ тылоополченцы распределялись следующим образом: 10 067 чел. (24,7 %) — на строительстве, ремонте и расширении железнодорожных путей, постройке пристанционных зданий, 6458 чел. (15,8 %) — в шахтах на добыче угля, 5926 чел. (14,5 %) — на казарменном и складском строительстве, 5951 чел. (14,6 %) — на строительстве заводов, 9492 чел. (23,2 %) — грунтовых дорог, 1861 чел. (4,6 %) — оборонных сооружений, 1062 чел. (2,6 %) — на строительстве аэродромов[74]. К концу 1934 г. в т. о. числился 43 381 тылоополченец, из них на объектах НКПС работало 32,9 % (в т. ч. для нужд ОКДВА — 97,9 %), НКО — 26,3 (62,7 %), НКТП — 18,2 (8,2 %), ЦДТ — 12 (61,6 %), ГУ ГВФ — 2,8 (100 %), в НКЛес — 7,8 (100 %). В ВСК и ДВК дислоцировалось 68,1 % состава т. о. К августу 1935 г. там было сосредоточено уже 71,7 % тылового ополчения.

ОКДВА состояла в тот период из двух групп войск (Забайкальской и Приморской) и войск Хабаровского направления. При штабах ОКДВА, Забайкальской и Приморской групп войск работали ИТО. Они осуществляли контроль над деятельностью всех частей т. о. на территории ОКДВА. В состав Забайкальской группы войск в тот период входили 8-й, 11-й, 14-й, 15-й, 18-й, 21-й, 22-й, 23-й, 24-й, 44-й и 46-й отдельные батальоны т. о., 2-я отдельная рота и 3-й конный транспорт общей численностью 10 014 чел.; войск Хабаровского направления — 2-й, 5-й, 9-й, 12-й, 19-й, 20-й, 26-й, 36-й, 41-й, 43-й и 47-й отдельные батальоны т. о. общей численностью 10 496 чел.; Приморской группы — 25-й, 27-й, 31-й, 38-й, 39-й, 42-й, 48-й и 51-й отдельные батальоны и 3-я отдельная рота т. о. общей численностью 7892 чел.[75]

В связи со значительным увеличением количества частей т. о. на Дальнем Востоке возникла необходимость реорганизации системы управления этими частями, т. к. существующие ИТО уже не справлялись со своими задачами. В мае 1934 г. начальник ГУ РККА Фельдман обратился к наркому К. Е. Ворошилову с предложением объединить все части т. о., работающие на территории ОКДВА, в три отдельные бригады. Приказом РВС СССР № 082 от 14 июня 1934 г. ИТО при штабах ОКДВА, Забайкальской и Приморской групп войск были упразднены. В этот же день Ворошилов утвердил «штат управления бригады тылового ополчения Наркомвоенмора (мирного и военного времени) № 2/450»[76]. Согласно этому штату Управление бригады состояло из командования (2 чел.), штаба (11 чел. кадрового начсостава и 4 тылоополченца) и политотдела (4 чел.).

К 1 августа 1934 г. три бригады т. о. ОКДВА были сформированы. Кроме вышеперечисленных частей т. о. Хабаровского направления, в состав 1-й Хабаровской бригады вошли 55-й батальон (520 чел.), 3-я (190 чел.) и 9-я (278 чел.) роты т. о. Общая численность бригады на 1 августа 1934 г. составила 9206 чел. В состав 2-й Читинской бригады т. о. вошли все части Забайкальской группы войск ОКДВА без изменений. Общая численность бригады на 1 августа 1934 г. составила 9430 чел. В состав 3-й Никольск-Уссурийской бригады, кроме перечисленных выше частей Приморской группы, вошли 4-й (НКПС, 1192 чел., угледобыча) и 42-й (НКО, 905 чел.) отдельные батальоны, вновь сформированные для НКЛес 56-й (1250 чел.), 57-й (1250 чел.) и 58-й (1 тыс. чел.) отдельные батальоны. Общая численность бригады на 1 августа 1934 г. составила 10 616 чел.[77]

Таким образом, к середине 1934 г. в системе т. о. НКВМ было создано три отдельные бригады т. о. Все остальные части были отдельными батальонами, ротами и конными транспортами. В такой организационной структуре система т. о. просуществовала до ее переформирования в Управление строительных войск РККА в конце 1936 — начале 1937 г.

2 июня 1934 г. постановлением правительства РВС СССР был ликвидирован, а НКВМ переименован в НКО СССР[78]. Всю вторую половину 1934 г. УТО ГУ РККА активно проводило переформирование и перемещение частей. Их смысл заключался в ликвидации частей с большим некомплектом личного состава и пополнении за счет этого других частей до полной штатной численности, а также переводе частей из западных и центральных округов в ОКДВА, увеличении количества частей и численности тылоополченцев, работающих на объектах НКО. В этот период новые части формировались только для использования на объектах НКО и для включенного с июля в число работодателей т. о. НКЛес.

В своем докладе по итогам года начальник УТО РККА Медников приводил следующие данные о движении тылоополченцев за 1934 г.: уволено из частей как неправильно зачисленных — 1428 чел., восстановлено в избирательных правах республиканскими, краевыми, областными, районными исполнительными органами и горсоветами — 4470, уволено по болезни — 1321, умерло — 274 чел. Всего по разным причинам за 1934 г. уволено 19 646 чел., из них по выслуге срока службы — 8292 чел., по восстановлению в избирательных правах ЦИК СССР по ходатайству УТО РККА — 1217 чел.[79]

Имевшая место в I квартале 1934 г. волна дезертирства благодаря жестким мерам, принятым НКО, со II квартала постепенно пошла на убыль. Если в 1934 г. из частей т. о. дезертировало 1112 чел., то в 1935 г. — всего 298 чел.[80]

Общие тенденции переформирования и перемещения частей, характерные для второй половины 1934 г., сохранялись и в течение всего 1935 г. Весь 1935-й год шло постепенное уменьшение количества частей т. о. за счет их слияния и укрупнения. Этот год был последним, когда сохранялась стабильно высокая численность т. о. Среднегодовая численность тылоополченцев с декабря 1932 г. по декабрь 1935 г. составила 44 593 чел. В 1935 г. по разным причинам из частей т. о. было уволено 19 850, а прибыло в порядке призыва 15 574 тылоополченца[81]. Таким образом, впервые за историю т. о. в СССР число уволенных превысило число призванных.

С конца 1935 г. численность тылоополченцев стала неуклонно сокращаться. Основными причинами сокращения явились уменьшение общего ресурса подлежащих зачислению в т. о. и увеличение числа восстановленных в избирательных правах. Прогноз УТО РККА по сокращению численности личного состава на 1936 г. был еще более впечатляющим. В 1936 г. призыву подлежало около 6 тыс. чел., увольнению — 17 660 чел., из них выслуживших сроки (призыв 1933 г.) — 14 360 чел., восстановленных в правах и неправильно зачисленных в т. о. — 1500 чел., по болезни и др. причинам — 1800 чел.[82] Из приведенных данных видно, что даже по прогнозам, составленным в августе 1935 г., убыль личного состава в 1936 г. должна была составить около 11,5 тыс. чел. В действительности за год численность т. о. сократилась на 18 555 чел. (56,9 %) и на 1 января 1937 г. (начало переформирования в строительные части) составила 24 522 чел. (60,7 % в ВСК и ДВК; 67,4 % — на объектах НКО, 14,4 — НКТП, 9,3 — НКПС, 8,9 % — НКЛес)[83].

Необходимо более подробно остановиться на причинах такого резкого сокращения численности тылоополченцев в 1936 г. За всю историю существования т. о. наибольшее число тылоополченцев было призвано к декабрю 1932 г. (общая численность переменного состава т. о. — 48 849 чел.) и январю 1934 г. (48 890 чел.). Призванные в 1932–1933 гг. тылоополченцы, выслужив установленный трехлетний срок, должны были увольняться в октябре — ноябре 1935 г. и в 1936 г.

Основным признаком зачисления в т. о. являлось лишение граждан избирательных прав. Большинство зачисленных в т. о. в эти годы было лишено прав по Конституции и в меньшей степени — по судебным решениям. Система лишения избирательных прав достигла своего апогея в 1928–1929 гг. К этому времени среди лишенных избирательных прав самую многочисленную группу составляли члены семей «лишенцев». По РСФСР из 2,433 млн «лишенцев» члены семей составляли в городах — 35 %, в деревне — 49,1 %[84]. Они составили основную массу призванных в т. о. в 1930–1933 гг.

В первой половине 1930-х гг. вышел ряд постановлений о восстановлении в избирательных правах различных категорий граждан — «кулаков», детей «кулаков», тылоополченцев. В отношении тылоополченцев эти постановления по многим пунктам противоречили друг другу, вызывая недоумение и непонимание у командиров частей. Не вдаваясь в подробности, необходимо выделить главное — в 1934–1935 гг. наступили условия, когда у основной массы «лишенцев» истек пятилетний срок пребывания в данном статусе, и они почти автоматически должны были быть восстановлены в избирательных правах. Соответственно должны были быть восстановлены в правах и уволены тылоополченцы, если у них самих или их родителей истекал пятилетний срок. В 1935 г. части т. о. буквально захлестнула волна заявлений тылоополченцев и их родителей о восстановлении первых в избирательных правах.

Весь год УТО РККА сопротивлялось массовому восстановлению в правах тылоополченцев по решению местных исполнительных органов и стремилось руководствоваться в этом вопросе только постановлением «О тыловом ополчении» 1933 г. Однако 3 апреля 1936 г. АМУ РККА издало директиву № 93 753, которой разрешило увольнять тылоополченцев, восстановленных местными советами и исполкомами в избирательных правах. Руководствуясь этой директивой, 5 апреля 1936 г. начальник УТО РККА комдив Медников отдал приказ начальникам ИТО: «1. Всех тылоополченцев, восстановленных в избирательных правах местными советами и исполкомами (от РИКа и выше), а также тех т. о., которые восстановлены в правах автоматически, в связи с восстановлением главы семьи (отец, мать), на иждивении которых они состояли и по этим причинам лишены изб[ирательных] прав и зачислены в части т. о. при призыве, уволить из частей т. о. и направить: а) прослуживших в частях т. о. один год и более — в долгосрочный отпуск в РВК по месту призыва или постоянного жительства; б) прослуживших менее года в частях т. о. передать по указанию штабов округов в строительные батальоны для дослуживания до 2-х лет срочной действительной военной службы, а в округах, не имеющих стройбатов[,] — в РВК для перечисления во вневойсковики.

2. Основанием для увольнения и перевода тылоополченца служит выписка о восстановлении в правах самого т. о. или главы семьи, заверенная секретарем исполкома от РИКа и выше, с приложением печати.

3. Увольнение т. о. производить распоряжением командира и комиссара части. Порядок увольнения, установленный приказом по Управлению тылового ополчения РККА от 19 августа 1935 г. за № 151 а[,] отменяется.

4. Увольнение т/о в гг. Москва, Ленинград, Харьков, Киев, Одессу не производить, т. к. в этих городах т/о паспорта не выдают и не прописывают на жительство»[85].

Ввиду явно наметившегося с начала 1936 г. существенного сокращения численности т. о. АМУ РККА директивой № 49 200 от 9 марта 1936 г. начало массовое расформирование и переформирование частей т. о. Общий смысл этих организационных мероприятий заключался в уменьшении количества частей и доведении их таким образом до штатной численности. Во всех последующих директивах и приказах, касающихся конкретных мероприятий по сокращению частей, указывается одна причина реорганизации: «…в связи с уменьшением численности тылоополченцев в частях тылового ополчения по причине увольнения выслуживших установленный для тылоополченцев срок службы или восстановленных в избирательных правах».

3 июля 1936 г. вышла директива АМУ РККА № 99525/с, конкретизирующая задачи по расформированию и переформированию частей т. о. В соответствии с этим в июле 1936 г. началось планомерное сокращение частей т. о. В основном во всех округах выдерживались графики переформирования. Исключение составляла только ОКДВА. Ее руководство, намереваясь сохранить батальоны т. о. как организованные рабочие единицы для продолжения строительных работ на объектах НКО, во второй половине 1936 г. всячески задерживало расформирование частей в расчете на получение пополнения из числа призывников текущего года. В октябре штаб ОКДВА обратился в НКО с ходатайством о сохранении 16 имевшихся у них батальонов т. о., которые после принятия новой Конституции предлагал переформировать в строительные. Несмотря на то что к 1 января 1937 г. в частях т. о. ОКДВА после увольнения в запас тылоополченцев призыва 1934 г. некомплект должен был составить 9 тыс. чел., а из местных ресурсов можно было получить только 3 тыс. чел., зам. наркома обороны Гамарник вначале согласился на предложение штаба армии. Однако после дополнительных консультаций с АМУ РККА НКО подтвердил первоначальное решение о расформировании семи из 16 батальонов. 17 декабря 1936 г. начальник АМУ РККА комдив Вольпе направил начальнику УТО письмо, в котором сообщил, что в связи с принятием Конституции зам. наркома обороны Гамарник приказал уволить в долгосрочный отпуск бывших тылоополченцев (лишенных избирательных прав не по суду), находящихся в батальонах т. о. и прослуживших в них 2 года и более[86].

С введением всеобщего избирательного права рухнула правовая платформа системы т. о. Тылоополченцы, лишенные до этого избирательных прав по Конституции, восстанавливались в таковых, должны были принять военную присягу как красноармейцы, переодеты в красноармейскую форму с соответствующими знаками различия. Срок службы автоматически изменялся с трехлетнего на двухгодичный, как у красноармейцев. Система т. о. должна была быть ликвидирована как институт. Однако НКО не спешил с ликвидацией частей т. о., т. к. не желал расставаться с дешевой рабочей силой, содержащейся на полном хозрасчете и самоокупаемости. Было решено воплотить в жизнь идею, родившуюся в штабе ОКДВА, — реорганизовать части т. о. в строительные.

В это время в Красной армии существовало Строительно-квартирное управление (СКУ), а при штабах военных округов и штабе ОКДВА — строительно-квартирные отделы (СКО). В подчинении этих отделов уже работали некоторые строительные части, комплектуемые обычным порядком как кадровые части РККА. Было принято решение реорганизовать УТО РККА в УСЧ РККА с включением существующих в округах строительных частей в систему последнего и переводом их на хозрасчет, как было в системе т. о.

Вся эта реорганизация была поручена руководству упраздняемого УТО РККА во главе с комдивом М. Л. Медниковым. 20 февраля 1937 г. вышел приказ № 020 НКО СССР, в соответствии с которым к 1 апреля должно было сформироваться УСЧ РККА и девять управлений бригад строительных частей РККА. К этому же времени предписывалось завершить прием строительных батальонов из системы т. о. Нумерацию бригады получили от 1 до 9 по порядку, начиная с бригад, создаваемых в ДВК: 1-я, 2-я и 3-я — ОКДВА, 4-я — ТОФ, 6-я — ЛВО, 7-я — БВО, 8-я — КВО и т. д. Кроме этого, создавались строительные полки и батальоны[87].

К началу апреля переформирование частей в системе УСЧ РККА в основном закончилось. Система УТО РККА была почти полностью спроецирована на УСЧ РККА. В западных и центральных округах, где тылоополченских частей к моменту переформирования было по 1–3, основу бригад составили строительные части, существовавшие ранее при СКО округов. Например, в 8-й отдельной бригаде из 14 батальонов только два (55-й и 62-й) в прошлом были тылоополченскими. Оценивая состояние дел в принятых батальонах, командир 8-й бригады Петренко отмечал, что бывшие 55-й и 62-й батальоны т. о. (переформированные в 3-й и 4-й военно-строительные) живут и работают нормально. Нерешенным в них оставался только вопрос с осужденными. Бывшие тылоополченцы, восстановленные в избирательных правах, после принятия присяги были переодеты в красноармейскую форму со знаками различия. В то же время тылоополченцы, лишенные прав по суду, остались в прежней форме. Получалось, что их нельзя было называть ни красноармейцами, ни тылоополченцами, т. к. т. о. было ликвидировано. Это положение создавало нездоровые настроения как среди осужденных, так и в батальонах в целом.

Батальоны же, принятые от СКО, в большинстве своем находились в тяжелейшем положении, почти ничем не отличавшемся от положения батальонов т. о., передаваемых гражданскими наркоматами в НКВМ осенью 1933 г.[88] Практика использования строительных частей РККА на принципах полного хозрасчета и самоокупаемости показала, что эти условия здесь неосуществимы. Тылоополченцы получали меньший по сравнению с красноармейцами паек, не носили красноармейской формы, многие батальоны работали на предприятиях гражданских наркоматов и были обеспечены работой круглый год. Работа на военно-строительных участках велась в основном сезонно с апреля по октябрь, в остальные месяцы части простаивали.

Содержание красноармейца со всеми накладными расходами в 1937 г. обходилось в 8 руб. в сутки. Чтобы заработать 8 руб., рабочему 2-го и 3-го разрядов (каковых в батальоне было большинство) необходимо было выполнить 200–220 % нормы. И если для тылоополченцев с трехгодичным сроком службы восстановление в избирательных правах за двухлетний добросовестный труд являлось мощным стимулом к перевыполнению норм выработки, то у красноармейцев такого стимула не было.

Кроме этих, были и другие причины, подрывавшие моральный дух командиров и красноармейцев строительных батальонов. Среди них перебои в питании и выплате жалованья, размещение в недостроенных сараях, складах, конюшнях и т. п. СКО и военно-строительные участки в большинстве не выполняли договорных обязательств перед частями, лучшую работу отдавали вольнонаемным рабочим, не полностью загружали части работой и несвоевременно выплачивали зарплату. В результате всего этого большинство частей оказалось убыточными, и уже в июле в НКО обсуждался вопрос о расформировании осенью 1937 г. УСЧ РККА[89].

В мае 1937 г. был снят с должности, уволен из РККА и по обвинению в «военно-фашистском заговоре» предан суду комдив Медников, бессменно руководивший тыловым ополчением с начала 1934 до февраля 1937 г. Начинались массовые репрессии в армии. В июне 1937 г. начальником УСЧ РККА был назначен армейский комиссар 2-го ранга Булин. В конце лета 1937 г. существование УСЧ РККА было признано нецелесообразным. Приказом НКО СССР № 0165 от 20 октября 1937 г. оно было расформировано[90]. Строительные бригады вновь были подчинены командованию военных округов. Таким образом, идея перенесения модели УТО РККА на военно-строительные части РККА не осуществилась.

Подытоживая в целом весь процесс формирования и развития системы т. о. в СССР в 1930–1937 гг., можно констатировать, что на первом этапе (1930–1933 гг.) формирование и развитие частей и соединений т. о. региональными исполнительными органами, гражданскими наркоматами носило характер скорее неудачного эксперимента, нежели глубоко продуманного и грамотно организованного строительства системы. Гражданские наркоматы взяли на себя не свойственные им функции — создание и практическое использование значительных по численности военизированных формирований. Не имея опыта в такой работе, не представляя в целом модели создаваемой системы, они шли путем проб и ошибок.

Несмотря на явно обозначившееся уже к середине 1932 г. отставание в вопросах снабжения частей продовольствием, обмундированием, обувью и жильем, НКПС и ЦДТ не озаботились организационным обустройством и налаживанием системы, но, движимые жаждой захвата как можно большего количества «контингента», продолжали увеличивать численность тылоополченцев в своих структурах. Задачи форсированной индустриализации требовали от руководства этих наркоматов максимального повышения темпов строительства объектов, при этом совершенно не учитывались условия жизни и работы «классово чуждого элемента». В итоге ЦУТО НКПС, ЦДТ и НКТП так и не смогли освоить набранные «контингенты» и создать для них нормальные условия. Большинство частей оказалось в тяжелейшем положении. Передача частей и соединений т. о. в ведение НКВМ стала закономерным итогом неудачных экспериментов гражданских наркоматов по строительству системы т. о.

Второй этап (1933–1937 гг.) отмечен более рациональными решениями руководства УТО ГУ РККА в вопросах создания, переформирования, передислокаций и практического применения частей и соединений т. о. Была проделана большая практическая работа по оптимизации структур и процессов управления частями и соединениями в военных округах и в масштабе всей системы.

Необходимо особо подчеркнуть, что, несмотря на принудительный характер труда тылоополченцев, наличие в их рядах людей, враждебно настроенных по отношению к власти и ее представителям в частях (командирам), НКВМ (НКО) к 1935 г. удалось создать рационально выстроенную военно-производственную систему, которая стабильно выполняла и перевыполняла производственные задания. Средняя производительность труда по частям за 1934 г. составила 143,5 %, прибыль всей системы — более 30 млн руб., в 1935 г. — 162,2 % и почти 60 млн руб., за три квартала 1936 г. — 198,7 % и более 45 млн руб. (89,3 % от годового плана) соответственно. Большинство частей вышло на показатели самоокупаемости. Перевыполнение этими частями общесоюзных норм производительности труда, а тылоополченцами — норм среднесуточного заработка для вольнонаемных рабочих свидетельствует о том, что труд тылоополченцев, с учетом внеэкономического характера его организации, оказывался более результативным, чем труд вольнонаемных рабочих, спецпереселенцев и заключенных, что обусловливалось рядом причин, в первую очередь военизированными принципами его построения, отбором в его ряды в основном молодых, физически здоровых людей и стимулом восстановления в гражданских правах.

Таким образом, концепция строительства и развития системы т. о., примененная НКВМ (НКО), оказалась в целом жизнеспособной и соответствовала стоявшим перед системой задачам формирования инфраструктуры военно-оборонного потенциала. В то же время, будучи органичной частью мобилизационной модели организации и использования труда, тыловое ополчение могло функционировать только в жестких режимно-нормативных рамках, изменение которых (принятие Конституции) подвело черту под существованием этой разновидности милитаризованного труда.

Всего через систему т. о. с 1930 по 1937 г. прошло около 90 тыс. чел. Почти семилетний период существования в СССР т. о. как гибридной структуры, наделенной признаками и милитаризированной, и производственно-экономической организации, позволяет говорить о том, что данный феномен оказался весьма органичным для сталинской системы, фундаментом которой являлся тип мобилизационных отношений и связей между властью и обществом, менявший свои формы в зависимости от целей и задач, считавшихся приоритетными в конкретные моменты времени. Утилитарное использование труда частей т. о. в невоенное время в интересах обеспечения общеэкономического «скачка», а не только для создания военно-оборонной инфраструктуры, может интерпретироваться следующим образом. Формально гражданские ведомства, получая «на откуп» ресурсы т. о., решали тем самым задачи форсированного наращивания военно-промышленного потенциала. Тылоополченцы оказались оптимальным, хотя и ограниченным «контингентом» рабочей силы для решения тактических экономических задач в отдельных, как правило, трудодефицитных регионах. Государство в данном случае не делало разницы между использованием мобилизационно-милитаризированного труда для обеспечения устойчивого роста добычи угля на шахтах Кузбасса и для строительства стратегических дорог на Дальнем Востоке.

Минимизация затрат и издержек на содержание тылоополченцев и «борьба за самоокупаемость» частей т. о. выступали единственными по форме чисто экономическими основаниями для функционирования последних. На деле здесь доминировали внеэкономические регуляторы «кнута и пряника» в форме угрозы военных судов за дезертирство из частей и процедуры восстановления тылоополченцев в гражданских (избирательных) правах. Досрочное восстановление в правах формально и фактически ничем не отличалось от стимулирования мотивации труда спецпереселенцев и заключенных (условно-досрочное освобождение в последнем случае). Гораздо более глубокой и долговременной по своим последствиям и значению являлась деформация ценностных ориентаций самих тылоополченцев, которой не могло не быть. Адаптация к тяжелым условиям труда и быта, недостаточно развитой социально-культурной инфраструктуре, издевательствам комсостава и работодателей неизбежно влекла за собой формирование конформистского типа сознания и поведения в среде тылоополченцев. Как показывает анализ документов, активизм и «ударничество» выступали не как органичное движение, а более как защитная форма существования в весьма экстремальных условиях жизнедеятельности тылоополченцев. Весомым доказательством тому может служить отсутствие какого-либо группового или индивидуального стремления «осесть» в местах прохождения службы после ее завершения и, тем более, желания остаться служить в данных частях уже на условиях найма. Унификация труда, мотивации к нему и стандартизация поведения — такова цель сталинской системы, вполне реализованной в модели тылового ополчения 1930-х гг.

В предыдущих разделах были рассмотрены правовые основы создания и развития системы т. о. в Советской России и СССР за всю историю его существования с 1918 по 1937 г., показаны структура и функции системы, координация и субординация ее подсистем в период с 1930 по 1937 г. В настоящем разделе ставится задача показать базовые характеристики жизнедеятельности переменного и начальствующего состава тылового ополчения.

В 1931–1933 гг. части т. о. находились в ведении трех гражданских наркоматов: НКПС, ЦДТ (Цудортранс) и ВСНХ (НКТП). После перехода т. о. со второй половины 1933 г. в ведение НКВМ к числу работодателей добавились строительные и производственные подразделения собственно НКВМ, ГУ ГВФ, НКЛес. Части т. о. могли быть использованы исключительно на работах, имеющих важное оборонно-стратегическое значение (строительство железных, шоссейных и грунтовых дорог, оборонных заводов, электростанций, аэродромов, мостов, угледобыча, лесоразработки и т. п.). Тылоополченцы привлекались в основном к трудоемким массовым работам, не требующим высокой квалификации.

Стремительное развитие системы принудительного труда в СССР на рубеже 1920–1930-х гг. явилось необходимым условием претворения в жизнь сталинской концепции форсированной индустриализации, политического и экономического переустройства страны. В короткий срок тылоополченцы стали частью этой системы наравне с заключенными и спецпереселенцами. За всеми категориями несвободных граждан закрепился неофициальный, но широко распространившийся в аппаратных кругах термин — «спецконтингент». Принципы трудового использования «спецконтингента» во всех ветвях системы принудительного труда оказывались почти одинаковыми.

Порядок предоставления рабочей силы строительным, заготовительным и добывающим организациям основным «держателем» подневольных контингентов — ГУЛАГ ОГПУ — был точно таким же, как и тылоополченцев. Как и тылоополченцы, заключенные и спецпереселенцы передавались для работ на том или ином объекте на основании типовых хозяйственных договоров. Согласно им труд тылоополченцев, заключенных и спецпереселенцев должен был оплачиваться по единым республиканским нормам и расценкам для вольнонаемных рабочих. Обеспечение инструментом, спецодеждой, условия труда и техники безопасности тоже должны были соответствовать единым республиканским нормам.

В вопросе предоставления работодателем жилья для рабочих были следующие различия. Семейным вольнонаемным и спецпереселенцам работодатель обязан был предоставить общежития семейного типа либо выделить в кредит средства и стройматериалы для индивидуального жилищного строительства. Правительство рекомендовало хозорганам не ограничивать ни первых, ни вторых в размерах и типе отстраиваемого жилого дома, количестве и качестве хозяйственных построек. Для одиночек должны были предоставляться общежития барачного типа. Тылоополченцам и заключенным должны были быть предоставлены бараки казарменного типа, а командирам (лагерной администрации) — квартиры вблизи бараков. Кроме того, для тылоополченцев и заключенных должны были быть выделены средства и строительные материалы на постройку административных и культурно-бытовых зданий и сооружений.

Порядок распределения заработанных денежных средств у тылоополченцев, заключенных и спецпереселенцев также был примерно одинаковым и отличался только количеством процентов, причитающихся «хозяину», отчисляемых на соцстрахование, соцобеспечение и содержание самих рабочих, и собственно денег, выдаваемых на руки (либо на сберкнижку). Все заработанные деньги, кроме обычных государственных отчислений, вольнонаемные получали на руки и сами оплачивали жилье, промтовары и питание.

Всех рабочих «своего» предприятия работодатели разделяли на две категории — вольнонаемные и «спецконтингент». А поскольку в «спецконтингент» входили и спецпереселенцы, и заключенные, и тылоополченцы, то отношение к ним, за малым исключением, было одинаковым. Как ни парадоксально, но принципы организации труда заключенных оказывались даже более рациональными, чем у спецпереселенцев или тылоополченцев. Правила особого содержания заключенных не позволяли работодателям дробить их бригады на мелкие группы и хаотически перебрасывать с одного объекта на другой, где возникал «прорыв», что постоянно имело место в отношении тылоополченцев и спецпереселенцев, приводя к существенному снижению производительности их труда. Таковы общие черты трудового использования и жизнеобеспечения в системе принудительного труда, куда «гармонично», но как специфическую милитаризированную подсистему режим «вписал» в конце 1930 — начале 1931 г. тыловое ополчение.

В силу специфики источниковой базы при реконструкции социального облика тылоополченцев возникают значительные сложности. В составе документов официального делопроизводства УТО социальная статистика сохранилась в ограниченном количестве. Характеристики т. о. можно воссоздать только по ограниченному числу содержащихся в документах показателей: причинам зачисления в т. о. (принадлежность к социальной группе), национальности, образованию, рабочей специальности и разряду по ней.

Работники ЦУТО различных наркоматов в своих отчетных документах по-разному делили тылоополченцев на социальные категории. Так, в политсводке № 1 от 1 января 1932 г. ЦУТО ЦДТ делило тылоополченцев на три группы: лишенные прав по суду, эксплуатировавшие чужой труд («кулаки», торговцы и члены их семей), служители религиозных культов, сектанты и члены их семей[91]. Как видно, ко второй группе отнесены не только «эксплуататоры», но и члены их семей. Такое объединение в одной группе различных по политическим убеждениям и жизненному опыту людей искажает действительную картину социального состава частей т. о. Происходило механическое отождествление зрелого, крепкого крестьянина, причисленного к «кулакам», или торговца 25–27 лет с молодыми людьми в возрасте от 21 года, попавшими в т. о. потому, что их родители были лишены избирательных прав. То же относилось и к третьей группе. Служители религиозных культов лишались избирательных прав по Конституции, а их дети становились фактически без вины виноватыми. Сектанты («религиозники») и вовсе не лишались избирательных прав и по закону должны были проходить альтернативную гражданскую службу. Начальник ЦУТО ЦДТ в упомянутой сводке отмечал, что вторая группа по своей численности является преобладающей, а третья — весьма незначительной. Далее, приводя статистику по частям в БССР, он показывал состав тылоополченцев в процентном соотношении: «кулаков» — 56 %, торговцев — 22 %, «религиозников» — 9,2 %, осужденных — 12,8 %.

В политдонесении № 4 от 1 сентября 1932 г.[92] начальник ЦУТО ЦДТ вводит четвертую группу — «деклассированных»[93]. Среди последних в ту пору оказывались как сосланные и высланные в административном порядке, так и совершенно случайные люди, схваченные во время облав в крупных городах (Москва, Ленинград, Киев, Одесса и др.) и в приграничной полосе. По своему социальному составу учтенные 8589 чел. делились следующим образом: 1-я группа (лишенные прав по суду) — 529 чел. (6,2 %), 2-я группа (торговцы и «кулаки») — 5184 (60,4 %), 3-я группа (служители религиозных культов и сектанты) — 807 (9,4 %), 4-я группа («деклассированные») — 648 (7,5 %), прочие — 1420 чел. (16,5 %). Кто входил в последнюю группу, осталось неизвестным. Предположительно к ней были отнесены лица, незаконно зачисленные в т. о., такие как тылоополченец 1-й роты 19-го батальона НКПС Турецкий — бывший мещанин, неизвестно за что лишенный избирательных прав, или тылоополченец 2-й роты того же батальона Карнаухов, лишенный права голоса как иждивенец дяди-«кулака»[94].

Сведения об образовательном уровне тылоополченцев, переданных ЦДТ, имелись только по УССР, ДВК, Казахстану, Памиру и Северному краю. Из учтенных 4908 чел. неграмотными были 977 (19,9 %), малограмотными — 1982 (40,4 %), с низшим образованием — 1784 (36,3 %), со средним — 155 (3,2 %), с высшим — 10 чел. (0,2 %).

В составе частей т. о. ЦДТ, дислоцированных прежде всего в приграничных районах, проходили службу представители 26 национальностей. Преобладали русские (42,4 %), украинцы (26,6 %) и белорусы (5,5 %). Представителей других национальностей было менее 5 % каждой. Имелись среди тылоополченцев цыгане, курды, греки, болгары, поляки.

Таким же образом — по социальным признакам, образованию и национальности — учитывались тылоополченцы, переданные в НКТП и НКПС. Так, по 1-му полку НКТП (угледобыча на шахтах Анжерки) летом 1932 г. числилось 1181 «кулак», 70 торговцев, 52 служителя религиозных культов, 46 мельников и 21 проч.[95] Ввиду того, что сибирские части т. о. в этот период комплектовались из местных призывников, численность русских в них преобладала (ок. 90 %). Непонятно, сколько человек из учтенных по категории «кулаки» являлись собственно «кулаками», а сколько — их иждивенцами. Во 2-м полку НКТП [Ленинское рудоуправление (РУ)] при учете разделили «религиозников» на граждан, отказывающихся служить с оружием в руках по религиозным убеждениям, и баптистов. В итоге тылоополченцы состояли из «кулаков — 547, лишенных по суду — 29, административно-ссыльных — 19, по религиозным убеждениям — 22, баптистов — 16»[96]. Только по 3-му полку (Прокопьевск) сведения оказались более подробными: «кулаков — 400, сыновей кулаков — 387, торговцев — 21, кустарей — 10, священников — 5, сыновей священников — 14, лишенных по суду — 5»[97]. Из приведенных сведений по 3-му полку видно, что если количество «кулаков» и сыновей «кулаков» было примерно одинаково, то в отношении священнослужителей и их сыновей пропорция оказывалась иной.

Начальник УТО НКПС Васюков в своем докладе в апреле 1933 г. приводил следующие сведения о социальном составе тылоополченцев НКПС [по неполным данным, было учтено только 9691 чел.

(64,9 %) из 14 938 чел.]: «кулаков» — 7268 чел. (75 %), служителей религиозных культов — 538 (5,6 %), торговцев — 778 (8 %), лишенных прав по суду — 717 (7,4 %), «религиозников» — 247 (2,5 %), административно-ссыльных — 143 (1,5 %)[98]. Здесь также нет разделения на отцов и детей. Служители религиозных культов и «религиозники» разделены, как и должно быть. Приводя сведения по образованию, Васюков, не вдаваясь в подробности, разделил всех на грамотных (9196 чел.) и неграмотных (495 чел.). По национальному составу тылоополченцы делились следующим образом: русских — 47,1 %, украинцев — 32,5, белорусов — 2,3, татар — 8,9, киргизов — 3,6 %.

Эти сведения нельзя считать исчерпывающими, т. к. не учтены тылоополченцы семи батальонов ДВК. Мы полагаем, что в батальонах ДВК преобладали русские, украинцы и представители народов Средней Азии, т. к. переброска частей производилась в основном из Украины, Белоруссии и среднеазиатских республик (в частях, комплектуемых в Белоруссии, большинство тылоополченцев составляли русские). В докладе по состоянию на 1 августа 1933 г. учтено уже 13 742 (или 93,8 %) из 14 656 тылоополченцев НКПС. По представленным данным, «кулаков» среди них было 66,3 %, лишенных прав по суду — 12,3, служителей религиозных культов — 5,5, торговцев — 13,6, «религиозников» — 2,3 %[99]. При сопоставлении данных с разницей в квартал 1933 г. обнаруживается определенная разница в критериях социального учета. Даже если принять во внимание, что в апреле учетом было охвачено 2/3 тылоополченцев, а в августе учет оказался почти поголовным, то неясно, почему оказалась существенно сниженной доля доминантной группы («кулаки»), но при этом увеличились группы торговцев и лишенных прав по суду, а категория административно-ссыльных вовсе исчезла как социально-учетная группа.

Предположительно, последняя была присоединена к категории лиц, лишенных прав по судебным приговорам, а часть «кулаков» — к торговцам. Это свидетельствует о несовершенстве учета в частях т. о.

Из всех выявленных статистических документов только одна группа отчетов позволяет наиболее детально проанализировать социальный состав частей т. о., — представленные в ЦУТО НКПС весной — летом 1932 г. сводные «Сведения на тылоополченцев…» по отдельным батальонам[100]. Имеются сведения о тылоополченцах 13 из 17 существовавших тогда батальонов т. о. НКПС. Всего в «Сведениях…» учтено 5923 чел., что составляет около 70 % от общего числа тылоополченцев НКПС на начало лета 1932 г. При анализе сведений по этим батальонам выявлено, что большинство тылоополченцев (3382 чел., или 57,1 %) оказалось лишенным избирательных прав как иждивенцы «кулаков». Собственно «кулаков» в этих батальонах было всего 133 чел. (2,3 %). Затем идут иждивенцы торговцев (782 чел., или 13,2 %) и сами торговцы (287 чел., или 4,8 %), иждивенцы служителей религиозных культов (427 чел., или 7,2 %) и сами служители (253 чел., или 4,3 %), иждивенцы «эксплуататоров наемного труда» (238 чел., или 4 %) и сами «эксплуататоры» (43 чел., или 0,7 %). Среди тылоополченцев было также 4,1 % лишенных избирательных прав по суду, 0,6 % «религиозников», 0,5 % иждивенцев бывших служащих полиции, по 0,3 % административно-высланных и иждивенцев граждан, служивших в белой армии и «участвовавших в бандах».

Таким образом, иждивенцев (прежде всего, детей) «кулаков», торговцев, служителей религиозных культов и т. п. насчитывалось 82,3 %, в то время как самих лишенных избирательных прав по этим признакам всего 12,2 %. По национальности среди учтенных большинство (60,7 %) составляли русские, 19,4 % — украинцы, 4,7 — татары, 4,4 — белорусы, 3 — немцы, 2,2 % — поляки. Другие национальности составляли менее 1 % каждая.

В отчетных документах последующих лет периодически встречаются сведения из отдельных частей, подтверждающие указанные выше тенденции. Так, в январе 1935 г. в 32-м батальоне т. о. (Урал) из 646 тылоополченцев иждивенцами «кулаков» был 561 чел. (86,8 %), собственно «кулаками» — 22 (3,4 %), иждивенцами торговцев — 19 (2,9 %), торговцем — 1 (0,15 %), иждивенцами служителей религиозных культов — 14 (2,2 %), сыном кустаря — 1 (0,15 %), сыновьями «белобандитов» — 4 (0,6 %), лишенными прав по суду — 24 чел. (3,7 %). Русских в батальоне было 91,2 %[101]. В 14-й отдельной роте т. о. (Омск) в июне 1935 г. из 216 тылоополченцев 76,85 % были членами семей «лишенцев», 11,1 % — «кулаками». Русские среди них составляли 82 %, украинцы — 8,3 %[102].

С переходом т. о. в ведение НКВМ в отчетных докладах начальника УТО ГУ РККА тылоополченцы по признакам зачисления стали подразделяться на четыре категории: лишенные избирательных прав по Конституции, по суду, сосланные и высланные в административном порядке, «религиозники». По состоянию на 1 января 1935 г., представителей первой категории было 91,1 % от общего состава т. о., второй — 5,1, третьей — 3,4, четвертой категории — 0,4 %; по состоянию на 1 января 1936 г. — 93, 5,6, 1,1 и 0,3 % соответственно[103].

Сведений о национальном составе в отчетных докладах УТО не имеется вовсе, хотя из инспекций такие данные в Центр подавались. Так, по отчету ИТО Сибирского военного округа (СибВО) за 1935 г., из 2407 тылоополченцев русских насчитывалось 2080 чел. (86,4 %), украинцев — 147 (6,1 %), мордвы — 38 (1,6 %), татар — 35 (1,4 %), казахов — 28 (1,2 %), немцев — 27 (1,1 %), прочих — 52 чел. (2,2 %)[104]. Данных об образовании тылоополченцев в формализованных отчетных документах УТО не имеется. Следовательно, можно сделать вывод о том, что этот вопрос для руководства УТО практического значения не имел.

Приведенные данные свидетельствуют о том, что социальный и национальный состав частей на протяжении всего существования т. о. значительно не изменялся. Что касается источников пополнения частей т. о., то, несмотря на пестроту существовавших и применявшихся социально учетных групп и их «размытый» характер, очевидно, что в их основе лежал дискриминационный признак наказания за социальное происхождение или положение родителей. Вполне логично поэтому, что со временем военное ведомство встало на путь более формализованного учета, при котором причиной зачисления в т. о. служило лишение избирательных прав, а не та или иная социальная маркировка.

В то же время среди лиц, учитывавшихся статистикой как «лишенные избирательных прав по Конституции», появилась и затем стала увеличиваться доля молодежи, не относящейся к традиционным категориям «лишенцев» и их иждивенцев. В частности, в первой половине 1930-х гг. нормой стали массовые «чистки» советского и партийного аппаратов и Красной армии, исключения из партийных и общественных организаций. «Вычищенных» из различных структур и исключенных из рядов ВКП(б), ВЛКСМ и профсоюзов лиц призывного возраста стали направлять в т. о. К середине 1934 г. в 31-й части т. о. уже весьма значительной была категория лиц, прошедших через структуры советской социализации, а именно: 9,97 % работавших на производстве четыре года, 8,9 % — пять и более лет, 28,7 % бывших членов профсоюзов, 8,2 % бывших членов ВЛКСМ, 1,1 % бывших членов и кандидатов в члены партии[105]. Наличие упомянутых категорий отчасти изменило социальный облик и даже настроения переменного состава т. о. Это были люди, в прошлом участвовавшие в работе различных общественных организаций и в определенной степени подвергшиеся организованному идеологическому влиянию.

Когда стало известно, что почти 57 % тылоополченцев нового призыва — это бывшие члены и кандидаты в члены ВКП(б), члены ВЛКСМ и профсоюзов, а также люди, проработавшие на производстве более четырех лет, руководство УТО, для того чтобы переломить ситуацию с негативным отношением тылоополченцев к службе, решило сделать ставку именно на них. Возникла идея принять для этих категорий тылоополченцев в случае их ударной работы и образцовой дисциплины положение, при котором командиры частей могли возбуждать перед ЦИК ходатайства об их восстановлении в правах уже после первого года службы, тем более что это допускалось положениями одной из многочисленных инструкций о порядке восстановления «лишенцев» в избирательных правах. В этой связи встал вопрос и о сокращении срока их службы с трех до двух лет, с таким расчетом, чтобы второй год тылоополченцы служили в специальных строительных частях РККА.

В период нахождения т. о. в ведении гражданских наркоматов относительно небольшая часть тылоополченцев проявляла себя очевидными противниками советской власти, активно агитировавшими за саботаж работы и практически действовавшими во вред производству. Основная же масса не понимала своей вины перед государством. Интуитивно чувствуя несправедливое к себе отношение со стороны властей, эти люди, однако, не вступали в открытую конфронтацию с режимом. Некоторая часть из них пассивно сопротивлялась, показывая низкую производительность труда, другая в силу воспитанной родителями привычки или просто из страха работала вполне добросовестно, выполняя производственные нормы.

Из пришедших в 1933–1934 гг. бывших комсомольцев, партийцев и членов профсоюзов руководству тылоополчения удалось сравнительно быстро создать передовой отряд «ударников производства». Явные же противники советской власти теперь скрыто и открыто им вредили, называли «гапоновцами» и т. д. Очевидно, что в новых условиях идея восстановления в правах бывших комсомольцев и активистов через год ударной работы была воспринята руководством УТО как средство привлечения последних на свою сторону, чтобы с их помощью вывести из пассивного состояния остальных. Для этой категории тылоополченцев оказалось достаточно обещанного восстановления и через два года. Они поняли выгоду досрочного восстановления, поэтому большинство из них и стало ударниками. Сама же идея восстановления в правах через год, хотя и прорабатывалась в секретном порядке в ИТО, все же не была претворена в жизнь, будучи расцененная как излишне радикальная.

О социальном облике начсостава на всех этапах становления и развития т. о. имеется более разнообразная и систематизированная информация. Первоначально в 1931–1932 гг. части т. о. комплектовались начсоставом путем добровольного найма из числа граждан, отслуживших в РККА на должностях командного и рядового состава, состоящих в запасе, а порой и вовсе не служивших в армии. Нанимали их по контракту (подписке) на срок не менее двух лет. Политработники направлялись местными партийными организациями.

Начсостав ЦДТ в 1932 г. по социальным признакам, партийной принадлежности был следующим. В январе 1932 г. из 41 сотрудника УТО ЦДТ было 28 чел. комполитсостава, 11 — адмхозсостава, 2 чел. технического персонала; 32 чел. — из служащих, 9 чел. — из рабочих; 8 членов ВКП(б) и 2 кандидата в члены партии (всего 24,4 %). Начальник ЦДТ отмечал, что характерной особенностью личного состава УТО была большая прослойка бывших офицеров (31,7 %), и это, по его мнению, обязывало руководство быть бдительным и критически относиться к работе этой части служащих. Из 324 чел. комполитсостава 18 имевшихся в то время частей членами и кандидатами в члены партии являлись 72 чел. (22 %), что не могло «обеспечить должного партийного руководства специфическими особенностями частей т. о. и работой беспартийного комсостава»[106].

В начале года начальник УТО ЦДТ продекларировал работу по качественному улучшению начсостава как самого управления, так и частей. И в первую очередь это должно было проводиться путем увольнения со службы бывших офицеров. Однако полностью отказаться от привлечения последних не удалось. Несмотря на то, что проходили периодические «чистки», расширение аппарата приводило к приему на работу других «бывших». По состоянию на 1 сентября 1932 г. в УТО работало 17 бывших офицеров против 13 работавших в начале года (всего в составе УТО было 154 чел.). Доля членов и кандидатов в члены партии сократилась до 19,5 %. Процент выходцев из рабочих составил 25,3, крестьян — 10,3, из служащих — 64,4. По сравнению с состоянием на 1 мая 1932 г., число рабочих увеличилось на 2,3 %, крестьян уменьшилось на 1,7 %, служащих сократилось на 0,6 %[107]. Кроме некачественного подбора начсостава, в этот период имел место и ощутимый некомплект его в частях (9,5 % от штатной численности в 1398 чел.). Примерно таким же образом в 1931–1932 гг. проводилось комплектование начсоставом частей т. о. НКПС. По выражению нового начальника УТО НКПС Васюкова, оно «происходило, в большинстве случаев, приглашением лиц со стороны (с улицы)»[108].

В 1930-е гг. весь начсостав Красной армии был разделен по служебному положению на категории (по возрастающей): 1-я категория — командиры отделений, 2-я — старшины, 3-я — командиры взводов, 4-я — помощники командиров рот, 5-я — командиры рот и т. д. Эти же категории сохранялись за командирами, уволенными в запас. По состоянию на 26 января 1933 г. 109 из 341 чел. начсостава т. о. НКПС (31,8 %) имели 3-ю категорию, 31 (9 %) — 4-ю, 26 (8 %) — 5-ю, 22 (6,5 %) были вне категории, 117 чел. (34,3 %) вовсе не служили в армии. В УТО 24 из 79 чел. (31,8 %) были вне категории, 40 % начсостава имели 8-ю, 9-ю и 10-ю (командир бригады) категории. Членов ВКП(б) было 39,3 %, кандидатов в члены партии — 1,2, комсомольцев — 5,1 %. Высшее образование имели 10 чел. (2,7 %), среднее — 55,7 %, низшее — 31,6 %.

По социальному происхождению выходцев из рабочих в УТО было 22 чел. (27,8 %), из крестьян — 31 (39,2 %), из мещан — 20 чел. (28,0 %), 1 дворянин и 5 чел. прочих[109]^{. Как типичный для многих ча}стей по составу командиров в 1932 г. можно привести Прокопьевский полк НКТП. Командир полка П. Кровопусков (1904 г. р., из рабочих) единственный из 11 должностных лиц имел среднее военное образование, но общее образование, как и у его помощника по политчасти, было низшим. Оба имели 1-ю военную категорию — командир отделения. Кроме них, еще один командир взвода имел такую же категорию, трое имели 2-ю категорию, остальные не имели категорий вовсе, т. е. были из рядового состава. По социальному происхождению состав был следующим: из рабочих — 5 чел., из крестьян — 4, по одному служащему и сельскохозяйственному рабочему. Общее образование у всех было ниже среднего, один политрук роты вовсе не имел никакого образования.

Несмотря на принимаемые руководством ЦУТО меры, в конце 1932 — середине 1933 г. качественный состав командиров и политработников существенно не улучшился. К июлю 1933 г. в рядах начсостава т. о. (всего 1686 чел.) члены ВКП(б) составляли 40 %, кандидаты в члены партии — 6 %, члены ВЛКСМ — 4 %, беспартийные — 50 %; выходцев из крестьян было 41 %, из рабочих — 39 %, из служащих — 18 %, прочих — 2 %[110]. По данным о начсоставе 1-й бригады ДВК (НКПС), не служившие в РККА составляли 20 %, рядовые — 14, младший комсостав — 36, средний — 28, старший — 2 %. На службе в частях т. о. с 1932 г. — 68,5 %[111].

В итоговом докладе-обзоре о деятельности т. о. за три года, подготовленном для наркома обороны в конце 1936 г., начальник УТО ГУ РККА М. Л. Медников откровенно преувеличил результаты работы по подбору, воспитанию и обучению начальствующих кадров т. о. Он приводил следующие сведения: в 1934 г. из 2352 чел. начсостава 1845 чел. не имели среднего военного и общего образования, только 513 чел. имели среднее военное образование. Если сложить две последние цифры, то получится 2358 чел., т. е. больше, чем было всех командиров[112]. Далее Медников говорил о системе воспитания и обучения командиров и подводил итог, приводя сведения на 1936 г.: «…из общего числа начсостава в 1936 г. 2060 чел., 1643 (79,7 %. — Д. М.) — имеют среднее военное и техническое образование, не имеют образования 512 чел. (24,8 %. — Д. М.)»[113]. Если сложить две последние цифры, то получится 2155 чел., т. е. опять больше, чем всех командиров.

Но не в мелких ошибках суть дела, хотя уже только по ним можно судить о качестве проработки документа. Чиновники, готовившие итоговый доклад, исказили показатели, представленные ими же в годовых докладах за предыдущие годы. Видимо, они полагали, что, когда история т. о. в СССР подходит к своему завершению, никому в голову не придет в дальнейшем возвращаться к старым документам. Если же сопоставить цифры из годовых отчетов за 1933–1935 гг., то результаты получатся уже не такими впечатляющими. С июля 1933 по январь 1936 г. число членов партии среди начсостава сократилось с 40 до 34,8 %, кандидатов в члены ВКП(б) — с 6 до 5,6 %, членов ВЛКСМ увеличилось с 4 до 6,4 %. Уменьшение партийной прослойки и увеличение количества комсомольцев среди начсостава явилось результатом партийных «чисток» и политики «выдвиженчества» в масштабах страны. В социальном положении изменения были следующими: численность рабочих сократилась с 39 до 36,7 %, служащих увеличилась с 18 до 21,6 %, крестьян осталось почти столько же, сколько и было, — около 40 %. Только за 1935 г. количество начсостава с высшим военным образованием снизилось с 1,1 до 0,4 %, с низшим военным образованием — с 45,4 до 33 %, с высшим общим образованием — с 9 до 6,4 %, со средним общим образованием — с 42 до 38 %. Увеличились показатели только по среднему военному (с 24,7 до 25,2 %) и низшему общему (с 49 до 55,6 %) образованию[114]. Из 140 чел. начсостава ИТО СибВО к началу 1936 г. членов, кандидатов в члены ВКП(б) и комсомольцев было 47,2 %, рабочих — 27,1, крестьян — 51,4 %; высшее образование имели 3,6 % (3 врача и 2 инженера), среднее — 32,8, низшее — 63,6, специально-техническое — 15,7 %. Военное образование имели только 17,1 % всего начсостава[115].

На образовательный и культурный уровень начсостава т. о. значительное влияние оказывали два основных фактора. Первый — характерное для состава большинства партийных, административных и хозяйственных организаций страны общее снижение образовательного и культурного уровня руководителей, явившееся результатом замены в ходе «чисток» старых кадров на «выдвиженцев». Второй — отношение кадровых органов РККА к укомплектованию т. о. начсоставом: многих командиров, по моральным и деловым качествам не соответствовавших требованиям действующей армии, переводили в т. о. Одновременно грамотных и перспективных начальников из частей т. о., зачастую без согласования с руководством Инспекций т. о., переводили в действующую армию. Руководство УТО и ИТО много сил, средств и времени тратило на подбор, обучение и воспитание начсостава, но в результате в частях оставались посредственные либо вовсе негодные кадры.

Об этом свидетельствуют следующие данные. После перехода т. о. в ведение НКВМ в 1934 г. 80 % начсостава было заменено. В 1936 г. после расформирования ряда частей т. о. 152 из оставшихся за штатом 341 чел. начсостава было переведено в кадровые части, 189 чел. — уволено в запас; 14 из 54 политработников уволено, а 40 чел. — переведено в кадровые части на те же должности или с повышением.

Таким образом, по социокультурным и демографическим характеристикам тылоополченцы относились в основной своей массе к традиционным, подвергнутым маргинализации категориям общества — преимущественно русские из крестьянской среды, отчасти из категорий «бывших», с относительно невысоким образовательным и профессиональным уровнем. Столь же «пониженными» в сравнении с кадровыми частями Красной армии культурными и должностными характеристиками обладал и командный состав частей тылового ополчения, усугубляя тем самым и без того экстремальные условия жизнедеятельности тылоополченцев.

Материально-техническое обеспечение, условия жизни и быта тылоополченцев и начсостава. Части т. о., созданные на региональном уровне в октябре 1930 — марте 1931 г. и не перешедшие в подчинение НКПС в 1931 г., в каждом регионе снабжались продовольствием, обмундированием, обувью, инструментами и другими материальными средствами по-разному. Так, в Запсибкрае части обеспечивались продовольствием за плату по нормам вольнонаемных рабочих (списки № 1 и № 2)[116] и тылоополченцы питались в столовых шахтоуправлений и леспромхозов. Обмундированием и обувью тылоополченцев обеспечивали рудоуправления также в счет заработанных средств, спецодеждой — бесплатно. Жилые помещения (бараки) предоставлялись работодателями бесплатно на общих основаниях с вольнонаемными рабочими, но отдельно от них. В реальности же ситуация складывалась по-иному. Хозяйственные органы в большинстве случаев подходили к нуждам кадровых вольнонаемных рабочих и тылоополченцам дифференцированно, удовлетворяя потребности последних по «остаточному принципу».

По договору с объединением «Востуголь» нормы продовольствия должны были отпускаться соответственно выполняемым работам на общих с вольнонаемными рабочими основаниях. За исключением Прокопьевска, положение в этом вопросе было, по мнению зам. начальника Комендантского отдела Западно-Сибирского краевого исполкома (КО ЗСКИК) Горского, удовлетворительным. В Прокопьевске начиная с февраля 1931 г. питание резко ухудшилось: «В то время как вольнонаемные рабочие имеют мясной суп, на второе котлеты и третье сладкое, тылоополченцы получают <суп из> капусты, на второе картофель с рыбой. Местное ЦРК (центральный рабочий кооператив. — Д. М.) объясняет, что продукты выдаются одинаково, дело в недостаточной организации. Мы пока склонны объяснять это явление переключением на счет тылоополченцев узких мест, которые создаются в работе ЦРК по линии общественного питания. Ухудшение питания резко отразилось на увеличении побегов, число которых за последнюю десятидневку сразу дало рекордную цифру 37 чел.»[117].

Инструментами и спецодеждой тылоополченцы снабжались наравне с вольнонаемными рабочими, и в этом отношении недостатки оказывались общими. С одеждой, обувью, бельем положение складывалось критическое. Отлаженной системы в снабжении промтоварами не было. Получали их начальники отрядов из местных райПО нерегулярно и не в полном объеме. Обеспеченность обувью, телогрейками и шароварами составляла до 30 %, а белья не имелось вовсе. Происходило это потому, что среди вольнонаемных рабочих имела место большая текучесть. Прибыв на предприятие, они получали подъемное пособие, одежду, обувь и пр., но, отработав непродолжительное время, самовольно до окончания контракта покидали работу и разбегались по домам. На их место тут же вербовались новые рабочие, и все повторялось сначала. В результате в снабжающих организациях образовывался большой дефицит одежды и обуви, который частично сглаживался путем недоснабжения тылоополченцев.

Начсостав обеспечивался обмундированием и обувью по образцам и нормам довольствия военнослужащих конвойной стражи через КО ЗСКИК. Денежное содержание начсостава соответствовало содержанию по равным должностям начсостава конвойной стражи. С апреля 1931 г., после перехода частей в подчинение Комендантского управления полномочного представителя (ПП) ОГПУ по Запсибкраю (ЗСК) денежное содержание начсостава т. о. также было передано в это управление. В соответствии с «Проектом штатов Комендантского Управления, Томского распределителя, комендатур края и отрядов тылоополченцев», утвержденным 20 апреля 1931 г. приказом ПП ОГПУ ЗСК № 82/39, начальник отряда получал 215 руб., помощник начальника отряда — 200, начальник отдельной команды (на угледобыче) — 185, неотдельной — 175, начальник отделения — 130 руб. в месяц[118].

С началом централизованного формирования частей т. о. (февраль — март 1931 г.) личный состав обмундированием и обувью начал снабжаться через ВСНХ. Ввиду нечеткого согласования этого вопроса между ведомствами к концу 1931 г. тылоополченцы сформированных частей были обеспечены вещевым довольствием на 85 %, обувью — не более чем на 40 %, а начсостав обмундированием только на 25 %[119]. После принятия 7 декабря 1931 г. ЦИК и СНК СССР постановления № 24/952 «Об использовании труда граждан, состоящих в тыловом ополчении»[120] НКТ СССР представил в НКСнаб план-распределение продовольствия и вещевого имущества для т. о. в I кв. 1932 г. В соответствии с данным планом общая численность переменного состава в системах НКПС и ЦДТ определялась в 15 тыс. 600 чел.[121]

Руководствуясь планом-распределением, 27 января 1932 г. НКСнаб СССР издал распоряжение № 09/405 о продовольственном обеспечении т. о. и отпуске продуктов на указанную численность тылоополченцев[122]. В ходе подготовки плана-распределения при определении общей численности как переменного, так и начсостава т. о., руководством НКТ СССР был допущен грубый просчет, в результате которого к середине 1932 г. многие части оказались в тяжелом положении, а в некоторых начался голод и цинга (зима 1932/33 г.). Согласно сведениям о численности и дислокации частей т. о. на конец 1931 г., в т. о. НКПС состояло 6158 тылоополченцев и 267 чел. начсостава[123], а в т. о. ЦДТ — 12 093 тылоополченца и 324 командира[124]. Всего по этим наркоматам числилось 18 251 чел. переменного состава и ок. 600 чел. начальствующего. Таким образом, на 2651 тылоополченца (14,5 % от общего количества) ни продовольствие, ни вещевое имущество не отпускалось вовсе. Зато начсостава для снабжения по нормам красноармейского пайка было принято на довольствие 1400 чел. вместо 591 чел. Части т. о. НКТП (ок. 3,5 тыс. чел.) вообще в план-распределение включены не были. К концу I квартала 1932 г. за счет приема пополнения количество переменного состава существенно возросло, что еще более усугубило проблему снабжения. Просчет НКТ СССР, допущенный в начале года, привел к тому, что вопрос снабжения частей так и не был упорядочен до конца года.

23 марта 1932 г. вышло постановление ЦИК и СНК СССР, согласно которому вещевое и продовольственное снабжение частей т. о., обеспечение спецодеждой и инструментами возлагалось на строительные организации (работодателей) за счет выделяемых наркоматами (НКПС, ЦДТ, НКТП) специальных фондов. Все взаиморасчеты должен был производить работодатель со своим наркоматом. Работодатели (Главжелдорстрой, Главдорупр) различными способами стремились уйти от оплаты материальных средств, положенных тылоополченцам. Это происходило потому, что наркоматы на снабжение т. о. выделяли средства не в полном объеме, принуждая строительные управления погашать разницу из сэкономленных по другим статьям расходов средств. Получался замкнутый круг.

Положение т. о. осложнялось еще и крайне дискриминационным отношением работодателей к данным частям, как в вопросах производства, так и в вопросах снабжения. В большинстве случаев работодатели предоставляли тылоополченцам самую низкоквалифицированную и малооплачиваемую работу, постоянно обсчитывали по результатам работы и по два-три месяца задерживали расчет, обеспечивали продовольствием, обмундированием и инструментом по остаточному принципу после вольнонаемных, стремясь, таким образом, удержать последних на производстве. Тылоополченцы же, по их мнению, как люди подневольные в любом случае с объектов без разрешения никуда не уйдут. При этом производительность труда тылоополченцев (за исключением несовершеннолетних и рецидивистов), как правило, была выше, чем у вольнонаемных рабочих.

В результате такого положения на протяжении 1932–1933 гг. постоянно имели место перебои в снабжении частей т. о. продовольствием и обмундированием. Начавшийся в этот период в основных районах дислокации частей т. о. (Украина и Белоруссия) голод усугублял тяжелое положение частей, доводя некоторые из них до катастрофического состояния. Так, в донесениях по частям т. о. ЦДТ, дислоцировавшимся на Украине, указывалось, что большинство тылоополченцев (более 70 %[125]), несмотря на наступление осенних холодов, размещались в палатках, крестьянских сараях и разграбленных домах «выселенных кулаков», и только 29,4 % жили в бараках казарменного типа. Жилье не было оборудовано печами. Верхнее обмундирование у многих тылоополченцев отсутствовало, они были вынуждены работать в нижнем белье. В 20-м батальоне за отсутствием обуви не выходили на работу по 20–25 чел., а выходившие такими же группами не работали, греясь у костров.

Питание тылоополченцев по состоянию на 1 сентября 1932 г. начальником Управления т. о. ЦДТ оценивалось как неудовлетворительное. Положенные нормы продуктов, за редким исключением, тылоополченскими частями получались с опозданием на 15–20 дней, а некоторыми — на один-два месяца. Из-за постоянного недоедания среди тылоополченцев начались массовые заболевания. В частях УССР было зарегистрировано 46 случаев «куриной слепоты», 40 случаев безбелковых отеков, сопровождавшихся головокружением. За август — сентябрь 1932 г. здесь было потеряно 3004 ч/дней.

Начсостав в этот период тоже неудовлетворительно снабжался пайками и обмундированием, что подталкивало начальников к самоснабжению путем присвоения продуктов, предназначенных для тылоополченцев. Подобные злоупотребления приобрели значительный размах среди начсостава т. о. всех наркоматов.

В донесении из 58-го полка т. о. ЦДТ (г. Пскент, Узбекистан) говорилось: «В 1-й роте 13/V т/о Быков Петр Семенович помимо систематической симуляции, пытался земляным луком (ворованным в колхозе) вызвать расстройство желудка, а также убил собаку и мясо принес в палатку, начал его варить, но его т/о выгнали из палатки и мясо зарыли. На вопрос политрука[,] почему Быков принес мясо собаки? т/о Быков заявил, что я голоден и хочу что-то кушать…

Во 2-й роте 12/V ходили за черепахами, не найдя таковых, нашли какого-то змея — сварили и съели…

В 13-й роте 16/V т/о Соболев нашел неизвестную траву и начал ее кушать, сагитировал и ряд других т/о, что эта трава хорошая и она лучше той капусты, которой нас кормят, на т/о, которые ели траву, отразилось на головные боли и некоторые дрались на стенку»[126]. По заявлению помполита этого полка, часть т. о. в течение четырех-пяти месяцев не получала овощей, рыбы, растительного масла.

В политсводке № 1 от 1 января 1932 г. начальник ЦУТО ЦДТ отмечал: «Жилищные условия подавляющего большинства комполитсостава частей т/о крайне тяжелые. Почти весь комполитсостав, за весьма редким исключением, размещен совместно с т/о в бараках, землянках, палатках и крестьянских избах.

Такое ненормальное положение вызывает упадок дисциплины, излишнюю нервозность и создает предпосылки понижения политико-морального состояния начсостава.

Переменники расквартированы разнообразно, а именно: одни живут в специальных изолированных от населения бараках, землянках, другие — в крестьянских избах, изолированных от населения (в соответствии с требованиями руководящих документов тылоополченцы должны были проживать изолированно от гражданского населения. — Д. М.), остальные в крестьянских избах, надворных постройках, приспособленных для жилья, вместе с населением. […]

Имеют место случаи недопустимого перенаселения жилья, когда в крестьянской избе расквартированы 20 чел. т/о, а в землянках спят на голой земле.

Грязь и вшивость при отсутствии систематического, организованного медико-санитарного обслуживания — неизбежный результат подобного размещения. Бани, как правило, имеются почти всюду, но переменники лишены возможности регулярно мыться вследствие того, что не имеют белья, так как обеспеченность таковым достигает только 5 %…»[127]. Таким же было положение дел со снабжением в частях НКПС и НКТП.

С середины 1932 г. для улучшения питания тылоополченцев в дополнение к рабочим пайкам части стали получать продукты по линии общепита. Кроме этого, наркоматы начали выделять средства частям на организованные самозаготовки. На эти средства части в районах своей дислокации закупали дополнительное продовольствие и материалы для пошива и починки обмундирования. При частях начали создаваться подсобные хозяйства. Чтобы уйти от неудовлетворительных условий питания в общественных столовых, части постепенно стали переходить на собственное котловое довольствие. У командиров появилась возможность и заинтересованность в существенном улучшении качества питания личного состава, т. к. продукты шли уже не в «общий котел» с продуктами для вольнонаемных, а только для своих людей.

Предпринятые меры позволили улучшить жизнь некоторых частей, в основном тех, в которых командиры были более расторопными, грамотными и заботливыми. Основная же масса частей в силу ряда объективных и субъективных причин осталась на прежнем уровне. Показателем состояния частей явились не только массовые заболевания сыпным тифом[128], простудой и пищевыми отравлениями, но и вспыхнувшая весной 1933 г. в частях НКПС эпидемия цинги (9-й, 11-й и 13-й батальоны)[129].

На состояние частей т. о. существенно влияли такие факторы, как место дислокации, объекты работы и продолжительность пребывания на одном месте. Те части, которые дислоцировались в промышленных и сельскохозяйственных развитых районах, не перебрасывались с одного места на другое, успевали обжиться, обзавестись хозяйством, относительно неплохо обустраивали жилье. Так, 19-й батальон т. о. НКПС, работавший на заводе «Можерез» (ст. Люблино Московской ж. д.), на 100 % был обеспечен жильем для начсостава, тылоополченцы размещались в барачных зданиях с водопроводом и электроосвещением. В столовой завода пища готовилась чисто и доброкачественно, и жалоб на качество питания у тылоополченцев не было. В угольных частях т. о. НКТП (Западная Сибирь) к середине 1933 г. вопросы с жильем и питанием также были решены удовлетворительно. Части НКТП и ЦДТ, дислоцированные в Средней Азии, на Украине и Дальнем Востоке, находились в плачевном состоянии.

Особенно тяжелым было положение в частях так называемого «рецидива», созданных из рецидивистов, беспризорников и «деклассированного элемента», отправленных в Восточную Сибирь и ДВК. Так, в подразделениях 32-го отдельного батальона («рецидив») НКПС, разбросанных по разъездам Забайкальской ж. д. (штаб в районе ст. Зилово), занятых на скальных работах, лесоразработке и заготовке дров (зимой, при температурах воздуха минус 45–55 градусов), по несколько дней отсутствовала горячая пища, а если таковая и была, то в течение двух-трех дней отсутствовал хлеб. Ввиду отсутствия поблизости селений и перебоев в подвозе продуктов ОРСом, рецидивисты пытались ловить собак, резать лошадей, подвозивших материалы. Когда в безвыходных условиях по решению командования для варки была забита рабочая лошадь, тылоополченцы тайком собирали и варили в консервных банках отбросы (ноги, голову, внутренности животного). Работавшие в леспромхозе рецидивисты воровали овес, предназначенный для кормления лошадей, варили и ели его. Отсутствовало значительное количество теплых вещей, ввиду чего часть личного состава не могла выйти на работу. Из-за плохой обеспеченности постельным бельем как переменный, так и командный состав был поражен педикулезом. Вследствие этого появились случаи заболевания тифом. За два месяца нахождения батальона в Дальневосточном крае умерли 9 чел., в основном несовершеннолетние. Пять умерших в 1-й роте (разъезд Шалдура) в течение недели лежали в соседнем с жилым вагоне. Хоронить умерших было нельзя до составления врачом акта о смерти. Командир роты дважды телеграфировал об этом по ВЧ в Уликан, но врач не приезжал. И только после вмешательства политинспектора УТО и дорожно-транспортного отдела (ДТО) ОГПУ вопрос с присылкой врача был решен.

В таких условиях моральное состояние переменного состава, особенно несовершеннолетних, было крайне подавленным. Некоторые из них стали совершать поступки, граничащие с действиями умалишенных. Так, в 3-м взводе 3-й роты, находившемся на лесоразработках, 2 января 1933 г. один из рецидивистов по неустановленным причинам убил топором двух человек, тяжело ранил одного и легко пятерых человек. Убийца был застрелен на месте одним из командиров. Другой рецидивист, несший украденное стекло, был задержан командиром взвода. Чтобы освободиться, задержанный бросил стекло, выхватил самодельный финский нож и бросился на командира взвода, но был обезоружен.

Во всех трех батальонах рецидивистов (21-й, 31-й и 32-й), работавших на Забайкальской ж. д., из-за отсутствия смены белья и нерадивости командиров баня устраивалась один раз в полтора-два месяца, поэтому в 31-м батальоне началась эпидемия тифа. Из-за нехватки медперсонала (в этом батальоне была только медсестра), медикаментов и инструментария, медсестре приходилось ампутировать отмороженные конечности простыми ножницами и без наркоза. В период с 14 декабря 1932 г. по 15 января 1933 г. в 4-й роте 21-го батальона 53 из 55 несовершеннолетних были обморожены[130].

Тяжелейшие условия жизни и быта привели к тому, что только за последний квартал 1932 г. и январь 1933 г. в этих батальонах от тифа и других заболеваний умерло 128 чел., что составило 5,4 % от всего наличного состава за четыре месяца. Всего из частей НКПС по указанным выше причинам в IV квартале 1932 г. дезертировало 1293 тылоополченца (8,3 % от списочного состава), в I квартале 1933 г. — 1629 чел. (10,6 %). За последний квартал 1932 г. и первую половину 1933 г. из частей рецидивистов НКПС дезертировало около 70 % переменного состава[131].

Типичным для того периода было содержание политсводок УТО НКПС: «В 6-м батальоне за январь дезертировало 12 т/о из числа задержанных ТО (транспортным отделом. — Д. М.) ОГПУ дезертиров других частей, присланных в батальон для продолжения службы. За дезертирство, симуляцию, невыполнение приказаний командования два тылоополченца по постановлению выездной сессии Линейного суда приговорены к высшей мере социальной защиты; в 17-м батальоне 26 января 1933 г. три тылоополченца 2-й роты (сын торговца и два сына раскулаченных) пытались сагитировать (по причине плохого питания) бригаду т/о в 30 чел. не выйти на работу. Пойман т/о, воровавший хлеб из кладовой роты; в 12-м батальоне дезертировало 46 чел. Приняты меры к организации судебных процессов над дезертирами; в 26-м батальоне за декабрь и январь дезертировало 26 чел.» (политсводка № 4 от 20 февраля 1933 г.)[132].

Неудовлетворительно обстояло дело и с медико-санитарным обслуживанием. Части НКТП и ЦДТ отчисляли определенный процент прибыли в соответствующие страховые органы. За счет этих отчислений части обслуживались местными здравотделами. В «развитых» регионах это обслуживание было удовлетворительным, хотя местные здравотделы неохотно исполняли свои обязанности по отношению к тылоополченцам. Своих врачей в батальонах не было, в некоторых имелись только лекарские помощники, образование которых не позволяло в большинстве случаев даже поставить правильный диагноз. Что касается лечения, то в частях отсутствовали самые элементарные медикаменты, аптечки первой помощи и инструменты. В большей степени от этого страдали части, расположенные на периферии и в голодающих районах.

Зам. начальника ТО ОГПУ Прохоров в своем отношении на имя начальника Управления т. о. ЦДТ в октябре 1933 г. писал: «Частые переформирования 4-го сводного Казакстанского батальона и смены командования привели б[атальо]н к необеспеченности питанием, понижению производительности труда т/ополченцев и к ослаблению политико-воспитательной работы.

Плохо поставленное медобслуживание привело к большому проценту заболеваемости и смертности: с 7/VI по 25/VIII-33 г. обнаружено больных разными болезнями и преимущественно дизентерией — 623 челов., из которых охвачено только стационарным лечением 155 человек, 180 человек т/о нуждаются в срочном назначении на ВВК (военно-врачебная комиссия. — Д. М.) для определения пригодности несения службы в частях т/о.

Эти обстоятельства в свою очередь породили дезертирство и развал дисциплины…»[133]

Подобное положение было и в конных транспортах ЦДТ на Украине, в которых заболеваемость по причине истощения доходила до 20–22 %. В 39-м конном транспорте летом 1933 г. на завтрак, обед и ужин тылоополченцы получали суп из овсяной муки и кашу из той же муки, без овощей и жиров, в котел закладывалась рыба из расчета по 20–25 г на человека. Изредка готовилась конина. За июнь — первую половину июля в транспорте умерло 3 чел. по причине общей опухоли (безбелковые отеки). За первую половину июня вследствие истощения организма через медкомиссии было уволено 13 чел.[134] В 9-м конном транспорте из-за болезней за семь месяцев 1933 г. умерло 18 чел. Конский состав на 75 % был поставлен на отдых по болезни и истощению. Обессилевшие люди на истощенных лошадях в этом контранспорте выполняли производственный план на 20–22 %. Только в апреле 1933 г. из данного подразделения дезертировало 20 чел.[135]

Начальник штаба т. о. НКТП Кочубей после обследования переданных весной 1933 г. из ЦДТ в НКТП 6-го, 18-го и 20-го батальонов т. о. (угледобыча в Сучанских угольных копях и на ст. Тигровая ДВК) доносил в ЦВУТО и ОГПУ: «Санитарное состояние батальонов неудовлетворительное. Наличие вшивости, редкое посещение бани (один раз в м-ц), скученность расположения Т/О в бараках, отсутствие белья и постельной принадлежности — все это создает чрезвычайно тяжелую обстановку состояния батальонов.

Ко всему этому нужно добавить наличие в районе расположения батальонов таких заболеваний, как цинга и т. наз. „Азиатский грипп“, заболеваемость которыми доходит в частях Т/О до 7 %. Особо выделяется по наличию названных заболеваний 20-ый батальон, обслуживаются в санитарном отношении части только своими штатными лекпомами, а со стороны местных здравотделов не получают никакой помощи. Командование частей сигнализировало об этом не только Сучанскому здравотделу, но и Приморскому облздравотделу, но, к сожалению, до сегодняшнего дня ни одной из этих организаций мер никаких не принимается и батальоны в этом отношении предоставлены сами себе»[136].

Если в частях т. о. НКТП и ЦДТ медико-санитарное обслуживание местными здравотделами, хотя и с перебоями, все же осуществлялось, то части т. о. НКПС до лета 1933 г. были лишены его полностью. Старое руководство Управления т. о. НКПС, стремясь к большей денежной выгоде, заключило с Главжелдорстроем гендоговор, одним из условий которого было перечисление страховых взносов не в ЦУСТРАХ, а на счета самих частей т. о. Поэтому лечебные организации транспортно-санитарного управления отказали частям т. о. в медико-санитарном обеспечении. А поскольку своих медработников и лечебных учреждений для обслуживания частей тыловое ополчение НКПС в тот период не имело, то части оказались вообще без какой-либо медицинской помощи.

К концу 1933 г., после смены руководства ЦУТО НКПС и ЦДТ положение дел с вещевым снабжением в частях т. о. начало улучшаться, хотя полностью обеспечить тылоополченцев всем необходимым так и не удалось. В связи с развитием подсобного хозяйства в частях и выделением дополнительных фондов на самоснабжение улучшилось и продовольственное снабжение. Видимо, по этой причине НКСнаб исключил из продпайка тылоополченцев мясо и рыбу, предоставив частям возможность заготавливать их самостоятельно. Временно исполняющий обязанности начальника УТО ГУ РККА Кутузов при подготовке обоснования предлагаемых им норм снабжения т. о. продовольствием в конце 1933 г. приводил следующие сведения:

«Сравнительная таблица существующих норм довольствия тылоополченцев, заключенных гулона огпу и красноармейцев»[137]

В реальности с переходом на котловое довольствие калорийность пищи тылоополченцев во многих частях была доведена уже до 3–3,5 тыс. калорий[138].

Политико-моральное состояние частей находилось в прямой зависимости от качественного подбора начсостава и тылоополченцев, жилищно-бытовых условий, снабжения всеми видами довольствия и условий труда. В большинстве отчетных документов 1932–1933 гг. качество подбора начсостава характеризуется как неудовлетворительное. Низкий образовательный и культурный уровень начальников, отсутствие у многих из них элементарных навыков работы с людьми часто приводили к «искривлению дисциплинарной практики» — издевательствам над подчиненными, уголовным преступлениям. Характерными среди значительной части начсостава т. о. всех трех наркоматов в этот период были пьянство, склоки, присвоение и растрата казенного имущества, грубое обращение с тылоополченцами и т. п. Начсостав в батальонах рецидивистов (НКПС) применял по отношению к тылоополченцам недопустимые меры воздействия: их выдворяли из помещения в зимнее время на холод без одежды, изолировали без теплой одежды в вагонах-ледниках, сажали рецидивистов голыми на рельсы и лед, содержали под арестом до 55 суток или более 20 суток с установлением голодного пайка, соленой рыбы без воды, расстреливали тылоополченцев без суда, устанавливали 15-часовой рабочий день.

По установленным фактам злоупотреблений служебным положением, совершенных преступлений, «искривлений дисциплинарной практики» к провинившимся начальствующим лицам применялись жесткие меры наказания как дисциплинарного, так и судебного порядка. Приведем типичные проступки и преступления, характеризующие начсостав т. о. НКПС в конце 1932 — начале 1933 г. Командир роты 10-го батальона Богданов в пьяном виде учинил скандал со стрельбой из револьвера, командованием от работы отстранен, дело передано в ТО ОГПУ; командир роты 22-го батальона Нестеров за невыполнение приказа снят с работы; начальник 9-го батальона за растрату денег и присвоение казенного обмундирования, впоследствии проданного на рынке, отдан под суд; командир роты 32-го батальона («рецидива») Толстоноженко за удар тылоополченца револьвером по лицу и затем изоляцию последнего без срока в холодном вагоне отдан под суд; командир взвода 31-го батальона Гуренов за систематическое пьянство, подделку документов и хищения отдан под суд; начальник оперштаба Восточной Сибири Зайцев за хищение муки приговорен судом к 10 годам лишения свободы, а командир взвода Федоров — к высшей мере наказания; за взяточничество, разгул, пьянство и другие проступки три работника оперштаба Восточной Сибири по решению Коллегии ОГПУ ДВК расстреляны; за разбазаривание народного имущества и продуктов командир 12-го батальона Лаптев осужден к 10 годам лишения свободы, его помощник по политчасти Олейник — к пяти годам; начальники эшелонов «рецидива» Лагутин и Денисов и начсостав этих эшелонов (5 чел.) отданы под суд по обвинению в самочинном расстреле тылоополченцев и других преступлениях[139].

Общая обстановка в частях отражалась на настроениях и моральном облике тылоополченцев. Как указывалось выше, большинство тылоополченцев было лишено избирательных прав как дети «лишенцев». И хотя они ни в чем не были виноваты перед государством, начсостав постоянно подчеркивал их неполноценность по сравнению с другими гражданами СССР и отождествлял с «врагами Советской власти». Суровые условия жизни и быта, изнуряющий подневольный труд, дискриминационный статус вызвали негативную ответную реакцию со стороны основной массы тылоополченцев. Она проявлялась не только в единичных словесных выражениях недовольства, но и в коллективных отказах от приема пищи, массовом дезертирстве, а местами в создании небольших групп пассивного сопротивления. Представители власти называли эти группы «антисоветскими бандами», хотя в полном смысле таковыми из-за отсутствия оружия они не являлись. Эти «банды» сразу же выявлялись и жестоко репрессировались[140].

Тыловым ополченцам внушалось, что своим добросовестным трехлетним трудом в частях т. о. они должны искупить свою «вину перед Советской властью» (не перед Родиной! — Д. М.) и стать полноправными гражданами страны. На самом деле, по существовавшему тогда порядку восстановления в правах «лишенцев», таковое могло произойти только после пяти лет добросовестного общественно-полезного труда и при условии, если они докажут свою лояльность по отношению к соввласти. Предлагаемое в начале 1931 г. наркоматом труда положение о восстановлении в правах добросовестных тылоополченцев автоматически после окончания срока службы не было принято.

Поначалу, не разобравшись в тонкостях этих положений, тылоополченцы в основной массе поверили командирам и трудились добросовестно. В сибирских частях т. о. сразу после их сформирования многие тылоополченцы считали, что, коль они «мобилизованы», значит, они на положении, подобном красноармейскому, и по отбытии срока работ будут восстановлены в правах. Поэтому во многих отрядах почти стихийно сформировались ударные бригады, выполнявшие нормы на 135 %. После трагедии на Черногорских копях, где в начале 1931 г. погибло более 50 шахтеров, Анжерский отряд отработал выходной день и заработанные 3 тыс. руб. отправил в помощь пострадавшим.

В короткой истории т. о. появились даже героические страницы. Так, в конце 1931 г. на место расположения 2-й отдельной роты т. о. ЦДТ (Казахстан) с целью грабежа напала банда в составе 20 вооруженных всадников. Командир роты, подняв по тревоге два взвода тылоополченцев, выступил с ними против банды и обратил ее в бегство. Один из нападавших был ранен. За мужество некоторые тылоополченцы получили поощрение премиями[141].

Но когда через некоторое время в батальоны стали приходить письма от уже отслуживших тылоополченцев о том, что по прибытии домой на местах в правах их не восстанавливают, продолжают считать врагами и на работу никуда не принимают[142], иллюзии стали исчезать.

В 1932 г. начальник Управления т. о. ЦДТ Грузинский в полит-сводках оценивал политико-моральное состояние тылоополченцев как «удовлетворительное». Вместе с тем он отмечал ряд явлений, характерных для многих частей, — недовольство пищей, кражи картофеля у местного населения, попрошайничество, отказ сектантов от работы по субботам и, когда их к этому принуждали, дезертирство. С 10 июня по 10 июля 1932 г. из частей ДВК дезертировало 28 чел., в основном буряты, местные жители. В числе сбежавших были шаманы и ламы. Зная хорошо местность, буряты уходили за границу. В июне 1932 г. в БССР дезертировало 48 чел. Причины побегов — слабое питание, плохое обмундирование, грубость начсостава, получение писем из дома и от ранее сбежавших. В УССР из частей дезертировало 114 чел., из них 15 немцев-меннонитов, которым были присланы письма от ранее сбежавших о том, что их дома освобождают от службы. Готовился побег 100 чел., из которых 60 являлись духоборами. В частях «религиозников» был задержан прибывший с Северного Кавказа руководитель секты, который вел «агитацию за дезертирство». В Казахстанском полку за три месяца было 25 попыток к побегу, 32 случая симуляции, 35 самовольных отлучек, 40 случаев отказа от работы. Часть тылоополченцев имела связь с населением и особенно с «кулаками», которые сочувственно относились к ним. В тех случаях, когда тылоополченцы пытались покупать продукты у местного населения, селяне спрашивали: «Для себя берешь, или для командира?» Если для командиров, то не продавали ничего совершенно. За три месяца из полка дезертировало 89 чел., в основном из местного призыва.

Несмотря на все выше перечисленные факты, Грузинский отмечал, что по докладам из частей большинство тылоополченцев относится к труду сознательно, в частях имеются сотни рабочих бригад, перевыполняющих заданные объемы выработки, доводя их до 150–180 %[143]. Фактически же эти цифры были явно завышены. Больные люди на истощенных лошадях при полном отсутствии планирования, постоянных перебросках с места на место, простоях из-за плохой организации труда не могли дать такой большой процент выполнения заданий. Одна, две, десять бригад в течение недели-двух на одном объекте могли показывать производительность труда на 150–180 %, но это никак не могло повлиять на выполнение промфинпланов за полугодие и год, т. к. в другое время эти бригады простаивали.

До 1933 г. в большинстве частей т. о. всех трех наркоматов начсостав не проводил анализа зависимости производственной активности, настроений и морального состояния тылоополченцев от их социального статуса в прошлом. Схема оценки была упрощенной: в таком-то регионе, на таких-то работах и при таких-то условиях обеспечения настроения, поведение и высказывания тылоополченцев такие-то. Но в конце 1932 г. командование 4-го полка т. о. НКТП (Запорожье, Днепрострой) первым провело такой анализ, и результаты его оказались весьма интересными и полезными для корректировки процесса политико-воспитательной работы с тылоополченцами.

В результате этого анализа выяснилось следующее. Около 40–50 % переменного состава рот, преимущественно «иждивенцы кулаков и торговцев», до призыва на службу имели трудовой стаж на социалистическом строительстве от двух до четырех лет. Эта («первая») категория, по мнению командования, «положительно отзывалась по вопросам соцстроительства, партийной политики как в деревне, так и в городе, показывала пример другим и в производстве, и в лояльности по отношению к советской власти». На базе этой категории впоследствии были развернуты ударничество и стахановское движение.

15–20 % переменного состава не имели производственного стажа, призваны из села («вторая» категория). Они, по оценке начальства, являлись неграмотными и малокультурными, находились под негативным влиянием родных, воздействующих на них через письма и беседы при посещении частей. Политзанятия эти тылоополченцы посещали неохотно, а вся проводимая с ними агитационно-массовая работа положительных результатов не давала. В их среде отмечались случаи симуляции, но агитации против советской власти не велось.

5–10 % тылоополченцев составляли иждивенцы «кулаков» и торговцев, грамотные, не имеющие трудового стажа на социалистическом строительстве («третья» категория). Они открыто ненавидели тылоополченцев «первой» категории, выражая свое отношение к ним не только в цехах и бараках, но зачастую и на собраниях. В то же время они не ставили перед собой целей открытых выступлений против представителей власти; таких фактов ни в одном отчетном документе не зафиксировано. Основным направлением их деятельности была агитация к коллективному отказу от приема пищи и выхода на работы, а также скрытная подготовка коллективных побегов. По мнению руководства полка, они были настроены явно враждебно против всех мероприятий советской власти и партии, вели активную антисоветскую агитацию среди тылоополченцев на политзанятиях и в быту. Эта категория приносила наибольший процент случаев симуляций, воровства и дезертирства[144].

Изучение политических донесений из других частей показывает, что в 1931–1933 гг. в большинстве частей положение было таким же, как и в 4-м полку т. о. НКТП. Однако их командиры по разным причинам не осуществляли подобного анализа, а значит, не могли эффективно вести воспитательную работу с различными категориями тылоополченцев.

Настроения различных категорий тылоополченцев хорошо иллюстрируют некоторые их действия и высказывания, отмеченные в политсводках. Командование отмечало скрытое недовольство, которое у наиболее негативно настроенных тылоополченцев проявлялось в резких формах. Так, в Прокопьевском отряде один тылоополченец отсек себе кисть руки, а трое других спустили пустую вагонетку в забой, что привело к временной приостановке работы. В лесных районах в ответ на грубость командиров и десятников тылоополченцы заявляли: «Вот когда останемся одни, мы вас прикончим»[145]. Прокопьевский отряд (впоследствии 3-й полк) в дальнейшем часто отмечался в документах как наиболее «контрреволюционно настроенный». Одна из главных причин такого настроения в полку крылась в его социальном составе. Это оказалась одна из немногих частей т. о., в которой количество «кулаков», торговцев, кустарей и священников превышало количество детей «лишенцев»[146].

Командир 1-й бригады т. о. НКТП (угледобыча в Кузбассе) в конце лета 1932 г. в такой эмоциональной форме характеризовал состояние своих частей: «Если улучшилось питание частей, то в самом плачевном состоянии части находятся с вещевым и обувным снабжением. Начинается сибирская осень — дождь, грязь и люди идут в ветхой истрепанной обуви, насквозь промокшие и как следствие заболеваемость. Пухнут простуженные ноги, выходит человек из строя, а вместе с ним страна недополучает тонны угля. На почве чего состав частей т/о, настроенный классово-враждебно, не может переварить в себе эти трудности, поддается упадочности, выражая свое недовольство по отношению к Сов. власти, стремится освободить себя путем дезертирства из части, а лучшая часть т/о заявляет: — „Мы понимаем трудности, переживаемые страной на основе движения вперед, но примите возможные меры, обуйте[,] оденьте нас и мы дадим лучшие показатели производительности“»[147].

Потребительское отношение работодателей к тылоополченцам часто приводило к тяжелым происшествиям на производстве. Ночью 10 ноября 1932 г. в шахте 1/6 Анжеро-Судженского угольного района, обслуживаемой 1-м полком, в результате воспламенения кабельных электропроводов мотора произошел пожар, в котором пострадали 47 тылоополченцев, командир взвода, пожарный и вольнонаемный сменный десятник, погибло 18 тылоополченцев и сменный десятник. Однако управленцы предприятия недостаточно серьезно оценили масштабы трагедии, поскольку, по их логике, погибли тылоополченцы, а не вольнонаемные рабочие. Между тем полк ежемесячно выдавал до 40 % всей угледобычи Анжеро-Судженского р-на, и если бы не вмешательство и резкая реакция руководства крайкома и горкома партии, полк, поддавшись панике, мог просто разбежаться. Благодаря принятым мерам все погибшие были извлечены из шахты и погребены, а их родным и близким было выплачено единовременное пособие из средств рудоуправления[148].

Таким образом, на политико-моральное состояние тылоополченцев в 1931–1933 гг. влияло несколько базовых факторов. Прежде всего, это социальный состав, условия жизни и труда, государственная политика в отношении «лишенцев» и способы ее реализации на местном уровне (отношение к тылоополченцам как со стороны начсостава, так и представителей хозяйственных органов).

С переходом частей т. о. в систему НКВМ обеспечение начальствующего и переменного состава всеми видами довольствия было приведено в соответствие с едиными требованиями, существовавшими в РККА. При определении норм продовольственного пайка для тылоополченцев НКСнаб в декабре 1933 г. несколько увеличил существовавшие до этого нормы и довел калорийность пайка до 2712 кал. в сутки. НКВМ не согласился с такими нормами и добился утверждения своего варианта в 3 тыс. калорий. В соответствии с утвержденными СНК СССР 15 февраля 1934 г. нормами в суточный продовольственный паек тылоополченца входили следующие продукты: 1 кг ржаного хлеба, 300 г картофеля, 200 г квашеной капусты, 145 г крупы, 120 г рыбы, 50 г свеклы, по 30 г растительных жиров, соли и овощей, по 27 г сахара и чая (в месяц), 20 г моркови, 15 г макарон, 13 г подболточной муки, 5 г томатов, 0,2 г лаврового листа, 0,1 г перца, а также 200 г мыла в месяц[149].

Казалось бы, с увеличением пайка питание тылоополченцев должно было улучшиться. Однако в первой половине 1934 г. произошло обратное. Снабжающие органы РККА [Военно-хозяйственное управление (ВХУ)] не успели заготовить овощи для т. о. Кроме того, многие работодатели перестали обеспечивать тылоополченцев дополнительным питанием, наркоматы не выделяли денег на децентрализованные заготовки. В результате отсутствия в пайке мяса и полного отказа военхозскладов от выдачи частям т. о. овощей (особенно в ОКДВА) в большинстве частей положение с продовольствием резко ухудшилось, а в некоторых из них началась цинга.

Так, 6-й и 8-й отдельные батальоны т. о. Забайкальской группы войск ОКДВА (работодатель Шосдорстрой) всю зиму жили в худых бараках, крестьянских хатах, а 3-я рота 6-го батальона — в бурятских юртах. Работали на чрезвычайно тяжелых скальных грунтах в условиях гористой местности, при морозах до минус 50 ^оС. Скудное питание (по 800 г хлеба, 33 г крупы без жиров ежедневно, рыба не каждый день) зачастую из-за разбросанности подразделений выдавалось тылоополченцам на руки, и пищу они готовили самостоятельно. Воду в подразделения доставляли в брезентовых мешках из болота, находящегося в 2 км от места расположения части. Купить что-либо у местного населения не представлялось возможным, т. к. оно в большинстве занималось охотничьим промыслом и само покупало хлеб. Все эти условия вызвали заболевание цингой[150]. В мае только в 6-м батальоне было 240 больных (ок. 50 % от переменного состава батальона), из них 60 чел. — в тяжелой форме[151].

Вещевое довольствие в этот период было организовано удовлетворительно, но ощущалась острая нехватка обуви. На весь 1934 г. ВХУ РККА занарядило всего 26 тыс. пар обуви, что составило лишь 62 % от потребности. Учитывая интенсивный износ обуви в условиях работы тылоополченцев в каменоломнях, на укладке шоссе, на угле и т. п., создавалась угроза срыва выполнения промфинпланов из-за невыходов на работы ввиду отсутствия обуви.

Первая половина 1934 г. фактически явилась организационным периодом для т. о. в системе НКВМ. Вторая половина 1934 г. стала временем внедрения форм и методов обучения и воспитания переменного и начсостава, принятых в РККА, но с учетом специфики частей т. о. Командирская учеба, которая при нахождении частей в гражданских наркоматах отсутствовала вовсе, теперь вошла в систему. Она проводилась по программе инженерных войск РККА и включала стрелковую, тактическую и тактико-техническую (мостовые, дорожные и фортификационные работы) подготовку.

К концу 1934 г. весь комплекс проводимых УТО мероприятий стал давать свои результаты. Положение с продовольственным, вещевым обеспечением улучшилось. Повысилась производительность труда. Средние ее показатели по всем частям составили в I квартале — 114 %, во II квартале — 131,2 %, во второй половине 1934 г. — 155,6 %, за год — 143,5 %[152]. Это, в свою очередь, позволило несколько улучшить финансовое положение частей.

Но, как отмечалось выше, во всем комплексе воспитательных мероприятий ключевую роль играло широко популяризируемое в частях движение за восстановление тылоополченцев в избирательных правах по ходатайству командиров через ЦИК СССР. До перехода частей т. о. в систему НКВМ правительством так и не было принято решение о досрочном восстановлении тылоополченцев в избирательных правах. Восстановление имело место эпизодически через местные исполнительные органы и до конца 1933 — начала 1934 г. не носило массового характера. Командиры одних частей, получив из районных, областных или краевых исполкомов выписки из решений о восстановлении в правах тылоополченцев, безоговорочно отпускали их, другие под разными предлогами задерживали увольнение. Такому положению способствовала разноречивость принимаемых в стране законов о восстановлении в правах различных категорий «лишенцев».

В результате неразберихи в вопросах восстановления в избирательных правах, а также в силу ряда других обстоятельств с конца 1933 г. началось массовое восстановление и увольнение тылоополченцев из частей. Кроме 1428 чел., уволенных из т. о. как неправильно зачисленных, в 1934 г. по ходатайству самих тылоополченцев республиканскими, краевыми и областными, районными исполкомами и горсоветами было восстановлено в избирательных правах 4470 тылоополченцев. По ходатайству УТО РККА ЦИК СССР восстановил только 1217 чел.[153]

Формально местные и региональные исполнительные органы, восстанавливая в правах тылоополченцев, поступали в соответствии с существующим законодательством. Но фактически такая практика существенно подрывала принципы воинского единоначалия. Получив право на досрочное восстановление тылоополченцев в избирательных правах, УТО РККА справедливо рассчитывало использовать его в качестве основного рычага воздействия на тылоополченцев. Но рычаг этот мог работать в полной мере, если этим правом было наделено только УТО, и никто другой. В такой ситуации УТО могло принять как единственное условие для восстановления т. о. в правах их добросовестную работу и образцовую дисциплину в частях в течение двух лет. Тогда дальнейшая судьба тылоополченцев целиком была бы в руках руководства т. о., что позволило бы ему существенно усилить свое влияние на тылоополченцев.

Создавшееся же реальное положение разделило всех тылоополченцев, стремившихся восстановиться в правах (равно и освободиться из частей т. о.) досрочно, на две группы. Тылоополченцы первой, и, по-видимому, наиболее многочисленной группы рассчитывали получить восстановление в правах, используя одно из целого набора условий, предоставляемых законами. Это могло быть восстановление в правах родителей т. о., либо добросовестный труд на производстве до призыва в т. о., либо проживание и активная общественно-полезная трудовая деятельность отдельно от родителей-«лишенцев». Представители этой группы к работе относились добросовестно (или хотя бы делали вид), старались не нарушать воинскую дисциплину. Одновременно они направляли во все инстанции ходатайства с различными обоснованиями восстановления их в правах в надежде на благоприятный исход в одной из таких инстанций.

Тылоополченцы второй группы в силу своей малограмотности или понимая, что не подпадают ни под одно из положений законов о восстановлении в правах, кроме закона о т. о. 1933 г., вынуждены были принять условия, предложенные УТО, и стать передовиками производства, дисциплинированными и активными общественниками. Так или иначе, но к концу 1934 г. основная масса тылоополченцев стала перевыполнять производственные планы, меньше совершать преступлений, снизилось количество дезертиров.

Тылоополченцы, открыто ненавидевшие советскую власть, саботировавшие работу и указания начальников, а также не рассчитывавшие на восстановление в правах ни по каким основаниям, остались в меньшинстве. И хотя еще в 1935 г. отмечались их отдельные «контрреволюционные вылазки», существенного влияния на поведение большинства тылоополченцев они не оказывали.

Между тем в первой половине 1935 г. практика восстановления тылоополченцев в избирательных правах райисполкомами и горсоветами, несмотря на возражения УТО, приобрела еще больший размах. Горсоветы и райисполкомы восстанавливали тылоополченцев в правах по ходатайству родных, по заявлениям самих тылоополченцев и по документам, предоставляемым командирами некоторых частей. Тылоополченцы стали увольняться из частей десятками и даже сотнями. Обеспокоенный таким положением начальник УТО ходатайствовал перед вышестоящим руководством о принятии правительством закона, который запрещал бы местным исполнительным органам восстанавливать в правах тыловых ополченцев. В июле — августе 1935 г. вышли постановление ЦИК СССР и приказ УТО № 151/с, разъясняющие порядок восстановления в правах тылоополченцев. Положениями этих документов категорически запрещалось восстанавливать в правах тылоополченцев по их личным ходатайствам, а командирам строго предписывалось документы на восстановление подавать только в УТО для решения ЦИК СССР.

Несмотря на эти меры, в 1935 г. райисполкомами было восстановлено в правах 5349 тылоополченцев, а ЦИК СССР по ходатайству НКО только 1380 чел.[154] С осени 1935 г. тылоополченцев, восстановленных в правах райисполкомами, командиры стали задерживать в частях. Однако весной 1936 г., когда был опубликован проект «сталинской» Конституции и стало ясно, что дни т. о. как системы сочтены, решением ГУ РККА это ограничение было снято. В 1936 г. ЦИК СССР по ходатайству УТО ГУ РККА восстановил в избирательных правах 4776 тылоополченцев, из них 88 чел. — по особому ходатайству перед Правительством как лучших ударников, работающих по методу А. Стаханова. Всего за три года ЦИК СССР по ходатайству УТО восстановил в избирательных правах 7373 тылоополченца. Районными исполкомами, облисполкомами, ЦИК союзных республик, по приблизительной оценке УТО, за три года было восстановлено ок. 10 тыс. чел.[155]

В первой половине 1935 г. материальное положение большинства частей т. о. существенно улучшилось. Но одновременно все отчетливее стало проявляться различие в условиях жизни, быта, обеспечения работой частей, используемых на объектах гражданских наркоматов, и частей, работавших на объектах управлений военно-строительных работ (УВСР) Народного комиссариата обороны (НКО). Начальник Инспекции т. о. СибВО Мошковцев в своем докладе начальнику Политического отдела (ПО) УТО РККА в июле 1935 г. отмечал, что условия работы, размещение, бытовые условия частей, работающих в системе Кузбассугля, достаточно удовлетворительны. Помещения хорошие, светлые, теплые и внутри оштукатуренные. Люди размещены свободно. На каждого т. о. имелись железная койка и постельное белье. Казарменный инвентарь отпускался по нормам. Во всех «угольных» батальонах имелись клубы.

Части, работавшие на военно-строительных участках строительно-квартирного управления (СКУ) РККА, были размещены неудовлетворительно. Люди спали на нарах, простые топчаны были роскошью, потому что их ввиду ограниченности размеров помещений просто некуда было ставить. Бараки имели вид временных сооружений, не были оштукатурены и в достаточной степени утеплены. Помещения для проведения политико-массовых мероприятий и досуга отсутствовали. Средства на ремонт и приобретение казарменного инвентаря почти не отпускались. Складские помещения части вынуждены были строить во внеурочное время и за собственный счет (кроме материалов).

Эти части во всех отношениях находились в несравнимо худших условиях, чем «угольные» (НКТП). Отчетливо стал проявляться и отражаться на состоянии частей сезонный характер строительных работ. В зимние месяцы тылоополченцев строительных частей НКО во избежание простоев по причине отсутствия фронта работ перебрасывали на различные подсобные работы, где заработки были небольшими. Это сказывалось впоследствии при подведении итогов выполнения контрольных цифр за год. Поэтому, несмотря на то что большую часть года части т. о., работавшие на строительстве, давали производительность труда выше, чем «угольные», на их благосостоянии это почти не отражалось.

В отчетных годовых докладах УТО наркому обороны отмечалось, что качественный подбор начсостава для частей т. о. из года в год улучшается, однако на деле все было иначе. Так, в 6-м отделе штаба СибВО, отвечавшем за укомплектование частей начсоставом, практиковалось следующее: отобранных, обученных и воспитанных Инспекцией т. о. лучших командиров и адмхозработников переводили в строевые части, а проштрафившихся в строевых частях направляли «на перевоспитание» в тыловое ополчение. Инспектор ИТО СибВО по этому поводу пожаловался в УТО. Спустя некоторое время при предоставлении очередного доклада о состоянии дел в СибВО в ГУ РККА штаб округа, между прочим, отмечал, что инспектор т. о. совершенно не заботится о качественном подборе начсостава и игнорирует рекомендации 6-го отдела по этому вопросу.

Занятия по марксистско-ленинской подготовке многие командиры игнорировали, считая их лишней обузой, за что получали взыскания. Результативность командирской учебы была низкой. Сказывались слабый общеобразовательный уровень начсостава и плохая организация самого процесса учебы. Как и прежде, значительное количество нарушений дисциплины среди начсостава допускали члены партии и комсомольцы. Анализируя состояние дисциплины и дисциплинарной практики за 1935 г., начальник УТО отмечал, что производственная и воинская дисциплина начсостава находится на крайне низком уровне и ни в коей мере не отвечает задачам производства, учебно-боевой и политической подготовки командира. Неисполнение приказаний, пьянство, неявка на командирскую учебу, самовольные отлучки и даже единичные случаи дезертирства, дебош, отказ служить в РККА и т. п. свидетельствовали о неудовлетворительном состоянии дисциплины и служили одной из основных причин невыполнения производственных заданий отдельными частями и низкого качества учебно-боевой и политической подготовки начсостава.

О том, как выглядели «пьянки» и «дебош» начсостава т. о. тех времен, можно судить по одному из случаев в 5-й отдельной роте т. о. СибВО (Анжеро-Судженское РУ НКТП), описанному в политдонесении от 15 июня 1935 г. инспектором ИТО СибВО: «В 5-й отдельной роте имели место случаи коллективных пьянок, организованных под маркой вылазок в дни отдыха начсостава и их семей на отдых. Пьянки сопровождались дебошем и драками между командирами и командиров с женами. 18 июня на одной из таких „вылазок“ произошла драка между Зав. дел. хозчастью (заведующий делопроизводством хозяйственного довольствия. — Д. М.) Миляевым и начфином Кургановым. В эту драку были втянуты и другие командиры и даже тылоополченцы, которым было приказано связать пьяного Миляева (т/о Кайгородов). Лекарский помощник Стрещенко угрожал застрелить Миляева. Старшина Бодягин избил свою жену и изорвал блузку на жене командира взвода Штанько. Комвзвода Королев пьяный упал с велосипеда и разбил себе все лицо, вследствие чего несколько дней на работу не являлся»[156]. Оценивая в целом начсостав, инспектор ИТО СибВО далее стереотипно отмечал: «Приведенные отдельные случаи не являются выразителями настроений всего начсостава частей т/о СибВО, которые в основном вполне здоровые и устойчивые»[157].

Настроения тылоополченцев также напрямую зависели от состояния частей. И хотя общее положение в батальонах и ротах улучшилось, до конца 1936 г. так и не были «изжиты» случаи «практических действий во вред производству» и «антисоветские высказывания». Пик активности последних пришелся на начало 1935 г. (после убийства С. М. Кирова). Тылоополченец 34-го батальона Клемашин говорил: «Одного убили, один сам сдох, остальные тоже подохнут, а что я их боюсь? я в колхозе навернул двигатель — он разлетелся во все стороны, — отсидел 2–3 месяца и опять свободен». Тылоополченец того же батальона Суящев говорил: «Не жалею Кирова, вот жаль Николаева, который убил Кирова, не верю, что расстреляли Николаева, ибо если бы его расстреляли, — восстанет иностранная буржуазия, т. к. она борется за наши интересы». Тылоополченец Гамазов: «Сегодня день отдыха (день смерти Ленина), я радуюсь, что погиб наш враг, через которого мы страдаем». Тылоополченец Мамаев: «Вот если бы был хороший руководитель, я бы первый пошел громить всех, забрали зиновьевцев, но ведь не всех, они теперь будут применять другие методы, а к тому времени подойдет заграница». Тылоополченец 50-го батальона Самойлов говорил: «Почему раньше царское правительство не расстреливало, а теперь за одного Кирова расстреляли десятки людей»[158].

Аналогичные высказывания, а также факты мелких диверсий на производстве отмечались в 30-м и других батальонах. Большинство этих случаев выявлялись работниками УГБ НКВД. Через последних, а позднее и из политдонесений инспекторов об этих фактах становилось известно начальнику УТО. 17 января 1935 г. начальник ПО УТО РККА Корявов направил в части директиву, в которой резко критиковал «недостаточную классовую бдительность» начсостава и его медлительность в принятии жестких мер по пресечению деятельности «контрреволюционных группировок». При чтении этого документа, полного гневного пафоса, создается впечатление, что он написан скорее для оправдания перед вышестоящим руководством, нежели для подчиненных: «В практике работы частей т/о уже неоднократно были неопровержимо установлены случаи недостаточной классово-революционной бдительности, а иногда и ее прямое притупление.

Начальствующий состав, подчас даже коммунисты забывают о том, что они имеют дело не с красноармейцами, а с тылоополченцами, с этим отрепьем человеческого общества, остатками разгромленного, но еще окончательно не добитого кулачества — этого злейшего врага Пролетарской диктатуры, бешено сопротивляющегося всеми силами и средствами победному шествию Социализма…

Только в результате преступного попустительства и притупления кл[ассовой] бдительности в п[артийных]/о[рганизациях] и политаппарате стало возможным возникновение и существование к[онтр]-р[еволюционных] группировок в 39, 50 и 53 батальонах…

Вскрытая в декабре м-це 1934 г. в 53-м батальоне к[онтр]-р[еволюционная] группировка из отъявленного охвостья разгромленного кулачества — этих ярых врагов пролетариата, пропагандировавшая убийство вождей партии и пролетариата в связи с убийством С. М. Кирова, причем политрук 2-й роты Кузнецов получил заявление от т/о Михайлова о к[онтр]-р[еволюционной] деятельности Кайгородова и других, продержал у себя это заявление десять дней…

Пора, наконец, покончить все эти недопустимые безобразия и по-настоящему, по-большевистски работать над повышением кл[ассово-]рев[олюционной] бдительности п[олит]/о[рганиза]ций и всего начсостава частей»[159].

Какой-либо существенной мобилизующей роли данный документ, в силу своей стереотипности, не сыграл. В частях продолжали совершаться преступления и грубые дисциплинарные проступки. В одной только Хабаровской бригаде в апреле 1936 г. было совершено 373 дисциплинарных проступка, в т. ч. 34 случая неточного исполнения приказаний, 31 — неисполнения приказаний, 30 — пререканий с начсоставом и его оскорблений, 28 — пьянства, 17 драк и хулиганских выходок, 13 самовольных отлучек, 12 самовольных уходов с работы и др.[160]

С середины 1936 г., когда стало известно о том, что с принятием новой Конституции возможно все тылоополченцы (кроме осужденных) будут сразу восстановлены в правах, настроения тылоополченцев значительно улучшились. Отмечались даже единичные случаи подачи военнообязанными «лишенцами» заявлений с просьбой принять их в части т. о. добровольцами. Тылоополченцы рассчитывали, что при восстановлении в правах их оденут в красноармейскую форму, отношение к ним сразу станет таким же, как и к военнослужащим РККА.

Однако последующие события показали, что даже после переформирования частей т. о. в строительные, принятия «красной» присяги и переодевания в красноармейскую форму ни тылоополченцев, ни начсостав строительных частей кадровые военные РККА «за своих» не приняли, относились к ним свысока и всячески ущемляли в правах. Для вновь сформированных строительных частей были характерны те же пороки, что частям т. о. начального периода (1930–1931 гг.): систематические перебои в питании и выплате жалованья, размещение в незаконченных и не сданных в эксплуатацию сараях, складах, конюшнях и т. п. Строительно-квартирные отделы военных округов и военно-строительные участки в большинстве не выполняли договорных обязательств перед частями, лучшую работу отдавали вольнонаемным рабочим, не полностью загружали части работой и несвоевременно выплачивали зарплату. Начсостав строительных батальонов и их жен не пускали в магазины «Военторга», а если и пускали, то обслуживали в последнюю очередь после командиров и членов семей строевых частей. Детям командиров стройбатов не предоставлялись путевки в оздоровительные учреждения, красноармейцев стройбатов не допускали в кино, клубы строевых частей и не разрешали ходить по городу (даже с увольнительными записками) по причине якобы грязной одежды. Во многих гарнизонах командиры и красноармейцы относились к военнослужащим стройбатов с пренебрежением.

С тех времен и до конца существования Вооруженных Сил СССР строительные батальоны укомплектовывались переменным составом в основном из числа призывников, по целому ряду статусных характеристик не подходящих для службы в строевых частях. Среди прочих критериев были низкий образовательный уровень призывников, не позволявший им служить в технических родах войск, непригодность к службе в строевых частях по состоянию здоровья, наличие судимостей (условных, снятых и пр.), слабое знание русского языка представителями некоторых народов Средней Азии и Кавказа и т. д. Только небольшой процент призывников, имеющих дефицитные строительные специальности, целевым образом направлялся из военкоматов в эти части. Даже несмотря на то, что данными частями было выстроено значительное количество важнейших военных объектов, жилых городков, военных предприятий, отношение военнослужащих строевых частей к ним не изменилось и в последующие десятилетия.

Таким образом, несмотря на изменения ситуации в стране маргинальный статус тылоополченцев-стройбатовцев не претерпел существенных изменений. Менялась только социальная «маркировка» «контингентов». Если в 1930-е гг. в т. о. набирали маргиналов — «лишенцев» из числа «социально-чуждых» или «социально-опасных элементов», то затем в строительные батальоны направлялась масса имевшейся в обществе молодежи, именованной теперь «социально неблагополучной».

Подытоживая в целом процесс создания и функционирования тылового ополчения как одной из подсистем принудительного труда в СССР, необходимо отметить следующее. Тыловое ополчение на разных этапах строительства советского государства создавалось и использовалось большевистским режимом как инструмент для решения конкретных военно-политических и социально-экономических задач. Поэтому его трансформации из действующего военизированного производственного объединения (Гражданская война) в формальную стадию (1925–1930 гг.), когда оно сохранялось как мобилизационный резерв на случай войны, и восстановление (в 1930 г.) в качестве одной из подсистем принудительного труда обусловливались изменением военно-политической и экономической ситуации в стране и изменяющимися в этой связи приоритетными задачами.

Поскольку тыловое ополчение комплектовалось в основном из числа граждан, лишенных избирательных прав, то эволюция государственной политики по отношению к тылоополченцам, развитие соответствующей законодательной базы находились в неразрывной связи с возникновением и эволюцией в советском государстве института «лишенчества», с учетом перспектив утилитарного использования трудового потенциала «лишенцев» призывных возрастов. Почти семилетний период существования в СССР тылового ополчения как гибридной структуры, наделенной признаками и милитаризованной, и производственно-экономической организации, позволяет говорить о том, что данный феномен оказался весьма органичным для сталинской системы, фундаментом которой являлся тип мобилизационных отношений и связей между властью и обществом, менявший свои формы в зависимости от целей и задач, считавшихся приоритетными в конкретные моменты времени. Утилитарное использование труда частей т. о. в невоенное время в интересах обеспечения общеэкономического «скачка», а не только для создания военно-оборонной инфраструктуры, может интерпретироваться следующим образом. Формально гражданские ведомства, получая «на откуп» ресурсы т. о., решали тем самым задачи форсированного наращивания военно-промышленного потенциала. Тылоополченцы оказались оптимальным, хотя и ограниченным, «контингентом» рабочей силы для решения тактических экономических задач в отдельных, как правило, трудодефицитных регионах. Государство в данном случае не делало разницы между использованием мобилизационно-милитаризированного труда для обеспечения устойчивого роста добычи угля на шахтах Кузбасса и для строительства стратегических дорог на Дальнем Востоке.

Минимизация затрат на содержание тылоополченцев и «борьба за самоокупаемость» частей т. о. выступали единственными чисто экономическими по форме основаниями для функционирования последних. На деле здесь доминировали внеэкономические регуляторы «кнута и пряника» в форме угрозы военных судов за дезертирство из частей и процедуры восстановления тылоополченцев в гражданских (избирательных) правах. Досрочное восстановление в правах формально и фактически ничем не отличалось от стимулирования мотивации труда спецпереселенцев и заключенных (условно-досрочное освобождение в последнем случае). Гораздо более глубокой и долговременной по своим последствиям и значению являлась деформация ценностных ориентаций самих тылоополченцев. Адаптация к тяжелым условиям труда и быта, недостаточно развитой социально-культурной инфраструктуре, издевательствам комсостава и работодателей неизбежно влекла за собой формирование конформистского типа сознания и поведения в среде тылоополченцев. Как показывает анализ документов, активизм и «ударничество» выступали не как органичное движение, а более как защитная форма существования в весьма экстремальных условиях жизнедеятельности тылоополченцев. Весомым доказательством тому может служить отсутствие какого-либо группового или индивидуального стремления «осесть» в местах прохождения службы после ее завершения и, тем более, желания остаться служить в данных частях уже на условиях найма. Унификация труда, мотивации к нему и стандартизация поведения — такова цель сталинской системы, вполне реализованной в модели тылового ополчения 1930-х гг.

Изучение верующих в контексте темы «Маргиналы в советском обществе» вполне закономерно. Во-первых, верующие входили в состав практически всех социальных групп, которые стали маргинальными в результате внутренней политики советского государства: раскулаченные, «лишенцы», спецпоселенцы и др. Во-вторых, верующие подпадали под дискриминирующие и репрессивные действия властей (включение в качестве целевой группы массовой операции НКВД по приказу № 004 447 от 30 июля 1937 г., высылка на спецпоселение) преимущественно по религиозным основаниям. В-третьих, антирелигиозная политика большевистского режима привела к массовой потере представителями духовенства всех конфессий своего статуса, авторитета, профессионального занятия, сделав их классическими маргиналами.

Процесс маргинализации верующих в СССР — это сложный исторический феномен, поскольку он затронул с разной степенью интенсивности и с разными последствиями значительные массы людей. Известно, что итоги переписи 1937 г. дали советскому режиму шокирующие результаты: около половины населения СССР отнесли себя к той или иной конфессии. Общепризнан факт роста общей религиозности людей в годы Великой Отечественной войны. Следовательно, промежуточный итог борьбы с религией для советской власти и правящей партии мог считаться неудовлетворительным.

Однако успехи атеизации и секуляризации к этому времени были также налицо. Даже по самым оптимальным подсчетам, численность верующих в СССР постоянно сокращалась. Но маргинальность верующих заметно проявлялась не только в постоянном сокращении их численности, но и в социально-демографических изменениях состава общин всех религиозных конфессий. Уже с конца 1930-х гг. настойчиво муссировалось утверждение о значительном, даже подавляющем преобладании среди верующих пожилых людей, а для последующих десятилетий это уже был очевидный факт. Такое положение в целом было характерно для большинства конфессий и объяснялось рядом факторов, в том числе естественным старением, сокращением воспроизводства веры среди молодых из-за почти полного отлучения их от религиозного воспитания.

Практически столь же неоспорим факт того, что большинство верующих (практически во всех исповеданиях) составляли женщины. Иногда их преобладание над мужским составом было кратным. Известно, что женщины почти всегда доминируют в большинстве христианских конфессий, а также что средняя продолжительность их жизни больше, чем мужская. Эти объективные факторы действовали и в советский период. Но справедливо еще одно объяснение превалирования женщин среди верующих: войны и репрессии истребляли в первую очередь мужское население страны.

Нет контраргументов для оспаривания того, что в военный и послевоенный период большинство советских верующих были людьми с низким образованием или не имели его вообще[161]. Это тоже объясняется рядом причин. В ходе революции и Гражданской войны наиболее образованная часть верующих погибла либо эмигрировала. С течением времени ряды верующих естественным образом покидали те, кто получил хорошее образование еще до революции. Многие исповедания не приветствовали советское образование, поскольку оно было насквозь атеистично. Существовала определенная дискриминация в получении высшего образования для верующих, а те из них, кто его получил, подчас были вынуждены скрывать свою религиозность из карьерных соображений.

По социально-профессиональной принадлежности и характеру занятости состав верующих также позволял делать вывод об их маргинальном положении. От 30 до 60 % верующих различных объединений были пенсионерами, домохозяйками, иждивенцами. Занятые на производстве, как правило, выполняли малоквалифицированную и, соответственно, малооплачиваемую работу. Отсюда проистекал низкий достаток и малообеспеченность семей верующих, многие из которых были многодетны. Но среди них также было немало одиноких людей (вдовы, холостяки, разведенные), бытовая устроенность которых также была невысокой даже по меркам того времени.

Таким образом, уже к началу 1940-х гг. для общин были характерны тенденции старения верующих, преобладание среди них лиц с низким образовательным уровнем, значительное превалирование женщин, невысокое статусное положение.

Но проблема маргинальности верующих, на наш взгляд, выходит за рамки традиционно понимаемого в социологии процесса маргинализации как потери отдельными индивидуумами и группами своего привычного, устоявшегося положения в обществе, утраты или понижения социальных статусов, как некое пограничное положение между социальными слоями, стратами и др. Анализируя положение религии, церкви и верующих в советской стране, можно утверждать, что за годы коммунистического правления произошла маргинализация всех названных институтов в самом широком смысле этого слова. Из социально признаваемых, одобряемых и неизменных институций религия, церковь, вера превратились в непризнаваемые, нежелательные и преследуемые. Религиозная вера была вытеснена на «задворки» общественного сознания и методично изгонялась, церкви подверглись разгрому, священнослужители лишались профессии, верующие превращались в изгоев. Открытое признание в вере обрекало людей на непонимание и неприятие со стороны антирелигиозной общественности. В стране были созданы такие условия, при которых религиозная жизнь верующих практически полностью должна была осуществляться в полулегальной или нелегальной форме. Все это превращало верующих в социальных маргиналов.

В данной статье предпринята попытка изучить основные аспекты истории одной из наиболее дискриминируемых групп советского общества — так называемых христианских сект[162] — в советском обществе в 1930–1950-е гг. Территориальные рамки исследования преимущественно ограничиваются Сибирью. Отдельные разделы работы посвящены вопросам численности, правового положения, а также адаптации и выживанию религиозных общин в политической системе сталинизма.

Основу антирелигиозной политики советского государства составляло так называемое советское законодательство о религиозных культах, которое, легитимируя преследования верующих и ограничивая их права и свободы, обеспечивало, таким образом, их маргинализацию. Не будет преувеличением утверждать, что наиболее разработанным в законодательном отношении в 1920–1930-е гг. был сегмент церковно-государственных отношений, связанный с прохождением «сектантами» военной службы. Декретом СНК РСФСР «Об освобождении от военной повинности по религиозным убеждениям» от 4 января 1919 г. в Советской России вводилась альтернативная гражданская служба, которая распространялась преимущественно на меннонитов, баптистов, евангельских христиан, адвентистов, молокан, духоборов и толстовцев. Военная служба решением суда заменялась им санитарной службой преимущественно в «заразных госпиталях» или иной общеполезной работой по выбору самого призывника. Принятие декрета стало возможным благодаря иллюзорным представлениям В. И. Ленина и В. Д. Бонч-Бруевича о сектантстве как носителе идей социального и экономического равенства, наиболее склонных к восприятию и усвоению коммунистических идей. Постановление Президиума ВЦИК от 16 сентября 1921 г. «О пересмотре дел лиц, осужденных по религиозным мотивам» расширяло сферу применения труда пацифистов, допуская их использование на сельскохозяйственных работах и работах по специальности. К концу 1922 г. порядок освобождения от военной службы регулировался также циркулярами Наркомата юстиции (НКЮ) РСФСР от 5 июля 1919 г. «О применении декрета об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям» и «Об уклонении от воинской повинности по так называемым „религиозным убеждениям“» от 4 августа 1920 г., а также Декретом СНК РСФСР от 14 декабря 1920 г. «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям», существенно ограничивавшими сферу действия Декрета от 4 января 1919 г. Во время Гражданской войны не сложилось единой практики использования труда пацифистов, оно было спорадическим и зависело от инициативы местных властей. Для меннонитов Сибири первым правовым актом местных властей, регулирующим вопросы альтернативной гражданской службы, стало постановление Сибревкома от 20 апреля 1920 г., в соответствии с которым служба в армии заменялась для них направлением в местные комиссии по трудовой повинности для выполнения работ, не имеющих связи с военными действиями[163].

В соответствии с циркуляром НКЮ РСФСР № 237 от 5 ноября 1923 г. «О порядке разбора дел об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям» право на освобождение от военной службы сохранили члены только тех конфессий, в чьем вероучении отказ от службы был до 1917 г. официально признан в качестве обязательного догмата, — духоборы, меннониты, молокане и члены русской мистической секты «нетовцев». Члены других церквей могли быть освобождены только при условии, что сам заявитель или его семья пострадали до 1917 г. за отказ от военной службы. В результате к 1924 г. от военной службы были освобождены только около 700 чел.

В 1925 г. в ходе проведения военной реформы положение об освобождении от воинской обязанности по религиозным убеждениям было включено в Закон об обязательной военной службе, которым де-юре была подтверждена практика, введенная инструкцией НКЮ от 5 ноября 1923 г. Освобожденные от службы обязывались принимать участие в «общеполезных работах», в том числе в борьбе с эпидемиями, эпизоотиями, лесными пожарами, выполнять земляные работы. Организация работ возлагалась на НКВД союзных республик и их местные органы. В военное время пацифисты должны были направляться в особые команды по обслуживанию тыла и фронта. Если в мирное время пацифисты не привлекались на работы, то они облагались местными исполнительными комитетами особым налогом в пользу военных инвалидов. Поскольку государство, не имея средств для организации труда «религиозников», было вынуждено отказаться от привлечения их к общественно-полезным работам, уплата специального военного налога выступала до конца 1920-х гг. в качестве эрзаца альтернативной гражданской службы.

Впервые массовый призыв лиц, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям, для прохождения службы в трудовых частях был осуществлен в 1927 г. на Украине. В 1929–1930 гг. в соответствии с приказами НКВД № 108 от 31 мая 1929 г. и № 108 от 12 марта 1930 г. «Об использовании труда граждан, освобожденных от воинской службы по религиозным убеждениям», основной формой прохождения альтернативной службы стало отбытие трудовой повинности на терпентинных промыслах государственного треста «Лесохим»[164]. Местные власти могли также сами решать вопросы прохождения службы «религиозников». Проживавшие на территории Омского округа лица, освобожденные начиная с 1924 г. от военной службы по религиозным убеждениям, обязывались в течение пяти лет с перерывами отбывать земледельческие работы в совхозах округа. В декабре 1929 г. на лесозаготовки, организованные Омским исправительным трудовым домом на территории Пологрудовской дачи Тарского лесничества, было привлечено более 200 верующих пацифистов. В 1932 г. постановлением СНК СССР № 336 от 15 марта 1932 г. привлечение граждан, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям, к работам, заменяющим эту службу, возлагалось на Наркомат труда (НКТ) СССР. Для прохождения службы в мирное время граждан призывали в особые трудовые части НКТ СССР, исполняющие работу «оборонно-стратегического назначения по линии НКПС, ЦУДОТРАНСа и промышленности СССР». План их использования подлежал согласованию с Наркоматом по военным и морским делам (НКВМ). Лица, отказавшиеся от своих пацифистских убеждений, могли быть перечислены в РККА только в результате особого ходатайства начполитсостава трудовых частей. Срок службы составлял два года. Осенью 1933 г. особые трудовые части были ликвидированы, и лица, проходившие в них службу, были в составе отдельных взводов включены в части тылового ополчения. Ликвидация альтернативной гражданской службы произошла в результате невключения положения об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям в закон СССР «О всеобщей воинской повинности» от 1 сентября 1939 г.[165]

Наиболее важным решением партийного руководства второй половины 1920-х гг., определившим государственную политику в отношении евангельских церквей на продолжительное время, стало постановление ЦК ВКП(б) «О сектантстве» от 7 апреля 1927 г. Последнее существенно ограничило поле деятельности церквей и акцентировало внимание партийных и государственных органов на сектах как на одних из главных противников советского строя[166]. Сектанты обвинялись в противопоставлении своих организаций партийным и советским органам, отвлечении «известной части отсталых слоев трудящихся от непосредственного участия в социалистическом строительстве». ЦК ВКП(б) потребовал в их отношении более жесткого проведения в жизнь Декрета об отделении церкви от государства, прекратить оказывать им режим благоприятствования, ограничить район деятельности проповедников, запретить организацию культурных религиозных организаций, регистрировать только те из вновь образующихся общин, в уставе которых зафиксировано признание всех государственных повинностей, в том числе и военной службы, и т. д. В соответствии с заведенным порядком, постановление ЦК РКП(б) от 7 апреля 1927 г. было продублировано постановлением президиума ВЦИК за подписью М. И. Калинина от 22 августа 1927 г.

Первым значимым документом руководства партии, обозначившим основные линии государственной политики в отношении религиозных организаций, в том числе сектантских, в условиях начинающейся коллективизации, стало постановление ЦК ВКП(б) «О мерах усиления антирелигиозной работы» от 24 января 1929 г., подготовленное комиссией в составе Е. М. Ярославского, Л. М. Кагановича, Н. К. Крупской и П. Г. Смидовича. В преамбуле документа констатировалось, что религиозные организации, в первую очередь сектантские, активно используют трудности социалистического строительства, мобилизуя реакционные и малосознательные элементы в свои ряды, и выражалось опасение, что пришедшая в город деревня и в религиозном отношении привнесет свое влияние. В частности, в постановлении говорится о «местами массовом вовлечение рабочих в сектантские организации», о создании «христомольских» евангелических и баптистских кружков, братств и «сестричеств» и т. д.[167] Религиозные организации, по мнению Политбюро, не встречали нужного отпора на местах со стороны Союза воинствующих безбожников и местных органов власти. Около половины парткомов на местах по состоянию на январь — июнь 1928 г. совершенно не обсуждали вопросов антирелигиозной пропаганды, недооценивая такие явления, как «политические выступления сектантов, […] широкое развитие хозяйственной и организационной деятельности сектантских общин (развитие сектантских кооперативов, сектантских касс взаимопомощи при них, работы по призрению, благотворительности и проч.)»[168].

Формально осудив администрирование, постановление фактически давало зеленый свет административным мерам органов власти в деле борьбы с религией. В частности, в документе утверждалось: «С другой стороны, наблюдается часто другого рода неправильный подход. Считается недопустимым какое бы то ни было применение административных мер к сектантским или религиозным обществам. Этим пользуются главари сект, развертывая сплошь и рядом под флагом религиозной пропаганды пропаганду антисоветскую, призывая к неисполнению советских законов и распоряжений советской власти. Такая деятельность, конечно, не может быть терпима». Применение административных мер должно было сопровождаться пропагандой, что данные меры «принимаются против антисоветской, а не религиозной деятельности». НКВД и ОГПУ приказывалось не допускать никоим образом нарушения советского законодательства религиозными обществами, имея в виду, что «религиозные организации […] являются единственной легально действующей контрреволюционной организацией, имеющей влияние на массы»[169].

Свое завершение создание законодательной базы, направленной на максимальное ограничение роли и влияния религии на духовную жизнь народа, нашло в документах конца 1920-х гг.: постановлении СНК и ЦИК СССР от 8 апреля 1929 г. «О религиозных объединениях», инструкции НКВД от 1 октября 1929 г. № 328 «О правах религиозных объединений» и инструкции Постоянной комиссии по вопросам культов при Президиуме ВЦИК от 16 января 1931 г. «О порядке проведения в жизнь законодательства о культах»[170].

В ходе коллективизации секты были выделены в отдельную группу в составе «кулачества», подлежавшую репрессиям. В постановлении ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», утвержденном Политбюро ЦК ВКП(б) 30 января 1930 г., в разделе «Особые постановления» было принято решение «срочно пересмотреть законодательство о религиозных объединениях в духе полного исключения какой бы то ни было возможности превращения руководящих органов этих объединений (церковные советы, сектантские общины и пр.) в опорные пункты лишенчества и вообще антисоветских элементов. Поручить Оргбюро ЦК дать директиву по вопросу о закрытии церквей, молитвенных домов сектантов и проч. и о борьбе с религиозным и сектантским движением, в целях устранения тормозов в госаппарате, мешающих проведению в жизнь принятых подавляющей массой крестьянства решений о закрытии церквей, молитвенных домов сектантов и т. п.»[171].

В соответствии с приказом ОГПУ № 44/21 от 2 февраля 1930 г. «О ликвидации кулачества как класса», кулаки — «активные члены церковных советов, всякого рода религиозных, сектантских общин и групп, активно проявляющие себя», должны были быть ликвидированы в составе «первой» категории «кулачества» как «контрреволюционный кулацкий актив». Имущество их подлежало конфискации, семьи — выселению. Особо вычленялись сектанты и в составе «второй» категории «кулачества», подлежавшей массовому выселению вместе с семьями в «отдаленные северные районы СССР»[172]. 11 февраля 1930 г., в развитие постановления ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 г., было принято постановление ЦИК и СНК СССР «О борьбе с контрреволюционными органами в руководящих органах религиозных организаций», которое требовало «немедленно поручить органам, производящим регистрацию религиозных объединений, пересмотреть состав руководящих органов этих объединений в целях исключения из них […] кулаков, лишенцев и иных враждебных советской власти лиц»[173].

В идеологическом плане репрессии сопровождались кампанией в прессе по формированию образа врага народа — сектанта[174]. В Сибири были репрессированы сотни рядовых верующих, проповедников и пресвитеров, в том числе председатель Сибирского союза Федеративного союза баптистов СССР и пресвитер Новосибирской общины А. С. Ананьин и секретарь Сибирского союза Ф. П. Куксенко, закрыты десятки молитвенных домов. В 1935 г. была полностью прекращена деятельность Федеративного союза баптистов СССР, а деятельность формально продолжавшего существовать Союза евангельских христиан была парализована и находилась под контролем органов госбезопасности.

После удара, нанесенного религиозным организациям в период коллективизации, партийно-советское руководство на местах перестало рассматривать борьбу с религией в качестве одной из приоритетных задач. Одним из немногих решений партии, в которых затрагивалась тема борьбы с «сектантством», стало постановление ЦК ВКП(б) «О состоянии партийной работы в Кинешмской городской парторганизации», опубликованное в «Правде» 10 октября 1934 г. В частности, в постановлении говорилось, что в г. Кинешма Ивановской области «в результате ослабления […] большевистской бдительности […] отдельные сектантские религиозные проповедники получили возможность проникнуть в отсталые слои рабочих». Ивановскому обкому ВКП(б) поручалось улучшить постановку антирелигиозной работы.

Фатальным обстоятельством для верующих стало их появление в качестве целевой группы массовых операций в директивных документах НКВД СССР 1937 г. Уже 27 марта 1937 г., по итогам февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б), последовал циркуляр НКВД СССР об усилении агентурно-оперативной работы по «церковникам и сектантам». В полном соответствии с духом только что окончившегося пленума в преамбуле документа утверждалось, что «церковники и сектанты» активизировались в связи с принятием новой Конституции и ведут подготовку к выборам в советы, «ставя своей задачей проникновение в низовые советские органы». Органам НКВД предписывались меры, направленные на «выявление и быстрый разгром организующих очагов нелегальной работы церковников и сектантов», в первую очередь — на внесение раскола в церковные общины, ослабление материальной базы церкви, затруднение участия в выборах и т. д.[175]

Конкретное выделение «сектантов» в одну из групп населения, подлежащую уничтожению согласно оперативному приказу НКВД СССР от 30 июля 1937 г., стало стигмой для верующих[176]. Как отметили Н. Охотин и А. Рогинский, особенностью эпохи массовых операций была в первую очередь принадлежность к определенной категории населения, в отношении которой «было принято репрессивное решение»[177].

Еще одной специальной директивой о борьбе с «церковниками и сектантами» руководство НКВД СССР оперативно отреагировало на октябрьский 1937 г. Пленум ЦК ВКП(б)[178]. В частности, документ требовал от мест «в ближайшие дни обеспечить оперативный разгром церковного и сектантского контрреволюционного актива, подвергнув аресту всех участников шпионских, повстанческих и террористических формирований, в том числе пытающихся вести подрывную работу в связи с выборами [в Верховный Совет СССР]»[179]. Повторное специальное акцентирование местных управлений НКВД на «разгроме» верующих наглядно свидетельствует о важности, которую Центр придавал данной акции.

Определенное изменение политики сталинского руководства в годы Великой Отечественной войны нашло свое выражение и в некоторой прагматической «либерализации» правового статуса религиозных организаций. В 1943–1946 гг. СНК (Совет министров) СССР издал ряд постановлений и распоряжений по вопросам как Русской православной церкви (РПЦ), так и других конфессий, деятельность которых определенным образом легализировалась и легитимировалась. В эти же годы государство создало два специальных органа, призванных осуществлять контакты между государством и разрешенными к существованию религиозными объединениями. Ими стали Совет по делам Русской православной церкви и Совет по делам религиозных культов[180], взявшие на себя основные функции контроля над религиозными организациями, надзора за соблюдением законодательства о религиозных культах, регистратора и разработчика постановлений, указов и распоряжений относительно «религиозного вопроса». Эти институты и их уполномоченные по республикам, краям и областям осуществляли тотальный контроль над деятельностью религиозных организаций, духовенством и верующими-активистами, мелочную регламентацию всех сторон жизнедеятельности религиозных обществ, бесцеремонно вмешивались в их внутреннюю жизнь[181]. Достаточно сказать, что в недрах советов разрабатывались, а затем навязывались руководящим органам церквей положения об их управлении и т. п.

Порядок получения и открытия молитвенного здания религиозной организации детально регулировался специальными постановлениями СНК СССР от 28 ноября 1943 г. «О порядке открытия церквей» и от 19 ноября 1944 г. «О порядке открытия молитвенных зданий религиозных культов»[182]. Их появление было обусловлено принятым тогда курсом государства на открытие некоторого количества церквей РПЦ и других конфессий, определенного расширения возможностей их деятельности. Именно этим объяснялись незначительное облегчение и ускорение процедуры оформления всех документов на получение культового здания. Действительно, как свидетельствуют факты, в 1944–1946 гг. решения об открытии отдельных церквей принимались довольно быстро. Позже, когда, по мнению властей, была возобновлена деятельность достаточного количества приходов, получить такое разрешение стало вновь крайне затруднительным, и многочисленные просьбы верующих иметь церковь или молитвенный дом оставались без положительного ответа. Так, с 1943 по 1948 г. по всей Западной Сибири было разрешено открытие всего 56 храмов РПЦ, около 20 молитвенных домов евангельских христиан-баптистов, четырех мечетей, двух церквей старообрядцев белокриницкого согласия, двух синагог. После 1948 г. в регионе вообще не было открыто ни одного нового культового здания[183].

Имущественно-финансовая сторона деятельности религиозных организаций регулировалась рядом специальных правительственных решений. Постановлением СНК СССР от 22 августа 1945 г. епархиям, приходам, монастырям предоставлялось ограниченное право юридического лица на приобретение некоторого имущества: транспорта, домов, дач и т. д. Разрешались производство церковной утвари, предметов религиозного культа и продажа произведенного. Местным властям данное постановление рекомендовало не препятствовать церковным общинам производить колокольный звон, используя имевшиеся колокола, и не возражать против их приобретения. Более того, советовалось по возможности снабжать приходы строительными материалами[184]. Составители данного документа, видимо, осознавали, что за 1920–1930-е гг. церкви были изрядно разграблены, разрушены, запущены и, давая некоторым из них возможность возродиться, пошли на такое послабление.

21 января 1946 г. СНК СССР принял последнее в ряду «либеральных» постановление по религиозному вопросу. Этим постановлением запрещалось закрывать без специального разрешения советов по делам РПЦ и религиозных культов молитвенные здания (костелы, кирхи, синагоги, молитвенные дома), находившиеся в пользовании религиозных обществ. Также без аналогичного разрешения запрещалось переоборудование бездействовавших храмов, а их разбор и слом рассматривался как крайний случай и мог осуществляться только при наличии соответствующего технического акта. Местным органам власти также было предложено находить возможность и выделять религиозным обществам хоть какой-то материал для проведения ремонта культовых помещений. Пункт 6 данного постановления предписывал не препятствовать колокольному звону, призывам муэдзинов с крыш или минаретов мечетей. Органам религиозных обществ предоставлялось ограниченное право юридического лица, разрешалось иметь счета в Госбанке[185].

Таким образом, группа постановлений 1940-х гг. в определенной мере противоречила Декрету 1918 г. и постановлению 1929 г., особенно в части наделения религиозных организаций правом юридического лица (пусть и ограниченным). Содержание этого права заключалось в следующем. В распоряжении религиозного общества находились два вида собственности. Первая (государственная) включала церковное здание, имущество — то, что государство давало общине в бессрочную и бесплатную аренду в соответствии с заключенным договором между учредительной «двадцаткой» и местным исполнительным органом власти. Второй вид собственности возник на основе постановления СНК СССР от 22 августа 1945 г.[186] Однако, разрешив приобретать и пользоваться приобретенным имуществом, власти отказали объединениям верующих в третьей составляющей права на собственность — праве распоряжаться им. В итоге получалось, что у религиозных общин ничего собственного не было, даже того, что приобреталось ими за свой счет. Таким образом, постановление 1945 г. было с «двойным дном»: когда по той или иной причине ликвидировалось религиозное общество, приобретенное им на собственные средства имущество переходило в пользу государства[187].

Следует подчеркнуть, что финансово-налоговое бремя было тем рычагом, который власти традиционно успешно использовали для борьбы с зарегистрированными конфессиями. Так, переданные в «бесплатную и бессрочную аренду» молитвенные помещения облагались максимально высоким налогом на строение и земельный участок. Доходы монастырей с принадлежавших им сельхозугодий, а также доходы свечных производств облагались налогом в соответствии со ст. 19 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 30 апреля 1943 г. «О подоходном налоге с населения», составлявшим до 81 % от всех реальных поступлений[188]. Объяснялось это тем, что в том, что лояльное и законопослушное поведение зарегистрированных объединений почти не давало властям поводов обвинять их в нарушении законодательства, в отличие от незарегистрированных групп, чья деятельность априорно могла рассматриваться как незаконная. Тем не менее выход находили. Основания для наказания зарегистрированных групп органы власти искали прежде всего в сфере их материально-финансовой деятельности.

Как уже отмечалось, в соответствии с имевшимися тогда законами, в случае исчезновения общества верующих (самороспуск, снятие с регистрации и т. д.) все принадлежавшее ему имущество переходило в ведение государства. Для этого существовала специальная инструкция, которая предусматривала порядок распределения культового имущества при ликвидации религиозного объединения. В частности, все предметы из платины, серебра, парчи, драгоценные камни зачислялись в Госфонд, предметы исторической, художественной, музейной ценности передавались в музеи, предметы обихода (колокола, люстры, ковры, мебель, средства транспорта и т. п.) зачислялись в Госфонд и передавались в распоряжение местного финотдела; то же происходило с другим имуществом (ладан, вино, масло, свечи, воск, дрова, уголь) и деньгами. Исключение составляли предметы чисто религиозного культа (иконы, благочиния, хоругви, покрывала и т. п.). Они могли быть переданы другому действовавшему объединению той же конфессии[189].

Помимо установленных имущественных и финансовых прав религиозных объединений законодательно регулировалась и финансовая сторона деятельности священнослужителей. Существовало специальное постановление Совета министров СССР от 3 декабря 1946 г. «О порядке обложения налогами служителей религиозных культов», в соответствии с которым священнослужители попадали под действие ст. 19 Указа Президиума Верховного Совета СССР 1943 г. «О подоходном налоге с населения» и облагались налогом на одинаковых условиях с лицами, работавшими не по найму. Они должны были платить по доходам от совершенных религиозных обрядов; полученных от епархии; поступивших от верующих; от строений и сельхозугодий. Двойное налогообложение вводилось для тех из них, кто занимался преподавательской деятельностью, работал в органах церковного управления, причем и с этих заработков они облагались налогом по ст. 19. В сельской местности священнослужителей привлекали к самообложению согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 11 сентября 1937 г. «О самообложении сельского населения». Размер его составлял 150 руб.[190] Налоги платили не только профессиональное духовенство, но и религиозные активисты — члены исполнительных органов, регенты, органисты, певчие, а также обслуживающий персонал церкви. Все они обязывались заполнять декларацию о доходах.

Над соблюдением данного закона власти устанавливали особенно тщательный контроль. Злоупотреблений со стороны финансовых налоговых служб было много, жалобы в адрес уполномоченных совета и другие властные структуры шли потоком. Духовенство указывало в них, что налоговое бремя, во-первых, очень часто налагалось произвольно, а во-вторых, было столь высоко, что ставился вопрос об элементарном выживании. Достаточно сказать, что налог следовало платить даже с пенсий и лечебных пособий[191]. Чтобы иметь какие-либо средства к существованию, священнослужители иногда шли на занижение показателей по религиозной обрядности. Изобличение же в этом, в свою очередь, всегда являлось основанием объявить служителя культа нарушителем законов, хитрецом, лгуном и даже вором. В 1946 г. Министерство финансов в записке в Совет по делам РПЦ признало, что финансовые органы нередко допускали неправильный учет и определение размеров доходов служителей церкви, в т. ч. определяли налог по наиболее доходным месяцам, включали в личные доходы священников доходы всей церкви и т. д.[192]

Вообще, вольное отношение к узаконенным регламентациям жизнедеятельности религиозных организаций, духовенства и верующих было характерной чертой советской общественно-политической системы и ее властно-административных субъектов. В рассматриваемые годы в этом отношении можно обнаружить огромное количество примеров произвола и беззакония в действиях представителей властей разных уровней, больших и малых начальников[193]. Ни о каком соблюдении принципов свободы совести не могло быть речи, поскольку, формально предоставив человеку право исповедовать любую религию, государство фактически разнообразно и показательно наказывало его за такой выбор. Так, нередко имели место случаи преследования за веру по месту работы верующего и даже запрет на профессию в связи с ней. Человека могли уволить с производства, когда обнаруживалась его принадлежность к религиозной группе, лишить премии, понизить в должности и т. д. Советские люди понимали, что быть верующим — это не только испытывать ограничения в карьере, получении образования, но и подвергать себя иным вероятным преследованиям, административным и уголовным.

В заключение следует отметить еще одну сторону правового регулирования религии в СССР: широко практиковавшиеся преследования верующих не только по собственно «советскому законодательству о религиозных культах», но также в результате определения религиозной активности как сугубо светской деятельности, которая якобы подпадала под уголовные законы или нормы административного права. Преследовались такие виды деятельности, как организация петиций, собраний, отказ участвовать в государственных церемониях, брать в руки оружие, обучение детей (даже собственных) религии, благотворительность и даже попытки провести ремонт молитвенных помещений, придать им «благолепие». Верующих, критиковавших советское законодательство о культах и практику его применения, наказывали за «антисоветскую пропаганду», «распространение заведомо ложных сведений, порочивших советскую государственную и общественную систему». Организация религиозного собрания на открытом воздухе квалифицировалась как нарушение общественного порядка, руководителей религиозных обществ привлекали к ответственности за «тунеядство» и «паразитический образ жизни» и т. д.

Анализ правового положения религиозных меньшинств в СССР показывает, что советское государство, полностью перечеркнув принципы свободы совести и отделения церкви от государства, создало законодательство о религиозных культах, ограничительно-запретительное по своей направленности и сути. Оно закрепило исключительное право государства в сфере прав верующих и свободы совести на осуществление легитимного насилия, придав последнему квазиправовую форму.

Одной из первопричин повышенного внимания к сектам со стороны партийно-советского руководства на всем протяжении советской эпохи стало динамичное развитие церквей баптистского толка в 1920-е гг. Отсутствие достоверной статистики, равно как и заявления ряда влиятельных деятелей партии, породили в эти годы миф об огромном количестве сектантов. В определенной степени складыванию мифа способствовали явно завышенные цифры, озвученные руководством ряда конфессий. Так, в 1922 г. лидер евангельских христиан И. С. Проханов объявил, что Всероссийский союз евангельских христиан (ВСЕХ) насчитывает 2 млн членов и последователей. В сентябре 1924 г. 2-м Всероссийским Съездом духовных христиан-молокан число членов конфессии также было определено в 2 млн чел. Активный представитель идеи о сотрудничестве «сектантов» с большевиками в деле коммунистического строительства толстовец И. М. Трегубов неоднократно озвучивал цифру в 25–30 млн чел., известный знаток сектантства В. Д. Бонч-Бруевич оценивал численность сектантов в 35 млн чел. (10 млн — протестантские конфессии, 25 млн — старообрядцы). Формулируя на XIII съезде РКП(б) тактику партии по отношению к сектантству, Г. Е. Зиновьев также оперировал десятимиллионной цифрой стихийных «коммунистов-сектантов».

Руководители тайной полиции, по роду деятельности занимавшиеся борьбой с религиозными организациями, более реально оценивали численность сектантства. В 1924 г. глава Секретного отдела (СО) ОГПУ Т. Д. Дерибас назвал в числе объектов «работы» отдела «многочисленные сектантские общины с миллионным составом» и «антимилитаристов военного времени». Всего, по мнению Т. Д. Дерибаса, под постоянным наблюдением должно было находиться более 2 млн политических противников режима[194]. В докладе СО ОГПУ от 27 мая 1924 г. «Баптисты и евангелисты» последние были определены как самая большая сектантская группировка в СССР численностью в 2,5–3 млн чел.[195] Спустя 2,5 года, информируя Оргбюро ЦК ВКП(б) о деятельности «сектантства», начальник 6-го отделения СО ОГПУ Е. А. Тучков оценил динамику роста евангельских верующих с 300 тыс. в 1917 г. до 3 млн в середине 1920-х гг., указав на безусловную опасность для советской власти со стороны «мистических сектантов» (баптистов, евангельских христиан, адвентистов, молокан и духоборов) по сравнению со старообрядцами[196]. Аналогичные цифры роста баптистов и родственных им конфессий — с 0,5 млн до 2,5 млн чел. — привел председатель Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП(б) Е. М. Ярославский, выступая 10 декабря 1928 г. на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б)[197]. В 1929 г. на II съезде Союза воинствующих безбожников СССР другой известный антирелигиозный деятель и специалист по сектантству, Ф. М. Путинцев, оценил общее количество «сектантов»-протестантов в 1 млн чел. и подверг резкой критике В. Д. Бонч-Бруевича за недостоверную статистику в отношении евангельских церквей. Цифру в 35 млн сектантов Ф. М. Путинцев справедливо назвал выдуманной и заявил, что подобные цифры ведут к панике среди партийных и советских работников. «Баптисты, евангелисты и адвентисты — это секты боевые, которые опасны для нас, которые имеют тенденцию к росту, у них применяются новые методы обработки молодежи. Значит, о них надо говорить, но не разводить паники», — призывал Ф. М. Путинцев[198].

В действительности общая численность членов всех неопротестантских[199] конфессий была в 1920-е гг. едва ли выше 2 млн чел.[200], при этом данная цифра, очевидно, включала в себя не только действительных, но и потенциальных членов общин, готовившихся принять крещение. При этом совокупная численность евангельских христиан и баптистов, по оценкам руководства обоих союзов, едва ли превышала к концу 1920-х гг. миллион человек.

Относительно достоверные сведения о численности евангельских христиан в СССР в 1930-е гг. появляются только в ходе январской переписи 1937 г. Как известно, вопрос № 5 «Религия» был внесен в опросник переписи в конце 1936 г. по инициативе И. В. Сталина, респондентов опрашивали по этому вопросу начиная с 16 лет. О своей принадлежности к тому или иному вероисповеданию заявили 55,3 млн чел. (56,7 % населения старше 16 лет)[201], среди молодежи в возрасте 20–29 лет таких оказалось около половины, а именно 37,5 % среди мужчин и 52,2 % — среди женщин. Из общего количества верующих 392 393 чел. (0,7 %) заявили о своей принадлежности к христианским сектам[202].

Интерпретируя вышеприведенные результаты переписи, можно сослаться на исследование Г. Фриза, который пришел к выводу о том, что они «не могут быть использованы безоговорочно ни в целях преувеличения, ни в целях недооценки уровня общественного благочестия»[203]. С одной стороны, известны факты, когда активисты церковных общин использовали перепись для того, чтобы побудить своих близких и знакомых, тех, кто колебался или был атеистом, заявить о себе в качестве верующих, рассчитывая таким образом оказать воздействие на власть в вопросах регистрации общин и предоставления религиозных свобод. С другой стороны, перепись действительно побудила многих к скрытности, поскольку верующие воспринимали эту попытку властей как акцию, направленную на выявление всех верующих, вслед за которой последуют репрессии в их отношении. Без сомнения, сыграли свою роль и апокалиптические страхи, сопровождавшие со стороны сектантов практически каждую перепись в России[204].

В. Б. Жиромская утверждает, что, как правило, именно сектанты отказывались как-либо отвечать на вопрос о религии, мотивируя отказ тем, что они ответственны только перед Богом. Так, она приводит факт отказа участвовать в переписи 200 евангельских христиан[205]. Поэтому с некоторым основанием все же можно предположить, что часть из тех 900 тыс. опрошенных, которые отказались отвечать на вопрос о принадлежности к той или иной конфессии, принадлежала евангельским верующим.

В качестве еще одного источника можно привести данные, которыми оперировал на февральско-мартовском 1937 г. Пленуме ЦК ВКП(б) Е. М. Ярославский. Он заявил, что на тот момент в СССР существовало около 39 тыс. зарегистрированных общин и групп, объединявших около миллиона только «религиозного актива», а также несколько тысяч «сектантских организаций, не зарегистрированных, подпольных, тайных»[206]. Последние, по мнению Е. М. Ярославского, были особенно опасны, так как «они собирают в этом религиозном подполье самых оголтелых людей, устраивают антисоветские организации»[207].

Вышеприведенные данные, равно как и суммарные цифры «церковников и сектантов», репрессированных в 1937–1938 гг.[208], в лучшем случае дают представление о масштабе явления, о порядке цифр. В целом же вопрос о количестве членов христианских сект в СССР в 1930-е гг. остается открытым. Такая лакуна не в последнюю очередь объясняется провалом в антирелигиозной деятельности в 1930-е гг., следствием которого стало отсутствие достоверных источников в государственных архивохранилищах, а также закрытым для исследователей доступом к материалам внутреннего делопроизводства ОГПУ — НКВД.

Западная Сибирь исторически была одним из основных мест деятельности евангельских церквей в России. На протяжении 1920-х гг. в регионе действовали отделы всероссийских союзов баптистов, евангельских христиан и адвентистов, а также два отделения Всероссийского меннонитского сельскохозяйственного общества. В начале 1920-х гг. советско-партийное руководство Сибири следовало общероссийской тенденции, оперируя завышенными цифрами численности евангельских верующих. Выступая 24 сентября 1920 г. на заседании Омского губбюро РКП(б) по вопросу о баптистах, председатель Омской губчека П. В. Гузаков заявил, что в Сибири насчитывается до 75 тыс. баптистов[209]. Еще дальше пошло руководство Сиббюро ЦК РКСМ, оценив численность «евангелистов-баптистов» в Сибири в 500 тыс. чел.[210] Даже летом 1923 г., когда органы тайной полиции собрали достаточно подробные сведения о евангельских верующих и стало ясно, что численность членов зарегистрированных общин в лучшем случае составляет около 20 тыс. чел., полномочный представитель ГПУ по Сибири И. П. Павлуновский писал председателю Сибревкома М. М. Лашевичу о том, что «сектантские объединения […] представляют силу, численно большую и крепче внутри спаянную, чем наши комячейки и сель[ские] волсоветы»[211].

Вплоть до начала коллективизации власти Сибири получали достоверную информацию о численности евангельских верующих и оперировали совокупной цифрой в 25–30 тыс. чел. Численность верующих других христианских сект была крайне незначительной[212]. Для периода 1930-х гг. какая-либо достоверная статистика о численности евангельских верующих в Сибири отсутствует. Материалы переписи 1937 г., которые могли бы дать ответ на этот вопрос, к сожалению, на уровне регионов не сохранились. Некоторое представление о численности «сектантов» в крае в год, предшествовавший «Большому террору», может дать постановление бюро Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) «Об антирелигиозной работе в крае» от 21 июня 1936 г., а также материалы, использованные при его подготовке. Несмотря на то, что, по заверениям краевого совета Союза воинствующих безбожников (СВБ), «сектантские организации» Сибири находились «в полосе распада», по чекистским данным, летом 1936 г. в крае насчитывалось около 340 сектантских общин различных толков, «а включая мелкие группы и одиночек — до 930 активно действующих точек сектантских религиозных организаций»[213]. Косвенно эти цифры подтверждают собранные нами данные о количестве верующих, репрессированных в Сибири в 1937–1938 гг.[214]

Численность евангельских верующих в Сибири в 1940–1950-е гг. оценить весьма трудно. Количество зарегистрированных властями общин в разы было меньшим, чем численность нелегальных[215]. Очевидно, совокупная численность общин баптистского толка снова достигла в регионе нескольких десятков тысяч человек. Более достоверные статистические и демографические данные имеются о двух новых религиозных организациях, появившихся в Сибири в результате высылки на спецпоселение. В 1944 г., а также в 1949 и 1951 гг. в Сибирь были высланы истинно-православные христиане (ИПХ) и Свидетели Иеговы.

Местами наибольшего распространения ИПХ — ИПЦ в 1920–1930-е гг. были центральные районы страны — Тамбовская, Рязанская, Орловская, Воронежская области, где они неоднократно подвергались разгрому по обвинению в промонархической, антисо^{ветской деятельности}[216]. Основная организованная депортация верующих-ИПХ из 87 населенных пунктов европейской части страны на восток была в экстренном порядке осуществлена в 1944 г. 7 июля 1944 г. Л. П. Берия в письме И. В. Сталину предложил осуществить эту акцию, отмечая, что на территории Воронежской, Орловской, Рязанской областей было выявлено несколько организаций истинно-православных христиан, но арест активистов не оказал должного воздействия на других членов секты, поэтому он счел нужным и целесообразным произвести массовое выселение этих людей в Омскую, Новосибирскую области и Алтайский край[217]. А уже через неделю это намерение было осуществлено. По замечанию М. В. Шкаровского, это был, вероятно, единственный пример массовой депортации русского населения в тот период.

В соответствии с директивами НКВД СССР от 14 июля 1944 г., высылка из указанных областей осуществлялась 15 июля этого же года. Всего, согласно докладной записке Л. П. Берии И. В. Сталину, переселению подлежали 416 хозяйств (1323 чел.) из десяти районов Рязанской обл., 99 хозяйств (274 чел.) из пяти районов Воронежской обл. и 22 хозяйства (76 чел.) из двух районов Орловской обл. Таким образом, депортация затронула 537 хозяйств и 1673 чел.[218] По данным В. Н. Земскова, на поселение поступили 1502 члена церкви ИПХ[219]. По другим данным (справка МГБ СССР от 6 ноября 1952 г.), было выслано 1460 чел.[220] В Сибири местом расселения ИПХ — ИПЦ стали Красноярский край, Тюменская и Томская области, т. е. еще более сложные для проживания местности, чем намечавшиеся в письме Л. П. Берии[221].

Первый период пребывания членов общин ИПХ на спецпоселении оказался наиболее тяжелым. Согласно опубликованным В. Н. Земсковым данным о наличии и движении спецпереселенцев и ссыльнопоселенцев с 1 января по 1 апреля 1945 г., из 1405 истинно-православных христиан, числившихся на начало года, к апрелю осталось 1365 чел. Убыль дали умершие, бежавшие и отправленные в места заключения[222]. На начало 1948 г. 392 семьи ИПХ (1074 чел.) размещались на спецпоселении в названных сибирских регионах — Красноярском крае (20 % от их общей численности), Томской (38 %) и Тюменской (42 %) областях. В среднем по трем регионам среди спецпоселенцев из числа ИПХ мужчины составляли 9 %, женщины — 50 %, дети и подростки до 16 лет — 41 %, в т. ч. в Красноярском крае соответственно 7,61 и 32 %, в Томской обл. — 10,55 и 35 %, в Тюменской обл. — 10,48 и 42 %[223]. Демографическая структура «контингента» ИПХ оказалась весьма нетипичной в сравнении с показателями других массовых категорий спецпоселенцев. Так, на тот же период времени среди «бывших кулаков» мужчины составляли 29 %, женщины — 34 %, дети и подростки до 16 лет — 37 %[224]. И если у репрессированных крестьян соотношение между мужским и женским населением выглядело несколько деформированным (разрыв в 5 %), то у данной конфессиональной группы эти пропорции являлись явно гипертрофированными (соотношение мужчин и женщин 1:5). Основная причина столь незначительной доли мужчин связана с тем, что репрессии (расстрелы, тюремные заключения, ссылки) в отношении верующих-ИПХ, как наиболее ярко выраженных и бескомпромиссных противников советской власти, систематически осуществлялись задолго до массовой высылки и затрагивали в первую очередь мужскую часть, поскольку именно мужчины являлись организаторами и активистами религиозных групп ИПХ.

Среди ИПХ доля трудоспособного населения в возрасте от 18 до 50 лет составляла около половины взрослых «религиозников». В свою очередь, из лиц данной категории на производстве работала тоже лишь половина (168 из 338 чел.), иначе говоря, работал только один из четырех взрослых[225]. Картина совершенно нетипичная и связана с принципиальной вероисповедальной позицией членов данной группы — категорический отказ от работы на советское государство. Вероятно, именно конфронтационное поведение и несоблюдение советского законодательства, в данном случае о труде, приводило к тому, что к началу 1948 г. арестам и заключению подверглось 117 чел., или каждый десятый из взрослых, прибывших на поселение в 1944 г.[226]

Карательная статистика показывает, что в рамках послевоенного пятилетия данная конфессиональная группа численно неуклонно уменьшалась на фоне крайне низкой рождаемости и достаточно высокой смертности в сочетании с арестами и бегством. Так, в 1945 г. в составе ИПХ на одного родившегося пришлось 72 смертных случая, примерно такое соотношение сохранялось вплоть до 1950 г., когда данные показатели почти сравнялись (12 рождений на 14 смертей). Тем не менее суммарно за 1945–1950 гг. среди ИПХ на 40 рождений пришлось 313 смертей (соотношение 1:8). Это самый высокий отрицательный баланс среди других категорий депортированных. В частности, для немцев сальдо оказалось положительным (3:2), для калмыков — отрицательным (1:2), для высланных из Крыма — 1:3[227]. Причин, приводивших к такому печальному показателю, несколько. Во-первых, отмеченная уже как изначальная крайняя непропорциональность соотношения взрослого мужского и женского населения не могла не сказываться на показателе рождаемости. Во-вторых, высокая смертность объяснялась не просто чрезвычайно неблагоприятными условиями проживания (сами по себе они были примерно одинаковыми для различных групп спецпоселенцев), но и тем, что верующие из числа ИПХ сознательно ухудшали эти условия. Сознательный отказ от работы означал отказ от получения причитавшегося, пусть скудного, но гарантированного пайка и заработка. По-видимому, заболевшие ИПХ не обращались и за медицинской помощью, поскольку она исходила бы от «греховного» советского учреждения. А все это, вместе взятое проистекало опять же от вероучительных установок на абсолютную аскезу и подпитывалось мощными эсхатологическими ожиданиями и апокалиптическими настроениями, характерными для «истинно-православных».

Проведенный в марте — апреле 1949 г. переучет спецпоселенцев дал достаточно подробную картину облика взрослой (старше 17 лет) их части. По социально-профессиональному признаку среди ИПХ насчитывалось 189 рабочих, 137 единоличников, 54 колхозника и ^{четверо служащих}[228]. Другую категорию (неработающих) составляли учащиеся (19 чел.), домохозяйки (50), иждивенцы и инвалиды (49), пенсионеры (2 чел.). Имелась также значительная группа, не получившая расшифровки («прочие»), численностью 100 чел.[229]

Среди ИПХ был всего один высланный, служивший рядовым в Красной (Советской) армии. В то же время достаточно значительной оказалась группа ранее судимых — 42 чел. По образовательному уровню среди 604 взрослых членов общин ИПХ не было лиц с высшим образованием, только 6 чел. имели среднее образование, 309 чел. — низшее, 289 чел. (почти половина) числились неграмотными. Сопоставимый с этим показатель неграмотности был только у депортированных с Северного Кавказа. При этом ИПХ были самой этнически монолитной группой — все они являлись русскими[230]. С момента прибытия на поселение и до 1949 г. из ИПХ бежало 92 чел. (ок. 7 % от общего числа), было задержано 33 чел.[231] Из приведенных выше данных карательной статистики понятно, почему ИПХ с полным основанием считались одной из наиболее неадаптированных к режиму и обязательности труда на спецпоселении групп. Протестное поведение «религиозников» приковывало к ним повышенное внимание карательного аппарата, тем более что уже с первых месяцев пребывания их на новых местах они занимали принципиальную позицию отказа от какого-либо взаимодействия и тем более сотрудничества со спецорганами. Возможно, отчасти поэтому возникла ситуация, при которой, если при вселении делалась ставка на их компактное проживание, то затем стал использоваться принцип их дисперсного расселения, перемешивания с другими категориями «спецконтингентов». Так, в Томской обл. на 1947 г. они размещались в 50 спецпоселках совместно с «бывшими кулаками», еще в 14 поселках совместно с «бк» и немцами и т. д.[232] По данным спецорганов на середину 1950 г., демографические показатели контингента ИПХ численно не претерпели существенных изменений. На учете состояла 341 семья (1076 чел.), не изменилась и доля трудоспособного населения — 363 чел. При этом, однако, несколько иным оказалось половозрастное соотношение: мужчины составили 17 %, женщины — 62 %, дети и подростки — 21 %. Кроме того, существовал разрыв в численности учетного (1076 чел.) и наличного (839 чел.) «контингента». Разница между этими данными складывалась из находившихся в местах лишения свободы (207 чел.), бегах, инвалидных или детских домах (30 чел.)[233].

Определенное представление о социодемографических параметрах семей ИПХ дают учетные данные о составе 40 семей, находившихся на учете в спецпоселениях в Томской обл.[234] По месту высылки 36 семей было депортировано из Рязанской обл. (Трубетчанский р-н), остальные — из Воронежской и Липецкой областей. Дата высылки общая — 12 декабря 1944 г.; основание — отмеченные выше директивы НКВД СССР № 329–332[235]. В среднем пребывание на поселении для ИПХ длилось от 13 до 20 лет.

Возрастные характеристики глав указанных семей (их определение составляло неотъемлемую часть спецучета на поселении — в случае смерти или ареста мужа «учетной» главой семьи становилась его жена или старшие сын или дочь) представлены в диапазоне от 1883 до 1935 годов рождения. Таким образом, старшему в этой категории на момент высылки был 61 год, а на момент снятия с учета — 81 год, младшему — соответственно 9 лет и 22 года. Родившиеся до 1900 г. составляли 27 %, наиболее же представительной оказалась группа родившихся в 1926–1930 гг. — 30 %. Среди тех, кто по учету определялся как глава семьи, на момент снятия с учета было 10 мужчин и 30 женщин, что служит свидетельством тенденции вынужденного замещения мужчин — глав семей женщинами. Об этом же свидетельствуют и возрастные характеристики мужчин — глав семей, половина которых родились в 1929–1935 гг., т. е. были высланы детьми.

Размеры семей (исключая четверых одиночек) были таковы: пять семей состояли из 2 чел., 14 семей — из 3 чел., 13 семей — из 4 чел., 4 семьи — из 5 чел. и более. Таким образом, типичными были малые и неполные семьи. Наиболее распространенными оказались случаи, когда «учетными» главами неполных семей становились жены, а в состав семьи входили их дети (22 семьи). Сведения о составе семей подтверждают приведенные выше статистические данные о весьма низкой рождаемости для этой категории репрессированных: рождения детей зафиксированы только в восьми семьях, возникших, как правило, уже в Сибири. В составе семей зафиксирована и группа лиц весьма преклонных возрастов: 7 чел. на момент снятия с учета имели возраст 80 лет и старше, а одной женщине исполнилось 97 лет.

В конце существования сталинского режима, когда встала задача реформирования всей системы спецпоселений, руководство 9-го Управления МГБ СССР представило свои предложения о том, какой им виделась перспектива изоляции более чем 30 подучетных категорий. В краткой справке от 6 ноября 1952 г. начальник Управления полковник Шиян отмечал: «В настоящее время этой категории на спецпоселении находится 995 чел. В том числе в Томской обл. — 448 чел., Тюменской — 391, в Красноярском крае — 147 и других местах — 9 чел. Сроки содержания на спецпоселении им не определены. Учитывая социальную опасность членов семей участников антисоветской организации ИПХ, считал бы целесообразным оставить их на спецпоселении и в случае побега с места поселений привлекать их к уголовной ответственности по ст. 16–1 ч. 82 УК РСФСР или соответствующим статьям УК других союзных республик. Детей этих спецпоселенцев на учет спецпоселения не брать»[236].

Летом 1953 г. в контексте происшедших после смерти И. В. Сталина внутриполитических изменений, в т. ч. возвращения системы спецпоселений вновь в ведение МВД, министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов выступил с предложением о радикальном сокращении «спецконтингентов». По его мнению, следовало снять с соответствующего учета ряд категорий, в число которых входили и члены семей ИПХ. В то же время эта акция не должна была коснуться другой депортированной конфессиональной группы — иеговистов. Их освобождение он считал преждевременным[237]. Осуществлявшийся в последующие годы процесс поэтапной ликвидации системы спецпоселений как массового карательного института шел избирательно и не был лишен противоречий. Так, согласно постановлению Совета министров СССР от 5 июля 1954 г. «О снятии некоторых ограничений в правовом положении спецпоселенцев» с учета спецпоселений (посемейного учета) снимались дети, не достигшие 16-летнего возраста, но данная мера носила условный характер, поскольку дети оставались со своими родителями[238]. Однако в последующие годы процесс снятия членов конфессиональных групп со спецучета «застыл». На начало 1958 г. на поселении в трех сибирских регионах находилось 446 ИПХ: в Красноярском крае — 80 чел., в Томской обл. — 259, в Тюменской обл. — 107 чел. И хотя на 1 января 1959 г. их число уменьшилось почти вдвое (до 268 чел.), достигнуто это было, прежде всего, за счет продолжения снятия с учета не только детей, но и престарелых[239]. Окончательное решение об освобождении ИПХ было оформлено Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 октября 1965 г.[240]

Другую депортированную конфессиональную группу, находившуюся на спецпоселении в Сибири и бывшую самой представительной по своей численности, составляли члены религиозного объединения Свидетели Иеговы (СИ, иеговисты) и их семьи. Иеговизм относят к одному из наиболее поздних течений в протестантизме и связывают его появление в последней трети ХIХ в. с американским проповедником Ч. Русселем. С 1931 г. церковь получила официальное название Свидетели Иеговы. К этому времени учение Ч. Русселя стало известно далеко за пределами США. В России его последователи появились в конце ХIХ в. Более массово западный вариант этого вероисповедания распространился в СССР уже в конце 1930 — начале 1940-х гг., после присоединения западно-украинских, молдавских и западно-белорусских территорий[241]. В советском атеистическом государстве у Свидетелей Иеговы не было шансов быть принятыми и понятыми. Ситуация усугублялась спецификой иеговистского вероучения, исповедных принципов, особенностями организационного устройства и миссионерской практики. Считалось, что идеология иеговизма носит ярко выраженный антисоветский и антисоциалистический характер, а его исповедники занимают антиобщественную позицию (отказ признания любого «земного» государства, отказ от участия в выборах, других политических кампаниях, от службы в армии и т. д.). Не случайно поэтому члены организации Свидетели Иеговы подвергались в советском государстве систематическому преследованию. На вновь присоединенных территориях репрессии на них обрушились сразу же и были частью общей «зачистки» данных местностей от «нежелательных и враждебных элементов».

Как пишет М. И. Одинцов, впервые вопрос о массовой высылке членов объединения Свидетелей Иеговы обсуждался на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 6 апреля 1949 г., когда рассматривалось предложение молдавских партийно-советских органов о выселении с территории Молдавской ССР «кулаков, бывших помещиков, крупных торговцев, активных пособников немецких оккупантов, лиц, сотрудничавших с немецкими и румынскими органами полиции, […] участников нелегальных сект, а также членов семей всех вышеперечисленных категорий»[242]. Политбюро согласилось с этим предложением. Первое массовое выселение было осуществлено в июне 1949 г. и проходило под кодовым наименованием «Юг». Большая часть людей была вывезена в Казахстан и соседние с ним области РСФСР.

Спустя год, в октябре 1950 г., МГБ СССР представило новый план массовой высылки СИ из западных регионов Советского Союза. Но тогда решения по данному предложению не было принято, поэтому МГБ в феврале 1951 г. вновь подняло этот вопрос. В своей записке на имя И. В. Сталина министр госбезопасности В. С. Абакумов докладывал: «В течение 1947–1950-х гг. было вскрыто и ликвидировано несколько антисоветских организаций и групп нелегальной секты иеговистов, проводивших активную враждебную работу в западных областях Украины и Белоруссии, в Молдавии и Прибалтийских республиках. За это время было арестовано 1048 человек главарей и активистов секты, изъято 5 подпольных типографий и свыше 35 000 экземпляров листовок, брошюр, журналов и другой иеговистской антисоветской литературы»[243]. Далее в записке предлагалось «в целях пресечения дальнейшей антисоветской деятельности иеговистского подполья, […] наряду с арестом руководящих участников иеговистской секты, выселить из пределов Украины, Белоруссии, Молдавии, Латвии, Литвы и Эстонии выявленных иеговистов с семьями в Иркутскую и Томскую области». Определялась и разнарядка: всего предлагалось выслать 3048 семей в составе 8569 чел., в т. ч. из Украинской ССР — 6140 чел. (2020 семей), Белорусской ССР — 394 чел. (153 семьи), Молдавской ССР — 1675 чел. (670 семей), Латвийской ССР — 52 чел. (27 семей), Литовской ССР — 76 чел. (48 семей), Эстонской ССР — 250 чел. (130 семей)[244].

В марте 1951 г. предложение МГБ было легитимировано Постановлением Совета министров СССР. В нем, кроме прочего, подчеркивалось: «выселение произвести навечно», а конфискованное имущество высылавшихся обратить на покрытие недоимок по государственным обязательствам и передать бесплатно колхозам. Операции по высылке СИ в 1951 г. было присвоено кодовое наименование «Север», в ходе нее, начиная с 4 часов утра 1 апреля, были подняты все намеченные к переселению семьи, погружены в вагоны и отправлены на восток.

Высылка СИ осуществлялась согласно постановлению Совета министров СССР № 667–339 сс и по приказу МГБ СССР № 00193 от 5 марта 1951 г. из Прибалтики, Молдавии и западных областей Украины и Белоруссии. Во время депортации данную группу везде, кроме Молдавии, не выделяли в самостоятельную учетную группу, а объединяли вместе с «кулаками» и «андерсовцами». Их расселение осуществлялось в Сибирском регионе. На 1 июля 1952 г. этот «контингент» насчитывал 9389 чел., на 1 января 1953 г. — 9363 чел., на 1 января 1954 г. — 10 218 чел. Основная их масса была размещена в Иркутской (6245 чел.) и Томской (3118 чел.) областях[245]. Из приведенных данных видно, что в указанный период численность спец-контингента СИ была больше, чем собственно было выслано в ходе апрельской депортации 1951 г. Дело в том, что в марте 1952 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О направлении на спецпоселение отбывших наказание осужденных, члены семей которых находятся на спецпоселении», согласно которому отбывшие наказание за разные преступления в исправительно-трудовых колониях, лагерях и тюрьмах МВД СССР члены организации СИ направлялись по месту жительства своих семей, находившихся на «вечном поселении»[246].

Мужчины СИ составляли 30 %, женщины — 40 %, дети — 30 %. Имея достаточно высокий процент взрослого мужского населения, сопоставимый с категорией «бывшие кулаки», иеговисты оказались достаточно адаптивными к условиям спецпоселения. Уже в течение первого года пребывания на поселении в их семьях родилось 66 детей[247]. В последующие годы в условиях эрозии системы спецпоселений начался процесс снятия с посемейного учета детей до 16 лет. Благодаря этому 1 января 1955 г. численность данной «учетной» категории составила уже 7517 чел., т. е. уменьшилась за год почти на 2,5 тыс. чел. Еще через год, 1 января 1956 г., на учете спецпоселений оставалось 6398, 1 января 1959 г. — 5107 иеговистов (3415 чел. в Иркутской обл., 1153 чел. в Томской обл., 239 чел. в Красноярском крае, 266 чел. в Курганской обл.)[248]. Более полная информация о демографическом потенциале репрессированных членов СИ получена нами путем рассмотрения базы данных ИЦ УВД по Томской области. Нами обработаны данные о 50 семьях (240 чел.), что составило около 1/5 данного «контингента», размещенного в Томской обл. на конец 1950-х гг. Статистика здесь оказалась иной, чем в рассмотренной выше ситуации с семьями ИПХ: семейная структура у СИ оказалась более естественной. Средний размер семьи по данной выборке составил 4,8 чел., что является весьма высоким показателем, особенно в послевоенных условиях. Причина этого в том, что, в связи с поздним вхождением территорий, откуда были высланы иеговисты, в состав СССР, репрессии против сектантов не успели «выкосить» мужскую часть религиозных организаций, как это было в случае с ИПХ. Кроме того, высылавшиеся в большинстве своем были жителями сельской местности, поэтому (за отдельными исключениями) это были типичные крестьянские семьи. В связи с этим можно с большой долей очевидности полагать, что среди причин высылки была еще одна: на западных территориях СССР надо было осуществлять мероприятия по коллективизации, а единоличники из числа верующих, категорически не принимавшие колхозную систему, здесь были не нужны.

На спецпоселении среди СИ наиболее распространенными были семьи из 4 чел. (25 % от общего числа семей) и 5 чел. (30 %), семей с численностью 6 чел. и более насчитывалось 20 %. Состав «учетных» глав семей также имел естественное демографическое распределение — 75 % мужчин и 25 % женщин. Распределение глав семей по возрасту было следующим: 1890 г. рождения — 5 %, 1891–1900 гг. рождения — 17 %, 1901–1910 гг. рождения — 27 %, 1911–1920 гг.

рождения — 30 %, 1921 г. рождения и моложе — 21 %. Самый старший возраст у глав семей — 69 лет (1882 г. р.), самый младший — 18 (1933 г. р.). Внутри данной выборки зафиксировано равновесие родившихся и умерших на спецпоселении — по восемь случаев.

На новом месте СИ оказались под жестким контролем и запретом на религиозную деятельность, но они проявили стойкость и личное мужество. Вот какую оценку дал им уполномоченный Совета по делам религиозных культов по Иркутской области И. Житов: «Иеговисты остались верны своей вере, сразу же показали себя во всей своей форме. Их легко обнаружить по внешним признакам. Они отказывались расписываться в ведомости на получение заработанной платы, не расписывались в получении спецодежды, пропуска на предприятия, инструмента для работы, с ознакомлением охраны труда и техникой безопасности, отказывались от подписки на государственный заем, от голосования на выборах в органы Советской власти, от службы в Советской Армии, от защиты Родины, даже от посещения театра, кино, клуба, собраний, лекций и т. д. Такое поведение иеговистов бросилось всем в глаза и, естественно, вызвало наибольшую бдительность к ним со стороны советских людей»[249].

В сравнении со многими другими «контингентами» массовое освобождение членов СИ откладывалось главным образом в силу того, что последние сохраняли принципы конфессиональной корпоративности и не скрывали своего отношения к институтам власти. В. Н. Земсков приводит выдержку из докладной записки 4-го спецотдела МВД СССР на имя министра Н. П. Дудорова (сентябрь 1957 г.): «Резко отрицательно ведут себя в местах поселений „иеговисты“. По сообщению УВД Томской и Иркутской областей, большинство расселенных там спецпоселенцев „иеговистов“ до последнего времени на выборах в Советы участия не принимают, мероприятия партии и правительства саботируют, в общественной жизни не участвуют, в то же время строго соблюдают свои религиозные обряды, устраивают нелегальные сборища, а наиболее активные из них ходят по населенным пунктам и распространяют антисоветские слухи. В Братском районе Иркутской области группа молодых „иеговистов“ в марте 1957 г. ходила по населенным пунктам и распространяла антисоветское письмо о „новой жизни“, проповедуя при этом иеговистские взгляды[,] и проводила вербовку новых членов в секту „иеговистов“. Проживающие на нелегальном положении в Молдавии руководители иеговистского подполья снабжают антисоветской литературой сектантов, проживающих в Курганской, Омской и Томской областях[,] и призывают саботировать мероприятия Советской власти»[250].

Есть определенные основания для вывода о том, что государство своими действиями подорвало основу самого существования группы ИПХ, пробывшей на спецпоселение в Сибири около 20 лет. Репрессии в сочетании с войной буквально изуродовали семейную модель депортированных ИПХ: в начале 1950-х гг. каждый четвертый взрослый находился в местах лишения свободы; во многом поэтому доля взрослых мужчин в составе семей колебалась до 10 %; в первое пятилетие пребывания на поселении (1944–1948 гг.) на одного родившегося среди них пришлось восемь умерших. Количественно и качественно группа фактически лишилась потенциала саморазвития.

Иной оказалась социально-демографическая ситуация группы СИ на спецпоселении. Занимая также антиэтатистские позиции, СИ сумели сохранить семью как основу своей самоорганизации и воспроизводства. Отчасти это было связано с поздним прибытием группы на поселение, когда адаптация пришлась на период развала всей системы ссылки и смягчения режима ссыльных. Либерализация общественной жизни позволила СИ преодолеть изоляцию и установить контакты с единоверцами внутри страны, что придавало указанной конфессиональной группе устойчивость и перспективу саморазвития. Впрочем, как в первом, так и во втором случаях государственные репрессии оказались орудием разрушения, но не эффективным инструментом в мировоззренческом противостоянии институтов власти и конфессиональных групп. В постсталинский период Сибирь продолжала оставаться местом изоляции верующих, признаваемых государством опасными, хотя практика семейной депортации ушла в прошлое.

Жизнедеятельность религиозных групп, основные поведенческие модели и религиозные практики в период сталинского правления определялись рядом обстоятельств. Среди них: влияние вероучительных представлений и догматических положений; характер организационного построения религиозной общины, историческая традиция нахождения той или иной конфессии в стране; общая государственная политика по отношению к различным вероисповеданиям и специфика отношения советского государства к отдельным конфессиям.

Немаловажным был и тот фактор, который можно определить как степень религиозности, полнота религиозных представлений и глубина религиозной веры[251]. Все эти факторы с разной степенью интенсивности влияли как на собственно религиозную, так и на мирскую жизнь каждого отдельного верующего. При этом следует заметить, что у части представителей отдельных деноминаций наблюдалось органическое единство вероисповедного и обыденно-бытового существования.

Верующие большинства христианских сект были достаточно сплоченны и резко выделялись среди других религиозных организаций. У одних эта обособленность проистекала из ярко выраженной специфики догматики и культа; часть религиозных общин отражала стремление к национальной консолидации и, по сути, религиозный фактор выступал способом этнической идентификации (меннониты). На базе общности догматики и культа осуществлялось внутреннее сплочение общин, а процесс самоизоляция общин целого ряда конфессий был следствием понимания и подчеркивания своей «инаковости».

В данном случае наблюдался двусторонний процесс: государство категорически не принимало такую позицию религиозных организаций и официально объявляло их вне закона, а те, в свою очередь, столь же категорично не признавали государство. К таковым относились организации Свидетелей Иеговы, адвентистов седьмого дня — реформистов, пятидесятников, общины ИПЦ, ИПХ, а также часть старообрядческих толков в соответствии с их укоренившейся традицией рассматривать государство как детище дьявола.

Большинство же евангельских церквей стремилось сохранить легальные основы своей жизнедеятельности и предпочитало добиваться приемлемого компромисса во взаимоотношениях с государством. Но жесткая политика коммунистической власти, направленная на выталкивание верующих из социума на самый низ социальной лестницы, а в отдельные периоды — и на физическое уничтожение, заставляла их постепенно перемещаться на позиции, занимаемые радикальными религиозными диссидентами, стремившимися к полной самоизоляции от советского общества.

Борьба за молитвенные дома. «Штурм и натиск» на религиозные общины периода коллективизации образца 1929 — начала 1930 г. сменился рутиной административного «выдавливания» общин из молитвенных домов. В марте 1930 г. руководство ОГПУ СССР разослало своим республиканским, областным и краевым подразделениям совершенно секретное «Циркулярное письмо № 37 о состоянии и перспективах церковного движения и очередных задачах органов ОГПУ», в преамбуле которого давалась традиционная оценка церкви как «контрреволюционной организации и выразительницы интересов социальных слоев, враждебных пролетарской диктатуре»[252]. Задачей циркуляра было поставить перед органами ОГПУ на местах новые задачи в связи с «обострением классовой борьбы» в отношении верующих всех течений. Констатируя, что «подавляющее большинство деревенского населения и даже часть бедняков были заражены религиозными предрассудками», руководство ОГПУ признавало: «…мы не могли при этих условиях административно-оперативным путем ликвидировать церковь». Не отрицая необходимости применения административного давления и репрессий, циркуляр настаивал на тщательной подготовке и реализации этих мер, а также на приоритете специфических приемов, нацеленных на создание и поддержку конфликтных отношений внутри религиозных организаций, дискредитацию священнослужителей.

Свою приверженность возвращению к курсу на раскол конфессий, с таким успехом практиковавшемуся все 1920-е гг., органы политической полиции продемонстрировали, попытавшись использовать в своих интересах очередную кампанию по перерегистрации всех религиозных общин и объединений, развернувшуюся в феврале 1930 г. Начальник СО ОГПУ Я. С. Агранов и начальник 6-го отделения Е. А. Тучков потребовали от своих подчиненных связать этот процесс с проводимой ими «работой по церковникам» и «в процессе перерегистрации использовать все агентурные возможности, ведущие к углублению раскола за счет других течений […] к ослаблению религиозного движения среди населения». Чекистские подразделения на местах, вяло отреагировавшие на директиву центра, подверглись резкой критике со стороны Тучкова, который указывал: «…мы имеем ряд случаев, когда церковники и кулачество используют проводимую перерегистрацию для усиления религиозного движения и как одно из средств борьбы против колхозного строительства»[253]. В результате Тучкову удалось добиться от подчиненных активизации действий по использованию перерегистрации в интересах органов.

Борьба властей с евангельскими общинами в Сибири шла в первой половине 1930-х гг. по двум основным направлениям: административные органы советской власти, в первую очередь в городах, осуществляли целенаправленную политику на перманентное сокращение официально зарегистрированных молитвенных домов и служителей культа, а органы ОГПУ проводили периодические «выемки» наиболее активных деятелей евангелистов.

Для закрытия молитвенных домов использовались, как правило, следующие схемы: здание облагалось непомерными налогами, которые верующие физически не могли выплачивать (налог со строений, уплата земельной ренты или страховых премий), либо комиссия местного совета устанавливала, что здание не содержится надлежащим образом, не проведен требуемый ремонт, и отказывала в перезаключении договора на его пользование. Отсутствие молитвенного здания автоматически влекло за собой отказ в перерегистрации общины. Нередко в качестве предлога использовалось «растранжиривание» верующими переданного им в аренду церковного имущества.

По этой схеме был закрыт молитвенный дом Омской общины баптистов — старейший и самый крупный баптистский молитвенный дом в Сибири[254]. Решение о расторжении договора о пользовании зданием и предметов культа, заключенного с группой баптистов 15 февраля 1927 г., было принято Омским горсоветом 2 марта 1935 г. и утверждено постановлением Омского облисполкома 7 апреля 1935 г.[255] 22 мая 1935 г. молитвенный дом был изъят из ведения общины, насчитывавшей около 300 членов, тогда же в Госфонд было зачислено имущество общины на сумму более 50 тыс. руб. По заверению председателя Омского облисполкома С. Кондратьева, «здание молитвенного дома баптистов содержалось общиной крайне бесхозяйственно, занимая двухэтажный дом, община уничтожила межэтажное перекрытие, не выполняла утвержденного горсоветом плана ремонта»[256].

Информация С. Кондратьева не соответствовала действительности: в 1934 г. община на основании Дефектного акта от 16 августа 1933 г. сделала ремонт дома, полное описание работ и их смета были переданы в горсовет.

Не дожидаясь решения ВЦИК, рассматривавшего жалобу баптистов, омские власти приступили к переоборудованию дома под конный резерв милиции, затратив на работы около 60 тыс. руб., что позволило им проигнорировать решение Президиума ВЦИК от 20 декабря 1935 г. об оставлении молитвенного дома в пользовании верующих. Особо в своем решении Президиум ВЦИК указал на отсутствие оснований к расторжению договора.

О решении ВЦИК в их пользу верующие узнали случайно в конце 1935 г., так как местные власти, естественно, не сочли нужным проинформировать общину. Последующие жалобы и телеграммы верующих привели к тому, что 10 июня 1936 г. Президиум ЦИК СССР принял решение обязать Омский горсовет предоставить баптистам взамен конфискованного молитвенного дома помещение для проведения собраний[257]. Добиться исполнения этого постановления для общины было жизненно важно, так как без молитвенного здания все мероприятия баптистов попадали под разряд нелегальных.

Но, как было написано в одной из жалоб баптистов, «легче в Москве постановлять, чем здесь в Омске выполнять». 26 августа 1936 г. в ответ на очередную просьбу верующих разрешить собрания горсовет ответил отказом «до разрешения вопроса об отводе помещения». Здание не было предоставлено вплоть до конца 1936 г., что давало основания запрещать все мероприятия баптистов, в том числе и на частных квартирах. Наконец, в мае 1937 г. горсовет выделил общине три полуразвалившихся здания на окраине города, которые, по мнению верующих, не только не соответствовали санитарно-техническим требованиям, о соблюдении которых так пеклись власти, но и в принципе не были годны под жилье. «Такое выполнение постановления ЦИК со стороны горсовета просто оттяжка времени и насмешка», — писали баптисты в Омский горсовет 8 мая 1937 г. Но все дальнейшие требования баптистов предоставить им адекватную замену остались без ответа, община так и не была зарегистрирована[258].

В случае с группой баптистов Белозерского сельсовета Ужурского района Западно-Сибирского края (ЗСК) власти поступили еще более бесцеремонно. Молитвенное здание, приобретенное верующими в 1930 г., было в 1932 г. снесено сельсоветом под предлогом невыполнения решения о регистрации. Все имущество группы, в т. ч. документы, кафедра и железная печь, были конфискованы[259].

В конце 1935 г. подоходным налогом в 800 руб. была обложена община евангельских христиан г. Тайга, совершавшая свои богослужения с разрешения горсовета, начиная с конца 1932 г., на частной квартире председателя общины Волковой[260]. Вплоть до уплаты налога горсовет запретил общине проводить молитвенные собрания и изъял общинные книги и печать. Когда же верующие обжаловали решение горсовета и доказали незаконность налогообложения, собрания общины были запрещены под предлогом несоответствия помещения для религиозных собраний санитарным нормам. Все просьбы и жалобы евангельских христиан остались без ответа, что заставило их собираться «тайком по квартирам для молитвы, нарушая этим закон»[261].

Начиная с осени 1934 г. большое количество молитвенных зданий в крае оказалось «временно» занятыми под ссыпку зерна, хлеб в течение длительного времени намеренно не убирался из храмов[262]. Так, молитвенный дом Славгородской общины евангельских христиан-баптистов был занят под склад зерна 10 октября 1934 г. и освобожден только в конце 1935 г. после неоднократных жалоб верующих и соответствующего решения Комиссии по культам при ЦИК СССР[263]. В г. Камне-на-Оби по распоряжению председателя горсовета Комкова 19 марта 1936 г. был закрыт молитвенный дом баптистов, ценная утварь и 2039 руб. из кассы общины изъяты представителями горсовета. Практика использования молитвенных помещений для хозяйственных нужд приняла в Сибири такие размеры, что 7 апреля 1936 г. начальник УНКВД по ЗСК В. А. Каруцкий был вынужден проинформировать председателя Западно-Сибирского крайисполкома (ЗСКИК) Ф. П. Грядинского о том, что «в ряде районов местные власти, без санкции краевых организаций, закрывают церкви и занимают помещения для хозяйственных нужд местных организаций, чем создают нездоровые настроения среди верующего населения»[264].

Переобложение финансовыми органами пресвитеров и проповедников как служителей культа также использовалось властями в качестве одной из эффективных мер по ликвидации общин. Так, Абаканский городской финансовый отдел обложил в конце 1935 г. руководителя общины евангельских христиан г. Абакана Н. И. Курдюкова годовым налогом в размере 634 руб., в то время как за служение в общине он получал в течение года 60 руб. в месяц[265]. По аналогичной схеме действовали финорганы в случае с руководителем Ишимской общины баптистов Тагильцевым, обложив его в 1935 г. подоходным налогом в сумме 5382 руб. Невозможность уплаты налога привела к распродаже с торгов имущества и дома проповедника[266].

В случае с общиной адвентистов седьмого дня пос. Красный Теныш Усть-Талинского сельсовета Горно-Шорского района налогообложение было использовано в качестве средства давления на одного из членов общины, взявшего на себя смелость обжаловать решения местных властей. Последние распустили в 1932 г. «сектантский» колхоз «Надежда», состоявший исключительно из адвентистов — жителей поселка. Верующие весной 1933 г. подготовили жалобу в Постоянную комиссию по культам при ВЦИК, которая в соответствии с общим решением была подана от имени одного из активистов общины, И. Е. Лалуева. Местный сельсовет тут же обложил жалобщика как «проповедника и организатора религиозной общины»[267] индивидуальным налогом в размере 2640 руб. Проведенная проверка не подтвердила, что И. Е. Лалуев имел источники нетрудового дохода, однако руководство районного финансового отдела оставило в силе решение сельсовета в отношении Лалуева, квалифицировав его «как злостного неплательщика натурпоставок государству», и приказало описать его имущество в счет погашения индивидуального налога[268].

Дефицит рукоположенных пресвитеров и проповедников также был на руку властям. Так, в январе 1935 г. власти Тюкалинского района отказались регистрировать общину евангельских христиан-баптистов с. Глебовка потому, что община не выбрала из своих рядов постоянного руководителя. Все указания общины на то, что «начетчика мы никогда не выбирали, обслуживаемся поочередно грамотными из общины», и отказ райисполкома в регистрации ущемляет права верующих, не имели воздействия, молитвенный дом общины был закрыт[269].

Под тем предлогом, что «обряды совершаются неизвестными людьми для горсовета», 14 мая 1936 г. решением Абаканского горсовета были запрещены собрания городской общины баптистов[270]. Абаканская община баптистов была зарегистрирована решением горсовета от 16 февраля 1932 г., в том же году на средства верующих был выстроен молитвенный дом. К моменту конфликта с властями в общине официально состояло 139 членов. В действительности требы отправлялись в 1932–1933 гг. приезжавшими в Абакан на непродолжительное время краевым уполномоченным Союза баптистов Э. О. Воженко и в 1935 г. — пресвитером Кемеровской общины баптистов И. А. Дородновым, о чем городские власти были заблаговременно проинформированы. В результате горсовет отдал приказание баптистам снести молитвенный дом к 1 июня 1936 г. «как не выдерживающий противопожарных правил», несмотря на то, что дом был выстроен в 1935 г. с его собственного разрешения и все соответствующие разрешения от пожарной охраны общиной были получены[271]. В случае неисполнения распоряжения о сносе общине угрожали судом. Т. К. Скрипкин, член общины, направивший жалобу в Комиссию по культам, был убежден, что теперь тюрьмы баптистам не избежать в любом случае: не снесут — посадят, и снесут — тоже посадят, «потому что дом есть государственный и разорять его не позволят. […] Но горсовет на всякую такую непонятную уловку ставит верующих людей, чтобы разорить в их совести веру в Бога. Защищать веру нельзя, если кто выступит, второй раз побоится». Об арестах Скрипкин писал не понаслышке: в его жалобе перечисляются фамилии семи баптистов города и района, арестованных в 1935 г. за то, «что они молятся Богу»[272].

Власти активно пользовались тем, что общины зачастую приглашали проповедников со стороны, соглашаясь оплачивать их услуги.

Последние должны были получить разрешение на постоянное проживание, что давало местным органам широкую возможность для манипуляций. Так, в мае 1935 г. Москаленский райисполком Омской обл. санкционировал распоряжение о выселении проповедника Мироновской и Мирнопольской общин баптистов А. П. Левена, «как временно проживающего» в данной местности. Левен был приглашен общинами на служение в январе 1935 г. и зарегистрирован в райисполкоме как «служитель культа»[273]. От Новосибирской общины баптистов горсовет в 1936 г. требовал в каждом отдельном случае получения предварительно разрешения на проведение религиозных собраний, что вызвало критику со стороны Комиссии по культам[274].

Не все общины выдерживали давление со стороны государства. Зачастую верующие предпочитали отказаться от молитвенного здания, владение которым становилось тяжелым и опасным бременем. В таких случаях петиции местных властей рисовали, как правило, картину единодушного и сознательного разрыва с религией. Так, в январе 1933 г. все молокане с. Иудино Аскизского района «организованно» вышли из общины и передали молитвенный дом на «культурно-просветительные» цели[275]. Впрочем, отказ верующих от молитвенного дома и самороспуск общины в данном конкретном случае не спас их от репрессий. По обвинению в антисоветской агитации 27 декабря 1936 г. Особым совещанием НКВД к разным срокам лишения свободы были приговорены пятеро молокан, проживавших в с. Иудино.

Таким образом, в 1920-е гг. в церковно-государственной политике в СССР доминировала линия, направленная на разложение конфессий изнутри и провокацию конфликтов между различными религиозными течениями, завершавшихся разделением верующих на несколько противоборствующих лагерей. В 1930-е гг., вплоть до начала массовых операций, приоритет получают меры административного и финансового характера, мелочная регламентация и постоянный контроль над общинами на фоне хорошо поставленного органами ОГПУ — НКВД агентурного осведомления.

Уклонение верующих от уплаты налогов в 1930-е гг. В сентябре 1926 г. и январе 1927 г. секретарь Комиссии по проведению Декрета об отделении церкви от государства при ЦК ВКП(б) и начальник 6-го отделения СО ОГПУ Е. А. Тучков подготовил для руководства страны две докладные записки по вопросу взаимоотношения советской власти и сект[276]. Такое внимание к неортодоксальным, преимущественно протестантским, конфессиям диктовалось подготовкой в это время постановления ЦК ВКП(б) «О сектантстве»[277]. Одним из основных вопросов, обсуждавшихся в связи с подготовкой данного постановления ЦК ВКП(б), была проблема официальной регистрации «под видом сект и религиозных групп» организаций, не признающих выполнение государственных повинностей. Хотя в первую очередь речь здесь шла о наиболее остром вопросе — признании обязательности для верующих военной службы с оружием в руках, наряду с ним был поставлен вопрос об отказе уплаты налогов по религиозным убеждениям. И если в докладной записке Тучкова от 24 сентября 1926 г. упоминаются только два случая отказа верующих от уплаты налогов, то записка от 26 января 1927 г. уже в значительной степени была посвящена проблеме религиозного «саботажа» налогообложения. В ней Тучков пришел к выводу о том, что «регистрация групп и общин, отказывающихся от выполнения государственных повинностей под религиозным флагом, повлечет за собой в ближайшие годы не только массовое возникновение анархо-непротивленческих сект, но и внесет неустойчивость в осуществление принятых решений[278] ^опризнании и выполнении государственных повинностей».

В качестве наиболее ярких примеров «попыток социально-враждебных нам элементов использовать легальные возможности для организации групп, отказывающихся от выполнения государственных повинностей под видом религиозных сект» Е. А. Тучков привел заявления членов двух новообразовавшихся сект[279] в Чувашской обл. и на Кубани, демонстративно уничтоживших все свои документы, полученные за время советской власти, и обратившихся в местные органы с требованием «исключить их из списков граждан СССР и не посылать окладных листов, т. к. они по „религиозным убеждениям“

налогов платить не будут». Аналогичным образом повели себя штундисты[280] с. Кирилловка Володарской волости Акмолинской губернии, отказавшиеся от приема окладных листов и уплаты сельхозналога, который был ими внесен только после назначения торгов описанного финорганами имущества. Отказ от платежа налогов верующие объяснили религиозными убеждениями, «исключавшими, по их мнению, [возможность] иметь дело с „неверными“».

Несмотря на весь пыл и страсть записки Е. А. Тучкова, совершенно ясно, что случаи отказа от уплаты налогов по религиозным убеждениям во время нэпа были эпизодическими. Баптисты, евангельские христиане, меннониты, адвентисты, молокане и духоборы в массе своей регулярно выплачивали налоги, тем более что уплата налогов не противоречила христианской догме, требовавшей отдать «кесарю кесарево». Таким образом, запрет регистрации религиозных организаций, отказывающихся от уплаты налогов, зафиксированный в постановлении ЦК ВКП(б) «О сектантстве» от 7 апреля 1927 г., носил преимущественно превентивный характер.

Ситуация коренным образом изменилась в первой половине 1930-х гг., когда деятельность «сектантов», сопротивлявшихся вступлению в колхозы и агитировавших за отказ от уплаты налогов и выполнения государственных обязательств, стала причиной серьезной обеспокоенности как местных властей, так и высшего партийно-советского руководства страны. Особую тревогу у них, особенно на завершающем этапе коллективизации, стала вызывать способность «сектантов» выполнить роль объединяющего фактора и вождя для единоличников.

К 1934 г. приблизительно треть крестьянских хозяйств России сохраняла свое единоличное состояние, адаптировавшись к новой социально-экономической обстановке. Это обстоятельство расценивалось руководством страны как главная причина замедления темпов коллективизации, что, в свою очередь, привело к смене государственного курса в деревне, ориентированного с середины 1934 г. на полную ликвидацию группы крестьян-единоличников. В качестве главного рычага ликвидации единоличных хозяйств выступало налогообложение, которое, по авторитетному мнению историка российского крестьянства В. А. Ильиных, стало с этого времени носить в их отношении реквизиционный характер[281]. Резкое увеличение ставок сельскохозяйственного налога для единоличников, а равно самообложение и сборы на нужды культурно-бытового и жилищного строительства, изменение принципов их привлечения к обязательным поставкам зерна, молока и мяса, введение осенью 1934 г. дополнительного («единовременного») налога на единоличные хозяйства, а также право судебных органов производить конфискацию имуществ единоличников в случае невыполнения ими денежных налогов и государственных поставок привели к разорению и резкому сокращению числа единоличных хозяйств[282].

Налоговое давление со стороны государства закономерным образом вызывало сопротивление единоличных крестьян, выражавшееся в первую очередь в отказе платить налоги и выполнять натуральные государственные поставки. Нередко во главе «саботирующих» единоличников оказывались верующие, из них же формировались группы, наиболее бескомпромиссно выступавшие против разорительного и несправедливого обложения, апеллировавшие при этом к авторитету христианских норм и заповедей.

В Сибири партийные и советские работники районного звена традиционно расценивали «сектантов» в качестве одной из наиболее враждебных коллективизации групп в деревне. Так, реагируя на директиву Запсибкрайкома ВКП(б) от 27 марта 1933 г., в которой давалось указание руководству районов края подготовиться к массовой операции по очистке колхозов, совхозов, предприятий и выселению из сельской местности «классово враждебного элемента», функционеры Назаровского района предложили в том числе выселить «баптистов — руководителей баптистских кружков — занимающихся антисоветской агитацией»[283]. С аналогичным предложением в июне 1934 г. выступило руководство Иконниковского райкома ВКП(б). Как следует из докладной записки о крестьянах-единоличниках и необходимости изменения политики по отношению к ним, «бригадирами единоличников», возглавляющими их и оказывающими наиболее активное сопротивление попыткам властей привлечь единоличников на помощь совхозам и колхозам, являлась «самая меньшая, но самая твердая, антисоветски настроенная» группа в составе бывших кулаков и верующих. В качестве наиболее показательного примера приводилась попытка привлечь население пос. Круглый Бутовского сельсовета на помощь совхозу № 229. Население поселка — «единоличники, и притом много из них баптистов», наотрез отказалось: «Никуда работать не пойдем, мы вам не батраки». Районное руководство видело только один способ успешного завершения коллективизации — удалить из деревни все «кулаческие» и антисоветские элементы и усилить налоговое давление на единоличников[284].

Подобные ходатайства местных органов власти находили живой отклик и понимание на самом верху. 23 апреля 1935 г. Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело вопрос о баптистах, саботирующих мероприятия советской власти. Поводом для рассмотрения вопроса послужила шифротелеграмма секретаря Запсибкрайкома Р. И. Эйхе от 21 апреля 1935 г. в адрес ЦК ВКП(б), И. В. Сталина и В. М. Молотова[285]. Документ настолько показателен для характеристики политики коммунистического руководства в отношении «сект» в середине 1930-х гг., что заслуживает полного цитирования: «В Плешковском сельсовете Бийского района проживало больше ста семей баптистов, которые демонстративно отказываются выполнять мероприятия советской власти, ряд лет открыто саботируют ее мероприятия и не выполняют никаких государственных обязательств, чем разлагают окружающее население и вызывают возмущение со стороны лучшей части колхозников. За последние 2–3 года за контрреволюционные выступления половина их осуждена. Сейчас отказались сеять. На вопросы представителей власти и следственных органов не отвечают. О[б] их поведении было доложено во время пребывания в крае т.т. Молотову и Кагановичу. Считаю политически необходимым выселить оставшиеся 55 семейств в административном порядке органами НКВД в Нарымский округ. Просим это мероприятие санкционировать»[286].

23 апреля 1935 г. опросом членов Политбюро ходатайство Р. И. Эйхе получило санкцию руководства страны, НКВД было поручено произвести в административном порядке высылку из с. Плешково Бийского района 55 семей баптистов[287]. В мае 1935 г. решение Политбюро было выполнено, на спецпоселение в Нарымский округ отправлено 46 семей единоличников-сектантов, «саботирующих выполнение гособязательств», численностью в 163 чел.[288]

Предыстория же депортации плешковских баптистов такова. Группа единоличников с. Плешково Бийского района под руководством Г. П. Смертина[289] и баптистов К. Г. Ходырева и Т. К. Сибирцева начиная с 1928 г. систематически отказывалась от выполнения государственных обязательств и контактов с представителями властей[290].

Первоначально в состав группы входило около 20 баптистов и православных. В 1929 г. Смертин был осужден на три года лишения свободы, в декабре 1930 г. были арестованы и осуждены еще семеро «главарей» группы. Летом 1931 г. чекистами в рамках агентурной разработки «Непримиримые» было проведено изъятие 12 членов группы, которые после четырехмесячного следствия были освобождены как «социально близкие».

В 1932–1933 гг. за отказ от выполнения государственных обязательств и саботаж мероприятий советской власти были осуждены 50 жителей с. Плешково. Арест членов первой группы в составе 25 чел., в т. ч. двух православных священников и трех монахинь, был произведен 25 марта 1932 г., а 13 июня 1932 г. все они были осуждены особой тройкой ПП ОГПУ по ЗСК и приговорены по ст. 58–10, 11 УК РСФСР к срокам от трех до пяти лет лишения свободы. Пятеро участников второй группы были также арестованы в один день — 14 сентября 1932 г. и приговорены к лишению свободы на срок от трех до десяти лет.

Рассмотрев на своем заседании 4 сентября 1933 г. вопрос о саботаже со стороны 53 единоличных хозяйств Плешковского сельсовета, «выразившемся в отказе приема платежных извещений по хлебу, а также и налогам», Бийский райком ВКП(б) обязал начальника Бийского РО ОГПУ Ф. Г. Худолеева-Громова провести расследование, а также постановил: «Принимая во внимание проявление из года в год организованного саботажа со стороны значительного количества единоличных хозяйств […] просить крайком ВКП(б) о разрешении изъятия по линии ОГПУ руководителей и организаторов этой группы». Спустя два дня, 6 сентября 1933 г., 20 единоличников во главе с Г. П. Смертиным были арестованы чекистами и приговорены 25 октября 1933 г. судебной тройкой ПП ОГПУ по ЗСК к 10 годам лишения свободы по ст. 58–10, 11 УК РСФСР.

Очередная группа плешковских баптистов-«саботажников» в составе 6 чел. была арестована 4 апреля 1935 г., за две недели до отправки телеграммы Р. И. Эйхе. 13–14 мая 1935 г. выездной сессией спецколлегии Западно-Сибирского краевого суда в г. Бийске двое из них — Т. Г. Иванов и И. С. Комов — были осуждены к высшей мере наказания, остальные — И. Н. Гладких, В. С. Мерзликин, М. Г. Иванов и Д. Г. Коновалов — к лагерям сроком от пяти до десяти лет[291]. Все приговоренные относились к «группе риска» — верующие, единоличники, В. С. Мерзликин в 1932 г. уже был репрессирован за отказ от военной службы и имел двух осужденных родственников. Как следует из приговора суда, с 1929 г. группа под руководством «кулака Смертина» занималась контрреволюционной деятельностью, направленной «на срыв и противодействие всех мероприятий советской власти», систематически проводя нелегальные сборища, не пуская своих детей в школу, отказываясь признавать сельсовет и выполнять все государственные обязательства. 72 хозяйства, входившие в состав группы, за время с 1930 по 1935 г. не внесли налогов на общую сумму 39 941 руб., не сдали в счет государственных поставок 514 ц зерна и 84 ц мяса[292].

Пассивное сопротивление оказывали властям также сектанты-иоанниты[293] Тюменцевского района Западно-Сибирского края. Судебной тройкой ПП ОГПУ по ЗСК 25 октября 1933 г. на сроки от 5 до 10 лет лишения свободы были осуждены 23 жителя сел Мезенцево, Макарово, поселков Тульский и Нижне-Медведский Тюменцевского района, арестованные 9 сентября 1933 г. Члены секты, именовавшие себя «божанами» (по имени одного из руководителей, «твердозаданца» Дмитрия Божана), считали советскую власть порождением Антихриста и отказывались вступать в колхозы, платить налоги, продавать государству продукты, саботировали хлебозаготовки и т. д.[294] Материалы архивно-следственных дел дают также основание предполагать, что в ходе ликвидации данной организации «церковников» вместе с сектантами-иоаннитами был репрессирован ряд баптистов, проживавших c ними по соседству в селах Макарово, Тюменцево, Мезенцево, поселках Тульский, Нижне-Медведский Тюменцевского района, а также в с. Усть-Мосиха Ребрихинского района. Здесь к 1933 г. насчитывалось около 100 баптистов, которые также отказывались нести воинскую повинность, вступать в колхозы, платить налоги[295].

Осенью 1935 г. чекистами Тюменцевского района была вскрыта очередная группа иоаннитов, саботировавших требования властей. «В момент помола зерна на своей нелегальной мельнице, замаскированной в яме, на которой рос подсолнух и куда была проведена сигнализация», были арестованы 15 чел.[296] Как гласил приговор выездной сессии краевого суда под председательством Н. Г. Афанасьева, работавшей 9–11 сентября 1935 г., верующие «из года в год не выполняли государственных обязательств», в 1935 г. поставили «себе в задачу организовать контрреволюционный саботаж по выполнению государственных обязательств по зернопоставкам», для выполнения этой цели собирали нелегальные собрания и вели контрреволюционную агитацию среди единоличников Мезенцевского сельсовета.

В число осужденных входили 6 чел., уже репрессированных как «божане» в 1933 г., но совершивших побег из мест заключения. Вместе с «божанами» были также осуждены баптисты. Так, к 10 годам лишения свободы был приговорен А. Ф. Ларин, в доме которого в с. Усть-Мосиха происходили религиозные собрания баптистов. По показаниям его односельчанина А. Ф. Мысника, в 1935 г. были арестованы и осуждены за контрреволюционную агитацию 13 баптистов. Несколько баптистов были тогда же арестованы «за хлеб», но были освобождены после сдачи зерна государству. Принадлежность к группе риска четко осознавалась верующими — так, в 1936 г. один из односельчан заметил И. Ф. Мыснику[297], что если он будет и далее состоять в баптистской секте, то его арестуют, на что Мысник дал характерный ответ: «Пускай меня посадят, но я буду продолжать свое дело, а кто не верит в страдания Спасителя, тот является Антихристом»[298]. О том, как верующие могли выступать в деревне в качестве центра антиколхозной оппозиции, также наглядно свидетельствуют материалы процесса над группой баптистов с. Тяхта Кытмановского района Западно-Сибирского края, прошедшего в сентябре 1935 г. На скамье подсудимых оказались баптисты Т. М. Петренко, А. К. Кавешников и С. Г. Черков. Все трое — единоличники, в прошлом зажиточные крестьяне, обвинялись в антисоветской агитации, отказе от уплаты налогов, невыполнении хлебозаготовок и мясопоставок[299]. Руководитель группы, существовавшей с 1905 г. и состоявшей на тот момент из 17 чел., Петренко ходил с Евангелием по домам колхозников, проповедовал, причем в ходе проповедей неоднократно заявлял, что колхозы развалятся, на их месте возродятся религиозные общины, «не будет их [колхозов] и также не будет и советской власти»[300].

Кавешников агитировал односельчан выходить из колхоза, так как «там Антихристы кормятся чужим трудом»[301].

Но самым большим преступлением, с точки зрения суда, было то, что ряд крестьян стал поступать по примеру баптистов. Жившие с ними на одном участке 12 домохозяев отказались производить платежи в пользу государства, в результате чего «сельсовет уборочную сорвал, хлебопоставки не выполняет по колхозам, а единоличный сектор совсем ничего не выполняет, получаются массовые невыходы на работу колхозников и сам выход из колхозов»[302]. На суде Т. М. Петренко заявил: «Я борец с советской властью и с бандитами советской власти, работники все соввласти — самозванцы, которых не выбирают, а они сами поступают и лезут со свиным рылом в советский огород […] У колхозников глаза собачьи». Петренко был осужден по ст. 58–10 УК — к пяти годам ссылки с конфискацией имущества, А. К. Кавешников — к двум годам лишения свободы и С. Г. Черков — к году исправительно-трудовых работ[303]. В марте 1936 г. выездной сессией краевого суда под председательством Т. Т. Блекиса Петренко был повторно осужден за антисоветскую агитацию и приговорен к пяти годам тюрьмы.

Еще одним крупным инцидентом, привлекшим внимание высшего руководства страны, стала история противостояния духоборцев-единоличников Целинского района Азово-Черноморского края и местных властей. 10 августа 1936 г. Е. М. Ярославский отправил секретарю ЦК ВКП(б) Н. И. Ежову докладную записку ответственного редактора журнала «Безбожник» Ф. М. Путинцева о «Положении и настроениях духоборцев-единоличников Целинского района Азово-Черноморского края»[304]. По мнению Ярославского, записка заслуживала самого серьезного внимания и он спрашивал о том, стоит ли ознакомить с документом И. В. Сталина[305].

Осенью 1935 г. и весной 1936 г., протестуя против чрезмерного налогообложения и произвола местных властей, требующих с разоренных хозяйств уплаты налогов, духоборы в массовом порядке отказались сеять и платить налоги, а 240 домохозяев[306] обратились с заявлением во ВЦИК, что «будут жаловаться Лиге Наций, если им не помогут». Для урегулирования ситуации в район 28 мая 1936 г. был направлен член ВЦИК, ЦИК и ЦКК ВКП(б) А. В. Шотман, которого сопровождали начальник Секретно-политического отдела (СПО) УНКВД по Азово-Черноморскому краю А. А. Волков и председатель Целинского РИК В. Н. Андреев[307].

Перед комиссией предстала удручающая картина: с весны 1935 г. духоборы-единоличники не сеяли, т. к. у них не было лошадей и инвентаря. Несмотря на это, до них доводился план посевов, а за невыполнение этих планов их отдавали под суд по ст. 60 и 61, также некоторые духоборы были осуждены спецколлегией крайсуда по ст. 58–10 УК РСФСР[308]. Во всех общинах, которые посетила комиссия, положение единоличников было одинаковым: все их имущество подверглось конфискации[309], покупателями конфиската, как правило, выступали односельчане-колхозники. Единоличники жили за счет подаяний родственников-единоверцев, в т. ч. колхозников, некоторые распродавали утаенное от конфискации имущество.

Результатом работы комиссии А. В. Шотмана стало распоряжение вернуть духоборам незаконно изъятое имущество — около 50 коров, но подала жалобу и получила обратно корову только одна духоборка, остальные верующие заявили, что «коров все равно опять отнимут, и не в коровах дело, что они просят не коров им дать, а жизнь и свободу»[310]. Главным требованием духоборов было утверждение в Центре устава их общин-коммун, в которых они жили со дня приезда в бывший Сальский округ до 1930 г., «где не будет ни старших, ни младших, а продукты будут выдаваться по едокам». Духоборы заявляли, что не хотят иметь частной собственности, для них нет кулаков и бедняков, все они братья. Свое неприятие уже имеющихся колхозов они объясняли тем, что не признают насилия, убийств, мяса не едят, «а в колхозе их все это заставляют делать». Причину непомерного налогообложения духоборы усматривали в своем единоличном статусе и просили разрешить им поселиться общиной отдельно от духоборов-колхозников. В этом случае они готовы были «жить мирной жизнью» и выполнять все законы советской власти.

Разъяснения А. В. Шотмана о невозможности «сектантских» колхозов верующие проигнорировали, равно как и предложение ехать на заработки, где «командуют те же бригадиры», как в колхозе, и заявили, что «хлеборобами родились и хлеборобами умрут»[311]. Сам А. В. Шотман в докладной записке выразился резко отрицательно о возможности удовлетворения требований верующих, заявив, что это вызвало бы «уход еще не окрепших духоборов из колхозов, дало бы в руки „духовных вождей“ сильное оружие для борьбы против „безбожных“ колхозов».

Ф. М. Путинцев, побывавший в Целинском районе после А. В. Шотмана, присутствовал при развитии конфликта[312]. В канун ежегодного духоборческого праздника Петрова дня Хлебодарненский сельсовет посетили уполномоченные от религиозных общин и демонстративно сдали воинские билеты и бланки государственных обязательств[313]. Свои огороды, которые отныне стали для них фактически единственным источником существования, духоборы стали обрабатывать коллективно в доказательство того, что уже живут коммуной, от уборки хлеба отказались, заявив, что хлеб все равно отберут. Но руководство района в лице секретаря райкома ВКП(б) Золотова предупредило верующих, что вне зависимости от этого они должны будут уплатить налог с числящейся у них земли. По утверждению Путинцева, многие духоборы, в том числе дети, были серьезно истощены и не имели никакого топлива на зиму. Завершалась записка Путинцева критикой административных перегибов местных властей и слабой антирелигиозной пропагандой.

Результатом докладных записок А. В. Шотмана и Ф. М. Путинцева стали меры, принятые властями Азово-Черноморского края в отношении духоборов. В частности, 1 сентября 1936 г. прокурор Управления Прокуратуры НКЮ РСФСР Брагинский сообщил в Комиссию по культам при ЦИК СССР о том, что прокуратурой края опротестованы приговоры судов по четырем делам в отношении духоборов, а также информировал о предании суду колхозника-активиста Макеева, допустившего летом 1936 г. бесчинства в отношении верующих. Также было принято решение об ассигновании духоборам 50 тыс. руб. на возмещение стоимости изъятого имущества и выделении семян.

Однако половинчатые уступки со стороны властей не удовлетворили духоборов, радикально настроенных в своем неприятии колхозной системы. В записке, отправленной 15 сентября 1936 г.

^{Н. И. Ежову}[314], сообщалось о том, что несмотря на принятые крайисполком меры, «600 человек духоборов […] все же отказываются работать, не сеют, и требуют чтобы „им дали жить, как они хотят“»[315]. 10 апреля 1937 г. духоборы общин «Успение» и «Трудовая» безуспешно просили ВЦИК разрешить им переселиться на пустующие земли, т. к. «мы, духоборцы, являемся из предвеков христиане-хлеборобы и в настоящее время мы живем, окруженные колхозами, а также и наша доля земли закреплена в пользование колхозами, без чего мы не можем жить и питать самих себя, а также детей наших»[316].

Но ситуация изменялась только в худшую сторону, как об этом свидетельствует ходатайство, поданное духоборами общин «Успение» и «Трудовая» 8 июня 1937 г. на имя И. В. Сталина[317]. В нем духоборы писали о «разоренном и гибельном положении духоборцев-общинников» в результате того, что районные и краевые власти «отобрали все наши средства производства, забрали продуктовые средства[318], также и одежду, впоследствии забрали наших старших братьев, отцов и матерей и неизвестно по каким причинам». С ходатайством в Москву были отправлены Н. Сухарев и А. Трофименков, которым в мае 1937 г. удалось встретиться с П. А. Красиковым. Местные власти, мстя за действия ходоков, с санкции начальника районного отдела (РО) НКВД Еуждина скосили на сено засеянные духоборами 11 га ржи. Духоборы не видели для себя иного выхода, как объявление голодовки: «Оставим наши дома и все остальное мелкое хозяйство и совместно с детьми и стариками пойдем в районный или краевой комитет, пусть убирают нас, как убитую плоть»[319].

Можно утверждать, что отказ верующих от выполнения государственных обязательств, носивший во времена нэпа эпизодический и случайный характер и практиковавшийся, как правило, только сектами православного толка, наиболее непримиримо настроенными против советского государства, в результате конфискационного характера налогообложения единоличных хозяйств в 1934–1935 гг. стал одним из главных способов сопротивления колхозной системе. В качестве дополнительной причины изменения позиции «сектантов» в отношении уплаты налогов можно назвать также жесткую антирелигиозную политику времен коллективизации, способствовавшую сближению позиции радикальных православных сектантов и верующих-нонконформистов из числа протестантов. Сопротивление верующих вступлению в колхозы и факты отказов от выполнения налогов стали дополнительным аргументом для включения «сектантов» в качестве целевой группы одной из самых крупных репрессивных акций сталинского режима — массовой операции по приказу НКВД № 00447 от 30 июля 1937 г.

Большой террор 1937–1938 гг. 2 июля 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло печально известное решение «Об антисоветских элементах», потребовав взять на учет всех возвратившихся из ссылки «кулаков» и уголовников «с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки», а менее опасные элементы были бы подвергнуты высылке. На следующий день шифротелеграммой № 266 руководство НКВД отдало соответствующий приказ начальникам управлений. Старт Большому террору был дан.

Хотя верующие, в том числе члены неопротестантских церквей баптистов, евангельских христиан, меннонитов, адвентистов седьмого дня, пятидесятников и др., не упоминались конкретно в этих документах, именно они стали одной из целевых групп террора. В соответствии с приказом наркома внутренних дел СССР Н. И. Ежова № 00447 от 30 июля 1937 г., знаменовавшего собой начало самой массовой репрессивной, так называемой кулацкой операции НКВД по уничтожению последних «несоциалистических элементов» и ликвидации «повстанческой базы» в СССР на случай войны, «сектанты» должны были быть уничтожены как одни из «главных зачинщиков всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений». Репрессии также распространялись на «наиболее активных» «сектантских активистов, церковников», которые к моменту начала операции содержались в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях[320].

Включение членов неопротестантских конфессий в перечень групп, подлежавших уничтожению, было обусловлено рядом факторов. После удара, нанесенного религиозным организациям в период коллективизации, партийно-советское руководство на местах перестало рассматривать борьбу с религией в качестве одной из приоритетных задач. Отсутствие в 1930-е гг. специальных решений руководства ВКП(б) по «религиозному» вопросу, резкое сокращение как количества, так и активности организаций Союза воинствующих безбожников СССР, прекращение публикаций на антирелигиозную тему в газетах также привели к тому, что большинство партийных организаций расценивали борьбу с религией как пройденный этап.

Актуализация проблемы борьбы с религиозными организациями произошла в ходе принятия Конституции 1936 г. и подготовки к выборам в Верховный Совет СССР. Отмена ограничений на участие в выборах, в том числе для служителей культа, а также декларации о «расширении советской демократии» привели к тому, что у части населения действительно возникла надежда на то, что государство откажется от гонений на религию. Во всех регионах Советского Союза выдвигались требования вернуть верующим церкви и молитвенные дома, разрешить отправление религиозных ритуалов, о чем было проинформировано руководство партии.

В январе 1937 г. заместитель заведующего отделом культуры и образования ЦК ВКП(б) С. М. Тамаркин сообщил секретарям ЦК Л. М. Кагановичу, А. А. Андрееву и Н. И. Ежову о плачевном состоянии антирелигиозной пропаганды в СССР и усилившейся активности «церковников» всех исповеданий. По его данным, на территории страны функционировало 20 тыс. церквей и мечетей, 24 тыс. служителей культа и 600 тыс. церковных активистов вели свою подрывную деятельность, антирелигиозная работа была повсюду свернута[321]. О провале антирелигиозной деятельности свидетельствовали и результаты Всесоюзной переписи населения, проведенной в январе 1937 г.

В сложившейся ситуации власти расценивали евангельские церкви как наиболее опасные из-за возможности в силу особенностей вероисповедания отправлять культ без наличия церковной организации и рукоположенных священнослужителей, не взирая на отсутствие официальной регистрации. То, что именно «сектантам» предстояло стать одной из жертв Большого террора, подтверждают материалы февральско-мартовского 1937 г. Пленума ЦК ВКП(б). Направленность обсуждения на пленуме была задана докладом А. А. Жданова о задачах партийных организаций в связи с предстоящими выборами. Призвав партийные организации «быть готовыми к избирательной борьбе», Жданов назвал и потенциальных противников, готовых активно использовать представившиеся «легальные возможности» — «попы всех рангов и мастей»[322]. Тема была поддержана и развита в выступлениях ряда партийных функционеров.

Особенно акцентировал внимание И. В. Сталина на «сектантской проблеме» секретарь Азово-Черноморского крайкома ВКП(б) Е. Г. Евдокимов: «Сейчас мы столкнулись с тем, что за сектантами никто не смотрит, „Безбожник“ ничего не делает… Партийные организации не знают, что у них там делают сектанты. Мало того, надо сказать, Николай Иванович (Ежов. — А. С.), что и чекисты за ними не наблюдают». В ответ на реплику И. В. Сталина «Чего же ты, товарищ Евдокимов, смотришь?» последовали уверения в подготовке репрессивных мер[323].

Подвергнутый критике руководитель СВБ Е. М. Ярославский также призвал не ослаблять борьбу с религиозными организациями, которые «представляют собой организацию для подготовки антисоветских выборов по всей стране». По данным Ярославского, на тот момент существовало около 39 тыс. зарегистрированных общин и групп, объединявших около миллиона только «религиозного актива», а также несколько тысяч «сектантских организаций, не зарегистрированных, подпольных, тайных»[324]. Последние, по мнению Ярославского, были особенно опасны, так как «они собирают в этом религиозном подполье самых оголтелых людей, устраивают антисоветские организации»[325].

Косвенно, но весьма симптоматично затронул на пленуме вопрос о сектантах и оперативной «работе» в их отношении глава НКВД Н. И. Ежов. Критикуя методы работы с агентурой, практиковавшиеся в НКВД при Г. Г. Ягоде, он заявил: «Вдруг нечаянно видели, что предположим в такой-то области сектанты или попы какие-нибудь немножко активизировались. Спрашивают — есть у вас агентура? Нет. Директива: давай, вербуй агентуру. В три дня, в неделю доносят — навербовали 200 человек агентов. Самая сплошная кампанейщина…»[326] Выступая 11 марта 1937 г. перед мобилизованными на работу в НКВД молодыми коммунистами и комсомольцами, Ежов вновь привел сектантов в качестве примера, объясняя новоиспеченным чекистам специфику работы по разложению религиозных организаций[327].

В пользу предположения, что выделение «сектантов» в особую целевую группу террора было инициативой высших функционеров партии, свидетельствует также записка, направленная 20 мая 1937 г. Г. М. Маленковым И. В. Сталину. Речь в ней шла об отмене постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 г., регулировавшего церковно-государственные отношения[328]. По мнению Маленкова, постановление сыграло негативную роль «в создании организационной основы для оформления наиболее активной части церковников и сектантов». Указывая на положение декрета, согласно которому для регистрации религиозного общества необходимо было заявление 20 учредителей, Маленков писал: «Как видим, уже сам порядок регистрации требует организационного оформления двадцати наиболее активных церковников. В деревне эти люди широко известны под названием „двадцатки“. На Украине для регистрации религиозного общества требуется не двадцать, а пятьдесят учредителей […]. Считаю целесообразным отменить этот декрет, содействующий организованности церковников. Мне кажется, что надо ликвидировать „двадцатки“ и установить такой порядок регистрации религиозных обществ, который не оформлял бы наиболее активных церковников. Точно так же следует покончить, в том виде, как они сложились, с органами управления церковников». В заключение Маленков еще раз подчеркивал, что «декретом мы сами создали широко разветвленную, враждебную советской власти, легальную организацию. Всего по СССР лиц, входящих в „двадцатки“, насчитывается около шестисот тысяч»[329].

Начало «кулацкой» операции в Западной Сибири, как и в целом по стране, было назначено на 5 августа 1937 г., НКВД приказывалось закончить ее за четыре месяца. Каждой области/краю Политбюро ЦК ВКП(б) были определены лимиты арестов и расстрелов. Часть из подлежавших уничтожению «контингентов» была арестована в течение июля, чтобы «тройки» смогли начать свою работу с первого дня начала операции.

Советско-партийное руководство края и органы политической полиции на протяжении 1920–1930-х гг. активно выступали против сект, расценивая необходимость борьбы с ними как одну из специфических черт Сибири[330]. «Кулацкая операция» давала чекистам возможность раз и навсегда решить «сектантскую» проблему в Сибири.

Начальники подразделений НКВД Западной Сибири получили инструкции о подготовке репрессивной операции 25 июля 1937 г. от начальника УНКВД по ЗСК С. Н. Миронова. В числе «гнезд контрреволюции», которые предстояло разгромить, он потребовал произвести массовые аресты сектантов[331]. Во всех районных отделениях НКВД на основании имевшихся материалов и агентурных разработок были составлены списки, в которые в том числе включили «антисоветский актив церковников и сектантов»[332].

Как следует из телеграммы С. Н. Миронова, направленной 9 августа 1937 г. руководству НКВД, к 5 августа в Западно-Сибирском крае уже было арестовано 12 686 чел., подлежавших расстрелу. Показательно, что в день начала операции в Новосибирске по решению крайкома ВКП(б) прошло совещание по вопросам антирелигиозной работы, на котором обсуждались факты «активности церковников против положения о выборах в Верховный Совет СССР»[333].

Объем работы не позволяет подробно охарактеризовать репрессии в отношении верующих во всех регионах Западной Сибири[334]. Ниже анализируются данные лишь о наиболее значительном деле в отношении евангельских верующих в Западно-Сибирском крае в 1937 г. — «деле Кухмана», описывается разгром в 1937–1938 гг. одной из крупнейших баптистских общин Сибири — Славгородской, а также приводится статистика репрессий, полученная в результате обработки протоколов заседаний судебной тройки УНКВД по Алтайскому краю[335].

Дело «шпионско-диверсионной организации среди сектантов Сибкрая» во главе с краевым уполномоченным евангельских христиан О. И. Кухманом было самым крупным «сектантским» делом, сфабрикованным чекистами в 1937 г. в Сибири. По их версии, Кухман выполнял задание председателя ВСЕХ Я. И. Жидкова, приказавшего создать в Западной Сибири из евангельских христиан, баптистов и адвентистов седьмого дня «сеть разведчиков, способных проводить шпионаж, диверсию и террор»[336].

О. И. Кухмана арестовали 14 апреля 1937 г., задолго до начала «массовой» операции. Сотрудники СПО УНКВД по ЗСК добивались от него признания в контрреволюционной деятельности сектантских общин и сотрудничестве с немецким консульством в Новосибирске. Вместе с Кухманом как руководитель «сектантской заговорщицкой организации» был арестован проповедник общины евангельских христиан рабочего поселка Болотное В. С. Попиначенко. Начиная с июня 1936 г. Болотнинский РО НКВД с помощью осведомителей и агентов вел разработку общины в рамках агентурного дела «Последователи»[337]. Наличие в общине немцев, а также обнаруженный при обыске у Попиначенко в его записной книжке адрес немецкого консульства в Новосибирске оказались для чекистов достаточным основанием для обвинения в шпионаже в пользу Германии.

По отношению к О. И. Кухману был применен традиционный набор следствия: смена «злых» и «добрых» следователей, многочасовые «высидки» без еды и сна, угрозы и ругань. Развязка наступила в начале июня 1937 г., когда чекисты пригрозили расправиться с его семьей. Сломленный в ходе многомесячного следствия, Кухман дал требуемые признательные показания на наиболее активных деятелей новосибирских общин евангельских христиан, баптистов и адвентистов[338]. На основании его показаний в июне 1937 г. были арестованы десять лидеров различных евангельских общин Новосибирска и края, которым предъявили обвинение в создании «контрреволюционного блока». Так, в отношении баптистов обвинение основывалось на том, что руководитель новосибирской общины Ф. П. Куксенко обратился осенью 1936 г. к Кухману с просьбой разрешить использовать для собраний общины молитвенный дом евангельских христиан[339].

Непосредственно по «делу Кухмана» в Новосибирске в апреле — июне 1937 г. были арестованы и постановлением тройки УНКВД по ЗСК 28 августа 1937 г. осуждены 26 чел. — баптисты, евангельские христиане и адвентисты, из них 18 чел. приговорены к расстрелу. Всего же в 1937 г. по делу «шпионско-диверсионной организации среди сектантов Сибкрая» под руководством О. И. Кухмана, согласно отчету УНКВД по Новосибирской области, было репрессировано 793 чел.[340] Так, в рамках «дела Кухмана» подверглась разгрому одна из крупнейших общин Кузбасса — евангельских христиан г. Прокопьевска. Всего Прокопьевским городским отделом (ГО) НКВД по делу «организации» было арестовано 20 чел., из них 10 сентября 1937 г. тройка УНКВД по ЗСК приговорила 18 чел. к расстрелу и двух — к 10 годам лагерей. Помимо верующих, во главе с проповедником И. С. Кондрашевым и председателем совета общины Ф. Я. Зимониным в состав группы по принципу амальгамы чекисты включили ряд должностных лиц треста «Прокопьевскуголь». По замыслу следователей, при такой поддержке «сверху» рядовым участникам «организации» было легче осуществить вредительские акции[341].

По приказу начальника СПО ГУГБ НКВД СССР М. И. Литвина 20 августа 1937 г. О. И. Кухман был этапирован в Москву. Военная коллегия Верховного Совета СССР под председательством В. В. Ульриха 15 декабря 1937 г. приговорила его к расстрелу[342]. «Дело Кухмана» было использовано чекистами для дальнейшего развязывания репрессий в отношении руководства евангельских верующих в Москве и Сибири.

Община баптистов г. Славгорода в 1920–1930-е гг. была одной из наиболее крупных неопротестантских общин Сибири. Это, в свою очередь, предопределило повышенное внимание к ней со стороны партийно-советских органов и политической полиции. Как минимум трижды — в 1920 г., в 1929 г. и в 1934 г. — местные власти пытались дезорганизовать общину, лишив ее молитвенного дома. Но, несмотря на все гонения, община смогла отстоять свои права, обеспечив тем самым легальное существование вплоть до начала Большого террора. Именно на нее обращало внимание руководство краевого совета СВБ летом 1936 г., квалифицировав общину в количестве 104 чел. как «одну из крупнейших организаций сектантов» в Сибири. История ее разгрома репрезентативно демонстрирует размах преследований евангельских верующих в ходе осуществления «кулацкой операции».

Первая группа баптистов г. Славгорода была репрессирована в конце августа — сентябре 1937 г. в качестве составной части «дела Кухмана». 23 августа 1937 г. в Славгороде по обвинению в организации баптистских «контрреволюционно-повстанческих организаций по ЗСК и в ряде других городов СССР», проведении антисоветской агитации и шпионской деятельности был арестован один из бывших видных деятелей Дальневосточного союза баптистов пресвитер С. В. Петров[343]. Его деятельность оказалась настоящим подарком для чекистов — освободившийся в начале 1935 г. из заключения, Петров в поисках места пресвитера в 1936–1937 гг. объехал большое количество баптистских общин СССР, проповедуя и встречаясь с их руководством[344].

Поскольку в 1935–1936 гг. С. В. Петров был членом Новосибирской общины баптистов и хорошо знал руководителя баптистов Ф. П. Куксенко и лидера евангельских христиан О. И. Кухмана, чекистам легко было представить его в качестве эмиссара «кухмановской» организации. Уже 4 сентября 1937 г. Петров «признался» в том, что якобы получил в конце 1935 г. от бывшего заместителя председателя Дальневосточного союза баптистов П. Я. Винса и Куксенко, которые в свою очередь якобы действовали от имени Кухмана, задание проехать для усиления работы сектантской контрреволюционной повстанческой организации в 1936 г. по городам Западно-Сибирского края, а также связаться с другими «сектантскими» организациями по СССР[345].

Пять проповедей, прочитанных С. В. Петровым летом 1937 г. в молитвенном доме Славгородской общины, были использованы чекистами для обоснования включения Славгорода в общую схему общесибирского «сектантского» заговора. По делу «контрреволюционно-повстанческой организации, существовавшей среди баптистов в г. Славгороде», вместе с Петровым в июле — сентябре 1937 г. были арестованы 13 баптистов во главе с руководителем общины Н. С. Аносовым. У всех арестованных в качестве доказательства их контрреволюционной деятельности были изъяты Библии и прочая религиозная литература. Баптисты, если верить материалам следствия, активно и достаточно открыто вели в городе религиозную агитацию, «доказывая… правильность баптистского учения, так как это единственный путь спасения народа», в результате чего неоднократно предупреждались по месту работы.

Практически от всех арестованных следствие добилось признания в организации вредительской деятельности на жизненно важных объектах г. Славгорода. Чекистам также было важно продемонстрировать интеграцию славгородских баптистов в сеть всеобщего «сектантского» заговора, поэтому от Н. С. Аносова получили показания о том, что с весны 1937 г. указания на проведение вредительской деятельности якобы поступали в Славгород через С. В. Петрова от бывшего председателя Федеративного союза баптистов СССР РО НКВД Ковешниковым было подготовлено обвинительное заключение, 26 сентября 1937 г. тройка УНКВД по ЗСК приговорила девятерых баптистов к расстрелу, трех — к 10 и двух — к 8 годам лишения свободы.

В ходе следствия по делу Петрова — Аносова руководством Славгородского РО НКВД 25 августа 1937 г. было принято решение выделить в качестве отдельного дело «баптистов на элеваторе», в рамках которого 10 сентября 1937 г. тройкой УНКВД по ЗСК к расстрелу были осуждены рабочие Славгородского элеватора А. Т. Перекрест, Т. М. Гайдук, Г. Д. Гапченко, Е. И. Охрименко и И. Т. Калусенко. Все баптисты дали признательные показания о готовности провести диверсию в случае начала войны[346].

По другому «баптистскому» делу, выделенному из группового производства, тройкой УНКВД по ЗСК 1 октября 1937 г. были приговорены к разным срокам заключения милиционер Славгородского РОМ А. П. Вервейко, рабочий Кожсиндиката Л. М. Клименко и служащий сельскохозяйственного техникума Р. К. Литке. Вервейко, сын репрессированного баптиста, был арестован 18 сентября 1937 г. за то, что передавал заключенным в КПЗ баптистам записки и предупредил об аресте баптиста И. М. Рубановича, который в итоге сумел скрыться. Обвинения в отношении двух остальных арестованных были стандартными — баптистская антисоветская агитация, устройство религиозных собраний в дни революционных праздников[347].

В качестве «филиала» Славгородской повстанческой баптистской организации была также репрессирована группа баптистов — рабочих Славгородского железнодорожного узла[348]. В основу дела лег донос секретаря парткома депо Щербакова в оперпост НКВД от 25 июня 1937 г. В доносе сообщалось, что «машинист депо Славгород Усачев (баптист) все время ведет антисоветскую агитацию», в частности, на профсоюзном собрании заявил, что параграф конституции, где говорится о свободе слова, не выполняется, а парторг и иже с ним — проходимцы[349].

Ф. В. Усачев действительно давно раздражал руководство депо. По показаниям одного из свидетелей, «в 1934 г. и в последующие годы от баптистов… на общих собраниях партийное и профсоюзное руководство и политотдел требовали, чтобы они перестали выполнять свои религиозные верования и отказались от них, в противном случае им предлагали оставить работу в депо». Усачев на собраниях вступался за товарищей, заявляя, «что нам до их религиозного верования нет дела и увольнять их за это нельзя, поскольку они к своей производственной деятельности относятся честно»[350].

Наряду с Ф. В. Усачевым, в июле — августе 1937 г. были арестованы шестеро баптистов — рабочих и служащих железнодорожного депо. В качестве «организатора и руководителя диверсионно-террористической группы баптистов на Славгородском ж. д. узле Омской дороги» чекистами был выбран кассир 13-й дистанции пути В. П. Хохлов, якобы действовавший по указанию Н. С. Аносова. До ареста он отличался тем, что наиболее активно проводил «баптистско-контрреволюционную агитацию среди рабочих», распространял собственноручные записки, в которых «восхвалялась какая-то другая жизнь, которую можно достигнуть через баптистскую организацию»[351]. Фигура Хохлова была важна чекистам еще и потому, что он вступил в Омскую баптистскую общину в 1919 г. и был хорошо знаком с ее пресвитером И. Е. Кондратьевым. Последний был в июне 1937 г. арестован как глава повстанческой баптистской организации в Омске, и показания Хохлова о том, что он завербован Кондратьевым, послужили для чекистов еще одним доказательством в пользу существования всесибирского баптистского заговора[352]. От баптистов следствие добивалось признания в том, что в августе 1936 г. они готовили крушение поезда с правительственным вагоном, в котором в Славгород должен был приехать Р. И. Эйхе.

Показания одного из обвиняемых, проповедника Н. Н. Попова, могут расцениваться как кредо религиозных диссидентов конца 1930-х гг. Категорически отрицая свою принадлежность к террористической группе, он не скрывал своего неприятия сталинской власти: «Я не скрываю, что я противник проводимых репрессий советской властью, заключавшихся в том, что за последнее время много посадили людей, я бы сказал, невиновных, которые в данное время томятся в тюрьмах, а поэтому большинство баптистов […] ставили своей целью разъяснять народу существующую несправедливость в управлении государством коммунистами […] я и мои сообщники призывали рабочих и служащих вступить в общину баптистов и убеждали их, что они могут получить единственное спасение и душевное удовлетворение, находясь в общине»[353].

В конце сентября 1937 г. помощником начальника отделения ДТО ГУГБ ж.-д. станции Славгород сержантом госбезопасности Усковым было подготовлено обвинительное заключение, согласно которому 10 октября 1937 г. тройкой при УНКВД по Омской области шестеро баптистов были приговорены к расстрелу, один — к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.

Таким образом, в 1937 г. было репрессировано все руководство и актив общины, 20 чел. (69 %) расстреляны, 9 (31 %) приговорены к лагерям. 15 чел. были арестованы в июле 1937 г., т. е. в ходе подготовки массовой операции, что означает наличие на них у органов НКВД компрометирующих материалов. Помимо членства в баптистской общине, вхождение в «группу риска» было обусловлено для них принадлежностью к дискриминируемым группам населения. Так, из 14 чел., проходивших по делу «Петрова — Аносова», шестеро скрылись от «раскулачивания», пятеро были ранее осуждены; из пяти баптистов — рабочих элеватора трое отбыли сроки наказания, один сбежал от «раскулачивания».

В феврале 1938 г. органы НКВД произвели дополнительную «зачистку» среди членов общины, арестовав 15 февраля 1938 г. 11 верующих[354]. После арестов 1937 г. дезорганизованную общину возглавил проповедник С. К. Мищенко, приехавший в Славгород в 1936 г. из Казахстана. В сфальсифицированном работниками Славгородского РО НКВД деле он закономерно проходил как руководитель группы, от него, как и от остальных обвиняемых, добились показаний о подготовке вредительской деятельности «на случай интервенции». 11 марта 1938 г. пятеро баптистов были приговорены к высшей мере наказания, шестеро — к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.

Большинство арестованных по данному делу уже были отмечены печатью лишения избирательных прав, «раскулачивания» или заключения. Так, Ф. С. Усаченко имел «кулацкое» хозяйство, в 1930 г. был лишен избирательных прав и арестован за «контрреволюционную деятельность». За «антиколхозную агитацию» в 1929 г.

был осужден И. Г. Кириченко, М. Ф. Таращук в 1929 г. скрывался от выселения, его хозяйство было распродано. Три из пяти арестованных женщин — Д. И. Аносова, А. З. Вервейко и М. А. Перекрест — были женами репрессированных в 1937 г. баптистов. Как пишет Й. Баберовски, «дилеммой большевистского насилия было то, что оно само создавало врагов, которые потом подвергались преследованию […] эти люди были постоянной угрозой, так как они относились к режиму с враждебностью и дистанцировались от него. Придуманный враг становился врагом настоящим»[355].

От последнего удара община уже не смогла оправиться. 8 мая 1938 г. Оргбюро ВЦИК по Алтайскому краю приняло решение о закрытии молитвенного дома баптистов в Славгороде, «учитывая, что бывшая группа баптистов в количестве 42 человек от аренды молитвенного здания отказалась, здание с 1937 г. не используется»[356]. 20 сентября 1938 г. здание молитвенного дома было передано Славгородской школе механиков.

Протоколы тройки УНКВД по ЗСК по-прежнему недоступны для исследователей, тем ценнее данные, полученные при работе c протоколами судебной тройки УНКВД по Алтайскому краю. Нами обработаны все 382 дела, содержащие 20 протоколов заседаний тройки за октябрь — декабрь 1937 г. и 23 протокола за март — ноябрь 1938 г. Всего за октябрь 1937 г. по март 1938 г. было осуждено 294 сектанта, из них к расстрелу приговорено 250 чел.[357] Итого 85 % всех осужденных евангельских верующих были приговорены к расстрелу, что существенно превышает средний показатель соотношения приговоров к высшей мере наказания к остальным наказаниям, которые исследователи определяют для «кулацкой» операции как 1:1[358]. Только 15 % были заключены в лагеря, как правило, на 10 или на 8 лет с последующим поражением в правах. Избежать расстрела смогли рядовые члены общин, некоторых от смертельного приговора спасло благоприятное социальное происхождение.

Беспрецедентно жестоким нам представляется вынесение смертных приговоров всем без исключения руководителям (пресвитерам и проповедникам) и активистам общин — 136 чел., 46,25 % от общего числа осужденных[359]. Всего тройкой УНКВД по Алтайскому краю с 30 октября 1937 г. по 15 марта 1938 г. было осуждено 14 884 чел.[360] Таким образом, доля репрессированных евангельских верующих составляет около 2 %[361]. Интересно сравнить эту цифру с количеством жертв, понесенных православной церковью. По подсчетам А. А. Колесникова, на территории Алтайского края тройками УНКВД по ЗСК, Алтайскому краю и Новосибирской обл. с 5 августа 1937 г. по 15 марта 1938 г. т. е. за более длительный срок, было осуждено 328 чел., относящихся к православному «церковному активу»[362]. Основываясь на этих цифрах, с большой долей уверенности можно предположить, что евангельские верующие преследовались в ходе массовых операций не слабее, чем православные священнослужители и церковный актив. Как и в случае с православными священнослужителями, доля репрессированных среди евангельских верующих была очевидно непропорционально высокой в сравнении с долей верующих среди населения региона в целом[363].

В статистическом отчете о работе органов НКВД СССР за 1937–1938 гг. приводятся данные о 50 769 репрессированных «церковниках и сектантах» (соответственно 37 331 за 1937 г. и 13 438 за 1938 г.)[364]. Таким образом, в относительных цифрах верующие всех конфессий (священнослужители и актив общин) составили около 6,6 % от жертв «кулацкой» операции. Современное состояние исследований не позволяет сказать, сколько составляли евангельские верующие, но их доля, без всякого сомнения, была велика. Только в Западно-Сибирском крае[365], по далеко неполным данным, основывающимся на доступных источниках, их было репрессировано около 1,1 тыс. чел.[366] В результате к моменту окончания Большого террора неопротестантские конфессии находились на грани уничтожения.

Евангельские церкви в 1939–1941 гг.: продолжение репрессий. В предвоенный период «сектанты» продолжали оставаться для органов НКВД приоритетной группой, подлежащей активной агентурной разработке и преследованиям. Несмотря на масштаб и брутальность репрессий, Большой террор не смог окончательно разрешить проблему очистки советского общества от «сектантов». Количество легальных, т. е. зарегистрированных властями общин, было действительно сведено к минимуму[367], зато большое распространение вновь получили «домовые церкви», которые функционировали нелегально, в частных домах и квартирах. Как показала на допросе 22 сентября 1941 г. проповедница Новосибирской общины баптистов П. Я. Скакунова, «прекратить всякое общение между собой для баптистов — это значит умереть духовно. Поэтому перед каждым баптистом стоял вопрос, что же предпринять для того, чтобы сохранить общину. Единственным путем к сохранению общины был путь перенесения всей баптистской работы на частные квартиры»[368]. Заявление начальника УНКВД по Алтайскому краю К. С. Волошенко свидетельствует о том же: «После репрессий, особенно в период 1937–1938 гг.[,] организаторов открытых выступлений и инспираторов распространения различного рода провокационных и других антисоветских проявлений, оставшиеся враждебно настроенные церковники изменили методы антисоветской деятельности, т. е. ушли в глубокое подполье, и под видом отправления религиозных обрядов продолжают проводить контрреволюционную работу, обрабатывая в этом духе лиц из социально-близкой нам среды»[369]. Таким образом, 1939–1941 гг. можно характеризовать как период преимущественно нелегального существования евангельских общин и групп.

Деятельность общин и групп верующих в городах в предвоенные годы отличалась большей интенсивностью, чем в сельской местности. Потери в персональном составе городских общин восполнялись верующими — мигрантами из деревни, а также вернувшимися из заключения. Это дало возможность «городским» общинам постепенно оправиться от потерь, понесенных ими в ходе Большого террора. В деревнях ситуация была тяжелее, сельские общины не имели возможности так быстро регенерировать. И тем не менее уже в 1939 г. власти вновь стали отмечать активность евангельских верующих как в городах, так и в сельской местности. Наличие верующих диссидентов стало особенно явным при проведении в 1939 г. Всесоюзной переписи населения и выборов в советы депутатов. В ходе этих публичных мероприятий народ должен был, по выражению американского историка С. Коткина, участвовать в ролевой «игре социальной идентификации», а именно своим участием демонстрировать свою интеграцию в систему сталинизма. Выступая в качестве вызова системе, эти мероприятия провоцировали всех диссидентов, в первую очередь верующих, заявить тем или иным способом о своем неучастии в этой «ролевой игре».

В процессе проведения Всесоюзной переписи в январе 1939 г. в ряде районов Алтайского края было зафиксировано 18 случаев, когда целые группы верующих отказывались давать о себе сведения. В результате 18 чел. были арестованы органами НКВД по обвинению в организации деятельности, направленной на срыв переписи, и «понесли суровое наказание». Игнорировали «религиозники» в Алтайском крае также выборы в советы. Это дало чекистам основание утверждать, что в 1939 — начале 1940 г. религиозный актив, в том числе «сектантские проповедники и благодетели» особенно активизировали свою работу среди отсталого верующего населения, противопоставляя свою деятельность мероприятиям партии и правительства, в отдельных случаях организовывая верующих к «прямой борьбе с Соввластью».

Во время выборов в местные советы депутатов в Ленинском районе г. Омска в декабре 1939 г. местные власти отмечали, что баптисты вели агитацию среди рабочих и призывали не голосовать за выдвинутых партией кандидатов и перечеркивать бюллетени крестом, так как «советская власть не от Бога». При подсчете голосов были обнаружены также бюллетени с надписями «Долой советскую власть — власть очередей и голода!». Отказы принимать участие в выборах по религиозным убеждениям были зафиксированы также в Москаленском, Исилькульском районах области и Куйбышевском районе Омска[370]. В Кировском районе Омска в день выборов баптисты якобы демонстративно провели читку Библии, на которой присутствовало 25 чел., а на Мелькомбинате один из баптистов «открыто вербовал в свою группу сочувствующих»[371].

В Новосибирской обл. чекисты также зафиксировали случаи отказа верующих от участия в выборах. 26 декабря 1939 г. СПО УНКВД сообщил первому секретарю Новосибирского обкома ВКП(б) Г. А. Боркову, что всего в выборную кампанию «по области зарегистрировано 27 случаев отказа от участия в голосовании, преимущественно из числа церковно-сектантских элементов»[372].

В результате практически все областные и краевые управления НКВД Сибирского региона активизировали в 1939 г. свою репрессивную деятельность в отношении «сектантов». Выполняя указания Л. П. Берии, который в своем письме от 26 октября 1939 г. потребовал от УНКВД по Новосибирской области «по-большевистски организовать борьбу по разгрому контрреволюционных формирований», сотрудники управления ликвидировали ряд «антисоветских» групп и «повстанческих» организаций, среди которых были «вскрытая» в г. Сталинске «эсеро-сектантская организация» «Паутина» и сектантская группа «Богословцы» в г. Томске[373].

В октябре 1939 г. и августе 1940 г. руководством УНКВД по Омской области местным подразделениям были разосланы два специальных сборника справок «по контрреволюционной деятельности церковников и сект». Их целью было оказать помощь оперативным работникам, пришедшим в органы НКВД после чистки «ежовских кадров» и не имевших «достаточного теоретического и практического опыта в агентурно-оперативной работе вообще и, в частности, по контрреволюционному сектантству и церковникам»[374]. Констатируя переход большинства общин евангельских церквей на нелегальное положение, руководство областного управления требовало активизации агентурно-оперативной деятельности среди верующих, «являющихся базой для всевозможных к[онтр]-р[еволюционных] формирований»[375].

В Красноярском крае в 1940 г. за контрреволюционную деятельность было осуждено 260 чел., за январь — май 1941 г. — еще 167 чел. Осужденные были преимущественно членами «повстанческих и баптистских организаций, террористических групп». Криминал баптистов состоял в «распространении религиозных взглядов»[376]. Особое беспокойство у органов НКВД края вызывала активизация общины баптистов г. Абакана. После разгрома в 1937–1938 гг. «актива сектантов» община вновь численно выросла, в том числе за счет вступления в нее членов семей репрессированных баптистов. К началу 1939 г. в ней насчитывалось уже около 100 чел. Во главе общины находились «бывшие кулаки» и «торговцы», использовавшие, по версии чекистов, религиозную конспиративную организацию в целях проведения контрреволюционной агитации. Община действительно не была зарегистрирована, баптисты регулярно проводили «нелегальные сборища на квартирах членов общин с использованием методов конспирации»[377]. Существенную часть членов общины составляла пацифистски настроенная молодежь, которая в 1940 г. во время призыва «встала на явный путь отказа от службы в рядах РККА, брать оружие для защиты Родины от врагов Советской власти». За отказ от службы, а также по обвинениям в антисоветской агитации в августе — сентябре 1940 г. было арестовано 14 членов Абаканской общины баптистов[378]. В целом, по заключению чекистов, «сектанты» продолжали вести борьбу с советской властью путем антисоветской агитации, «калечат своих детей, молодежь религиозным фанатизмом и отдельных отсталых людей, вышедших из-под влияния общественных организаций»[379].

Партийное руководство Алтайского края также демонстрировало свою озабоченность в связи с деятельностью евангельских верующих, о чем свидетельствует постановление крайкома ВКП(б) «О состоянии антирелигиозной пропаганды в Шарчинском[380] районе» от 14 июня 1941 г. Как следует из документа, в 1940 г. в с. Усть-Мосиха из «бывших старообрядческих и баптистских сект организовалась контрреволюционная группа сектантов, которая собирала подпольные моления, привлекая к этому делу людей из других районов (Тюменцевского). Эта группа проводила на селе контрреволюционную работу: агитировала за выход колхозников из колхоза, срывала выполнение хлебопоставок государству, вербовала себе сторонников». В мае 1940 г. «вожаки» баптистских групп были «разоблачены, изъяты органами НКВД и осуждены», что тем не менее не привело к ликвидации общин[381]. Крайком ВКП(б) требовал от Шарчинского РК ВКП(б) развернуть решительную борьбу с религией, «особенно там, где вскрыто наличие сектантских групп», и мобилизовать колхозников Усть-Мосихинского, Корчинского и Ермачихинского сельсоветов «на окончательное выкорчевывание остатков разоблаченных и осужденных контрреволюционных сект и групп»[382].

Деятельность органов НКВД в Сибири в отношении верующих воспроизводила общесоюзную тенденцию разгрома религиозных организаций. В соответствии с установленным в 1939 г. порядком списочного учета антисоветского элемента «церковники, сектанты и религиозный актив» составляли одну из 18 подучетных категорий[383]. Начиная с марта 1939 г. органы НКВД Казахской ССР активно разрабатывали организацию пятидесятников, в т. ч. их связи «с подпольем» пятидесятников Украины, Москвы и Северного Кавказа[384]. По данным, приведенным О. Б. Мозохиным, 987 из 44 731 чел., арестованного органами НКВД в 1939 г., проходили по «окраскам учета» как «церковники и сектанты»[385]. За 1940 — начало 1941 г. в результате реализации оперативных разработок органы НКВД СССР арестовали уже 1988 «церковников и сектантов, являвшихся членами антисоветских групп и организаций»[386].

Начало войны с фашистской Германией привело к тому, что органы НКВД — НКГБ в тылу резко активизировали свою деятельность по ликвидации потенциальной «пятой колонны». Утром 22 июня 1941 г. нарком НКГБ В. Н. Меркулов разослал всем территориальным управлениям директиву, в которой приказывалось в связи с начавшимися военными действиями привести в мобильную готовность весь оперативно-чекистский аппарат и «провести изъятие разрабатываемого контрреволюционного и шпионского элемента»[387]. Главный удар, как и во время Большого террора, вновь наносился по «бывшим» и всем ранее репрессированным по ст. 58 УК РСФСР, в т. ч. по верующим.

Еще одной причиной, активизировавшей репрессии в отношении «сектантов», стала пацифистская позиция по вопросу военной службы с оружием в руках, которую в 1920-е гг. занимали все евангельские церкви. В условиях массовых мобилизаций в действующую армию чекисты вновь стали рассматривать проблему борьбы с религиозным пацифизмом как актуальную, о чем наглядно свидетельствует записка зам. начальника УНКГБ по Новосибирской области капитана госбезопасности С. И. Плесцова о положении дел в Кузбассе, направленная 13 июля 1941 г. в обком ВКП(б). Приведя многочисленные примеры только что вскрытых «шпионских и диверсионно-повстанческих организаций» и особо указав на то, что не следует доверять всем тем, кто в связи с началом войны демонстрирует патриотические чувства, Плесцов сообщил, что «сектанты, направляя свою молодежь в армию, якобы дают наказ разлагать армию изнутри, сговаривать [бойцов] на переход к немцам и уничтожать коммунистов и командиров»[388].

Вторая половина 1941 г. знаменовалась для евангельских верующих Сибири тремя судебными процессами, которые объединяла одна черта: верующих фактически судили только за то, что в условиях отсутствия официально зарегистрированных общин и, следовательно, автоматического запрета на любые религиозные собрания они продолжали «нелегально» встречаться, общаться друг с другом и молиться. Еще одним общим моментом стало то обстоятельство, что на скамье подсудимых оказались деятели баптистской церкви всесоюзного и краевого масштаба, а также жены ранее репрессированных известных баптистов.

Как участники «контрреволюционной баптистской организации», в ноябре 1941 г. были осуждены девять наиболее видных членов Новосибирской общины баптистов во главе с В. И. Ананьиной, женой бывшего председателя Сибирского союза баптистов А. С. Ананьина, и председателем исполнительного совета общины В. Г. Калмыковым[389]. Разработку дела чекисты вели с августа 1938 г., с того момента, как Новосибирская община баптистов оказалась фактически изгнанной горсоветом из молитвенного дома, который она делила с евангельскими христианами[390]. В результате в ноябре 1938 г. баптисты были вынуждены уведомить городские власти о том, что деятельность общины прекращается и община «официальных собраний иметь не будет вплоть до получения разрешения»[391]. Усилия В. И. Ананьиной, убежденной в том, что объединение с евангельскими христианами и легальное пользование молитвенным домом смогли бы спасти баптистов от репрессий, не увенчались успехом[392]. Все последующие действия баптистов, которых в 1941 г. насчитывалось в Новосибирске около 200 чел., — от проведения богослужений на частных квартирах до оказания помощи братьям, находящимся в заключении, были квалифицированы чекистами как действия нелегальной антисоветской организации. Постановление об аресте актива общины было подписано 1 июля 1941 г., спустя восемь дней после начала войны[393].

Как показывают материалы следствия, «органы» были хорошо осведомлены практически о всех мероприятиях баптистов. Без сомнения, здесь сыграли свою роль сексоты, поставлявшие сведения по принуждению или по доброй воле. Некоторое представление о том, как проводилась вербовка, дает история с членом Новосибирской общины А. А., которого в 1940 г. сотрудники УНКВД попытались склонить к сотрудничеству с органами. Сотрудничество заключалось в том, чтобы выявлять среди баптистов антисоветски настроенных лиц и сообщать об этом сотрудникам УНКВД. Дав согласие на сотрудничество, А. А. позднее рассказал о произведенной вербовке П. Я. Скакуновой и заверил ее, что обещает «никого из своих братьев-баптистов, ведущих антисоветскую работу, органам НКВД не выдавать и тут же предупредил Скакунову, чтобы она и другие баптисты свою антисоветскую работу проводили более осторожно, а на него надеялись, как на своего единомышленника»[394]. Без сомнения, этот случай вербовки был не единственным; очевидно также, что не все они были такими неудачными.

С делом новосибирской общины баптистов чекистами было организационно увязано дело бийской группы евангельских христиан и баптистов в составе 6 чел. во главе с союзным благовестником баптистов М. Д. Саввой, осужденных Судебной коллегией по уголовным делам Алтайского краевого суда в г. Бийске 8–9 августа 1941 г. и приговоренных к расстрелу.

С точки зрения чекистов, в Бийске наличествовали весьма благоприятные условия для антисоветской деятельности «сектантов». В течение 1930-х гг. в небольшом сибирском городе проживали видные деятели союза баптистов, которым Бийск был определен в качестве места ссылки либо они сами выехали в сибирскую «глубинку», спасаясь от репрессий. Здесь в разное время отбывали ссылку благовестник Волжского союза баптистов Ольшанский, заместитель председателя Дальневосточного союза баптистов П. Я. Винс и секретарь Федеративного Союза баптистов СССР Е. Г. Шалье, проживали бывший председатель Крымского союза баптистов В. И. Синицын и руководитель общины баптистов г. Боготола В. Лукин. Чекисты полагали, что такая концентрация евангельского «актива» существенно усиливала антисоветскую деятельность рядовых верующих[395]. Община евангельских христиан официально существовала в Бийске до июня 1937 г., ее собрания посещались также баптистами. После запрещения собраний верующие стали собираться на частных квартирах.

Согласно постановлению Бийского ГО НКГБ от 25 апреля 1941 г. о возбуждении уголовного преследования, аресту, кроме М. Д. Саввы, подлежали В. И. Синицын, председатель Бийской общины евангельских христиан С. А. Щербаков, член Благовещенской общины евангельских христиан С. Е. Чепуров, член Тюменской общины евангельских христиан Ф. С. Ковязин и проповедник Абаканской общины баптистов А. И. Крайнов. Кроме того, 27 апреля 1941 г. СПО УНКГБ по Алтайскому краю отдал распоряжение об аресте проповедника евангельских христиан И. А. Дмитриева, высланного в Бийск из Дальневосточного края[396]. По версии чекистов, «в целях активной борьбы с советской властью указанные лица создали до 10 контрреволюционных сектантских групп, с которыми проводили нелегальные контрреволюционные сборища». Собрания баптистов на квартирах были квалифицированы начальником СПО Бийского ГО НКГБ М. П. Александровым как нелегальные «домашние церкви»[397].

2 декабря 1941 г. Алтайским краевым судом была осуждена группа из шести баптистов во главе с А. П. Ивановой-Клышниковой, женой бывшего секретаря и зам. председателя Федеративного союза баптистов СССР П. В. Иванова-Клышникова, расстрелянного в Карлаге в 1937 г.[398] Вместе с ней по делу проходили секретарь Федеративного Союза баптистов СССР Евгения Шалье, баптистский проповедник И. А. Нестеров, бывший руководитель группы евангельских христиан Володарско-Волынского района Житомирской обл. Н. П. Кресняков, активные баптисты С. Г. Рара и К. Е. Андрущук. Постановление об аресте верующих было подписано начальником отделения СПО УНКГБ по Алтайскому краю мл. лейтенантом госбезопасности В. П. Даниловым 1 июля 1941 г. Главная вина верующих заключалась в том, что они для ведения «религиозной пропаганды среди отсталого населения» устраивали религиозные «сборища» на частных квартирах, причем в целях конспирации старались, чтобы количество присутствовавших не превышало 3–6 чел.

Дополнительным репрессивным мотивом выступали прежние судимости: Н. П. Кресняков в 1930 г. был осужден к 10 годам лагерей, С. Г. Рара в 1932 г. выслан с Дальнего Востока за «контрреволюционную баптистскую деятельность» на три года в с. Бирилюссы Красноярского края, К. Е. Андрущук по аналогичному обвинению был осужден в Новосибирске к 10 годам лагерей, Е. Г. Шалье осуждена в 1935 г. к трем годам за «связь с заграницей», заключавшейся в получении посылок с гуманитарной помощью. Такие же посылки и денежные переводы от баптистов получала из-за границы во второй половине 1930-х гг. А. П. Иванова-Клышникова. В отличие от 1937–1938 гг., как на этом, так и на двух других вышеназванных судилищах верующим уже не предъявлялись вымышленные обвинения в шпионско-диверсионной, саботажнической и повстанческой деятельности. Для вынесения жестокого приговора судопроизводству военного времени было достаточно обвинений в нелегальной религиозной антисоветской деятельности. Несмотря на мужественное поведение во время следствия и отказ признавать свою вину, все обвиняемые были приговорены к расстрелу[399].

Очевидно, что в 1941 г. репрессии в отношении сектантов в Сибири не ограничились только тремя вышеописанными делами. Так, по делу секты истинно-православных христиан, арестованных 24 июня — 6 июля 1941 г. и осужденных 7 октября 1941 г. Новосибирским областным судом за «читку религиозных писаний», «злобную клевету» на руководство партии и правительства, призывы не исполнять советские законы, уничтожение личных документов и отказ от воинской службы, проходило 24 чел., в том числе иеговисты и евангельские христиане[400]. В ряде работ, посвященных деятельности органов НКВД — НКГБ Сибири в предвоенный период и военные годы, содержится концепция о резком увеличении и ужесточении в 1941–1942 гг. репрессий по обвинениям в политических преступлениях[401]. Данные о преследовании евангельских верующих свидетельствуют в ее пользу.

Христианские секты в 1940–1950-е гг. По общим оценкам специалистов, именно на позднесталинский период пришлось время определенной активизации верующих, деморализованных предшествующим наступлением на религию и церковь. Активность эта была направлена в том числе на восстановление деятельности своих общин хотя бы в самых ограниченных рамках.

Оживление поведения верующих, проявившееся с началом Великой Отечественной войны, стало еще более очевидным, когда сталинское руководство дало понять, что готово пойти на возобновление официальной деятельности церквей и молитвенных домов. Для получения разрешения требовалось, чтобы под ходатайством о регистрации общины подписалось не менее 20 (обычно их было больше) взрослых верующих данной конфессии, проживавших в определенной местности. Местные власти не только проверяли подлинность подписи, но и попутно «проводили» с подписантами соответствующую работу, пытаясь вынудить их отказаться от заявления. Однако по тому, что по всей стране в органы власти посыпался поток заявлений от верующих разных конфессий о регистрации их общин, можно сделать вывод, что в этот период по-прежнему значительное количество верующих не боялось открыто заявить о своих религиозных убеждениях. Так, В Алтайском крае с 1944 по 1949 г. было подано 249 заявлений. Некоторые инициативные группы на протяжении указанных лет повторили свои просьбы по 4–6 раз. За эти же годы власти Новосибирской обл. получили 157 заявлений из более чем 50 населенных пунктов[402]. Верующие, ведя борьбу за приход, подыскивали убедительные аргументы. В одном из ходатайств, в частности из Усть-Тарского района Новосибирской обл., верующие обещали: «Будем молиться за то, чтобы еще больше помогать в колхозе, Красной Армии, чтобы скорее разгромить врага»[403]. В некоторых заявлениях фактически требовалось вернуть церкви в таком виде, в каком они были при закрытии.

В своих заявлениях верующие указывали и на чисто духовные причины, по которым нуждались в церкви. Ходатаи из г. Осинники (Кемеровская обл.) писали: «И вот мы, верующие, обречены на томительный голод. Нам негде молиться, негде услышать Божия слова. Тысячи некрещеных детей; наши покойники зарываются в землю без молитв, без надгробного пения, без прощения и отпущения грехов. Живем мы без духовной радости и утешения, валяемся, как свиньи, в нравственной грязи и темноте. Света не видим. А ведь мы тоже люди»[404]. Таким образом, граждане ясно давали понять государству, что те варианты духовного развития, которые предлагала им коммунистическая идеология, были для них недостаточны или неприемлемы.

Общины, получившие разрешение на возобновление деятельности приходов, с большим энтузиазмом взялись за их восстановление. Средства на строительство собирали сами верующие, с трудом доставали ремонтно-строительный материал, который религиозным организациям продавали в последнюю очередь. Работали методом народной стройки, пока молитвенные дома не приобрели подобающий благолепный вид и жизнь общин вошла в почти привычное русло. При этом в годы войны и первые послевоенные годы все зарегистрированные общины активно подключились к благотворительной работе, участвуя в сборах средств для армии, в помощь сиротам и т. п.

Хотя благотворительность им была запрещена, но власти «закрывали на это глаза», а для верующих это была возможность выразить свои патриотические чувства в сложный для страны период.

Однако подобное возрождение оказалось возможным лишь для очень небольшого количества общин: всего в Западной Сибири в 1943–1948 гг. (после этого практически прекратилась официальная регистрация религиозных общин) было открыто 54 храма РПЦ (значительная их часть располагалась в нетиповых помещениях), две церкви старообрядцев белокриницкого согласия, три мечети, две синагоги, 15 молитвенных домов церкви евангельских христиан-баптистов (ЕХБ). На огромную территорию, где проживали последователи самых разных конфессий, такого количества молитвенных храмов было совершенно недостаточно. Поэтому многие религиозные организации продолжили практику нелегального существования 1930-х гг.

Стратегии поведения протестантских конфессий во многом определялись исторической традицией их существования в России как религиозных меньшинств, действовавших во враждебной по отношению к ним обстановке. Это способствовало формированию организаций с крепкой внутренней дисциплиной, фиксированным членством, самоорганизацией и взаимопомощью. В изучаемое время самой крупной по числу приверженцев и количеству организаций протестантской церковью была церковь ЕХБ, созданная путем слияния в 1944 г. двух ранее самостоятельных объединений — баптистов и евангельских христиан. Формально эти исповедания в СССР не запрещались, в отличие от других протестантских направлений, более того, они даже попали в число тех, на кого распространялся либерализационный курс сталинского руководства в религиозном вопросе.

В период с 1944 по 1948 г. произошло официальное восстановление поместных общин ЕХБ путем их регистрации. Правда, как и в случае с православием, разрешение на законное существование получило незначительное меньшинство организаций ЕХБ, в то время как в нелегальных условиях оказалось их подавляющее большинство. Так, в областях и краях Сибири регистрацию прошли по 3–5 объединений ЕХБ, в то время как не добились такого разрешения по 15 и более общин в каждом регионе, при том, что верующие баптисты и евангелисты настойчиво ходатайствовали об этом. Таким образом, значительная часть ЕХБ вновь оказалась в ситуации вынужденной нелегальной жизнедеятельности.

Поведенческие модели членов данной конфессии характеризовались следующими особенностями. Так же, как и большинство православных верующих, евангельские христиане-баптисты в послевоенное время были настроены в целом лояльно к советской системе и основным ее официальным институтам. В обычной мирской жизни их поведение отличалось законопослушанием, стремлением хорошо трудиться по месту работы, участвовать по возможности в некоторых общественных начинаниях (соцсоревновании, сборах подписей под воззваниями о мире), они подписывались и на многочисленные займы, собирали средства в Фонд мира и др. Такая позиция, особенно трудолюбие и прилежание, соответствовала вероучительным принципам всего протестантизма. Баптистские семьи были по преимуществу многочисленны, дружны. Баптисты воздерживались от сквернословия, курения, распития спиртных напитков. Казалось бы, все это должно было приветствоваться обществом. Но советская пропаганда настойчиво внушала мысль о том, что не стоит умиляться всеми положительными и общественно-полезными проявлениями в поведении баптистов, поскольку они, дескать, проистекают не из искреннего желания приносить пользу обществу, а из сугубо эгоистических стремлений к личному спасению. Нередко поэтому верующих сознательно не поощряли за хорошие производственные показатели, а многодетных матерей даже не представляли к награждению соответствующей медалью. В результате образ жизни верующего, даже если он и не наносил очевидного вреда делу коммунистического строительства, демонстративно игнорировался и даже осмеивался. Верующие вытеснялись на «задворки» общества, превращались в социальных изгоев. Именно религиозные общины становились местом, где верующие были востребованы, где могли рассчитывать на помощь, в том числе материальную; в них и проводили значительную часть своего времени, занимаясь чтением молитв, изучением и обсуждением Библии, религиозными песнопениями, совершая обряды, присутствуя на проповедях, организуя религиозные праздники, оказывая помощь единоверцам в бытовых делах.

Специфической маргинальной группой в рассматриваемое время были верующие немецкой национальности. Они попадали под определение маргиналов сразу по нескольким основаниям. Во-первых, многие немцы в этот период оказались на спецпоселении как депортированные; ранее проживавшие на территории региона попали, в силу известных обстоятельств, под особый контроль властей. Во-вторых, почти все конфессии, к которым принадлежали немцы, рассматривались государством как крайне нежелательные.

Активность представителей меннонитской и лютеранской конфессий в Западной Сибири стала отмечаться властями в основном только с середины 1950-х гг. В данных уполномоченного Совета по делам религиозных культов по Омской области на 1950 г. не значится ни одной общины лютеран, хотя он и писал о возобновлении деятельности некоторых групп немцев, в том числе в деревне Хортица Ново-Омского района[405]. Затишье в деятельности организаций верующих-немцев в 1940 — первой половине 1950-х гг. было связано с несколькими причинами. Во-первых, в результате предвоенного погрома церквей были не только закрыты и отобраны молитвенные дома, но произошел слом организационной структуры, были разрушены межобщинные связи, а также осуществлены массовые репрессии против рядовых верующих и церковного актива. Практически все руководители и проповедники меннонитов и лютеран были уничтожены или отбывали длительные сроки заключения. Во-вторых, следует учитывать влияние психологических и идеологических факторов. Та общая атмосфера подозрительного, негативного отношения к немецкому народу, которая вылилась в официальную политику советского государства по отношению к российским немцам, не могла не сказываться и на религиозной ситуации в немецкой среде, поэтому в течение послевоенного десятилетия меннонитская и лютеранская церкви были в состоянии полной дезорганизации. Тем не менее вышеперечисленные причины послужили основанием для укрепления религиозного чувства и настроений немецкого населения Сибири, что в конечном итоге и проявилось в повсеместном восстановлении и возобновлении деятельности меннонитских и лютеранских обществ. В первые послевоенные годы общины меннонитов и лютеран организовывались явочным порядком и существовали без официальной регистрации, то есть вне закона, со всеми вытекавшими отсюда последствиями: штрафы и аресты проповедников, судебные процессы, агентурные разработки с целью дискредитации веры и религиозных обществ. Власти отказывались регистрировать общины под предлогом нелояльности верующих-меннонитов, особенно их руководителей, к советскому государству и по причине проповедования ими пацифизма.

Связи между единоверцами меннониты и лютеране поддерживали через деятельность разъездных проповедников, обмен литературой, приезды гостей на праздники. Как и представителей других протестантских конфессий, меннонитов и лютеран отличало отличное знание Библии: хорошее знание текста, ежедневное чтение Библии и активная ее пропаганда считались естественной обязанностью каждого верующего. В обиходе были издания Священного Писания на немецком языке. В силу ряда причин Библия была дефицитом, отсюда бережно-священное отношение к ее сохранению. В семьях сибирских меннонитов она рассматривалась как самая главная реликвия и ценность. То, что Библию меннониты получали от своих родственников и единоверцев из-за границы, служило основанием подозревать и обвинять их в связях со спецслужбами и идеологическими центрами Запада.

Семьи меннонитов были многочисленны и крепки. Четко соблюдались семейные традиции, дети росли послушными и с ранних лет воспитывались в религиозном духе. Проблема воспроизводства религиозной веры в меннонитских церквах Западной Сибири практически не стояла. В семьях практиковалось обучение детей грамоте на основе изучения Библии. Когда ребенок еще не знал грамоты, взрослые читали ему библейские сюжеты как сказки на ночь. Когда дети подрастали, устраивались конкурсы на лучшее знание библейских текстов. В качестве колыбельных песен детям исполняли религиозные музыкальные произведения, главным героем которых был Иисус. Не случайно поэтому основным источником пополнения состава верующих этой конфессии было естественное воспроизводство населения. Однако нужно признать, что не приветствовалось заключение браков с иноверцами или неверующими. Многие верующие молодые люди не стремились продолжать свое образование после начальной или неполной средней школы. Детям не разрешалось вступать в пионерскую организацию. Власти Алтайского края, например, били тревогу: в целом ряде сел, где численно преобладало немецкое население, пионерская и комсомольская прослойки в школах были очень малы. Верующая Л. Нейфельд (Омская обл.) запретила своим детям вступать в пионеры и объяснила это так: «Нам трудно воспитывать своих детей для Бога и Советской власти»[406]. Практиковалась организация воскресных школ для детей по изучению Библии, что рассматривалось властью как грубейшее нарушение закона о религиозных культах.

Практически невозможно было встретить меннонитов в кино, клубе, на других светских мероприятиях, да они и не рвались туда. Известно, что каждая община имела свои хоровые и музыкальные коллективы. Спевки, репетиции также сплачивали членов общины. Для детей устраивались рождественские праздники и новогодние елки. Молитвенные собрания проводились у меннонитов регулярно. Богослужения проходили в молитвах, пениях, чтении Библии и проповедях. Молитвенное собрание начиналось и заканчивалось песнопением в сопровождении аккомпанемента[407]. С проповедями по очереди могли выступать многие верующие.

Многие из указанных поведенческих характеристик меннонитов стали присущи и лютеранам. В Сибири в состав верующих-лютеран, помимо немцев, входили латыши, эстонцы, финны. В силу ряда исторических обстоятельств[408] для сибирских лютеран ведущей формой организации в свое время стали братские общины или семейные часы молитв, во время которых пели религиозные песни, читали Библию и совместно объясняли прочитанное. Именно эта традиция и возобновлялась в первую очередь, когда режим проживания для ссыльных был ослаблен, а официального признания религиозных общин было не дождаться. Начали возрождение «сестры» — верующие женщины, а потом к ним присоединялись возвращавшиеся из заключений «братья». Национальная религиозная вера совместно с родным языком, на котором велись молитвенные собрания, выступали важнейшими идентификационными чертами для немцев, латышей, эстонцев, находившихся в инонациональном и зачастую недоброжелательном окружении. Как и большинство религиозных организаций, лютеранские общины существовали нелегально.

Еще в более неблагоприятных условиях существования оказались пятидесятники, адвентисты и иеговисты. Жизнедеятельность организаций данных исповеданий — яркий пример и вынужденного, и сознательного изоляционизма. Вынужденного потому, что советское государство категорически отказывалось их признавать, включая в списки запрещенных на территории страны конфессий. Сознательного потому, что люди, принадлежавшие к данным направлениям, не желали отказываться от положений и принципов веры, за которые их, собственно, и объявляли вне закона. Что же касается объединения Свидетелей Иеговы, то они вообще были равнодушны к тому, как к ним относится государство, ибо, согласно вере, у них может быть только одно-единственное государство — Бога Иеговы, ни в каких разрешительных санкциях земных властей они не нуждались.

Специфически маргинальное положение в СССР было у христиан веры евангельской (ХВЕ) — одного из течений в пятидесятничестве. В рассматриваемое время их организации, хотя и не столь многочисленные, встречались во всех областях региона. Например, власти Кузбасса имели информацию о 10 группах пятидесятников. Среди них Яшкинская насчитывала свыше 100 чел., в пос. Таштагол — 75 чел., активны были группы в Прокопьевске, Анжеро-Судженске, Киселевске. В г. Кемерово пятидесятники распространяли свое влияние в районе шахт «Пионер», «Северная». Активность организации областного центра Кузбасса в начале 1950-х гг. объяснялась тем, что сюда приехало и поселилось свыше 50 семей пятидесятников из Средней Азии. Имелись также исповедники этой веры в Юрге, на станции Байдаевская. В г. Сталинске (Новокузнецке) община пятидесятников состояла из реэмигрантов из Китая[409].

Небольшие по численности группы ХВЕ имелись в Асиновском, Александровском, Колпашевском, Кривошеинском, Молчановском, Томском, Тегульдетском, Чаинском районах Томской обл., а также в самом областном центре. Еще в 1951 г. начальник Асиновского РО МГБ докладывал, что его ведомством «была вскрыта и ликвидирована организация евангелистов-пятидесятников. Руководили ею Киданов, Плеханов и Ледовских. Руководитель и организатор — Киданов — бывший кулак-скотопромышленник»[410]. Чекисты характеризовали эту организацию как контрреволюционную, поскольку ее члены отказывались работать в советских учреждениях, не принимали участия в каких-либо политических кампаниях, отказывались служить в армии, не посещали культурных мероприятий. После возвращения из заключения (по амнистии 25-летний срок заключения им был сокращен) эти люди вновь восстановили группу пятидесятников в Колпашевском районе.

Отмечалась деятельность сект пятидесятников в Кулундинском, Кытмановском, Рубцовском, Мамонтовском, Косихинском, Троицком районах Алтайского края, а также в городах Бийске и Барнауле. Имелись организации пятидесятников в Новосибирской и Тюменской областях. В Тюмени община пятидесятников всегда была многочисленной и очень активной. Особенно много групп пятидесятников действовало в Омской обл., где чуть ли не в каждом селе Любинского и Азовского районов были сторонники веры в Духа святого[411].

Все перечисленные организации верующих находились на нелегальном положении, вернее, существовали вопреки официальному законодательному запрету и подвергались преследованию в связи с этим со стороны властей. Причина запрета данной конфессии на территории СССР заключалась не только в общем антирелигиозном духе советской власти. Пятидесятничество попадало под запрет сразу по двум веским основаниям: их вероучение и религиозная практика рассматривались, во-первых, как враждебные социализму и советскому строю, во-вторых, как наносящие вред здоровью своих членов. Именно к этой церкви в первую очередь применялся эпитет «изуверская». На чем обосновывались такие обвинения?

В центре вероучения пятидесятников находился догмат о Духе святом и учение о пятидесятнице — дне, когда официально Дух святой сошел на земных людей. Не случайно поэтому учение пятидесятников называют духоцентричным, а основанный на нем культ — харизматическим. Вера в то, что при определенных условиях Дух святой может снизойти на истинного верующего, сформировала совершенно особую обрядовую и молитвенную практики пятидесятников, которые и рассматривались как изуверские и наносящие вред здоровью человека. От пятидесятников требовалась высокая степень фанатизма и молитвенного экстатизма. Последнее могло явиться результатом четкого и систематического осуществления сложного комплекса культовых действий. Собственно, именно они особо выделяют последователей веры в Духа святого среди всех христианских и даже протестантских конфессий. Именно эти культовые действия вызывали (и вызывают) у посторонних людей непонимание и неприятие: длительные и изнурительные молитвы, осуществлявшиеся по особой процедуре и в особой последовательности и приводившие к бурным внешним проявлениям, длительное и изнурительное (до голодных обмороков) держание поста, коллективные моления на коленях и с высоко поднятыми руками. Понятно, что в таком положении усталость наступала быстрее, а с нею и видимые физические экстатические проявления: дрожь, охватывавшая все тело и переходящая затем в конвульсии. Далее срабатывал закон «заражения»: молившимся рядом с человеком, вошедшим в транс, как бы передавалось его состояние. Помимо дрожи и конвульсий, могли проявиться потеря речи на привычном языке и «иноязычная» речь, видения и тому подобное. Для постороннего наблюдателя такие мгновения в ходе молитвенных собраний могли казаться некой всеобщей истерией и коллективным помешательством, ибо верующие находились в состоянии экстаза, ликования, одни плакали, другие смеялись, некоторые даже пускались в пляс[412].

Тем не менее, или именно поэтому пятидесятники всегда находили последователей, пусть и немногочисленных, поскольку вера их считалась более «горячей», искренней и неформальной. В основе организации церкви пятидесятников лежал принцип личного членства. Прием в общину регламентировался уставом и предусматривал большую предварительную воспитательную работу с уверовавшим. Кандидат в члены общины имел беседы с наставниками, выполнял поручения организации, ходил на молитвенные собрания, изучал устав, основы вероучения. Только после этого он попадал в разряд «приближенных», а через некоторое время мог стать полноправным членом общины. Члены общины добровольно жертвовали на «дело Божье»: ремонт молитвенного дома, приобретение инвентаря, посуды и других вещей, необходимых собранию, художественное оформление помещения, покупка топлива, оплата за освещение и т. д. Из этих же денег производилась оплата сторожу, уборщице.

В условиях преследования и запретов верующие действовали конспиративно. В частности, постоянно менялись места сбора на молитвенные собрания, чтобы милиция не могла «накрыть их сборища». Службы проводились поздно вечером или даже ночью, в летнее время устраивали моления за городом[413].

Окружавшее общество было враждебно настроено к пятидесятникам. Несовершенство мира христианами веры евангельской понималось и оценивалось соответственно. Об этом свидетельствуют строки стихотворений, читавшихся на молитвенных собраниях: «Ночь вокруг, чересчур уж темно», «Везде измена, яд вражды вокруг», «Мы живем среди мира страданий. Мы идем среди горя и слез». Все это сводилось к проповеди близкого конца жизни на земле: «Да день тот уже близок, день великий и страшный, когда все народы предстанут перед судом»[414].

Как и другие протестанты, сибирские пятидесятники стремились распространять свою веру и привлекать в организацию новых членов. Для этого использовались традиционные способы: индивидуальная работа, воспитание в семье, оказание помощи и поддержки людям, попавшим в затруднительное положение. Итоги этой работы хотя и не были впечатляющими, но тем не менее имели свои плоды. В целом в не очень многочисленных группах западносибирских пятидесятников встречалось немало молодых людей, в том числе и не из семей верующих.

Видимо, только глубокая вера и сплоченность позволяла пятидесятникам выживать и сохранять свои организации в условиях запретов, преследований со стороны государства, непонимания и неблагожелательного отношения со стороны окружающего населения. Эта неблагожелательность являлась результатом и пропагандистской работы со стороны антирелигиозников. В печати, например, постоянно публиковались сообщения об изуверском характере веры и культа пятидесятников, писалось, что эта вера доводит людей до психического расстройства и даже самоубийства, разоблачались «главари сект», их антисоветский и антиобщественный настрой и тому подобное[415]. Практически все активисты и руководители пятидесятнических групп Западной Сибири неоднократно попадали под суд и получали различные сроки наказания[416]. Частыми арестами и особенно ссылками власти как бы инициировали активность пятидесятников и расширение «сети» этой организации по стране и по Сибири, поскольку на новом месте жительства ссыльные занимались пропагандой своего учения.

Здесь уместно напомнить, что поведенческие стратегии отдельных конфессиональных групп в Сибири во многом определялись и тем, что их костяк составляли лица, так или иначе пострадавшие от советской власти, которые были зачислены ею в свои враги, причем считались таковыми и после того, как расплатились за свои «преступления» отсидкой в тюрьме, лагере или ссылкой. Не случайно именно за такими верующими власти вели наблюдение и не верили в их лояльность. Указание на то, что тот или иной верующий уже отбыл срок или подвергался наказанию, служило своеобразным сигналом для местных властей ждать от них какого-либо подвоха. Нередко сам факт того, что такие люди входили в религиозную группу, служил доказательством демонстрации неприязни к власти. Например, разбирая деятельность баптистской общины г. Ишима (Тюменская обл.), представитель местного отделения КГБ уже в 1956 г. основной упор делал на то, что эта община, перешедшая на нелегальное положение после разгрома в 1929 г., и тогда, и в названное время состояла в основном из бывших «кулаков» и другого антисоветского элемента и, стало быть, ее члены не могли не разделять враждебного к власти отношения. По сообщению УКГБ, данная община особенно оживила свою деятельность в 1951 г., когда «в г. Ишим переехали из Ханты-Мансийска освободившиеся из ссылки бывшие кулаки-сектанты, антисоветски настроенные Чьянов Виктор, его жена Чьянова Матрена, отбывшие наказание за антисоветскую деятельность, Коржевская Матрена, отец и брат которой репрессированы за антисоветскую деятельность»[417].

Названные лица и в месте отбывания ссылки (в г. Ханты-Мансийске) состояли в подпольной религиозной организации, возглавляемой ссыльными — бывшим «кулаком» Шеркуновым и украинским националистом Садовским. Оба последних в 1953 г. вновь были арестованы и осуждены за «антисоветскую деятельность», а уехавшим в Ишим «удалось сгруппировать вокруг себя активных баптистов […] Все они занялись враждебной деятельностью». По данным спецсообщения, эта деятельность заключалась в проведении тайных сборищ, клевете на советскую действительность, вербовке новых членов религиозной группы. Как крайнее проявление антисоветизма и враждебности было оценено то, что баптистам «удалось разложить и вовлечь в секту» секретаря комсомольской организации с. Лариха З. Черняеву, мастера Ишимского пивоваренного завода и некоторых других лиц. За все это (т. е., по сути, только за проповедничество и миссионерство) активистов ишимской группы арестовали и попытались отдать под суд, но доказать обвинения против них не удалось «ввиду организованного отказа свидетелей-баптистов давать показания. Все они заявили, что „своих братьев по вере предавать не намерены“»[418].

Приведенный пример позволяет многое понять в поведении верующих: и то, что в самые трудные для них периоды они не отказывались от религиозной веры, крепость этой веры была такова, что, находясь в ссылке, под контролем и угрозой нового наказания, люди миссионерствовали и проповедовали, расширяя состав единоверцев, оказывая друг другу поддержку. Недаром баптисты именовали свои общины «братскими». Это позволяло верующим лучше адаптироваться во враждебном атеистическом окружении, чувствовать опеку коллектива и свою востребованность в нем.

Правда, неблагоприятные внешние условия существования, внутренняя самодостаточность приводили к закрытости и изолированности протестантских общин, что вызывало неприязнь и непонимание окружающих. Рядовой советский обыватель не понимал и не принимал этой замкнутости, сознательного игнорирования радостей земного существования, социальной пассивности. В сектантах в лучшем случае видели людей ущербных, их жалели, но по большей части им не доверяли, рассматривали как нездоровое явление. Возможно, отсюда стремление во что бы то ни стало перевоспитать, бесцеремонное вмешательство общественности в личную жизнь верующих. Все это не могло не создавать дополнительных сложностей их существования.

Особую категорию маргинальных религиозных групп и, соответственно, верующих составляли те, кто сознательно выбирал подпольную, нелегальную жизнь и к кому понятие «подполье» применимо не только в юридическом смысле, но и в прямом, политическом. Речь идет о тех объединениях, группах верующих, которые не имели ни малейшего шанса быть признанными советским государством и не хотели такого признания. Помимо уже неоднократно называвшихся протестантских объединений Свидетелей Иеговы, православных сект ИПЦ — ИПХ — это небольшие по численности группы иоаннитов, последователей Иоанна Кронштадтского. Так, в Алтайском крае иоанниты были зафиксированы в краевом центре и в г. Чесноковка. В секты входили целыми семьями, включая и детей школьного возраста (например, семьи Г. Хвастунова, И. Зайкова в г. Чесноковка). Известно, что иоанниты в Сибири поддерживали тесную связь с единоверцами как через интенсивную переписку, обмен нелегальной литературой (проповеди основателя секты), так и посредством встреч. Так, барнаульские верующие были связаны с иоаннитами Бийска, Новосибирска, Сталинска. У этой православной секты были свои кадровые проповедники, которые нелегально разъезжали по городам и селам Новосибирской, Томской, Кемеровской областей. Достаточно активной была группа иоаннитов в Кемеровской обл., которая неоднократно подвергалась репрессиям, но вновь оживляла свою деятельность. Так, в 1952 г. УМГБ по Кемеровской области было арестовано несколько членов «антисоветской монархической группы иоаннитов», которые «проводили активную антисоветскую деятельность»[419]. Среди них наибольшую опасность, по мнению властей, представляли: М. И. Дюкова, 1915 г. рождения, русская, имевшая средне-педагогическое образование, определенной работы не имела, занималась составлением и распространением антисоветских писем; Л. Ф. Швецова, 1913 г. рождения, малограмотная. Обе женщины были осуждены, Дюкова получила максимальный срок (25 лет), Швецова — 10 лет исправительно-трудовых лагерей[420].

Еще одной маргинальной религиозной группой в рассматриваемое время было крайне немногочисленное общество толстовцев, представленное небольшим количеством последователей учения Л. Н. Толстого, проживавших в Чаинском, Томском и Кожевниковском районах Томской обл. Это были остатки общины толстовцев, прибывших в 1935 г. в дер. Тека Кожевниковского района из Ясной Поляны. Здесь по прибытии они возобновили деятельность своей коммуны, которая впоследствии была практически разрушена арестами большинства членов, а в послевоенный период так и не восстановилась. Оставшиеся толстовцы позиционировали себя таковыми на уровне самоназвания, но организованной совместной деятельности не осуществляли[421].

Сознательная самоизоляция от общества была очень давним и бескомпромиссным выбором верующих также одного из самых радикальных направлений беспоповства в старообрядчестве, а именно истинно-православных христиан странствующих (ИПХС). Идеология странничества исходила еще со времен никоновской реформы из признания воцарения Антихриста и категорического отказа признавать его власть. Советский период трактовался как продолжение господства Антихриста, поэтому ИПХС категорически не принимали советское государство. С первых лет советской власти утвердилась мысль, что истинно-православные странствующие люто ненавидят ее и все коммунистическое им ненавистно. Действительно, как подчеркивали идеологи странствующих, «в последнее время, в царство всемирного Антихриста, православные христиане не должны связи иметь с миром, т. е. не брать на себя мирских обязанностей»[422]. В результате старообрядцы-странники предпочитали отказываться от постоянного места жительства и официальной трудовой деятельности, иметь паспорта и другие документы советской власти. Естественно, они не принимали участия в таких формах общественно-политической жизни, как выборы, служба в Советской армии и т. п. Часть представителей странничества (так называемые турецкие) категорически отказывались пользоваться деньгами (поэтому их еще называли «безденежными»), поскольку, дескать, они также отмечены печатью дьявола, а другая часть («иерархиты», или «ярославские») полагали, что деньги все же нужны для некоторых операций.

Радикальный разрыв с внешним миром старообрядцев-странников (бегунов) проявлялся и в том, что, принимая крещение, они отказывались от прежних имен, фамилий, брали себе новое имя, под которым и числились в общине. Но жизнь вносила свои коррективы и в поведение таких религиозных радикалов, как ИПХС. Обстоятельства требовали от них хотя бы минимальных контактов с миром (покупка спичек, керосина, кое-каких продуктов, одежды), поэтому часть странников сознательно шла «на грех», будучи связующим звеном между внешней средой и остальными членами группы. Эта часть верующих именовалась «благодетелями», им разрешалось жить в миру на постоянном месте, иметь семью, даже паспорта. Но их жилища в любое время могли быть предоставлены для странников-нелегалов. Тяжкий «грех» благодетелей — контакты с гиблым миром — должны были отмаливать все приверженцы данного вероучения. Большая часть ИПХС жила, по сути, на нелегальном положении, была абсолютно асоциальна.

Внутриобщинная жизнь бегунского толка, наоборот, была насыщена сугубо религиозными делами, которые, собственно, и рассматривались как главный «христов труд». Основная часть времени отводилась молитвам, которые у странников были многочисленны, регулярны и продолжительны. Поразительный аскетизм быта, выходящий за границы бедности, — тоже своеобразная черта истинно-православных странствующих. Очень строг был пост, и общая длительность постов в год была велика. Помимо специальных и длительных изнурительных постов (Великий, Успенский, Петровский, Филипповский с одноразовым приемом пищи) у ИПХС постными были каждые три дня недели — понедельник, среда, пятница. Мало того, что еда в эти дни была очень скудная, но ее можно было принимать не более двух раз в день. Любое нарушение в делах или помыслах религиозных подлежало наказанию — епитимии, система которых тоже была продумана.

Вести нелегальный образ жизни и осуществлять при этом проповедническую деятельность ИПХС позволяла не только искренняя преданность выбранному пути, но и продуманная структура организации и управления. Рядовые верующие (послушники и послушницы) подчинялись келейным старейшинам (это могла быть и женщина). А те, в свою очередь, подчинялись предельным (определенной местности) старейшинам. Должность предельного старейшины была аналогична должности епископа в иерархии РПЦ. Далее следовал областной старейшина (аналог архиепископа или митрополита). А возглавлял эту иерархию (которую саму по себе ИПХС отрицали) преимущий старейшина (по сути, патриарх), который избирался тайно созываемым собором. Поразительно, что в условиях жесткого преследования ИПХС ухитрялись и в послевоенный период проводить такие соборы, тем более что старейшины всех уровней, как и рядовые верующие ИПХС, неоднократно подвергались арестам и были неоднократно судимы[423].

Советское государство рассматривало ИПХС как одну из «махровых сект, ведущих активную борьбу с советской властью». Считалось, что к 1933 г. «эта секта представляла мощную контрреволюционную организацию, имевшую свои филиалы по большинству областей СССР. Она имела выработанную программу, приспособленную для борьбы, очень детально разработанные методы конспирации, явочные квартиры с нелегальными убежищами (тайниками). Имелась своя нелегальная типография»[424]. По оценкам тайной полиции, программной платформой секты являлась «борьба с советской властью как властью антихриста». Якобы в этой платформе давалась установка, что выходом из создавшегося положения являлось только повстанчество, а деньги на содержание секты жертвовались «кулаками», когда те распродавали свое имущество перед «раскулачиванием». Особенное неудовольствие властей ИПХС всегда вызывали тем, что активно занимались «вербовочной работой», в которой «много внимания уделяли на привлечение новичков, на подбор содержателей келий, нелегальных убежищ и проповеднического состава»[425]. Нелегальная деятельность верующих была настолько хорошо поставлена, что объединениям ИПХС удавалось организовывать побеги репрессированных членов организации. Так, в 1930-е гг. дважды бежал из лагерей один из виднейших руководителей ИПХС, областной старейшина Евдоким Семенов.

Сам образ жизни — странничество — означал и то, что представители данной конфессии активно занимались миссионерством, перемещаясь с места на место, они даже в самые суровые времена их преследований ухитрялись вовлекать в свою веру других людей.

В 1930-е гг. ведущий проповедник ИПХС, преимущий отец Арсентий написал «Универсум», рукописный сборник — своеобразное пособие для споров с атеистами и представителями других исповеданий[426]. Литературно-издательская деятельность ИПХС вообще была поразительно масштабной, если помнить, что осуществлялась она, равно как и распространялась литература, в сложных нелегальных условиях. Помимо «Универсума» преимущего Арсентия, среди старообрядцев-странников в 1930–1950-е гг. имели хождение рукописные либо напечатанные на гектографе книги, такие как «Свет», «Цветник», «Пастырь», «Златострой», «Нравственный цветник» и др. Так, книга «Волчата», как отмечалось в справке НКВД, была рассчитана на молодежь и «направлена против комсомольской, пионерской, детских организаций, была направлена в защиту религиозного воспитания детей»[427].

В 1943–1947 гг. были «вскрыты» подпольные группы странников в Оренбургской, Ярославской, Челябинской, Вологодской, Свердловской и Томской областях. Группы древле-православных христиан проживали в лесах Игловского сельсовета Томского района, Красного Яра Колпашевского района[428]. Изоляция как сознательный выбор приводила к тому, что в местах их жительства (пустынях, как называли эти места и верующие, и те, кто отслеживал их жизнь) верующие вели практически натуральное хозяйство (держали коз, овец, коров), собирали дары леса (ягоды, грибы, орехи), через знакомых сбывали это в сельпо в обмен на муку, керосин, спички[429].

Поселения томских пустынников не раз подвергались разгромам. Так, после Великой Отечественной войны была ликвидирована, как прибежище дезертиров, Белотаежная пустынь. Дезертиры были выловлены, верующие вывезены из леса и расселены по деревням, а их кельи сожжены. Однако через некоторое время «пустынники» вернулись на свои прежние места, выстроили новые кельи и восстановили общину ИПХС[430].

Самоизоляция религиозных меньшинств демонстрировала, таким образом, пример стратегии сознательного самоотторжения от общества, которое и не могло бы принять и понять такой образ жизни и такие поведенческие стратегии.

Современные исследования реакций и поведенческих структур немцев при национал-социализме парадоксальным образом свидетельствуют о том, что среди оппозиционно настроенных групп населения Третьего рейха наиболее резистентной оказалась крайне малочисленная немецкая община Свидетелей Иеговы. Ее деятельность была запрещена уже в 1933 г., и с этого времени она активно преследовалась властями и тайной полицией. Ни одна из национальных церквей Германии — ни католическая, ни тем более лютеранская — не продемонстрировали сравнимую со Свидетелями Иеговы решимость до конца противостоять давлению со стороны национал-социалистического режима. Свидетели Иеговы также были единственной группой населения, отказывавшейся от военной службы с оружием в руках, несмотря на грозящую за отказ смертную казнь[431].

В структуре советского общества 1920–1950-х гг. аналогичную, хотя и несравненно количественно большую и социально значимую нишу, занимали христианские секты. Именно верующие, отвергающие коммунистическую идеологию, стали одними из наиболее последовательных противников сталинского режима. Именно их общины, несмотря на постоянное репрессивное давление со стороны властей, демонстрировали стойкое стремление вести независимую религиозную жизнь. Именно их деятельность расценивалась сталинским государством как наиболее опасная среди прочих конфессий. Именно они стали одной из целевых групп массовой репрессивной операции НКВД СССР по приказу № 00447 от 30 июля 1937 г. и истреблялись с неустанной жестокостью.

Таким образом, религиозные меньшинства в ХХ веке являлись самыми последовательными противниками «современных диктатур», демонстрируя минимальную способность к сотрудничеству с режимом. Этот факт до сих пор практически не осознан современным российским обществом, а сектанты относятся к числу наиболее забытых жертв сталинизма.

Нет необходимости говорить о важности и значимости категориального аппарата для исторического исследования. Приходится в очередной раз констатировать, что в изучении советской эпохи историки по-прежнему находятся на своеобразном перепутье: прежняя, советская категориальная система разрушена, новая, адекватная целям научного исследования, еще в полной мере не выстроена. Проблема научной интерпретации документов, относящихся к периоду «сталинского социализма», по мнению И. В. Павловой, носит принципиальный характер, поскольку связана с феноменом тотальной идеологизации советских источников[432]. Поэтому историки зачастую вынуждены использовать советский бюрократический «новояз», сопровождая его необходимыми оговорками, а то и вовсе закавычивая большинство из них, такие как «контрреволюция», «раскулачивание», «лишенцы», «спецконтингенты» и т. д. Приходится только констатировать вслед за кузбасским историком Р. С. Бикметовым[433], что за неимением другого универсального термина, который включал бы в себя все многообразие категорий репрессированного населения, приходится заимствовать данный термин у сталинских спецслужб. Историки лишь определили два базовых признака, объединявших эти категории, — содержание на режимных условиях и принуждение к труду. Это минимально достаточно, но порождает ряд дополнительных вопросов, в частности о статусе репрессированных и их месте в социальной структуре сталинского общества.

При этом автор, не задавшись целью определить, в рамках какой классификационной модели социальной структуры общества он работает, рискует скатиться к эклектике. Между тем данный вопрос является одним из наименее проясненных, а конструктивной дискуссии здесь еще не проводилось. Сказать, что советское общество было классовым, чему учила прежняя парадигма, равно как и то, что общество было тоталитарным — значит не сказать ничего. По нашему мнению, и это высказывается в порядке полемики, постреволюционная социальная структура в России (СССР) не являлась классовой ни с точки зрения марксизма, ни с точки зрения других западных социальных теорий. Это было квазиклассовое общество, в котором реальное положение тех или иных социальных групп, общностей определялось через совокупность прав и обязанностей, устанавливавшихся партией — государством, т. е. правящей бюрократией. Типологически мы имеем дело с модифицированной в условиях ХХ в. сословной структурой, а суть происходившего с Россией (СССР) с 1917 г. до середины 1950-х гг. можно описать в привычных нам марксистских терминах как процессы рефеодализации. Уместно напомнить, что один из ведущих исследователей советской номенклатуры М. Восленский в поисках адекватной оценки постреволюционного общественного строя использовал термин «феодальный социализм»[434], а Н. И. Бухарин назвал сталинскую социально-экономическую политику в деревне военно-феодальной эксплуатацией крестьянства[435].

Сословным, по сути, сталинское общество оказывалось и потому, что только в традиционном обществе власть могла бесконтрольно и почти в неограниченных масштабах искусственно переструктурировать социум, вводя принцип «приписывания» тех или иных лиц и целых общностей к категориям своих союзников и противников, создавая спектр категорий несвободного, зависимого от государства населения. Это были несвободные, дискриминируемые и эксплуатируемые «низшие сословия» в сталинском обществе, выстроенные в сложную иерархию, основанную на различиях в степени несвободы и зависимости, в мотивах репрессирования и формах эксплуатации. В терминах социологии — это маргинальные группы.

С позиций значимости классификационных признаков для определения социальных страт постреволюционного социума безусловно значимым выступает деление видов труда на вольнонаемный и принудительный. Сделав оговорку о том, что вольнонаемного труда в привычном понимании данного слова в изучаемый период не было, а существовали различные градации принуждения к труду различных категорий зависимого населения, отметим далее, что данное деление, безусловно, не исчерпывало разнообразия видов труда в сталинском обществе. По нашему мнению, труд для категорий номенклатуры и интеллигенции носил служебный характер, для рабочих на производстве это был наемный труд, для крестьян в колхозах — несвободный, обязательный труд, а для «спецконтингента» он носил принудительный характер. Вероятно, следовало бы ввести и градации по формам существования принудительного труда. Так, в особую категорию необходимо выделить принудительный труд в милитаризированной форме, куда относились трудармейцы времен Отечественной войны, а еще ранее, с 1930 по 1937 г., тылоополченцы («лишенцы» призывного возраста). Что касается тылоополченцев (т/о), то для нас представляется возможным отнесение данной категории к составу «спецконтингента» по принципу его примыкания к последнему (по сферам использования, режиму содержания, условиям труда и быта, восприятию самой номенклатурой), но не полного слияния (т/о формально не лишались свободы, а ограничения вводились для них на срок их призыва). К этой же «буферной» группе, которая по ряду одних признаков входила в «спецконтингент», но по ряду других не входила, можно отнести военнослужащих «фильтрантов», проходивших процедуры т. н. спецпроверки из-за пребывания в плену, окружении, и чей труд широко использовался в период их пребывания в проверочно-фильтрационных лагерях (ПФЛ).

Выскажем также наше понимание и такой принципиальной темы, как иерархия статусов различных категорий спецконтингента. Если исходить из общепринятого определения права как совокупности общеобязательных правил поведения, устанавливаемых государством, то при анализе сталинского общества мы сталкиваемся с весьма специфическим правопорядком, самоназвание которого не отражает сути. Это был квазиправовой порядок, нормы и правила которого устанавливались и изменялись политическим руководством, не сдерживаемым никакими законодательными и судебными институтами. Поскольку право выступало инструментом в руках режимных органов, в чьем ведении находились группы «спецконтингента», то было бы уместнее говорить не о правовом положении или статусе тех или иных его категорий, а именно о режимном положении или статусе. Заметим, что даже формальное обладание теми или иными правами и свободами мало или вовсе ничего не значило на практике, поскольку все они проходили через фильтры режимных процедур и установлений, трансформируясь и выводясь из поля наблюдения и контроля квазиправовых институтов советского строя. Очевиден базовый тезис о том, что градация, иерархия статусов строилась здесь по степени несвободы и зависимости от государственных органов, а не по обладанию какими-либо правами и свободами. Можно рассматривать далее правомерность выделения в «спецконтингенте» относительно привилегированных по сравнению с общей массой групп, поскольку спецорганы вполне осознанно выстраивали иерархию внутри категорий репрессированных. Однако и здесь реальным источником т. н. привилегий было не право, а санкционированные «сверху» режимные установления (ослабление режима для одних и усиление для других).

Сказанное выше имеет самое прямое отношение к появлению в современной отечественной историографии целенаправленных попыток пересмотреть как будто устоявшиеся в начале 1990-х гг. политико-правовые оценки репрессивной политики советского режима после 1917 г. (правовые акты, осуждавшие массовые репрессии и реабилитировавшие их жертвы) и вновь вернуться к прежним оценкам советской эпохи, которые легитимизировали государственное насилие и террор в отношении граждан. В частности, это характерно для историко-правового исследования, подготовленного Л. П. Белковец. Автор не отрицает того, что политический режим, установившийся в СССР, следует квалифицировать как недемократический (тоталитарный), добавляя далее: «Тем не менее можно утверждать, что все мероприятия советской власти в рамках существующего режима, во всяком случае, в изучаемое мною время, являлись легитимными, поскольку одобрялись основной массой населения, были подкреплены законодательной базой, частично известной обществу (легальны)»[436]. Продолжая следовать избранной логике (если насилие легитимно и облачено в правовую форму, значит оно правомерно), Л. П. Белковец переводит анализ репрессивных практик советского государства в плоскость правовых терминов, определяя действия сталинского государства в отношении спецпереселенцев как «специальный административно-правовой режим» (САПР), считая последний отнюдь не репрессивным. По ее мнению, «депортация немцев 1941 г. не носила репрессивного характера, она проводилась на основе нормативных правовых актов, принятых в соответствии с Конституцией СССР 1936 г. государственными органами, облеченными соответствующими полномочиями…»[437]. Кроме того, немцы, перевезенные в восточные районы, оказались под действием САПР, режима комендатур, только с 1944 г., а до этого времени они находились, как и все советские граждане, в тех же условиях, включая и гражданские права, и относительную свободу передвижения[438]. Признавая правомерность легитимного насилия государства в экстремальных условиях военного времени, Л. П. Белковец посетовала лишь, что «никакими благими намерениями нельзя оправдать ужесточение режима после войны»[439].

Подобного рода историко-правовую «новацию» можно было бы не принимать всерьез, если бы не изменившийся в течение последних нескольких лет социально-политический макроклимат в России, в контексте чего под тезис о необходимости укрепления в стране «вертикали власти» легко обосновать программу «реабилитации российской (советской) государственности» во всех ее проявлениях и действиях. Определение статуса спецпереселенцев для большинства историков, профессионально занимающихся этой тематикой, представляется в принципе решенным. Депортированные в спецпоселения категории подвергались внесудебной репрессии в форме ссылки на поселение. Последняя, в отличие от ординарной ссылки, имела черты и природу экстраординарной [семейный (групповой) и бессрочный характер в соединении с принудительным трудом]. Историки не ставят под сомнение, что крестьянская и далее этническая ссылка выступали частью, элементом репрессивной системы. Данный факт подтверждается и тем, что на чекистском «новоязе» вновь созданный в 1930-е гг. сегмент репрессивной машины именовался «кулацкой ссылкой» либо «спецссылкой». Некоторые различия в исследовательских трактовках встречаются только в оценке вектора эволюции института высылки и ссылки в сталинскую эпоху. Так, один из ведущих исследователей темы В. Н. Земсков отмечает: «Мы склонны рассматривать спецпоселенцев на начальных стадиях жизни на спецпоселении как людей, примыкающих к гулаговскому населению (на этом этапе они по многим параметрам мало отличались от политических ссыльных, а последние, безусловно, часть гулаговского населения), но с течением времени имеющих тенденцию эволюционировать в сторону обычного гражданского населения. В основном эта эволюция постоянно находилась в стадии процесса, который по разным причинам то ускорялся, то замедлялся, но… не завершался»[440].

Таким образом, если статусную принадлежность различных категорий спецпереселенцев (спецпоселенцев) к совокупной режимной общности («спецконтингент») практически никто серьезно не оспаривает, то эволюция данного статуса действительно имеет весьма сложную динамику. Нам представляется возможным заимствовать высказывание В. Н. Земскова о направленности данного процесса в сторону сближения спецпереселенцев с гражданским населением, но модифицировав его в представление о «пульсировании режимного пространства крестьянской ссылки». Термин «пульсирование» представляется достаточно адекватным в ситуациях, когда режим не только смягчался, но периодически ужесточался (в т. ч. накануне и в годы войны). Под понятием «режимное пространство» нами понимается совокупность норм, процедур и правил, устанавливаемых как в целом для спецпереселенцев, так и для отдельных групп внутри данной репрессированной общности. Принципиальное разграничение между данным «спецконтингентом» и т. н. правовым населением действительно проводилось решениями директивных органов (как правило, постановлениями Политбюро, оформленными далее в т. н. советском порядке решениями советских законодательных и исполнительных органов). На протяжении 1930-х гг. оно осуществлялось дважды — постановлением ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 г., узаконившим высылку «кулацких» хозяйств, и постановлением Президиума ЦИК СССР от 3 июля 1931 г. «О порядке восстановления в гражданских правах выселенных кулаков», определившим общий порядок возвращения спецпереселенцев в разряд «правового» населения. В промежутке между 1932 и 1935 гг. восстановление спецпереселенцев в правах автоматически означало возможность для последних выйти из дискриминационного состояния с правом выбора — выехать из спецпоселка или остаться в нем. Однако 25 января 1935 г. ранее действовавшая норма выхода из поселения была жестко скорректирована дополнением, принятым ЦИК СССР, о том, что «восстановление в гражданских правах высланных кулаков не дает им права выезда из мест поселения». Последним в ряду «правовых» постановлений правительства, затрагивавших процедуру выхода из мест поселения, стало секретное постановление СНК СССР от 22 октября 1938 г., разрешавшее снятие с учета спецпоселения детей по достижении ими 16-летнего возраста[441].

На деле существовало значительное количество подзаконных актов, исходивших от репрессивных структур (приказы, циркуляры, инструкции, указания, разъяснения), которые реально осуществляли «нормоприменение» в отношении спецпереселенцев, дифференцируя массу последних в зависимости от объема прав, ограничений и обязанностей. На протяжении 1930-х гг. в ходе разработки и применения нормативных документов «контингент» спецпереселенцев делился по социально-демографическим основаниям на трудоспособных и иждивенцев; на детей, подростков, взрослых и стариков; на глав семей и их членов; на восстановленных в правах и «неправовых граждан»; на имевших права освобождения из поселков и не имевших такового и т. д. Тем самым в поселках формировалось два полюса — молодежь как квазипривилегированная группа и главы семей, обреченные на бессрочную ссылку. Между ними находилась пестрая масса переходных типов и групп («ударники труда», имевшие большую свободу передвижения в районах спецпоселения, возможность выезда в другие регионы на лечение и т. д.; женщины, вышедшие замуж за «вольных», но проживавшие по ряду причин в спецпоселках; многодетные матери, получавшие некоторые льготы, и т. д.). Наличие подобным образом искусственно созданной и столь же искусственно поддерживаемой иерархии статусов внутри спецпереселенцев требовало все новых и новых нормативных и организационных усилий для ее поддержки.

В основе того, что В. Н. Земсков назвал движением в направлении утраты спецпереселенцами прежней, жестко поддерживаемой режимной замкнутости и постепенного слияния по своему положению (стирания граней) с гражданским населением в местах дислокации спецпоселений, лежал принцип прагматизма и целесообразности, которым руководствовался сталинский режим, корректируя пределы сохранения доктринальных оснований (бывших кулаков не бывает). Отсюда стремление во всех случаях открытия и регулирования каналов для выхода из спецпоселения не допускать отъезда оттуда глав семей, представлявших основу трудового и демографического потенциала поселений. Власть решала данную проблему поэтапно: сначала в ходе высылки с конфискацией и лишением всякого имущества «подрубались корни» экономической самодостаточности крестьянского хозяйства и становился невозможным возврат в место высылки. Затем, с разрешением молодежи выезжать на учебу или на работу за пределы комендатур, «подрубались корни» демографической самодостаточности крестьянских семей. Проводившаяся в комендатурах особая «молодежная политика» по отрыву от старших поколений («сын за отца не отвечает») решала сразу несколько задач: создать из переселенческой молодежи кадровый резерв для укрепления самой системы поселений, повысить степень управляемости групповым и индивидуальным поведением переселенцев.

О самой крестьянской ссылке как таковой можно говорить с некоторой долей условности, поскольку весной — летом 1933 г. в ходе реорганизации всей системы спецпоселений с переименованием в трудпоселения туда, помимо репрессированных крестьян, стали направлять группы и категории городских маргинальных элементов, от нищих до рецидивистов. «Новых» контингентов прибыло около четверти миллиона, они были размещены преимущественно в комендатурах Западной Сибири и Казахстана, дестабилизировав ситуацию в них примерно на 1,5–2 года. Регулировка «правового» статуса лиц данных категорий осуществлялась своим, отличным от крестьян порядком. Основное различие между ними состояло в том, что если крестьяне не имели фиксированных сроков «спецссылки», то городские маргиналы имели такие сроки. Число последних довольно быстро сокращалось не только в силу данного обстоятельства, но и потому, что уголовные и полууголовные элементы долго не задерживались в спецпоселках (бегство, аресты).

Фундаментом, на котором создавалось и держалось режимное пространство крестьянской ссылки, была текущая деятельность спец-органов (работников комендатур) по надзору и контролю над учетом и перемещениями «подучетного контингента». В конце 1930-х гг. процедура контроля была подчинена задачам четкого разграничения и дифференциации тех или иных категорий граждан, живших в спецпоселках, чтобы управлять их поведением. Одна из первых и основных учетных процедур состояла в том, чтобы контролировать группу лиц, восстановленных в избирательных (гражданских) правах, которым, несмотря на выдачу паспортов, постановлением Президиума ЦИК СССР от 25 января 1935 г. запрещалось покидать районы размещения комендатуры. В этом случае, снимая с общего учета, работники комендатур брали их на отдельный учет (т. е. сохранялась их «подучетность»). Кроме того, в паспортах ставилась отметка о разрешении проживания только в районе поселения. Нормой становился совсем упрощенный рецепт — выданные паспорта стали изымать. Что касается совмещения двух учетных систем, то проведенная Центром в конце 1940 г. проверка периферийных органов выявила крупные дефекты этой меры. Так, по данным Отдела трудпоселений (ОТП) ГУЛАГа на 1 июля 1939 г., восстановленных в правах до принятия новой Конституции числилось почти 131 тыс. чел., по данным на 1 июля 1940 г. — только 41 тыс. чел. (расхождение в 90 тыс. чел.)[442]. Внутри самого аппарата ОТП не было единства в правомерности сохранения и тем более ужесточения режима контроля над восстановленными в правах спецпереселенцами. Так, юрисконсульт ОТП Знаменский в своей докладной записке на имя руководства в декабре 1940 г. доказывал, что в поселках содержится около 30 тыс. чел., «которые не должны в них содержаться, так как не подпадают под действие постановления Президиума ЦИК СССР от 25 января 1935 г.». К таковым Знаменский относил тех, кто до 1935 г. был восстановлен в гражданских правах и имел возможность выезда из комендатур, но не воспользовался этим, а затем и вовсе был лишен такой возможности[443].

Еще ранее, в докладной записке от 29 июня 1940 г., Знаменский обращал внимание своего руководства на то, что проявляется тенденция целенаправленного лишения восстановленных в правах в разные годы спецпереселенцев даже тех немногочисленных прав, которыми они еще обладали: «Основной поток жалоб трудпоселенцев, идущий в Отдел трудовых поселений через Приемную Председателя Президиума Верховного Совета СССР (в основном), Прокурору СССР и секретариат НКВД, вызван тем, что заявителям, восстановленным в гражданских правах специальными актами до издания Сталинской Конституции СССР, этих прав не предоставляют, выданные им паспорта отбирают, надбавок к заработной плате за продолжительный стаж работы в данной отрасли лишают. Получилось так, что если до Сталинской Конституции эта категория бывших трудпоселенцев имела одно ограничение, т. е. не пользовались правом выезда из мест поселения, то теперь она приравнивается к трудпоселенцам во всех отношениях». Кроме того, по компетентной оценке юриста, осуществлялись и совершенно уже неправовые действия в отношении бывших спецпереселенцев, давно живших вне комендатур на законных основаниях, — «стягивание в трудпоселки» (в т. ч. отбор паспортов и принуждение приезжающих для свидания родственников остаться в поселках)[444].

Другое направление режимного учета касалось динамики осуществления снятия с учета молодежи по достижении ими 16-летнего возраста. В частности, само руководство ОТП считало темпы этого процесса неудовлетворительными: за период с 1 января 1939 г. по 1 октября 1940 г. документы оказались оформленными на 50,6 тыс. чел., тогда как ожидало изменения своего статуса еще 165 тыс. чел. Типичным приемом искусственной задержки процесса восстановления молодежи становилось отсутствие в делах документов о возрасте молодых людей, о чем следовало позаботиться и своевременно самим режимным органам[445].

Наиболее широкомасштабной акцией по упорядочению учета в комендатурах стала начатая летом 1939 г. инвентаризация личных дел спецпереселенцев. По указанию руководства НКВД, проверка должна была завершиться к декабрю 1940 г. В январе 1941 г., подводя итоги проделанной работы, руководство ОТП отмечало, что на начало 1940 г. «имелось неоформленных личных дел на 92 324 семьи трудпоселенцев, на которых не было оснований к их содержанию в трудпоселках». В течение 1940 г. удалось оформить около 30 тыс. дел благодаря получению из мест высылки копий постановлений о высылке семей. Оставалось еще более 60 тыс. дел, в которых основания для высылки отсутствовали[446]. Причины, по которым кампания по проверке легитимности репрессий в отношении крестьянства состоялась почти через 10 лет после массовых депортаций 1930–1931 гг., связаны с рядом обстоятельств, среди которых смена руководства НКВД (приход Л. П. Берии) и намерение нового лидера реформировать сложившуюся за десятилетие систему спец(труд)поселений, не только проведя глобальную инвентаризацию делопроизводства, но и показав просчеты политики прошлых лет. Вторая задача вскрылась достаточно быстро (нелегитимность содержания в поселках каждой четвертой семьи); однако о том, как выйти из данной ситуации, общей позиции не было. Начавшаяся война фактически сняла саму проблему, а не только ее остроту.

Война явилась очередной фазой трансформации режимного пространства крестьянской ссылки. Сначала последовала первая и вполне естественная реакция — приостановить освобождение из трудпоселков, за исключением снятия с учета молодежи (указание начальника ГУЛАГ В. Г. Наседкина от 2 июля 1941 г.)[447]. Вскоре выяснилось, что молодежь трудпоселков стала, во избежание мобилизации, уклоняться от снятия с учета поселений, что повлекло за собой новое распоряжение руководства ГУЛАГа о немедленном учете этой категории переселенцев как мобилизационного ресурса (указание от 14 ноября 1941 г.)[448]. Согласно докладной записке Наседкина руководству НКВД, весной 1942 г. в трудпоселках находилось около 175 тыс. мужчин в возрасте от 16 до 50 лет. Из этого числа не более 38 тыс. на момент начала коллективизации были главами семейств, остальные относились к категории «членов кулацких семей», т. е. прежде всего молодежи. Отсюда Наседкин делал заключение о том, что из трудпоселков можно призвать не менее 104 тыс. чел. 11 апреля 1942 г. Госкомитет Обороны (ГКО) принял постановление, предусматривавшее мобилизацию в Красную армию до 500 тыс. чел., в числе которых оказывались и «дети переселенцев, и переселенцы призывного возраста» (35 тыс. чел.). Далее последовало еще одно постановление ГКО от 26 июля 1942 г. о мобилизации еще 400 тыс. чел., среди которых доля трудпоселенцев должна была составить 15 тыс. чел. Призыв из трудпоселков был проведен оперативно и с превышением «лимита». 23 января Наседкин рапортовал о призыве в Красную армию почти 61 тыс. членов семей трудпоселенцев[449].

Нормативным основанием для проведения данного призыва стал приказ НКВД СССР от 22 октября 1942 г., резко изменивший ситуацию с «правовым» статусом призывников-трудпоселенцев. Согласно приказу, с учета трудссылки снимались не только сами призванные, но и прямые члены их семей (жена, дети). Снятым с учета выдавались паспорта, работавшие члены их семей освобождались от обязательных 5-процентных отчислений с их заработной платы, шедших на содержание аппарата комендатур[450]. Санкционируя второй после 1938 г. виток массового снятия молодежи с учета трудпоселений, сталинский режим фактически открыл дорогу к постепенному расконсервированию крестьянской ссылки как таковой. Однако данный процесс в значительной мере носил вынужденный обстоятельствами военного времени характер и отчасти повлек за собой определенный конфликт поколений: вновь, как и в 1930-е гг., освобождение призывников не влекло за собой изменения статуса родителей призванной молодежи. Главы семей по-прежнему оставались внутри режимного пространства без перспектив покинуть его. Хотя следует отметить попытку гулаговского руководства в середине 1943 г. ходатайствовать перед правительством о радикальной реорганизации «кулацкой ссылки», по его мнению, исчерпавшей себя как часть репрессивной машины и выполнившей свое предназначение (трудовую «перековку» бывших «кулаков»). Отмечалось, что после массового снятия с учета молодежи и мобилизованных в Красную армию и членов их семей «количество трудпоселенцев за последние два года резко сократилось (с 940 тыс. чел. на 1 июля 1941 г. до 678 тыс. чел. на 1 апреля 1943 г. вместе с семьями). В настоящее время в трудпоселениях осталось взрослого трудоспособного населения всего 274 тыс. чел. Из них занято в промышленности и сельском хозяйстве 251 тыс. чел. Учитывая, что трудоспособная часть трудпоселенцев является основными кадрами промышленных и оборонных предприятий, большинство из них хозяйственно благоустроены и осели в местах своего поселения, дальнейшие ограничения свободы их передвижения и поселения в режимных местностях вполне обеспечиваются существующим паспортным режимом…». Далее следовали предложения о фактической ликвидации крестьянской ссылки путем ликвидации комендатур, выдачи трудпоселенцам паспортов, снятии с них других существовавших ограничений, что в условиях войны выглядело крайне необычной мерой[451].

Отмеченная выше инициатива ГУЛАГа на поверку оказывалась не столь уж необычной. Следует вспомнить, что еще во второй половине 1930-х гг. репрессивные органы, которые никак нельзя было бы упрекнуть в демократизме, по меньшей мере, уже трижды поднимали этот вопрос. Почему ставился этот вопрос и почему он не решался? Во-первых, потому, что т. н. директивные органы считали «кулацкий» вопрос в его репрессивно-экономическом измерении принципиально решенным к середине 1930-х гг., когда экономика спецпоселений оценивалась как достаточно окрепшая, а «кулаки» — осевшими в местах нового расселения, протестный потенциал данной категории считался исчерпанным. Другой аспект проблемы — почему ее решение отложилось до конца сталинской эпохи — лежит, скорее, в природе политического режима, в том его измерении, который являлся доктринально-пропагандистским. Потенциал «кулака» как органической части совокупного образа «врага народа» не только не был исчерпан, но и относился к числу постоянно возобновляемых пропагандистских ресурсов. Другая причина — организационно-экономическая: однажды сформировавшись, система принудительного труда имела свою логику расширения и воспроизводства, ликвидация спец(труд)поселений не входила в планы сталинского руководства. Наконец, Вторая мировая война, одним из признаков которой стали массовые депортации, фактически продлевала период существования крестьянской ссылки, ставшей по сути моделью и фундаментом, на которой создавалась новая этническая ссылка военного и поствоенного времен.

Не случайно поэтому вместо упразднения «трудссылки» в 1944 г. произошла коренная реорганизация системы спецпоселений как таковой, ее режимно-«правовых» оснований. «Трудссылка» оказалась встроенной во все увеличивавшуюся в размерах этническую ссылку. 7 февраля 1944 г. приказом НКВД вводилось в действие Положение о районных и поселковых комендатурах, согласно которому создавалась жестко унифицированная структура «по обслуживанию спецпереселенцев». По своему содержанию и направленности данное Положение в максимальной степени учитывало, а иногда и полностью заимствовало опыт организации и функционирования крестьянской ссылки 1930-х гг. Одновременно в разделе «Права и обязанности спецпереселенцев» присутствовали те же самые признаки квазиправовой системы, когда провозглашаемые права «гасились» на практике множеством взаимосвязанных режимных ограничений и дискриминаций. В частности, п. 15 «Положения…» гласил: «Спецпереселенцы пользуются всеми гражданскими правами за исключением некоторых ограничений, предусмотренных отдельными решениями органов государственной власти». Если учитывать, что их передвижение ограничивалось комендатурами (п. 21), то далее трудно говорить о реальном наполнении «гражданских прав»[452]. Принятое 8 января 1945 г. постановление СНК СССР «О правовом положении спецпереселенцев» закрепляло данный вопрос уже на уровне законодательного акта и фактически последнего в ряду таковых в сталинскую эпоху. «Правовое поле» и в нем оставалось апробированным ранее режимным пространством. В п. 1 постановления отмечалось: «Спецпереселенцы пользуются всеми правами граждан СССР, за исключением ограничений, предусмотренных настоящим постановлением». Далее же следовали четыре других пункта, отдававших жизнедеятельность спецпереселенцев в полное ведение НКВД и посвященных перечислению обязанностей и того, на что они права не имеют (обязанность заниматься общественно-полезным трудом, сообщать о всех изменениях в составе семьи, строго соблюдать режим спецпоселений и не отлучаться за пределы района расселения)[453].

После войны (осень 1945 г.) впервые за период существования «спецссылки» численность спецпереселенцев-немцев (687,3 тыс. чел.) превысила численность «бывших кулаков» (606,8 тыс. чел.)[454]. Одновременно с этим также впервые за все время крестьянской ссылки были произведены массовые выдвижения «бывших кулаков» и снятых с учета спецпоселений их детей к награждению правительственной наградой — медалью «За доблестный труд». Примечательно, что, по информации МВД Якутской АССР, к данной награде оказались представлены 296 спецпереселенцев-«кулаков», а после «отсева» в наградных списках осталось только 84 чел., и отводы делались по формальному признаку (не принадлежали к числу производственников ведущих профессий). По прочтении докладной записки начальник Отдела спецпоселений (ОСП) МВД СССР М. Кузнецов сделал на полях против этого места свою помету: «Это неправильно. Подготовьте указание. М. К.»[455].

В 1946 г., в условиях массовой мобилизации из армии спецпереселенцев, наконец в практическую плоскость был переведен вопрос о снятии с учета спецпоселения и фактического освобождения глав семей, чьи дети воевали на фронте, гибли, получали ранения. Теперь проблема получила политический подтекст, помноженный на массовые награждения от имени государства значительного числа все еще остававшихся в режимном пространстве спецпереселенцев старших возрастов. Совместным приказом МВД и Прокуратуры СССР № 00868/208сс от 28 сентября 1946 г. процедура освобождения из спецпоселений «бывших кулаков» упрощалась (ранее все жестко централизованным образом проходило через Особое совещание) и передавалась в ведение региональных органов УМВД и прокуратур. Тем самым был дан толчок децентрализации самого режима спецпоселений в отношении оставшейся части «кулаков». Несколько ранее, 13 августа 1946 г., появилось постановление Совета Министров СССР «Об отмене особого режима в спецпоселках, находящихся на территории Ставропольского края и об освобождении из спецпоселения бывших кулаков». Далее в течение 1947–1948 гг., по аналогии с вышеупомянутым постановлением, согласно приказам МВД СССР освобождались из спецпоселков «бывшие кулаки» и в ряде других регионов страны[456]. Примечательно, что этому предшествовали письма секретарей обкомов партии тех или иных областей и краев в ЦК ВКП(б), достаточно однотипные, с доказательствами того, что «бывшие кулаки» трудились и воевали наравне с «правовым населением» и заслужили снятие с них ограничений. Последними из сибирских регионов, на которые распространялось снятие крестьян-спецпереселенцев с учета, оказались Томская (1950 г.) и Кемеровская (1953 г.) области[457]. К началу 1950-х гг. дальнейшее содержание «бывших кулаков», высланных в первой половине 1930-х гг. в период «сплошной коллективизации», признавалось нецелесообразным. Примечательно, как данный вопрос трактовался в документах, подготовленных в недрах МГБ СССР, в чье ведение с конца 1940-х гг. перешло управление спецпоселениями: «…за период с 1946 по 1952 г. в соответствии с постановлениями правительства, вынесенными по представлению местных советских и партийных органов, в 29 республиках, краях и областях бывшие кулаки из спецпоселения освобождены. На 1 января 1953 г. этой категории кулаков состоит на учете спецпоселения 24 686 чел. … Кемеровский областной исполнительный комитет и обком партии возбуждал перед Советом Министров Союза ССР ходатайство о снятии ограничений с бывших кулаков, однако в связи с возражением Министерства угольной промышленности СССР, которое боялось потерять бывших кулаков как рабочую силу, этот вопрос положительно разрешен не был. Учитывая, что эти кулаки в настоящее время социальной опасности не представляют, МГБ СССР считает возможным с учета спецпоселения их снять»[458]. Примечательно, что на завершающей стадии существования крестьянской ссылки обнажились причины, «работавшие» в направлении как ее ликвидации, так и консервации. Как следует из приведенной выше цитаты, за упразднение данной ссылки выступали и партийно-советские органы, считавшие эту разновидность репрессированных достаточно адаптированными к советским реалиям, и спецорганы, по тем же причинам (утрата социальной опасности) считавшие целесообразным отменить для оставшихся «кулаков» режим спецпоселений. Тем более примечательно, что за консервацию режима ссылки для крестьян выступали уже отдельные могущественные ведомства (в частности, Минуглепром, глубоко интегрированный в тот период в систему принудительного труда). Конец сталинской эпохи подвел формальную черту под крестьянской ссылкой, к тому времени уже в основном ликвидированной.

В современной отечественной, равно как и зарубежной исторической литературе, рассматривающей феномен массовых государственных репрессий в сталинском обществе, можно отметить определенные и весьма схожие тенденции. Приоритетное внимание привлекают к себе две центральные темы: политика сталинского режима, реализуемая в практике репрессий по директивным указаниям Центра периферийными органами, и те институты и структуры, которые воплощали эти директивы в реальность. Большинство историков акцентируют внимание на системе ГУЛАГ как институциональном и одновременно символическом инструменте концентрированного насилия тоталитарной власти над советским обществом. Здесь находится место не только системообразующему элементу (лагеря и отчасти колонии и тюрьмы)[459], но и «другому Архипелагу» (спецпоселениям — по удачному выражению канадского историка Л. Виолы)[460]. Прогресс в разработке депортационной тематики несомненен, равно как и становится очевидным, что потенциал заданного подхода достаточно четко очерчен и близок если не к исчерпанию, то к постепенной утрате научной новизны. Один из лимитирующих дальнейший исследовательский прогресс факторов состоит в завершении в целом вовлечения в научный оборот основного корпуса источников, исходивших от директивных органов, формировавших политику в отношении крестьянской, а затем и этнической ссылки в 1930–1940-е гг. Данная миссия выполнена публикаторами крупных документальных сборников последних лет[461].

Все более насущной становится необходимость перехода от анализа «видимой», директивно-нормативной документации к реконструкции жизнедеятельности самой крестьянской ссылки и ее корневой основы — крестьянской семьи. Несмотря на всю очевидность разработки данной проблематики, она по-прежнему стоит на втором плане по сравнению с работами, в центре которых находится государственная репрессивная политика. Между тем определенным шагом вперед может послужить анализ уже опубликованных документальных источников, прежде всего содержащих накопленную карательными структурами статистическую информацию. В данном случае даже простой сопоставительный анализ демографических показателей состава населения труд(спец)поселений в динамике за разные исторические периоды может послужить определенной отправной точкой в рассмотрении судеб репрессированного крестьянства. Цель настоящей публикации состоит в том, чтобы на базе официальной статистики отразить действие тех факторов, которые определяли вектор изменений в численности и структурных характеристиках «бывших кулаков» («бк») или крестьянской части переселенческого «спец-контингента» накануне, в годы войны и в послевоенный период в комендатурах на территории Сибири и сделать это по возможности в сопоставительном плане со среднесоюзными показателями, а также с другими учетными категориями спецпереселенцев.

Безусловно, само обращение и оперирование сведениями карательной статистики требует определенной оговорки. О несовершенстве статистики свидетельствовали и факты, вскрывавшиеся в ходе периодически проводившихся переучетов «спецконтингентов», обнаружившие запутанность и неточности учета на уровне первичных учетных единиц (поселковые и районные комендатуры). Исследователи обращали внимание на громадные статистические лакуны первых двух лет формирования системы спецпоселений, или крестьянской ссылки (1930–1931 гг.). Есть относительно точные сведения о численности депортированных, однако нет статистики потерь в пути (прежде всего бегство, смертность). Есть официальная статистика (с 1932 г.) численности бежавших, но неясна судьба той их части, которая не была разыскана или не вернулась добровольно на спецпоселение, а это почти 2/3 от числа бежавших из комендатур в 1930-е гг. В. Н. Земсков, выпустивший наиболее полное на сегодняшний день исследование по данной проблематике, которое он сам охарактеризовал как информационно-статистическое, неоднократно полемизировал со своими оппонентами на предмет полноты и достоверности ведомственной карательной статистики. Для него вопрос в данной плоскости так не стоит, и погрешности статистики он считает незначительными[462]. Тем не менее и у статистики были свои изъяны, о чем уже говорилось выше. Можно упомянуть, в частности, и о трудностях с определением размеров семьи. Статистика давала (через дробь или запятую) общие цифры количества семей и человек на спецпоселении. Однако та же статистика не выделяла из общей численности т. н. одиночек и другие категории вне семей (дети-сироты, обитатели инвалидных домов и др.). В совокупности они давали только несколько процентов в общей численности, но без подобной оговорки вывести показатель размера (людности) крестьянской семьи на поселении путем механического деления населения комендатур на численность семей в них — значит допустить некоторое упрощение.

В работе ключевым термином является словосочетание «крестьянская ссылка». Его не было в карательном советском «новоязе» сталинской эпохи. Спецслужбы предпочитали пользоваться либо идеологически окрашенными оборотами типа «кулацкая ссылка», либо более нейтральным «трудссылка», но саму эту учетную категорию именовали вначале «кулаки», а позднее — «бывшие кулаки». Синонимами для них выступали термины «спецпереселенцы», а после 1933 и до 1944 г. — «трудпоселенцы». В послевоенные годы некоторое время они назывались вновь «спецпереселенцы», затем стали частью «спецпоселенцев». Смена «окраски учета», тем не менее, не меняла сути их статусного положения — репрессированные и жившие в режимных условиях спецпоселения крестьянские семьи являлись маргинальной социально-учетной группой, занимавшей одно из низших позиций в сталинском обществе. И хотя в социальном плане чисто крестьянской ссылка являлась только до 1933 г., пока не оказалась отчасти «разбавлена» городским маргинальным «деклассированным элементом», а значительная часть спецпереселенцев была режимом директивно переориентирована на занятость в сферах промышленности, транспорта и других не аграрных отраслях, мы используем упомянутое выше словосочетание как смысловое, отражавшее реальности эпохи. Все трансформации после 1930 г. на поселении происходили с первоосновой — крестьянской семьей.

Оговорки требует и использование в подзаголовке публикации понятия «демографические изменения». Безусловно, в широком его значении требовался бы анализ ряда основных демографических показателей. В данной же работе, в силу специфики и скудности карательной статистики удалось выявить и сопоставить демографический облик ссыльных крестьян только по отдельным ключевым демографическим параметрам (половозрастной состав, соотношение рождаемости и смертности и некоторым другим). Вместе с тем мы сочли уместным использовать в названии понятие «демографические изменения», чтобы начать изучение первичных, базовых демографических процессов и событий в специфических маргинальных общностях, к числу которых относилось депортированное крестьянство.

Состояние крестьянской ссылки накануне и в годы войны. По данным карательной статистики на 1 апреля 1939 г., в трудпоселках страны в качестве учетного населения находилось 264 983 семьи (990 476 чел.). Дети и подростки до 16 лет (385 тыс. чел.) составляли в общей массе ок. 39 %. На одну семью в среднем приходилось в труд-поселках 1,46 детей (показатель детности). В сибирских регионах, где располагались комендатуры, фиксировались следующие показатели. В Новосибирской обл., охватывавшей на тот момент территории трех нынешних областей Западной Сибири (Новосибирская, Томская и Кемеровская), проживало 48 897 семей (198 852 чел.) с долей детей и подростков в 42 % и со средним показателем детности в 1,7; в Омской обл. — соответственно 9467 (39 647 чел.), 40 % и 1,7; в Красноярском крае — 14 699 (55 796 чел.), 38 % и 1,4; в Иркутской обл. — 7907 (30 610 чел.), 36 % и 1,4; в Читинской обл. — 5391 (21 628 чел.), 40 % и 1,6[463]. Из приведенных данных следует, что в сравнении со среднесоюзными показателями в комендатурах различных регионов Сибири существовали значительные различия. В областях Западной Сибири показатели доли детей в составе населения трудпоселков и детности оказались несколько выше среднесоюзных, тогда как в Восточной Сибири (Красноярский край, Иркутская обл.) они оказались ниже. Таким образом, усредненная модель крестьянской семьи на поселении в канун войны была представлена семьей из супругов и 1–2 детей, т. е. внешне имела относительно устойчивый характер. Однако, учитывая масштабы демографической катастрофы на поселении в первой половине 1930-х гг. и то, что возраст супругов увеличивался, были основания считать эту модель угасающей.

Другим важнейшим показателем адаптированности репрессированных крестьян к условиям поселения было состояние производственного потенциала семей. Карательная статистика стандартно учитывала количество трудоспособных (взрослые 16–60 лет), которые, в свою очередь, делились на занятых и не использовавшихся на работах. На начало 1938 г. доля трудоспособного населения в комендатурах страны составляла 47,8 % от его общей численности; из числа трудоспособных на работах было занято 84 %. В комендатурах сибирских регионов упомянутые выше показатели фиксировались следующим образом: в Новосибирской обл. — 47,8 и 85,3 %, в Омской обл. — 46,3 и 80 %, в Красноярском крае — 50 и 82,7 %, в Иркутской обл. — 43 и 86,8 % соответственно. Отметим, что чем ниже был процент трудоспособного населения, тем интенсивнее оно использовалось (Иркутская обл.). Обратная ситуация сложилась в комендатурах Красноярского края, при этом очевидно, что в комендатурах в целом доля иждивенцев (дети, старики и нетрудоспособные других возрастов) оказывалась выше доли занятого населения. Соответственно выживаемость крестьянских семей в условиях такого соотношения напрямую зависела от вовлечения в сферу труда подростков от 14 лет и старше[464]. Следует учитывать и такой фактор, вполне существенно влиявший на состав и соответственно на трудовой потенциал семей в предвоенные годы, как аресты периода Большого террора в 1937–1938 гг. В трудпоселках на территории РСФСР аресты затронули 37 690 чел., из которых 20,5 тыс. проживали на тот момент в комендатурах Урала. В Западной Сибири аресту подверглось 5,8 тыс. чел. Если исходить из того, что практически за каждым арестом стояло изъятие главы семьи, то в среднем в масштабах страны это коснулось каждой десятой семьи[465].

Накануне войны динамика (движение) населения в «кулацких» поселениях Сибири определялась действием нескольких факторов, центральное место среди которых занимало снятие с учета комендатур молодежи по достижении 16-летнего возраста, тогда как другие (рождаемость и смертность, побеги и задержания и проч.) играли вторичную роль. Так, согласно отчетам Управления НКВД по Новосибирской обл. за период с 1 июля 1940 г. по 1 июля 1941 г., учетная численность «трудссылки» на территории области уменьшилась с 48 116 семей (199 287 чел.) до 46 962 семей (170 862 чел.). Основной причиной столь значительного снижения численности стало снятие с учета молодежи (29 794 чел.). В течение этого достаточно непродолжительного времени имело место относительно позитивное соотношение рождаемости (4924 ребенка) и смертности (2732 чел.). Число бежавших (ок. 1 тыс. чел.) и задержанных или добровольно вернувшихся (ок. 900 чел.) говорило о некотором балансе в данной сфере. Отчеты зафиксировали в первой половине 1941 г. и такую ранее нетипичную ситуацию, когда на 155 задержанных пришлось 225 добровольно вернувшихся на поселение. Продолжались аресты и осуждения (918 чел.), часть из которых была связана с задержанием бежавших из ссылки. В отчетах не отражена численность вернувшихся по отбытии наказания из мест лишения свободы, однако больших разрывов с числом осужденных не было, если судить по статистике второй половины 1941 г. (июль — декабрь), по которой на 686 осужденных пришлось 461 возвратившийся из мест заключения[466].

Война внесла свои коррективы в карательную политику. Ожидаемым стало ужесточение режима поселений, что незамедлительно сказалось на динамике численности «спецконтингента». Так, 2 июля 1941 г. на места поступило указание начальника ГУЛАГа В. Г. Наседкина о том, что «впредь, до особого распоряжения освобождение и рассмотрение дел об освобождении трудпоселенцев из трудовых поселков НКВД — прекратить, за исключением снятия с учета детей трудпоселенцев в соответствии с постановлением СНК СССР за № 1143–280с от 22 октября 1938 г.»[467]. Как показали последующие несколько месяцев, и этот самый массовый канал выхода из режима поселений начал давать сбои, но уже из-за поведенческих обстоятельств самой молодежи в условиях военного времени. Согласно данным Отдела трудовых и специальных поселений (ОТСП) УНКВД по Новосибирской области, на начало 1941 г. подлежало освобождению и снятию со спецучета 34 452 чел. из числа молодежи. Если до января 1941 г. с учета было снято 13 347 чел., то в течение первой половины 1941 г. с учета снялось 15 779 чел. Однако за период с августа по октябрь с учета снялось всего 1074 чел. Таким образом, на ноябрь 1941 г. в комендатурах области еще оставалось около 3 тыс. чел., имевших право на снятие с учета по достижении ими 16-летнего возраста, но не подававших об этом заявления в комендатуры[468]. Реакция руководства ГУЛАГа, усмотревшего в этом нежелание молодежи призывных возрастов попасть после снятия с учета под мобилизацию, была достаточно жесткой: оформлять снятие со спецучета молодежи «независимо от того, подают ли они заявления об освобождении или нет»[469].

Это несколько подтолкнуло данную процедуру: в течение второй половины 1941 г. с учета комендатур в Новосибирской области было снято 2523 чел.[470] Остальные каналы выхода из поселений (отправка на учебу, взятие нетрудоспособных родственниками на иждивение, выход замуж за «вольных граждан» и др.) оказались перекрытыми. Впервые за несколько лет после 1939 г. численность находившихся на учете «бк» в комендатурах Новосибирской обл. в течение второй половины 1941 г. (июль — декабрь) практически не изменилась — 170 862 чел. в июле 1941 г. и 170 047 чел. на 1 января 1942 г.[471]

На начальный период войны размещение и состав крестьянской ссылки в Сибири характеризовался следующими данными (на 1 октября 1941 г.): из 936 547 чел., находившихся в труд(спец)поселках страны, доля размещенных в Сибирском регионе была традиционно значительной; из них в Новосибирской обл. — 170 645 чел., в Красноярском крае — 48 308, в Омской обл. — 35 593, в Иркутской обл. — 28 165, в Читинской обл. — 23 152, в Якутской АССР — 3461, в Алтайском крае — 2815, в Бурят-Монгольской АССР — 1663 чел., т. е. в совокупности ⅓ всех ссыльных крестьян страны, при этом почти пятая часть приходилась на находившихся в комендатурах Новосибирской обл., включавшей на тот момент и территорию будущих Кемеровской и Томской областей. Половозрастной потенциал ссылки (соотношение групп мужчин, женщин и детей с подростками в возрасте до 16 лет) характеризовался следующими пропорциями. В целом в комендатурах страны находилось на тот момент 28,8 % мужчин, 30,4 % женщин и 40,8 % детей и подростков до 16 лет, в т. ч. в Новосибирской обл. — соответственно 26,3, 28,7 и 45 %, в Красноярском крае — 29,1, 30,1 и 39,8 %, в Омской обл. — 25,3, 30,6 и 44,1 %, в Иркутской обл. — 29,2, 30,2 и 40,6 %[472].

В 1942 г. динамику населения и состава «трудссылки» определяли два фактора — военные и трудовые мобилизации. Первые из них были связаны с политическим решением сталинского режима осуществить ограниченную мобилизацию мужчин призывного возраста из «спец-контингента» (заключенные и трудпоселенцы). Вторые вытекали из привычного и отработанного еще в 1930-е гг. механизма использования принудительного труда в качестве мобильных трудовых ресурсов для решения стратегических задач. Так, призыв трудпоселенцев в Красную армию осуществлялся в течение 1942 г. в массовом порядке в соответствии с двумя постановлениями ГКО № 1575сс от 11 апреля о призыве 35 тыс. чел. и № 2100 от 26 июля 1942 г. о призыве еще 15 тыс. чел., т. е. планом предусматривался призыв на военную службу 50 тыс. чел. из числа трудпоселенческой молодежи и отчасти средних возрастов (до 35 лет, годных к строевой службе в рядах армии), являвшихся на момент высылки детьми и подростками. Взрослые главы семей призыву в армию не подлежали. По данным ГУЛАГ на 1 ноября 1942 г., из «трудссылки» призвано было 60 747 чел. Из этого числа из регионов Сибири на военную службу военкоматы направили из Новосибирской обл. 10 084 чел., из Омской — 2380, из Иркутской — 2308, из Читинской обл. — 803, из Красноярского края — 3231, из Якутской АССР — 460, из Бурят-Монгольской АССР — 462, из Алтайского края — 182 чел. Всего из сибирских трудпоселков в армию было призвано около 20 тыс. чел., или треть от общего числа призванных[473]. Призыв в армию этого контингента сопровождался изданием приказа НКВД № 002303 от 22 октября 1942 г. о снятии с учета «трудссылки» как самих призванных, так и прямых членов их семей (жена, дети)[474]. Это обстоятельство прямым образом сказалось на динамике населения трудпоселков в период войны, породив при этом на будущее и серьезную коллизию (родители мобилизованных в армию оставались на учете).

Согласно докладной записке УНКВД по Новосибирской области об итогах призыва в РККА трудпоселенцев от 3 марта 1943 г., 6,9 тыс. чел. из 10 084 призванных состояли на учете и подлежали снятию с него, а 3,1 тыс. чел. призывались из числа молодежи, уже снятой к тому времени с учета по достижении 16 лет. Призыв повлек за собой снятие с учета в общей сложности 19 147 чел. (в их числе 6031 мобилизованных в РККА, 3498 жен мобилизованных, 9618 детей до 16 лет). Около 900 чел. из числа призванных остались не снятыми с учета, поскольку по прибытии в воинские части большинство из них оказалось «отсеяно» по состоянию здоровья, примерно 30 чел. находились в розыске за дезертирство[475]. Определенное представление о действии механизма призыва в РККА и «отсева» подлежавших призыву дает отчет о проведении аналогичной кампании в комендатурах Алтайского края (докладная записка от 21 октября 1942 г.): «По наряду штаба СИБВО подлежало призыву до 35-летнего возраста годных к строевой службе 150 чел. За время призыва учтено этого контингента 274 чел. Отобрано 182 чел. Зачислено в части 153 чел. Получили отсрочки до 1 ноября с. г. как специалисты сельского хозяйства (комбайнеры и трактористы) 29 чел. Остальные отведены от призыва по физическим качествам и по политико-моральным соображениям». Далее шла информация о том, что в крае остается еще группа военнообязанных в возрасте до 45 лет, и давалось объяснение тому, почему они не вошли в число призываемых: «годные к нестроевой службе, снятые с воинского учета, не подлежащие мобилизации в РККА по национальным признакам и состоящие на активном оперучете»[476]. Из вышеприведенных сведений следовало, что карательные органы стремились сочетать острую потребность армии в пополнении с весьма жесткой «фильтрацией» призываемых по двум базовым критериям — здоровье и лояльность режиму. При этом, очевидно, осознавалось, что «отсеянные» военнообязанные попадали во второй мобилизационный поток — трудовые мобилизации.

Обстановка военного времени диктовала возрастание масштабов и интенсивности использования трудового потенциала «трудссылки». В категорию трудоспособных, помимо взрослых от 16 лет и старше, стали включать и подростков в возрасте 14–16 лет. В частности, в справке ОТСП ГУЛАГ от 19 апреля 1943 г. отмечалось, что на начало 1943 г. доля трудоспособных среди взрослого мужского населения составляла 73 %, женского населения — 50 %, подростков — 55 %. Из них непосредственно на работах использовался труд 99 % взрослых мужчин, 95,2 % женщин и 75,2 % подростков. Отдельно учитывалось использование категории ограниченно трудоспособных лиц среди взрослого контингента. Процент использования их труда от учетной численности составлял 81,7 среди мужчин и 56,5 среди женщин. Для сравнения указывалось, что если в конце 1940 г. из числа трудоспособных на работах было занято 82,9 %, то к началу 1943 г. этот показа^{тель достигал 95 %}[477]. В комендатурах Новосибирской обл. статистика зафиксировала следующие показатели: трудоспособное население исчислялось в 44 %, из этого числа непосредственно на работах был занят 91,7 %, что оказывалось несколько ниже среднесоюзного показателя. При этом данный показатель существенно колебался в различных секторах экономики. В угольной промышленности он составлял 86,8 %, в кустарно-промысловых артелях — 92,8, в сельхозартелях — 96,9, в лесной промышленности — 89,5, в рыбной — 93 %[478].

В Омской обл. на тот же период (начало 1943 г.) доля трудоспособного населения составила 53 %, при этом в составе последнего фиксировалась категория «малотрудоспособные», доходившая до ⅓[479].

В Кузбассе, согласно данным комендатур на середину 1943 г., из учтенных 21 395 трудоспособных на работах было занято 19 484 чел.; из них практически полностью использовался труд взрослых мужчин (11 386 из 11 416 чел.). Несколько иначе обстояло дело с работавшими женщинами (6446 из 7491 чел.) и подростками (1652 из 2488 чел.).

Отмечалось, что «из неохваченных работами женщин 90 % обременены детьми», и решение проблемы состояло в организации силами предприятий детских учреждений[480]. Обычным делом являлась переброска трудоспособных «контингентов» из одного региона в другой, из одной отрасли в другую, что, как правило, сопровождалось разъединением семей. Так, в 1943 г. для увеличения объемов добычи угля было принято директивное решение ГКО № 3726 от 10 июля о переброске 1 тыс. чел. из нарымских комендатур в комендатуры Кузбасса[481]. Несколько ранее, весной того же года, руководство НКВД дало указание направить на стройки Урала 3 тыс. трудпоселенцев из Нарымского окр. Усилиями секретаря Новосибирского обкома партии М. В. Кулагина удалось сократить эту цифру более чем вдвое, направив на оборонные предприятия около 1 тыс. чел.[482] Особое значение региональное руководство уделяло обеспечению рабочей силой оборонных производств, расположенных на той же территории. Так, на конец 1943 г. по трудовой мобилизации на заводах Наркомата боеприпасов и других «спецстройках» Новосибирской обл. трудились 1602 трудпоселенца[483].

Данные трудового учета, требовавшие достаточно точных параметров, позволяют до известной степени представить половозрастной и трудовой потенциал крестьянской ссылки. Ниже приводятся данные по комендатурам Новосибирской обл. на 1 октября 1943 г. (после выделения Кемеровской обл., но еще до выделения Томской обл. из состава Новосибирской). На учете состояло 25 243 семьи (73 362 чел.); мужчины составляли 30 %, женщины — 35 %, дети и подростки — 35 %. На одну семью в среднем приходился 1 ребенок. Среди мужского населения доля лиц старше 55 лет достигала 28 %, среди женского — почти 40 %; 2256 мужчин и 10 282 женщины были больными и инвалидами, не способными к труду. Среди женщин выделялся ряд учетных групп, в т. ч. женщины-одиночки (11 % от общего числа), женщины в составе семей (18 %), с одним ребенком (26 %), с двумя детьми (21 %), с тремя детьми (14 %), имевшие более трех детей (10 %)[484]. В сравнении с предвоенной ситуацией (на середину 1938 г.), когда в трудпоселенческих семьях мужчины составляли 28,5 %, женщины — 30,1 %, дети и подростки — 41,4 %, а в среднем на семью приходилось 1,47 детей (апрель 1939 г.), очевидно, что происшедшие изменения в демографическом облике трудпоселений вели к ухудшению ситуации. Если снижение удельного веса детей и подростков явилось следствием демографической катастрофы первой половины 1930-х гг. и низкой рождаемости во второй половине 1930-х гг. в трудпоселках, то относительно высокий удельный вес мужчин достигался присутствием в их составе мужчин старших возрастных групп, не подлежавших военным и трудовым мобилизациям. О кризисе семьи красноречиво говорил тот факт, что около трети женщин были либо одиночками, либо проживали со своими родителями, не создавая свои семьи.

Динамика послевоенной численности крестьян — «бывших кулаков» в составе «спецконтингентов», находившихся на спецпоселении. По данным на середину 1945 г., в спецпоселках на территории страны проживало 221 788 семей «бк» (613 305 чел.). Среди наиболее крупных регионов, где размещались «бк», были и три сибирские территории — Томская обл. (10,5 % от общей численности), Кемеровская обл. (8,8 %), Красноярский край (5,4 %). Среди «бк» мужчин было 170 774 (27,7 % от общей численности), женщин — 224 930 (36,7 %), детей и подростков до 16 лет — 218 141 (35,6 %)[485]. Зафиксированная к моменту окончания войны половозрастная структура крестьянской ссылки имела необычную конфигурацию (весьма значительный разрыв в показателях долей взрослых мужчин и женщин и достаточно низкий процент детей и подростков в составе крестьян-спецпереселенцев). На 1 апреля 1945 г. категория «бк» все еще оставалась самой многочисленной среди других групп, находившихся на поселении, — 28 %. Далее по численности шли депортированные этносы: немцы (27 %), чеченцы и ингуши (19 %), высланные из Крыма (9 %) и др. группы.

Карательная статистика, фиксировавшая динамику (движение) «спецконтингентов» за 1 квартал (январь — март) 1945 г., содержит важную информацию об изменениях для категории «бк». Так, в течение этого периода общая численность «бк» на поселении уменьшилась с 631 173 до 622 062 чел., т. е. почти на 9 тыс. чел. Данная цифра складывалась из соотношения источников «прибыли» и «убыли» в составе данной категории. В первом случае «прибыль» в 1886 чел. была получена за счет вернувшихся из мест лишения свободы (259 чел.), возвращенных из бегов (161 чел.) и родившихся (1466 детей). «Убыль» в 19 997 чел. складывалась из снятых с учета спецпоселения (7498 чел.), умерших (2492 чел.), бежавших (572 чел.) и направленных в места заключения (503 чел.). Из приведенных данных следует, что и тогда, и в дальнейшем основным источником «убыли» данного контингента становилось снятие различных категорий с учета спецпоселения. Три других фактора, влиявших на динамику численности этой категории (соотношение рождаемости и смертности, бегства и возврата из бегов, арестов и освобождений из мест заключения), имели привычное для военного времени соотношение: рождаемость к смертности — 1:1,7, возвращенные из бегов к бежавшим — 1:3,5, освобожденные к арестованным — 1:2. Тем не менее сравнение с аналогичными показателями других категорий «спецконтингента» указывает на то, что «бк» могли считаться сравнительно «спокойной», т. е. адаптированной к условиям спецпоселения группой. Так, соотношение рождаемости и смертности среди чеченцев и ингушей за тот же период составило 1:30, освобожденных к арестованным — 1:10[486]. К моменту окончания войны и после выделения в 1944 г. Томской обл. из Новосибирской структура занятости и масштабы использования труда «бк» на территории Новосибирской обл. выражались следующими показателями. На учете спецпоселения весной 1945 г. находилось 1499 семей (2899 чел.); из них мужчины составляли 40 %, женщины — 29 %, дети и подростки — 31 %. Доля трудоспособного населения на осень 1945 г. исчислялась в 55 % от общей численности. Фактически на работах использовались не только лица в возрасте от 16 лет и старше, но и подростки. За счет этого фактора данный учетный показатель превышал 100 %. В частности, в колхозах работали не 532 чел., определенных комендатурами как «трудоспособный контингент», а 865 чел.[487] В предвоенное и военное время главными факторами снижения численности контингента «бк» оставались директивные решения о снятии с учета спецпереселенческой молодежи по достижении 16 лет (постановление СНК СССР от 22 октября 1938 г.), в годы войны эту роль играли уже упоминавшиеся постановление ГКО от 11 апреля 1942 г. о призыве «бк» (не глав семей) на военную службу, директива НКВД СССР от 22 октября 1942 г. о снятии с учета спецпоселения мобилизованных и членов их семей, директива НКВД СССР от 23 мая 1944 г. (снятие с учета подростков, направленных на учебу в школы ФЗО и ремесленные училища). Очевидная целевая установка такой политики — разъединение поколений и «советизация» подростков, молодежи и активной трудоспособной части средней возрастной группы. Однако подобная дискриминация вступала в противоречие с тем, что остававшиеся на поселении различные возрастные когорты в годы войны подтверждали свою лояльность политическому режиму, активно трудились в различных сферах экономики, удостаиваясь правительственных наград в тылу и т. д.

В итоге уже в первом послевоенном году вышел совместный приказ МВД СССР и Прокуратуры СССР от 28 сентября 1946 г. № 00868/ 208 сс «О порядке освобождения из спецпоселения спецпереселенцев бывших кулаков», в котором указывалось: «Освобождение из спецпоселения бывших кулаков: а) имеющих детей в рядах Красной Армии и участников Отечественной войны; б) награжденных правительственными наградами; в) женщин, вступивших в брак с неспецпереселенцами — производить по заключениям МВД — УМВД, согласованным с прокурором республики (края, области) без представления дел на Особое совещание при МВД СССР»[488]. Соответственно, начиная с осени 1946 г. был снят последний формальный ограничитель, консервировавший пребывание на спецпоселении лиц средних и старших возрастных групп. В этом же направлении действовали решения правительства «Об отмене особого режима и о снятии ограничений с бывших кулаков», принятых начиная с 1946 г. в различных регионах страны по ходатайствам региональных руководителей.

В итоге началось резкое сокращение численности контингента «бк» в масштабах страны. Так, если на 1 апреля 1947 г. на учете спецпоселения находилось 170 322 семьи (481 186 чел.), то на 1 июля 1947 г. — 135 413 семей (389 701 чел.), на 1 октября 1947 г. — 78 864 семьи (221 259 чел.), на 1 января 1948 г. — 74 758 семей (210 556 чел.).

Таким образом, благодаря тотальному снятию с учета «бк» в ряде регионов страны только в 1947 г. их численность сократилась более чем вдвое. В частности, в восточных регионах страны «бк» были сняты со спецучета в Якутской АССР (1465 чел.), Новосибирской (2472 чел.), Омской (1677 чел.), Читинской (14 724 чел.) областях и Красноярском крае (27 850 чел.). Однако в других районах Сибири «бк» по-прежнему оставались частью «спецконтингента». На 1 января 1948 г. они проживали в комендатурах на территории Бурят-Монгольской АССР (710 чел.), Алтайского края (1055 чел.), Иркутской (14 669 чел.), Кемеровской (51 792 чел.), Томской (52 153 чел.), Тюменской (17 230 чел.) областей, что в совокупности давало 2/3 общей численности «бк» на спецучете в масштабах страны[489]. Резкое сокращение общей численности этой категории в 1947 г., тем не менее, не привело к радикальным изменениям в половозрастной структуре «бк». Так, если, по данным на сентябрь 1945 г., мужчины составляли 27,7 % среди «бк», женщины — 36,7 %, дети и подростки — 35,6 %, то на 1 апреля 1947 г. — соответственно 28,3, 34,7 и 37 %; на 1 января 1948 г. — 28,4, 33,6 и 38 %[490]. Приведенные цифры свидетельствовали о том, что демографическая ситуация в среде «бк» в первые послевоенные годы не имела существенных сдвигов в позитивном направлении.

Среди всех т. н. подучетных категорий, число которых к концу 1940-х гг. достигло почти 30, «бк» продолжали занимать одно из ведущих мест. Так, по данным карательных органов на 1 августа 1948 г., из 2,260 млн спецпоселенцев основную массу составляли немцы (956 567 чел., или 42,2 %), далее следовали репрессированные с Северного Кавказа (490 779 чел., или 21,6 %), из Крыма (188 609 чел., или 8,3 %), «бк» (150 961 чел., или 6,7 %), власовцы (136 339 чел., или 6 %)[491]. При этом доля «бк» в составе всех категорий спецпоселенцев в различных регионах Сибири существенно различалась, составляя в Алтайском крае 0,8 %, Тюменской обл. — 35 %, Кемеровской — 32 %, Томской — 63 %[492]. Сохранилась тенденция концентрации «бк» в комендатурах Западной Сибири, где проживали 3/4 «бк» страны, еще состоявших на спецучете[493]. В течение учетного периода с января по октябрь 1948 г. в составе категории «бк» статистикой фиксировались следующие изменения: происходило неуклонное сокращение ее численности с 58 135 семей (161 241 чел.) до 48 216 семей (137 881 чел.), в основе которого лежал начавшийся еще в период войны процесс уменьшения крестьянской ссылки (санкционированное снятие с учета различных групп)[494]. О демографическом и трудовом потенциале «бк» на начало 1948 г. свидетельствовали следующие данные ведомственного учета (ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп.1. Д. 435. Л. 77):

В отличие от среднесоюзных показателей (29 % мужчин, 34 % женщин, 37 % детей и подростков до 16 лет), в комендатурах Кемеровской обл. мужчины составляли 29 %, женщины — 32 %, дети и подростки — 39 %, Томской обл. — соответственно 26, 37 и 37 %, Тюменской обл. — 27, 33 и 40 %. Доля трудоспособного населения, которая обычно исчислялась от численности взрослого населения комендатур, имела усредненную величину по стране около 70 %. Для отдельных территорий Сибири, где находились «бк», данный показатель составлял 73 % в комендатурах Кемеровской обл., 71 % — Томской и 68 % — Тюменской обл. Практически во всех регионах страны в комендатурах статистика показывала некоторое превышение реально работавших над показателем трудоспособного населения комендатур. Это происходило за счет вовлечения в трудовую сферу подростков в возрасте 14–16 лет.

Обращают внимание региональные особенности структуры демографического состава ссыльного крестьянства. Наибольшее соответствие общесоюзным показателям отмечено для комендатур Кемеровской обл., тогда как в Томской и Тюменской областях имелось достаточно различий в показателях половозрастных соотношений. Главным образом эти различия выражались в пониженной доле взрослого мужского населения, что в значительной мере объяснимо действием политики трудовых и военных мобилизаций. Призванные в армию мужчины автоматически снимались со спецучета, а «трудмобилизованные» в годы войны из северных регионов в стратегические отрасли экономики зачастую оставались в местах нового проживания. В отличие от Томской и Тюменской областей, Кемеровская обл. относилась к стратегически важным регионам (угольно-металлургический комплекс), куда в годы войны обеспечивался приток мужского населения из спецпоселков.

При оценке социально-демографического потенциала крестьянских семей в ссылке в послевоенные годы необходимо в качестве точки отсчета взять данные более ранних периодов (начала 1930-х гг. и предвоенного времени). В начальные годы формирования системы спецпоселений карательная статистика давала следующую картину: в середине 1932 г. в Нарымских комендатурах Западной Сибири мужчины составляли 25,7 %, женщины — 28,3 %, дети и подростки до 16 лет — 46 %[495]. Среднесоюзные данные о половозрастном составе населения спецпоселков по состоянию на середину 1938 г. таковы: мужчины — 28,53 %, женщины — 30,12 %, дети и подростки до 16 лет — 41,35 %[496]. Очевидно, что на протяжении 1930-х гг. половозрастная структура крестьянской ссылки носила деформированный характер (низкий процент взрослых мужчин и высокий процент детей и подростков). Относительно сбалансированной демографическая структура стала в предвоенные годы. Об этом свидетельствовало сближение числа мужчин и женщин в составе взрослого населения спецпоселков, разрыв между которыми составил всего 1,6 %. Удельный вес детей до 14 лет среди спецпереселенцев (33,38 %) немногим отличался от соответствующего показателя среди населения страны по данным переписи 1939 г. (36,6 %)[497]. Как следует из вышеприведенных данных, крестьянская ссылка после войны вновь получила разбалансированную половозрастную структуру. Образовался значительный разрыв между мужской и женской частью взрослого населения спецпоселков (в среднем по СССР он составил 5 %, в Томской обл. — 11 %, в Тюменской обл. — 6 %). Удельный вес группы детей и подростков составил 37 %, т. е. меньше довоенного показателя (41,5 %). Это в совокупности свидетельствовало о снижении демографического потенциала крестьянских семей, еще остававшихся после войны на специальном учете.

Весьма важным демографическим показателем, фиксировавшим действие механизмов адаптации той или иной группы к условиям спецпоселения, является соотношение рождаемости и смертности (мы называем это рабочим термином — «ножницы адаптации»). Переход от стадии повышенной смертности и пониженной рождаемости к состоянию равновесия, а затем и постепенного превышения рождаемости над смертностью имел в эпоху сталинских депортаций свою логику. Карательная статистика зафиксировала в 1932 г. соотношение между рождаемостью и смертностью в крестьянских спецпоселках 1:5, в 1933 г. — 1:9, в 1934 г. — 1:3, в 1935 г. — 1:0,8 (в этот год впервые возникло равновесие между рождаемостью и смертностью), в 1936 г. — 1:0,7, в 1937 г. — 1:0,6. Статистика зафиксировала, что для крестьянских семей срок адаптации к условиям репрессий составил примерно 5 лет[498]. Однако с громадными потерями преодолев первый демографический кризис, семьи ссыльных крестьян испытали воздействие новой социально-политической катастрофы — войны. Данные военного времени разрознены и не дают цельной картины. Соотношение рождаемости и смертности в послевоенное пятилетие (1945–1950 гг.) для ссыльных крестьян сложилось вновь крайне неблагоприятно[499]. По данным карательной статистики, в 1945 г. на поселении родился 1691 ребенок, умерло 8194 чел. (соотношение 1:4,8), в 1946 г. — соответственно 6269 и 5980 (1:0,9), в 1947 г. — 2826 и 3216 (1:1,2), в 1948 г. — 1165 и 1980 (1:1,7), в 1949 г. — 1097 и 1450 (1:1,3), в 1950 г. — 357 и 734 (1:2). Всего же за пятилетие в семьях «бк» родилось 13 405 детей, умерли 21 554 чел., т. е. на одно рождение пришлось 1,6 смертных случаев. Это статистическое выражение второго с начала 1930-х гг. глубокого демографического кризиса, возникшего в крестьянской среде на спецпоселении. Причины сложившейся после войны подобной ситуации лежали в изменении демографического облика крестьянской ссылки в годы войны и после нее. В этот период происходило массовое снятие с учета спецпоселений молодежи, достигшей 16 лет, лиц, призванных на военную службу, т. е. групп детородных возрастов. Соответственно, возросла доля лиц старших возрастов, что повлекло за собой снижение рождаемости и повышенную смертность среди учетной категории «бк» и после окончания войны. Зафиксированный статистикой кризис становится очевидным при сопоставлении данной ситуации с демографической динамикой в других депортированных группах.

Как указывалось выше, в крестьянской ссылке 1930-х гг. состояние равновесия между рождаемостью и смертностью (грань адаптации) наступило после 5-летнего пребывания на спецпоселении — в середине 1930-х гг. Для немецкого этноса этот период оказался несколько затянутым из-за условий войны и трудовых мобилизаций и составил 7 лет. В 1945 г. на 1 рождение приходилось 3 смерти, в 1946 г. — 2, в 1947 г. — 1,7, и только 1948 г. стал первым, когда на 1 рождение пришлось 0,7 смертей. В 1949 г. это соотношение стало уже 3:1 (три рождения на одну смерть). То же (3:1) повторилось и в 1950 г. Всего же за 1945–1950 гг. в семьях депортированных советских немцев родилось 92 763 ребенка, умерло 60 655 чел. (на 3 рождения 2 смертных случая). Это означало, что немецкий этнос к началу 1950-х гг. преодолел состояние депопуляции.

Для другой этнической группы — калмыков, депортированных в восточные районы в 1944 г., адаптационный период занял 6 лет. Здесь соотношение рождений и смертей было следующим: в 1945 г. на одно рождение пришлось 10 смертей, в 1946 г. — 3,5, в 1947 г. — 2,5, в 1948 г. — 2,6, в 1949 г. — 1, в 1950 г. рождаемость превысила смертность, дав соотношение 1,3:1 (на 13 рождений пришлось 10 смертей). Однако для этноса в целом послевоенная пятилетка оставалась временем депопуляции (за эти годы в калмыцких семьях родилось 7843 ребенка, умерло 15 206 чел.).

Карательная статистика показывает, что в послевоенное пятилетие на спецпоселении аналогичные трудности испытывала конфессиональная группа истинно православных христиан (ИПХ), представленная крестьянскими русскими семьями, высланными в Сибирь в 1944 г. преимущественно из Рязанской обл. На протяжении послевоенного времени численность ИПХ неуклонно уменьшалась из-за низкой рождаемости и достаточно высокой смертности в сочетании с массовыми арестами и бегством. Так, в 1945 г. в составе ИПХ на одного родившегося пришлось 72 смертных случая, в 1946 г. — 26, в 1947 г. — 5, в 1948 г. — 10, в 1949 г. — 7, в 1950 г. — 1. В общей сложности за 1945–1950 гг. среди членов ИПХ на 40 рождений пришлось 313 смертей (соотношение 1:8). Среди других категорий депортированных соотношение было иным. В частности, для немцев сальдо оказалось положительным — 3:2, для калмыков, равно как и для «бк», это соотношение было отрицательным — 1:2.

Выше уже отмечалось, что в послевоенные годы началось масштабное снятие с учета спецпоселения в регионах, ранее бывших местами массовой крестьянской ссылки. В инициативных письмах регионального руководства «наверх» с мотивацией необходимости данного решения содержалась и информация о демографических характеристиках контингента «бк» к моменту их окончательного освобождения из ссылки. Так, в Томской обл. летом 1949 г. на учете в комендатурах оставалось 14 913 семей (36 241 чел.); мужчины составляли 25,4 %, женщины — 37 %, дети и подростки — 37,6 %. В Кемеровской обл. весной 1953 г. находилось 4020 семей «бк» (11 487 чел.), в их числе 27,8 % мужчин, 40 % женщин, 32,2 % детей и подростков[500]. Для сравнения отметим, что весной 1951 г. среди всех категорий учета «спецконтингента» на поселении в СССР доля взрослого населения составляла 64 %, в т. ч. по категории «бк» — около 57 %, тогда как летом 1953 г. эти показатели равнялись 68 и 67 % соответственно[501]. Демографическая структура «бк» в Западной Сибири на момент их снятия с учета оставалась глубоко деформированной. Громадный (более 10 %) разрыв в представительстве мужчин и женщин и крайне низкий удельный вес детей и подростков наглядно свидетельствовали о том, что на поселении оставались не снятые с учета взрослые средних и старших возрастов и незначительное число детей (0,9 ребенка на семью в Томской обл., 0,5 ребенка в Кемеровской обл.).

С трудом и не без потерь выйдя из первой демографической катастрофы (1930–1935 гг.), когда рождаемость (хотя и на низком уровне) начала превышать смертность, крестьянская семья пережила вторую демографическую катастрофу (1941–1945 гг.), которая так и не была преодолена в началу 1950-х гг. Демографическая структура крестьянской семьи деформировалась и деградировала в силу внешних (политических и социально-экономических) факторов (снятие с учета молодежи, военные и трудовые мобилизации и т. д.) и внутренних (на учете оставались лица средних и старших возрастов, общая трудоспособность которых и репродуктивность женской части в результате естественного старения постоянно уменьшалась). Данный вывод можно проиллюстрировать динамикой демографического состава спецпереселенцев, расселенных в северных (нарымских) комендатурах Западной Сибири. В середине 1932 г. здесь находилось 25,7 % мужчин, 28,3 % женщин и 46 % детей и подростков, в середине 1938 г. — соответственно 28,5, 30,1 и 41,4 % (отдельных данных по регионам нет), осенью 1941 г. в Новосибирской обл. (включала на тот момент территории современных Новосибирской, Кемеровской и Томской областей) — 26,3, 28,7 и 45 %, осенью 1943 г. на территории нынешних Томской и Новосибирской областей — 30, 35 и 35 %, летом 1949 г. в Томской обл. — 25,4, 37 и 37,6 %. Если в 1932 г. (на входе в спецпоселение) на 48 788 семей в нарымских комендатурах приходилось 83 820 детей и подростков (соотношение 1:1,7), то в 1949 г. (на выходе из спецпоселений) это соотношение составило 1:0,9. В годы войны, и особенно в послевоенный период окончательно закрепилась тенденция перехода функции глав семей от взрослых мужчин в силу изначального их дефицита к женщинам, выполнявшим тем самым не свойственную им социальную роль (в спецпоселках Томской обл. летом 1949 г. на 14,9 тыс. семей приходилось только 9,2 тыс. мужчин). Если в начале 1930-х гг. в ссылку на поселение шли хотя и разъединенные, но в значительной мере сложные крестьянские семьи, включавшие в себя три поколения или две и более простых (нуклеарных) семьи, то на протяжении последующих периодов на смену сложным семьям приходили нуклеарные семьи (выделение молодежи). Но при этом первооснова семьи, попавшей на поселение, оставалась по-прежнему неполной, поскольку ролевую функцию главы — мужчины (мужа) вынужденно замещали женщины (жены) и взрослые дети. Такую же замещающую функцию выполняли трудоспособные женщины и подростки в производственной сфере, и не только в военные, но и в послевоенные годы. Деградация демографического и трудового потенциала крестьянской ссылки — такова цена сталинского варианта раскрестьянивания длиной в четверть века.

Накануне Великой Отечественной войны динамика крестьянской ссылки определялась сочетанием и взаимодействием ряда разнонаправленных тенденций. Как отмечалось в предшествующих разделах, характеризовавших статусные и социодемографические характеристики крестьянского сегмента спецпереселенческого социума, в конце 1930-х гг. один из векторов трансформации ссылки состоял в стирании статусных барьеров между ссыльными и «правовым» населением в местах дислокации спецпереселенцев. Индикаторами данного процесса становились определенные режимные «послабления» для отдельных категорий: снятие с учета трудпоселений с выдачей паспортов и правом выезда на учебу или работу за пределы поселений (в основном для молодежи и отчасти средних возрастных групп) и возможности большей свободы перемещений в пределах регионов поселений для «ударников» производства. Указанная социально-профессиональная мобильность объективно размывала границы прежнего ссыльного социума, создавая для новых поколений ссыльных устойчивые и легитимные каналы выхода в советское «правовое» пространство. Однако в самом советском обществе с конца 1930-х гг. шла устойчивая экспансия режимных установлений. Механизмы социальной мобилизации, запущенные и работавшие на подготовку к грядущей ожидавшейся мировой войне и фактическое втягивание страны в последнюю с осени 1939 г., приводили к тому, что все трудоспособное население становилось объектом мобилизационных действий и директивных предписаний. В их числе усиление экономического давления на работавших и их внеэкономического принуждения (усиление налогового бремени, увеличение продолжительности рабочего времени, ужесточение трудового законодательства и т. д.). Тем самым вся экономическая деятельность в стране становилась мобилизационно-режимной, сохранив лишь разные формы обязательного и принудительного труда. В определенном смысле можно констатировать, что принципы режимной экономики, апробированные в ходе создания системы принудительного труда (лагерно-комендатурная модель), оказались перенесенными в базовые секторы экономики: подчинение государству и его контроль над трудовой мобильностью, «приписка», прикрепление к конкретным производствам, широкое использование подросткового и женского труда и т. д. Примечательно, что данные меры не представляли собой чего-то неожиданного для трудпоселенцев, которые за истекшее десятилетие уже адаптировались ко всем возможным способам государственного принуждения к труду.

В канун войны продолжали существовать и воспроизводились административно-поведенческие барьеры, препятствовавшие поэтапной интеграции «спецссылки» в местах ее дислокации в гражданское «правовое» общество. Нормативно закрепленное выравнивание условий жизнедеятельности ссыльных крестьян и местного населения наталкивалось на непреодолимую инерцию предвзятого подхода со стороны управленцев всех уровней к ссыльным как к «трудовым ресурсам», по отношению к которым допустимы ущемления и ограничения в сфере трудовых отношений, форм поощрения и т. д. В сфере трудовых отношений т. н. двойные стандарты применительно к ссыльным крестьянам весьма рельефно выражались в сосуществовании здесь одновременно и форм поощрения, и ограничительных мер. Методы стимулирования труда («социалистическое соревнование» в виде «ударничества», «стахановского движения» и т. д.) спецпереселенцев ограничивались получением некоторых льгот в пределах мест работы и регионов проживания. Если исходить из предвоенных ведомственных отчетов региональных управлений НКВД о состоянии трудссылки, то в них в разделах «Трудовое использование» неизменно и как позитивный факт отмечалась массовость достижения труд-поселенцами высоких показателей на производстве. В частности, в своем отчете в ОТП ГУЛАГ о состоянии трудссылки за вторую половину 1940 г. начальник Управления лагерей, колоний и трудпоселений по Новосибирской области Копаев отмечал высокие достижения «стахановцев» в угольной промышленности Кузбасса (перевыполнение норм в 2–2,5 раза), отметив отдельно, что «по тресту Прокопьев-уголь три трудпоселенца едут в г. Новосибирск на Всекузбасский слет стахановцев-угольщиков»[502].

В аналогичном отчете за первую половину 1941 г. начальник ОТСП по Новосибирской области Бурлака приводил и другие весомые аргументы в пользу эффективной работы ссыльных на шахтах Кузбасса: в трестах «Анжеруголь» и «Прокопьевуголь» имелось в тот период до 300 «мастеров угля», около 1 тыс. «стахановцев» и почти 2,5 тыс. «ударников». Один из участков шахты 9/15 треста «Анжеруголь», «целиком укомплектованный трудпоселенцами», по итогам II квартала 1941 г. являлся «держателем переходящего Красного Знамени». Бурлака не преминул отметить и такой факт: «Зам. управляющего комбинатом „Кузбассуголь“ тов. Сигов совершенно официально заявил, что работающие трудпоселенцы на шахтах комбината являются основным фондом, решающим проблему угольной промышленности в „Кузбассугле“»[503].

Между тем значение трудпоселенцев не только как массового, но и качественного «трудового ресурса» признавалось только на региональном уровне. Весьма примечательной в данном контексте оказалась ситуация с передовиками аграрного сектора из числа ссыльных крестьян. Вопрос об участии передовиков-трудпоселенцев во Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве встал весной 1939 г., после того как осенью 1938 г. правительственным постановлением неуставные артели были переведены на положение уставных, что дало основание считать спецартели частью общей колхозной системы. 28 мая 1939 г. нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия направил на имя председателя СНК СССР В. М. Молотова соответствующий запрос, к которому прилагался список кандидатов для поездки на выставку из почти полутора тысяч фамилий трудпоселенцев-«стахановцев», в их числе и 25 чел. из совхозов и сельхозартелей Сибири[504]. На полях подлинника письма Берии сохранился обмен мнениями между А. И. Микояном и Молотовым по данному вопросу. Микоян: «За то, чтобы не привлекать трудпоселенцев к участию на с/х выставке. Надо об этом поговорить в ЦК». Ниже резолюция Молотова: «Не привлекать»[505]. Аналогичными по направленности стали и мнения наркома земледелия И. Венедиктова и наркома совхозов П. Лобанова, также посчитавшими нецелесообразным «привлечение трудпоселенцев к участию в выставке». Эта солидарная отрицательная позиция легла в основу официального отказа, направленного СНК СССР 17 июня 1939 г. в адрес Л. Берии[506]. В последующие годы, когда работники региональных аппаратов НКВД вновь поднимали данный вопрос, руководство НКВД неизменно ссылалось на данное правительственное разъяснение.

Отмеченные выше откровенно дискриминационные для ссыльных крестьян решения директивных органов еще более оттеняли существование в управленческой практике сталинской эпохи т. н. двоемыслия. Согласно автору знаменитой антиутопии «1984» Дж. Оруэллу, описавшему базовые принципы существования тоталитарных режимов, «двоемыслие означает способность одновременно держаться двух противоположных убеждений. <…> Говорить заведомую ложь и одновременно в нее верить, забыть любой факт, ставший неудобным, и извлечь его из забвения, едва он опять понадобился, отрицать существование объективной действительности и учитывать действительность, которую отрицаешь. <…> Излишне говорить, что тоньше всех владеют двоемыслием те, кто изобрел двоемыслие и понимает его как грандиозную систему умственного надувательства. В нашем обществе те, кто лучше всех осведомлен о происходящем, меньше всех способны видеть мир таким. Каков он есть. <…> Это причудливое сцепление противоположностей — знания с невежеством, циничности с фанатизмом — одна из отличительных особенностей нашего общества»[507]. Типичной иллюстрацией сказанного выше служит следующая ситуация в сфере трудовых отношений государственной машины и трудпоселенцев конца 1930-х гг. Согласно постановлению СНК СССР от 20 декабря 1938 г. для работающих в стране вводились трудовые книжки. При возникновении вопроса о выдаче их трудпоселенцам руководством НКВД было дано указание периферийным органам выдать таковые «на общих основаниях со всеми рабочими и служащими администраций предприятий и учреждений по месту их работы». Однако вскоре от того же руководства поступило указание в выдаваемых ссыльным крестьянам трудовых книжках делать пометку «трудпоселенец»[508]. В то же время при согласовании юридической правомерности такой записи с руководством ВЦСПС «заведующий юридическим отделом ВЦСПС тов. Фалин, основываясь на указаниях тов. Шверника, дал разъяснение, что никаких пометок в трудовых книжках делать не разрешается»[509]. Официальный ответ Фалина гласил: «В трудовые книжки могут заноситься только те записи, которые предусмотрены постановлением СНК СССР от 20.12.38 г. Поэтому особая отметка „трудпоселенец“ в трудовую книжку вноситься не может»[510]. Вместе с тем работники НКВД предусмотрели внесение специальной пометки о разрешении проживания только в районе поселения в общегражданский паспорт[511].

Отмена в «сталинской Конституции» основного дискриминационного ограничения в отношении спецпереселенцев — лишение избирательных прав — и наделение ими с конца 1936 г. всех ссыльных крестьян и членов их семей, достигших совершеннолетия, породили новую «правовую» ситуацию, выход из которой находился с применением традиционных технологий «двоемыслия» и «двоедействия». Ниже приводится указание НКВД СССР местным органам от 14 ноября 1937 г. о порядке выдачи трудпоселенцам, значительная часть которых не имела общегражданских паспортов, справок, удостоверявших личность, для предъявления в избирательных участках: документом должна была служить справка, выдаваемая комендантом трудпоселка. Далее следовала инструкция: «На местах договориться с соответствующими окружными избирательными комиссиями о даче ими в секретном порядке указаний председателям участковых избирательных комиссий, чтобы справки, выданные трудпоселенцам, отбирались бы при выдаче им избирательных бюллетеней»[512].

В августе 1937 г. начальник ГУЛАГа И. Плинер направил наркому Н. И. Ежову письмо, в котором обрисовал ситуацию на местах, вызванную принятием новой Конституции: «От Отделов трудовых поселений УНКВД ряда краев и областей, от хозяйственных организаций, от профсоюзов продолжают поступать вопросы о дальнейшем правовом положении трудпоселенцев, о возможности принимать их в члены профсоюза в соответствии с постановлением ВЦСПС от 11 июля с. г., по которому все бывшие лишенцы, независимо от их прежнего социального положения, должны приниматься в профсоюзы. <…> Органы Р. К. Милиции на местах по указаниям исполкомов, прокуратуры выдали в ряде районов трудпоселенцам паспорта. Профсоюзные организации выдают трудпоселенцам путевки для поездки на курортное лечение и настаивают на выдаче им разрешения на выезд»[513]. Замешательство длилось недолго. Стоявший «на страже интересов трудящихся» ВЦСПС отреагировал принятием постановления Президиума от 27 сентября 1937 г., гласившим: «В связи с запросами ЦК союзов и отдельных профорганизаций о том, распространяется ли постановление Президиума ВЦСПС от 11/VII-37 г. об отмене ограничений при приеме в члены профсоюза на спецпереселенцев, — ВЦСПС разъясняет, что спецпереселенцы (трудпоселенцы), которые не имеют паспортов, закреплены в определенных местах поселения без права выезда в другой район, или из заработной платы которых производятся удержания, не могут состоять членами профессиональных союзов»[514].

Постановление Президиума ВЦСПС достаточно рельефно иллюстрировало вектор маневра, к которому пришлось прибегнуть управленческим структурам, чтобы облечь сложившийся режимный порядок в отношении крестьянской ссылки в новые формы. Дискриминация, ранее основывавшаяся на лишении избирательных прав, теперь трансформировалась в ряд других признаков, именовавшихся «ограничениями», главным из которых становилось запрещение выезда трудпоселенцев за пределы районов расселения. В частности, в указаниях ГУЛАГа местным органам от 15 октября 1937 г. отмечалось: «Все ограничения трудпоселенцев заключаются лишь в особо установленном режиме, который и впредь остается в силе»[515]. О том, насколько прочно режимный статус трудпоселенцев, сложившийся в начале 1930-х гг., продолжал влиять на их положение и в предвоенные годы, можно судить по межведомственной переписке вокруг такого «рутинного» аспекта трудового законодательства, каким являлось определение порядка льгот для лиц, работавших в отдаленных местностях. Так, 8 апреля 1939 г. прокурор СССР А. Я. Вышинский в ответе на запрос депутата Верховного Совета РСФСР Болотова о том, применимы ли данные льготы для спецпереселенцев, указывал, что они «не распространяются на работающих в предприятиях и учреждениях Крайнего Севера спецпереселенцев и на их детей, если последние не пользуются правом свободного выезда из мест поселения», и что исключение может быть для «детей, достигших 16-летнего возраста и пользующихся правом свободного выезда из мест поселения». Мотивация очевидной трудовой дискриминации примечательна откровенным бюрократическим цинизмом: спецпереселенцы «как не прибывшие на Крайний Север в порядке перевода или найма из других местностей СССР, а также как не прибывшие на Крайний Север по собственной инициативе, льготами не пользуются»[516].

Если в приведенном выше случае дискриминационным основанием в трудовых отношениях государства и трудпоселенцев служило отсутствие у них права «свободного выезда из мест поселения», то в дальнейшем было изобретено другое основание для лишения работавших ссыльных прав на льготы. Так, в разъяснении ЦК профсоюза рабочих леса и сплава восточных районов от 8 марта 1939 г., направленном в адрес Ашинского леспромхоза, указывалось: «Трудпоселенцы, которые в свое время были направлены на работу в данное предприятие и лишены права выбора по своему усмотрению места работы, впредь до снятия этого ограничения соответствующими организациями, права на дополнительный и удлиненный отпуск по закону от 7 марта 1933 г. и других льгот не имеют. Это право может быть им предоставлено только в случае поступления их на работу по личному трудовому договору, причем стаж работы, дающий право на получение льгот, исчисляется в этих случаях с момента снятия ограничения в выборе места работы»[517]. Складывалась парадоксальная и одновременно типичная для сталинской «политэкономии» ситуация: спецпереселенцы автоматически «отсекались» от пользования льготами, устанавливавшимися в виде поощрения за длительную непрерывную работу на одном предприятии, поскольку фактически по договорам ГУЛАГа с ведомствами «приписывались» к определенному предприятию, но мотивация их к длительному и производительному труду очевидным образом блокировалась, искажалась. Здесь определенно просматривается отмеченный выше оруэлловский принцип тоталитарно-бюрократического двоемыслия, если обратиться к тексту типового договора, заключавшегося органами НКВД с хозорганизациями на 1941 г. Один из основных его пунктов гласил: «4. Условия труда трудпоселенцев и членов их семей в части заработной платы, сроков ее выдачи, продолжительности рабочего дня, дней отдыха, отпусков, спецодежды, норм выработки, расценок, размеров прогрессивной и премиальной оплаты труда, техники безопасности, медпомощи на производстве устанавливаются на одинаковых условиях, существующих для аналогичных работ, выполняемых всеми другими рабочими данного предприятия»[518]. Однако совершенно очевидно, что сложившаяся иерархия неравенства в сфере трудовых отношений делала принцип «одинаковых условий» для трудпоселенцев и вольнонаемных работников чисто декларативным.

В то же время в канун войны, на фоне общего ужесточения режима труда, вызванного принятием указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений», стали возникать достаточно нестандартные ситуации, связанные с отношением местных управленцев к тем категориям трудпоселенцев, которые получали право на выезд из комендатур и тем самым покидали места прежней работы. Так, 21 августа 1940 г. зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышов обратился в Прокуратуру СССР с запросом следующего содержания: «При снятии с учета и освобождении из трудпоселков отдельных трудпоселенцев (детей, достигших 16-летнего возраста, вступивших в брак с нетрудпоселенцами и т. п.) некоторые хозяйственные организации, ссылаясь на Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г., не отпускают их с работы.

В связи с освобождением из трудпоселка изменяется и правовое положение трудпоселенцев как в части выбора места жительства, так и работы.

НКВД СССР просит Ваших указаний о порядке применения Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. к освобождающимся трудпоселенцам»[519].

20 сентября 1940 г. зам. Прокурора СССР Г. Сафонов направил в НКВД ответ следующего содержания: «Учитывая, что трудпоселенцы в период нахождения в трудпоселках работают в хозяйственных организациях в порядке трудоустройства в соответствии с Положением о трудпоселенцах, а не по индивидуальным трудовым договорам, и что при освобождении их из трудпоселков и снятии с учета трудпоселенцев изменяется их правовое положение в части места жительства и работы, хозорганизации в таких случаях не вправе препятствовать их увольнению с работы»[520].

Из сказанного выше следует, что прокурорский надзор в данном случае принимал сторону ссыльных, хотя это не влекло за собой каких-либо послаблений в дальнейшем: устроившись на работу по индивидуальному найму, молодежь затем попадала под действие упомянутого Указа. В других же ситуациях режимный статус труд-поселенцев создавал им своеобразный иммунитет перед угрозой увольнения и потерей служебного жилья, которая возникала у вольнонаемных работников. Так, в связи с принятием 28 декабря 1938 г. постановления СНК СССР, ЦК ВКП(б) и ВЦСПС «О мероприятиях по упорядочению трудовой дисциплины, по улучшению практики государственного социального страхования и борьбе со злоупотреблениями в этом деле» кампания «упорядочения» дисциплины на производстве свелась к ужесточению административных мер в отношении работавших. Некоторое время спустя, 23 февраля 1939 г., секретарь Новосибирского обкома ВКП(б) Н. Лобов обратился в Верховный Совет СССР с просьбой разрешить коллизию, возникшую в Кузбассе в связи с тем, что данное постановление к спецпереселенцам «в полной мере не применяется»: «Согласно постановлению о трудовой дисциплине вольнонаемный рабочий, нарушивший трудовую дисциплину, увольняется с работы и выселяется из квартиры. Между тем спецпереселенец только увольняется с работы, но не выселяется из квартиры, что для него безразлично, будет ли он работать, например, на шахте 1–6 или 9–15. Таким образом, спецпереселенцы, работающие на шахтах Кузбасскомбината, поставлены в более выгодное положение, чем вольнонаемные, несмотря на то, что среди них очень много лодырей и злостных дезорганизаторов производства. Поэтому необходимо было бы на эту группу людей разработать соответствующее постановление административного воздействия как на нарушителей трудовой дисциплины и дезорганизаторов производства»[521]. В данном случае Лобов, скорее всего, не был осведомлен о циркуляре НКВД от 28 января 1939 г., согласно которому все административные санкции, предусмотренные партийно-правительственным постановлением, распространялись и на ссыльных крестьян. Предусматривался перевод провинившихся на другое производство, использование на менее квалифицированной и низкооплачиваемой работе, а также переселение в «наиболее отдаленные трудпоселки»[522]. Такого рода штрафные переселения практиковались в деятельности комендатур на протяжении всех 1930-х гг., однако всякий раз они были связаны с незапланированными расходами, и руководство комендатур шло на них весьма неохотно.

Отмеченные выше обстоятельства не являлись свидетельствами каких-либо «привилегий» для трудпоселенцев. Они также подвергались санкциям, предусмотренным государственными директивами. Согласно статистике ОТП по Новосибирской области за вторую половину 1940 г. в ряде комендатур оказался достаточно высок процент ссыльных, привлеченных к ответственности за нарушение Указа от 26 июня 1940 г.: в Кузнецкой комендатуре из 3,2 тыс. работавших ^{санкциям подверглось 240 чел.}[523] В первой половине 1941 г. среди трудпоселенцев, работавших в тресте «Прокопьевуголь» «указников» оказалось 177 чел. Тем не менее данную цифру следует оценивать в контексте того, что на тот же момент времени на шахтах треста трудилось более 2 тыс. ссыльных крестьян, отнесенных к различным группам «передовиков»[524]. К тому же, по сложившейся практике, осуждение «указников», в т. ч. трудпоселенцев, не влекло за собой лишения свободы; они оставались работать там же при удержании у них значительной доли зарплаты.

В процессе становления и функционирования комендатурной экономики в Западной Сибири сложилось положение, при котором одна часть ссыльных крестьян имела «приписку» к аграрному сектору и связанному с ним промысловому производству, другая — использовалась в индустриальных отраслях народного хозяйства. Профили хозяйственной деятельности комендатур имели и географическую привязку: северные комендатуры (Нарымский край) специализировались на сельскохозяйственном производстве, промыслах и лесозаготовках, южные (Кузбасс) обслуживали преимущественно угольно-металлургический комплекс. Сложившаяся в начале 1930-х гг. хозяйственная специализация комендатур на протяжении десятилетия принципиально не изменилась, хотя налицо было некоторое акцентирование внимания директивных органов на нужды индустриального сектора. Так, осенью 1931 г. в северных комендатурах Западной Сибири насчитывалось около 200 тыс. спецпереселенцев, в южных комендатурах — до 100 тыс. чел. Уже к началу 1938 г. пропорции расселения «спецконтингента» весьма существенно изменились: в северных районах Новосибирской обл. проживало около 117 тыс. трудпоселенцев, в районах Кузбасса в трудпоселках находились 83,4 тыс. чел.[525] По данным ОТСП по Новосибирской области на начало 1941 г., трудоспособные ссыльные крестьяне работали в лесной промышленности (8134 чел.), золотопромышленности (1531 чел.), строительстве (4750 чел.), металлургии (3231 чел.), угольной промышленности (17 139 чел.), в сельскохозяйственных и кустарно-промысловых артелях (32 699 чел.)[526]. Из этого следует, что традиционным крестьянским трудом (аграрная и животноводческая отрасли и промыслы) в комендатурах региона устойчиво занималось около половины работавших трудпоселенцев. Подобная структура трудовой занятости отличала Западную Сибирь от других регионов концентрации комендатур (Урал, Казахстан и др.), в которых ссыльные крестьяне директивным путем превращались в универсальную «рабсилу» для модернизировавшихся секторов экономики. Сохранение за репрессированными крестьянами в северных комендатурах традиционной для них хозяйственной специализации преследовало две взаимосвязанные цели — карательно-изоляционную (дислокация значительных масс ссыльного контингента в удаленных от обжитых районов местностях) и освоенческую (разработка и использование природных ресурсов в данных районах).

Несмотря на десятилетний период существования крестьянской ссылки в восточных районах страны и безусловную интегрированность ссыльных во все важнейшие производственные сегменты и инфраструктурные элементы местного социума, местное «вольное» население продолжало относиться к ним с предубеждением. В архиве ОТП НКВД СССР сохранился примечательный документ предвоенной эпохи — письмо молодой комсомолки Н. А. Бастовой, проработавшей около года на севере Сибири в трудпоселке Аксарка (датировано 17 сентября 1939 г.). Приведем небольшую выдержку из письма: «Только что вернувшись с Дальнего Севера, я решила написать Вам всю жизнь в этом далеком уголке. Это находится за Полярным Кругом, пос. Аксарка Ямало-Ненецкого округа Омской обл. Состав населения из трудпоселенцев. Вольнонаемные вербуются по желанию. Трудпоселенцы уже живут 10 лет, в связи с суровыми климатическими условиями почти половина инвалидов. Воспитания над этими людьми нет, их наоборот всяко оскорбляют, как например на одном из собраний объясняют, так Вас переселили потому, что чтобы Вы не навредили и т. п. Возможно старики и заслужили, что бы их выслали, но молодежь которая выросла при Советской власти разве они виноваты за прошлое родителей зачем у них убивают всякую инициативу к жизни.

Молодежь не допускают к общественной работе например сыну или дочке трудпоселенца нельзя даже играть на сцене и молодежь беспросыпно пьет. Поселок специально занимается рыбной ловлей эта работа продолжается всего три месяца осенью больше половины населения остаются без работы, так как производства нет, а несколько контор дать всем работу не могут, работают только приезжие. Есть семьи в 6–7 человек по 5–6 месяцев без работы. Трудпоселенцы обращаются с просьбой, чтобы им разрешили выезд в местность, где родится хлеб, соглашаются дать обязательство, что ежегодно будут приезжать ловить рыбу, но на их просьбы и жалобы не обращают внимания. <…> Молодежь не по своей вине бездельничает и сидит по 5 месяцев без работы, когда в нашем Союзе дорог каждый час человеческого труда. <…> Я простая девушка дочь рабочего пишу Вам от имени заполярной молодежи. Молодежь любила меня и когда я уезжала с Севера парни и девушки просили меня написать Вам о их скучной жизни. Я с ними прорабатывала Ваш доклад на XVIII партсъезде они много мне задавали вопросов их страшно интересует все из них даже многие не видели города. А некоторые поезда и когда я им рассказывала и читала о Вас, то они с любопытством слушали и задавали вопросы, почему им тяжело живется, когда в Союзе все счастливы.

На этом я заканчиваю свою записку. Мне будет интересно знать получили ли Вы это письмо. Если можно, то ответьте. Говорят, что к Вам не доходят письма, но я этому не верю»[527].

Письмо Н. А. Бастовой на имя И. В. Сталина из аппарата ЦК ВКП(б) было направлено в НКВД СССР с указанием проверить правильность изложенной в нем информации. 23 сентября 1939 г. замнаркома комдив В. В. Чернышев потребовал от УНКВД по Омской области срочно ознакомиться с ситуацией на месте «и не позднее 10 октября с. г. представить в ГУЛАГ НКВД… соображения о возможности и порядке трудоиспользования трудпоселенцев в близлежащих районах, без переселения их из поселка»[528]. Однако данное указание было выполнено с почти годичным запозданием. В октябре 1939 г. из-за начавшейся распутицы командированный чекист не добрался до Аксарки. Обследование было проведено только летом 1940 г. Его итоги отражены в докладной записке омских чекистов в ОТП ГУЛАГ, датированной 21 августа 1940 г.

Непосредственно выезжавший на место оперуполномоченный НКВД Тарасов стремился опровергнуть информацию Н. Бастовой, приводя сведения о благополучной жизни в северном рыбацком трудпоселке. По информации из комендатуры следовало, что среди 880 жителей трудпоселка имелось только трое инвалидов (по старости), а число трудоспособных оказывалось весьма высоким (451 чел., или половина населения поселка). Из них 136 чел. были заняты на работах в местной сельхозартели, 280 чел. трудились на местном рыбзаводе и 35 чел. обслуживали другие небольшие организации поселка. Вместе с тем Тарасов вынужден был признать, что сезонный характер рыбной ловли приводил к тому, что в течение зимнего периода руководство рыбзавода сокращало число работавших до 200 чел., а комендатура ставила своей задачей трудоустройство других в сельхозартели. Однако очевидно, что в климатических условиях Крайнего Севера работа в артели в зимний период также сокращалась. Устойчивой работой считался охотничий промысел, но занятие им требовало особых навыков и не могло быть массовым. Вместе с тем проверяющий констатировал, что за десятилетие нахождения на спецпоселении крестьяне сумели адаптироваться к экстремальным географическим условиям, обзавелись жильем (квартирами или избами), имели небольшое подсобное хозяйство и домашний скот. Имея достаточно высокие заработки на рыбных промыслах во время путины, а также при удачном охотничьем сезоне, ссыльные крестьяне могли позволить себе некоторое время не работать зимой. Это считалось недопустимым, вследствие чего работники комендатуры изыскивали для них работу.

Далее омский чекист фиксировал совершенно необычную с точки зрения советских нормативных правил ситуацию финансовых взаимоотношений в приполярном ссыльном поселке: «В результате такой высокой экономической обеспеченности членов сельхозартели и рабочих рыбзавода многие из них имеют большие сбережения денежных средств, но хранят их у себя дома. Так, например, в 1939 г. вследствие отсутствия денег в кассе рыбзавода директор последнего не имел возможности выдать своевременно зарплату рабочим, и чтобы удовлетворить назойливое требование отдельных рабочих, он обратился к рабочим-трудпоселенцам Крапивину, Ершову, Квардакову, у которых взял взаймы 15 тыс. рублей и этими деньгами рассчитался с частью рабочих. К такого рода операциям завод прибегал очень часто.

По поводу экономического состояния трудпоселенцев пос. Аксарка трудпоселенец Анферов заявил: „Мы живем здесь в данное время лучше, чем жили на родине в Челябинской области. Когда-то там работали много, а ходили в ремках и спали на соломе, а сейчас и работаем меньше, и питаемся гораздо лучше, и одеваемся хорошо. Мы раньше и понятия не имели о варшавских кроватях, а сейчас чуть не каждый трудпоселенец имеет варшавскую кровать и другие всякие причиндалы“.

По заявлению председателя рыбпотребсоюза покупательная способность трудпоселенцев очень высокая. Все, что поступает в магазины этих организаций, разбирается в большинстве случаев трудпоселенцами. Бывали случаи, когда трудпоселенцы за один раз набирали товаров на 2000 и более рублей. Это подтверждается и материалами милиции, так, например: при обыске на квартире у трудпоселенки Анферовой Т. А. (июль месяц 1940 г.) обнаружено 1700 руб. денег, мануфактуры 200 м, 25 кг муки, 7 кг сливочного масла, 8 кг крупы и т. д. Все эти данные говорят о том, что трудпоселенцы пос. Аксарка экономически живут хорошо…»[529]

Описанная в чекистской докладной записке ситуация в пос. Аксарка высвечивала всю парадоксальность статусного и экономического положения в канун войны ссыльных крестьян, адаптировавшихся в новых для них климатических и хозяйственных условиях. Формально уже обладавшие гражданскими правами (но без права выезда из комендатуры), ссыльные в полной мере использовали легальные возможности для получения сезонных высоких заработков, как и «вольные» рабочие. Однако, памятуя о «раскулачивании» в 1930–1931 гг., крестьяне, не доверяя государству, хранили заработанные деньги у себя дома, накапливая немалые суммы и ссуживая государственным органам в затруднительных ситуациях. Тупиковость ситуации для ссыльных состояла в том, что они в условиях несвободы не могли капитализировать свои накопления и фактически принуждались к тому, чтобы пускать их либо на личное потребление (обзаводиться «причиндалами»), либо хранить в «кубышке». Наличие же товарных запасов «ширпотреба» рождало вполне понятное желание пустить их со временем в оборот, за чем бдительно следила милиция.

В докладной записке приведены факты того, что зам. директора рыбозавода Козлов «настолько распустился, что стал избивать и арестовывать рабочих. <…> Сигналы о терроризировании трудпоселенцев со стороны Козлова имелись и до обследования, но руководители Аксарского района настолько привыкли к такому безобразию, что не находили в этом ничего преступного и смотрели на это сквозь пальцы». Далее приводился другой пример «грубого, нетактичного отношения к трудпоселенцам» со стороны представителя райземотдела Коркина. В июне 1940 г. на собрании местной сельхозартели трудпоселенцев он при разъяснении порядка оплаты по трудодням оказался не готов к многочисленным вопросам: «Видя, что он не справится с поставленными перед ним задачами и тем самым сорвет собрание, Коркин решил взять на испуг присутствующих… В своем выступлении он неоднократно называл трудпоселенцев вредителями, сознательно не желающими проводить в жизнь советские мероприятия, поэтому-де он вынужден прибегнуть к репрессивным мерам и вести разговор с ними не на собрании, а в другом месте (НКВД)»[530].

Приведенным выше фактам проверявший поселок омский чекист дал общепринятую в то время оценку: «Такие необдуманные поступки отдельных работников райЗО и РИКа создавали отрицательные настроения среди трудпоселенцев пос. Аксарка. О всех этих случаях доведено до сведения Приуральского РК ВКП(б), который принял меры к устранению их»[531]. Между тем подобные «поступки» агентов власти свидетельствовали не об их «необдуманности», а о глубоко укорененном предубеждении против ссыльных крестьян всех представителей вертикали власти, одинаково подозрительно оценивавших как хозяйственные трудности и низкие результаты экономической деятельности спецпереселенцев на ранних этапах создания спецпоселений, так и высокие результаты их работы в конце 1930-х гг., видя в этом признаки «нового окулачивания».

Ниже приводится отрывок из выступления секретаря Новосибирского обкома ВКП(б) И. И. Алексеева на совещании с партийно-советскими работниками о хозяйственном состоянии артелей Нарымского округа 23 июля 1938 г.

«Тов. АЛЕКСЕЕВ^а— […]Мы были в неуставной артели, где насчитывается большое количество хозяйств, примерно около 100 хозяйств. Эта неуставная артель имеет неплохое хозяйство, в частности молочно-товарную ферму, имеющую около 240 голов рогатого скота, кроме того, эта артель имеет свиноферму, овцеферму и конеферму, тоже с хорошими лошадьми, эта артель имеет прекрасную мельницу, хорошо оборудованную, эта артель имеет прекрасную зерносушилку, прекрасные выстроенные амбары, хорошую маслобойку, эта артель имеет прекрасную выстроенную школу, клуб, ясли и т. д. На трудодень они в прошлом году получили 5,5 или 6,5 килограмм хлеба, 1 руб. 01 коп. деньгами, 6 грамм шерсти, меду и мяса энное количество. Окружающие уставные артели, вот в частности „15 лет октября“, они получили 3 килограмма на трудодень и больше ничего. Эти уставные артели находятся в полной зависимости от неуставных артелей и благодаря того, что там имеется мельница, маслобойка, молотилки. Кроме того там имеется Чежемтовская МТС, это наша МТС, она обслуживает неуставные артели и уставные артели, но в первую очередь и преимущественно она обслуживает неуставные артели. Почему? Потому, что неуставные артели самый исправный плательщик и очень во многом наши МТС зависят от неуставных артелей. Вот им надо было касторового масла, где?^1бв неуставной артели. У них неплохая кузнечная мастерская, а что касается расчетов, то там сейчас же. У меня складывается впечатление, хорошо, что [есть] такие артели, но нам надо сделать все для того, чтобы государство больше извлекало из этих артелей пользу. Помимо этих ферм в неуставной артели, они имеют каждый корову, теленка, поросят, овец, живут не плохо. Но тут складывается впечатление, что ^внекоторые члены колхозаг идут из уставной артели в неуставную артель, тут уже дело политики, тут имеется извращение. Первое, что МТС допускают преимущество в обслуживании неуставных артелей за счет ухудшения обслуживания наших уставных артелей.

Я искал недостатков в этих неуставных артелях, трудно очень найти, у них и организация и выход на работу прекрасный, а наши уставные артели, конечно этому способствовали вредители, чтобы наши уставные артели влачили свое жалкое существование.

Возник вопрос, ни за счет ли государства эти неуставные артели имеют такое преимущество, да на все эти постройки им отпускались средства по линии наших политических органов, но на вопрос сколько вы должны государству? Они заявили, что в прошлом году уплатили 70 с лишним тысяч рублей, осталось 9 тысяч, уплотим и мы в расчете с государством. Значит и маслобойка и мельница, все это принадлежит артели. Действительно ли они рас[с]читались с тем, что вложено с начала? На этот вопрос ответа получить нам не удалось на месте и наше отношение и руководство конечно было неправильное. Если бы мы пошли на ущемление этих артелей, в наших интересах сделать все для того, чтобы больше получить государству хлеба из этих артелей, но все вы понимаете, что эти артели находятся в преимущественном положении, правильно ли это с точки зрения политической? Об этом надо здесь сказать. К нашему сожалению с этой обстановкой смири-^б Так в документе.

^в-г Вписано в документ от руки над строкой взамен напечатанного: наши уставные артели.

лись, что эта рядом уставная артель „15 лет октября“, где есть парторг Обкома партии, так у него такое настроение, что никакой Америки нет, что неуставная артель живет и получает в два раза больше чем уставная артель, это у него не вызывает тревоги.

В связи с этим я ставлю другой вопрос, вредители в нашей области сорвали постановление ЦК партии об освоении Севера. Мы должны были в 1940 году раскор[ч]евать 400 тысяч гектар за счет Севера, мы же раскор[ч]евали 55 тысяч гектар. Я этот вопрос ставлю в связи с тем, что надо посмотреть нет ли такого положения, что и план раскорчевки шел ни за счет неуставных артелей, ни за счет при[о]бщения некоторых, так называемых промысловых артелей, ни за счет втягивания их в сельское хозяйство, а за счет главным образом раскорчевки колхозов, тогда станет ясным почему в тяжелом положении оказались наши колхозы, тогда станет понятным, что это явное извращение…»[532]

Выступление И. И. Алексеева, усмотревшего в зажиточности ссыльных крестьян едва ли не угрозу экономике, вполне органично сочеталось со взглядами нового чекистского руководства, пришедшего вместе с Л. П. Берией и искавшего во всем происки «врагов народа». В докладной записке о состоянии трудпоселений, направленной в ЦК ВКП(б) 19 февраля 1939 г., новый начальник ОТП ГУЛАГ НКВД Тишков ставил в вину прежним создателям системы спецпоселений (Когану, Берману, Закарьяну и др.) то, что «высланные кулаки ставились в привилегированное положение по сравнению с окружающими колхозами. Проводилась политика нового окулачивания трудпоселенцев за счет государства». Далее, как весьма типичное явление, чекист отмечал следующее: «Имеются многочисленные факты хозяйственного обрастания трудпоселенцев, спекуляции, невыполнения ими при попустительстве, а в отдельных случаях и содействии, сросшихся с трудпоселенцами комендантов, госпоставок и платежей»[533]. В другом документе, подготовленном руководством ОТП для Н. И. Ежова и датированном началом июля 1938 г., о признаках «окулачивания» говорилось следующим образом: «…некоторая часть трудпоселенцев пошла по пути хозяйственного кулацкого роста. Например. В Оборском районе Хабаровской обл. 64 хозяйства трудпоселенцев имеют по 3–5 коров, по 1 лошади, 2–3 свиньи, 2–3 головы молодняка; имеют оружие, занимаются охотой. В Иркутской обл. рост количества скота в личном пользовании трудпоселенцев превышает рост обобществленного стада»[534].

Из сказанного выше следовало, что и у чекистов, и у представителей партноменклатуры (см. аргументацию И. И. Алексеева) относительно трудпоселенцев действовала одна логика — «поравнение в бедности»: в спецартелях у ссыльных не должно было быть скота в личном пользовании больше, чем в обобществленном стаде. Чем более успешно хозяйствовала спецартель, тем большее раздражение она вызывала у местных управленцев. В отчетном докладе ОТСП УНКВД по Новосибирской области за первую половину 1941 г. приведена иллюстрация отмеченного выше. Сельхозартель «20 лет Октября» Прокопьевской комендатуры ежегодно наращивала объемы производства продукции, однако за ней закрепилось название «кулацкий колхоз»: «Артели дают нелепые планы: так, потребовали от нее, чтобы за год от 36 коров было обязательно получено 78 телят, а так как по два теленка в год коровы не дают, то артель вынуждена была закупить на стороне поголовье, в результате в артельное стадо был занесен бруцеллез, которым затем [оказалось] поражено все стадо. Имеется еще ряд фактов такого дергания. В результате артель начинает резко сокращать свою производственную деятельность»[535].

Заработки трудпоселенцев (вполне законные и легальные) вызывали раздражение и у комендантов, и у управленцев, особенно если они превышали размеры заработков госработников. Для сравнения приведем следующую цифру. На содержание аппарата комендатур в трудпоселках страны (2548 штатных единиц) и административные расходы в 1937 г. было израсходовано 17,3 млн руб. Бюджет комендатур формировался за счет 5-процентных отчислений от заработков ссыльных крестьян[536]. Если принять, что фонд заработной платы составлял не менее половины бюджета, то получится, что штатный работник комендатуры в среднем имел заработок не более 250–300 руб. в месяц — меньше заработка рыбака или промысловика[537]. Разница в иерархии статусов работников комендатур «спецконтингента» в сочетании с ростом экономической состоятельности отдельных групп работавших переселенцев придавала дополнительную и особую остроту и без того конфликтным взаимоотношениям между ними.

Начавшаяся война ускорила развязку в решении накопившихся за 1930-е гг. узловых проблем во взаимоотношении трудпоселенцев и сталинского режима. Это в равной степени коснулось как процессов дальнейшей «расконсервации» данного сегмента лагерно-комендатурной системы, так и ужесточения режима содержания тех категорий репрессированных, которые власть считала реально или потенциально опасными для себя группами в военной обстановке. Если говорить о действии т. н. мягкой линии в отношении крестьянской ссылки в военное время, то власть, пусть и под влиянием ситуации, действуя прагматически, но сделала ряд шагов в направлении снятия некоторых ключевых режимно-дискриминационных ограничений в отношении тех поселенцев, которые призывались в армию или подлежали труд-мобилизациям. В данном контексте уместно говорить даже о том, что война подтолкнула объективно шедший еще в предвоенные годы процесс нивелирования реального положения массы трудпоселенцев и «правовых» граждан (закрепленные в законодательно-директивной форме меры по мобилизации и закреплению на рабочих местах трудоспособного населения в сочетании с репрессиями или угрозой их применения в отношении нарушителей и т. д.).

Вопреки опасениям партийно-советских и карательных органов, реакция и поведение трудпоселенцев с началом военных действий в целом укладывались в рамки политической лояльности режиму. Полярные позиции (патриотический энтузиазм и пораженчество) занимало активное меньшинство трудпоселенцев. Поведенческая динамика имела место и в дальнейшем, но нормативно-режимное поведение, ожидаемое и поддерживаемое органами власти в районах поселения, было в годы войны доминировавшим.

Война ускорила процесс восстановления в правах и снятия со спецучета как самих призванных в армию, так и прямых членов их семей (жен, детей). Уже в первые военные месяцы на воинский учет стали брать ту категорию трудпоселенческой молодежи, которая ранее снималась с учета комендатур по достижении 16-летнего возраста, но оставалась жить и работать в трудпоселках, как правило, по семейным обстоятельствам. Затем, в тяжелый для страны период весны — осени 1942 г. сталинский режим, вынужденный пойти на экстраординарные меры (призыв в армию «спецконтингента»), постановлениями ГКО произвел мобилизацию в Красную армию, наряду с молодежью, трудпоселенцев более старших призывных возрастов, т. е. тех, кто до войны не имел права покидать район своего поселения. Тем самым оказался в значительной мере подорван основополагающий принцип существования крестьянской «трудссылки» — пожизненность пребывания на поселении «бывших кулаков».

Следующим шагом власти стало распространение принятых в то время льгот на служивших в армии трудпоселенцев и членов их семей. Последние не только снимались со спецучета комендатур и тем самым освобождались от обременительных 5-процентных отчислений от заработка на содержание аппарата поселений, но и получали причитавшиеся им общесоциальные льготы и гарантии. Затем правительственным постановлением от 24 августа 1944 г. были отменены 5-процентные отчисления и для оставшихся категорий труд-поселенцев — «бывших кулаков». В целом за годы войны значительно уменьшился контингент состоявших на учете комендатур «бывших кулаков», соответственно сокращался и штат работников комендатур. Фактически в практике в значительной части реализовался несостоявшийся перед войной проект реформирования «трудссылки» в направлении ее поэтапного расформирования.

Преддверие войны, а затем и ее реалии заставляли властные структуры с особой тщательностью оценивать мобилизационный потенциал всех групп и категорий населения страны, хотя и делать это дифференцированно. В данном контексте одной из такого рода групп выступала трудпоселенческая молодежь. Так, еще в середине 1930-х гг. не могло быть и речи о том, чтобы включать эту группу в категорию военнообязанных. Однако с принятием 22 октября 1938 г. правительственного постановления о снятии с учета трудпоселений молодых людей по достижении ими 16-летнего возраста становился актуальным вопрос о том, что последние становились частью «правового» населения и должны были быть причастными к несению воинской службы. В итоге 27 февраля 1940 г. появилось разъяснение НКО СССР периферийным органам следующего содержания: «Освобожденная из трудпоселков призывная молодежь подлежит приписке к призывным участкам и призыву в армию с зачислением в кадровые части по особому указанию НКО СССР»[538]. В соответствии с этим уже с 1940 г. начался призыв данной группы. Это, в свою очередь, повлекло необходимость вносить дальнейшие коррективы в цепочку нормативно-режимных установлений, которыми руководствовалась «трудссылка». За несколько дней до начала войны, 17 июня 1941 г., начальник ГУЛАГ В. Г. Наседкин обозначил одну из коллизий и предложил изыскать способ ее разрешения: «Призванные в ряды Красной Армии дети трудпоселенцев из числа освобожденных из трудовых поселков в соответсвии с постановлением СНК СССР за № 1143–280с высылают своим родителям, находящимся в трудпоселках, справки о распространении на них льгот как семей красноармейцев. С мест поступают запросы[,] подлежат ли освобождению указанные семьи трудпоселенцев от уплаты 5 % отчислений с их заработной платы». Наседкин, отдавая себе отчет в том, что правовое решение окажется в пользу родителей — «бывших кулаков», предлагал не издавать для этого никаких нормативных документов, а разрешать эту коллизию каждый раз в «индивидуальном порядке» по ходатайству самих заявителей с рассмотрением через ОТСП на местах[539]. Зная работу бюрократической машины, нетрудно предположить, что такого рода переписка и согласования тянулись месяцами.

В обстановке, когда перспективы изменения статуса «детей кулаков» зависели от ряда условий, служба в Красной армии становилась для молодежи весьма привлекательной. Однако и здесь возникали своего рода коллизии. Постановление 1938 г. фактически «рассекло» трудпоселенческую молодежь на квазипривилегированную (те, кому исполнилось 16 лет после введения постановления в действие) и оставшуюся в дискриминируемом положении, которая оказывалась чуть старше этого возраста (17–20-летние). Ниже приводится одно из «писем во власть», автор которого пытался апеллировать к «вождю народов» в надежде доказать свое право на патриотизм.

10 ноября 1939 г. секретариатом И. В. Сталина было зарегистрировано письмо от спецпереселенца Михаила Егоровича Арапова (сохранен язык оригинала):

«Здравствуйте, тов. Сталин!

Я, Арапов Михаил Егорович, родился 1918 года, деревня Милованово Ордынского района Новосибирской области в семье середняка. Отец занимался крестьянством. В летнее время нанимал наемную силу в количестве 1–2 человек. В 1928 году отец умер. В 1929 году мать лишили права голоса[,] потому что она с начала коллективизации не вошла в ряды колхозников и отец держал наемную рабочую силу. В 1930 г. мать выслали для обжитья Нарымского края. Я также был выслан в Нарымский край. В 1936 г. я окончил неполную среднюю школу. За хорошую работу в колхозе меня в том же году направили в Мариинский сельскохозяйственный техникум. Но учиться мне не пришлось из-за того, что меня подстигла болезнь, которой я проболел четыре с половиной месяца. В марте месяце 1937 года я уехал на родину[,] куда и приехала мать. Ей дали свободный выезд из Нарымского края, потому что она вышла из годов. В настоящее время матери 60 лет. Она живет на родине.

В 1938 году органы НКВД увозят меня в Нарымский край. По настоящее время я работаю в Нарымском шпалозаводе на сплаве. Работаю честно. Прогула не имею.

В нынешнем году мои товарищи пошли защищать Нашу Родину. Мне так же хочется защищать Нашу Родину честно, как я работаю на сплаве. Меня (и многих из нас) неберут потому[,] что мы считаемся спецпереселенцами.

Прошу Вас, тов. Сталин, дать мне возможность выехать из Нарымского краю и вступить в ряды Красной Армии»[540].

Из материалов дела следует, что Михаил Арапов действительно находился с матерью и младшей сестрой на спецпоселении, где получил разрешение выехать на учебу в Мариинский сельхозтехникум, однако из-за болезни учиться не смог. Весной 1937 г. он вместе с родственником приехал в Парабельскую комендатуру, чтобы навестить близких. Здесь, как это было принято на режимной территории, у Михаила изъяли документы и вновь поставили на спецучет. При этом его мать и сестра получили право на выезд из комендатуры, перейдя на иждивение к родственникам. Михаил бежал, был объявлен в розыск, и поскольку проживал и работал там, откуда высылалась семья, его задержали и этапировали в Парабельскую комендатуру.

Письмо Арапова достаточно оперативно было переправлено в ОТП (Новосибирск), откуда 1 декабря было отправлено и 19 декабря в комендатуру поступило следующее указание:

«Направляем при этом заявление т/п Арапова Михаила Егоровича, ходатайствующего о приеме его в РККА. Сообщите последнему, что дети т/п в РККА не принимаются, потому в просьбе ему отказано»[541]. Примечательно то, что Михаил Егорович Арапов все-таки оказался в рядах РККА, но уже при совершенно других обстоятельствах, будучи призван на военную службу по мобилизации в июне 1942 г.[542]

Влияние начавшейся войны в поведенческой сфере сказалось достаточно быстро. Если в канун войны молодежь стремилась использовать все предоставлявшиеся ей в связи со снятием со спец-учета каналы для социальной мобильности, то 14 ноября 1941 г. руководство ГУЛАГ разослало периферийным органам указание о необходимости активизировать проведение учета трудпоселенческой молодежи в качестве военнообязанных, мотивируя это тем, что молодежь «за последнее время в связи с военными действиями уклоняется от снятия с учета трудссылки во избежание мобилизации»[543]. Так, согласно данным ОТСП УНКВД по Новосибирской области, на начало 1941 г. подлежало освобождению и снятию со спецучета 34 442 чел. из числа трудпоселенческой молодежи. В январе — апреле 1941 г. снятие с учета шло достаточно активно (рост с 13 347 до 29 126 чел.). Однако в августе — октябре число снятых с учета лиц выросло всего с 30 515 до 31 589 чел. На 1 ноября 1941 г. в комендатурах Новосибирской обл. еще оставалось около 3 тыс. чел., не подавших заявления о снятии с учета[544].

Своеобразный срез настроений и поведений в переселенческой среде в начальные месяцы ведения войны дает датированное 13 июля 1941 г. информационное письмо секретаря Пудинского РК ВКП(б) Тарасенко в Новосибирский обком партии о положении в районе. Партийный функционер отмечал, что состав населения специфичен, значительную его часть составляли трудпоселенцы: из 49 колхозов 40 состояли из ссыльных крестьян. За три недели с начала войны в военкомат поступило 103 заявления с просьбой о зачислении добровольцами в ряды РККА, в их числе пятеро из числа трудпоселенческой молодежи. Далее, иллюстрируя примерами наличие не только патриотических, но и «антисоветских вылазок», Тарасенко писал: «Спецпереселенец (пос. Верх-Таванга) Смирнов А., 1919 г. рождения, подал заявление в военкомат о зачислении его в ряды РККА, а затем вслед шлет второе заявление, в котором говорит: „Я подал заявление добровольцем в ряды Красной Армии, прошу, чтобы не зачисляли, потому что я не желаю“. В пос. Яровое на митинге спецпереселенцы-колхозники ни один не высказался, и отказались принять решение, выражающее возмущение зверским нападением фашизма на СССР»[545].

Вряд ли секретарь райкома партии намеренно сгущал обстановку. «Бывшие кулаки» действительно не проявляли патриотических порывов. Но в этом поведении, скорее, сказывалась выработанная и закрепленная опытом 1930-х гг. осторожность при оценке спускаемых сверху директив. Аналогичным образом трудпоселенцы держали паузу и в 1939 г., когда осуществлялся перевод спецартелей на устав колхозов. В частности, и. о. секретаря Нарымского окружкома ВКП(б) Грикалов, информируя Новосибирский обком о том, как проходит данная кампания в округе, 17 февраля 1939 г. писал: «В Парабельском районе в отдельных артелях собрания проходили при гробовом молчании»[546].

Пессимизм как доминировавшее настроение в переселенческом социуме подпитывался и тем неблагоприятным хозяйственно-экономическим фоном, который сложился летом — осенью 1941 г. из-за последствий весьма масштабного весеннего паводка в Нарымском округе. В обзоре о положении в трудпоселках области за вторую половину 1941 г., датированном 4 февраля 1942 г., новосибирские чекисты были вынуждены констатировать: «Экономика колхозов в 1941 г. крайне низкая, так как вследствие весеннего наводнения посевная началась с опозданием, а в результате ранних осенних заморозков хлеб был сильно поврежден во всех колхозах, а поэтому урожай был очень низкий, в результате чего уже в настоящее время в колхозах ощущается недостаток продуктового хлеба и неполностью засыпаны семенные фонды.

Так, в Васюганском районе из 4523 га посевов трудпоселенческих колхозов полностью погибло 1472 га. В результате чего в 15 артелях на трудодни натурой ничего не распределяли. Также низкая денежная доходность, распределяют деньгами от 38 коп. до 2 руб. на трудодень. В тех же колхозах плохо обстоит дело с кормами, из-за сильного наводнения были затоплены сенокосные угодья, урожайность трав низкая, накошено сена только 30 902 ц вместо 2200 га по плану. <…> Из-за недостатка кормов в колхозах пало лошадей 113 шт., крупного рогатого скота 63 шт., овец 213 шт., свиней 117 шт.

Учитывая недостаток кормов и, чтобы не допустить падежа, 10 колхозов большую часть скота сдали в мясопоставки государству. В связи с вышеуказанными недостатками в колхозах наблюдаются массовые случаи невыхода на работы и невыполнение норм выработки. Аналогичное положение в большей части и других колхозов Нарымского округа»[547]. И хотя далее в отчете отмечалось, что положение в более южных комендатурах, не пострадавших от наводнения, лучше, чем в северных комендатурах, чекисты отдавали отчет в том, что «антисоветское настроение среди трудпоселенцев значительно выше, чем как было раньше»[548]. Между тем очевидно, что к испытываемым переселенцами продовольственным и материальным трудностям добавлялась разверстка на сбор продовольствия и теплых вещей для нужд армии. Один из трудпоселенцев в ходе кампании по сбору теплых вещей заметил, что «теперь собирают теплые вещи, а позднее насильно будут отбирать». Другой, «проявляя ненависть к руководителям партии и правительства, говорил: „У нас нет теплых вещей для армии (указывая на портрет Кагановича), вот с таких нужно снимать, у них всего много“»[549].

Война сделала насущной и актуальной расширение мобилизационных форм использования потенциала трудпоселенцев не только за счет «социально близкой» власти молодежи, но и за счет переселенцев более старших возрастов. Наряду с «точечным» призывом, первой в кадровую армию с осени началась специфическая полувоенизированная мобилизация мужчин в строительные батальоны. Так, по данным ОТСП ГУЛАГ на 15 октября 1941 г., на 301 призванного в кадровые части РККА пришлось 2917 трудпоселенцев, призванных в военно-строительные части[550].

Вопрос о более масштабном призыве из трудпоселков в действующую армию приобрел остроту к весне 1942 г., когда стал очевиден дефицит мужчин призывных возрастов. 16 марта 1942 г. начальник ОТСП Жилов обратился к нач. ГУЛАГ В. Г. Наседкину с докладной запиской, в которой обосновывал необходимость частичной мобилизации трудпоселенцев в РККА: в трудпоселках находилось более 100 тыс. мужчин призывных возрастов; их фактическая бронь от мобилизации вызывала «нездоровые настроения у окружающего трудпоселки колхозного населения». По мнению Жилова, «целесообразность призыва двух и трех членов семей бывших кулаков, а не глав, сомнений вызывать не может». Он предлагал принять по этому вопросу особое постановление СНК СССР под названием «Об отбывании воинской обязанности детей трудпоселенцев», выделяя в эту группу тех, кто к моменту высылки «не были главами семей». Прослужившие в армии не менее года подлежали «освобождению из трудссылки»[551].

На практике этот вопрос получил разрешение через принятие постановления ГКО № 1575сс от 11 апреля 1942 г., в котором предусматривалась мобилизация в Красную армию в период с 15 апреля по 15 мая 1942 г. 500 тыс. чел. из числа «спецконтингента». В состав последнего включались и 35 тыс. «за счет тщательного отбора детей переселенцев и переселенцев призывного возраста»[552]. Согласно другому постановлению ГКО № 2100сс от 26 июля 1942 г., эта цифра возросла до 50 тыс. чел.[553] Согласно информации ГУЛАГ, призыв из трудпоселков завершился к ноябрю 1942 г. Было призвано 60 747 чел., в т. ч. из Новосибирской обл. — 10 084 чел., из Омской — 2380, из Иркутской — 2308, из Читинской обл. — 803 чел., т. е. примерно четверть трудпоселенцев, мобилизованных в 1942 г. Согласно той же информации, в стадии рассмотрения находился вопрос о том, чтобы передать часть молодежи (ок. 5 тыс. чел.) по трудовой мобилизации в строительные батальоны и на железнодорожное строительство. После проведенного призыва в трудпоселках насчитывалось еще около 75 тыс. граждан призывного возраста (от 18 до 45 лет)[554].

Проведенный весной — осенью 1942 г. самый массовый военный призыв трудпоселенцев стал весьма серьезным испытанием для аппарата комендатур. Именно в этот момент проходила проверку нормативно ожидаемая властью лояльность детей ссыльных крестьян к сталинскому режиму. Сами режимные органы еще с начала войны осуществляли над «спецконтингентом» усиленный контроль, составной частью которого выступало насаждение сети осведомителей в среде как «бывших кулаков», так и новых «контингентов» из числа депортированных этносов. Плотность контроля над «группами риска», состоявшими из потенциально нелояльных к власти трудпоселенцев, была достаточно высока. Лица, находившиеся в т. н. активной чекистской разработке, подлежали «отсеиванию». На лояльность трудпоселенцев работали в совокупности несколько факторов. Во-первых, в условиях войны мобилизация в армию носила массовый характер, и проявление уклонения от призыва имело негативные последствия, тогда как призванные и их семьи получали льготы, которых в ином случае не имели бы. Во-вторых, по тем же условиям военного времени уходившие в РККА отчетливо осознавали, что в случае их дезертирства на семью и родственников ляжет тяжелое клеймо.

Тем не менее случаи дезертирства имели место, хотя не приняли массового характера, равно как не было массовым и дезертирство среди призывавшихся правовых граждан. Нежелание воевать имело скорее не социальную, а индивидуальную мотивацию. Случаи военного дезертирства трудпоселенцев не выявлены. Есть лишь отдельные сведения. Так, из 124 трудпоселенцев, призванных летом 1942 г. из Пихтовского района и направленных в военный гарнизон г. Бердска, бежали пятеро. По агентурным данным было выяснено, что все они вернулись в район прежнего расселения, скрываясь в лесах, сбились в группу из 25 чел., в которую, помимо трудпоселенцев, входили и дезертиры из числа правового населения[555].

Судя по интенсивной в этот период переписке между ОТСП ГУЛАГ и периферийными органами, существенно возросшая в связи с призывом части трудпоселенцев статусная мобильность в этом социуме требовала быстрых и своевременных решений, затяжка которых была чревата утратой веры в государственное могущество. Насколько оперативной оказывалась реакция режимных органов на запросы из мест, можно судить по резолюциям руководства ОТСП на вопросы, заданные в докладной записке УНКВД по Новосибирской области от 21 июля 1942 г. (курсивом выделены ответы из центрального аппарата):

«1. Удерживается ли 5 % от заработка с выходного пособия труд-поселенцев, призванных в РККА. Не удерживать.

2. Распространяются ли на семьи трудпоселенцев общие законы о правах и льготах для семей военнослужащих. Указание пошло.

3. Удерживаются ли 5 % отчисления с членов семьи (жены, матери, отца) призванного в РККА трудпоселенца, особенно в таких случаях, когда имеется трое-четверо нетрудоспособных и работает одна жена (или мать, отец). Пока в индивидуальном порядке по ходатайству трудпоселенца и рапорту ОТСП и УНКВД.

4. Подлежат ли взятию вновь на учет возвращающиеся с ранением или заболеванием, полученным на фронте, трудпоселенцы, которых мы сняли с учета за призывом в РККА. Пока да.

5. Можно ли передавать на иждивение оставшихся родителей, стариков призванного в РККА трудпоселенца, которые являются инвалидами I или II группы и не имеют в семье больше трудоспособных. Можно, только не на иждивение бывших трудпоселенцев, освобожденных из трудпоселков.

6. Можно ли снимать с учета и на основании чего детей трудпоселенцев, призванных в РККА, коим нет еще 16 лет, но жена труд-поселенца вольная и изъявляет желание выехать к родственникам, забирая с собой детей, состоящих по мужу на учете в комендатуре. Дети, один из родителей которых не трудпоселенец, на учет трудссылки не берутся. Всех таких снять с учета. В отчетности отразить»[556].

Нормативным документом, обеспечивавшим урегулирование изменения режимного статуса призванных в армию трудпоселенцев и прямых членов их семей (снятие с учета трудссылки, выдача паспортов, освобождение от 5-процентных отчислений с их заработной платы) стал приказ НКВД СССР № 002303 от 22 октября 1942 г.[557] До этого же времени, как следует из приведенной выше переписки, общая установка режимных органов заключалась в предельной осторожности решения вопросов, которые касались статусных изменений. Имел место и явный элемент перестраховки, особенно в случае, когда даже раненый трудпоселенец по возвращении на поселение подлежал вновь постановке на спецучет, хотя затем это положение было пересмотрено. Особенно «перестраховочными» выглядели пункты 5-й и 6-й. Ведь если на «законных основаниях» бывший труд-поселенец снимался со спецучета и освобождался из комендатуры, то он получал статус «вольного», и в этом случае неясно, почему он не мог брать на иждивение своих родственников из трудпоселений. Сама процедура оформления такого рода передачи носила усложненно-бюрократический характер. В распоряжении начальника ОТСП периферийным органам от 7 октября 1942 г. указывалось: «При возбуждении такими трудпоселенцами вопроса о передаче их на иждивение, необходимо представлять справку из личного дела с указанием основания к содержанию, с кем высылался, где находятся эти члены семьи, кто из родственников находится в трудпоселке, являлся ли податель заявления иждивенцем призванного в армию, справку врачебной комиссии, определяющую инвалидность, справку об отсутствии компрометирующих данных и Ваше заключение»[558]. Наконец, вопрос о детях от «смешанных браков» был принципиально решен директивными органами еще в середине 1930-х гг.[559] Из этого следует, что в комендатурах не выполнялась та норма, которая некогда была принята в пользу детей от «смешанных браков».

Из итоговой информации УНКВД по Новосибирской области об итогах призыва из трудпоселков области в 1942 г., датированной 3 марта 1943 г., следовало, что в отношении 7 тыс. из почти 10 тыс. чел. применялась процедура снятия со спецучета комендатуры, а 3 тыс. чел. составляла молодежь, уже снятая с учета на момент армейского призыва. Снятие с учета трудпоселения, производившееся в соответствии с указаниями НКВД от 22 октября 1942 г., касалось, как было отмечено выше, только самих мобилизованных в РККА и прямых членов их семей (жен, детей). В итоге в трудпоселках области на февраль 1943 г. было снято с учета около 19 тыс. чел., в т. ч. 6 тыс. мобилизованных, 3,5 тыс. их жен и 9,6 тыс. детей до 16-летнего возраста. Эти данные свидетельствовали о том, что среди мобилизованных данной группы (здесь не учитывалась молодежь) почти половину составляли еще неженатые мужчины, а в семьях женатых весомой была доля детей — в среднем трое на семью. В докладной записке пояснялось, почему оказалась не снятой с учета группа из почти тысячи человек: «<…> из мобилизованных райвоенкоматами трудпоселенцев по прибытии их в воинские части произошел некоторый отсев по болезни, и часть таких трудпоселенцев возвратились в трудпоселки. Имелись случаи передачи мобилизованных трудпосе-ленцев в трудколонны, явились трудпоселенцы, дезертировавшие из РККА: по Каргасокской, Тегульдетской, Галкинской и Вдовинской райкомендатурам — 27 чел. дезертиров, случаи дезертирства имеются и по другим комендатурам»[560].

Для придания значимости процедуре снятия с учета в ряде комендатур она осуществлялась гласно, на собраниях. Из информации УНКВД следовало, что на таких собраниях звучали и настроения недовольства родителей мобилизованных, на которых снятие с учета и льготы не распространялись. Приведена реплика одного из трудпоселенцев Тегульдетской комендатуры: «Документы об освобождении выдают только женам, а отцы и матери, которые вырастили и воспитали детей для Красной Армии, все равно остаются по-прежнему под ведением комендатур». Далее в докладной записке отмечено (видимо, с акцентом на то, что проблема будет далее только обостряться): «Аналогичные случаи, выражающие в этой части обиды отцов и матерей, не единственны»[561].

В том же документе к числу «отрицательных фактов» отнесены публичные высказывания жен, мужья которых на момент бюрократического оформления справок о снятии с учета погибли на фронте. Так, одна из трудпоселенок (Прокопьевская комендатура) заявила: «Мой муж погиб на фронте, зачем мне ваша справка. Когда убили мужа». Другая трудпоселенка (Тегульдетская комендатура) на собрании сказала: «Я вашей справкой о снятии с учета особенно не нуждаюсь, все равно уехать никуда нельзя»[562]. Из приведенных выше высказываний жен мобилизованных, однако, вовсе не следует, что они носили враждебный власти характер. Скорее всего, чекисты отнесли их к «отрицательным» потому, что эти женщины, в силу понятных человеческих обстоятельств, вместо дежурных слов признательности государству, открыто высказывали свои чувства. Это тем более становится понятным, если сравнить такую реакцию с другой, приведенной в том же докладе, где одна из трудпоселенок (Прокопьевская комендатура) говорила: «Я получила документ об освобождении меня и детей за погибшего мужа на фронте под Сталинградом, который, уезжая, заявил, что я буду бороться так, чтобы наши дети на меня не обижались, как мы обижались на своих родителей, за которых мы высланы. Я потеряла мужа, но это меня не огорчает, потому что нас много и будем вместе переносить наше горе, нанесенное людоедом Гитлером советским женщинам, буду работать не покладая рук и помогать фронту»[563]. Очевидно, что в этом отрывке переплетены и истинные эмоции женщины, и видимые глазу чекистские «добавки».

Война привела в действие и активизировала другую разновидность мобилизаций — трудовых. С началом войны возродились не проводившиеся со второй половины 1930-х гг. крупномасштабные переброски трудоспособного контингента из трудпоселков в «горячие точки» тыловой экономики. При этом переброски осуществлялись директивными органами (прежде всего по решениям ГКО) и, будучи мобилизационными, носили обязательный характер, уклонение от которых рассматривалось как дезертирство. Переброски делились по территориальному признаку на «внутренние» и «внешние». К числу последних для Сибири относились те, что направлялись на Дальний Восток или Урал, а затем и для работ на освобождаемых от оккупации территориях. Для удовлетворения внутрирегиональных потребностей поток трудпоселенцев направлялся для использования преимущественно в лесной, угольной и рыбной промышленности Дальнего Востока. Так, согласно постановлению СНК СССР от 6 января 1942 г., для форсированного наращивания добычи и переработки рыбы в восточные районы страны на рыбные промыслы и строительство рыбоконсервных заводов было перевезено из более южных районов Сибири несколько десятков тысяч труд- и спецпоселенцев, включая даже небольшое по масштабам перемещение из кузбасских комендатур в нарымские.

Наряду с этим, осуществлялась и трудовая мобилизация трудпоселенцев из северных комендатур для работы на крупных оборонных производствах. В годы войны нарымские трудпоселенцы работали на предприятиях Новосибирска, Томска, Искитима, Кемерова и ряда других сибирских городов. Часть из них направлялась по трудмобилизации и за пределы региона, на уральские предприятия. Мобилизациям подлежала взрослая, трудоспособная часть ссыльных мужчин (среди женщин практиковалась выборочная мобилизация из числа незамужней молодежи). О порядке и принципах осуществления труд-мобилизаций можно судить по указанию НКВД СССР от 13 апреля 1943 г. о мобилизации из трудпоселков Новосибирской обл. на оборонные объекты Урала более чем 3 тыс. физически трудоспособных мужчин — глав семейств в возрасте до 55 лет: «Мобилизации подлежат трудпоселенцы из числа занятых на работе в сельскохозяйственных, кустарно-промысловых артелях, совхозах и мелких предприятиях, не имеющих оборонного значения (подсобные хозяйства, госучреждения, конторы и пр.). <…> Обязать всех мобилизованных явиться на сборный пункт в исправной одежде и обуви с запасом белья, постельными принадлежностями, кружкой, ложкой и с запасом продовольствия не менее чем на 15 суток.

Мобилизованных оповестить, что они будут отправлены на работу на время войны. Предупредить их, что за уклонение от явки на призывные и сборные пункты, неявку к месту работы и самовольный уход с работы (дезертирство), они будут привлечены к ответственности по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г.»[564].

Поскольку «одиночек» среди них было немного, то одним из итогов трудмобилизаций, осуществлявшихся вместе с военными призывами, стало массовое разъединение семей и общее ухудшение положения остававшихся на поселении нетрудоспособных членов семей. Ситуация усложнялась по мере того, как мобилизации «выкачивали» трудоспособную часть переселенцев. С лета — осени 1943 г. эту угрозу почувствовали и сами руководители и НКВД, и регионов, где размещались трудпоселения. Первые оказались на перекрестье ведомственных интересов, когда различные наркоматы, каждый со своих позиций, настаивали на переброске для их производств переселенцев. При этом выявлялась иерархия интересов: наиболее статусными наркоматами являлись оборонные, далее шел Наркомат угольной промышленности, в «среднюю группу» входили наркоматы лесной и рыбной промышленности и т. д. Корпоративные коллизии проявились тогда, когда переброски переселенцев из «вторичных» отраслей в приоритетные уже грозили дестабилизировать ситуацию в поселениях. Так, на очередной запрос Наркомата рыбной промышленности о необходимости направить дополнительно к имеющимся еще 1,5 тыс. семей из Сибири на рыбные промыслы в Архангельскую обл. руководство НКВД 28 октября 1943 г. ответило отказом: «<…> в поселках остались в основном женщины с детьми и нетрудоспособные старики, переселение которых никакой практической пользы рыболовецким хозяйствам не принесет.

Так, например, в Красноярском крае из числа отобранных 4995 семей оказалось трудоспособных мужчин — 884 чел., с которыми необходимо направить многодетных женщин — 4428 чел., инвалидов — 355 чел. и детей — 7774 чел.

Областные и краевые комитеты ВКП(б), в которых находится основная масса трудпоселенцев — Архангельская, Новосибирская и Омская области, Красноярского и Алтайского краев и ЦК ВКП(б) Казахстана не считают возможным проведение дальнейшей мобилизации трудпоселенцев»[565].

При проведении мобилизации трудпоселенцев в РККА учитывался фактор их занятости в производствах оборонных либо приравненных к ним по значению (в частности, в угольной промышленности Кузбасса). В своем обращении по поводу реабилитации в МВД РФ в 1996 г. бывший спецпереселенец П. Т. Приступа так описывал обстоятельства своего призыва. Будучи выслан вместе с родителями в Нарымский край в 1931 г., он затем вместе с семьей попал в группу семей, давших согласие на переселение в Кузбасс для работы на шахте. Далее семья жила в г. Киселевске, состоя на спецучете: «В шахте моя специальность была коногон, и проработал я коногоном 2,5 года. После попросился в забой, так как у меня стала своя семья. В забое я проработал до 1940 г. и в этот период без отрыва от производства закончил курс электрослесаря по обслуживанию оборудования. В 1941 г. меня призвали на фронт защищать свою родину, прошел медицинский контроль, нас построили. Сделали перекличку. Вызвали и мою фамилию и команду два шага вперед, нас подозвал командир, который делал перекличку, и говорит нам, идите на свои места и продолжайте свои работы. Я пришел на свой участок и стал продолжать свою работу по специальности эл/слесаря до 1946 г.»[566].

Война внесла свои коррективы и в мотивацию труда. Властные органы расширили спектр как наказаний и дискриминаций за отклонения от установленных норм (невыработку), так и поощрений за более производительную работу. Помимо наказания за нарушение Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. (опоздания, самовольное оставление работы, прогулы и т. д.), появились новые (за невыработку минимума трудодней в артелях). Мобилизационные кампании (прежде всего призыв в РККА) стимулировали вертикальную мобильность. Так, места мобилизованных вольнонаемных рабочих и служащих стали замещать трудпоселенцы: в свеклосовхозах Алтайского края несколько человек получили должности управляющих отделениями. Расширилась практика премирования работников, перевыполнявших нормы выработки не только деньгами, но и ценными подарками, в разряд которых включались для сельской местности и телята с поросятами. Для трудпоселенцев, которые до войны дискриминировались в сфере премирования, после 1941 г. поощрения из исключения становились нормой, хотя и здесь не сразу очередь дошла до правительственных наград. Так, первым рыбаком на Обском Севере, представленным к правительственной награде, стал в 1942 г. бригадир Г. П. Пигин, бригада которого перевыполнила годовой план по рыбодобыче. Другой рыбак, А. А. Махоров был награжден наркомом рыбной промышленности денежной премией в сумме 2 тыс. руб. (при среднемесячном заработке рыбаков в этом регионе в 300–400 руб.)[567].

Для трудпоселенцев ударная работа на производстве в военное время включала, помимо прочего, возможность избавиться от унизительных режимных ограничений. Согласно указаниям НКВД лица, удостоенные правительственных наград, подлежали освобождению из поселений. Так, первым из числа трудпоселенцев, состоявших на момент награждения на спецучете, стал в 1942 г. кузбасский шахтер Александр Соловьев.

Партийные функционеры вполне искренне считали, что трудовые мобилизации молодежи из глухих комендатур Нарымского округа в город на оборонные производства будут восприниматься ею как прорыв в новую жизнь, равную поощрению. Приведем реплику секретаря Новосибирского обкома партии М. В. Кулагина на совещании с работниками Нарымского округа 28 июня 1943 г. о направлении на оборонный комбинат № 179 в Новосибирск нескольких сотен человек. Местные работники заявили, что среди еще не тронутых мобилизациями много «ослабленных». М. В. Кулагин предложил дать им месяца полтора два передышки и добавил: «Если мы их кормить будем хорошо, они будут дышать воздухом, будут мыться. Стричься, одежонка будет, народ надо будет подобрать помоложе, они будут полноценными работниками»[568].

Секретарю нельзя было отказать в знании психологии. Из информации, направленной УНКВД по Новосибирской области в свой наркомат 31 декабря 1943 г., в которой содержались данные проверки трудового использования мобилизованных трудпоселенцев на оборонных предприятиях Новосибирска, следовало, что период адаптации прибывших к работе в новых условиях оказался достаточно коротким: «Многие из прибывших на предприятия не имели специальности, никогда не работали в промышленности, но с приходом в цех было организовано обучение их работам на станках, прессах и т. п. путем прикрепления к старым рабочим завода, частично в стахановских школах.

Таким образом, мобилизованный контингент в большинстве своем с работой освоился, стал в скором времени выполнять и перевыполнять нормы выработки, некоторые из них назначены бригадирами»[569]. Если остановиться только на констатации этих фактов, то следовало считать, что мобилизационная переброска в целом оправдала себя. Однако далее в документе приведены свидетельства имевших место «издержек». За последний квартал 1943 г. из переданных на три обследованных оборонных производства 639 чел. на день проверки работали 579 чел. Убыль в 60 чел. (почти 10 %) складывалась из четырех умерших, двух осужденных за кражи, 15 демобилизованных (отпущенных по болезни) и 39 дезертировавших[570]. Как правило, дезертирство носило не «преступный» характер: скрывшиеся с предприятий, за редким исключением, возвращались в свои трудпоселки и через некоторое время их направляли обратно на заводы по маршрутным листам. Отвечавшие за учет на заводах органы были заинтересованы в таком варианте решения вопроса, поскольку в ином случае им грозила ответственность за допущение труддезертирства. В документе приведены и обстоятельства, вызвавшие убыль — это главным образом тяжелые жилищно-бытовые условия, изношенность одежды и обуви и т. д. Совершенно очевидно, что здесь на условия военного времени управленцы «списывали» свое пренебрежительное отношение к «спецконтингенту», получавшему жизнеобеспечение по «остаточному принципу».

В стремлении любыми средствами обеспечить максимальное вовлечение трудпоселенцев в производственные процессы властные органы сделали ставку на использование женщин и подростков, нередко не считаясь с реальными условиями. Так, для мобилизации женщин, обремененных детьми, требовалось создать дошкольные учреждения (ясли и сады). Директивные органы потребовали от промышленных предприятий взять на себя их организацию, последние не торопились себя этим обременять. На этой почве в 1943 г. произошла серия инцидентов в г. Прокопьевске, о чем УНКВД по Кемеровской области докладывало в ГУЛАГ: «<…> за последнее время женщины стали упорно отказываться от работы, требуя обеспечить детей надлежащими условиями, однако, вместо организации условий, большинство женщин стали доставлять на предприятия в порядке приводов, особенно это практикуется в г. Прокопьевске, в связи с этим женщины буквально стали прятаться на чердаках, в подвалах и других местах.

Ввиду того, что женщины стали скрываться в массовом порядке в г. Прокопьевске, в июне месяце были осуждены за саботаж шесть женщин, которые приговорены к восьми годам каждая, однако кассационной коллегией суда этот приговор был отменен. Такие методы мобилизации рабочей силы явно дискредитируют органы Советской власти»[571]. В цитируемом отрывке явно прослежена конъюнктурность позиции спецорганов применительно к конфликту в Прокопьевске. Одна структура в составе НКВД (милиция) вылавливала пассивно протестовавших женщин, другая (ОТСП) должна была в силу своих должностных функций добиваться создания для женщин-трудпоселенок минимально приемлемых условий, но не обеспечила этого. В итоге просчеты одного ведомства «исправляло» другое — судебное, да и оно только после кассации. Сама же контрольная структура (ОТСП), как следует из информации в Центр, отмежевалась от одиозных действий своих коллег по НКВД. Приведенный факт характеризует и еще одну типичную черту военного времени — пренебрежение положением людей с режимным статусом.

Подобного рода ведомственное пренебрежение проявлялось в действиях надзорных органов по отношению к трудмобилизованным повсеместно. На оборонные предприятия трудпоселенцев могли отправлять из комендатур с небрежно оформленными документами, что осложняло их жизнь в крупных городах. Так, в своем обращении в Парабельскую комендатуру от 5 декабря 1942 г. одна из мобилизованных, А. Ф. Арсенова, писала, что при отправке ей выдали паспорт, однако «паспорта, которые были нам выданы, здесь не прописывают меня и не перерегистрируют, и хлебные карточки на январь м-ц не хотят давать»[572].

Другой реальностью военного времени стал усилившийся над «спецконтингентом» и трудпоселенческим социумом контроль, в частности, в виде насаждения агентурно-осведомительной сети как в самих трудпоселках, так и среди «правового» населения. Еще с начала формирования системы спецпоселений в 1930-е гг. осведомительная сеть строилась на двух основах. Открытый сегмент был представлен старшими десятидворок, обязанными контролировать ситуацию в своем сегменте, а также группами содействия в комендатурах из числа переселенческой молодежи, члены которой обязывались (либо добровольно соглашались) заниматься противопобеговой работой, в т. ч. выставляли т. н. заслоны на дорогах и т. д. «Закрытый» сегмент состоял из замкнутых на чекистов и негласно работавших секретных/специальных осведомителей. В период войны в центре внимания спецорганов находились прежде всего «новые контингенты» из числа этнодепортантов. Осведомление в трудпоселках среди «бывших кулаков» не было столь плотным. Об этом свидетельствовал уже тот факт, что по состоянию на август 1944 г. из 461 населенного пункта в Томской обл., где имелись состоявшие на спецучете ссыльные крестьяне, 32 поселения не были охвачены соответствующей сетью. На подучетные 24 тыс. семей (66,5 тыс. чел.) приходилось 865 осведомителей[573]. Судить о том, насколько обширной была осведомительная сеть в спецпоселках, можно по данным о демографическом составе трудпоселенцев в Новосибирской обл. (осень 1943 г.), когда Томская обл. еще входила в ее состав. На спецучете состояло 73,3 тыс. чел. (25,2 тыс. семей), в их числе 15,6 тыс. мужчин в возрасте от 15 до 55 лет (костяк осведомителей). С определенной долей вероятности можно считать, что негласная осведомительная сеть вобрала в себя около 5–6 % мужского населения трудпоселков. Если сопоставить число осведомителей с количеством семей, предполагая, что в одной семье вряд ли могло быть два осведомителя, то окажется, что один осведомитель приходился почти на 30 семей.

На что нацеливали чекисты своих осведомителей? Безусловно, осведомление давало возможность получать информацию о поведении переселенцев и настроениях внутри переселенческого социума. Из информации о работе данной сети в Томской обл. можно определить структуру тех донесений, которые поступали от осведомителей в течение августа 1944 г.: подавляющая часть сигналов относилась к фиксации «антисоветских высказываний», кроме того, сообщались «факты» о подготовке к побегу и достаточно единичные случаи «фактов» хищений или саботажа в работе, нахождении дезертировав^{ших с работы в промышленности}[574]. В докладной записке приводился один из примеров «антисоветских, клеветнических высказываний», полученных агентурным путем. Группа переселенцев (Каргасокская комендатура) 1 августа обсуждала полученную из газет информацию о покушении на Гитлера. Один из переселенцев, «выразившись нецензурно, сказал: „Не могли они насмерть убить Гитлера, а потом добраться до нашего (он назвал одного из руководителей Партии и Правительства) за то, что он столько людей побил во время войны, расстрелять бы его самого, а тогда бы народ войну прекратил и жить стало бы лучше“»[575]. В другом случае во время сенокоса один из пожилых переселенцев (Пышкино-Троицкий р-н) «рассказал, что был в плену в Германии в первую мировую войну и там жить было лучше, чем эта власть <…>»[576].

В других регионах Сибири осведомители занимались сбором аналогичного «материала». Так, в донесении о работе сети в комендатурах Омской обл. за сентябрь 1944 г. приводилось несколько «фактов» того, как один из «бывших кулаков» (Вассинский р-н) «проводит к/р пораженческую агитацию»: «Союзники обманут, вот увидите. Почему ремонтируют церкви и одели погоны, это потому, что союзники заставили это сделать, а они советское правительство ненавидят. <…> Союзники помогают Советскому Союзу, но помните, что только Германия будет разбита, так сразу Англия и Америка пойдут войной на Советский Союз и тогда красные побегут, как никто не бежал. Америка и Англия предлагали Советскому Союзу распустить колхозы, но этого советское правительство не делает, а поэтому Англия и Америка вынуждены уничтожить большевиков»[577].

Приведенные выше высказывания, безусловно, требуют к себе более чем критического отношения, поскольку они добывались из источников негласного осведомления и затем вставлялись в формат и контекст чекистских обзоров, иначе говоря, эта информация весьма тенденциозна. Однако даже с учетом данной специфики тексты содержат важную для историка информацию. У приведенных отрывков есть одна общая черта. В них сталинский режим и его политика подаются в соотнесении с режимами других стран (Германии и западных союзников). В этом чекисты справедливо усматривали для режима не менее серьезную опасность, чем прямые пораженческие или антисоветские настроения в переселенческом социуме. Именно типологическое сравнение гитлеровского и сталинского руководства, в одних случаях, и антагонистические противоречия между западными странами и СССР — в других, несли в себе весьма опасный критический потенциал. Следует вспомнить, что такого же рода массовые слухи широко распространялись и оказывались востребованы в среде депортированного крестьянства в начале 1930-х гг., когда отзвуки разногласий между СССР и странами Европы и США по экономическим вопросам воспринимались как надежда на вмешательство их в дела СССР.

О том, какая часть крестьян-переселенцев находилась в сфере наблюдения чекистов по негласным каналам, говорят следующие данные: на массовом списочном учете в комендатурах Томской обл.

состояло 1275 чел., а в более тщательной разработке находилось более 250 чел. (262 учетных дела). Если воспользоваться теми же сравнительными данными, которые приводились выше относительно доли осведомителей среди мужского трудоспособного населения трудпоселков, то окажется, что спецорганы считали потенциально антисоветскими (критерий — взятие на особый учет) примерно 8–9 % из этой категории. В свою очередь, подучетная категория (1275 чел.) почти на 9/10 состояла из тех, кто «занимается антисоветской агитацией», оставшаяся часть имела представительство от бывших белых офицеров до осужденных государством за различные преступления. В августе 1944 г. в отношении 59 чел. проводились следственные действия, в отношении 6 чел. следствие было закончено, из них двое освобождены «за недостаточностью состава преступления». Констатировалось также, что течение отчетного месяца «со стороны спецпереселенцев — быв[ших] кулаков открытых массовых выступлений, волынок, диверсий, террористических актов не было»[578].

Благодаря устоявшимся режимным правилам в ведомственном фонде ОСП НКВД — МВД СССР отложились поквартальные отчеты периферийных органов о состоянии агентурно-оперативной работы среди «спецпереселенцев — бывших кулаков» в регионах, где они размещались. Ниже нами приведены данные за II–IV кварталы 1945 г., поступавшие из УНКВД по Томской области. Выше уже отмечалось, что при всей специфичности и очевидной тенденциозности такого рода документации для исследователей она остается ценным информационным источником, благодаря которому возможна реконструкция не только режимной политики как таковой, но и настроений и ожиданий, накопленных в спецпереселенческом социуме к моменту окончания войны и вступлению в поствоенный период.

Отчетные документы за период с лета 1944 г. до лета 1945 г. свидетельствуют об относительной стабильности «спецконтингента» из числа «бывших кулаков», размещенных в Томской обл., выделившейся из Новосибирской. На август 1944 г. здесь на учете комендатур находилось 24 тыс. семей (66,5 тыс. чел.), на них приходилось 865 осведомителей. К лету 1945 г. на 23,6 тыс. семей (64,2 тыс. чел.) число осведомителей достигло 1365 чел., а на начало января 1946 г. осведомительную деятельность среди 23,3 тыс. семей (62,6 тыс. чел.) осуществлял 1531 чел., без учета профессионалов (резидентов и агентов). Таким образом, сеть осведомления резко выросла, почти удвоившись: в среднем один осведомитель приходился на 16 подучетных семей[579].

Причины увеличения плотности осведомления в спецпереселенческой среде в течение последнего года войны определялись прежде всего тем, что в предыдущие годы охват этой категории «спецконтингента» осведомлением считался недостаточным. Помимо этого, «бывшие кулаки» размещались не только компактно, но и в смешанных по составу спецпоселках, поэтому из этой среды чекисты могли вербовать нужные для своих целей элементы, используя их и для наблюдения за «новыми контингентами» спецпереселенцев. Ежеквартальное получение агентурных донесений характеризовалось тем, что вначале устойчиво росло (с 2998 во II квартале до 4744 в III квартале 1945 г.), затем стабилизировалось (4304 донесения в IV квартале). Пропорции между двумя основными по характеру типами донесений — информационными и данными о политнастроениях и «антисоветской деятельности спецконтингента» — в рамках данного периода не оставались неизменными. Так, во II квартале 1945 г. первые (1156) несколько уступали вторым (1842), в III квартале соотношение было обратным (2471 к 2273), тогда как в IV квартале на 788 информационных донесений приходилось 3516 донесений о «политнастроениях» в среде «бывших кулаков».

Другой важной характеристикой агентурно-осведомительной работы являлась информация о том, сколько человек находилось на оперативном учете и подвергалось агентурной разработке. Так, в августе 1944 г. на учете состояло 1275 чел., 1 апреля 1945 г. — 1555 чел., 1 октября 1945 г. — 1651 чел., 1 января 1946 г. — 1586 чел.[580] Среди них наиболее важными с точки зрения опасности считались агентурные дела (АД), поскольку они носили групповой характер, проходившие по ним лица подвергались активной негласной разработке, длившейся иногда месяцами, и чаще всего именно по ним далее осуществлялись следственные действия. По своей «окраске учета» АД состояли из подозреваемых в «повстанческой деятельности» и «антисоветской агитации» (АСА). Во «втором эшелоне» оперативной разработки находились лица, на которые заводились дела-формуляры (ДФ) и далее также велось негласное наблюдение для того, чтобы определить опасность и связи данного лица. Фактически шел сбор компрометирующего материала. ДФ по своей «окраске» охватывали более широкий круг компромата: помимо АСА, сюда включались уличенные в религиозной деятельности («церковники и сектанты»), подозреваемые в «саботаже». Наконец, в «третьем ряду» находились те спецпереселенцы, на которых также заводились учетные дела, но степень интереса к ним была минимальной (как правило, в эту категорию учета попадали за отдельные антисоветские высказывания). Кроме того, в эту группу входил и «старый» учетный элемент — всевозможные «бывшие» (участники антибольшевистских движений, ранее осужденные за «контрреволюцию» и т. д.). Как правило, по АД проходило по 3–4 чел., и чаще всего наблюдение над ними завершалось их арестом и следствием по этим делам. Группа «подучетного элемента» по ДФ была достаточно «текучей»: если разработка не приносила результатов, то фигурантов этой категории переводили на списочный учет, в разряд проходивших по учетным делам. В других случаях, наоборот, они подвергались аресту. Оснований для перевода из одной категории учета и наблюдения в другую (более «мягкую») или прекращения надзора было несколько — смерть фигуранта или неподтверждение его «антисоветской деятельности».

Количество АД было достаточно небольшим — в разработке находилось одновременно по разным комендатурам Томской обл. от 20 до 25 дел. В течение отчетного квартального периода несколько дел переходило в разряд следственных, и за это же время в разработке появлялось несколько новых АД, о персональном составе которых давалась краткая информация «наверх». Ниже приводится пример с АД «Оголтелые», заведенное в январе 1945 г., аресты по нему были произведены в октябре того же года. В состав фигурантов входили «спецпереселенцы-кулаки», этнические украинцы, проживавшие в пос. Усть-Чурулька Каргасокского р-на (были высланы из разных районов Западно-Сибирского края в 1931 г. в нарымские комендатуры): В. Н. Василенко работал счетоводом в местном колхозе, Д. С. Ба-бак — объездчиком в леспромхозе, В. И. Терещенко заведовал местной школой. Они попали в агентурную разработку потому, что, «будучи антисоветски настроенными, занимая в поселке ведущее место, систематически проводят между собой сборища, ведут антисоветские клеветнические разговоры, опошляют успехи и мощь Красной Армии и жизнь колхозников»[581]. О том, какого рода «антисоветская деятельность» инкриминировалась этим лицам, можно судить по сообщению одного из осведомителей. Тот сообщал, что летом Терещенко ездил в Колпашево для сдачи экзаменов в педучилище, а по приезде в присутствии ряда колхозников в конторе колхоза рассказывал: «Вот я в Колпашево насмотрелся на безобразия, которые творятся в советских и партийных органах, там сидят только жулики, мошенники и пьяницы». На это отреагировал Васильченко, сказавший: «Это все так и должно быть, советская культура поднимается»[582]. Осенью 1945 г. эти спецпереселенцы были арестованы по обвинению по ст. 58–10 (АСА). Примечательно, что в процессе агентурной разработки по данному АД осведомление в отношении трех «фигурантов» обеспечивали перекрестной информацией трое осведомителей, один из которых состоял в этом качестве еще с 1931 г. и был на хорошем счету у спецорганов («политически ориентируется правильно, конспиративен, задания оперсостава выполняет аккуратно»), двух других завербовали только в 1945 г. Не менее примечателен и тот факт, что на докладной записке, полученной в центральном аппарате ОСП, некто Остроухов, читавший ее в начале сентября 1945 г. и готовивший заключение по состоянию оперативной работы в спецпоселках Томской обл., отмечал: «Хотя они и сообщают об активизации разработки, но результатов пока не видно и дело оперативного интереса не представляет»[583]. Он же оставил на первой странице отчета УНКВД по Томской области об оперативной работе среди «бывших кулаков» за II квартал 1945 г. нелицеприятную резолюцию: «Оперативный учет в Томской области большой, а толку в нем мало»[584].

Очевидно, что работники на местах активизировали вербовку осведомителей, увеличивали от квартала к кварталу число «подучетного элемента». Однако логика требовала от них доведения агентурных разработок до привлечения «фигурантов» к уголовной ответственности. Разрастание осведомительной сети имело обратной стороной весьма значительный «отсев» завербованных осведомителей. Об этом свидетельствовала статистика. Так, на 1 октября 1945 г. среди «бывших кулаков» в районах Томской обл. насчитывался 1531 осведомитель, на 1 января 1946 г. — 1524 чел. За IV квартал 1945 г. было завербовано 100 чел., 30 чел. «передано из других органов» (из осведомительной сети НКГБ в сеть НКВД). Но за тот же период 117 чел. были исключены из этой категории, 20 чел. «передано в другие организации» (в связи с передачей их для оперативной работы органам милиции и др.). Исключались из сети по разным причинам: как «балласт», «неработоспособные» (98 чел.), умершие (2 чел.), «дезинформаторы» (8 чел.), «расконспирировавшиеся» (9 чел.)[585]. В число последних попали не только те, кто сам проговаривался о своем статусе, но и те, которыми спецорганы откровенно жертвовали — «допрашивали в качестве свидетелей и даже вызывали в суд»[586].

Из приведенных выше данных выявляется соотношение между категориями спецпереселенцев, вовлеченных в деятельность агентурно-осведомительной сети, и численностью «подучетного элемента», которое в начале 1946 г. в спецпоселках Томской обл. было паритетным: приблизительно по 1,5 тыс. Взрослое (старше 16 лет) население данного «спецконтингента» составляло на тот момент около 40 тыс. чел., поэтому статистически социально-активные группы («прорежимные» и «антирежимные») составляли примерно по 3,5 %, а в совокупности — до 7 % от взрослого населения «бывших кулаков» на территории Томской обл. Сведения подобного рода не следует абсолютизировать, поскольку и в той и в другой группе имелись лица, по разным обстоятельствам «приписанные» чекистами в категорию «близких» либо «чуждых». Однако очевидно, что как первые, так и вторые составляли меньшинство в спецпереселенческом социуме.

Дать сравнительную характеристику плотности осведомления в среде «бк» среди спецпереселенцев всех категорий на фоне общей статистики состояния режимной деятельности в известной степени позволяет статистика, приведенная начальником ОСП МВД СССР полковником М. Кузнецовым на июль 1946 г. Численность спецпереселенцев достигла 2 млн 380 тыс. чел., среди них трудоспособные составили 1 млн 65 тыс., агентурно-осведомительная сеть — 46,4 тыс., «подучетный элемент» — 25,7 тыс. чел. Если исходить из средних пропорций, что в составе населения взрослая возрастная группа достигала 60 %, т. е. до 1,5 млн чел., то в осведомительную сеть входило около 3 % взрослого населения. Подобный показатель в целом соответствовал доле «близких» среди томских спецпереселенцев — «бк». Что касается доли «подучетного элемента», то в общей массе спецпереселенцев в СССР она оказалась небольшой, вдвое меньшей, чем «осведомительный элемент»[587].

При крайнем субъективизме и тенденциозности освещения в чекистских документах «негативных» настроений в спецпереселенческой среде в момент завершения войны содержащаяся в них информация может быть использована для выявления проблем и «болевых точек» переселенческого социума. С этой целью нами осуществлена формализация текстов высказываний переселенцев по тематическим основаниям. Весь спектр суждений, высказываний, полученных путем агентурно-осведомительной деятельности, в укрупненном формате сведен к четырем группам: А) ожидания, слухи; Б) пессимизм; В) сравнение, оценка своего положения; Г) призыв к действию. Индикаторами агентурной информации являлись: для группы А — предположения о том, что неизбежны послевоенные изменения политического и экономического строя под давлением союзников либо самим сталинским руководством; для группы Б — непосильный труд, голодное существование, отсутствие перемен; для группы В — сравнение с дореволюционной жизнью или жизнью на Западе; для группы Г — возможные протестные действия.

Статистически высказывания распределились в квартальных отчетах следующим образом. Во II квартале 1945 г. среди 40 зафиксированных суждений 30 % относились к группе А (ожидания и слухи), 35 % к группе Б (пессимизм), 15 % имели сравнительный характер (группа В) и 20 % содержали намерение к действию (группа Г). В отчете за III квартал зафиксировано 23 высказывания: А — 17 %, Б — 34 %, В — 38 %, Г — 11 %. В отчете за IV квартал соотношение среди 20 зафиксированных оценок существенно иное: А — 10 %, Б — 75 %, В — 10 %, Г — 5 %.

Приведенные выше статистические распределения носят относительный характер, поскольку демонстрируют прежде всего спектр настроений и определение среди них доминировавших, устойчивых и периферийных. Среди безусловно доминантных следует отметить настроения апатии, пессимизма и неверие в позитивные перспективы своего существования (доля высказываний группы Б) — от 34 до 75 %, ожидания и слухи (группа А) — от 10 до 30 %, сравнения и оценки — от 10 до 38 %. Призывы к протестным действиям занимали «периферийное» место в общей структуре суждений. Таким образом, даже в таком, достаточно упрощенно формализованном виде определяется ядро настроений внутри крестьянского ссыльного социума — это пессимизм, порождавший, с одной стороны, ожидания и слухи, сравнение с «другими мирами» (прошлыми и заграничными), с другой — стремление к действию. Выделенные группы настроений взаимосвязаны. Так, ожидания и слухи тесно переплетались со сравнениями. В частности, наиболее упорными слухами и ожиданиями были те, что оказывались связанными с «беспросветной» колхозной жизнью: роспуск колхозов ожидался либо как давление на советский режим со стороны союзных государств, прежде всего Америки, либо как уступка власти народу, победившему в жестокой войне. Другим источником ожиданий были некоторые внешние атрибуты, напоминавшие о прежнем, царском режиме (ношение погон в армии, разрешение на открытие церквей и т. д.). Сравнительные характеристики лежали, как правило, в плоскости «дореволюционный и постреволюционный уклад жизни» и для крестьян выражались в следующих категориях: советская власть хуже барщины, большевики — мироеды и т. д. Ожидания и надежды, связанные с разрешением религиозных обрядов, вызывали к жизни деятельные призывы, в частности, отказ от работы в воскресенье и в дни религиозных праздников. Ряд слухов вырастал из патерналистских стереотипов, будто бы первые лица государства по радио или через газеты объявили об открытии рынков, роспуске колхозов, освобождении спецпереселенцев и т. д. Призывы к протестным действиям зачастую фиксировались как недоверие к власти и носили ситуационный характер — отказ от участия в реализации государственного займа, призыв не голосовать на выборах или вычеркивать из бюллетеней коммунистов, бастовать против непосильной работы, выходить из колхозов, не дожидаясь их возможного роспуска, и т. д. Встречались единичные случаи, фиксировавшие реалии Гражданской войны в неожиданной проекции на современную ситуацию — союзники выступают за сохранение советской власти, но без коммунистов.

Своеобразный синтез ожиданий и опасений весьма рельефно представлен в сообщении одного из осведомителей, который приводил часть разговора с ним одного из «бк» (Верхне-Кетский р-н) 11 мая 1945 г.: «Вчера по радио передавали, что воскресенье не рабочий день и чтобы везде открыли церкви и проводили моления народа. Уже теперь начинаем жить по Американски.

Америка помаленьку нажимает на Советских управителей, что она захочет, то и будет. Если у Советской власти ничего не сменится, тогда мы пропали, никто нас отсюда, из этого проклятого Нарыма не отпустит. Если же по-настоящему Америка потребует отмены Коммунизма и это свершится, тогда уж мы заживем, для нас ничего не значит, что у нас все отобрала Советская власть и сюда в Нарым выслала.

А если Советское правительство не подчинится Америке, то она под силой оружия может заставить.

Советский союз с победой вышел в войне с Германией благодаря помощи со стороны Америки, а если бы не Америка, то давно бы немец гулял в Москве»[588].

Текст приведенной выше цитаты несет на себе печать политико-цензурной обработки чекистами рядового осведомительского донесения. Здесь расставлены акценты, дабы передачей содержания обезопасить себя: все слова, определяющие власть («Советская(ое)») и идеологию («Коммунизм»), выделены соответствующим образом. В то же время очевидно и то, что информатор зафиксировал и противоречивую реальность сознания спецпереселенца, который ждет перемен и одновременно не верит в их осуществление. Спецпереселенец «завис» в своем ожидании, но тип его мышления традиционалистский — одна власть «все отобрала» и «в Нарым выслала», изменить ситуацию может только другая, более сильная власть.

Послевоенный период стал временем ожиданий перемен к лучшему в жизни ссыльных крестьян. Однако и здесь, как и ранее, ожидания ссыльных базировались на патернализме — зависимости от действий институтов власти. Возвращение из армии взрослых сыновей, сражавшихся на фронтах и получавших боевые награды, формировало у старшего поколения переселенцев мнение, что это — весомая цена за окончательное избавление от режимной зависимости. Действительно, 28 сентября 1946 г. вышел совместный приказ МВД СССР и Прокуратуры СССР, значительно упростивший порядок освобождения «бк» из спецпоселков[589]. Освобождению подлежали те, чьи дети участвовали в войне, а также награжденные правительственными наградами и женщины, вступившие в брак с неспецпереселенцами. Под каждую из упомянутых категорий подпадали весьма значительные группы подучетных переселенцев. Например, в 1946–1948 гг. произошли массовые награждения работавших в тылу медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», это давало награжденным основание для ходатайства о снятии с режимного учета.

Вместе с тем снятие с учета после войны оставшихся на спецпоселении «бывших кулаков» не влекло за собой их массового оттока из мест режимного проживания. Послевоенное время не способствовало миграционной активности этой категории. Поэтому, даже получив разрешение на выезд из зоны комендатур, значительная часть ссыльных предпочитала «синицу в руке». Полтора десятилетия, прошедшие с момента массовой депортации, дали многообразный негативный опыт: на «малой родине», в местах высылки шла другая жизнь, были разрушены или деформированы земляческие и родственные связи, невозможно было возвратить конфискованное жилье и имущество. И напротив, за тот же период времени в местах спецпоселения сложился новый, спецпоселенческий социум, сумевший адаптироваться к экстремальным условиям несвободы.

Проведенное нами исследование институциональных, статусных и поведенческих механизмов жизнедеятельности крестьянского социума на спецпоселении базировалось на том, что так называемое раскулачивание, включавшее в себя экспроприацию значительной части крестьянских хозяйств с последующей высылкой репрессированных крестьян в спецпоселения, являлось стержнем целенаправленно, планомерно, форсированно и в наиболее жестоких принудительных формах осуществленной сталинским режимом политики раскрестьянивания «по-социалистически». В социоструктурном измерении это выражалось в маргинализации ссыльного крестьянства.

На новом эмпирическом материале подтверждена правомерность разработанной нами периодизации процесса формирования и трансформации крестьянских спецпоселений (крестьянской ссылки). Первый период — 1930–1934 гг. (начало, становление системы спецпоселений). Второй период — 1935–1940 гг. (эволюция системы). Третий период — 1941–1945 гг. (спецпоселения в годы войны). Четвертый период — 1946–1953 гг. (трансформация и ликвидация системы).

Исследованы механизмы адаптации категорий и групп репрессированных крестьян к экстремальным условиям жизнедеятельности на спецпоселении в Западной Сибири на протяжении четверти века. В ходе реконструкции поведенческих реакций крестьян (массовые и групповые) на репрессивно-дискриминационные акции институтов власти выявлен основной спектр поведения, представленный формами сопротивления (активные — «протестные» и пассивные — побеги) и формами принятия нового статуса и положения (активные — содействие и сотрудничество с органами власти и пассивные — следование нормам режимного положения, их номинальное соблюдение). В процессе повседневной жизнедеятельности крестьян в условиях несвободы сформировались две базовые стратегии их поведения — дезадаптивная и адаптивная, соотношение между которыми изменялось на протяжении 1930–1940-х гг. в пользу адаптивной стратегии.

Среди множества факторов, определявших поведенческие практики, решающее значение на всех этапах существования спецпоселений имели внешние (государственная политика и практика ее реализации). Установлено, что политический фактор, особенно на начальных этапах депортации (1930–1931 гг.), играл дестабилизирующую роль (всевозможные «перегибы», просчеты, преступления структур власти). В этот период определенного рода стабилизирующую, компенсаторную роль играли механизмы самоорганизации крестьян (родственные, земляческие, этноконфессиональные связи и отношения и т. д.). Начиная с середины 1930-х гг. и позднее органы власти установили достаточно жесткий контроль над жизнедеятельностью и поведением основной массы спецпереселенцев.

Основные этапы адаптации спецпереселенцев в экстремальных условиях совпадали с фазами формирования и эволюции системы спецпоселений. Первый период адаптации (1930–1934 гг.) являлся начальным и наиболее тяжелым и драматичным для ссыльных крестьян. Демографические показатели имели отрицательную динамику — депопуляция населения (значительное превышение смертности над рождаемостью) в сочетании с массовым бегством свидетельствовала о господстве дезадаптационного вектора. В экономическом аспекте спецпоселения находились полностью на дотациях государства — доминирование безвозвратных средств (расходов) над возвратными (ссудами). В социокультурном измерении это был период конфликтов и противоречий между ссыльными и местным (старожильческим) населением, ссыльными и управленческими структурами, ссыльных между собой.

Решающие изменения в адаптационном механизме происходят с середины 1930-х гг. и протекают на протяжении второй половины десятилетия. Имеет место стабилизация системы спецпоселений и ее социокультурной инфраструктуры. По демографическим, экономическим и поведенческим показателям жизнедеятельность ссыльных крестьян входит в нормативно заданную стадию (рождаемость превышает смертность), экономические показатели демонстрируют позитивную динамику, внешние и внутренние конфликты сглаживаются, теряют остроту и актуальность. В указанный период (1935–1940 гг.) политический режим счел проблему крестьянской ссылки принципиально решенной: произошло «оседание» крестьян в местах ссылки и интегрирование их в местные экономические и социокультурные системы.

Новым дестабилизировавшим спецпоселения периодом стала война. Она возродила действие негативных факторов (рост смертности над рождаемостью, разъединение семей, потери мобилизованных на фронт мужчин, резкое ослабление производственно-экономического потенциала спецпоселений от трудмобилизаций, ужесточение режимных условий содержания спецпереселенцев и т. д.). Это новый этап действия деструктивной, дезаптационной тенденции, отчасти сравнимый с начальными годами депортации. Вместе с тем в качестве компенсаторного механизма, смягчавшего военный кризис, выступала инфраструктура спецпоселений, созданная еще в 1930-е гг. (медико-санитарные, торгово-снабженческие и др. учреждения).

Послевоенный период стал завершающей стадией трансформации, а затем и ликвидации крестьянских спецпоселений. Адаптационные процессы в этот период также вступили в завершающую стадию. Практически исчезают, стираются хозяйственно-экономические и социально-культурные различия между ссыльным и коренным, старожильческим населением Сибирского региона. Идет активный процесс размывания режимных основ ссылки, снятия со спецучета основной массы спецпереселенцев. После ликвидации крестьянской ссылки (1953–1955 гг.) в значительной своей массе бывшие ссыльные уже стали полностью интегрированной частью местного населения.

В процессе исследования изучалась связь между процессами адаптации и раскрестьянивания. Установлено, что между ними не было четкой корреляции. Здесь действовали разнонаправленные тенденции, поскольку сталинский режим сохранял для ссыльных прежний аграрный образ жизнедеятельности (неуставные артели). В этом случае адаптационный механизм сводился к минимуму. Тем не менее приоритетной задачей власти в сфере использования трудового потенциала репрессированных крестьян выступало превращение их в мобильную, универсальную «рабсилу». Экономическая статистика спецпоселений показывает, что труд примерно двух третей ссыльных крестьян использовался в неаграрных секторах экономики. Следовательно, экономическая адаптация протекала в новых для крестьян секторах экономики, тем самым ускоряя процесс раскрестьянивания.

Исследование показало, что за четвертьвековой период своего существования ссыльный крестьянский социум проявил высокие адаптационные способности выживания в экстремальных условиях. В то же время очевидна и высокая цена этого выживания. Помимо собственно физиологических аспектов (данный процесс хронологически охватил период в 5–7 лет) и социокультурной адаптации (создание и воспроизводство основ жизнедеятельности и встроенность репрессированного социума в систему социальных и культурных связей и отношений, среду обитания в местах поселений и т. д.), крестьянство утратило такие свои базовые характеристики, как социальная самодостаточность, самоорганизация, активность, превратившись в одну из социально-учетных групп, подконтрольных и подчиненных сталинской государственной машине.

Реорганизации центральных органов безопасности. Начало Великой Отечественной войны потребовало от органов безопасности усиления их внимания к новым проблемам. В условиях военного времени в обязанности органов безопасности, кроме обеспечения экономической безопасности советского тыла, его социально-политической стабильности, входило выявление диверсантов, вредителей, саботажников, антисоветских агитаторов и пропагандистов, повстанцев, бандитов и дезертиров, а также шпионов, предателей и пособников немецких оккупантов. Для этого требовалось проводить проверку или «фильтрацию» граждан, вызывавших подозрение.

Практика проведения «фильтрации» была апробирована большевистским государством еще в 1920-е гг. Русские военнопленные из числа бывших красноармейцев после освобождения из плена передавались в ведение военного ведомства и полевого суда. Согласно циркуляру НКВД РСФСР № 9001 от 8 апреля 1920 г. все они должны были пройти «фильтрацию». По результатам проверки часть военнослужащих возвращалась в Красную армию, часть направлялась в лагеря на принудительные работы. Уже в то время начали формироваться основные принципы института «фильтрации», определяться система отношений между государством и военнослужащими, побывавшими в плену противника[590]. В частности, в 1920–1921 гг. Нижегородская губЧК по фильтрации военнопленных и перебежчиков из белых армий имела дело с «военнослужащими противоборствующей стороны». Через данную комиссию прошло 180 чел., они содержались в нижегородском и сормовском лагерях принудительных работ[591].

Определенный опыт работы органами безопасности был получен в итоге зимней войны с Финляндией. Весной 1940 г., после заключения перемирия, произошел обмен военнопленными. Советские военнопленные, кроме оставшихся на жительстве в Финляндии, были репатриированы на родину в апреле — мае 1940 г. Для прохождения проверки («фильтрации») их разместили в Южском лагере НКВД на территории Ивановской обл. «По прибытии в лагерь, фильтруемые были сведены в роты и заняты боевой подготовкой»[592]. Основная часть проходивших проверку после ее завершения была передана в исправительно-трудовые лагеря.

В годы войны сотни тысяч советских граждан попали в плен, окружение или остались на оккупированной территории. Проверка этих граждан, возложенная на органы безопасности, требовала увеличения и специализации структуры проверяющих органов, что происходило в ходе всей войны. В начале войны вопрос об изменниках Родине находился в компетенции военной контрразведки, им занимались 3-е Управление Наркомата обороны (НКО) и 3-е Управление Наркомата Военно-морского флота (НКВМФ). С 17 июля 1941 г. их заменило Управление особых отделов (УОО) НКВД, которое возглавил заместитель наркома внутренних дел В. С. Абакумов. Приказом НКВД СССР № 1024 от 19 июля 1941 г. было оформлено назначение руководящих работников УОО и особых отделов фронтов[593].

Указом Президиума Верховного Совета СССР (ПВС) от 20 июля 1941 г. НКВД и НКГБ были вновь объединены в единый НКВД СССР во главе с Л. П. Берией. Для усиления эффективности следственной работы и более тесной увязки ее с агентурно-оперативной работой были организованы следственные отделения и группы при Оперативном отделе ГУЛАГ НКВД СССР, Контрразведывательном ^{управлении и др.}[594] На базе Отдела по борьбе с бандитизмом (ОББ) Главного управления милиции (ГУМ) НКВД 30 сентября 1941 г. был создан самостоятельный ОББ НКВД во главе с бывшим начальником УНКВД по Смоленской области С. А. Клеповым[595].

27 декабря 1941 г. вышло постановление ГОКО № 1069сс о создании специализированных сборно-пересылочных пунктов (СПП) Наркомата обороны и спецлагерей для выявления среди бывших в плену и окружении противника военнослужащих Красной армии изменников Родине, шпионов и дезертиров. Создаваемые СПП подчинялись Управлению тыла армии. Спецпроверка, или предварительная «фильтрация», в самом СПП проводилась лишь в исключительных случаях (ее осуществлял так называемый особист — прикомандированный сотрудник Особого отдела НКВД). Это положение изменилось в конце января 1943 г., когда в первостепенные обязанности СПП была вменена и спецпроверка[596].

В 1942 г. для проверки бывших военнослужащих Красной армии создается сеть спецлагерей: кроме существовавшего ранее Южского, было создано еще 22 лагеря, обслуживавших разные участки фронта. 13 января 1942 г. нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия утвердил «Временную инструкцию о порядке содержания в с/л НКВД бывших военнослужащих КА, находившихся в плену и окружении противника». Согласно ей организация с/л была возложена на Управление НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных (УПВИ НКВД СССР). Таким образом, военнослужащие Красной армии, попавшие в плен или окружение, рассматривались партийно-государственным руководством как пленные солдаты вражеской армии[597].

В январе 1943 г. командующим фронтами было предоставлено право использовать часть бывших военнослужащих после их «фильтрации» для пополнения действующей армии. Карательным органам предписывалось не ограничиваться поиском изменников, но выявлять новую категорию, подлежащую проверке — «сомнительных лиц»[598]. Это значительно расширяло круг граждан, подпадающих под внимание органов безопасности.

В апреле 1943 г., в ходе очередной крупной реорганизации НКВД СССР, возник «СМЕРШ». 21 апреля постановлением Государственного комитета обороны (ГКО) № 3222сс/ов было утверждено положение о Главном управлении контрразведки (ГУКР) «СМЕРШ» НКО СССР. В первом пункте этого положения значилось, что ГУКР «СМЕРШ» создано на базе бывшего УОО НКВД СССР и входит в состав НКО, а начальник ГУКР «СМЕРШ» является заместителем наркома обороны и подчиняется непосредственно наркому, то есть И. В. Сталину, и выполняет только его распоряжения[599].

Вновь, как в феврале 1941 г., НКВД был разделен на собственно НКВД, Наркомат государственной безопасности (НКГБ) и органы военной контрразведки в НКО и НК ВМФ. С 14 апреля структура вновь организованного НКГБ была определена решением Политбюро П40/91 об образовании НКГБ СССР и объявлена постановлением СНК СССР № 393–129сс. Тогда же для учета, статистики и архивной работы, кроме 1 спецотдела в НКВД СССР, в НКГБ СССР был организован свой отдел «А». Через эти два отдела проходила и вся документация по гражданам, проходящим «фильтрацию»[600].

Необходимо отметить, что ряд проведенных преобразований способствовал совершенствованию деятельности органов госбезопасности, в то же время возникало немало путаницы, в частности в агентурно-оперативной работе. В результате наркомам внутренних дел и госбезопасности приходилось разъяснять ситуацию через совместные приказы. В отдельных случаях на одно и то же лицо одновременно велась разработка в органах НКВД и НКГБ, начальники последних совместно решали вопрос о сосредоточении агентурной разработки или следственного дела в одном органе[601]. Кроме того, разработкой рассматриваемого контингента занимались сотрудники «СМЕРШ». Подобное разделение функций требовало большой слаженности действий между сотрудниками различных структур.

В 1944 г. увеличивается поток возвращающихся в СССР советских военнопленных и гражданских лиц, в связи с чем советским руководством перед НКВД, НКГБ и «СМЕРШ» была поставлена задача по расширению масштабов «фильтрации». 19 июля с/л из системы УПВИ были переданы сначала в подчинение ГУЛАГ, а в сентябре 1944 г. приказом НКВД СССР № 001155 был организован самостоятельный Отдел спецлагерей. Возглавил его генерал-майор Н. И. Шитиков. Новое руководство продолжило укрепление «фильтрационной» системы, попутно отменив некоторые предшествующие инструкции[602].

После выхода армии к государственной границе на пограничной линии создается сеть контрольно-пропускных пунктов (КПП), а в приграничной полосе на советской территории — сеть проверочно-фильтрационных пунктов (ПФП). Специальным постановлением содержание в ПФП осуществлялось по нормам ГУЛАГ[603]. С целью проведения «фильтрации» в ПФП были организованы проверочно-фильтрационные комиссии (ПФК) из трех человек: представитель НКВД, НКГБ и «СМЕРШ» под руководством представителя НКВД. В ноябре 1944 г. постановлением ГКО устанавливается порядок, согласно которому все освобожденные из плена военнослужащие должны направляться в специальные запасные части военных округов для проверки их «СМЕРШ» НКО. По режиму эти запасные части ничем не отличались от ПФЛ НКВД[604].

В итоге к концу 1944 г. с «фильтрацией» советских граждан в той или иной степени были связаны контрольно-пропускные, сборно-пересылочные и проверочно-фильтрационные пункты, запасные части, рабочие батальоны, спецлагеря. Советские граждане, подлежавшие «фильтрации», проходили ее в основном во фронтовых и армейских лагерях, СПП НКО и ПФП НКВД, часть военнопленных — в запасных воинских частях. Выявленные преступные элементы и «внушавшие подозрение» обычно направлялись для более тщательной проверки в с/л НКВД (переименованные в 1945 г. в ПФЛ НКВД), а также в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) ГУЛАГ. Лица, проходившие «фильтрацию» в лагерях, СПП НКО, запасных частях НКО и ПФП НКВД, в отличие от направленных в ПФЛ и ИТЛ, не являлись «спецконтингентом» НКВД.

Для приема и проверки советских граждан, освобожденных Красной армией, при фронтовых военсоветах в феврале 1945 г. были созданы отделы по делам репатриации, а непосредственно в частях организовано 46 СПП (для граждан СССР), а также сеть приемно-передаточных пунктов (для граждан иностранных государств)[605].

Подразделения органов безопасности, занятые «фильтрацией». 20 февраля 1945 г. Отдел с/л НКВД был переименован в Отдел проверочно-фильтрационных лагерей (ОПФЛ) НКВД (начальник Н. И. Шитиков). Его структура выглядела следующим образом: 1) контрольно-инспекторская группа; 2) секретариат; 3) политотдел; 4) оперативная группа; 5) учетно-распределительное отделение; 6) отделение по использованию контингентов на работах; 7) санитарная инспекция; 8) отделение охраны и режима; 9) отделение снабжения[606]. ОПФЛ координировал деятельность подчиняющихся ему ПФЛ и ПФП. Штат этого органа был невелик, в частности учетно-распределительное отделение состояло из 12 штатных единиц. В функции отделения входили: а) организация центральной картотеки персонального учета бывших военнослужащих, находившихся в плену и в окружении и выдача справок по этому учету; б) получение из подотчетных органов статистических сведений о наличии спец-контингентов, о результатах фильтрации и соответствующая их обработка в масштабе страны; в) учет, рассмотрение и направление жалоб и заявлений от контингентов с/л, рабочих батальонов, фильтрационных пунктов и их родственников и предоставление на них ответов; г) распределение спецконтингентов, планирование и учет перевозок; д) снабжение бланками ПФП, рабочие батальоны и ПФЛ[607].

Отделение распределения и трудового использования спецконтингентов рассматривало вопросы распределения спецконтингента по наркоматам и предприятиям, перевода проверенного спецконтингента в постоянные кадры промышленности, учета занятости контингентов и получения от подотчетных органов (ПФЛ, ПФП) статистических данных о трудовом использовании содержащихся у них контингентов; установления ставок по оплате труда спецконтигента[608].

После капитуляции Германии началась подготовка к приему перемещенных за границу советских граждан от союзников. Ее содержание раскрывает справка, подготовленная в середине мая 1945 г.: «1. Всего организуется по директиве Ставки (№ 11 086 от 11 мая 1945 г.) лагерей для приема репатриируемых советских граждан, освобожденных союзными войсками, — 100 на 10 000 каждый, в том числе:

1-й Белорусский фронт — 30;

2-й Белорусский фронт — 15;

1-й Украинский фронт — 30;

2-й Украинский фронт — 10;

3-й Украинский фронт — 10;

4-й Украинский фронт — 5.

2. Проверка ставкой возложена: а) бывших военнослужащих КА — на органы „СМЕРШ“; б) гражданских лиц — на проверочные комиссии из представителей НКВД, НКГБ и „СМЕРШ“ под председательством представителя НКВД.

3. Для приема и проверки гражданских лиц на фронтах в составе 100 лагерей выделяется 30 лагерей. На этих же фронтах имеется 46 СПП для приема советских граждан, освобожденных советскими войсками.

4. Руководство работой проверочной комиссии возложено приказом НКВД СССР от 14 мая на уполномоченных НКВД СССР по фронтам, а там, где таковых нет, — на начальников войск охраны тылов.

6. Для пропуска репатриантов установлено 9 пунктов, из них 7 — Висмар, Кравтлец, Пархим, Магдебург, Дессау, Торгау и Риза. Остальные два будут названы позже.

7. Товарищ Берия написал в ГОКО письмо с предложением не задерживать репатриантов во фронтовых лагерях больше 10 дней. После регистрации все советские граждане подлежат направлению к месту постоянного жительства, где органы НКВД и НКГБ будут обязаны их проверить. Военные подлежат направлению в запасные части НКО»[609].

Для обобщения материалов, поступавших от уполномоченных НКВД СССР по фронтам, в центральном аппарате НКВД была организована особая опергруппа под руководством заместителя начальника секретариата НКВД Б. А. Людвигова. На базе этой опергруппы 22 мая 1945 г. был организован отдел «Ф» НКВД с теми же задачами, который возглавил начальник 4-го Управления НКГБ генерал П. А. Судоплатов. В его состав вошли почти все оперативные сотрудники 4-го Управления. В системе НКВД — НКГБ СССР Управление было занято выполнением специальных заданий разведывательного и диверсионно-террористического характера за рубежом, именно на него была возложена задача координации проверки и «фильтрации» советских граждан. Кроме отдела «Ф», в центральном аппарате НКВД были организованы периферийные отделы «Ф» при аппаратах уполномоченных НКВД СССР на фронтах, при группах войск[610]. Отдел «Ф» действовал, когда основная часть репатриантов была взята под контроль и находилась под охраной войск НКВД. Под руководством сотрудников отдела была осуществлена классификация репатриантов, дана оценка их деятельности в плену, а следовательно, определена судьба. Отдел «Ф» был ликвидирован в августе 1945 г., после того как были определены дальнейшие действия органов безопасности в отношении основной массы военнопленных и репатриированных лиц, а большая часть иностранных репатриантов покинула СССР[611].

В постановлении № 9871с от 18 августа 1945 г. ГКО поручил комиссиям в составе представителей НКВД, НКГБ и «СМЕРШ» НКО организовать в местах их работы проверку состоящих в батальонах бывших военнопленных и закончить ее в 2–3 месяца. По мере завершения этого мероприятия лиц, прошедших проверку, передавали в постоянные кадры предприятий, на которых они работали, остальные подлежали передаче в лагеря НКВД или расселению в отдаленных районах страны[612].

Начиная с 1946 г. разросшаяся за годы войны «фильтрационная» система начинает сворачиваться. Из-за схлынувшего и уже распределенного потока подлежащих «фильтрации» происходит сокращение штатов. Некоторые специализированные структуры прекращают свое существование. Приказом НКВД СССР № 0075 от 1 февраля 1946 г. ОПФЛ НКВД СССР был ликвидирован, а ПФЛ со всеми наличными кадрами работников лагерей, охраны, хозяйством, помещением, транспортом и имуществом переданы в состав лагерей ГУЛАГ. В соответствии с приказом НКВД СССР о ликвидации ОПФЛ НКВД функции учетно-распределительного отделения были переданы в ГУЛАГ и 1-й спецотдел (с/о) НКВД[613]. За период войны «фильтрационные» лагеря несколько раз меняли ведомственную подчиненность: в 1942–1944 гг. они находились в подчинении ГУПВИ, в июле 1944 г. были переданы в подчинение ГУЛАГ, в сентябре 1944 г. для управления лагерями был организован Отдел спецлагерей, переименованный в феврале 1945 г. в ОПФЛ, а с февраля 1946 г. лагеря вновь перешли под управление ГУЛАГ. После ликвидации ОПФЛ проведение агентурно-следственной и проверочной работы перешло к органам безопасности на местах. Центральные органы контролировали их деятельность при помощи приказов и директив.

В 1951 г. истекал срок спецпоселения для «бывших военнослужащих и военнообязанных КА, попавших в плен к немцам и служивших в немецких строевых формированиях» и направленных на поселение в соответствии с постановлением ГКО от 18 августа 1945 г.[614] Постановлением Совета министров СССР и Указом Президиума Верховного Совета СССР часть из них была оставлена на вечное поселение, остальные формально могли вернуться, но с запретом проживания в ряде районов и городов. Для реализации данного постановления МГБ был издан приказ, который предписывал органам министерства осуществить все меры для того, чтобы закрепить спецпоселенцев там, где они работали до освобождения. Этим приказом органы МГБ обязывались внимательно рассмотреть учетные дела спецпоселенцев, подвергая их тщательной агентурной проверке, а при наличии в них компрометирующих материалов или данных о преступной деятельности в период войны либо в настоящее время — арестовывать в установленном порядке и предавать суду[615].

Документация ОПФЛ. Наиболее активный период существования «фильтрационной» системы выразился в деятельности ОПФЛ. В материалах данного отдела собраны документы, отражающие работу с «фильтрантами» за весь интересующий период. Среди первых постановлений, заложивших основу «фильтрационной» системы, — постановление ГКО № 1069 от 27 декабря 1941 г., в котором «в целях выявления изменников Родины, шпионов и дезертиров среди находившихся в плену и в окружении противника бывших военнослужащих Красной Армии (КА), провозглашается: а) создание в пределах армейского тыла сборно-пересылочных пунктов (СПП) Наркомата обороны (НКО) для бывших военнослужащих КА, находившихся в плену и окружении противника, обнаруживаемых в местностях, освобожденных от войск противника; б) воинские части КА обязываются при освобождении населенных мест обнаруживаемых там бывших военнослужащих КА задерживать и направлять в СПП НКО; в) для содержания указанных категорий и обеспечения их фильтрации НКВД СССР обязывается организовать спецлагеря (с/л), с назначением начальниками этих лагерей опытных оперативных работников НКВД; г) для обеспечения проверки этих контингентов при лагерях создаются Особые отделы (ОО) НКВД; д) лиц, после проверки которых ОО НКВД не будет установлено компрометирующего материала (к/м), передавать райвоенкоматам (РВК) по территориальности;

е) обеспечение лагерей НКВД помещением, инвентарем, постельными принадлежностями, питанием, обмундированием, санитарной обработкой возложено на НКО; ж) перевозка от СПП до с/л возложена на Управление военным сообщением НКО, а конвоирование и охрана лагерей на войска НКВД»[616].

Последующие директивно-нормативные документы по мере возникновения вопросов, накопления опыта и изменения поставленных задач уточняли и систематизировали различные направления, связанные с работой со спецконтингентом. В материалах ОПФЛ можно выделить документы, связанные со спецлагерями (организация лагеря, условия содержания, снабжение и финансовое обеспечение), разъясняющие механизм учета и проверки, регламентирующие трудовое использование спецконтингента (передача в кадры промышленности различных учетных групп, оплата труда, распределение для работы по хозяйственным органам), а также общую документацию (по ОПФЛ, общие мероприятия, отчеты) и специализированные документы (положение отдельных групп «фильтрантов», ответы на запросы, разъяснения, переписка с ПФЛ).

Документация, отражающая организационные вопросы по ОПФЛ, представлена такими нормативными актами, как приказ НКВД СССР № 149 от 19 июля 1944 г. о передаче спецлагерей в ведение ГУЛАГ НКВД, приказы НКВД СССР № 00919 от 2 августа 1944 г. и № 001155 от 16 сентября 1944 г. с объявлением штата отдела спецлагерей ГУЛАГ НКВД, приказ НКВД СССР № 001351 от 1 ноября 1944 г. с объявлением штата военизированной охраны спецлагерей НКВД СССР, приказ НКВД СССР № 00100 от 20 февраля 1945 г. о переименовании отдела спецлагерей НКВД СССР в отдел проверочно-фильтрационных лагерей (ОПФЛ) НКВД и спецлагерей в ПФЛ, директива НКВД СССР № 74 от 14 мая 1945 г., адресованная НКВД — УНКВД (по списку), с предложением обобщить свои соображения о передаче проверочно-фильтрационных лагерей в непосредственное их подчинение[617].

Другой блок представлен документами, раскрывающими общие вопросы деятельности и затрагивающими функционирование всех органов, проводящих проверку: данные о дислокации действующих на территории СССР ПФЛ и пунктов НКВД — МВД (1943–1947 гг.)[618], а также лагерей и сборно-пересылочных пунктов за границей[619]. План мероприятий по спецлагерям НКВД от 20 января 1944 г. содержит решения по усилению охраны и режима в лагерях, о договорах с хозорганами, заработной плате и материальном обеспечении контингента, поступлениях спецконтингента, разделении контингента и его правах, об отчетности[620]. План мероприятий по ПФЛ НКВД от 22 января 1946 г. содержит информацию о ликвидации отдельных лагерей и лаготделений, сохранении функционирования ПФЛ, переводе части контингента или отдельных групп контингента из лагерей[621]. В приказе НКВД СССР № 00648 от 9 июня 1945 г. объявлен список режимных местностей СССР[622]. Согласно существующим постановлениям гражданам, прошедшим «фильтрацию», запрещалось проживание в режимных местностях.

В 1946 г. основная часть нормативных документов, связанных с «фильтрационными» органами, была систематизирована и сведена в хронологическом порядке в сборник «Выдержки из постановлений правительства, директивных указаний и приказов НКВД, НКГБ и НКО СССР, изданных по репатриантам, отражающий положение на январь 1946 г.»[623]. В данном сборнике приказы объединены в тематические разделы: по ПФЛ и ИТЛ НКВД, рабочим батальонам, спецпоселенцам и репатриантам, переданным в постоянные кадры промышленности, репатриантам, направляемым к месту жительства, репатриантам, подлежащим аресту и преданию суду. Кроме указанного документа, для облегчения работы «фильтрационных» органов был составлен «Справочник директивных документов, изданных о порядке фильтрации и содержания репатриированных советских граждан и военнослужащих Красной Армии, освобожденных из немецкого плена». В нем, в частности, были определены категории репатриантов и места их направления: «Репатрианты (советские граждане) и бывшие военнослужащие Красной Армии, освобожденные из немецкого плена после прохождения ими предварительной регистрации в сборно-пересылочных лагерях и пунктах НКО — согласно действующим положениям, направляются для дальнейшей фильтрации и трудового использования:

1. В проверочно-фильтрационные лагери НКВД.

Весь спецконтингент проверочно-фильтрационных лагерей распределяется на две учетные группы:

Первая группа — бывшие военнослужащие Красной Армии (офицерский, сержантский и рядовой состав), находившиеся в плену или окружении противника, независимо от их деятельности в период нахождения в плену или окружении;

Вторая группа — невоеннослужащие, проживавшие на оккупированной территории и работавшие при немцах в качестве сельских старост, рядовых полицейских, рядовых участников т. н. „народной стражи“, „народной милиции“ и других подобных организаций.

В указанные группы входят также следующие категории репатриантов: а) лица, служившие в немецкой армии, немецких строевых формированиях (исключая трудовые), „власовцы“, „легионеры“; б) бывшие солдаты русской царской армии, белые эмигранты и др., являющиеся подданными Германии или лицами без гражданства; в) латыши, литовцы, эстонцы, поляки и др. лица, бежавшие в 1939 г. к немцам.

Примечание: указанные контингенты содержатся также в специально созданных подразделениях при некоторых ИТЛ НКВД.

2. В рабочие батальоны НКО и в постоянные кадры промышленности. а) в рабочие батальоны направляются бывшие военнослужащие Красной Армии, прошедшие предварительную регистрацию, а также военнообязанные недемобилизуемых возрастов, признанные годными к военной службе и подлежащие по закону мобилизации в Красную Армию.

По окончании проверки они передаются в постоянные кадры промышленности, обслуживаемой данным батальоном. б) бывшие военнослужащие Красной Армии, не служившие в немецких строевых формированиях и не являющиеся полицейскими, проходящие проверку при исправительно-трудовых лагерях ГУЛАГа — по окончании ее оставляются при лагере или строительстве НКВД для работы по вольному найму до особого распоряжения. в) в постоянные кадры на шахты Донбасса, помимо других спец-контингентов, разрешается передавать лиц, служивших в полиции, но не уходивших с немцами при наступлении частей Красной Армии.

3. На спецпоселение.

После прохождения проверки в проверочно-фильтрационных лагерях НКВД или рабочих батальонах НКО, направляются на спецпоселение: а) лица, служившие в немецкой армии, в специальных немецких строевых формированиях (исключая трудовые), „власовцы“, полицейские и легионеры;

б) бывшие офицеры Красной Армии, служившие в немецких строевых формированиях (после лишения их офицерских званий); в) советские граждане немецкой национальности.

Местами спецпоселения определены:

Дальстрой

Норильск

Ухта

Печорский угольный бассейн

Северо-уральские бокситовые рудники

Бокситострой

Предприятия Наркомугля в Кузнецком, Кизеловском и Карагандинском угольных бассейнах, а также расположенные в Красноярском крае, Иркутской области и Бурят-Монгольской АССР

Лесоразработки Наркомлеса в верховье реки Камы, Молотовской области.

4. К местам прежнего или вновь установленного жительства: а) нетрудоспособные актированные инвалиды, больные неизлечимым недугом, старики, беременные женщины и женщины, имеющие грудных детей; б) бывшие военнослужащие Красной Армии, прошедшие проверку в ПФЛ, если они признаны негодными к военной службе; в) советские граждане, находившиеся в период оккупации на территории прибалтийских республик (из числа не постоянно проживавших в Прибалтике); г) репатрианты из числа калмыков, крымских татар, крымских армян, болгар и греков, а также балкарцы, чеченцы, ингуши, турки, курды и хемшилы — в места расселения лиц этих национальностей.

5. Подлежат аресту и суду: а) руководящий и командный состав органов полиции, „народной стражи“, „народной милиции“, „русской освободительной армии“, „национальных легионов“ и других подобных организаций; б) рядовые полицейские и рядовые участники перечисленных организаций, принимавшие участие в карательных экспедициях или проявлявшие активность при исполнении обязанностей; в) бывшие военнослужащие Красной Армии, добровольно перешедшие на сторону противника; г) бургомистры, крупные фашистские чиновники, сотрудники гестапо и других немецких карательных и разведывательных органов; д) сельские старосты, являвшиеся активными пособниками оккупантов»[624]. Данный документ отражал ситуацию по состоянию на 1 февраля 1946 г.

В основе документов, связанных с содержанием спецконтингента и бытовыми вопросами функционирования «фильтрационных» пунктов, лежит временная инструкция от 13 января 1942 г. «О порядке содержания в специальных лагерях НКВД бывших военнослужащих Красной Армии, находящихся в плену и в окружении противника». Последующие документы раскрывают частные вопросы функционирования ПФЛ, такие как определение штатов, образцы печатей, изолированное содержание отдельных контингентов, инвентаризация ценностей спецконтингентов, предотвращение побегов из лагерей и ряд других.

«Общие положения.

1. Для содержания б[ывших]/в[оенно]-сл[ужащих] КА, находившихся в плену и в окружении противника, организуются с/л НКВД.

2. Лагерное изолированное ограждение — из колючей проволоки забором не менее 2,5 м и в районах, где нет светомаскировки[,] обеспечено необходимым количеством световых точек для освещения зоны лагеря в ночное время.

3. С внутренней стороны лагеря, на расстоянии 5 м от основной зоны, устанавливается предупредительная зона в 3 ряда проволоки.

4. Для наблюдения и охраны территории лагеря устанавливаются вышки для часовых.

5. Внешнюю охрану лагеря несет конвой войск НКВД.

6. Для пропуска в зону лагеря легкового и грузового транспорта и отдельно для прохода сотрудников лагеря и посещающих лагерь рабочих НКВД, производится по служебным удостоверениям.

7. Все остальные лица, посещающие лагерь, пропускаются по спец. пропускам, выдаваемым по распоряжению начальника лагеря или его заместителя.

8. Помещение для б[ывших]/военнослужащих, содержащихся в лагере, оборудуются достаточным количеством печей, а также необходимым инвентарем.

9. По прибытии в лагерь личные вещи б[ывших]/военнослужащих подвергаются осмотру с целью изъятия оружия и др. предметов, запрещенных к хранению в лагере.

10. Все поступающие в лагерь проходят полную санитарную обработку и карантин.

11. Обеспечение б[ывших]/военнослужащих, содержащихся в лагере, питанием, вещественным довольствием, постельными принадлежностями, мед[ицинским] и санитарным обслуживанием, политическая работа среди них, а также денежные выдачи им производятся на основании спец. указа УНКВД СССР по делам военнопленных и интернированных и соответствующего УНКО.

Порядок размещения и содержания в с[пец]/л[агере] б[ывших]/ военнослужащих КА, находившихся в плену и в окружении противника.

12. Б[ывшие]/военнослужащие размещаются внутри зоны в лагерных бараках (корпусах) и землянках, распределяются по сотням. Распределение по баракам и сотням производится по согласованию с начальником ОО лагеря.

13. На каждую сотню назначается старший, старшие по сотням подчиняются старшим по баракам.

14. Старших по сотням и по баракам назначает начальник лагеря.

15. Дежурные по бараку назначаются из числа размещенных в них.

16. Б[ывшие]/военнослужащие из числа нач[альствующего] состава, начиная от мл. лейтенанта (соответственно по всем родам оружия и воинским профилям), размещаются отдельно от рядового и младшего командного состава.

17. Б[ывшие]/военнослужащие из числа нач[альствующего] состава размещаются на нарах вагонной системы, рядовой и мл. ком[андный] состав размещается на сплошных двухярусных нарах.

18. Бараки, в которых содержатся б[ывшие]/военнослужащие, не запираются круглые сутки. Выход из барака только по разрешению старшего по бараку или дежурного.

19. Б[ывшие]/военнослужащие, содержащиеся в лагере, при встрече с нач[альствующим] составом должны приветствовать его согласно устава КА.

20. При посещении нач[альствующим] составом бараков дежурный должен отдать команду: „внимание“ (по которой все находящиеся в бараке должны встать) и представит[ь]ся.

21. В лагере и в бараке начальник лагеря устанавливает внутренний распорядок дня и вывешивает его на видных местах.

22. Хождение б[ывших]/военнослужащих из барака в барак запрещается.

23. Категорически запрещается проживание б[ывших]/военнослужащих, содержащихся в лагере, за зоной барака и на частных квартирах.

24. Небольшие группы б[ывших]/военнослужащих могут выводит[ь]ся за зону лагеря под конвоем на работу по заготовке дров с разрешения начальника лагеря, в каждом отдельном случае. Персональный список выводимых на работу за зону лагеря должен согласовываться с нач[альником] ОО, в этих случаях конвой усиливается.

25. Проживание в зоне лагеря сотрудников лагеря и охраны категорически запрещается.

26. Вся хозяйственная обслуга по кухне, столовой, барака и т. д. выделяется из числа б[ывших]/военнослужащих.

27. Администрация лагеря периодически производит внезапные осмотры помещений б[ывших]/военнослужащих на предмет изъятия запрещенных предметов.

28. Переписка, а также свидания с кем бы то ни было, содержащимся в лагере[,] категорически запрещена.

Обязанности и права б[ывших]/военнослужащих КА.

29. Все содержащиеся в лагере обязаны строго соблюдать установленные начальником лагеря правила внутреннего распорядка и беспрекословно выполнять все распоряжения администрации.

30. Б[ывшие]/военнослужащие обязаны содержать в чистоте помещения, в которых они находятся, бережно относит[ь]ся к инвентарю, оборудованию и вещам личного пользования, выданных лагерем, и не допускать порчи их.

31. Все вещи[,] выданные лагерем в личное пользование б[ывших]/военнослужащих, обязательно заносятся на его личный счет и в арматурную книжку с указанием количества, состояния и срока носки. В получении вещей личного пользования б[ывший]/военнослужащий расписывается в арматурной книге.

32. При сдаче вещей, полученных в личное пользование, производится соответствующая отметка в арматурной книге, скрепляемая подписью б[ывшего]/военнослужащего.

33. За порчу инвентаря и оборудования б[ывшие]/военнослужащие несут ответственность.

34. Заявления и жалобы б[ывших]/военнослужащих могут передаваться администрации лагеря и ОО. Заявления[,] адресованные в правительство и руководящим парт[ийным] органам[,] направляются через УНКВД СССР по делам военнопленных и интернированных.

35. Содержащимся в лагере разрешается:

а) ношение форменной одежды, а также знаков различия и отличия

б) хранение и пользование продуктами питания, постельными принадлежностями, посудой, шахматами, шашками, домино, прочим материалом и принадлежностями туалета

в) посещение культурно-воспитательных и медико-санитарных учреждений

г) приобретение за свой счет, через имеющиеся в лагере ларьки, предметов личного обихода и первой необходимости

36. Содержащимся в лагере запрещается:

а) карты и др. азартные игры

б) хранение оружия

в) хранение и распитие спиртных напитков

г) хранение и употребление наркотиков

д) хранение фоторадио аппаратуры, биноклей, компасов, военно-топографических карт и планов местности

е) продажа вещей и имущества, принадлежащих лагерю

ж) хранение денег свыше 50 рублей

37. Деньги свыше 50 рублей, а также ценности сдаются на хранение в финансовую часть лагеря на лицевой счет б[ывшего]/военнослужащего. Выдача денег сверх установленной суммы производится с разрешения начальника лагеря.

Меры взыскания.

38. За нарушение правил внутреннего распорядка и проступки, не влекущие за собой уголовной ответственности[,] б[ывшие]/военнослужащие, содержащиеся в лагере, подвергаются административным взысканиям.

39. Начальник с[пец]/л[агеря] НКВД предоставляет дисциплинарные права командиру полка.

40. Дисциплинарные взыскания не налагаются на б[ывших]/военнослужащих из числа командиров и комиссаров полков и равных им, а также на лиц высшего нач[альствующего] состава, о их проступках доносится в НКВД СССР.

41. Дисциплинарные взыскания на лиц[,] указанных в п. 40, налагаются начальником УНКВД по делам военнопленных и интернированных.

42. Виды дисциплинарных взысканий, порядок наложения их, а также порядок отбывания определяется правилами[,] предусмотренными дисциплинарным уставом КА.

43. Гауптвахта оборудована в отдельном помещении и изолирована от остальных построек лагеря сплошным деревянным забором.

44. Неисполнение б[ывшими]/военнослужащими приказаний лиц, которым они подчиняются, сопротивление этим лицам или оскорбление их действием при исполнении ими служебных обязанностей приравнивается к соответствующим воинским преступлениям.

45. Дела о преступлениях[,] совершенных б[ывшими]/военнослужащими, содержащимися в лагере, рассматриваются в специально предусмотренном порядке»[625].

Наиболее ранним среди документов, затрагивающих вопросы финансирования и снабжения лагерей, является Приказ НКО Главного Управления Тыла Красной Армии № 29/4739 от 31 марта 1942 г., в котором указывается на недостаточное внимание вопросам материального обеспечения спецлагерей со стороны военных советов округов и начальников главных и центральных управлений НКО, выявленное по результатам проведенных обследований и донесений. Для исправления недостатков приводятся подробные указания по квартирному, обозно-хозяйственному, продовольственному, вещевому обеспечению, а также снабжению горюче-смазочными материалами, санитарно-медицинскому обслуживанию, денежному довольствию и обслуживанию Военторгом. При этом приводятся конкретные указания на количество выделяемого на нужды спецлагерей и сроки обеспечения[626]. В дальнейшем вопрос снабжения поднимается в приказе НКВД СССР № 00488 от 16 марта 1943 г. и Указании зам. наркома НКВД В. В. Чернышова № 1/21328 от 21 октября 1945 г. о порядке снабжения спецконтингентов ПФЛ, адресованное ГУЛАГ, ОПФЛ, Главному управлению лагерей железнодорожного строительства (ГУЛЖДС), Главному управлению военного снабжения (ГУВС), ПФО НКВД СССР[627].

Финансовые аспекты функционирования спецлагерей раскрывают приказы НКВД СССР № 0030 от 13 февраля 1945 г. с объявлением типовых штатов финансовых аппаратов спецлагерей, № 0239 от 21 сентября 1945 г. с объявлением инструкции о порядке финансирования с 1 октября 1945 г. ПФЛ НКВД, № 483 от 3 ноября 1945 г. с объявлением положения по финансовому хозяйству проверочно-фильтрационных лагерей НКВД[628]. Инструкция к приказу № 0239 содержит указания на более ранние нормативные документы, связанные с финансированием, которые не представлены в материалах ОПФЛ: приказ НКВД СССР № 00675 от 6 апреля 1943 г. с объявлением типового хозяйственного договора, циркуляр ЦФО НКВД СССР № 39/8–164 от 13 июля 1943 г., приказ НКВД СССР № 081 от 13 апреля 1945 г. В инструкции говорится также о частичном изменении некоторых положений указанных документов. Согласно данной инструкции средства, перечисляемые хозорганами за выполняемые контингентом лагерей работы, не сдаются в доход бюджета, а зачисляются на текущие счета лагерей и обращаются на расходы по их содержанию. Для хранения средств лагеря открывают в местных отделениях Госбанка текущие счета. Получаемые суммы расходуются на содержание аппаратов, контингента и охраны. Лагеря обязаны предоставлять в НКВД — УНКВД квартальные приходно-расходные планы, которые рассматриваются, проверяются финотделами и ОПВИ — УПВИ НКВД — УНКВД, после чего утверждаются НКВД республик — начальниками УНКВД краев и областей. В лагерях, в которых приходная часть суммы больше расходной, разницу перечисляют на текущие счета НКВД — УНКВД по территориальности.

Данные средства перераспределяются между лагерями, в которых расходы превышают доходную часть плана. При отсутствии средств для перераспределения финансирование лагерей производится из бюджета НКВД — УНКВД на создание запасов продовольствия, временные ссуды на оплату продовольствия, вещдовольствия и на расходы вновь организуемых лагерей, а также на дотации для содержания офицерских и оздоровительных лагерей; указанные средства переводятся на счет лагеря. Система учета в лагерях остается прежней, согласно инструкции Наркомата финансов (НКФ) СССР № 624/217 от 11 ноября 1938 г. отчет по трудовому использованию контингента лагерей и по движению денежных сумм лагерями военнопленных и ПФЛ производится 10-го числа ежемесячно в ЦФО НКВД и копия финотделу НКВД — УНКВД по месту финансирования и один раз в квартал в финотдел. Финотделы НКВД — УНКВД отчитываются один раз в квартал в ЦФО НКВД в составе бухгалтерского отчета. Отмечается, что отчет должен быть по фактически полученной от хозорганов сумме. К инструкции прилагается бланк отчета, включающий три таблицы: трудовое использование, движение денежных сумм, сведения о фактических расходах по содержанию лагеря[629].

Безусловно, основную часть документации составляют нормативные акты, содержащие указания по основным функциям созданной системы — это учет и «фильтрация» советских граждан, а также трудовое использование контингентов, проходящих проверку. По данным вопросам в материалах ОПФЛ содержится несколько основных приказов, устанавливающих принципы данного процесса, и ряд уточняющих постановлений, большинство из которых можно найти в упомянутых выше «Выдержках…».

К нормативным актам относится прежде всего приказ НКВД СССР № 001067 от 7 августа 1941 г. с объявлением инструкции «О порядке учета и содержания военнопленных в лагерях НКВД»[630], в которой разъясняются вопросы приема военнопленных, порядок регистрации и опроса военнопленных в лагере, карточного учета военнопленного, порядок сообщения убытия и прибытия военнопленных, ведения учетных дел и строевого учета военнопленных. Все эти вопросы объединены в параграфы: общие положения, прием военнопленных, порядок содержания военнопленных, обязанности и права военнопленных, переписка, посылки, денежные переводы, свидания, меры взыскания, жалобы и заявления военнопленных, порядок извещения о смерти военнопленных, их погребении и выдачи вещей умерших их родственникам. К инструкциям прилагаются бланки: ежедневная строевая записка, этапный список военнопленных, опросный лист, форма книги регистрации, перечень предметов, запрещенных к хранению военнопленными, бланк для списка военнопленных, содержащихся в бараке. Предположительно, на начальном этапе, до появления специализированных документов, данной инструкцией руководствовались сотрудники органов безопасности в работе с «фильтрантами».

В январе 1942 г. выходит приказ НКВД СССР № 0087 с объявлением временных инструкций о порядке учета и содержания в специальных лагерях НКВД бывших военнослужащих Красной армии, находившихся в плену и в окружении противника. В инструкции указывается:

«1. В спецлагерь НКВД подлежат приему быв[шие] военнослужащие Красной Армии, находившиеся в плену и в окружении противника, поступающие со сборно-пересылочных пунктов, штабов армий, от органов НКВД и специальных госпиталей — по выздоровлении.

2. Поступающие в лагерь контингенты должны приниматься по эшелонному списку[,] имеющемуся у начальника конвоя.

Один экземпляр списка остается в делах лагеря.

3. О приеме контингентов в лагерь составляется приемо-сдаточный акт, в котором, наряду с указанием даты поступления, количества принятых и пункта отправки эшелона, заносятся данные о наличии больных, санитарном состоянии прибывших, наличии лиц без необходимого обмундирования и т. д.

Один экземпляр акта высылается в Управление НКВД СССР по делам о военнопленных и интернированных при строевой записке, в которой отражается соответствующее поступление контингентов.

4. Сразу после приема контингентов начальник лагеря сообщает запиской по проводу в Москву — Управление по делам о военнопленных и интернированных следующие сведения: дату прибытия, откуда прибыл эшелон, общее количество прибывших, а также количество по каждому званию.

Записками [по] проводу сообщается в Москву о всех без исключения поступлениях в лагерь независимо от количества прибывших и независимо от того, откуда контингенты прибыли (сборно-пересылочные пункты штабов армий, органы НКВД, спецгоспитали и др.).

5. Все поступающие в лагерь сразу по прибытии заносятся в книгу регистрации. Форма книги прилагается.

До записи прибывших в книгу регистрации они должны быть изолированы от всех ранее поступивших.

6. По данным книги регистрации заполняются учетные карточки в двух экземплярах. Один экземпляр вливается в общесправочную картотеку лагеря. Вторые экземпляры высылаются при списке в Управление НКВД СССР по делам о военнопленных и интернированных вместе со строевой запиской, в которой отражается соответствующее поступление в лагерь.

Порядковый номер книги регистрации проставляется на учетных карточках. Форма учетной карточки прилагается.

7. Ежедневно лагерь высылает в Управление НКВД СССР по делам о военнопленных и интернированных строевую записку о движении контингентов, по прилагаемой форме.

При отсутствии изменений в движении по лагерю об этом сообщается в Москву без высылки строевой записки.

8. О всех лицах[,] подлежащих освобождению из лагеря[,] начальник особого отдела сообщает начальнику лагеря копией заключения или соответствующим отношением, после чего начальник лагеря направляет освобожденных в соответствующий военный комиссариат по территориальности, а в карточке делается пометка „отправлен в РВК по заключению ОО“.

9. Поступающие в лагерь контингенты размещаются в определенных бараках, корпусах и других помещениях, за которыми они должны быть закреплены.

Перевод из одного помещения в другое должен производит[ь]ся лишь через учетный аппарат лагеря.

В карточке лагеря должны отмечаться данные о местонахождении каждого лица[,] содержащегося в лагере.

10. О каждом убытии из лагеря (независимо от количества убывших и места их убытия) сообщается в Москву — Управление НКВД СССР по делам о военнопленных и интернированных запиской [по] проводу, в которой указывается: дата убытия, место убытия (отправлен в военкомат, арестовано Особым отделом, умерло, отправлено из лагеря в Спецгоспитали и т. д.), количество убывших, а также количество по каждому званию.

11. Персональные списки на всех убывших из лагеря высылаются в Управление НКВД СССР по делам о военнопленных и интернированных при соответствующей строевой записке.

12. В каждом корпусе (бараке) старшим по корпусу ведется персональный список быв[ших] военнослужащих Красной Армии.

13. Ежедневно должны производиться проверки содержащихся в лагере путем переклички, а также путем подсчета по количеству.

14. Допуск к учетной работе лиц из числа контингента категорически воспрещается.

15. Ведение учетных дел и заполнение опросных листов на всех содержащихся в лагере возложено на Особые отделы лагерей.

16. Книги регистрации и учетные карточки заказываются на месте в типографии УНКВД»[631].

С появлением нового контингента — репатриантов — потребовался документ, разъясняющий принципы работы с данной категорией граждан. Репатрианты находились в разработке нескольких отделов, «фильтрация» этих граждан, в частности, затрагивала компетенцию ОПФЛ. В связи с этим 21 июля 1945 г. вышел приказ НКВД СССР № 00865 с объявлением инструкции о порядке учета и регистрации репатриированных советских граждан. Данный документ принципиально отличается от инструкции по учету бывших военнослужащих. Инструкция состоит из двух разделов. В первом из них содержатся указания о порядке заведения регистрационного листа и учетной карточки, об изъятии у репатриированного всех документов, удостоверяющих личность, об установлении прежнего места жительства и об ограничениях по направлению на место жительства, о пересылке документов вслед за репатриантом к месту убытия. Во втором разделе подробно прописан порядок учета и регистрации репатриированных советских граждан в районных и городских отделах (отделениях) НКВД: создание ПФК для регистрации и проверки, заведение фильтрационного дела, пересылка документов на репатрианта в соответствующие местные органы, составление списков на всех прибывших к месту жительства репатриантов, выдача паспортов прошедшим проверку гражданам, составление учетных карточек, отчетность по результатам фильтрации репатриантов. К приказу и инструкции прилагались бланки регистрационного листа, анкеты, сводок о наличии и движении репатриированных советских граждан, декадных сводок о количестве репатриированных советских граждан, проходящих фильтрацию в районных и городских органах НКВД, заключения по фильтрационному делу, журнала регистрации фильтрационных дел[632].

К вопросу по учету спецконтингента относится вышедший 8 февраля 1946 г. приказ НКВД СССР № 00100 о мероприятиях по упорядочению оперативного учета специальных контингентов. Целью данного приказа явилось устранение недостатков, связанных с отсутствием единой системы регистрации, которые были выявлены в ходе проверки состояния учета спецконтингентов[633].

Последним приказом по учету спецконтингента, содержащимся в документации ОПФЛ, является приказ МВД СССР № 00252 от 30 марта 1946 г. об организации централизованного оперативного учета репатриированных советских граждан. К приказу прилагается инструкция о порядке централизованного алфавитного учета репатриированных советских граждан, наставление по составлению учетных карточек на репатриированных советских граждан, бланки извещений о прибытии и убытии репатрианта. Данный приказ вышел в соответствии с приказом НКВД № 00100, в нем предписывается организовать в 1-х спецотделах МВД (в центре и на местах) централизованный алфавитный учет всех репатриированных советских граждан, проходящих проверку в местных органах МВД — МГБ, находящихся в ПФЛ, рабочих батальонах, исправительно-трудовых лагерях и спецпоселениях МВД, а также лиц, служивших в немецкой армии и переданных на спецпоселение МВД. Учет следовало производить в соответствии с прилагаемой инструкцией, указания в которой были систематизированы по следующим разделам: общие положения, порядок регистрации репатриантов, порядок представления сообщений о движении репатриантов[634].

Нормативные документы, регламентирующие «фильтрацию», условно подразделяются на документы, содержащие указания по различным аспектам проверки, и документы, раскрывающие отдельные стороны процесса проверки. По тематической направленности данный материал делится на следующие условные группы:

— документы о проверке граждан в рабочих батальонах и переданных в кадры промышленности (приказ НКВД, НКГБ, ГУКР «СМЕРШ» № 001027/00381/00169 сш от 8 сентября 1945 г. «об организации проверки репатриируемых бывших военнослужащих Красной Армии и лиц призывных возрастов, передаваемых для работы в промышленности»[635]);

— документы о проверке в ИТЛ и лагерях ГУПВИ (директива НКВД СССР № 213 от 21 ноября 1945 г. о «фильтрации» на месте и отправлении после проверки к месту жительства граждан, насильственно мобилизованных в армию противника, взятых в плен Красной армией, содержащихся в лагерях ГУПВИ[636]);

— документы о проверке по месту жительства (приказ НКВД СССР № 00706/00268 от 16 июня 1945 г. «о порядке проверки и фильтрации по месту постоянного жительства возвращающихся на родину репатриируемых советских граждан»[637]);

— документы, устанавливающие особенности проверки различных категорий граждан (директивы ОПФЛ НКВД № 53/3172 от 17 мая 1945 г. и № 53/6054 от 23 июля 1945 г. о направлении всех бывших офицеров Красной армии, находившихся в плену и окружении, в том числе из ПФЛ и ПФП, для проверки в 1-ю запасную стрелковую дивизию на станцию Опухлики Калининской ж. д.[638]);

— документы, разъясняющие процедуру и порядок проверки в ПФЛ.

Документы последней категории в материалах ОПФЛ представлены наиболее широко. К самым подробным нормативным актам, отражающим суть проверки, относится указанная выше инструкция «по оперативно-чекистскому обслуживанию советских граждан, прибывших из заграницы на проверочно-фильтрационные пункты НКВД СССР»:

«I. Общая часть.

<…> Руководство военной оперативной работой осуществляется представителем НКВД СССР.

2. Прибывающие на пункт советские граждане могут содержаться там, как правило, не свыше 10 дней. В течение этого срока проверка должна быть закончена.

3. Дальнейшее направление проверяемых зависит от результатов проверки и осуществляется в следующем порядке: а) Все мужчины призывного возраста, не вызывающие подозрений, направляются в местные военкоматы. б) Лица, не вызывающие подозрений и не подлежащие призыву в Красную Армию, направляются к месту их постоянного жительства. в) Все мужчины[,] находившиеся на территории и вызывающие подозрение[,] — направляются в спецлагери НКВД для прохождения дальнейшей проверки.

Женщины в спецлагери не направляются. г) Лица[,] в отношении коих будут получены достаточные данные об их преступной деятельности, арестовываются и направляются в соответствующие органы НКВД — НКГБ или ГУКР НКО „СМЕРШ“ для ведения следствия.

В необходимых случая арестованные могут направляться для следствия в соответствующие органы по месту совершения преступления.

д) Лица, вызывающие подозрение, но не подвергаемые аресту из-за недостаточности материалов[,] направляются к месту постоянного жительства с пересылкой их личных фильтрационных дел в соответствующие органы НКГБ для дальнейшей разработки.

II. Организация агентурной работы.

Основное внимание всех комиссий и оперативно-чекистских групп, действующих на проверочно-фильтрационных пунктах[,] должно быть направлено на выявление среди проверяемых[: ] а) Гласных и негласных сотрудников немецких разведывательных, контрразведывательных, полицейских и карательных органов; б) Немецких агентов, обучавшихся в разведывательных, контрразведывательных и диверсионных школах и выполнявших задания немцев в советском тылу;

При этом нужно иметь в виду, что немцы практиковали вербовку и обучение в таких школах и подростков. в) Агентов, завербованных немецкой разведкой для ведения провокаторской работы среди советских граждан, содержавшихся в лагерях противника; г) Специальной агентуры[,] завербованной немцами с заданием вести разведывательную работу против СССР в послевоенный период; д) Агентов[,] завербованных другими иностранными разведками для разведывательной работы против СССР. е) Предателей, изменников родине, ставленников и пособников оккупантам, бежавших из СССР с отступавшими частями противника (руководящий состав полиции, бургомистров и других крупных чиновников, созданного немцами административно-хозяйственного аппарата на советской территории[,] подвергавшейся оккупации); ж) Участников вооруженных формирований, созданных немцами из числа советских граждан („Русская освободительная армия“…, „Национальные легионы“, казачьи части и т. д.); з) Участников белоэмигрантских и националистических организаций, действовавших по указке немцев („НТСНП“, „РОВС“, грузинские, армянские, татарские, среднеазиатские и другие националистические организации и группы).

Для своевременного выявления и разоблачения имеющихся среди поступающих на проверочно-фильтрационные пункты советских граждан — врагов советского государства — организовать оперативно-чекистскую работу следующим образом.

1. Все проходящие через ПФП лица должны проверят[ь]ся по спискам розыска НКВД — НКГБ и ГУКР НКО „СМЕРШ“.

2. По прибытии на пункты подлежащих проверке граждан — оперативные группы насаждают среди них агентурную сеть.

3. При организации агентурного аппарата следует иметь в виду необходимость вербовки агентуры следующих категорий: а) Агентуры[,] завербованной из лиц[,] преданных советской власти. б) Агентуры[,] завербованной из лиц[,] добровольно заявивших о своих преступлениях. в) Агентуры[,] завербованной на базе использования компрометирующих материалов.

4. Агентурной сетью должны быть охвачены все помещения[,] в коих содержатся проверяемые[,] и особенно места содержания подозрительных лиц (в соответствии с инструкцией[,] объявленной при приказе НКВД СССР № 001063 от 28/VIII-44 г. [,] подозрительные лица должны содержаться в отдельных помещениях и под усиленным надзором).

5. Учитывая, что пребывание проверяемых на ПФП ограничено сроком в 10 дней, необходимо подобрать из числа хорошо проявившей себя агентуры, в том числе женской и молодежной[,] и с их согласия задерживать их на пункте свыше 10 дней с тем, чтобы вновь поступающие проверяемые с момента прибытия находились бы под агентурным наблюдением.

Состав этой агентуры необходимо систематически обновлять, не допуская[,] чтобы слишком длительное пребывание на пункте привело бы к ее расшифровке.

6. Подбор наиболее подходящих к вербовке лиц должен производиться в процессе личной беседы оперработника с проверяемым, причем должны быть выяснены биографические данные, обстоятельства[,] при которых проверяемый попал в плен или на территорию противника, как он вел себя там и т. д. Эти данные должны проверяться через агентуру.

7. Практиковать вербовку агентуры из лиц[,] добровольно заявивших о своих преступлениях[,] а также на базе имеющихся проверенных компрометирующих материалов.

Вербовку с использованием компрометирующих материалов, как правило, проводить после того, как эти лица будут разоблачены и дадут откровенные и исчерпывающие показания о своей преступной деятельности.

8. Вербовку содержащихся на Проверочно-фильтрационном пункте лиц проводить под видом вызова на допрос в качестве допрашиваемого или свидетеля.

9. Обязательно иметь агентуру из медицинского персонала пункта, используя ее для необходимых агентурных комбинаций.

10. Создание резидентур на проверочно-фильтрационных пунктах не допускается. Вся агентура должна находиться на связи у оперативных работников. Встречи с агентурой должны осуществляться под предлогом вызова на допросы.

11. Вербовка агентуры оформляется мотивированным рапортом оперработника и проводится по санкции председателя проверочной комиссии.

12. Практиковать широкое распространение через агентуру среди содержащихся и поступающих на пункты лиц полезных слухов[,] в частности о том, что явка с повинной облегчает участь преступника, о захвате в плен офицеров немецкой разведки, документов Гестапо и т. д. [,] стимулируя этим явку с повинной и дачу откровенных показаний при допросе.

С этой целью временно не арестовывать некоторых добровольно заявивших о своей преступной деятельности, сознавшихся при допросе лиц, поручая им рассказать о себе другим содержащимся на пункте проверяемым.

Последующий арест таких лиц обязательно обставлять соответствующей легендой.

13. Через командование проверочно-фильтрационных пунктов под видом использования на внутренних работах, дежурствах и т. д. дать возможность квалифицированной агентуре более широкого общения и свободного передвижения по пункту. Эту возможность следует использовать и для связи с агентурой.

14. Во всей агентурной работе учитывать возможность двойничества, попыток агентуры иноразведок проникнуть в агентурный аппарат. Для предупреждения этого практиковать агентурную разработку агентуры и перекрытия получаемых от агентов данных.

15. При убытии агентуры с пункта она должна передаваться для дальнейшего использования: а) При направлении в армию соответствующим органам НКО „СМЕРШ“. б) При направлении в спецлагерь НКВД соответствующим органам НКО „СМЕРШ“ лагерей.

При размещении в эшелоны следуемую в лагерь агентуру размещать с учетом охвата ею возможно большего количества вагонов. В пути, где размещены направляемые в лагеря для проверки лица, агентура должна иметь задание о всех случаях подготовления побегов сообщать начальнику конвоя[,] для чего необходимо связывать ее перед отправлением с оперсоставом конвоя. в) При убытии к постоянному месту жительства соответствующим УНКВД, УНКГБ.

16. Для предупреждения побегов и выявления преступных связей проверяемых практиковать вербовку агентуры из обслуживающего персонала пункта.

17. В тех же целях обеспечить сторожевой агентурой близлежащие населенные пункты.

18. Все граждане, изобличенные в измене родине, шпионаже, дезертирстве и в других преступлениях против Советского государства[,] подлежат аресту и передаче в соответствующие следственные органы[,] о чем составляется краткое постановление, утверждаемое председателем проверочной комиссии. Санкцию на арест следует получать в местной Военной прокуратуре.

19. Порядок отчетности устанавливается следующий:

Каждые 10 дней, т. е. ко 2-му, 11-му и 21-му, телеграфно доносить в Отдел спецлагерей НКВД СССР количество разоблаченных врагов родины с подразделением по окраскам (измена родине, шпионаж, предательство и т. д.).

Раз в месяц к 15-му числу представлять докладную записку о проделанной работе. По делам[,] представляющим серьезный оперативный интерес[,] доносить отдельными спецсообщениями.

III. Порядок оформления проверяемых, учет и хранение проверочных документов.

В ходе проверки поступающих на пункт лиц на каждого проверяемого составляются следующие документы:

1. Установленной формы анкета, на все вопросы которой должны быть даны точные, исчерпывающие ответы. Некоторые ответы должны быть дополнены специальными протоколами допросов (имеются в виду вопросы 15, 16, 17, 18, 19, 20, 22, 23 и 24).

2. Установленного образца учетная карточка[,] в которой отмечается[,] куда направлен проверяемый[,] и фильтрационное дело на него.

3. Личное фильтрационное дело состоит из анкеты с заключением комиссии, агентурных материалов, протоколов допросов проверяемого и свидетеля, заявлений, а также всех предъявленных и обнаруженных у проверяемых личных материалов, за исключением дипломов, свидетельств и справок об окончании учебных заведений, которые при направлении проверяемых к постоянному месту жительства возвращаются владельцам на руки. Личные фильтрационные дела до окончания проверки находятся в распоряжении оперативной группы.

4. Все материалы, заявления, протоколы допросов, агентурные донесения и т. д.[,] изобличающие в тех или иных преступлениях советских граждан, еще находящихся за границей, или уже прибывших в СССР, но не находящихся на данном фильтрационном пункте[,] должны в копии направляться в отдел спецлагерей НКВД СССР. Также следует поступать с материалами[,] по коим проходят изобличенные в разведывательной, контрразведывательной и другой антисоветской деятельности, официальные и неофициальные работники иностранных государственных и военных учреждений и разных белоэмигрантских организаций.

Копии должны быть надлежащим образом заверены, и справка о направлении их в отдел спецлагерей НКВД СССР должна быть приложена к фильтрационному делу.

5. Устанавливается следующий порядок хранения и направления личных фильтрационных дел проверяемых. а) Все личные фильтрационные дела хранятся как совершенно секретные документы. б) Личные фильтрационные дела на арестованных передаются в соответствующие следственные органы. в) Личные фильтрационные дела бежавших немедленно направляются в Первый спецотдел НКВД СССР для объявления во Всесоюзный розыск. г) Личные фильтрационные дела проверенных и отпущенных к месту постоянного жительства лиц[,] не вызывающих подозрение[,] направляются в Первый спецотдел НКВД, УНКВД (по территориальности) для хранения в архиве и взятия на общесправочный учет.

В случае, когда отпущенный к постоянному месту жительства проверяемый вызывает подозрения, его личное фильтрационное дело направляется в соответствующие НКГБ, УНКГБ для оперативной разработки. В этих случаях в местные органы НКВД, куда должен явиться проверяемый, посылается уведомление[,] коим сообщается[,] куда направлено его фильтрационное дело.

6. Отпускаемым выдается на руки удостоверение по установленной форме, дающее им право следовать к указанному в нем населенному пункту. По прибытии к месту жительства эти лица обязаны явиться в местные органы НКВД, где сдают указанные удостоверения и получают обычные документы для проживания в данной местности.

Органы НКВД[,] в которые явился проверяемый гражданин и сдал свое удостоверение, обязаны[,] удостоверившись в личности прибывшего[,] сообщить в соответствующий проверочно-фильтрационный пункт о прибытии этого гражданина на место.

7. В случаях, когда постоянное место жительства проверяемых относится к числу режимных местностей, куда въезд им разрешен быть не может, они должны направляться в нережимные местности по их выбору»[639].

В особую группу можно отнести документы, дополняющие, уточняющие или изменяющие отдельные положения. Они в большей степени посвящены положению отдельных групп контингента. Среди данных документов выделяются четыре крупные тематические группы:

— о передаче в постоянные кадры промышленности отдельных групп контингента (директива НКВД № 39 от 15 марта 1945 г. о передаче проверенного в ПФЛ спецконтингента второй учетной группы в кадры промышленности[640]);

— о направлении на спецпоселение (директива НКВД СССР № 231 от 29 ноября 1945 г. о направлении в ПФЛ и на спецпоселение выявленных в рабочих батальонах «власовцев», легионеров, полицейских и др. только по нарядам ОПФЛ НКВД[641]);

— о направлении к месту жительства (директива НКВД СССР № 135 от 11 августа 1945 г. «об освобождении из ПФЛ НКВД инвалидов, больных неизлечимым недугом, стариков, беременных женщин и с детьми, из числа спецконтингента I и II учетных групп» и направление их к месту жительства с соблюдением режимных областей[642]);

— о работе с гражданами определенных национальностей (директивы ОПФЛ НКВД № 53/1335 от 13 февраля 1945 г. и № 53/7737 от 10 сентября 1945 г. о направлении в места расселения репатриантов из числа калмыков, крымских татар, греков и проч. после проверки их в ПФЛ[643]) и ряд других частных вопросов.

Огромный массив документов составляют нормативные акты и статистические материалы, отражающие трудовое использование спецконтингентов. Данная документация также может быть тематически поделена на следующие группы:

— документы о передаче в постоянные кадры промышленности спецконтингента отдельных ПФЛ (директива НКВД СССР и НК Угольной промышленности № 6/В-57с от 8 января 1946 г. «о передаче спецконтингентов ПФЛ № 0302, 0314 и 0315 в постоянные кадры предприятий угольной промышленности Кузнецкого и Кизеловского бассейнов»[644]);

— документы о передаче в постоянные кадры промышленности отдельных групп спецконтингента (директива НКВД, НКГБ СССР № 122/85 от 28 июля 1945 г. «о передаче в постоянные кадры угольной промышленности спецконтингента из числа бывших полицейских и старост»[645]);

— документы о заработной плате контингентов (постановление СНК СССР № 937 от 1 сентября 1943 г. «об оплате труда сержантского и рядового состава Красной Армии, привлекаемого для работ в промышленности, сельском хозяйстве, строительстве и транспорте»[646]). Общее положение в ПФЛ по оплате труда контингента спецлагерей отражает документ, адресованный заместителю наркома внутренних дел СССР комиссару госбезопасности 2-го ранга Чернышову: «В лагерях НКВД, где содержится спецконтингент[,] действует следующий порядок начисления и выдачи ему заработной платы:

1. За фактически выполненный объем работ — по сдельным нормам и расценкам и ставкам повременщиков, установленном на данном производстве для вольнонаемных рабочих, спецконтингенту начисляется 50 % от общей суммы его заработка.

2. Остальные суммы за вычетом незначительных расходов по оплате стоимости спецодежды и премвознаграждения работающим в обслуге — передаются лагерями в Госбюджет в покрытие расходов по содержанию лагерей.

3. На руки спецконтингент, как правило, получает от 100 до 250 рублей, а остальные суммы начисляются на лицевой счет каждого работающего.

Нач[альникам] лагерей для поощрения хорошо работающих предоставлено право разрешать спецконтингенту перевод заработанных денег, зачисленных на лицевой счет, своим семьям.

В угольной промышленности применяется сейчас постановление Государственного Комитета Обороны за № 4919с от 19.1.44 г., по которому спецконтингент, выполняющий нормы выработки от 80 % и выше, получает заработную плату в размере 60 % общей суммы заработка.

Согласно постановления СНК СССР от 1/IX-43 г. за № 937 для сержантского и рядового состава Красной Армии, привлекаемого для работы в промышленности, установлен следующий порядок выдачи заработной платы:

1. Сверх положенных НКО видов довольствия военнослужащие, выполняющие нормы выработки, получают премию в размере 20 % заработка.

При выполнении норм выработки свыше 100 % за перевыполненную часть норм зарплаты выдаются полностью…»[647];

— документы об организации работы в хозяйственных органах для спецконтингента (приказ НКВД СССР № 00675 от 6 апреля 1943 г. «с объявлением типового договора, директивы о порядке трудового использования и табеля срочных донесений по трудовому использованию»[648]);

— документы, содержащие информацию об использовании контингентов определенных лагерей на работах в отдельных хозяйственных органах (План мероприятий по ПФЛ НКВД от 22 января 1946 г.[649]).

Основную массу документов, содержащихся в ОПФЛ, составляют отчеты и статистические сведения. Данная документация представлена общими данными по контингенту и лагерям в целом и отчетностью отдельных ПФЛ. Она отражает рассмотренные выше направления по функционированию ПФЛ, учету и фильтрации, трудовому использованию и др. Общая информация ОПФЛ по спецконтингенту сведена в сводки Уполномоченного СНК СССР по делам репатриации граждан СССР, подаваемые 10-го числа каждого месяца. Такие сводки представлены за период с 19 ноября 1944 г. по 10 июня 1945 г.[650] Сводки о наличии спецконтингента, содержащегося в спецлагерях НКВД по состоянию на 1-е число каждого месяца, представлены за период с 1 января 1945 г. по 10 января 1946 г. Среди наиболее типичных документов выделяется справка о движении спецконтингента в ПФЛ НКВД по состоянию на отчетный период, донесения о наличии и движении спецконтингента за 1944 и 1945 гг., сведения о численности репатриированного гражданского населения, направленного фронтовыми и армейскими СПП к постоянному месту жительства за отчетный период.

Среди нерегулярно собираемой отчетной документации интерес вызывает справка от 3 октября 1945 г. по социально-демографическим данным на 4 043 707 репатриированных советских граждан, разделенных на офицерский, сержантский и рядовой состав, и гражданское население (мужчин, женщин, детей до 16 лет). По указанным категориям приводятся цифры, характеризующие количественное содержание по званиям, армейскому стажу, партийности, возрасту, профессии, национальности, также о времени нахождения в плену (оккупации)[651].

К отчетным и общим аналитическим можно в определенной степени отнести документы, в основе которых лежат обследования работы по конкретному направлению или объекту «фильтрационной» системы. Среди них следует выделить результаты совещания в НКО, в которых зафиксированы установленные недостатки в работе по репатриации советских граждан[652], и приказ НКВД СССР № 001554 от 30 декабря 1945 г. о результатах проверки состояния персонального учета военнопленных[653].

Информация по отдельным ПФЛ представлена в виде месячных и годовых отчетов, пояснительных записок к ним, подробных докладов о состоянии лагеря, документации о расформировании лагеря. Особо можно выделить документацию, регламентирующую порядок составления отчетов, в которой приведены типы бланков, указаны сроки и разъяснены интересующие показатели. В частности, это распоряжения УПВИ НКВД СССР № 28/5/3878 от 25 февраля 1944 и № 28/5/7444 от 21 марта 1944 г. о предоставлении телеграфной отчетности[654], инструкция по составлению месячного отчета о наличии и составе спецконтингентов, содержащихся в спецлагерях, за № 53/988 от 14 ноября 1944 г.[655]

В «фильтрационных» делах, находящихся на депозитарном хранении в Государственном архиве Новосибирской области[656], преобладают различные централизованно разработанные бланки, систематизирующие информацию о проверяемом. Практически для всех видов документов, содержащихся в деле, существовали формуляры.

Необходимо отметить, что «фильтрация» не явилась чем-то новым и незнакомым для органов безопасности. В военное время неоднократно принимались меры по рационализации деятельности органов безопасности, в ведении которых находилась спецпроверка. В результате необходимость решения конкретной задачи приводила к появлению на короткий срок специализированного отдела, концентрировавшего в своих руках управление «фильтрацией» в целом. Одним из итогов работы ОПФЛ было обобщение накопленного опыта, результатом чего стали многочисленные приказы, циркуляры и инструкции, регламентировавшие все сферы функционирования «фильтрационной» системы. За время ее существования изданные нормативные документы обрастали дополнениями, уточнениями, частичными изменениями, что, однако, не меняло в целом сути первоначальных основных решений. Строгая отчетность, подробные указания позволили «фильтрационным» органам в короткий срок произвести учет, проверку и распределение огромного контингента. На основе документации ОПФЛ возможна реконструкция динамики «фильтрационной» системы — фазы ее развития, расширения в годы войны и свертывания в послевоенные годы.

Согласно ряду постановлений ГКО и НКВД — НКГБ СССР периода Великой Отечественной войны советские граждане, находившиеся в плену, окружении или на оккупированной территории, независимо от их деятельности в этот период, подлежали «фильтрации» и государственной проверке. Основной объем «фильтрации» советских граждан приходится на 1941–1955 гг. Проверка осуществлялась в армейских частях, специальных пунктах и подразделениях, к которым могут быть отнесены СПП, ПФП, ПФЛ, ИТЛ, рабочие и штрафные батальоны, запасные части, и по месту жительства.

За это время данной процедуре подверглись сотни тысяч граждан, однако указать общую численность «профильтрованных» по всему СССР граждан по объективным причинам не представляется возможным. Общая цифра по «фильтрантам» могла быть получена из обобщения данных всех приведенных выше пунктов проведения проверки, однако в ряде пунктов «фильтрации» статистические данные о масштабах проверки не отражены в официальной документации. Наиболее точная и централизованная статистическая отчетность велась «фильтрационными» пунктами. Цифры, отражающие количество проверенных местными органами госбезопасности, содержатся в территориальных ведомственных архивах. Механическое же сложение имеющихся количественных показателей, содержащихся в источниках различных структур, некорректно, т. к. приведет к повторным учетам одних и тех же лиц.

Период осуществления «фильтрации» может быть разделен на два временных отрезка: 1941–1943 гг. и 1944–1955 гг. В документах органов госбезопасности централизованный статистический учет проверяемых за 1941–1943 гг. отсутствует. Второй период может быть также разделен на два временных отрезка — 1944–1946 гг. и 1946–1955 гг. В 1941–1943 гг. основу проверяемого контингента составляли военнослужащие.

Опасность проникновения диверсантов, активная идеологическая вражеская обработка, а также определенное падение морального духа в армии, связанное с военными неудачами, требовали от органов госбезопасности повышенной бдительности. В то же время армия нуждалась в солдатах. Этот вопрос стоял в ходе всей войны, а на начальном ее этапе являлся жизненно важным. По свидетельствам «фильтрантов», в армейских частях проверка могла заключаться лишь в устном и даже коллективном опросе военнослужащих, с последующим зачислением их обратно в ряды Красной армии, зачастую в то самое подразделение, в котором их опрашивали[657]. В «фильтрационные» лагеря направляли в основном тех граждан, кто вызывал особое подозрение. При такой «фильтрации» точный статистический учет проводиться не мог. Необходимо заметить, что в послевоенные годы большинство «профильтрованных» таким поверхностным образом граждан вновь попадало в поле зрения органов НКВД на местах и подвергалось уже более тщательной проверке.

Наиболее подробные и точные статистические данные о количестве «фильтрантов» содержатся в документации за 1944–1946 гг. Источником таких сведений являются документы органов по репатриации советских граждан и ОПФЛ. Эти документы отражают количество проверяемых в подотчетных отделу СПП, ПФП и ПФЛ. До октября 1944 г. через ПФЛ прошло 354 592 бойца и командира Красной армии[658]. Отделением учета и распределения ОПФЛ НКВД на основании отчетности отдельных лагерей за 1-е число каждого месяца составлялись общие сводки о наличии «спецконтингента», содержащегося в спецлагерях НКВД. В сводки за январь, февраль и март 1945 г. включены данные по 28 спецлагерям, в последующие месяцы количество лагерей в сводках увеличилось. На 1 апреля 1945 г. данные представлены по 30 лагерям, с мая по июль — по 31, с августа по сентябрь — по 35 лагерям и лаготделениям, с октября 1945 по январь 1946 г. — по 36 лагерям и лаготделениям[659]. Суммарные данные о наличии контингента и его перемещении за указанные месяцы отражены в таблице 1.

Данные сводок не выявляют резких скачков численности контингента, находившегося в системе ОПФЛ. В 1945 г. наблюдается постепенный рост числа «фильтрантов» при соответствующем увеличении количества лагерей. Максимального значения в 205 190 чел. численность контингента ОПФЛ достигла к 1 сентября 1945 г., после чего началось ее сокращение. К январю 1946 г., за месяц до приказа о расформировании ОПФЛ, численность контингента соотносима с февралем и мартом 1945 г.

Таблица 1

Численность «контингента» ПФЛ и динамика его перемещения в 1945 г. (чел.)[660]

Пункты проведения «фильтрации» территориально организовывались по схеме: СПП — в пределах армейского тыла. Армейские СПП занимались в основном бывшими военнопленными, фронтовые — гражданскими лицами. КПП создавались на пограничной линии после выхода советских войск к государственной границе, а ПФП — в приграничной полосе на советской территории; кроме того, сеть лагерей и пунктов была расположена на территории зарубежных стран, по свидетельствам «фильтрантов», часть из них находилась на территории бывших лагерей противника. ПФЛ на территории Советского Союза были организованы с учетом хозяйственных потребностей страны: имели определенную специализацию и прикреплялись к той или иной отрасли народного хозяйства.

Общая численность «фильтрантов» в проверочных лагерях и пунктах значительно уступала объему контингента ИТЛ ГУЛАГ. На 1 июля 1944 г. число заключенных в ИТЛ ГУЛАГ составляло 1,2 млн чел.[661] Военные неудачи привели к тому, что сотни тысяч человек, оказавшиеся в плену, окружении и на оккупированной территории, подлежали «фильтрации». Проверка данных граждан в ПФЛ производилась в течение короткого временного периода, с 1941 по 1946 г. Ситуация на фронте оказывала влияние на численность контингента в ПФЛ, но не привела к появлению системы лагерей, сопоставимой по своему количеству и объему содержащихся в них людей с ГУЛАГ.

Это связано и с тем, что не все граждане проходили «фильтрацию» в лагерях, и с тем, что лагеря были ориентированы не на длительное удерживание больших масс контингента, а на быстрое выполнение конкретной задачи (это отразилось в динамике прибытия и убытия из ПФЛ). Согласно постановлениям НКВД срок «фильтрации» был установлен не более 1–2 месяцев. В 1945 г. в письме в адрес ГКО Л. П. Берия предлагал не задерживать репатриантов во фронтовых лагерях больше 10 дней. Их следовало направлять к месту постоянного жительства, где они проходили проверку в органах НКВД и НКГБ[662]. Затягивание проверки и задержка распределения после «фильтрации» в основном были связаны с большим объемом работы, с которым сотрудники лагерей не справлялись, а также с халатностью проверяющих органов, что шло вразрез с инструкциями и являлось нарушением, однако не являлось редкостью.

Таблица 2

Дислокация на территории СССР ПФЛ и ПФП НКВД — МВД (1943–1947 гг.)[663]

С 1943 по 1946 г., когда существовала сеть ПФЛ и ПФП, дислокация последних обусловливалась двумя факторами — освобождением ранее оккупированных территорий и необходимостью быстрой «селекции» их населения и особой потребностью отдельных секторов экономики в мобильной рабочей силе. В ходе проверки «фильтранты» использовались на внутренних работах в «фильтрационных» пунктах, на строительстве и восстановлении, в сельском хозяйстве, на предприятиях, в шахтах, а также привлекались на временные работы. В соответствии с существовавшими постановлениями хозяйственные органы заключали с «фильтрационными» пунктами типовые договоры по использованию их контингента на своих работах[664]. Финансирование «фильтрационных» пунктов было напрямую связано с использованием их контингентов на различных работах хозяйственными органами. Средства за работу «фильтрантов» шли в государственный бюджет, откуда распределялись на нужды «фильтрационных» пунктов и зарплату контингенту. В соответствии с инструкцией НКВД СССР от 1 октября 1945 г. «О порядке финансирования лагерей НКВД для военнопленных, интернированных и проверочно-фильтрационных лагерей НКВД»[665] ПФЛ снимались с государственного бюджетного финансирования. Средства, причитавшиеся с хозорганов за выполненные контингентом лагерей работы, зачислялись на текущие счета лагерей и обращались на расходы по их содержанию.

В военный период граждан, прошедших проверку, в основном направляли обратно в части Красной армии. В конце войны проверенный контингент по окончании «фильтрации» в основном передавался в «постоянные кадры промышленности». Прошедшие проверку закреплялись за хозяйственными органами, в кадрах которых работали в ходе проверки.

Согласно сводке о движении спецконтингента за 1945 г., составленной по отчетам 37 лагерей и 5 лаготделений, на 1 января 1945 г. в лагерях состояло 144 307 чел., убыло с этого времени по 1 января 1946 г. 278 699 чел., из них 17 809 чел. — «внутренние переброски», 140 600 чел. — в народное хозяйство, 21 471 чел. — к месту жительства, 9637 чел. — в запасные дивизии и РВК, 40 036 чел. — в рабочие батальоны, 1032 чел. бежало, 8728 чел. арестовано, 8210 чел. умерло, 30 447 чел. отправлены в спецлагеря, 455 чел. — в госпитали и больницы, 274 чел. — «прочая убыль». В результате на 1 января 1946 г. в лагерях насчитывалось 125 805 чел.[666]

Таблица 3

Справка о численности спецконтингента ПФЛ нКВд СССР по состоянию на май 1945 г., дислокация лагерей и их профиль[667]

Из приведенных выше данных следует, что наибольшее количество проверяемых было использовано для работы на предприятиях Наркомата угольной промышленности. По состоянию на 10 июня 1945 г., из 163 909 чел., содержащихся в ПФЛ НКВД, 84 470 чел. были распределены в качестве рабочей силы для данного наркомата, что составило 53,4 % от общего количества проверяемых, распределенных по наркоматам. Наибольшим среди приписанных к указанному наркомату по численности (15 497 чел.) являлся «Угольный» ПФЛ № 283, размещавшийся в Подмосковье. Наименьшее количество «фильтрантов» — 109 чел. — на этот момент содержалось в Минеевском ПФЛ № 0318. Одним из средних по численности лагерем, в котором на 1 февраля 1945 г. содержалось 3794 чел., являлся ПФЛ № 0314 в Кемеровской обл. Согласно материалам изученных нами «фильтрационных» дел в Новосибирской обл. большая часть проверенных (180 чел., или 36 %) прошла «фильтрацию» именно в нем. Вместе с тем указанный ПФЛ является ближайшим «фильтрационным» лагерем для Новосибирской обл.[668]

Кемеровский ПФЛ № 0314 специализировался исключительно на предоставлении рабочей силы предприятиям НК угольной промышленности в Кузнецком угольном бассейне. ПФЛ состоял из трех лаготделений. Основанием для предоставления рабочей силы во всех лаготделениях в 1944 г., как следует из отчета ПФЛ № 0314, было устное соглашение с комбинатом. На 1 декабря 1944 г. по трем отделениям ПФЛ располагал 5334,8 кв. м пригодной для жилья площади, на которой содержалось 3903 «фильтранта»[669].

Лаготделение № 1 находилось в 3 км от г. Ленинск-Кузнецкий, ближайшей к отделению являлась станция Кольчугино Томской ж. д. Отделение предоставляло рабочую силу комбинату «Кемерово-уголь», тресту «Ленинуголь», на шахты «Кирова», «А», «Ярославского», «Журинка». Лаготделение располагало 1894,8 кв. м пригодной для жилья площади, на которой содержалось 1579 чел., 10 чел. находилось в оздоровительных командах.

Лаготделение № 2 располагалось в 5 км от г. Анжеро-Судженск, ближайшей к нему являлась станция Судженское Томской ж. д. Отделение предоставляло рабочую силу тому же комбинату, тресту «Анжеруголь», шахтам «Ленинуголь» и «Пионерская». На то же отчетное число отделение располагало 2890 кв. м пригодной для жилья площади. Контингент отделения составлял 1774 чел., из них 4 чел. в оздоровительных командах.

Лаготделение № 3 располагалось в 5 км от г. Белово близ станции Белово Томской ж. д. Рабочая сила отделения предоставлялась тресту «Ленинуголь» для шахты «Пионерка». Отделение располагало 550 кв. м пригодной для жилья площади. Контингент отделения составлял 550 чел., из них 7 чел. в оздоровительных командах.

На 1 декабря 1945 г. лагерь также состоял из трех отделений. Численность контингента лагеря увеличилась до 4315 чел., а размеры жилой площади составили 8859 кв. м. 2 января 1945 г. ПФЛ № 0314 заключил договор с комбинатом «Кемеровуголь», согласно которому лагерь должен был предоставить 5,5 тыс. чел. в качестве рабочей силы. На указанную дату изменилось местонахождение 3-го лаготделения: теперь оно располагалось в 2 км от г. Кемерово близ станции Шахтерка. Численность каждого лаготделения увеличилась: 1-го лаготделения — до 1797 чел. на 1525 кв. м, 2-го — до 1207 чел. на 2834 кв. м, 3-го — до 1311 чел. на 4,5 тыс. кв. м пригодной для жилья площади[670].

Согласно годовому отчету за 1945 г. о движении спецконтингента, в ПФЛ № 0314 на 1 января 1945 г. состояло 3,9 тыс. чел., за год прибыло 6769 чел., убыло 6629 чел., в итоге на 1 января 1946 г. в лагере состояло 4040 чел.

Таблица 4

Движение контингента в ПФЛ № 0314 за 1945 г., чел.[671]

Из данных таблицы следует, что ПФЛ, в отличие от «классического» ИТЛ, являлся типичной мобильной, перераспределительной для контингента структурой, наполнение которого в течение года менялось практически целиком. В последний военный год состав «фильтрантов» отличался необычайной пестротой: спецпроверку проходили как военнослужащие, так и репатриированные гражданские лица разных возрастов и состояний, с чем связано присутствие в учетных данных таких граф, как «родившиеся» или «переданные в детские дома».

В конце января 1946 г., незадолго до расформирования лагеря, его контингент составляли 4090 чел. Из их числа 401 чел. прошел «фильтрацию», 3401 чел. был отнесен ко 2-й учетной группе (служившие в немецких строевых формированиях, полицейские и т. п.) и подлежал передаче в кадры предприятий НК угля с оставлением на положении спецпереселенцев сроком на 6 лет, еще 689 чел. не подлежали переводу на спецпоселение[672].

1 февраля 1946 г. ОПФЛ был ликвидирован. ПФЛ с контингентом, всеми кадрами работников лагеря, охраны, хозяйством, помещениями, транспортом и имуществом были переданы в состав лагерей ГУЛАГ. Дальнейшее пополнение лагерей контингентом прекращалось, проверка полностью передавалась в местные органы НКВД. Наличествующий в ПФЛ контингент после «фильтрации» передавался в кадры промышленности, по мере передачи контингента сокращались аппараты управлений и отделений лагерей. Освобождавшийся офицерский состав передавался на укомплектование организуемых комендатур НКВД. После передачи всего контингента лагеря окончательно были ликвидированы. В дальнейшем, в 1946–1955 гг., вся тяжесть проверки легла на местные органы НКВД. С самого начала проведения «фильтрации» перед ними стояла задача по розыску и выявлению шпионов, диверсантов, дезертиров, предателей и пособников, а также работа с «фильтрационным» материалом, а впоследствии с репатриантами.

Через территориальные органы НКВД проходил «фильтрационный» материал на граждан, находившихся в ПФЛ, переданных в постоянные кадры промышленности и находящихся в рабочих батальонах на данной территории, а также на возвратившихся к постоянному месту жительства. Дела, заведенные на граждан в ходе проверки, передавались вслед за перемещением проверяемых. В настоящее время в местных архивах хранятся «фильтрационные» и архивно-следственные дела на советских граждан, прошедших «фильтрацию». Таким образом, фонды фильтрационных дел в территориальных органах безопасности сложились из материалов, переданных по месту рождения или жительства «фильтранта», а также из дел, заведенных на местах на вновь выявленных граждан, подлежащих проверке. В результате передачи материалов из архивов органов госбезопасности на государственное хранение по состоянию на 1999 г. поступило 327 718 трофейных и проверочно-фильтрационных дел[673]. В частности, в архивах Новосибирской обл. хранится 11 635 «фильтрационных» дел[674], Воронежской — 87 260[675], Нижегородской — 24 766[676], Калужской обл. — 16 882 дел[677].

В первые годы войны проверочно-фильтрационными комиссиями (ПФК) на местах проводились учет и проверка немногочисленного контингента из числа отправленных к постоянному месту жительства, не вызывающих подозрения граждан, не пригодных к военной службе. После выхода советских войск к государственной границе объем работы ПФК значительно увеличился в связи с появлением репатриантов. Безусловно, цифры по репатриации советских граждан и «фильтрации» не могут быть отождествлены. Процент граждан, подлежащих проверке, среди репатриантов по разным регионам неодинаков.

По данным ПФД Новгородской обл., изученным историком В. И. Толстых, самой многочисленной возрастной группой среди репатриантов являлись дети в возрасте до 16 лет. Сильный дисбаланс был отмечен между мужской и женской частью репатриированного населения, что связано с мобилизацией на фронт мужского населения. Почти одну шестую долю от общего количества репатриированного населения составляли люди в возрасте 55 лет и старше[678].

Для органов НКВД на местах, занимавшиеся «фильтрацией» репатриированных граждан, была установлена месячная отчетность о наличии и движении репатриированных советских граждан, а также декадная сводка о количестве лиц, проходящих «фильтрацию» в районных и городских отделах (отделениях) НКВД, с приложением учетных карточек на зарегистрированных в ПФК лиц. Декадные и месячные отчеты составлялись ПФК и предоставлялись в 1-е спецотделы НКВД — УНКВД по территориальности. Спецотделы, в свою очередь, после обработки и обобщения пересылали отчеты в ОПФЛ НКВД СССР[679].

Масштабы работы местных органов госбезопасности по выявлению и проверке прибывающих в область граждан иллюстрирует работа УНКГБ по Свердловской области. По материалам документов, хранящихся в фонде 1 архива УФСБ РФ по Свердловской области, в результате оперативно-чекистской работы за 1945 г. УНКГБ по Свердловской области выявлено и разоблачено 153 «шпиона, агента иностранных разведок и полицейских органов противника». К 1 января 1946 г. в Свердловскую обл. прибыло 476 репатриантов, из них на 98 чел. поступили регистрационные материалы со сборно-пересылочных пунктов. В 1946 г. в результате оперативных мероприятий органами госбезопасности области было арестовано 118 чел., из них 23 изменника Родине, 43 предателя и 52 немецких пособника[680]. На 1 ноября 1946 г. было проверено 34 796 чел. (из них арестовано ок. 10 %)[681]. По данным НКВД, на 24 января 1946 г. на территории СССР органами госбезопасности разыскивалось 4313 чел. По Свердловской обл. на 1 ноября 1946 г. в розыске находилось 220 чел.[682] По состоянию на 1 ноября 1946 г., по области насчитывалось 116 дел и дубликатов, на 15 марта 1947 г. это количество за счет оперативных мероприятий возросло и составило 243 дела и дубликата и 128 предварительных разработок. С 1 января по 10 декабря 1951 г. следственным отделом было закончено и направлено по подсудности 189 дел на 209 чел., подозреваемых в государственных преступлениях[683].

Результатом оперативной работы органов госбезопасности Удмуртской АССР, Алтайского и Красноярского краев, Кемеровской, Курганской, Свердловской и Томской областей стал арест 3503 чел. за измену Родине и изменнические настроения, предательство и пособничество оккупантам. Из них по розыскным спискам 2-го Управления НКВД — НКГБ СССР, ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР и циркулярам 1-го Спецотдела НКВД СССР было выявлено 32 чел., или 0,9 % от общего числа. В остальных случаях аресты производились на основе местных агентурных материалов, по инициативе руководства вышеуказанных территориальных органов госбезопасности Урало-Сибирского региона[684]. В 1955 г. начался пересмотр «фильтрационных» дел, в результате которого были вынесены заключения. Большинство дел было закрыто, а бывшие «фильтранты» сняты с оперативного учета.

Анализируя материалы по «фильтрации», всех подлежавших проверке граждан можно подразделить на отдельные группы по разным критериям. Прежде всего, «фильтранты» могут быть поделены на тех, кто не покидал границ Советского Союза, и тех, кто во время войны выехал или был вывезен из страны, а позднее репатриирован. В свою очередь, внутри этих двух групп можно произвести общее деление на военнослужащих и гражданских лиц.

До выхода советских войск к границам страны среди «фильтрантов» преобладали военнослужащие, находившиеся в плену, окружении и на оккупированной территории в границах СССР. После выхода Красной армии за государственную границу основу «фильтрантов» постепенно стали составлять репатрианты из числа гражданских лиц. С репатриацией советских граждан связано численное увеличение контингента лагерей, появление новых лагерей и лагерных отделений и образование специализированного отдела. Эти процессы объяснялись как объективными причинами (увеличение потока граждан, возвращающихся из плена), так и большим недоверием властей к данному контингенту и ставившими первостепенными задачами послевоенное восстановление страны.

Согласно директиве НКВД № 97 от 18 июня 1945 г., весь спец-контингент, подлежащий проверке в ПФЛ, разделялся на две учетные группы: «Первая группа — все военнослужащие Красной Армии (офицерский, сержантский и рядовой состав), находившиеся в плену и окружении противника, независимо от их деятельности за время пребывания в плену или окружении.

Вторая группа — все невоеннослужащие, проживавшие на оккупированной территории и работавшие при немцах в качестве сельских старост, рядовых полицейских, рядовых участников „Народной стражи“, „Народной милиции“ и других подобных организациях, созданных немецко-фашистскими захватчиками»[685].

Таблица 5

Соотношение репатриантов и внутренних перемещенных лиц[686]

По состоянию на 1 марта 1946 г., из 4 440 901 репатрианта 2 871 329 составляли гражданские лица и 1 569 572 бывших военнослужащих[687]. Проверку проходили прежде всего граждане призывного возраста, а также лица, вызывавшие подозрения или в отношении которых имелись компрометирующие материалы.

По данным ФСБ России, органами по репатриации в 1944–1946 гг. было учтено более 2 млн военнослужащих, находившихся в плену, из них 1 836 562 чел., в т. ч. 126 тыс. офицеров, были репатриированы. Органами военной контрразведки на 1 октября 1944 г. было арестовано 11 556 чел. за совершение особо опасных и иных государственных преступлений во фронтовых условиях и в фашистском плену. В 1944–1956 гг. были арестованы и осуждены за переход на сторону врага 36 930 чел.[688]

На завершающем этапе войны дифференциация контингента увеличивается. Это связано как с усложнением состава «фильтрантов», так и с углублением процесса проверки. В ходе проверки особое внимание «фильтрационными» органами уделялось ряду специфических данных на проверяемых. Большинство персональных сведений, собиравшихся на «фильтранта», было необходимо только в качестве установочных данных. В то же время такие данные, как воинское звание, партийность, национальность определяли отношение сотрудников НКВД к проверяемому. Так, количество граждан в ПФЛ, являвшихся офицерами, членами и кандидатами в ВКП(б), может быть определено с большей достоверностью, поскольку они подвергались более тщательной проверке.

Среди вопросов «фильтрационных» органов к проверяемому главными были: как и когда попал в плен, на оккупированную территорию, как и кем был освобожден. Граждане, освобожденные частями союзников, привлекали к себе дополнительное внимание, что было связано с их возможной идеологической обработкой и вербовкой со стороны союзников. Согласно данным «фильтрации» бывших советских военнослужащих, большинство из них попало в плен из окружения в 1941 г. и было освобождено войсками Красной армии.

Весь прошедший «фильтрацию» контингент может быть по ее итогам окончательно поделен еще на две основные группы: граждане, в отношении которых не было установлено «изменнических» действий, и граждане, служившие у противника, и за которыми была признана вина в измене Родине. Вторая группа граждан подлежала направлению на спецпоселение сроком на 6 лет. Согласно сводке о наличии спецконтингента, содержащегося в ПФЛ НКВД и лагерях ГУЛАГ НКВД по состоянию на 10 января 1946 г., в 41 лагере из 227 266 чел. ко 2-й учетной группе относилось 109 393 чел.[689]

Руководство УМВД по Новосибирской области в отчетном докладе, характеризуя агентурно-оперативную работу среди спецпоселенцев за период с января 1944 г. до середины 1946 г., отмечало следующее: «Необходимо иметь в виду особенности Новосибирской области, которые заключаются в том, что здесь временно до окончания фильтрации находятся все репатрианты, служившие в так называемом „калмыцком корпусе“ немецкой армии общей численностью 1352 человека…»[690]

Среди «фильтрантов» в Новосибирской обл. преобладают военнослужащие. Из 600 изученных «фильтрационных» дел выявлено лишь три дела, заведенных на гражданских лиц. Основную часть «фильтрантов» в Новосибирской обл. составляли мужчины 1922/23 гг. рождения, русские, беспартийные, рядовые военнослужащие, освобожденные частями Красной армии.

В 1941–1945 гг., когда страна находилась в экстремальных условиях военного, а затем не менее тяжелого послевоенного времени, органы НКВД, НКГБ, НКО «СМЕРШ» достаточно эффективно справлялись с поставленной перед ними задачей по «фильтрации» сотен тысяч советских граждан. Попавшие в «фильтрационную» систему граждане подразделялись на группы, среди которых репатрианты призывного возраста подвергались наиболее тщательной проверке. Организованный с этой целью и действовавший с 1944 по 1946 г. ОПФЛ возглавлял сеть профильных лагерей и пунктов, максимальное количество которых в 1945 г. насчитывало 46. ПФЛ были организованы с территориальной привязкой не только к зонам боевых действий и освобождаемым территориям, но и к определенным производственным комплексам и решали задачи не только «фильтрации», но и не менее важный вопрос о предоставлении отдельным предприятиям рабочей силы. Завершающий, послевоенный этап «фильтрации» становился уже частью функциональной деятельности местных органов госбезопасности, которые осуществляли учет и вели наблюдение за проживавшим на данной территории ранее «проверенным контингентом», «разработку» граждан, требовавших дальнейшей дополнительной проверки, а также выявление лиц, избежавших по каким-либо причинам проверки. При этом сама по себе практика сохранения на специальном учете «фильтрантов» на протяжении десяти лет после завершения войны отразила особенности режима, продолжавшего посредством спецслужб осуществлять контроль над жизнью нескольких сотен тысяч «фильтрантов», а следовательно, и членов их семей, что влекло те или иные ограничения их социального статуса.

Настроения «фильтрантов». В исследованной нами документации «фильтрационных» органов содержится крайне мало материалов, отражающих настроения и поведенческие особенности граждан, проходящих спецпроверку. Это связано со спецификой контингента и данного процесса. Проверка граждан, побывавших в плену, на оккупированной территории и в окружении противника, — неотъемлемая часть военного времени. Необходимость данной процедуры, так или иначе, осознавалась «фильтрантами». Условия проведения спецпроверки также были обусловлены военным временем. Другой причиной является динамика процесса «фильтрации», при которой контингент в относительно короткий срок переходил в иное состояние, категорию. Наконец, необходимо отметить, что часть контингента во время проверки являлась военнослужащими и во время «фильтрации» оставалась на службе в Красной армии и подчинялась воинскому уставу.

Несмотря на существование общих постановлений, регламентирующих различные аспекты «фильтрации», несомненно, условия пребывания в «фильтрационном» пункте, прохождение проверки и дальнейшая судьба «фильтрантов» разнились. Помимо условий, в которых оказались «фильтранты», различным было отношение людей к своему положению. В материалах проверки находится немало свидетельств терпимости проверяемых по отношению к своему положению, добросовестного выполнения установленной работы. В то же время недовольство «фильтрантов» к своему положению выражалось в письменных жалобах, высказываниях, побегах, поведении в ПФЛ и отношении к выполняемой работе.

Объем поступавших в «фильтрационные» органы жалоб и просьб представляется значительным в связи с тем, что для их рассмотрения в ОПФЛ был организован специальный отдел. Проверяемые адресовали свои жалобы в различные государственные органы, в связи с чем ОПФЛ разработал порядок их рассмотрения или перенаправления. В основном недовольство проверяемых вызывала длительность проверки. В своем рапорте начальнику ОО НКВД Южского спецлагеря один из проверяемых пишет: «Убедительно прошу ускорить мое дело, в смысле вызова на допрос и выяснения моей личности. Мои товарищи…, служившие в одном полку, уже оформлены и намечены для отправки. Они прекрасно знают меня по службе как однополчанина. Поэтому прошу, если это возможно, ускорить мое дело»[691].

В приказе НКВД «О мероприятиях по упорядочению оперативного учета специальных контингентов» № 00100 от 8 февраля 1946 г. разъясняется: «Впредь жалобы и заявления репатриированных советских граждан, находящихся в проверочно-фильтрационных лагерях (пунктах), рабочих батальонах и их близких родственников направлять для рассмотрения в следующем порядке: а) жалобы и заявления репатриантов, адресованные на имя членов Политбюро и секретарей ЦК ВКП(б), в ЦК ВКП(б), КПК при ЦК ВКП(б), в Президиум Верховного Совета СССР и союзных республик, СНК СССР, в Наркомат Госконтроля СССР, судебные органы и прокуратуру, — направлять непосредственно адресатам; б) жалобы и заявления, адресованные в органы НКВД и другие центральные учреждения и организации, направлять: о местонахождении репатриированных — в 1[-й] Спецотдел НКВД СССР; об ускорении проверки репатриированных из числа гражданского населения, содержащихся в проверочно-фильтрационных лагерях, об освобождении, а также по всем другим вопросам — в ГУЛАГ НКВД СССР; об ускорении проверки лиц из числа бывших военнослужащих Красной Армии, содержащихся в проверочно-фильтрационных лагерях НКВД[,] — в Главное управление Контрразведки НКО „Смерш“.

Результаты рассмотрения жалоб и заявлений, поступивших в НКВД СССР, объявить заявителям через органы НКВД или администрацию соответствующих лагерей, кроме ответов о местонахождении репатриированных, которые 1[-му] спецотделу НКВД СССР направлять непосредственно заявителям, минуя органы НКВД»[692].

Масштабы побегов наглядно отражены в сводках, подаваемых отдельными ПФЛ. Согласно «Справке о движении спецконтингента в ПФ лагерях НКВД СССР по состоянию с 1.1. по 1.VIII.45 г.» (по данным 36 лагерей и двух лаготделений), всего в ПФЛ прибыло 197 854 чел., убыло 121 723 чел., состояло на 1 августа 1945 г. 194 764, бежало 604 чел.[693]

В «Докладе о состоянии спецлагеря № 0187 за май — июль м-ц 1944 г.», составленном начальником управления лагеря № 0187 НКВД СССР подполковником Ушенко, сообщается: «За период существования лагеря имело место „2“ случая побегов и „1“ попытка, которая предотвращена…

2. 28.06 совершили побег также с работы „4“ чел.: Радов, Маврешко, Мустафаев и Бенцеит, которые вышли на вокзал и[,] воспользовавшись случаем отселения нерусских национальностей[,] спрятались в вагонах.

Двое из них — Мустафаев и Бенцеит после обыска вагонов были найдены в вагоне среди семей греков, а двое — Радов и Маврешко не найдены и по всем данным уехали с эшелонами спец-переселенцев, т. к. и сами являются болгарами.

Специальная опергруппа высылалась до ст. Джанкой, где проверила все выходящие со спец-переселенцами эшелоны, но безрезультатно.

В порядке предотвращения побегов весь спец-контингент из нерусских национальностей за зону не выводится. А все группы[,] выводимые на работу за зону[,] тщательно сверяются с ОКР „СМЕРШ“.

Вахтерские наряды тщательно инструктируются. Старшие групп из б[ывшего]/офицерского состава также облекаются ответственностью за выведенных людей…»[694]

В материалах ОПФЛ встречаются отдельные документы, посвященные данному вопросу, такие как донесение начальнику ГУЛАГ НКВД СССР В. Г. Наседкину: «Доношу, что принятыми мерами розыска бежавшие с хоз. работ — Оказ Байрам и Джингари Апафи пойманы в Алуштинском районе и водворены в зону. Оба бежавшие при расследовании показали, что шли домой захватить продуктов и одежду. На месте задержания попыток скрыться не имели. Сами зашли к председателю сельсовета. Материал расследования на бежавших передан в ОКР „СМЕРШ“ для приобщения к делу. Оказ и Джингари арестованы на 10 суток строгим арестом каждый. Производимые розыски прошу прекратить»[695].

У «фильтрационных» органов на местах возникали вопросы по решению проблемы побегов. Разъяснения центральных органов нашли отражение, в частности, в «Перечне вопросов, возникших в процессе работы с репатриантами, не нашедших разрешения в изданных НКВД СССР приказах и директивах». Так, на вопрос «Имеют место факты дезертирства из ПФЛ, рабочих батальонов, а также с предприятий, в постоянные кадры которых переданы после проверки репатрианты. По каким статьям УК их надлежит привлекать к ответственности?» давался следующий ответ: «Зам. Главного Прокурора Красной Армии Полковник Бударгин разъяснил, что репатрианты должны привлекаться к ответственности по указу Президиума Верховного Совета СССР от 26/XII-31 г. Такое разъяснение разослано военным прокурорам…»[696] 4 марта 1944 г. вышел приказ НКВД СССР № 00232 «О предотвращении побегов из спецлагерей»[697].

Поведение «фильтрантов» и их отношение к своему положению косвенно прослеживаются в ходе их трудового использования. В выше упомянутом «Перечне вопросов…» сотрудники «фильтрационных» органов сообщают, что «в некоторых ПФЛ отдельные лица из спецконтингента работают плохо, получают много денежных переводов и на эти деньги покупают продукты, вследствие чего не проявляют заинтересованности в получении питания в ПФЛ. Особенно это относится к латышам». В ответ на это предлагалось «за плохую работу ограничивать выдачу репатриантам денежных переводов, зачислять получаемые деньги на его личный счет, впредь до исправления»[698]. Информация об отношении к работе в большей степени представлена в трудовых характеристиках, содержащихся в «фильтрационных» делах. В одной из них, составленной начальником участка № 4 Владыкиным, отмечено: «На работе проявил себя плохо, был снят, от другой работы отказался. Заявил, что невыход на работу — протест против содержания как заключенного, плохих условий и длительной проверки»[699].

Нарушение установленной дисциплины в качестве протеста по отношению к своему положению встречается не часто. В большинстве случаев нарушения не были специфичными для данных граждан. В ПФЛ действовали правила устава Красной армии и, как и в действующей армии, не обходилось без отдельных инцидентов. Вместе с тем в инструкциях предусматривались меры взыскания: «38. За нарушение правил внутреннего распорядка и проступки, не влекущие за собой уголовной ответственности[,] быв[шие] военнослужащие, содержащиеся в лагере[,] подвергаются административному взысканию.

39. Начальнику спецлагеря НКВД предоставляются дисциплинарные права командира полка.

40. Дисциплинарные взыскания не налагаются властью начальника лагеря на быв[ших] военнослужащих из числа командиров и комиссаров полков и им равных, а также на лиц высшего нач[альствующего] состава, а о их проступках доносится в НКВД СССР»[700].

Пассивные настроения «фильтрантов» удается проследить в меньшей степени. Подобные свидетельства встречаются в докладах о состоянии того или иного «фильтрационного» пункта. В упомянутом выше «Докладе о состоянии спецлагеря № 0187…» в разделе о политико-моральном состоянии в лагере сообщается, что «дезертирств, антисоветских настроений, недовольств мероприятиями, проводимых партией и правительством, не было»[701]. Помимо документации «фильтрационных» органов и заявлений самих проверяемых, источником информации о настроениях данного контингента служат донесения агентуры. В одном из таких донесений сообщается: «В разговоре Р. рассказал, что[,] если их отправят на работу, сбежит на фронт из-под охраны»[702].

Характеристика сотрудников «фильтрационных» органов. Наличие свидетельств поведения и настроений сотрудников «фильтрационных» органов представляется еще более скромным и ограниченным, чем данные о «фильтрантах». Анализ работы сотрудников ПФЛ представлен в уже упомянутом «Докладе о состоянии спецлагеря № 0187…»:

«2. Аморальные явления.

За данный период времени со стороны личного состава пьянств и морально-бытового разложения не наблюдалось. Имел место случай присвоения брезента вахтерами… Имел место случай, когда кр[асноармее]ц 180 зап[асного] полка повозочный Петрусян Сеит… завел связь со спец-контингентом. Брал поручения на покупку продуктов на рынке, а приобретенные продукты продавал спец-контингенту по повышенным ценам… б[ывший]/дежурный офицер л[ейтена]нт Ассонов[,]… принимая с[пец]/контингент[,] отбирал деньги и присваивал их себе, выдавая фиктивные квитанции…

3. Служебно-бытовые настроения.

Этот вид настроений развертывается главным образом вокруг: а) недовольство заработной платой, б) недовольство службой лагерной системы, в) нежеланием работать при повышенном требовании…

4. Состояние дисциплины.

За отчетный период состояние дисциплины характеризуется не только наличием правонарушений, но и состоянием требовательности. Нужно отметить, что режимный аппарат вопросу требовательности как среди личного состава, так и среди спец-контингента внимания уделяет недостаточно и контроль за выполнением служебных обязанностей осуществляет слабо. В результате служба вахтеров и деж[урных] офицеров не высококачественна.

Зам. нач[альника] по режиму, подполковник Воюев, и сам службу и режим понимает слабо, и контроль осуществляет неудовлетворительно.

В результате только грубые нарушения подверглись учету, и то вскрыты не тов. Воюевым, коему положено этим заниматься.

За отчетный период имеет место — а) снов на посту 3 б) небдительное несение службы 4 в) нарушений инструкций на вахте 5 г) пререканий со старшими начальниками 1…»[703]

В своем исследовании А. И. Вольхин отмечает, что «вследствие расширения задач и объема работы оперативных подразделений в НКВД СССР, УНКВД краев и областей были созданы новые управления и отделы, требовавшие укомплектования»[704], в связи с чем производились наборы работников. Однако, как отмечает А. И. Вольхин, общеобразовательный и профессиональный уровень подготовки сотрудников был низок, что порождало и «низкое качество агентурно-оперативной и следственной работы территориальных органов госбезопасности, на что постоянно указывалось в приказах наркомов внутренних дел и госбезопасности Л. П. Берии и В. Н. Меркулова, материалах совещаний и проверок, осуществленных бригадами НКВД — НКГБ СССР, годовых и полугодовых отчетах НКГБ СССР о деятельности территориальных органов. Негативным фактором, порождавшим низкий профессионализм сотрудников НКВД — НКГБ СССР, являлась высокая текучесть кадров… Массовый приток оперативного состава в годы войны привел не только к снижению уровня профессионализма, на молодое поколение чекистов падала основная доля преступлений и проступков, совершенных сотрудниками органов госбезопасности… Если молодые сотрудники госбезопасности чаще теряли ключи от сейфов, партийные и личные служебные дела, оставляли незакрытыми служебные помещения и шкафы с оперативными документами, устанавливали легкомысленные знакомства и излишне болтали, то руководящий состав органов НКГБ, судя по материалам проверок Особой Инспекции отдела кадров НКГБ СССР, злоупотребляя своим служебным положением, занимался самоснабжением остродефицитными промышленными товарами и продуктами питания, использовал в качестве прислуги труд арестованных и вольнонаемных… В конце войны, когда стали известны наиболее вопиющие случаи провокационных методов работы оперативного состава с агентурой, фальсификации агентурных и следственных материалов, избиение арестованных, свидетелей и даже агентов, то лиц, совершивших подобные действия, стали иногда привлекать к уголовной ответственности»[705].

Краткий срок существования «фильтрационной» системы и ее специфика обусловили ограниченность информации, характеризующей людей, вовлеченных в этот процесс в роли проверяющих и проверяемых. Несмотря на то что перед «фильтрационной» системой не ставилась задача осуществления наказания и сроки для проведения проверки были установлены небольшие, реально положение проверяемых во многом было схоже с положением заключенных, сроки проверки затягивались, во время и после проверки «фильтранты» использовались на работах, а их права были весьма ограниченными. Все это вызывало недовольство контингента, однако оно не приобретало значительных масштабов и не облекалось в организованную или активную форму. Сотрудники «фильтрационных» пунктов и спецорганов на местах, в связи с нехваткой кадров, набирались не из специально подготовленных людей, в том числе из уже прошедших проверку. Таким образом, поведение сотрудников «фильтрационных» органов не было специфичным и сопоставимо с работниками любой другой области, в том числе не связанной с государственной безопасностью. После расформирования ОПФЛ часть его кадров была передана в ГУЛАГ, остальные сокращены.

Принудительные миграции по этническому принципу проводились на территории СССР с середины 1930-х гг. Уже с сентября 1939 г. можно говорить об окончании переходного периода и наступлении нового этапа в репрессивной политике Советского Союза, отмеченного прежде всего этническими депортациями. Первым крупным контингентом на данном этапе стали «бывшие польские граждане». Если высылавшиеся ранее «представители инонациональностей», в том числе поляки, в правовом отношении приравнивались к трудпоселенцам — бывшим «кулакам», что позже породило ряд недоразумений, то с прибытием на спецпоселение более 300 тыс. чел. польского контингента, в свою очередь, дробившегося на «осадников», «беженцев», «административно-высланных» и «ссыльнопоселенцев», стала очевидной потребность в разработке особой законодательно-нормативной и режимной системы для управления вновь прибывшими категориями спецпереселенцев.

С конца 1939 г. система спецпоселений начинает представлять собой конгломерат управляемых органами НКВД трудовых и специальных поселков. В первых по-прежнему размещались бывшие «кулаки». Вторые населялись спецпереселенцами, депортированными из областей Западной Украины и Западной Белоруссии, Молдавии и Прибалтики. В 1940–1941 гг. ранее существовавшие отдельно отделы трудовых (ОТП) и специальных (ОСП) поселений были объединены в единый отдел трудовых и специальных поселений (ОТСП). При этом, однако, сохранилось функциональное разграничение в управлении «спецссылкой» и «трудссылкой».

Все депортации 1940 г. проводились с санкции Политбюро, ЦК ВКП(б) и СНК СССР. В данные органы направлялись письменные предложения НКВД, после одобрения которых тому же НКВД поручалась разработка нормативных документов и инструкций по переселению и порядку содержания спецпереселенцев, а также предоставление директивным инстанциям регулярных отчетов о ходе карательных акций.

Основными сферами применения труда спецпереселенцев «бывших польских граждан» были лесная и горнорудная промышленность, а также строительство железных дорог. Нормативным основанием для этого служила система договоров между НКВД и производственными ведомствами (НКЛес, НКЦветмет и т. д.). НКВД предоставлял ведомствам спецпереселенцев в качестве рабочей силы, а последние обязывались обеспечивать их жильем, продовольствием, медицинским обслуживанием и т. п., отчисляя 10 % от заработной платы спецпоселенцев на содержание сотрудников районных и поселковых комендатур НКВД[706]. Об этом свидетельствует, в частности, договор от 20 февраля 1940 г. между ГУЛАГ НКВД и НКЛес.

На территории Новосибирской обл., куда в основном в ходе депортации поступали польские граждане, прослеживается аналогичный союзному механизм взаимодействия органов власти, выражавшийся в принятии совместных документов и их реализации. Управление польским «спецконтингентом» на региональном уровне осуществлялось скоординированными действиями обкома ВКП(б), облисполкома, областной прокуратуры и УНКВД по Новосибирской области, отдававшими, в свою очередь, распоряжения соответствующим районным и поселковым органам. Далее действовала известная схема, выражавшаяся в договорных отношениях промышленных предприятий с местными комендатурами НКВД, причем предприятия несли ответственность и за содержание «рабсилы», и за выполнение спецпереселенцами производственного плана.

Правила, которыми следовало руководствоваться представителям местных органов власти при вселении, трудовом и хозяйственном устройстве и установлении режима проживания для вновь прибывающих «контингентов», разрабатывались в спешке и рассылались на места незадолго до их появления. Подобный характер носило «Положение о спецпоселках и трудовом устройстве осадников, выселяемых из западных областей УССР и БССР» за подписью наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии. Данный документ был утвержден Постановлением СНК СССР от 29 декабря 1939 г.[707] В «Положении…» оговаривалось, что «осадники» и их семьи должны были размещаться в отдельных спецпоселках, организуемых в районах лесных разработок НКЛес СССР. Ответственность за организацию спецпоселков возлагалась на НКВД СССР. В одном поселке следовало размещать от 100 до 500 семей. Предоставление жилых помещений и коммунально-бытовых услуг должно производиться НКЛес СССР и соответствовать нормам, установленным для рабочих лесной промышленности. При этом каждой семье «осадника» следовало предоставить отдельную комнату или отдельное место в бараке из расчета не менее 3 кв. м жилой площади на одного человека.

Административное управление этой категорией спецпоселенцев возлагалось на районные и поселковые комендатуры НКВД СССР. Причем поселковые комендатуры НКВД организовывались в каждом спецпоселке, а районные — в административных центрах территории, на которой были расположены спецпоселки. Комендатуры в спецпоселках были призваны осуществлять учет «осадников», «вести борьбу с побегами», следить за соблюдением установленного в поселках общественного порядка и «правил трудового использования спецпереселенцев».

Расходы на содержание районных и поселковых комендатур, а также расходы, связанные с административным обслуживанием «осадников» (средства передвижения, почтово-телеграфные расходы и пр.), производились по счетам комендатур за счет средств, образуемых в порядке ежемесячных отчислений из заработной платы «осадников»; указанные отчисления не должны были превышать 10 %. Отчисления производились предприятиями НКЛес СССР по месту работы «осадников» и перечислялись отделам исправительно-трудовых колоний (ИТК) соответствующих УНКВД. Сметы районных и поселковых комендатур утверждались начальником ГУЛАГ НКВД СССР по представлению областных или краевых отделов ИТК УНКВД.

Коменданты спецпоселков обязывались следить за соблюдением установленного в поселке порядка, наблюдать за точным выполнением договоров о трудовом использовании спецпереселенцев, заключаемых отделами ИТК УНКВД с предприятиями НКЛес. Кроме этого, в обязанности коменданта входили принятие «необходимых мер к предупреждению побегов, обнаружению и задержанию правонарушителей», «ведение борьбы с пьянством, хулиганством, шинкарством и другими нарушениями общественного порядка в поселке», систематические проверки наличия спецпереселенцев и регистрация актов гражданского состояния. Правила же внутреннего распорядка для спецпоселков утверждались начальником отдела ИТК УНКВД и должны были доводиться комендантом «до всеобщего сведения населения поселка».

За нарушение установленного в спецпоселках порядка, «недобросовестное отношение к государственному имуществу», нарушение трудовой дисциплины или прогулы комендант поселка имел право подвергнуть спецпереселенцев штрафу до 25 руб. или административному аресту на срок до пяти суток. Районным комендантам НКВД предоставлялось право подвергать наиболее злостных нарушителей штрафу до 50 руб., аресту до десяти суток или привлекать их к уголовной ответственности. Привлечение спецпереселенцев к административной или уголовной ответственности следовало производить на основании предварительного расследования, проводимого комендантом. Суммы, поступающие от штрафов, должны были сдаваться комендантами спецпоселков в доход государства. Кроме этого, районные и поселковые коменданты получали право переводить нарушителей дисциплины на более тяжелые работы по согласованию с администрацией предприятий НКЛес СССР. Фактически данный документ повторял «Положение о трудпоселениях» и, очевидно, был создан на его основе.

В случае побега спецпереселенцев комендант спецпоселка был обязан «немедленно принять меры к розыску и задержанию бежавших» и одновременно известить о происшествии местное УНКВД для объявления розыска. Он же должен был принимать от спецпереселенцев жалобы в устном или письменном виде «и разрешать их на месте». В случае если проблемы, затронутые в жалобах, не поддавались немедленному решению на месте, коменданту следовало направлять их на разрешение отдела ИТК УНКВД. Что касается «заявлений и жалоб спецпереселенцев, адресуемых вышестоящим органам», то комендант обязывался направлять их «по принадлежности».

В районных комендатурах велся персональный учет спецпереселенцев. Причем учетная карточка на каждого из них заполнялась в трех экземплярах. Первый должен был храниться в районной комендатуре, второй направлялся в отдел ИТК, третий пересылался в ГУЛАГ. В комендатуре каждого спецпоселка должна была вестись книга посемейного учета спецпереселенцев, составленная в алфавитном порядке. В книгу записывались главы семей «с припиской к ним всех членов семьи». Члены семей спецпереселенцев, имеющие другие фамилии, вписывались в книгу под своей фамилией. В учетных карточках и книге посемейного учета должны были фиксироваться все изменения, происходившие в составе семьи того или иного спецпоселенца.

Когда в 1940 г. депортированные «бывшие польские граждане» оказывались в Сибири, в их личных делах, как правило, отсутствовали документы, которые бы подтверждали «законность» и «правильность» выселения. Так, в Алтайском крае, где было расселено 10 016 «осадников» и «беженцев», только на 143 из них имелись справки, подтверждавшие «правильность» их высылки[708].

Все трудоспособные «осадники» должны были заниматься «общественно-полезным трудом на работах, предоставляемых им предприятием Наркомлеса». Условия и порядок оплаты труда для этого «спецконтингента» устанавливались НКВД СССР «по согласованию с Наркомлесом СССР». Спецпереселенцы не имели права выезда за пределы административных районов вселения. Отлучка из спецпоселка или с места работы на период более 24 час., а также перемещения в пределах поселка из одного барака в другой допускались лишь с разрешения коменданта спецпоселка[709]. Постановлением СНК СССР от 10 апреля 1940 г. эти правила распространялись и на спецпоселки для «беженцев»[710].

Постановление СНК СССР № 2122/617 сс от 29 декабря 1939 г. утверждало «Положение о спецпоселках и трудовом устройстве осадников, выселяемых из западных областей УССР и БССР». Данный документ определял не столько права и обязанности «спецпереселенцев-осадников», сколько их отношения с государством. Если в директиве НКВД № 30/6225/016 от 21 июня 1941 г. описывалось, что именно ссыльные могут и чего не могут делать, то в «Положении о спецпоселках…» оговаривались жилищные условия спецпереселенцев, а также административное управление ими, обязанности надзорных органов и условия их обеспечения, учет спецпереселенцев[711].

Спецпереселенцы должны были быть расселены в поселках по 100–500 семей в каждом. На каждого поселяемого следовало отвести 3 кв. м жилой площади, семейных размещать в отдельных комнатах[712]. В «Санитарных требованиях к устройству и содержанию спецпоселков» от 30 января 1941 г. оговаривалось, что дома в спецпоселках должны быть «отеплены, иметь исправные крыши, двойные рамы с полным застеклением, наружные входы через тамбуры с утепленными дверями, исправные печи, утепленные полы и потолки»[713].

В апреле 1940 г. зам. наркома внутренних дел В. В. Чернышову поступила докладная записка от начальника ОТП ГУЛАГ НКВД М. В. Конрадова, отмечавшего, что от «осадников» стали поступать заявления об отпуске на учебу в высшие и средне-технические учебные заведения, а также о передаче их на иждивение родственников, оставшихся на прежних местах жительства. М. В. Конрадов считал необходимым дать местным органам указания о том, «чтобы такие заявления рассматривались на месте, и в ходатайстве спецпереселенцам отказывалось», поскольку, согласно «Положению о спецпоселках…», спецпереселенцы не имеют права выезда с мест поселения[714].

Спецпереселенцев «осадников» и «беженцев» вселяли в изолированные спецпоселки НКВД, а административно высланных «бывших польских граждан» расселяли в колхозах и совхозах под надзором НКВД. Приблизительно со второй половины 1941 г., как указывает А. А. Шадт, меняется подход государственных ведомств к принципу расселения спецпоселенцев. В отличие от «кулаков», которые, как правило, селились изолированно в малонаселенных и необжитых местах, причем в их отношении продолжали действовать прежние положения и инструкции, этнические спецпереселенцы расселялись среди местного населения, что потребовало от силовых органов создания нового правового механизма — этнической ссылки[715].

12 августа 1941 г. появился Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии польских граждан»[716], в соответствии с которым советские власти начали освобождать польских граждан из трудовых лагерей и мест заключения, выдавать им билеты на проезд к избранному ими месту проживания. Польское посольство организовало в местах компактного проживания своих граждан комиссии, выдававшие польские документы (паспорта), подтверждающие польское гражданство.

Положение польских граждан на территории СССР изменилось. Формально они перестали быть спецпереселенцами и обрели статус граждан дружественного государства. Однако на польское население Вильно и Виленского р-на, т. е. территорий, включенных в октябре 1939 г. в состав Литвы, амнистия не распространялась, их причислили к гражданам Литовской ССР и они сохранили спецпереселенче-ский статус[717]. Представители местной администрации, как правило, не торопились выполнять указания, связанные с амнистией, в т. ч. из-за нежелания терять рабочую силу. Нередко выдававшиеся на руки польским гражданам удостоверения, которые свидетельствовали о снятии с режима спецпоселения, спустя несколько дней отбирались. Уже в ноябре — декабре 1941 г. освобождение поляков было приостановлено. Это объяснялось перебоями на железнодорожном транспорте, а также тем, что прежние рабочие места оставлялись ими «самовольно»[718]. Польское посольство направило советскому правительству 38 дипломатических нот, в которых требовало дальнейшего освобождения польских граждан, указывая, где именно поляки не были освобождены и не получили польского гражданства.

В декабре 1941 г. состоялся визит в Москву генерала В. Сикорского, польский премьер добивался амнистии всех без исключения польских граждан, а также планового размещения польского населения в местах с соответствующим климатом, предоставления работы в соответствии с имеющейся квалификацией, материального обеспечения больных, нетрудоспособных и женщин, имеющих малолетних детей. Кроме того, В. Сикорский добивался предоставления польскому правительству займа, предназначенного для этих целей, а также расширения консульских учреждений, организующих помощь польским гражданам, и обеспечения их необходимыми документами и полномочиями.

В результате этого визита положение польских граждан в СССР несколько улучшилось. Советская сторона согласилась на обеспечение нетрудоспособных в соответствии с советским законодательством, предоставление польским гражданам необходимых документов (паспортов, справок об освобождении из лагерей и пр.), организацию помощи в области культуры, образования для взрослых и юношества, опеку детей и сирот, а также на прием, складирование и распределение прибывающих из-за границы грузов, предназначенных для польского населения. В местах значительного сосредоточения польских граждан были организованы делегатуры польского посольства. В Сибири делегатуры были организованы в Красноярске, Алдане, Якутске и Барнауле. В целом они взяли под свою опеку поляков, сосредоточенных примерно в 600 местах их компактного проживания.

Для местных органов власти 29 января 1942 г. советское правительство издало распоряжение о распределении спецпайков и ордеров на промышленные товары, предназначенные для организованных польским посольством домов престарелых, детских домов, приютов и т. п. Следовало позаботиться также и о снабжении продовольствием не попавших в этот разряд нетрудоспособных польских граждан и их семей, работающих на предприятиях и в советских учреждениях, получающих карточки по системе, установленной для советских граждан[719].

В соответствии с договором, подписанным В. Сикорским и И. В. Сталиным, трудоспособные поляки должны были получить свободу, но остаться на прежних местах и работать «во имя совместных усилий обеих сторон». Часть поляков, главным образом из северных районов СССР, отправилась на юг, но большинство осталось на месте и было занято в промышленности и сельском хозяйстве. Так, в марте 1942 г. в Новосибирской обл. находилось ок. 12 тыс. поляков, работавших в лесной промышленности, женщины и пожилые мужчины работали в колхозах[720].

Деятельность делегатуры, организованной в Барнауле, продолжалась с конца 1941 г. до лета 1942 г. Делегатом (представителем польского посольства) в Алтайском крае был назначен В. Маттошко[721].

Одним из важнейших документов, на основе которых можно в общих чертах представить деятельность польских делегатур на местах, была «Политическая инструкция», составленная для польских представительств в начале 1942 г. послом С. Котом. В ней, в частности, говорилось, что заключение 30 июля 1941 г. польско-советского соглашения положило начало новому периоду в отношениях между Польшей и СССР. Вместе с этим оказалось аннулированным русско-германское соглашение от 1939 г., «которое враждебная Польской республике пропаганда представляла как четвертый и окончательный раздел Польши»[722]. Эти события следовало рассматривать как «временную оккупацию». По мнению посла, выравнивание польско-советских отношений создавало «основу для ведения на востоке Европы активной польской политики, основанной на совершенно новых предпосылках». Соглашение позволяло оказать реальную помощь депортированным в СССР польским гражданам, а также сформировать Польскую армию на территории Советского Союза. Далее декларировалась готовность поляков «забыть много обид» во имя создания антигерманского союза и борьбы с общим врагом. Двумя основными обязанностями польских граждан в СССР провозглашались служба в Польской армии и лояльность в отношении советских властей и господствующего строя, невмешательство в любые внутриполитические дела[723].

Представители польского посольства на местах должны были пытаться улучшить положение польских граждан, находившихся, по мнению посла, все еще в более тяжелых условиях, чем средний советский гражданин. Отсюда требования одинакового подхода к снабжению польских и советских граждан: «…если президент Сталин в разговоре с амбасадором Польской республики в Москве заявил: „Будем с поляками всем по-братски делиться“, то слова эти должны иметь практические последствия во всех, хотя бы и наиболее отдаленных уголках СССР».

В соответствии с этим заявлением польское население должно было получать продукты и предметы первой необходимости по твердым государственным, а не коммерческим ценам. Ввиду того, что вся внутренняя торговля в СССР находилась в руках государства, делегаты должны были требовать признать за польскими гражданами те же возможности снабжения, какими располагало местное население. Причем польское посольство ожидало от своих представителей в делегатурах «последовательного выведения из польско-советского политического сотрудничества практических выводов» во всех сферах жизни, а не только по вопросам, приводившимся выше. В особенности делегаты должны были обращать внимание на проявления деятельности тех местных органов советской власти, «которые до сих пор не поняли духа лояльного сотрудничества между обоими государствами». Так, посольство располагало доказательным материалом о многочисленных случаях принуждения польских граждан к сотрудничеству с органами НКВД после получения свободы с угрозой оставить их в тюрьме, лагере или спецпоселке. Провозглашая принцип невмешательства во внутренние дела СССР, польский посол требовал применения того же принципа всеми советскими органами по отношению к польским гражданам и государственности.

Посольство обратилось к правительствам США, Канады, Индии и ряда других государств с просьбой об организации регулярных поставок продовольствия, лекарств и одежды. Такая помощь поступала от американского Красного Креста, Совета американской помощи, Совета католической помощи общественных организаций Канады и еврейских организаций. Объем поставок оценивается примерно в 815 тыс. долл. США. Кроме этого, польским посольством выделялась финансовая помощь, которой на территории Сибири воспользовалось около 71 тыс. чел.[724]

Серьезные сложности возникли при решении вопроса о гражданстве. Советское правительство объявило польским гражданам амнистию, но кто реально имел право на польское гражданство и, следовательно, особое отношение? По мнению польского посольства, соглашение от 30 июля 1941 г., а также военный договор от 14 августа 1941 г. относились ко всем польским гражданам. Между тем советская сторона нередко делала различия между польскими гражданами разных национальностей, отказываясь признавать польское гражданство лиц украинской, белорусской, еврейской и немецкой национальностей. В ответ на протест польского посольства против призыва в Красную армию военкомом Казахстана польских граждан не польской национальности, Наркомат иностранных дел (НКИД) СССР нотой от 1 декабря 1941 г. известил, что, по мнению советского правительства, согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 29 ноября 1939 г., все граждане западных областей Украинской и Белорусской ССР, которые находились там 1–2 ноября 1939 г., получили советское гражданство. Однако, как указывалось далее, «признавание гражданами Польской республики со стороны Советской власти лиц польской национальности с этих территорий свидетельствует только о доброй воле Советского Союза, но не может составлять основы для признания польского гражданства лицам украинской, белорусской и еврейской национальностей, так как вопрос границ между СССР и Польшей не был разрешен, а подлежит рассмотрению в будущем»[725].

9 декабря того же года польское посольство предоставило официальный ответ на это заявление советского правительства, в котором констатировалось, что польское законодательство не делает различий между своими гражданами в зависимости от их национальности. Соглашение от 30 июля имело отношение ко всем польским гражданам, что дает посольству право придерживаться своей точки зрения. Посольство отказалось принимать к сведению заявление о том, что советское правительство готово признать польскими гражданами из всех проживавших 1–2 ноября 1939 г. в восточных воеводствах только лиц польской национальности. Закон о гражданстве СССР не мог быть введен на территории Польской республики в период ее временной оккупации Советским Союзом, т. к. это противоречило бы постановлениям четвертой Гаагской конвенции 1907 г., которая касалась действий оккупационных властей на оккупированных территориях. Посольство также не соглашалось объединять вопрос о польском гражданстве с проблемой польско-советских границ[726].

По мнению Ст. Кота, советское правительство, несомненно, дало единую инструкцию всем органам внутренней администрации, и делегаты посольства постоянно встречались со случаями непризнания польскими гражданами украинцев, белорусов и евреев. Однако сотрудникам делегатур предлагалось немедленно начать выдачу польских паспортов всем польским гражданам. В реальности деятельность польских делегатур распространялась не только на граждан Польской Республики, но и на советских граждан польской национальности, выселенных из Прибалтики.

Вопреки указаниям, имели место случаи выдачи польских паспортов не только польским гражданам непольской национальности, но и литовским гражданам польской национальности. Во «Временном распоряжении по делу регистрации и паспортизации польских граждан, до времени выдачи инструкции Амбасады Польской республики» говорилось, что регистрировать следовало всех, кто приходит и заявляет о своем польском гражданстве. При этом, однако, делалась оговорка о том, что регистрация сама по себе не означает польского гражданства. При выдаче паспорта следовало как можно более тщательно проверять факт наличия у того или иного лица польского гражданства.

В документе, появившемся в начальный период работы делегатур, отмечалось, что после подтверждения личности соискателя можно выдавать паспорта только польским гражданам, имеющим удостоверения, или без удостоверений, но после несомненного подтверждения, что эти лица были военнопленными, или если у них имелось постоянное местожительство, свидетельство о работе в округе, подчиненном данной делегатуре. На удостоверениях следовало «отчетливо, красными чернилами отметить факт выдачи паспорта», после чего удостоверение возвращалось владельцу[727].

В случаях оспаривания советскими властями выдачи паспортов ввиду непольской национальности польских граждан предлагалось задержать выдачу паспортов этой категории лиц до тех пор, пока не поступит официального разъяснения из посольства. Причем фамилии и личные данные этой группы польских граждан следовало переслать в посольство.

По вопросу об удостоверениях, взятых у польских граждан в ходе призывной комиссии, следовало по телеграфу обратиться в командование Польских вооруженных сил за возвращением их по мере возможности, сообщая список заинтересованных лиц. Со своей стороны, польское посольство обратилось к командованию с просьбой о выдаче призывным комиссиям распоряжения не забирать удостоверения. Проезжающим не рекомендовалось выдавать паспортов или каких-либо связывающих делегатуру удостоверений. Исключение составляли индивидуальные случаи, когда правильность их выдачи не составляла сомнений.

Чтобы минимизировать трудности, возникавшие при выдаче документов, все граждане, получающие от делегатуры какое-либо удостоверение или паспорт, обязывались предоставить анкету и автобиографию начиная с 1939 г. По мнению руководителя паспортного отдела С. Росманьского, эти меры позволяли сотрудникам представительства «сориентироваться в характере данного заинтересованного»[728]. Польские граждане, уже получившие польские паспорта, должны были получить прописку в милиции.

Приступив к выдаче паспортов, барнаульская делегатура столкнулась с рядом сложностей, связанных с отсутствием соответствующего персонала и крайне недостаточным количеством бланков. Первое время паспорта выдавались только тем польским гражданам, которые уже получили право дальнейшего выезда, а их польское гражданство не вызывало сомнений. И только после того как из Куйбышева прибыл назначенный доверенным лицом в Нарымском округе Б. Конец-кий, привезший в представительство большое количество бланков, процесс выдачи документов значительно ускорился. Кроме немногочисленных исключительных случаев, паспорта выдавались лишь польским гражданам, имевшим необходимые удостоверения[729].

Особое внимание предписывалось уделять детям, их снабжению, воспитанию, тщательно собирались и сведения о детской смертности[730]. Забота о детях польских граждан была одной из приоритетных задач посольства и представительств. В начале 1942 г. делегатуры польского посольства начали организовывать учреждения социальной защиты и опеки над детьми. В отчете посла Ст. Кота отмечено, что до июля 1942 г. на территории СССР было создано 139 детских приютов для 9 тыс. детей польских граждан, 175 детских садов для 5865 детей, 30 интернатов для нетрудоспособных, 8 домов престарелых, 21 столовая, 46 больниц, 116 пунктов дополнительного питания. В Сибири было организовано 25 школ, которые посещало более 1,5 тыс. детей, 9 детских домов, 31 приют. Более всего школ появилось в Алтайском крае, особенно в Барнауле, и в Красноярском крае. Однако, несмотря на эти усилия, более 90 % польских детей оказалось вне польских школ. К тому же представители польского посольства смогли добраться только до 11 областей Сибири, они не попали в места, расположенные в тайге и отдаленные от крупных городов, в частности в Томскую обл.[731]

В делегатурах составлялись полугодовые отчеты для представления в посольство. В отчете за первую половину 1942 г.[732] отмечался «быстрый рост деятельности делегатуры и отдельных постов в районах». С 1 января по 30 июня 1942 г. персонал делегатуры вырос с 6 до 28 чел., при этом «почти все сотрудники перегружены работой и 12-и часовая работа в порядке вещей». В это время было «организовано» 39 из 68 районов. Под «организацией» понимается назначение доверенных лиц, составление и ведение списков и картотек польских граждан, проживавших в том или ином населенном пункте или районе, для распределения прибывавших в делегатуру продовольственных продуктов и одежды.

Кроме общей части, в отчет были включены:

1. Сведения об экономическом положении населения в Алтайском крае и условиях жизни польских граждан. В частности, решение проблем снабжения и питания оставалось весьма сложным. Помимо этого, определенную трудность составляло то, что «за деньги ничего нельзя было купить».

2. Сообщение о том, что Т. Ижицкий-Герман и В. Маттошко начали систематически вести «черный список», в который заносились фамилии польских граждан, в отношении которых были получены сведения о политической неблагонадежности, материалы, свидетельствующие о сотрудничестве с советскими властями, материалы о принадлежности к подпольным партиям (коммунистической) и враждебном отношении к режиму польского государства.

3. Информация о том, что гражданам, заподозренным в политической неблагонадежности и связях с местными властями, под благовидным предлогом отказывают в выдаче польских паспортов.

4. Информация о том, что советские власти выселили из Барнаула депортированных из Литовской ССР советских граждан польской национальности и расселили их в лесной местности на территории районов Алтайского края. В этом же разделе отчета сообщалось о мероприятиях по оказанию делегатурой помощи втайне от советской администрации. Посольство было поставлено в известность о деятельности по снабжению некоторых поляков — выселенных из Литвы советских граждан — документами, удостоверяющими их польское гражданство, и о направлении некоторых из них в Польскую армию[733]. Отмечается, что эта работа не имела широких масштабов, т. к. велась крайне осторожно.

5. Сообщение об оказании помощи Я. Ленкутис — советской гражданке из Литовской ССР, получившей от делегатуры 400 руб. через польского гражданина Залевского.

6. Сотрудникам делегатуры не удалось в указанный период отыскать семью бывшего министра Урбшиса.

7. Материалы о настроениях польских граждан, сотрудничестве некоторых из них с органами НКВД и изложение устной информации, предоставленной доверенным лицом делегатуры Жултовским, о действиях органов НКВД по отношению к польским гражданам и принуждение последних к сотрудничеству.

8. Доклад о проведенном совещании доверенных лиц и прочая информация[734].

Первое совещание доверенных лиц польского представительства по Алтайскому краю состоялось 22 марта 1942 г. В нем приняли участие 22 доверенных лица, остальные не имели возможности приехать. Совещание проводили В. Маттошко и Т. Ижицкий-Герман, которые ознакомили участников с основными требованиями и указаниями польского посольства. Речь шла в основном о проблемах, указанных выше[735].

Решение проблем, связанных с организацией дополнительного питания, было весьма затруднено. Из местных фондов почти ничего не выделялось, несмотря на распоряжения и постоянные обещания. Так, удалось получить распоряжение крайторготдела в горторготдел о снабжении продуктами питания детских учреждений в Барнауле в июне 1942 г. Но, несмотря на распоряжение вышестоящего учреждения, торготдел отказал в выдаче продуктов для 575 детей, мотивируя свой отказ нехваткой продуктов. Немедленное ходатайство в край-торготдел не помогло. Ситуацию несколько улучшало поступление продуктов из-за границы, хотя их и было недостаточно[736].

Со временем сотрудники представительства стали отмечать, что хотя внешне отношение к ним местной администрации остается прежним, тем не менее проявляется «довольно строгое… прикрепление польских граждан к местам проживания. Неделями ни один польский гражданин не мог покинуть Барнаул, не имея специального пропуска, выданного краевым отделением милиции, причем на изготовление пропуска уходило от двух до четырех дней. В принципе, запрет передвижения касался всех местностей, однако из сельской местности в город попасть было сравнительно легко»[737].

Уже в марте 1942 г. в деятельности представительства возник ряд проблем, одна из которых была связана с призывом польских граждан в Польскую армию, формируемую на территории СССР. Сотрудник представительства Д. Вайгетнер докладывал в 1-й отдел штаба Польских вооруженных сил, расположенный в Янги-Юле, о некоторых из них. Вопрос призыва «стоял на мертвой точке» в связи с заявлением начальника крайвоенкомата в Барнауле, отметившего, что хотя и имеет «некоторые мобилизационные инструкции», но дело перевозки польских граждан тормозят «транспортные причины», и что «ожидают приказа из министерства военных дел»[738]. Между тем желавших вступить в Польскую армию было достаточно много. «Все без исключения, даже содержащие на иждивении семью, стремятся вступить на службу в польские вооруженные силы. Это же настроение держится и среди меньшинств: украинцев, белорусов, евреев»[739].

Позитивное отношение советских властей к польским переселенцам продолжалось недолго. Уже с апреля 1942 г. начинает проявляться «значительная предвзятость», усилившаяся после первой и второй эвакуаций Польской армии и части гражданского населения через Иран с армией Андерса. Весьма показательно инструктивное письмо от 25 апреля 1942 г., подписанное зам. председателя СНК СССР и первым зам. наркома иностранных дел А. Я. Вышинским и адресованное исполнительным органам власти тех областей и краев, на территории которых работали представительства и доверенные лица польского посольства. С одной стороны, данный документ обозначил переход в политике советского руководства от тактики незначительных уступок посольству к курсу на свертывание масштабов деятельности представительств и ужесточение контроля над ними. С другой стороны, письмо показывает, что до этого момента местные власти относительно слабо следили за соответствием действий польских представителей «Положению о круге компетенции». А. Я. Вышинский рекомендовал местным руководителям впредь докладывать наверх о всех фактах превышения польскими представителями своих полномочий. Вероятно, советское правительство уже с этого времени начало искать предлог для ликвидации представительств. Характерно выраженное в документе враждебное отношение властей к деятельности католических священников при делегатурах. В письме местным властям предлагалось использовать большой перечень испытанных в ходе довоенных антирелигиозных кампаний формальных поводов для срыва проведения собраний верующих и отправления католических обрядов[740].

17 сентября 1942 г. исполкомом Алтайского краевого совета депутатов трудящихся было принято решение «О переселении из г. Барнаула польских граждан». В целях размещения рабочих, прибывающих для работы на завод С-10 и котлозавод НКТП, исполком крайсовета принял решение переселить проживающих в Барнауле польских граждан в районы лесозаготовок на предприятия лесозаготовительных трестов «Алтайлес» и «Запсибтранслес». Все помещения, которые освободят польские граждане, передавались заводу С-10 и котлозаводу для размещения в них прибывающих на завод рабочих и членов их семей. Для проведения переселения была создана «тройка» в составе председателя горсовета Есина, начальника краевого УНКВД Волошенко и директора завода С-10 Полиновского. «Тройке» вменялось в обязанность произвести переселение в пятидневный срок. Начальник краевого управления милиции Осипов должен был обеспечивать порядок охраны и общественной безопасности при переселении польских граждан на место назначения. Созданной «тройке» предоставлялось право мобилизации транспорта, принадлежащего учреждениям и предприятиям Барнаула, в размере, необходимом для перевозки имущества переселяемых польских граждан в установленный срок к железнодорожным станциям и пристаням. Было установлено, что все расходы по переселению польских граждан должны производиться за счет заводов. Было принято решение просить начальника Томской ж. д. дать инструкции 6-му отделению о выделении десяти вагонов из запаса НКПС для перевозки людей внутри отделения. Начальнику 6-го отделения Томской ж. д. Татарникову и начальнику пристани Барнаул Литвиненко предлагалось обеспечить перевозку переселяемых граждан к станциям и пристаням назначения. Управляющий трестом «Алтайлес» Усенко и начальник треста «Запсибтранлес» Меньшиков обязывались под личную ответственность обеспечить немедленную перевозку польских граждан и их имущества собственным транспортом от железнодорожных станций и пристаней к месту расселения, а также предоставить прибывшим работу на лесозаготовительных предприятиях не позднее чем через двое суток после их расселения[741].

Деятельность польских представительств в Западной Сибири завершилась летом 1942 г. Сотрудники делегатур обвинялись в антисоветских настроениях, агитации, сборе сведений и разведывательной деятельности, под которой подразумевался сбор данных об экономическом положении польских граждан, их заработной плате, прожиточном минимуме, жилищных условия, ценах на продукты и предметы первой необходимости. Упоминалось и об интересе делегатур к жизни «советских граждан польской национальности, высланных из Литовской ССР». Это в равной степени касалось барнаульской и новосибирской делегатур. В частности, Малиняк собрал много данных об экономике Новосибирской обл., в том числе местные газеты за три года и различную литературу о Сибири, ее экономике и природных богатствах[742]. Часть наиболее ценных материалов Малиняк в апреле 1942 г. взял с собой для передачи в посольство, остальные хранились в новосибирском представительстве у Лещинского до 11 июля 1942 г., а затем были перевезены в Барнаул для последующей отправки в Куйбышев, в посольство Польской республики. В момент ареста В. Маттошко и других сотрудников алтайского представительства упомянутые материалы хранились в помещении делегатуры, упакованные в ящик.

После суда сотрудники делегатуры, осужденные по ст. 58–6, 58–10, ч. 2, были выдворены за пределы СССР. 16 января 1943 г. советское правительство вновь лишило поляков польского гражданства, признав их гражданами СССР[743]. В связи с этим были изъяты выданные ранее польские паспорта и справки об освобождении из трудовых лагерей. Те, кто отказывался возвращать документы добровольно, подвергались репрессиям вплоть до тюремного заключения. Ликвидировались польские школы, детдома, пункты дополнительного питания, была официально запрещена деятельность польских представительств там, где они еще сохранялись. К этому времени уже не было ни барнаульской, ни тем более новосибирской делегатуры, закрытой еще раньше, чем первая. Новосибирская делегатура польского посольства не была включена в список официально признанных делегатур и, получив данные о продолжении ее деятельности, НКИД отдал указание облисполкому не продлять польскому делегату прописку. В конце марта это распоряжение было выполнено[744]. Из-за отсутствия условий для легального пребывания делегатуры в Новосибирске посольство отозвало Малиняка и его секретаря в Куйбышев. 31 марта 1942 г. делегат покинул город. С этого момента Новосибирская обл. перешла в сферу ответственности алтайского представительства до 13 июля 1942 г., когда большинство его сотрудников было арестовано[745]. Большинство сотрудников польского посольства также оказалось арестовано, а 25 апреля 1943 г. правительство Советского Союза официально разорвало отношения с польским правительством.

В дальнейшем к «бывшим польским гражданам», осужденным за преступления, совершенные на территории СССР, была применена амнистия в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 августа 1944 г.[746] Между Польшей и Советским Союзом 6 июля 1945 г. было подписано соглашение о праве лиц польской и еврейской национальностей, проживающих в Советском Союзе, отказаться от советского гражданства и эвакуироваться в Польшу, а также о праве лиц русской, украинской, белорусской, русинской и литовской национальностей, проживавших на территории Польши и эвакуированных в Советский Союз, отказаться от польского гражданства[747]. Вслед за этим последовал процесс реэвакуации польских граждан.

Следующим за польскими гражданами крупным «контингентом», принудительно переселенным в Сибирь, стали ссыльнопоселенцы из республик Прибалтики. Депортированные в июне 1941 г. из Прибалтики высылались на 20 лет как ссыльнопоселенцы, с поражением в гражданских правах (ссыльнопоселенцы не имели паспортов). В докладной записке от 5 сентября 1941 г. о расселении и трудовом устройстве ссыльнопоселенцев в Новосибирской обл., адресованной В. В. Чернышову, начальник УНКВД по Новосибирской области М. Ф. Ковшук-Бекман писал: «…в целях усиления режима по месту трудового устройства ссыльных и полноценного охвата их оперативным обслуживанием в связи с военным временем…» целесообразно было бы распространить на ссыльнопоселенцев режим, установленный положением о спецпоселках и трудовом устройстве «осадников», утвержденный постановлением СНК СССР от 29 декабря 1939 г., а также передать ссыльнопоселенцев в административное обслуживание комендатур по трудпоселению, в связи с чем реорганизовать районные и поселковые комендатуры в смешанные, именуя их в дальнейшем «комендатурами по труду и ссыльнопоселению»[748].

В справке старшего инспектора ОТСП ГУЛАГ Д. Гринберга от 26 января 1942 г. говорилось, что персональный учет ссыльнопоселенцев в местах их расселения был поручен 1-му спецотделу и должен производиться «в соответствии с инструкцией, объявленной в приказе НКВД СССР № 0143 от 1 июня 1939 г.». Проведение «переучета» этого «контингента» приказом наркома № 002559 от 20 сентября 1942 г. возлагалось на ОТСП. Как уже отмечалось, паспорта ссыльнопоселенцам не выдавались. Те же, что имелись у них на руках, подлежали изъятию и уничтожению органами НКВД и «заменялись соответствующими удостоверениями для этой категории лиц (ссыльных)». Ссыльнопоселенцы были обязаны в установленное время являться на регистрацию в органы НКВД. Самовольный выезд с места поселения рассматривался как побег из ссылки со всеми правовыми последствиями. За совершенные уголовные преступления ссыльнопоселенцы должны были привлекаться к ответственности «в общем порядке». Они имели право работать в государственных, кооперативных и других предприятиях и учреждениях, быть членами сельскохозяйственных, кустарно-промысловых и рыболовецких артелей, причем на них распространялось общее трудовое законодательство. Органы НКВД должны были помогать в подыскании работы ссыльнопоселенцам, которые самостоятельно не могли устроиться на работу. Им разрешалось вступать в брак с не ссыльнопоселенцами, а также получать государственное пособие по инвалидности по смете НКВД СССР[749].

На положение формально сохраняющих статус полноправных граждан СССР, но без права покидать место поселения, спецпереселенцы были переведены лишь в 1952 г. Основными документами, регламентировавшими их положение, являлись директивные указания и циркулярные инструкции НКВД СССР и ОТСП, в отличие от поляков, решение о содержании которых в ссылке принималось СНК СССР.

Специфика документов, определяющих пребывание на спецпоселении высланных из «вновь присоединенных территорий», состояла в том, что они, во-первых, зачастую касались не всех ссыльнопоселенцев, а лишь высланных из западных областей Украины и Белоруссии, а во-вторых, в их предельной краткости. Это вызывало недопонимание и вопросы у работников органов НКВД на местах. Так, в своей докладной записке «О выполнении директивы № 104 от 10 марта с/г по переучету контингентов Отдела труд- и спецпоселений (№ 97768) по состоянию на 20 октября 1943 г.» начальник УНКВД по Красноярскому краю И. П. Семенов писал: «…следует указать, что по ссыльнопоселенцам вообще не имеется утвержденного положения и других установленных для этой категории правил содержания в ссылке, тем более в системе райкомендатур ОТСП, что не создает необходимых условий в обслуживании»[750]. Естественно, что документы, устанавливавшие правила содержания в спецссылке, существовали. Ниже приводится их перечень (за исключением документов о направлении «спецконтингентов» в северные районы для использования их в рыбной промышленности): приказы НКВД СССР № 0143 от 1 июня 1939 г. и № 001223 от 11 октября 1939 г. «О высылке антисоветских элементов из Литвы, Латвии и Эстонии»[751], указание наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии от 21 мая 1941 г. «О мероприятиях по очистке Литовской ССР от антисоветского, уголовного и социально-опасного элемента»[752], директивное указание зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышова № 1684/б от 29 мая 1941 г. «О режиме для ссыльнопоселенцев», план мероприятий по этапированию, расселению и трудоустройству спецконтингентов, высылаемых из Литовской, Латвийской, Эстонской и Молдавской ССР от 14 июня 1941 г.[753], директивные указания зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышова № 30/6225/016 от 21 июня 1941 г. «О правах и обязанностях ссыльнопоселенцев»[754], № 30/6769/016 от 3 июля 1941 г., запрещающее перемещения ссыльнопоселенцев за пределы района поселения[755] и № 41/1585 от 13 сентября 1941 г.; указание ГУМ НКВД СССР № 32-Д/907 от 10 октября 1941 г., приказ НКВД СССР № 002559 от 20 ноября 1942 г. «Об усилении агентурно-оперативного обслуживания трудпоселенцев и спецпоселенцев»[756], директивное указание начальника ГУЛАГ НКВД СССР В. Г. Наседкина № 42/11923 от 18 декабря 1942 г. о проведении переучета «контингента», циркуляр № 104 от 10 марта 1943 г., постановление СНК СССР № 25 «О правовом положении спецпереселенцев» от 8 января 1945 г.[757] и т. д.

Несмотря на кажущееся обилие документов, они либо относились к вопросам учета и проведения переучетов (приказы НКВД СССР № 0143, № 002559, директивное указание № 42/11923, циркуляр № 104), либо копировали друг друга, либо отменяли. Здесь не указан еще один документ — проект «Положения о порядке применения ссылки на поселение для некоторых категорий преступников»[758], который, не будучи принят, хранится в фонде ОТСП/ОСП ГУЛАГ НКВД СССР. Однако примечательно, что официальные документы, определявшие права и обязанности ссыльнопоселенцев, во многом являлись прямой калькой с данного «Положения…», но об этом речь пойдет несколько ниже. Из всех приведенных приказов и указаний целесообразно будет рассмотреть ниже лишь наиболее значимые.

В «Плане мероприятий…» о регламентации пребывания в ссылке сказано лишь, что ссыльнопоселенцев следует направлять для работы на предприятия лесной промышленности, в совхозы и кустарно-промысловые артели, а их расселение возложить на НКВД — УНКВД по территориальности[759]. Основным же документом, который определял права и обязанности ссыльнопоселенцев и их взаимоотношения с властью, являлось указание № 30/6225/016 от 21 июня 1941 г. При этом оно, во-первых, являлось лишь дополнением к «ранее данным указаниям», а во-вторых, касалось ссыльнопоселенцев, высланных из западных областей Украины и Белоруссии. Согласно указанию, ссыльнопоселенцы имели право «передвигаться в пределах области поселения с ведома органов НКВД, в которых они состоят на учете. Работать как в государственных, так и в кооперативных предприятиях и учреждениях, быть членами артелей», причем место работы могло быть выбрано самим высланным или определялось «по указанию органов НКВД»[760], вступать в брак «как между собой, так и с другими гражданами»[761], получать пособие в случае нетрудоспособности. Если ссыльнопоселенец не мог самостоятельно найти себе работу, то органы НКВД обязаны были оказать ему содействие в трудоустройстве. На ссыльных распространялось общее уголовное и трудовое законодательство.

Паспорта ставших ссыльнопоселенцами лиц уничтожались, и их основным документом становилось удостоверение ссыльного, выдававшееся на 20 лет. Е. Ишутина описала в своем дневнике момент выдачи подобного удостоверения: «23.08.[1941] приехал начальник Угрозыска… Собрание. Нам вручил удостоверения с печатями о том, что мы ссыльные, в течение 20 лет не можем оставить Парабельского района. Я приняла это за шутку и сострила: „Как для начала — это не много!“… Мне ответили — вы совершенно правильно смотрите на вещи: сегодня один документ, завтра другой…»[762]

Поскольку свободное передвижение поселенцев было запрещено указанием НКВД СССР № 1684/б от 29 мая 1941 г., то п. 3, в котором говорилось об относительной свободе передвижения ссыльных, вступал в явное противоречие с вышеназванным документом. В связи с этим было разослано указание № 30/6769/016 от 3 июля 1941 г., содержание которого приводится полностью: «Впредь до особого распоряжения запрещается выезд ссыльно-поселенцев из района поселения. Самовольный выезд с места поселения рассматривать как побег. Пункт 3 указания НКВД СССР № 30/6225/016 от 21 июня 1941 года — отменяется»[763]. В упоминавшемся ранее «Положении…» напротив п. 13, подпункта «а», в котором речь шла о свободе передвижения ссыльных в пределах области поселения, имеется надпись от руки: «отменен»[764].

Необходимо рассмотреть этот документ более детально, опустив общую часть и большую долю раздела о порядке направления в ссылку, учета и регистрации. Раздел III «Обязанности и права ссыльных» мало отличается от текста указания № 30/6225/016. В п. 14 оговаривается, что за нарушение правил явки на регистрацию ссыльные могут быть оштрафованы на сумму до 100 руб., либо подвергнуты аресту сроком до 30 суток или привлечены к уголовной ответственности. Согласно «Положению…» (раздел III, п. 16), органы НКВД могли «в отдельных случаях… возбуждать ходатайство перед Особым Совещанием… о сокращении срока для тех ссыльных, которые пробыли в ссылке не менее 10 лет и за это время проявили себя с положительной стороны»[765]. Предположительно, подобным правом сотрудники органов НКВД пользовались только для своих осведомителей, агентурного «актива».

Указание № 30/6225/016, вероятно, вызвало некоторое замешательство на местах. Именно в этой связи 13 сентября 1941 г. В. В. Чернышов направил М. Ф. Ковшуку-Бекману разъяснение о том, что «ссыльнопоселенцы не могут быть приравнены к „административно-высланным“», и поэтому постановление СНК СССР № 2122/617 сс от 29 декабря 1939 г. на них не распространяется[766]. Отмеченное обстоятельство соответствовало ранее принятым документам. Так, согласно постановлению ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 16 мая 1941 г., депортации из республик Прибалтики по форме осуществления репрессии являлись судебной высылкой[767]. Однако в запросе зам. Прокурора Эстонской ССР по спецделам Никифорова зам. Прокурора СССР Вавилову от 24 февраля 1947 г. депортированные из Эстонской ССР 14 июня 1941 г. определялись как «административно высланные», что вполне соответствовало реальному положению дел, т. к. ни один из них не был осужден, и фактически основанием для высылки служил все тот же принцип «социальной опасности». По сути, это были административно высланные, к которым применили режим ссыльнопоселения: 20-летний срок ссылки, удостоверение ссыльнопоселенца вместо паспорта и пр.

Разъяснение В. В. Чернышова региональному УНКВД все же не дало четкого определения того, каковы должны быть функции спец-комендатур по содержанию ссыльнопоселенцев. Начальник ОТСП по Новосибирской области Бурлака в своей докладной записке «Об оперативном обслуживании и трудоиспользовании ссыльнопоселенцев» от 30 октября 1942 г. писал: «Руководствуясь директивными указаниями Замнаркома внутдел СССР… тов. Круглова от 30/5–1941 за № 1684/б (так в документе, это указание датировано 29 мая 1941 г. — В. С.) о том, что ссыльнопоселенцы обслуживаются в соответствии с приказом НКВД СССР № 0143–1939 г. и разъяснениями замнарком-внутдел… тов. Чернышова от 13.09–1941 года за № 41/1585 о том, что ссыльнопоселенцы не могут быть приравнены к спецпереселенцам. А также в связи с неполучением на протяжении истекшего года указаний из ОТСП ГУЛАГа… о задачах ОТСП в обслуживании этого контингента и неполучением до сих пор никаких указаний о задачах отдела в обслуживании ссыльнопоселенцев и отчетности перед НКВД СССР, ОТСП не занимался обслуживанием этого контингента»[768]. Таким образом, ссыльнопоселенцы, расселенные в Новосибирской обл., «были приняты в обслуживание» лишь в феврале 1943 г.[769]

В 1944 г., в соответствии с положением об отделе спецпоселений ГУЛАГ НКВД СССР № 0049 от 12 января 1944 г., ОТСП НКВД СССР был реорганизован в Отдел спецпоселений (ОСП). В связи с этим был упразднен ряд наименований, таких как «трудпоселенцы», «ссыльнопоселенцы», «трудпоселки» и «трудссылка». Теперь «труд-поселенцы (бывшие кулаки)» становились «спецпереселенцами (бывшими кулаками)», «ссыльнопоселенцы» — «спецпереселенцами (ссыльными из Молдавской и Прибалтийских республик)»[770]. Однако, кроме названий, ничего не изменилось. 17 августа 1944 г. был организован ОСП НКВД СССР. Основанием для создания самостоятельного отдела в составе НКВД послужило «значительное переселение за время Отечественной войны новых контингентов…». Функции отдела включали содействие трудовому и хозяйственно-бытовому устройству спецпереселенцев, их «оперативное чекистское обслуживание», а также учет и административный надзор за ними в местах расселения. На 5 сентября 1944 г. на попечении отдела находилось 2 млн 225 тыс. спецпереселенцев из различных «контингентов»[771].

В том же 1944 г. на места было отправлено разъяснение о том, кто из членов разрозненных в результате высылки семей подлежит розыску и соединению. Согласно этому документу органы НКВД должны были разыскивать и соединять ссыльнопоселенцев, состоявших в следующем родстве: «А) родителей и несовершеннолетних детей; Б) родителей и совершеннолетних детей, если родители до переселения находились на их иждивении или имели с ними общее хозяйство; В) мужей и жен; Г) нетрудоспособных и несовершеннолетних спецпереселенцев и их родственников, на иждивении которых они находились до переселения или тех, которые могут их взять на свое иждивение в настоящее время»[772]. Розыск мог быть инициирован по заявлению кого-либо из вышеперечисленных родственников. Вопрос о переселении решался органами НКВД, исходя из «состояния хозяйственно-трудового устройства соединяемых, их желания и целесообразности»[773].

Следующий документ, регламентировавший условия жизни и устанавливавший положение «ссыльнопоселенцев», был принят лишь через год — в январе 1945 г. Постановление СНК СССР № 35 от 8 января 1945 г. «О правовом положении спецпереселенцев»[774] немногим отличалось от более ранних документов по данному вопросу. Его принятие, на наш взгляд, обусловливалось лишь увеличением числа «спецпереселенцев» за счет т. н. новых контингентов и необходимостью в унифицированном оформлении их правового положения.

Если в первые годы пребывания в ссылке государство устанавливало и оговаривало именно режим пребывания на спецпоселении, то в последующем, в связи с увеличением числа различных «спецконтингентов», акцент был перенесен на регламентацию агентурно-оперативной работы спецорганов. К сожалению, почти все документы, связанные с этим кругом проблем, до сих пор являются секретными. Однако из косвенных источников известно о существовании циркуляра НКВД и НКГБ № 203/89, принятого в 1944 г., по которому соответствующие органы на местах должны были увеличить число агентов и осведомителей среди «спецпереселенцев»[775].

Еще одной важной стороной взаимоотношений государственных органов и спецпереселенцев являлась уголовная ответственность последних за всевозможные нарушения и преступления. В регламентирующих документах оговаривалось, что ссыльнопоселенцы привлекаются к уголовной ответственности в общем порядке. Однако о том, как именно проходили суды и были ли они вообще, в источниках не упоминается. Тем не менее в воспоминаниях самих спецпереселенцев упоминания об этом встречаются нередко. Чаще всего ссыльные осуждались за расхищение социалистической собственности, прогулы и другие мелкие правонарушения. Д. Гринкевичюте в своих воспоминаниях пишет о суде над ней за кражу нескольких досок. «Суд происходил в соседнем бараке, — пишет она. — Стоял стол, покрытый красной материей. На скамье подсудимых нас сидело семеро. Пятеро за доски, двое за хлеб. …За полчаса судья опросил шесть человек и обратился ко мне…

Никто не думал о величине наказания… Год или десять лет — все равно. В лагерь… погонят по снегу 50 км. Всем ясно, в том числе и судьям, что никто туда не дойдет. Каким бы ни был приговор — это смерть. Приговор: за хлеб по три года. За доски — всем по году. Меня оправдать за признание…»[776]

О. Меркине судили за опоздание на работу. По ее свидетельству, дела так же «разбирались» очень быстро, как это происходило и в случае, описанном Д. Гринкевичюте. «За рыбешку голодным детям, за доску с легкостью давали год-два тюрьмы». Автора оправдали благодаря ходатайству одного из местных начальников[777].

Согласно докладной записке начальника УНКВД по Новосибирской области Ф. Г. Петровского от 3 марта 1945 г., результатами следственной работы спецорганов стали заведенные на спецпереселенцев 97 следственных дел, на основании которых к ответственности было привлечено 115 чел. Все привлеченные к уголовной ответственности в IV квартале 1944 г. в области подразделялись по видам совершенных преступлений на следующие группы (табл. 1):

Таблица 1

Численность спецпереселенцев, привлеченных к уголовной ответственности в IV квартале 1944 г. в новосибирской обл.[778]

Рассмотрев основные документы, касающиеся ссыльнопоселенцев, можно сделать следующие выводы. Депортации из республик Прибалтики и Молдавской ССР были проведены как бы «походя», т. е. не планировались заранее. Решение об их проведении возникло в некоторой степени спонтанно, после докладной записки наркома госбезопасности Литовской ССР Гладкова (напомним, что постановление о высылке из республик Прибалтики и Молдавии до сих пор не найдено и, весьма вероятно, не существовало вовсе). О такой возможности упоминает А. Э. Гурьянов, считающий, однако, маловероятным, «чтобы операция по высылке из Прибалтики и Молдавии, довольно существенно отличающаяся от предшествующих депортаций… могла быть проведена без соответствующего решения высших органов власти СССР, лишь на основании Постановления для западных областей УССР»[779]. Поэтому регулирование положения данной категории ссыльных не было достаточно отработано. В связи с этим органы на местах в Сибири не всегда понимали, что именно им следует делать, и часто попросту снимали с себя всякую ответственность по вопросам, связанным с положением ссыльнопоселенцев на спецпоселении.

1 сентября 1941 г. появилось «Положение об отделе спецпоселений НКВД СССР», согласно которому ОСП НКВД СССР должен был осуществлять разработку мероприятий по переселению жителей СССР немецкой национальности в глубинные районы для расселения и трудового устройства. В его функции входило разрабатывать по указанию НКВД СССР «планы переселения немцев и других контингентов по отдельным республикам, краям, областям», директивные указания и инструкции по проведению переселения и расселения спецконтингентов. Посредством аппаратов НКВД — УНКВД (отделы, отделения и инспекции трудспецпоселений) и инспекторского аппарата ОСП обязывался наблюдать за ходом самого расселения и дальнейшим устройством спецпереселенцев.

Совместно с органами НКЗем, Переселенческого управления и другими ведомствами ОСП должен был разрабатывать подготовительные мероприятия по местам расселения для приема и размещения переселяемых «контингентов». Кроме того, сотрудники отдела спецпоселений обязывались производить «систематические плановые обследования» районов заселения как непосредственно, так и совместно с органами НКЗем, Переселенческим управлением и другими заинтересованными ведомствами. В компетенцию отдела входило также составление совместно с Транспортным управлением НКВД оперативных планов перебросок «контингентов» и контроль над реализацией этих планов, разработка смет расходов на переброску, проведение оперативных совещаний заинтересованных органов по вопросам, связанным с перемещением и расселением «жителей немецкой национальности и других контингентов», разработка и проведение мероприятий, которые позволили бы улучшить выполнение указанных работ. В части, связанной с оперативными мероприятиями, ОСП предстояло работать в контакте с соответствующими оперативными управлениями и отделами НКВД СССР[780]. ОСП НКВД СССР действовал параллельно с ОТСП ГУЛАГ НКВД СССР. 14 ноября 1942 г. ОСП был упразднен, его функции переданы ОТСП ГУЛАГ НКВД СССР[781].

22 декабря 1943 г. НКВД был издан приказ № 001766 «Об организации комендатур спецпоселений УНКВД Алтайского, Красноярского краев, Новосибирской и Омской областей». Для усиления агентурно-оперативной работы, учета и наблюдения за трудовым устройством спецпереселенцев ОТСП вышеназванных территорий переформировывались в комендатуры специальных поселений. 7 февраля 1944 г. вступил в силу приказ наркома внутренних дел № 00127 «О введении в действие положения о районных и поселковых спецкомендатурах НКВД». На спецкомендатуры среди прочих возлагались задачи агентурно-оперативного обслуживания спецпереселенцев по предупреждению побегов, розыску, выявлению антисоветских и уголовных элементов, ведению агентурных разработок и дел, связанных с преступлениями, которые совершались спецпереселенцами. Положение распространялось и на депортированных немцев, и калмыков, которым, как и другим категориям спецпереселенцев, запрещалось отлучаться за пределы территории своего сельсовета. Исключение составляли случаи, когда это было связано с посещением места работы. Самовольные отлучки из районов спецпоселения более чем на 24 часа карались как уголовные преступления, а в паспортах спецпереселенцев делались пометки «действителен для проживания в … районе (городе)».

26 февраля 1944 г. вышел приказ наркома внутренних дел за № 00183 «О порядке выдачи паспортов спецпереселенцам», на основании которого теперь переселенцам, прибывшим в места поселения с паспортами, в графе «Особые отметки» делалась запись: «Разрешено проживание в пределах … области (края)». Если депортируемые расселялись в сельской местности, где не было паспортной системы, и ранее паспортов не получали, то на новых местах паспорта им не выдавались. Они проживали без паспортов, на общих с другими гражданами основаниях. В случае если спецпереселенцы прибывали в такие местности с паспортами, их изымали[782].

В ноябре 1942 г. на немцев, ссыльнопоселенцев и спецпереселенцев из Западной Украины и Белоруссии, переселенных в районы Нарымского округа в 1941–1942 гг., был распространен режим, ранее существовавший для спецпереселенцев-«кулаков». На заседании бюро Новосибирского обкома ВКП(б) 18 ноября 1942 г. было принято решение «О закреплении спецпереселенцев в районах Нарымского округа на постоянное местожительство». В нем говорилось, что, поскольку спецпереселенцы никакими правилами режима при передвижении не ограничены, они, пользуясь безрежимностью, не закрепляются в местах вселения, не обзаводятся никаким хозяйством, не строят жилья, а многие не хотят заниматься «общественно-полезным трудом»; часть их живет за счет «спекуляции» и является «тяжким бременем для основного населения Нарыма». Поэтому отныне свободное передвижение спецпереселенцев по округу запрещалось, в особенности переезд их в районы с ограниченным запасом продовольствия. Это решение положило начало распространению на «новые контингенты» ранее существовавшего уже с 1930-х гг. режима спецпоселений[783].

Закреплению спецпереселенцев на новых местах жительства нередко мешали действия местных властей. Последние, не считаясь с интересами «контингентов», перебрасывали их из одного района в другой на протяжении всего военного времени, исходя прежде всего из производственных соображений. Именно беспрерывные переброски и отсутствие усадебной земли под постройки отбивали у спецпереселенцев всякую инициативу к строительству. К тому же самостоятельно выстроенные дома нередко отбирались руководством предприятия под служебные и другие надобности[784].

В конце 1943 г. начался период юридического оформления нормативно-правовой и организационной базы системы спецпоселений и ее реорганизации. Первым свидетельством такой реорганизации можно считать приказ наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии от 22 ноября 1943 г. Данным нормативным актом система действующих ОТСП реформировалась в новую систему специальных отделов с новым штатным расписанием, сохраняя при этом все функции ОСП. На практике это представляло собой подготовку к формированию новой системы наблюдения за «спецконтингентом»[785].

В результате реорганизации органов НКВД в марте 1944 г. ОСП и ОТСП были преобразованы в ОТСП НКВД СССР, ставший самостоятельным отделом, выведенным из системы ГУЛАГ НКВД. По мнению А. А. Шадта, причинами данных изменений, т. е. образования отдельного подразделения, является то, что, несмотря на всевозможные правовые ограничения, спецпереселенцы не являлись заключенными и распространение на них режима ГУЛАГ НКВД и особых ограничений, предусмотренных для ИТЛ, оказалось нецелесообразным. Новый отдел занялся активной деятельностью по обеспечению режима спецпоселения[786].

По мнению В. И. Бруля, депортация калмыков показывает, что действия советского руководства не всегда были логичны, часто импульсивны и не поддавались прогнозированию. В 1943 г. правительством было принято несколько решений о выделении средств на восстановление Калмыкии и помощь калмыцкому населению. Последнее из них датировано 8 декабря 1943 г., а уже через неполные три недели началось поголовное выселение калмыков в Сибирь. Мотивы такого поведения высшего руководства страны до сих пор неизвестны и ждут исследования[787].

В Указе Президиума Верховного Совета СССР «О ликвидации Калмыцкой АССР и образовании Астраханской области в составе РСФСР» от 27 декабря 1943 г. названы официальные «причины», по которым депортируется калмыцкое население. Президиум Верховного Совета СССР постановил ликвидировать Калмыцкую АССР и переселить всех калмыков, проживавших на ее территории, в другие районы СССР[788]. В свою очередь, один из представителей «калмыцкого контингента», писатель Д. Кугультинов утверждал, что в переселении главную роль сыграло не предательство калмыков, а их малочисленность[789].

Как известно, калмыки не были единственным «наказанным народом». 6 мая 1944 г. наркомы внутренних дел республик, начальники УНКВД краев и областей, начальники ИТЛ НКВД, начальники УИТЛК — ОИТК НКВД — УНКВД и начальники ОСП НКВДУНКВД были ознакомлены с циркуляром за подписями В. И. Молотова и Я. Чаадаева. Этот документ касался не только калмыков, но также чеченцев, ингушей, балкарцев и карачаевцев. Речь шла о том, чтобы при освобождении они направлялись на постоянное местожительство в края и области, куда уже были высланы их соотечественники. Направление заключенных указанных категорий в другие области, края и республики категорически воспрещалось. В целях установления местожительства семей или родственников, освобождающихся от последних не позже чем за три месяца до освобождения, следовало получить сведения о наличии семей и родственников с указанием места, где они находятся. Фамилии и адреса родственников заключенных следовало немедленно сообщить в ОСП НКВД — УНКВД областей, краев и республик, на территории которых расселялись данные категории спецпереселенцев, для проверки, «находятся ли эти лица на их территории и сообщения тюрьме, лагерю или колонии результатов проверки и точного адреса, куда должны быть направлены на соединение с семьями или родственниками освобождаемые заключенные»[790]. Подобные запросы подлежали немедленному исполнению отделами спецпоселения НКВД — УНКВД. В случае если ответ не приходил своевременно, освобождение не должно было приостанавливаться, а освобождаемые направлялись в места расселения своего «контингента». Если же родственников или данных о точном месте их нахождения не было, тогда местом вселения для калмыков был определен Асиновский район (ст. Асино Томской ж. д.), входивший тогда в Новосибирскую обл. Из мест заключения в адрес соответствующего отдела спецпоселений должно было сообщаться о том, что на учет должны прибыть «бывшие заключенные такие-то, выбывшие тогда-то».

Отделам спецпоселений НКВД — УНКВД прибывших к ним бывших заключенных калмыков и пр. предлагалось «брать на учет как спецпереселенцев» и принимать соответствующие меры к их хозяйственному и трудовому устройству, семейных или имеющих родственников — по месту жительства их семьи, одиночек — по своему усмотрению. В тех случаях, когда ОСП будет установлено, что семьи прибывших из мест заключения калмыков не подвергались принудительному переселению, отделам следовало после «водворения указанных лиц на поселение» немедленно ставить перед НКВД — УНКВД республики, края или области вопрос о том, где находятся их семьи, о направлении этих семей в порядке спецпереселения для соединения и совместного проживания с прибывшими из мест заключения.

Действие указанного циркуляра не распространялось на представителей перечисленных выше национальностей, освобождавшихся на основании п. 2 директивы НКВД и Прокуратуры СССР № 185 от 29 апреля 1942 г. Эта категория граждан должна была оставаться в лагере до конца войны на положении вольнонаемных.

После расселения начинался процесс оформления личных дел спецпереселенцев-калмыков. Эти дела велись горрайотделами (отделениями) МВД и ОСП МВД — УМВД по подчиненным непосредственно им спецкомендатурам. Личное дело должно было содержать обязательный перечень документов: справку об основании к выселению и содержанию на спецпоселении, анкету с фотографией, расписки об объявлении выселенцу постановлений СНК СССР № 35 от 8 января 1945 г. и Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 г., постановление о наложении административных взысканий (арест, штраф и т. п.), справки по заслуживающим внимания агентурным донесениям и другие компрометирующие материалы, заявления об изменениях, происходящих в составе семьи спецпереселенца (рождение, смерть, брак и др.), и изменении места жительства, материалы о привлечении к уголовной ответственности (копии обвинительного заключения и приговора). Все документы помещались в личное дело спецпереселенца в вышеуказанном порядке, личные бумаги, отобранные у калмыков, приобщались к личным делам по описи и в отдельном пакете. Анкета спецпереселенца, заполнявшаяся каждым совершеннолетним калмыком, включала следующие пункты: фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, место и время высылки, место вселения, служба в армии, пребывание в плену, участие в Калмыцком корпусе, награды, партийность, образование, специальность, место работы на момент анкетирования, пребывание за границей, судимости и состав семьи, причем отдельно указывались родственники, проживающие отдельно, и, если таковые имелись, проживающие вне спецпоселения[791].

Большинство нормативных документов, имеющих отношение к спецпереселенцам-калмыкам, касалось и немецкого «контингента», либо повторяло составленные ранее по отношению к немцам. В частности, «Правила по хозяйственному и трудовому устройству спецпереселенцев…» от 9 марта 1944 г. распространялись на немцев, калмыков и представителей прочих «наказанных» народов. В этом документе речь шла о том, что все трудоспособные спецпереселенцы должны быть трудоустроены в самые короткие сроки. Хозяйственное и трудовое устройство всех перечисленных категорий спецпереселенцев осуществлялось совнаркомами союзных и автономных республик, краевыми и областными исполкомами советов депутатов трудящихся в соответствии с решениями СНК СССР.

Органам НКВД предписывалось, как и прежде, оказывать спецпереселенцам содействие в хозяйственном и трудовом устройстве. Наркомы внутренних дел и начальники управлений НКВД обязывались ставить перед республиканскими, краевыми, областными организациями вопросы о наделении спецпереселенцев приусадебными участками для строительства жилья и создания огородов с финансированием этих мероприятий через банки в порядке ссуд, доводить до сведения местных партийных и советских органов о всех возникающих затруднениях в деле хозяйственного и трудового устройства спецпереселенцев, если устранение этих затруднений находится в компетенции указанных органов, докладывать НКВД СССР о возникновении вопросов, связанных с хозяйственным и трудовым устройством спецпереселенцев, если эти вопросы требуют решения центральных правительственных органов[792].

В «целях наиболее правильного хозяйственного и трудового устройства спецпереселенцев, а также исключения возможности проникновения враждебных элементов на оборонные и промышленные предприятия» районные и поселковые спецкомендатуры проводили «отбор» спецпереселенцев по следующим группам: А — все «социально опасные» элементы, Б — «не являющиеся по своему составу социально опасными», в т. ч. члены и кандидаты ВКП(б), члены ВЛКСМ, бывшие сотрудники органов НКВД, ответственные работники и т. п. По результатам «отбора» для второй группы спецпереселенцев должны были быть созданы «наиболее благоприятные условия трудового устройства», в т. ч. первоочередное предоставление возможности устройства на работу по своей производственной квалификации или специальности, предоставление работы не только в районах расселения, но и в пределах других районов данной области или края [с разрешения начальника УНКВД области (края)], а также разрешение самостоятельного устройства на работу в пределах своего района расселения с обязательным уведомлением об этом спецкомендатур. Хозяйственное и трудовое устройство «социально опасной» части спецпереселенцев проводилось в условиях, обеспечивающих постоянный и усиленный контроль над ними со стороны органов НКВД. Трудоустройство должно было производиться только в районах их расселения, допускалось использование на работах не по специальности и не допускались «самостоятельные переходы с одной работы на другую без разрешения спецкомендатур НКВД». В течение двух лет со дня расселения спецпереселенцам запрещалось вступать в промыслово-охотничьи артели и заниматься индивидуальной охотой на зверя и птицу.

* * *

Остановимся на некоторых общих для всех этнических групп депортированных проблемах. Спецконтингенты, переселенные в Западную Сибирь в первой половине 1940-х гг., не были однородными в глазах местной администрации. Внутри каждого из них постепенно создавалась иерархия статусов по возрастным, профессиональным, социальным категориям и по степени интереса к ним властей. Ранее неоднократно отмечалось, что «бывшие польские граждане» не составляли единой категории изначально, будучи разделенными на «осадников» и «лесников» («стражников»), «беженцев», «административно-высланных» (которые, впрочем, в Западную Сибирь не попали) и «ссыльнопоселенцев». Для указанных категорий предусматривался особый режим: «осадники» и «беженцы» даже расселялись в разных спецпоселках, «ссыльнопоселенцы» считались выселенными в судебном порядке, для них предусматривался более строгий режим, в частности изымались паспорта.

В местах вселения статусные определяющие, как правило, формировались и закреплялись местными органами власти, прежде всего исходившими из критерия полезности (различного отношения к труду и способности к выполнению производственных норм). Так, спецпереселенцы «осадники», представленные в основном сельским населением, привычным к крестьянскому и вообще физическому труду, с первых дней демонстрировали хорошие производственные результаты, готовность работать. В докладе о состоянии спецпоселков Новосибирской обл. за I квартал 1941 г., составленном начальником областного Управления исправительно-трудовых лагерей и колоний (УИТЛК) НКВД Копаевым и начальником ОТП УИТЛК НКВД Бурлакой для начальника ОТСП ГУЛАГ НКВД М. В. Конрадова отмечалось, что: «Политико-моральное состояние большинства осадников оседлое, бодрое, работоспособное»[793].

Трудоиспользование спецпереселенцев «беженцев», которые воспринимались не как враги, а как интернированные эмигранты, вызвало ряд проблем, связанных с тем, что большая часть этого контингента была представлена городским населением, не имеющим представления о сельскохозяйственном труде и склонным активно бороться за предоставление более сносных условий существования и работы по специальности. Таковы были основные требования «беженцев», устроивших «волынку» в Томасинлаге в августе 1940 г. Справки о расселении и хозяйственном устройстве этой группы «бывших польских граждан» пестрят замечаниями о нежелании, а то и неспособности работать. Так, в пос. Белый Яр (территория современной Томской обл.) в январе 1941 г. бригада спецпереселенцев «беженцев» из 31 чел. за месяц заработала по 81 копейке на каждого[794].

Следует отметить, что указанная проблема существовала во всех этнических контингентах. Горожане-специалисты требовали более квалифицированной работы, однако в условиях спецпоселения и военного времени далеко не всем ее можно было предоставить. Особой категорией спецпереселенцев считались специалисты сельского хозяйства, в которых нуждались сибирские колхозы. Они получали работу в первые же дни после вселения, пользовались различными льготами. Вследствие этого уровень жизни таких специалистов был выше, а настроения лояльнее и к действиям местной администрации, и к политике государства в целом.

Внутри немецкого и калмыцкого «контингентов» необходимо выделить также оказавшихся в качестве спецпереселенцев членов и кандидатов ВКП(б), комсомольцев, бывших работников органов НКВД и НКГБ и военнослужащих. Все перечисленные категории должны были получать преимущества при расселении и устройстве на работу, однако их настроения не были однозначными. В информационных и докладных записках фиксируются прямо противоположные действия и высказывания вновь прибывших, особенно это касалось ряда номенклатурных работников (нередко рассчитывавших получить должность в тех же структурах).

В докладной записке о хозяйственном и трудовом устройстве спецпереселенцев калмыков в Алтайском крае от 10 февраля 1944 г., направленной начальнику ГУЛАГ НКВД В. Г. Наседкину, отмечалось: «С эшелоном № 412 в Тальменский район прибыл бывший председатель райисполкома Голганов, член ВКП(б), который на 2-й день, как устроил свою семью, явился к начальнику Лестранхоза и заявил: семьи калмыков уже устроились, за теплый прием и хорошее обеспечение квартирами мы вас благодарим, а теперь давайте нам работу, чтобы не пропадало зря военное время, стране нужен лес. После чего с согласия начальника ЛТХ организовал бригаду из спецпереселенцев и вышел с ними на работу». «В том же Лестранхозе спецпереселенец калмык, бывший начальник РО НКВД[,] награжденный медалью „За отвагу“[,] организовал две бригады грузчиков и во главе их сам вышел на погрузку леса. Бригады, организованные им, с первых дней стали выполнять нормы выработки на 75–80 %»[795].

Вместе с тем в записке отмечались и «враждебные проявления»: «После получения установленного продпайка бывший работник ИТК Сантуев Манджи среди калмыков заявил: теперь нашим калмыкам придется погибать. Если бы власть не была заинтересована в гибели калмыков, то нас переселили бы со всем нажитым добром, а то вот за все, что мы оставили дома дали 8 кг муки, 2 кг крупы и по 1 кг мяса…»[796]

Семьям польских военнослужащих в СССР оказывалась материальная помощь в том же порядке, как и семьям красноармейцев, выплачивались пособия и пенсии, предоставлялись налоговые и другие льготы, улучшались жилищные условия, обеспечивались земельные участки под огороды и пр.[797] Но необходимо отметить, что, во-первых, польские граждане формально перестали быть спецпереселенцами после амнистии 12 августа 1941 г., во-вторых, благосклонность к ним советских властей была переменчива.

Если для периода крестьянской ссылки характерно особое отношение к молодежи, то в первой половине 1940-х гг. сложилась несколько иная ситуация. Директивные органы рекомендовали отделам спецпоселений и комендантам в массовом порядке отказывать спецпереселенцам в их просьбах «об отпуске на учебу в высшие и среднетехнические учебные заведения»[798]. Таким образом, у молодежи этнических спецпереселенцев не было возможности освободиться из спецпоселков, даже если о них не было никаких компрометирующих сведений. Тем не менее молодые люди, уже имевшие определенный образовательный уровень (чаще всего из польского, прибалтийского или немецкого контингентов), могли улучшить свое материальное положение, окончив курсы (как правило, в районах расселения) и устроившись на более высокооплачиваемую работу, хотя при этом их карьерные возможности были ограничены.

Старики, дети, инвалиды и пр. нетрудоспособные или «ограниченно трудоспособные» спецпереселенцы (для последней группы часто не были организованы более легкие работы) выделялись в единую категорию «иждивенцев». Неработающие получали минимальный паек, однако в отдельных случаях им должны были выделяться также и пособия от комендатур. Инвалидов и детей рекомендовалось направлять в специализированные дома. На практике «иждивенцы», вне зависимости от того, к какому из этнических контингентов они принадлежали, оказывались наиболее социально незащищенными. «Ограниченно трудоспособным» пособия не назначались даже при отсутствии работ, дети нередко работали наравне со взрослыми, а для инвалидов то не было мест, то отсутствовал транспорт, чтобы доставить их в дома инвалидов[799].

К группе «социально опасных» спецпереселенцев спецорганы относили тех, кто позволял себе резкие высказывания в отношении выселения, своего положения, государственной политики СССР и его перспектив в войне. Они попадали в агентурные разработки, далее чаще всего под суд (как правило, по ст. 58–10, 58–11, 58–6 и т. п.). Из их же числа составлялись «раскрываемые» органами НКВД «контрреволюционные группировки». Из калмыцкого «контингента» в данный разряд попадали также участники Калмыцкого корпуса и представители «бандформирований», наблюдение за которыми велось с первых дней появления их на спецпоселении. Другой стороной медали оказывались осведомители и агенты: одни выступали поставщиками первичной информации, другие занимались разработкой агентурных дел.

В целом можно отметить, что неофициальная градация спецпереселенческих статусов базировалась на двух основаниях: способность к работе и востребованность специальности, и «социальная опасность» (другими словами, степень лояльности к режиму того или иного депортированного).

Контроль над хозяйственным и трудовым устройством спецпереселенцев осуществлялся отделами спецпоселений НКВД. Цели контроля определялись как недопущение самовольного перехода «неблагонадежной» части спецпереселенцев с одного места работы или службы на другое, перебросок «спецконтингентов» по распоряжению администрации предприятий с одного предприятия на другое, расположенное вне пунктов расселения спецпереселенцев, а также «устранение обнаруженных недочетов в деле хозяйственного и трудового устройства».

Учет спецпереселенцев находился в ведении районных и поселковых спецкомендатур. Очередное положение о работе упомянутых структур вступило в силу с 7 февраля 1944 г. Согласно этому документу, районные и поселковые комендатуры являлись «аппаратами НКВД» по обслуживанию всех категорий спецпереселенцев — от «бывших кулаков» до калмыков и представителей других «наказанных народов». Районные спецкомендатуры располагались в районных центрах при РО НКВД, причем начальник комендатуры был также заместителем начальника РО НКВД по обслуживанию спецпереселенцев. Районные комендатуры подчинялись ОСП НКВД — УНКВД и ОСП ГУЛАГ НКВД СССР. Поселковые комендатуры дислоцировались в центрах расселения спецпереселенцев, ими обслуживаемых, и подчинялись районным комендатурам, где их не было — РО НКВД. Работники комендатур приравнивались к соответствующим им по должности сотрудникам аппаратов НКВД — УНКВД. Начальники районных комендатур назначались, перемещались и увольнялись приказами НКВД СССР, все прочие сотрудники — приказами НКВД — УНКВД.

В зависимости от количества семей спецпереселенцев для районных спецкомендатур устанавливались четыре категории типовых штатов, для поселковых — две (табл. 2). В районах, где расселено менее 400 семей спецпереселенцев, райспецкомендатуры не создавались, поселковые комендатуры подчинялись непосредственно НКВД и являлись отдельными поселковыми спецкомендатурами. При наличии менее 300 семей спецпереселенцев последние обслуживались одним комендантом поселковой спецкомендатуры.

Таблица 2

Категории типовых штатов спецкомендатур[800]

Основными задачами районных и поселковых комендатур определялись агентурно-оперативное обслуживание спецпереселенцев по предупреждению побегов, розыску бежавших, выявлению антисоветских и уголовных элементов, а также отрицательных политических настроений, борьба с побегами и производство дознания по делам о побегах с места расселения, осуществление административных и организационных мероприятий, связанных с соблюдением установленного режима и содействием хозяйственному и трудовому устройству, посемейный и персональный учет спецпереселенцев и контроль над их передвижением в районах расселения. В соответствии с перечисленными задачами районные комендатуры должны были составлять планы расстановки и вербовки осведомительной сети, вербовать наиболее ценных осведомителей, оформлять их личные дела и вести учет их работы; вести агентурные разработки и формуляры по преступлениям спецпереселенцев, за исключением дел о контрреволюционных преступлениях и бандитизме, проводить дознания по делам о групповых побегах из спецпоселков, обеспечивать местный розыск бежавших спецпереселенцев и представлять в ОСП НКВД — УНКВД материалы для объявления всесоюзного розыска, вести персональный и количественный учет спецпереселенцев в соответствии с инструкцией по учету; оформлять дела об освобождении спецпереселенцев из спецпоселения в соответствии с приказами и директивами НКВД СССР; руководить деятельностью поселковых спецкомендатур.

В обязанности штатов поселковых комендатур входила разработка предварительных материалов к вербовке по заданию райспецкомендатуры, вербовка осведомительной сети среди спецпереселенцев и регулярная связь с осведомителями, производство дознания по делам об одиночных побегах спецпереселенцев, осуществление мероприятий по предупреждению побегов с мест расселения (круговая порука, гласное наблюдение, периодическая явка отдельных спецпереселенцев в спец-комендатуры для регистрации и т. д.), розыск и задержание бежавших (в случае побега комендант поселковой комендатуры был обязан немедленно принять меры к розыску и задержанию бежавших с одновременным извещением начальника районной спецкомендатуры), выдача спецпереселенцам справок на право регистрации актов гражданского состояния в местных советах депутатов трудящихся, наблюдение за тем, чтобы в паспортах спецпереселенцев делалась отметка: «действителен для проживания в … районе (городе)», прием жалоб и заявлений от спецпереселенцев как в письменном, так и в устном виде и их решение (в случае невозможности решения вопроса на месте жалоба или заявление направляются начальнику районной комендатуры), содействие хозяйственному и трудовому устройству спецпереселенцев; наблюдение за выполнением хозорганизациями договоров о трудовом использовании спецпереселенцев, ведение посемейного и персонального учета спецпереселенцев, проживающих в спецпоселках и других населенных пунктах, и осуществление контроля над передвижением спецпереселенцев в границах поселковой комендатуры[801].

В данном положении более детально, чем в предшествующем, разработаны круг компетенций, обязанностей и соподчиненность поселковых и районных спецкомендатур[802]; последний сюжет вообще был прописан впервые. В этом же документе перечислены также «права» и обязанности спецпереселенцев. В частности, отмечалось, что они пользуются всеми гражданскими правами, «за исключением некоторых ограничений, предусмотренных отдельными решениями органов государственной власти». Спецпереселенцы могли беспрепятственно вступать в существующие колхозы, сельхозартели, производственные товарищества, входящие в систему промысловой кооперации, или организовывать самостоятельные колхозы, объединяться в артели промысловой кооперации или сельхозартели на общих основаниях по месту поселения.

Спецпереселенцы, работавшие в промышленности, должны были быть приравнены к остальным рабочим данной отрасли по части условий и оплаты труда. Впервые с 1941 г. переселенцы были официально приравнены в части законодательства о труде, социальном страховании и пенсионном обеспечении к другим гражданам СССР. Спецпереселенцы получали право на пособие в связи с временной нетрудоспособностью, с рождением ребенка, на пенсию по инвалидности. Многосемейные спецпереселенцы имели право на государственную помощь на общих основаниях. Дети спецпереселенцев, окончившие среднюю школу, принимались в специальные средние технические и высшие учебные заведения, если последние находились в районе вселения.

Все спецпереселенцы были обязаны заниматься общественно-полезным трудом в колхозах или по найму в совхозах и других государственных и кооперативных организациях в пределах района расселения, беречь государственное и общественное имущество, которым они пользуются, выполнять все распоряжения спецкомендатур НКВД. За нарушение трудовой дисциплины они привлекались к ответственности по указам Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. и 26 декабря 1941 г.

Спецпереселенцам запрещалось без разрешения комендатуры отлучаться за пределы территории своего сельсовета, за исключением случаев, когда это связано с посещением установленных для них мест работы, выезжать или уходить за пределы административных районов расселения, для чего в паспортах спецпереселенцев делалась отметка о действительности только в определенном районе или городе. Самовольное оставление мест расселения каралось в уголовном порядке как за совершение побега, если самовольная отлучка из района расселения превышала одни сутки. За побег с места расселения спецпереселенцы привлекались к уголовной ответственности в соответствии с существующими законами[803]. За менее серьезные проступки спецпереселенцы наказывались комендантами спецпоселков в административном порядке.

Наркомом внутренних дел СССР 26 февраля 1944 г. был издан приказ № 00183 о том, что паспорта должны выдаваться спецпереселенцам с пометкой, что владельцу данного документа разрешено проживание на территории определенного района, области, края. СНК СССР 8 января 1945 г. издал постановление «О правовом положении спецпереселенцев», призванное в полном объеме отрегулировать правовое положение депортированных. В соответствии с этим документом «спецпереселенцы пользовались всеми правами граждан СССР», за исключением ряда ограничений, которые оговаривались в данном постановлении. Все трудоспособные спецпереселенцы по-прежнему обязывались заниматься общественно полезным трудом. В этих целях местные советы депутатов трудящихся по соглашению с органами НКВД должны были организовать трудовое устройство спецпереселенцев в сельском хозяйстве, на промышленных предприятиях, стройках, в хозяйственно-кооперативных организациях и учреждениях. За нарушения дисциплины спецпереселенцы привлекались к ответственности в соответствии с существующим законодательством. Они не имели права без разрешения коменданта спецкомендатуры НКВД отлучаться за пределы района расселения, обслуживающегося данной спецкомендатурой. Самовольная отлучка рассматривалась как побег и влекла за собой наказание в уголовном порядке. Главы семей спецпереселенцев или «лица, их заменяющие», обязывались в 3-дневный срок сообщать в спецкомендатуру НКВД о всех изменениях, которые происходят в составе семьи (рождение ребенка, смерть, побег и пр.) Спецпереселенцы были обязаны строго соблюдать установленный режим и общественный порядок в местах поселения и подчиняться всем распоряжениям спецкомендатур НКВД. За нарушение режима и общественного порядка в местах поселения они могли подвергаться административному взысканию в виде штрафа до 100 руб. или аресту до пяти суток[804].

Это постановление закрепило складывавшуюся на протяжении исследуемого периода систему режима специальных поселений, определило порядок жизни спецпереселенцев и наказания за нарушение установленного режима. Однако правовой статус спецпереселенцев так и не был точно определен. После окончания войны надежды спецпереселенцев на улучшение условий жизни и возвращение в родные места не оправдались. Власти регионов, в которых они были расселены, не желали утратить такое количество рабочей силы. Предотвратить взрыв антисоветских настроений и массовый несанкционированный отъезд депортированных можно было, лишь ужесточив режим спецпоселения, что и произошло в 1948 г.

В директиве наркома внутренних дел СССР «О порядке направления на жительство демобилизуемых из Красной Армии военнослужащих сержантского и рядового состава по национальности: карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар, крымских болгар, греков и армян» от 22 августа 1945 г. начальникам УНКВД Новосибирской и Свердловской областей сообщалось о том, что распоряжением от 3 августа 1945 г. начальникам штабов групп и фронтов запрещается направлять на жительство на территорию бывшей Калмыцкой АССР, Ростовской и Сталинградской областей демобилизуемых военнослужащих сержантского и рядового состава калмыцкой национальности. После демобилизации военнослужащие упомянутых национальностей должны были направляться к месту расселения их семей или родственников. При отсутствии сведений о местонахождении семей демобилизуемых калмыков предлагалось направлять в Новосибирск. Демобилизованным предписывалось немедленно по прибытии обратиться в местный отдел спецпоселений НКВД — УНКВД для получения справок о месте жительства семьи или родственников. Тех же военнослужащих указанных национальностей сержантского и рядового состава, которые самовольно прибывали в места прежнего проживания, предлагалось немедленно направлять к месту поселения их семей или родственников[805].

В целом, как уже неоднократно отмечалось, период с 1939 по 1945 г. характеризуется отсутствием единой режимной системы для спецпереселенцев. Это связано с появлением большого количества новых этнических контингентов, а также с особенностями военного времени, не позволявшего разработать некую стройную систему правил, определяющих права и обязанности спецпереселенцев. Как следствие, для данного периода характерен курс на унификацию режима содержания контингентов. Это доказывается и тем, что правила, вводимые для спецпереселенцев-калмыков и прочих контингентов, высылавшихся в 1943–1944 гг., во многом повторяли нормы, которыми определялось положение спецпереселенцев-немцев. Для данных категорий репрессированных вновь стали применять их первоначальное наименование «спецпереселенцы», к которому добавлялись необходимые уточнения: «бывшие кулаки», «немцы», «калмыки» и т. п. Отношение местной администрации к тому или иному «контингенту» в реальности определялось не его национальностью, а трудоспособностью и степенью лояльности к режиму.

Данный раздел посвящен расселению крупнейших контингентов этнических спецпереселенцев (за исключением немецкого) на территории Сибири. Все время пребывания на поселении может быть ориентировочно разбито на два периода: первый охватывает 1940–1945 гг., а второй приходится на послевоенные годы и продолжается до ликвидации системы спецпоселений.

В августе — сентябре 1939 г. происходит «четвертый раздел Польши», 17 сентября советские войска перешли польскую границу и заняли несколько пограничных областей. 28 сентября 1939 г. сталинским руководством подписывается «Договор о дружбе и границе» с Германией, в котором официально признаются новые границы СССР, прошедшие приблизительно по «линии Керзона». По данным А. Э. Гурьянова, в течение 1940–1941 гг. были осуществлены четыре последовательные депортации с восточных территорий довоенного польского государства: с февраля 1940 г. — «осадники» и «лесники» (сотрудники лесной охраны), в конце июня — начале июля — «спецпереселенцы-беженцы», прибывавшие в западные области Украины и Белоруссии с оккупированных немцами территорий[806], в апреле1940 г. — «административно-высланные» (члены семей репрессированных польских офицеров, полицейских, государственных служащих, помещиков, участников «контрреволюционных повстанческих организаций» и др.), в мае — июне 1941 г. — «ссыльнопоселенцы»[807]. Ссыльнопоселенцами являлись депортированные в июне 1941 г. из Прибалтийских республик, Молдавской ССР и западных областей Украины и Белоруссии и отправленные на спецпоселение члены семей, главы которых были арестованы и направлялись в ИТЛ и колонии.

Всего было выслано 350–380 тыс. польских граждан, из них в Новосибирскую обл. (в границах 1940 г.) попало 19 680 чел., из них 3191 «осадник» и 16 437 «беженцев». Указанный «контингент» был расселен в 47 районах области, в т. ч. в Васюганском, Венгеровском, Верх-Кетском, Доволенском, Колыванском, Коченевском, Купинском, Кыштовском, Маслянинском, Молчановском, Мошковском, Ояшинском, Парбигском, Пихтовском, Пудинском, Северном, Сузунском, Тяжинском, Убинском, Чановском, Черепановском, Чистоозерном, Чулымском и др.

В Алтайском крае к 1 января 1941 оказалось 10 056 бывших польских граждан — 2451 семья из западных областей Украины и Белоруссии, из них 6047 «осадников» (1291 семья), 4029 «беженцев» (1160 семей). Прибывших расселили в 44 спецпоселках (в 21 «осадников», в 23 «беженцев») в Барнаульском, Змеиногорском, Косихинском, Краюшкинском, Сорокинском, Тальменском, Топчихинском, Троицком, Уч-Пристанском районах[808]. Данные на 1 апреля 1941 г.[809] предлагают другую цифру — 9886 чел., из них 5926 «осадников» и 3960 «беженцев». Разница, вероятно, объясняется переводом нескольких семей в другое место жительства.

Омская область приняла 8538 граждан довоенного польского государства, из которых 6946 чел. составляли «осадники» и 1952 — «беженцы». К апрелю 1944 г. общее количество польских граждан, по данным Союза Польских патриотов (СПП), составляло около 12 тыс. (точных данных получено не было, т. к. не все районы предоставили сведения о точном количестве данного «контингента»). Данное серьезное расхождение объясняется тем, что первая цифра не включала в себя «административно-высланных» и «ссыльнопоселенцев». В списке бывших польских граждан, проживавших в Омской обл., представленном 19 апреля 1944 г. уполномоченным главного правления СПП в СССР по делам общественной помощи Грубецким в Омский облисполком, названы восемь районов (Курнаевский, Полтавский, Ялуторовский, Тевризский, Тобольский, Тюменский, Ульяновский, Ярковский) и семь населенных пунктов (Азовский, Велижанский, Нижне-Тавдинский, Ханты-Мансийск, Юрлинский, пос. Боярук, Новая Заимка), в которых расселялись бывшие польские граждане. Кроме того, крупная группа польских граждан (1 тыс. чел.) проживала в г. Омске[810].

Хронология оформления документов на уровне высших органов власти для принятия решения о депортации спецпереселенцев — «осадников» была следующей. 2 декабря 1939 г. — предложения НКВД о выселении из западных областей Украины и Белоруссии в срок до 15 февраля 1940 г. всех семей «осадников» (письмо наркома внутренних дел Л. П. Берии в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину за № 5332)[811];

4–29 декабря 1939 г. — решение Политбюро ЦК ВКП(б) № П 9/158 от 4 декабря 1939 г. о выселении «осадников» и использовании их на лесных разработках НКЛес СССР[812]; постановление СНК СССР № 2088–592 сс от 22 декабря 1939 гг.[813], а также решение Политбюро № П 11/15 от 28 декабря 1939 г.[814] и постановление СНК СССР № 2124–620сс от 29 декабря 1939 г. об использовании имущества «осадников»[815]; 24 декабря 1939 г. — письмо Л. П. Берии Председателю СНК В. М. Молотову за № 5727/5 с проектами исполнительных актов по переселению, разработанных НКВД[816]; 29 декабря 1939 г. — окончательное решение Политбюро № П 11/68 о спецпереселенцах-«осадниках»[817], утвержденное в «советском порядке», как и постановление СНК СССР № 2122/617сс, содержавшее в приложении три нормативных документа НКВД («Положение о спецпоселках и трудовом устройстве „осадников“, выселяемых из западных областей УССР и БССР», «Инструкция о порядке переселения „осадников“ из западных областей УССР и БССР» и «Штаты районной и поселковой комендатуры НКВД спецпоселков»[818]; 10 января 1940 г. — письмо Л. П. Берии в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину с предложением передать часть переселенцев-«осадников» НКЦветмет СССР на работы по добыче золота и медной руды в связи с включением в число выселяемых семей служащих лесной охраны («лесников» или «стражников»)[819]; 14 января 1940 г. — Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР № П 11/175 о дополнительном расселении «осадников» и использовании их на горных и лесозаготовительных работах НКЦветмет[820];

17 января 1940 г. принята специальная «Инструкция начальникам эшелонов по сопровождению спецпереселенцев-„осадников“», разработанная главным управлением конвойных войск НКВД СССР и утвержденная зам. наркома внутренних дел В. В. Чернышовым[821]. Процедура оформления решений о последующих депортациях была во многом сходной с более ранней, хотя позднее такого рода инициативные предложения вносились на рассмотрение Политбюро не только наркомом внутренних дел Л. П. Берией, но и первым секретарем ЦК КП(б) Украины Н. С. Хрущевым.

2 марта 1940 г. были приняты основополагающие акты — решение Политбюро ЦК ВКП(б) № 13/114 «О выселении из западных районов УССР и БССР членов семей польских военнопленных и содержащихся в тюрьмах» и Постановление СНК СССР № 289–127сс о выселении указанных категорий населения и отселении жителей из 800-метровой погранполосы. В инструкции НКВД СССР «О порядке переселения польских осадников из западных областей УССР и БССР», утвержденной постановлением СНК СССР 29 декабря 1939 г., оговаривалось, что выселение должно производиться «одновременно в день, назначенный НКВД СССР»[822]. Все недвижимое имущество, сельхозинвентарь и домашний скот высылаемых оставались на старых местах жительства и должны были «приниматься по акту местными управлениями». Депортируемым «осадникам» разрешалось брать с собой одежду, белье, обувь, постельные принадлежности, столовую посуду, ложки, ножи, вилки, ведра, продовольствие из расчета месячного запаса на семью, инструменты (топор, пила, лопата, мотыга, грабли, вилы, коса, молоток, клещи, зубило), деньги (сумма не ограничивалась) и бытовые ценности (часы, серьги, браслеты, портсигары и т. п.), а также сундук или ящик для упаковки вещей. Общий вес указанных вещей не должен был превышать 500 кг на одну семью (однако реально разрешалось вывозить значительно больше). Здесь сохранились примерно те же нормы вывоза одежды и имущества, которые существовали для крестьянской ссылки: «кулакам» разрешалось брать с собой 30 пудов (480 кг). Для громоздких вещей выделялись по четыре товарных вагона на каждый эшелон.

В данной инструкции также оговаривались места расселения спецпереселенцев-«осадников», которые направлялись в основном на лесоразработки НКЛес СССР в Архангельскую, Вологодскую, Ивановскую, Кировскую, Новосибирскую, Омскую, Пермскую, Свердловскую и Ярославскую области, в Алтайский и Красноярский края. На местах работ их предполагалось разместить отдельными поселками по 100–500 семей в каждом. Соответственно, подготовка к приему, предоставление помещений для жилья и трудовое устройство спецпереселенцев возлагались на НКЛес. Перевозка «осадников» от станции прибытия до места поселения организовывалась НКВД СССР, причем НКЛес обязывался выделить в распоряжение НКВД «необходимый автогужтранспорт и продовольствие в количествах, обеспечивающих одновременную переброску прибывающих спецпоселенцев». В случае необходимости краевые и областные комитеты также были обязаны предоставить в распоряжение НКВД СССР «дополнительный автогужтранспорт путем привлечения местных организаций и колхозов»[823].

Операции по выселению «осадников» начались 10 февраля 1940 г. Всего в пределах СССР было перемещено 139 596 чел., которых расселили в 115 спецпоселках, расположенных в 21 области и крае[824]. На январь 1941 г. в Алтайском крае была расселена 1291 семья «осадников» (6047 чел.), в Новосибирской обл. — 670 семей (3105 чел.), в Омской — 1476 семей (6992 чел.), в Красноярском крае — 2901 семья (13 532 чел.). Всего в Сибири оказалась 28 631 семья «осадников», состоящая из 135 987 чел.[825]

Само выселение осуществлялось за один день. Гораздо больше времени требовалось на то, чтобы погрузить переселяемых в вагоны и отправить эшелоны к местам назначения. Как правило, эшелоны находились в пути от двух до четырех недель, затем следовал многодневный переезд на водном, гужевом или автотранспорте от станций назначения до мест расселения. Сотрудниками научно-информационного и просветительского центра «Мемориал» по архивным материалам конвойных войск составлен перечень 208 железнодорожных эшелонов, вывозивших в 1940 г. депортированных из западных областей УССР и БССР. Согласно документам конвойных войск всего таких эшелонов было 211, однако о трех из них не обнаружено никаких данных. Пофамильные эшелонные списки не найдены, но благодаря установленным данным о численности практически каждого эшелона удалось оценить количество польских граждан, подвергшихся депортации в 1940 г.: в рамках февральской операции — 139–141 тыс., в апреле — 61 тыс., в июне — июле — 75 тыс. чел.[826]

Из докладной записки начальника ОТП ГУЛАГ капитана госбезопасности М. В. Конрадова, адресованной Л. П. Берии в апреле 1940 г., следовало, что положения «Инструкции…» неоднократно нарушались: «Многим „осадникам“ не было предоставлено времени на сборы, семьи оказались разрозненными, так как часть была посажена в вагоны, тогда как другие члены семей находились вне дома, багаж помещался в вагоны без маркировки, отсюда розыск багажа и членов семей… Значительная часть „осадников“ прибыла без личных дел. У некоторых выселенных на руках справки о том, что они выселению не подлежат»[827]. Тем не менее они оставались на спецпоселении и не пользовались никакими льготами.

По прибытии «осадники» поступали для «трудоиспользования» в распоряжение ряда наркоматов. Большинство, как уже отмечалось, было трудоустроено предприятиями НКЛес — 17 077 семей (85 779 чел.). Кроме того, 3951 семью (19 455 чел.) получил НКЦветмет, 4573 (23 026 чел.) — ЦОЛЕС НКПС, 1867 семей (11 336 чел.) — другие организации (НКместпром, НКчермет, НКСтрой, НК стройматериалов, Тайшетлаг, Севураллаг, Унжлаг НКВД). По данным ОТП, в семи краях и областях (включая Алтайский край и Омскую обл.) средний процент трудоспособных среди прибывших «осадников» составлял 43, а в некоторых поселках эта цифра опускалась до 35[828].

Операция по выселению «беженцев» началась 29 июня 1940 г. и закончилась во второй половине июля того же года. По «ориентировочным данным» зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышова, подлежало высылке 12 тыс. семей (40 тыс. чел.) из УССР и 11,5 тыс. семей (32 тыс. чел.) из БССР. В НКВД УССР и управления НКВД западных областей УССР для ознакомления с учетными материалами на «беженцев», подлежащих выселению с территории «бывшей Польши», отходящей к Германии, командировался ст. лейтенант госбезопасности Свешников. 4 июня 1940 г. он предоставил сведения, согласно которым польские беженцы в основном находились в Волынской, Дрогобычской и Львовской областях. Было зарегистрировано 25 283 семьи беженцев (79 301 чел., среди них 6776 одиночек). Из общего числа зарегистрированных пожелали выехать за границу, главным образом в Германию, 30 062 семьи (65 899 чел.), остальные заявили о желании остаться в СССР. На момент подачи данного отчета около 30 тыс. чел. уже были отправлены в Германию Германской комиссией, оставалось еще 40 тыс., которые и подлежали выселению. Депортацию, по мнению Свешникова, следовало начинать после отъезда Германской комиссии, т. е. после 5 июня[829].

Всего было переселено 76 382 чел. (25 682 семьи), которых расселили по 14 республикам, краям и областям, в т. ч.: в Алтайском крае — 4085 чел. (1115 семей), в Новосибирской обл. — 16 007 чел.

(5706 семей), в Омской обл. — 1604 чел. (797 семей)[830]. В Новосибирскую обл. спецпереселенцы-«беженцы» поступили в июле 1940 г. и были расселены в 17 районах. Дополнительно к планировавшемуся количеству затем поступило еще 1,4 тыс. семей, тем самым общее количество «беженцев» в области на 1 сентября 1940 г. составило 21 619 чел.[831] Вновь прибывшие были расселены преимущественно в старых поселках за счет «освобождения жилплощади от трудпоселенцев — местных жителей или сезонных рабочих…»[832]. Принятые Томасинлагом размещались в бывших лагерных пунктах «по мере освобождения их от заключенных».

«Беженцы», как и «осадники», трудоустраивались преимущественно в хозорганизациях лесной промышленности системы НКЛес. Их труд, в частности, использовался трестами «Древтрест», «Новосиблес», «Севкузбасслес», «Томлес», «Химлессырье», «Южкузбасслес», на которые распространялся договор об использовании спецпереселенцев, заключенный между ГУЛАГ и НКЛес СССР в 1940 г.[833] В «Справке о расселении и хозяйственном устройстве беженцев…» уточняется, что часть этого «контингента» была направлена в распоряжение НКЦветмет, а прибывший в его составе медперсонал используется по специальности для обслуживания спецпереселенцев[834]. Этот же документ отмечает «неудовлетворительный» ход трудоустройства спецпереселенцев-«беженцев». Последнее объясняется тем, что, во-первых, предприятия не были готовы к поступлению дополнительного количества рабочих, а во-вторых, особенностью состава «беженцев», представлявших собой, как правило, городское квалифицированное население, не привыкшее к тяжелой физической работе. Часть таких спецпереселенцев упорно «сопротивлялась приобщению к физической работе». В ответ на это было предложено зачислить на предприятия всех трудоспособных и привлекать к ответственности, «согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г.», а также организовать курсы, внедрить техминимум, выяснить возможности использования «специалистов» по их специальностям, «при условии сохранения принципа расселения в спецпоселках…». Таким образом, на спецпереселенцев, как и на рабочих, распространялась практика фактического прикрепления к предприятиям и применения уголовной ответственности в случае ухода с работы.

Документы областных архивов фиксируют, в основном, наличие двух категорий переселенных польских граждан: «осадников» и «беженцев». Административно-высланные не попали в спецпоселки НКВД, а были расселены в колхозах, совхозах и рабочих поселках различных предприятий, среди местного населения. Документов, отражающих изменения численности, условия жизни и смертности этой категории, очень немного. Из докладной записки и. о. секретаря Нарымского ОК ВКП(б) Ужева секретарю Новосибирского обкома ВКП(б) М. В. Кулагину от 9 июля 1941 г. и некоторых других документов известно, что в июне — июле 1941 г. в Нарымском округе расселили около 21 тыс. адмссыльных, но их национальный состав до конца не ясен. В то же время, судя по дате высылки, это были не «административно-высланные», а «ссыльнопоселенцы» из Прибалтики и Молдавии. По всей вероятности, часть этого «контингента» составляли польские граждане. Документы отражают также, как минимум, настороженное, если не враждебное к ним отношение местных властей[835].

«Спецконтингенты» «осадников» и «беженцев» расселялись в спецпоселках, работали преимущественно в лесной, горнорудной промышленности и на строительстве железных дорог. Отношение к ним властей было разным: если «осадники» воспринимались как «злейшие враги трудового народа», то «беженцы» — как интернированные эмигранты. Последние получали определенное преимущество при вселении, снабжении продуктами питания, одеждой и т. п., их положение было несколько более благополучным. Хотя эта категория депортированных также расселялась в спецпоселках, условия их жизни и снабжения в ряде случаев были лучшими, чем «осадников». Частично «беженцы» были устроены на работу в совхозы, промартели, сельхозартели и на предприятия местной промышленности[836], получали жилье, а также предметы первой необходимости за счет предприятий, к которым прикреплялись. В этом случае на спецпереселенцев распространялось общее трудовое законодательство.

Следует отметить, что «осадники», в отличие от «беженцев», в большинстве своем были коренным сельским населением, привыкшим к физическому труду, быстро адаптировались к новым условиям, были способны выполнять и даже перевыполнять план. «Беженцы» требовали работы по специальности, более приемлемых условий, перевода в области с более теплым климатом и т. п. Тем не менее, несмотря на то что «беженцы» зарабатывали в среднем в два раза меньше, чем «осадники», их существование облегчалось получением посылок от родственников, государственных дотаций по нетрудоспособности и обменом на продукты ценных вещей, привезенных с собой.

Спецпереселенцы «осадники» и «беженцы» различались по национальному составу (поляки — 83 % и 11 % соответственно, белорусы — 8 и 2 %, украинцы — 9 и 0,2 %, евреи-«беженцы» — 84 %), конфессиональной принадлежности («осадники» были преимущественно католиками, «беженцы» представляли более широкий спектр: от иудаизма до православия), уровню образования (среди «беженцев»-горожан было около 15 тыс. высококвалифицированных специалистов и ремесленников), структуре семей (средняя численность семьи «беженцев» — 3 чел, «осадников» — 5 чел.), прежнему образу жизни и системам жизненных ценностей. Однако при всех различиях в положении этих категорий у них было много общего, в частности, труд обеих использовался в основном в лесной и горнорудной промышленности, а также в сельском хозяйстве[837]. Есть также известие о направлении 1,2 тыс. поляков на «внезаводские работы на эвакуированных заводах». И те и другие в результате долгого пути к местам расселения приезжали в основном ослабленными, больными, «ограниченно трудоспособными», а то и просто инвалидами. В частности, справка о проверке трудоиспользования и жилищно-бытовых условий спецпереселенцев по хозорганизации треста «Новосиблес» и новосибирской конторе «Химлессырье» в Сузунском районе, направленная 3 июля 1941 г. на имя секретаря новосибирского обкома ВКП(б) Г. И. Пуговкина и председателя облисполкома Г. Годовицина, отмечает большое количество людей, подлежащих отправке в дома инвалидов (1–2-я группа инвалидности), но оставшихся в поселках из-за отсутствия транспорта и существовавших за счет посылок, денежных переводов, пособий от комендатур. Иногда фиксировались целые семьи нетрудоспособных, не имеющих других средств к существованию. Часть наиболее нуждающихся спецпереселенцев, по итогам проверки, была отправлена в Шегарский дом инвалидов[838].

Подписанное 30 июля 1941 г. в Лондоне советско-польское соглашение, вошедшее в историю как «пакт Сикорского — Майского», изменило статус поляков, депортированных в глубь Советского Союза с территорий Западной Украины и Западной Белоруссии, входивших ранее в состав польского государства. Согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 12 августа 1941 г. «Об амнистии польских граждан» люди, признанные польскими подданными, освобождались из тюрем, лагерей, спецпоселков и приобретали определенную свободу передвижения по стране. Среди насильственно перемещенных в ходе предвоенных этнических депортаций народов они стали единственной группой населения, сменившей положение ссыльных на статус граждан государства — союзника СССР по антигитлеровской коалиции. Осенью 1941 г. в Москве было открыто польское посольство. Вслед за этим в областных и республиканских центрах Советского Союза стали открываться представительства (окружные делегатуры) посольства, призванные решать на местах весь комплекс проблем, связанных с пребыванием в данных регионах больших скоплений польских граждан. В то же время в различных районах приступили к выполнению своих обязанностей доверенные лица посольства.

В рамках упомянутого документа предусматривалось создание на территории СССР польской армии под командованием, назначенным польским правительством. Эта армия должна была поступить в распоряжение Верховного командования СССР. Польские воинские подразделения возглавил Владислав Андерс. В 1942 г., в один из самых напряженных моментов войны — в разгар немецкого наступления на Сталинград — правительство В. Сикорского приняло решение о выводе армии Андерса из СССР и передаче ее в распоряжение англо-американского командования. Это неблагоприятно сказалось на советско-польских отношениях. 25 апреля 1943 г. произошел разрыв отношений с польским правительством, что означало отказ от всех прежде взятых на себя советской стороной обязательств. Однако уже в 1944 г. начинается переселение польских граждан в районы с более мягким климатом. Окончательная же реэвакуация этого контингента происходит в 1945–1946 гг., когда на прежних местах расселения оставалась лишь его малая доля. Так, Новосибирскую обл. покинуло 2789 польских граждан[839].

Несколько иначе сложилась судьба ссыльнопоселенческого прибалтийского контингента, изначально примыкавшего к польскому, но не попавшего под действие соглашения. Л. П. Берия утвердил 14 июня 1941 г. «План мероприятий по этапированию, расселению и трудоустройству спецконтингентов, высылаемых из Литовской, Латвийской, Эстонской и Молдавской ССР»[840]. Данный документ был составлен на основании «Сведений о количестве учтенного антисоветского и социально чуждого элемента по НКГБ Литовской, Латвийской и Эстонской ССР» от 5 июня 1941 г. за подписью начальника 3-го отделения 4-го отдела 3-го Управления НКГБ СССР Рудакова[841]. Несколько раньше, 16 мая 1941 г., ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли совместное постановление «О мероприятиях по очистке Литовской ССР от антисоветского, уголовного и социально-опасного элемента»[842]. Текст данного постановления до сих пор не опубликован, но очевидно, что основанием для него послужила докладная записка наркома госбезопасности Литовской ССР П. А. Гладкова. Фрагмент последней был опубликован в «Известиях ЦК КПСС» (1990. № 10). О том, что данное постановление базировалось на предложениях и разработках спецорганов, говорит сложившаяся еще в 1930-е гг. практика подготовки и принятия директивных решений подобного рода. «Наверх» представлялся подготовленный спецорганами документ (инициативная записка, доклад и т. п.), в котором обосновывалась необходимость государственного решения по тому или иному вопросу, с приложением подготовленного спецорганами проекта постановления.

В докладной записке предлагалось «приступить к аресту и выселению из Литовской ССР наиболее активных категорий лиц», в силу того, что «последние месяцы в республике значительно растет активная враждебная деятельность. Этому способствует непосредственная близость границы и подрывная деятельность германских разведывательных органов»[843]. Депортация должна была исключить возможность возникновения «пятой колонны». П. А. Гладков поясняет, кто именно должен быть включен в «активные категории лиц»: государственный буржуазный аппарат, члены контрреволюционных партий, руководящий состав литовской националистической контрреволюции, фабриканты, банкиры, акционеры, биржевики, участники русских белоэмигрантских формирований, лица, подозреваемые в шпионаже, уголовники и бандиты, проститутки и притоносодержатели. Для некоторых категорий указывалась численность. Например, «литовская национальная контрреволюция» насчитывала более 10 тыс. чел. только руководящего состава. Примечательно, что эти сведения были заимствованы наркомом госбезопасности из «статистических данных бывшей литовской буржуазной прессы»[844]. Несмотря на то что в названии постановления указывалась лишь Литовская ССР, оно касалось всех трех Прибалтийских республик. «Мероприятия по очистке» должны были быть проведены также на территории Латвийской и Эстонской ССР[845]. Необходимо было представить сведения о количестве «неблагонадежных» граждан в этих республиках. Во всех трех республиках «социально-чуждого» и «антисоветского» элемента оказалось 39 395 чел. По «Плану мероприятий по этапированию, расселению и трудоустройству спецконтингентов, высылаемых из Литовской, Латвийской, Эстонской и Молдавской ССР», должно было быть выслано 39 403 чел., из них наибольшую долю — 49 % — составляли «члены семей», 38 % — «главы семей» и «репатрианты», 13 % — уголовники. В реальности расстановка категорий сильно изменилась: 64–66 % составили «члены семей», 29–31 % — «главы семей», 5 % — уголовники. Таким образом, число «членов семей» увеличилось в 1,3 раза, почти так же уменьшилось количество «глав семей», а число уголовников, высылаемых именно в лесные ИТК НКВД СССР, сократилось в 2 раза[846].

Фактически из республик Прибалтики 14–16 июня 1941 г. было депортировано не менее 43 тыс. чел., из которых 28 тыс. составляли «члены семей», 12,5 тыс. — «главы семей», 2,5 тыс. — осужденные «не по политическим статьям». В частности, из Латвийской ССР было выслано 16,4 тыс. чел. (5,7 тыс. «глав семей», 10,1 тыс. «членов семей», 0,6 тыс. уголовников), из Литовской ССР — 17,2 тыс. (3,2 тыс., 12,3 тыс., 1,7 тыс. соответственно), из Эстонской ССР — 9,4 тыс. чел. (3,7 тыс. «глав семей», 5,7 тыс. «членов семей»)[847].

На территории Западной Украины эта депортация началась 22 мая, в Молдавии (с Черновицкой и Измаильской областями УССР) — в ночь на 13 июня, в Западной Белоруссии — в ночь на 20 июня 1941 г.[848] Операция по выселению «антисоветского и социально-чуждого элемента» из Прибалтийских республик началась 13 июня 1941 г. Непосредственно аресты начались рано утром 14 июня. Утром 13 июня парторгам, комсоргам, председателям волисполкомов и другим должностным партийным работникам были разосланы телефонограммы с указанием явиться вечером того же дня в означенное место. Собравшиеся были разделены на «четверки» для непосредственного проведения арестов. «Четверкой» руководил работник госбезопасности, кроме него и штатских, в группу входил и кто-нибудь из военных. Для организации акции на местах были созданы традиционные «тройки». На республиканском уровне операцией также руководили «тройки», в которые входили наркомы госбезопасности и наркомы внутренних дел республик, первые секретари республиканских компартий[849]. В масштабах СССР проведение депортации было возложено на заместителя наркома внутренних дел В. В. Чернышова и начальника ГУЛАГ НКВД СССР В. Г. Наседкина[850].

Одновременно во все населенные пункты, где должна была проводиться операция, с 13 июня начали стягиваться автотранспорт, гужевые подводы, вагоны. Депортируемым сообщали, что органами НКВД они переселяются в отдаленные районы СССР. Причем были случаи, когда ордер был только на арест главы семьи, а уже во время ареста в него вписывались родственники, нередко ордеров не было вообще. В «Инструкции начальникам эшелонов по сопровождению заключенных из Прибалтики» оговаривалось, что именно можно взять с собой. Этот список ничем не отличался от приведенного выше, содержащегося в «Инструкции о порядке переселения польских осадников из Западных регионов УССР и БССР». Только, в отличие от поляков, ссыльнопоселенцам разрешалось взять с собой не более 100 кг вещей[851].

Все высылаемые были поделены на две группы — «А» и «В». В группу «А» включались все «главы семей», в группу «В» — «члены семей». Группа «А» обыскивалась работниками НКГБ после посадки в вагоны, группа «В» принималась начальниками эшелонов без обыска по именному списку. Это правило действовало и на станциях первичной погрузки, и на станциях концентрации заключенных[852]. Каждый эшелон группы «А» сопровождал конвой в составе 65 чел., группы «В» — 29 чел. Кроме того, в каждом эшелоне был санитарный вагон, в котором работали врач и фельдшер[853].

В «Плане мероприятий…» оговаривалось, что учет, режим, питание, оперативное обслуживание «глав семей» возлагается на УНКВД по делам военнопленных, особые отделы лагерей и управления НКГБ по территориальности. А «члены семей», или «ссыльнопоселенцы» передавались под надзор ОТСП НКВД СССР, НКВД и УНКВД по территориальности и 1-е спецотделы НКВД и УНКВД[854].

Записка за подписью В. В. Чернышова, в которой указывались основные принципы расселения ссыльнопоселенцев, была разослана начальникам УНКВД 6 июня. Согласно ей депортированных следовало передавать в ведение лесных предприятий, чтобы последние занимались их жилищно-бытовым устройством[855]. 12 июня 1941 г. в места планируемого расселения ссыльных было отправлено другое указание В. В. Чернышова, являвшееся стандартным для всех областей, менялись лишь численность и место высылки. В Новосибирскую обл., в частности, был передан следующий текст: «Пятнадцатого июня вашу область направляются ссыльнопоселенцы из Эстонской ССР в количестве 9115 человек 48 часов сообщите станции разгрузки, районы поселения. Потребные средства перевозку, питание до мест расселения»[856]. Питание депортированных в пути следования требовалось организовывать «через железнодорожные буфеты… из расчета 3-х рублей в день, включая 600 граммов хлеба на 1 человека»[857], что несколько меньше, чем в случае переселения польских граждан из западных областей Украины и Белоруссии, к тому же этот пункт не всегда выполнялся. Воду и пищу на станциях получали «старосты», выбранные в каждом вагоне из числа этапируемых. Во время пути с эшелона снимали больных и умерших, которые передавались в соответствующие больничные ведомства. При этом потери в пути, судя по официальным эшелонным данным, сравнительно невысоки[858].

Всего в июне и июле 1941 г. в Новосибирскую обл. для расселения было завезено 19 362 ссыльнопоселенца из Латвийской, Литовской, Эстонской, Молдавской республик и западных областей Украины и Белоруссии: взрослых (от 16 лет) — 12 614 чел. (3640 мужчин и 8974 женщины), 6748 детей. «Контингент» включал «членов семей, осужденных тройками УНКВД к 20 гг. высылки», «главы семей которых репрессированы, а часть их находилась на нелегальном положении»[859]. По «социальным признакам» «контингент» состоял из: помещиков-кулаков (4152 чел.), крупных торговцев и домовладельцев (3012 чел.), жандармов и офицеров (2616 чел.), фабрикантов-заводчиков (834 чел.), духовенства (84 чел.), представителей других социальных прослоек (8664 чел.).

Все поступившие ссыльнопоселенцы были расселены в 12 районах Нарымского округа и в двух северных районах области — Пихтовском и Шегарском. Основное хозяйственное направление всех 14 районов состояло в «расширении посевных площадей за счет раскорчевки и освоения лесной, рыбной промышленности и охоты»[860]. В связи с необходимостью расселения новых «контингентов» образовывались новые спецпоселки, часть которых «обслуживалась» уже существовавшими, часть — вновь создаваемыми комендатурами. Расселение ссыльнопоселенцев производилось в основном в трудпоселках, которые обслуживались районными и поселковыми комендатурами, и незначительная часть — в населенных пунктах правового населения, в т. ч. в районных центрах и городах, расположенных в 10-километровой зоне железных дорог[861].

В конце III квартала 1941 г. количество ссыльнопоселенцев уменьшилось, т. к. на основании Указа СНК СССР от 12 августа 1941 г. граждане польского государства подлежали освобождению. Было освобождено 3734 чел., осталось в спецпоселках 15 242 чел., разницу в 386 чел. составила «естественная убыль».

Структура трудоиспользования ссыльнопоселенцев выглядела следующим образом: 80 % вступили в трудпоселенческие колхозы и промартели, 20 % были трудоустроены в леспромхозах и других хозяйственных организациях[862]. Данные, приведенные по Новосибирской обл., характерны для Западной Сибири в целом (табл. 3).

Таблица 3

Численность и половозрастной состав ссыльнопоселенцевв конце 1941 — начале 1942 г.[863]

^** Числитель — абсолютные цифры, знаменатель — процент от общей численности.

Первый эшелон с ссыльнопоселенцами (№ 2597) прибыл в Омскую обл. 3 июня 1941 г. Первоначально он следовал в Красноярск, но в пути получил «переадресовку». Всего было принято 3094 чел. («750 семей, главы которых репрессированы или находятся на нелегальном положении»). Пунктами разгрузки депортированных были Омск, Тюмень и Ишим, куда направлены «ответственные работники из аппарата УНКВД», которыми и была проведена вся подготовительная работа по приемке и отправке к местам расселения прибывших ссыльнопоселенцев[864]. С 23 июня по 1 июля 1941 г. в Омскую обл. прибыло еще семь эшелонов, в которых находилось 6182 чел. из Молдавской ССР; с 7 по 13 июля — еще два эшелона с 2208 спецпереселенцами из западных областей БССР. Таким образом, в Омской обл. на 27 июля 1941 г. оказалось 11 484 ссыльнопоселенца[865]. Причиной подобных «неточностей» является отсутствие четкого определения спецпереселенческих категорий, которое не было спущено местной администрации «сверху». Позже аналогичная ситуация имела место в случае с советскими немцами.

По данным начальника УНКВД по Алтайскому краю майора госбезопасности Волошенко, на 15 сентября 1941 г. в крае находилось 17 446 ссыльнопоселенцев (9984 из БССР, 7462 из Литвы). В этот период они расселялись по 46 районам и городам края. Наибольшее количество ссыльнопоселенцев было вселено в Барнаул (4434 чел.) и Троицкий (3841 чел.), Каменский (1016 чел.), Старо-Бардинский (994 чел.), Рубцовский (695 чел.), Барнаульский (743 чел.) районы, а также в Ойротскую АО (1423 чел.). В остальных районах края было вселено приблизительно по 100–150 чел. на район[866]. По национальности это были поляки, белорусы и литовцы. На учете в ОТСП УНКВД по Алтайскому краю к концу 1942 г. находилось 3,8 тыс. ссыльнопоселенцев (1394 семьи) только из трех Прибалтийских республик, из них 1486 трудоспособных, 334 инвалида, живущих на иждивении, 2080 детей до 16 лет. Ссыльнопоселенцы были расселены в 33 районах края и Ойротской автономной области. В совхозах, МТС, Заготзерно было занято 500 чел., в лесхозах — 986 чел.[867]

Таким образом, по сравнению с предыдущими массовыми высылками с бывших польских территорий данная депортационная операция планировалась как значительно более сложная, чем предшествующие, хотя и уступала по числу депортированных самой первой из них — выселению семей польских «осадников» и «лесников» в феврале 1940 г. Выселение началось не одновременно в разных регионах. Основное же отличие состояло в дифференциации правового статуса категорий высылаемых, подвергавшихся различным видам репрессий[868]. Если «главы семей» направлялись в лагеря военнопленных НКВД СССР (Козельщанский, Путивльский, Старобельский и Юхновский), то «члены семей» — на поселение сроком на 20 лет в Казахскую ССР, Коми АССР, Алтайский и Красноярский края, Кировскую, Омскую и Новосибирскую области в качестве ссыльнопоселенцев, а уголовники — непосредственно в лесные ИТЛ системы ГУЛАГ с последующим оформлением дел через Особое совещание при НКВД СССР[869]. Общим для всех категорий высылаемых являлось то, что к моменту высылки никто из них не был формально осужден, хотя юридически ссылка на поселение требовала судебного оформления.

Другой крупный контингент, оказавшийся на территории Сибири, составляют калмыки. Согласно Всесоюзной переписи 1939 г. общее количество калмыков на территории СССР составляло 134 402 чел., которые проживали в основном в Калмыцкой АССР, Сталинградской обл. и Ставропольском крае. Большая часть улусов Калмыкии подверглась оккупации в августе 1942 г., и около четверти населения перекочевало вместе со скотом за Волгу, в не оккупированные улусы. В начале 1943 г. территория Калмыкии была освобождена. По мнению П. М. Поляна, решение о депортации калмыков было ускорено сдачей в плен немцам 110-й Калмыцкой кавалерийской дивизии[870].

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 декабря 1943 г. Калмыцкая АССР ликвидировалась, ее районы вошли в новообразованную Астраханскую обл., а также Ставропольский край, Ростовскую и Сталинградскую области. В качестве основания для таких действий указывалось, что «…в период оккупации немецко-фашистскими захватчиками территории Калмыцкой АССР многие калмыки изменили Родине, вступали в организованные немцами отряды для борьбы против Красной Армии, предавали немцам честных советских граждан, захватывали и передавали немцам эвакуированный из Ростовской области и Украины колхозный скот, а после изгнания Красной Армией оккупантов организовывали банды и активно противодействуют органам Советской власти по восстановлению разрушенного немцами хозяйства, совершают бандитские налеты на колхозы и терроризируют окружающее население…»[871]

Всех калмыков, проживавших на территории Калмыцкой АССР, предусматривалось «переселить в другие районы СССР», причем СНК СССР предписывалось «наделить калмыков землей в новых местах поселений и оказать им необходимую государственную помощь по хозяйственному устройству». 28 декабря того же года вышло постановление СНК за подписью зам. председателя СНК СССР В. М. Молотова о выселении калмыков в Алтайский и Красноярский края, Омскую и Новосибирскую области[872]. В отличие от Указа Президиума Верховного Совета СССР, в постановлении СНК не указываются истинные или мнимые «причины выселения». Данный документ состоит из 11 пунктов, в которых поэтапно прописываются области расселения депортируемых и их приблизительное количество (Алтайский край, Красноярский край, Омская обл. — по 25 тыс., Новосибирская обл. — 20 тыс. чел.); ответственность за проведение выселения, перевозки, размещения, трудоустройства, обеспечения питанием, медицинским обслуживанием и т. п.

Операция под кодовым названием «Улусы» проводилась 28–29 декабря 1943 г. В ней участвовало 2975 офицеров НКВД, а также 3-й мотострелковый полк НКВД, ранее принимавший участие в выселении карачаевцев. Руководил операцией начальник УНКВД по Ивановской области генерал-майор госбезопасности Маркеев[873]. В ходе операции было депортировано 91 919 чел., в январе 1944 г. — 1014 чел. В марте — апреле 1944 г. выселению подверглись калмыки, проживавшие вне КАССР. В места поселения направлялись также военнослужащие по мере демобилизации из Красной армии.

Всего предполагалось выселить 115–120 тыс. чел. В соответствии с планом расселения они должны были размещаться следующим образом: в Алтайском крае и Омской обл. — по 35 тыс., в Красноярском крае — 30 тыс., в Новосибирской обл. — 20 тыс. чел. По данным П. М. Поляна, в январе 1944 г. в Сибири оказалось 84 680 высланных калмыков, в т. ч. в Омской обл. — 24 325, в Красноярском крае — 21 164, в Алтайском крае — 20 858 чел., в Новосибирской обл. — 18 333 чел.[874] Данные о количестве прибывших, их размещении, первичном снабжении и трудоустройстве пополнялись каждые 10 дней в подробных докладных записках с мест поселения на имя начальника ОСП НКВД СССР полковника госбезопасности Кузнецова. В результате всего было переселено около 123 тыс. чел., из них в Сибирский регион (Новосибирская и Омская области, Алтайский и Красноярский края) — около 96 тыс. чел. В течение 1944–1945 гг. небольшие группы калмыков-спецпереселенцев продолжали поступать в Сибирь. Так, в Омскую обл. 25 марта 1945 г. прибыло 2536 чел., затем 4105 демобилизованных из армии[875].

В местах прежнего жительства спецпереселенцы-калмыки обязывались сдавать весь скот, продфуражное зерно и «другие продовольственные культуры», за исключением части, которая разрешалась к вывозу, — на сданное имущество выдавались квитанции НКЗем, НКМясомолпром, НКЗаг и НКСовхозов. Правлению Сельскохозяйственного банка предписывалось выделить кредиты на жилищное строительство по 7 тыс. руб. на семью на 5 лет под гарантию колхоза[876]. Порядок сдачи скота и основной части сельскохозяйственной продукции и имущества не был новым, фактически то же самое происходило в 1941 г. в ходе депортации советских немцев[877].

Расселение следовало производить с учетом использования труда депортированных преимущественно в сельском хозяйстве и животноводчестве (совхозы, подсобные хозяйства, колхозы), а также в рыболовецких хозяйствах и лесной промышленности. Рабочих и служащих надлежало предпочтительно трудоустраивать по специальности на предприятиях районов вселения. В один сельсовет, совхоз или подсобное хозяйство предписывалось вселять не менее 50 семей. В первую очередь спецпереселенцы-калмыки должны были занимать пустующие здания, а также освобожденные путем уплотнения жилых домов в трудпереселенческих или немецких поселках, колхозах, совхозах и подсобных хозяйствах.

В каждом районе вселения спецпереселенцев организовывались «тройки» (председатель райисполкома, представители райкома и УНКВД), их функции включали организацию встречи и направление спецпереселенцев к местам вселения. На станции должны были находиться представители предприятий, колхозов и совхозов, а также транспорт, необходимый для перевозки вещей и детей переселенцев на новые места жительства. В соответствии с распоряжением НКВД СССР до 15 декабря в местах наиболее компактного вселения калмыков требовалось создать дополнительные спецкомендатуры НКВД[878]. Таким образом, налицо некоторое отличие в подготовке депортаций немцев и калмыков — для первых исходной точкой был Указ от 28 августа 1941 г., а вся подготовительная работа на местах началась после него. Подготовка к приему калмыков на местах началась несколько раньше выхода официального указа (27 декабря 1943 г.) — с середины декабря.

На районном уровне в Новосибирской обл. действовала инструкция от 16 декабря 1943 г. «О порядке приема и расселения спецпереселенцев», подписанная секретарем обкома ВКП(б) М. В. Кулагиным, председателем облисполкома И. Т. Гришиным и начальником УНКВД по Новосибирской области комиссаром госбезопасности Ф. Г. Петровским, разосланная областными властями «для неуклонного исполнения» во второй половине декабря 1943 г. В обязанности районных «троек» входило принятие всех необходимых мер для быстрейшей перевозки спецпереселенцев к местам вселения; максимальное допустимое пребывание данного контингента в райцентре не должно было превышать 48 часов. При подсчетах необходимого транспорта ориентировочно исходили из необходимости обеспечения перевозки 500 кг груза на семью. По прибытии эшелонов со спецпереселенцами надлежало немедленно «выявить имевшийся в эшелоне партийный и советский актив» (секретари райкомов, председатели райисполкомов и т. п.) и временно задержать их в райцентре до получения дополнительных указаний о порядке расселения и использования, а также «обеспечить им нормальные жилищно-бытовые условия». При расселении специалистов следовало учитывать «нуждаемость в них того или иного сельсовета»[879].

В местах непосредственного вселения калмыков (колхозы, совхозы, промартели) должна была проводиться разъяснительная работа, в особенности среди «граждан, к которым подселяли депортированных калмыков». Разъяснять следовало как на общих собраниях, так и в ходе «групповых и индивидуальных бесед и посещений колхозников на дому». Цель этой деятельности — не допустить никаких «недоразумений» между вновь прибывшими и коренным населением. Однако, судя по докладным запискам с мест, она не была удачной.

Когда все спецпереселенцы были размещены на перевалочном пункте, производилась перепись всех прибывших, и заполнялись семейные карточки. После этого районная «тройка» распределяла весь контингент по сельсоветам и колхозам, исходя из полученного плана расселения. Специалисты: врачи, агрономы, зоотехники, ветеринары и т. п. должны были размещаться «равномерно по сельсоветам с учетом потребности в этих специалистах».

После расселения всех калмыков уполномоченный районной «тройки» совместно с председателем сельсовета должен был лично проверить все дома, где они размещены, после чего вместе с председателем колхоза (директором МТС, совхоза и т. д.) составить акт о приеме и размещении спецпереселенцев. В акте указывалось количество принятых семей, общее количество людей, состояние помещений, куда их вселили, обеспеченность топливом, питанием и пр. Уполномоченный предоставлял районной «тройке» все эти акты вместе с докладной запиской. На основании этих данных районная «тройка» составляла общий доклад, который направлялся в УНКВД[880].

Согласно докладу начальника ГУЛАГ НКВД В. Г. Наседкина наркому внутренних дел СССР Л. П. Берии, расселение спецпереселенцев-калмыков было закончено 22 января 1944 г., хотя в докладной записке из Алтайского края последним днем проведения данной операции называлось 24 января. Всего было расселено 93 062 чел. (28 175 семей), из них 18 982 мужчин, 33 895 женщин и 40 185 детей[881].

Расселение производилось в основном в колхозах и частично в совхозах, леспромхозах и предприятиях местной промышленности. Предположительно основными критериями для расселения были наличие жилплощади, работы и потребность в рабочих руках. Калмыки расселялись и среди коренного населения, и среди спецпереселенцев-немцев, и компактными группами, часть была поселена (или переселена позже) в городе и использовалась на различных предприятиях по специальности или в качестве подсобных рабочих.

Вновь прибывшие расселялись в 24 районах Алтайского края, 19 районах Омской и 16 районах Новосибирской обл., причем более 50 % спецпереселенцев-калмыков, размещенных в Омской обл., вселялись в ее северные округа: Тобольский, Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий. Дополнительные трудности вызвало то, что принудительное переселение производилось в зимнее время. Представители областных и районных «троек», а также начальники эшелонов отмечали высокую смертность в пути и по прибытии, высокий уровень заболеваемости. Фактически сразу после вселения калмыков в ряде районов вспыхнули эпидемии сыпного тифа и других желудочно-кишечных инфекций. Уровень смертности, доходивший до 7,6 % (Тимирязевский мехлесопункт треста «Томлес») был связан с резкой сменой климата, условиями перевозки, длительным пребыванием в пути, недостаточным медико-санитарным обслуживанием и ^пр.[882] В Новосибирской обл., по данным В. В. Чернышова, за период с 20 по 30 марта 1944 г. умерло 20 спецпереселенцев-калмыков, с 1 по 10 апреля — 14 чел.[883] На основании декадных сведений смертность составила в среднем 3,6 % в год от общего числа 16 380 чел., прибывших на начало марта 1944 г. Некоторые спецпереселенцы поступали в состоянии «общего истощения», с обострившимися болезнями. Среди умерших подавляющее большинство составляли старики и дети[884].

Районами планового вселения 25 тыс. калмыков в Омской обл. были определены Азовский (0,5 тыс. чел.), Велижанский (0,4 тыс.), Голышмановский (1,2 тыс.), Исиль-Кульский (2,5 тыс.), Ишимский (1 тыс.), Кагановичский (0,7 тыс.), Калачинский (1 тыс.), Кормиловский (2 тыс.), Любинский (2 тыс.), Марьяновский (1,5 тыс.), Москаленский (1,6 тыс.), Называевский (0,6 тыс.), Нижне-Тавдинский (0,4 тыс.), Ново-Заимский (0,8 тыс.), Омутинский (1,4 тыс.), Полтавский (1 тыс.), Тюменский (2 тыс.), Ульяновский (2 тыс.), Шербакульский (0,6 тыс.), Ялуторовский (1,8 тыс.)[885].

Районами планового вселения 20 тыс. калмыков в Новосибирской обл. были определены Барабинский (1 тыс. чел.), Болотнинский (1 тыс.), Венгеровский (1,5 тыс.), Искитимский (1 тыс.), Каргатский (2,5 тыс.), Куйбышевский (1,5 тыс.), Купинский (2 тыс.), Ояшинский (1 тыс.), Татарский (1 тыс.), Убинский (1,5 тыс.), Чановский (1 тыс.), Черепановский (2 тыс.), Чистоозерный (1,5 тыс.), Чулымский (2,5 тыс.)[886].

Всего, по данным из уже упоминавшейся записки В. Г. Наседкина, с 29 декабря 1943 г. по 26 января 1944 г. местными УНКВД было принято 46 эшелонов со спецпереселенцами. Смертность в дороге составила 1,6 % (1640 чел., из них 642 ребенка, 736 стариков и 262 чел. в возрасте от 16 до 40 лет). Наиболее частые причины смерти: воспаление легких (488 случаев), желудочно-кишечные заболевания (341), а также туберкулез, истощение и т. д. Сразу по прибытии было госпитализировано 1010 чел.[887]

Проблемой местных органов власти становилось отношение к «специальной» части калмыцкого контингента. В частности, заместитель начальника УНКВД Шеваров и начальник ОТСП УНКВД по Омской области Назаренко были вынуждены обратиться к начальнику ОСП ГУЛАГ Мальцеву за разъяснением по вопросу о прибывших вместе с другими калмыками «бывших работниках органов НКВД и НКГБ, имевших до настоящего времени специальные звания и претендовавших на работу в той же системе»[888]. Аналогичная ситуация имела место и в случае с калмыками, работавшими до выселения на руководящих постах в партийных и советских органах республики[889].

Местная администрация не была уверена и в том, как следует поступать с командным составом Красной армии, рядовыми красноармейцами, особенно орденоносцами, временно находящимися в отпуске после ранения и т. п. Эти вопросы были разрешены несколько позже, когда переселение и размещение основной части депортированных калмыков было завершено. Судя по личным делам и воспоминаниям калмыков, возвращавшиеся с фронта становились рядовыми спецпереселенцами[890].

22 августа 1945 г. на места была разослана директива наркома внутренних дел СССР «О порядке направления на жительство демобилизованных из Красной Армии военнослужащих сержантского и рядового состава по национальности: карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар, крымских болгар, греков и армян». Согласно ей, на основании закона Верховного Совета СССР от 23 июня 1945 г. демобилизуемых военнослужащих сержантского и рядового состава старших возрастов указанных национальностей следовало направлять к местам расселения их семей или родственников. При этом калмыков строго воспрещалось расселять на территории бывшей Калмыцкой АССР, в Ростовской и Сталинградской областях и т. д. При отсутствии сведений о местонахождении семей мобилизуемых калмыков надлежало направлять в Новосибирск. По прибытии демобилизованных в указанные пункты, они обязаны были обратиться в местный ОСП НКВД — УНКВД для получения справок о месте жительства семьи или родственников[891].

Наркомам внутренних дел республик, начальникам УНКВД краев и областей, начальникам УИТЛК — ОИТК НКВД — УНКВД, начальникам ОСП НКВД — УНКВД 6 мая 1944 г. поступило «Предложение» В. В. Чернышова. В нем указывалось, что в связи с переселением калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев и карачаевцев на постоянное место жительства в Новосибирскую и Омскую области, Красноярский и Алтайский края, Казахскую и Киргизскую ССР заключенные перечисленных выше национальностей при освобождении их из мест заключения должны направляться в те районы, в которые переселены их родственники. Направление в другие республики, края и области категорически воспрещалось.

В целях установления местожительства семей или родственников освобождаемых следовало не позднее чем за 3 месяца до освобождения получить от последних сведения о наличии у них семей и родственников с указанием, где именно они проживают. В случае несвоевременного получения ответа из соответствующих отделов спецпоселений НКВД — УНКВД освобождение приостанавливалось, а бывший заключенный направлялся в распоряжение районной спец-комендатуры НКВД, в Новосибирскую обл., Асиновский район, на ст. Асино Томской ж. д.

При освобождении заключенных указанных национальностей из мест заключения в ОСП соответствующего НКВД — УНКВД должны были немедленно сообщить об их прибытии. Отделам спецпоселения следовало брать прибывших на учет как спецпереселенцев и «принимать соответствующие меры к их хозяйственному и трудовому устройству»[892].

Сложно было трудоустроить и снабжать спецпереселенцев в условиях зимнего времени. Если калмыки, размещенные в лесной промышленности и в совхозах, «в абсолютном большинстве использовались на работах и в отдельных случаях давали неплохую производительность труда», то те, кого поселили в колхозах, трудоустраивались значительно медленнее. В колхозах в первую очередь брались на учет и трудоустраивались сельские специалисты, шорники, кузнецы, плотники; затем — мужчины, годные к тяжелому физическому труду. Многие женщины-калмычки вовсе не получили работы, во-первых, потому что «в колхозах недостаточный объем работ в зимних условиях», во-вторых, часть женщин не была обеспечена зимней обувью и одеждой. В таких случаях трудоустройство затягивалось до весны и дольше[893].

Спецпереселенцы остро нуждались в таких товарах, как соль, чай и мыло, которыми торгующие организации не смогли их обеспечить «из-за отсутствия фондов». Проводившейся в Новосибирской обл. в феврале 1944 г. проверкой расходования продовольствия, отпущенного для вновь вселенного контингента, были установлены факты «незаконного израсходования продовольственных фондов» в Чистоозерном районе. Из полученных для калмыков 112 ц хлеба, 14 ц мяса, 8 ц рыбы и 26 ц крупы было израсходовано не по назначению: хлеба — 70 ц 93 кг, мяса — 7 ц 24 кг, крупы — 3 ц 42 кг. На момент проверки райторготделом рыба вообще не была получена. Вследствие незаконных действий зав. торготделом Огнянникова и зав. райпотребсоюзом Крыжановского подавляющее большинство калмыков, вселенных в район, не получало никаких продуктов питания по 10 дней. В феврале 1944 г. всем калмыкам были выданы хлебные карточки, по которым они не получили ни одного килограмма хлеба. В результате появились случаи употребления в пищу мяса павших животных. Секретарь РК ВКП(б) и председатель райисполкома при этом заявили, что расходование продовольственных фондов не по назначению произошло с их ведома, и даже было ими санкционировано[894]. «Для производства детального расследования» в Чистоозерный район был командирован оперативный работник УНКВД, который должен был отчитаться И. Т. Гришину о результатах расследования. Документа, свидетельствующего о том, как закончился этот инцидент, в Новосибирском областном архиве найти не удалось.

Большая часть «контингента» оказалась в бедственном положении. Если до выселения многие семьи получали государственные пособия по многодетности или как семьи фронтовиков, то после депортации были лишены пособий, являвшихся для некоторых единственным средством к существованию. Большинство спецпереселенцев-калмыков оставили на местах прежнего жительства скот, сельскохозяйственные продукты и др., причем многим из них не были выданы квитанции, вместо них представители оперсостава, проводившего операцию по выселению делали только отметки в посемейных карточках о количестве оставленного скота. Такие отметки не являлись официальными документами, и сданные под них скот и продукты не компенсировались даже частично.

Многие семьи оказались разъединенными в процессе депортации и подавали заявления с просьбами о воссоединении с родственниками. Эта проблема также требовала быстрого решения, так как глава семьи зачастую оказывался единственным трудоспособным ее членом, и его отсутствие ставило семью в крайне трудное материальное положение.

При всем этом в справке начальника ОСП УМВД по Томской области полковника Гракова от 17 января 1950 г. калмыки назывались в числе спецпереселенческих контингентов, пользовавшихся определенными льготами. Например, «выселенцы-калмыки были освобождены от всех платежей и налогов государству, им выдавалась безвозвратная ссуда на приобретение одежды и обуви, продуктов питания, сельскохозяйственного инвентаря, скота и топлива». Кроме того, нуждавшимся калмыкам выдавалась ссуда сроком на пять лет на постройку домов и помещений для скота. В указанном документе упоминается факт полного расчета «за скот и зерно, оставленные на месте прежнего жительства», по крайней мере в Томской обл. Нельзя, однако, точно сказать, производился ли этот расчет за все оставленные продукты, или только за те, которые подтверждались квитанциями, выданными по всем правилам[895].

Большинство распоряжений и инструкций, касающихся спецпереселенцев-калмыков, составлялось на основе аналогичных, созданных ранее для немецкого «контингента». Вероятно, поэтому документов, определяющих порядок расселения, трудоустройства и правовое положение калмыков, значительно меньше и они менее подробны.

Положение спецпереселенцев-калмыков оказалось во многом сходным с положением представителей других депортированных народов, несмотря на многочисленные различия между ними. От прочих этнических групп, депортированных в Западную Сибирь в 1940–1945 гг., калмыков отличали в первую очередь их культурные особенности и образ жизни, существенно отличавшиеся от тех, которые преобладали в регионе. Тем не менее, анализируя нормативные документы данного периода, имеющие отношение к спецссылке, можно увидеть, что в начале 1940-х гг. имелась определенная тенденция к унификации различных «контингентов», выразившаяся даже в общем названии: уже в 1940 г. «трудпоселенцами» именовались и «бывшие кулаки», и «выселенные в порядке очистки границ» из Западной Украины и Западной Белоруссии[896]. В 1941–1945 гг. данная тенденция усилилась, во-первых, из-за большого количества новых «контингентов», которые необходимо было «освоить» в предельно короткие сроки, во-вторых, из-за самих условий военного времени, не позволявших дробить «контингенты» и вырабатывать отдельные стратегии в их отношении. Из четырех крупных этнических потоков спецпереселенцев, прибывших в Западную Сибирь, на устойчивые группы внутри контингента подразделялись только бывшие польские граждане, депортированные раньше других — до начала Великой Отечественной войны («осадники» и «лесники», «спецпереселенцы-беженцы», «административно-высланные» и «ссыльнопоселенцы»).

Отношение местных властей к социальным и профессиональным группам разных этнических потоков было также сходным, хотя и не оговаривалось в инструкциях (в частности, бывшее городское население вне зависимости от национальной принадлежности предъявляло одни и те же требования и вызывало одни и те же проблемы).

Таким образом, можно сделать вывод о формировании в период 1939–1941 гг. в стране единой модели проведения депортаций, в которой отчасти прослеживается преемственность с принудительным переселением крестьян в начале 1930-х гг. Документальные основания для депортации советских немцев (1941 г.) разрабатывались наиболее подробно и послужили образцом при осуществлении принудительных миграций 1943–1944 гг. Так, технология, использованная для перемещения немцев, фактически копировалась в конце 1943 — начале 1944 г., когда депортировались калмыки. Соответственно, результаты депортаций сходны, однако не идентичны, т. к. в стремлении к унификации процесса переселения, размещения, условий жизни, трудоустройства и режима различных этнических «контингентов» не были учтены национальные особенности, климатические условия и ряд других факторов. В результате потери среди калмыков в пути и по прибытии превысили средние показатели для немцев. В дальнейшем трудоустройство указанной этнической группы осложнялось отсутствием теплой одежды и обуви, а также опыта работы в сельском хозяйстве, что послужило одной из причин переброски части калмыков для использования на рыбных промыслах. До 1953 г., по данным МВД, умерло 16 594 калмыка. Наивысший процент смертности был зафиксирован в 1944 г. В целом же, по данным В. Бруля, выравнивание числа родившихся и умерших среди спецпереселенцев в Сибирском регионе началось с 1947 г. Заметный перевес родившихся над умершими отмечен с 1948 г., что связано с воссоединением семей, некоторым улучшением жилищно-бытовых условий, питания, медицинского обслуживания, условий труда[897].

На 1 октября 1945 г. на учете ОСП НКВД СССР состояли 2 187 500 спецпереселенцев, среди них 80,3 тыс. калмыков[898]. В первые послевоенные годы на спецпоселение поступали все новые контингенты, и серьезных изменений в количестве и положении ранее прибывших этнических групп спецпереселенцев и ссыльнопоселенцев не наблюдалось, но в 1953 — середине1954 г., согласно В. Н. Земскову, наступает первый этап ликвидации системы спецпоселений[899]. Ограничения по спецпоселению, хотя и без права возвращения на родину, с калмыцкого «контингента» были сняты 17 марта 1956 г., а 9 января 1957 г. в составе Ставропольского края образована Калмыцкая АО, тогда же отменен запрет на возвращение к прежнему месту жительства. 29 июля 1958 г. Калмыцкая АО преобразована в Калмыцкую АССР[900].

Для системы ссыльнопоселений была характерна та же тенденция: активный рост в первые послевоенные годы и резкое сокращение в середине 1950-х гг. Решающую роль в уничтожении ссыльнопоселенчества сыграл Указ Президиума Верховного Совета СССР от 10 марта 1956 г. После массового освобождения ссыльнопоселенцев и ссыльных, к 1 января 1957 г. их численность сократилась до 4181 чел., в основном «уголовников» и «бродяг». Институт ссыльнопоселения перестал существовать[901].

Однако и на 1 января 1959 г. в Алтайском крае оставались ссыльнопоселенцы из Литвы (137 чел.); в Иркутской обл. — из Литвы (5 чел.), Западной Украины (4 чел.), Латвии (1 чел.); в Кемеровской обл. — из Западной Украины (31 чел.), Молдавии (8 чел.), Литвы (7 чел.), Латвии (1 чел.); в Красноярском крае — из Западной Украины (126 чел.), Латвии (73 чел.), Литвы (51 чел.), Эстонии (5 чел.), Молдавии (4 чел.); в Новосибирской обл. — из Молдавии (14 чел.), Литвы (10 чел.), Латвии (5 чел.), Западной Украины (2 чел.), Эстонии (2 чел.).; в Омской обл. — из Западной Украины (62 чел.), Латвии (1 чел.); в Томской обл. — из Молдавии (48 чел.), Эстонии (20 чел.), Западной Украины (19 чел.), Литвы (18 чел.), Латвии (6 чел.); в Тюменской обл. — из Западной Украины (395 чел.), Молдавии (32 чел.); в Якутской обл. — из Литвы (26 чел.). Последнее крупное освобождение произошло по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 7 января 1960 г.[902]

Вне всяких сомнений, адаптация человека, группы или этнической общности к новым условиям жизнедеятельности есть явление чрезвычайно сложное. В особенности, если речь идет о столь резко отличавшихся от привычных условий реалиях жизни на спецпоселении. Свою роль в механизмах адаптации играют такие факторы, как возраст, профессия, пол, культурные особенности, взаимоотношения внутри групп и общностей, государственная политика, отношение местного населения, время года, в которое осуществлялась депортация, и пр. Можно говорить о том, что трудоустройство и социально-бытовое положение спецпереселенцев были доминирующими, но не единственными факторами и условиями адаптации.

Таким образом, могут быть выделены факторы адаптации, которые способствуют данному процессу или стимулируют его, и факторы дезадаптации, препятствующие и противодействующие ему. Постоянно действующие факторы — это присущие человеку, группе или общности демографические, социальные, профессиональные, религиозные, культурные и др. характеристики. На адаптацию также влияют условия: внешние — политика властей, климат, условия жизнедеятельности, отношение местного населения и пр., внутренние — возможности самоорганизации, консолидации, взаимопомощи, социально-психологические, групповые и пр. характеристики.

Основным источником для изучения этнической адаптации являются воспоминания спецпереселенцев и данные, извлекаемые из ведомственных документов. Воспоминания — весьма субъективный источник, во многом не отражающий действительной картины происходившего из-за своеобразного личностного восприятия их авторами различных событий. Тем более что большинство воспоминаний о сибирской ссылке написано спустя многие годы, когда некоторые моменты жизни стерлись из памяти или же приобрели иное значение. В ведомственных документах вопрос об адаптации затрагивался лишь вскользь, и его освещение также не может вызвать полного доверия в силу специфики этих документов и целей, преследовавшихся их создателями. Однако, несмотря на все вышесказанное, данные, содержащиеся в этих двух типах источников, при сравнении взаимно подтверждаются во многих аспектах.

Адаптационный процесс в различных типах источников предстает с разных сторон. Во-первых, это усилия властей, направленные на достижение инструментальной адаптации депортированных, имеющей прагматические цели: оседание и закрепление последних в местах высылки и ссылки. Начиная с 1930-х гг. в документах встречается термин «освоение спецконтингента», под которым подразумевается кумулятивный итог, результат адаптации с точки зрения власти — закрепление спецпереселенцев на заданной территории. Во-вторых, это усилия самих спецпереселенцев с целью выжить и приспособиться к новым условиям. Различие адаптационных приоритетов порождает расхождения в оценке тех или иных процессов в письмах и воспоминаниях спецпереселенцев и в документах спецорганов.

Процессы адаптации следует рассматривать в нескольких направлениях: адаптация к принципиально иному социальному статусу и новым формам общения, климатическим и жилищно-бытовым условиям, работе, пище и т. п. Подвергаясь депортации, человек попадает в кризисную ситуацию, требующую напряжения всех сил и пересмотра своего взгляда на жизнь, у него возникают чувства растерянности и дискомфорта, утраты надежды и жизненной перспективы, обреченности и отсутствия смысла жизни. Спецпереселенцы оказались перед необходимостью выстраивать взаимоотношения с властью, с местным «правовым» населением, со спецпереселенцами, прибывшими ранее, с представителями других этнических групп и т. п. Какими бы сложными ни были новые условия, депортированные, если желали выжить, должны были адаптироваться к ним. Попытаемся реконструировать некоторые поведенческие стратегии и выявить наиболее характерные модели адаптации.

В своих воспоминаниях спецпереселенцы, принадлежавшие к самым различным группам и слоям, сходятся в том, что самым тяжелым для них был первый период ссылки. Так, учительница из Новогрудского воеводства Л. Милевич, депортированная в Алтайский край, писала в дневнике, что люди впадали в глубокое отчаяние, отупение, ничем не хотели заниматься. Они с ненавистью относились к окружающим, становились раздражительными и склочными. Ужасные условия перевозки, резкое изменение образа жизни вызывали шок и, как следствие, глубокий стресс. Известие о нападении Германии на СССР настигло группу репрессированных, в которой находилась автор дневника, еще в пути — 25 или 26 июня, и сначала обрадовало, т. к. появилась надежда на возвращение. Однако столкновение с сибирскими условиями и первые негативные контакты с местным населением развеяли все иллюзии.

Л. Милевич вспоминает: «Ностальгия могла убить человека так же, как голод или болезнь». Такое состояние депортированные испытывали порой месяцами. Одни надеялись на перемену жизни к лучшему после поражения Советского Союза, другие — после победы. Одни молились, другие сомневались в существовании Бога. Постепенно люди преодолевали психологические, социальные, экономические барьеры, приспосабливались к тяжелым условиям. Изменялось и восприятие советского мира. Разлука с Родиной переживалась нелегко, но повседневный труд отодвигал на второй план переживания и беспокойство о будущем. Работа выматывала, поглощала все силы, но она же обеспечивала жизнь семьи и становилась своеобразным средством борьбы с ностальгией[903].

Воспоминания представителей польского «контингента» свидетельствуют о том, что к концу 1942 г. перестали проявляться классовые различия и «уравнялись все сословия». С этого момента можно вести речь о формировании достаточно однородной и закрытой польской общины, первостепенной объединяющей целью которой было «уехать из чужой враждебной страны, обязательно вернуться в Польшу». Надежда на возвращение порождала среди спецпереселенцев различные инициативы, например такие, как организация занятий с детьми на родном языке, чтобы сохранить свое национальное своеобразие.

Действительно, из всех возрастных спецпереселенческих групп дети особенно быстро утрачивали язык и связь с национальной культурой. С этой точки зрения показателен пример тех детей, которые, оставшись без родителей, попали в детские дома, где очень скоро фактически растворились среди детей местного населения, усвоив его язык и обычаи. В некоторых случаях имело место изменение имен на более привычные для русского слуха. Отчасти по этой причине, отчасти чтобы не оставлять детей без присмотра, пока их родители работают, в ряде поселков создавались специальные группы и классы для занятий с детьми.

До подписания советско-польского договора эти инициативы имели единичный характер и во многом зависели от доброй воли комендантов исправительно-трудовых колоний и прочего местного начальства. Позже, в августе 1941 г., для детей были созданы «клубы на открытом воздухе», занятия с детьми стали обычным делом. «Занятия», как правило, включали пение, игры, в т. ч. подвижные, разучивание стихов на русском и родном языках, математику, чтение и письмо. Л. Милевич вспоминает, что в «клубе» поселка ИТК собиралось около 50 детей. Вскоре был создан педагогический совет, детей «распределили по возрастным группам, выбрали для них стихи, организовали постановки спектаклей, вспомнили и разучили детские патриотические песни». Потом для «школы» выделили «специально оборудованную полянку», где «занятия проводились в обстановке тишины и сосредоточенности, спокойно разучивались новые песни». У бараков показывали только хорошо отрепетированные выступления, которые поднимали настроение взрослых. Что касается русского языка, то его учили все вместе: учителя, дети и родители[904].

По собственной инициативе обучением детей занимались профессиональные учителя, воспитатели и просто молодые женщины многих спецпоселков. В частности, об этом писали авторы воспоминаний, проживавшие в Калманке и Тальменке Алтайского края. Идея создания школ и детских садов возникла как инициатива «снизу». Причем воспитатели столкнулись с огромными организационными трудностями: полностью отсутствовали учебники и программы, а писать приходилось на обрывках бумаги. Если до наступления холодов занятия проводились регулярно, то приход зимы вызвал дополнительные проблемы: из-за тесноты в бараках и землянках оставалось мало места для учеников. Ситуация несколько улучшилась после подписания И. В. Сталиным и В. Сикорским 24 декабря 1941 г. договора о создании на территории СССР 20 делегатур, представлявших правительство Польши. Тогда только на территории Алтайского края начали официально работать 16 воспитательных учреждений, где дети до 14 лет учились и обедали или получали дополнительное питание, хотя для приблизительно 5 тыс. детей этого было явно недостаточно. Представительства польского посольства выделяли финансовые средства на содержание школ и оплату труда учителей. Помимо чисто педагогического, огромную роль играл и психологический фактор. Так, во многих поселках проводились вечера и встречи с представителями власти, где дети пели и читали стихи. Воспитательная деятельность спецпереселенцев была одобрена журналом «Польша» («Polska»), издававшимся польским посольством в Куйбышеве. Там даже стали публиковаться учебные материалы для чтения, а также вспомогательные — для изучения польского языка и истории. В журнале печатались стихи польских поэтов, фрагменты литературной прозы, «Букварь» М. Фальского и т. п.[905]

После выхода армии В. Андерса на Ближний Восток в результате изменений во внешнеполитическом курсе Советского Союза польские образовательные учреждения были переданы в подчинение местным советским органам власти. С этим периодом связана деятельность Союза польских патриотов (СПП). 30 июля 1943 г. был создан Комитет по делам польских детей в СССР, который совместно с СПП вел просветительскую деятельность, финансировал и контролировал работу школ. Вначале этот комитет не пользовался широкой поддержкой, как и сам СПП, но постепенно отношение к нему менялось[906].

Между депортированными представителями различных национальностей нередко возникали столкновения. Спецпереселенцы не могли идентифицировать себя как единое, целостное сообщество. В соответствии с социально-психологическими закономерностями, при регуляции межличностных и межгрупповых отношений в кризисных ситуациях доминантным становится именно этнический фактор[907]. Таким образом, можно увидеть, как высланные в составе одного «контингента» люди в местах расселения разделяются по этническому признаку на подгруппы, объединяясь в то же время с представителями других категорий депортированных. В некоторых случаях экстремальные условия усиливали давние противоречия между этносами, в частности польско-украинские, польско-литовские, литовско-эстонские и т. п. конфликты. Большинство ссыльных поляков сохранили в памяти образ подразделения польских общин на небольшие локальные группы, которые, в свою очередь, распадались на более мелкие объединения поляков, украинцев, евреев. Следовательно, можно говорить о сближении репрессированных лишь по причине общности положения.

Национальная разнородность депортированных бывших польских граждан и вызванный этим различный характер проявления солидарности подтверждаются рядом доступных документов[908] (подробнее о национальном составе «осадников» и «беженцев» см. раздел 1 данной главы). В отношениях этнических групп спецпереселенцев с властными структурами, особенно с представителями местной администрации, важную роль играло нежелание последних уделять необходимое внимание проблемам депортированных, поскольку местное «правовое» население находилось в достаточно бедственном положении. В итоге отношение власти к тому или иному «контингенту» складывалось прямо пропорционально способности конкретного «контингента» к труду при минимуме затрат на его устройство.

Депортированным народам на спецпоселении официально не запрещалось говорить на родном языке. Однако местное население, и в особенности чиновники, недоброжелательно и с подозрением относились к тем, кто говорил не на русском языке. Если поляки, латыши, литовцы и эстонцы, как правило, игнорировали это и в основном разговаривали на своих языках, а многие калмыки вплоть до 1945 г. и позже совершенно не знали русского, то немцы часто могли позволить себе говорить на родном языке только дома, не решаясь на это при посторонних. Известны случаи, когда немцы подвергались наказаниям за разговор на своем языке. Вследствие этого многие из них стремились скрыть свою национальность, сменить фамилию, записать своих детей русскими.

В докладных записках НКВД встречаются многочисленные примеры непокорности высланных поляков, уверенных в восстановлении независимого Польского государства. Нередки случаи, когда поляки открыто выражали свой протест, не подчиняясь требованиям властей. Крупнейшие их выступления в Новосибирской и Омской областях в 1940–1941 гг. против произвола советских властей на почве невыносимых условий труда и быта пришлось подавлять с помощью вооруженной милиции. Депортированные калмыки и немцы не проявляли такой активности и «в большинстве своем молча терпели, смирившись со своей судьбой»[909]. В. И. Бруль отмечает, что немцы, в отличие от других этнических «контингентов», не проявляли большой активности в попытках добиться освобождения от спецпоселения.

Для определенной части депортированных была характерна наивная вера в И. В. Сталина, которому об их положении якобы ничего не известно. Спецпереселенцы писали на имя И. В. Сталина письма с просьбами вернуть их на прежние места проживания. Типичны письма и высказывания, суть которых сводилась к тому, что нельзя переносить вину отдельных лиц, сотрудничавших с врагами, на целые народы. Так, 27-летняя учительница Бадмаева в начале 1944 г. говорила: «Нас выслали неправильно, мы совершенно ни в чем не виноваты, страдаем за людей, которые занимались разными пакостями…» Ее поддерживал бывший начальник милиции член ВКП(б) Колусов: «За что я страдаю, сам не знаю, сам я член ВКП(б), работал восемь лет в органах милиции, за собой ничего плохого не чувствую, а меня прислали страдать — сижу голодом»[910]. Подобных заявлений немало зафиксировано среди представителей различных «контингентов». В них звучит обида на «неправильное», «безвинное» выселение, но при этом не меньшее, если не большее, негодование вызывают «враги», из-за которых честные советские граждане оказались на положении спецпереселенцев. Для значительной части подвергшихся депортации наличие в их этнической среде шпионов, диверсантов и пр. считалось фактом, который не подвергался сомнению, собственное же выселение рассматривалось как ошибка.

Наименее благонадежными в политическом отношении считались ссыльнопоселенцы из Прибалтики. По данным спецорганов, подтверждаемым воспоминаниями самих бывших ссыльнопоселенцев, в их среде активно велись разговоры, что в случае англо-американской агрессии против Советского Союза нужно уйти в тайгу и вести партизанскую войну против СССР. Среди них было «обнаружено» наибольшее количество антисоветских организаций, одна из которых «раскрыта» в Томской обл.[911] Следует отметить, что, как правило, вся «антисоветская деятельность» представляла собой лишь разговоры и смутные намерения.

На основе многочисленных документальных свидетельств можно сделать вывод о том, что большинство спецпереселенцев считало свое выселение незаконным и ошибочным. Многие поляки и ссыльнопоселенцы из Прибалтики верили в восстановление своих независимых государств на буржуазной основе и мечтали вернуться на Родину. Немцы и калмыки также считали свое пребывание в Западно-Сибирском регионе временным. Они, в свою очередь, надеялись на восстановление национальных автономий и возвращение на прежние места жительства.

Особенно следует отметить «сотрудничество» между властью и спецпереселенцами. Л. П. Белковец в своей статье, основанной на материалах архива УВД Новосибирской области, дает описание агентурно-осведомительной сети. Так, сеть должна была охватывать все районы их расселения, одному осведомителю следовало наблюдать за 20–30 семьями[912]. Осведомители составляли основную часть системы, а для разработки уже имеющихся агентурных дел вербовались агенты. Схема вербовки выглядела следующим образом: сначала выяснялись деловые и политические качества кандидата, его связи с другими ссыльными, проверялось, не состоит ли он в областной картотеке учета антисоветского элемента, затем, после получения санкции на вербовку осведомителя от начальника районного отделения НКВД или на вербовку агента от начальника ОТСП/ОСП, комендант или начальник районного отдела вызывал намеченного кандидата для предварительной беседы, в ходе которой принималось решение о целесообразности его вербовки. Те, кто отказывался от «сотрудничества», обязывались дать подписку о неразглашении характера встречи.

Переписка об агентах-осведомителях велась по псевдонимам, с указанием номера личного дела. В качестве псевдонимов использовались имена, фамилии, указания на профессию или клички. Для передачи сведений существовал двухнедельный или месячный график с точным указанием времени встречи. Обычно комендант должен был провести 2–3 встречи в месяц с каждым из осведомителей, собранные сведения должны были представляться в письменных донесениях, которые уточнялись во время беседы.

В ходе таких бесед с «негласными сотрудниками НКВД» коменданты и оперработники «не должны были допускать „панибратства“, неуместных шуток, анекдотов и других несерьезных вещей». Кроме того, необходимо было вырабатывать у завербованных выдержку, находчивость, умение конспирироваться в окружающей среде, а также формировать такие качества, как «честность», преданность советскому строю и непримиримость к его врагам[913].

В справке о спецпереселенцах, расселенных на территории Новосибирской обл., датированной сентябрем 1944 г., указывалось, что «для агентурного обслуживания „контингентов“ имелось 1517 осведомителей и 3 агента», в т. ч. по немцам — 270 осведомителей, по калмыкам — 436 осведомителей и 3 агента, по кулакам — 736 осведомителей, по ссыльнопоселенцам — 75 осведомителей[914].

В «Выписке из докладной записки о работе УНКВД по НСО за четвертый квартал 1944 г.» начальника областного УНКВД Ф. Г. Петровского указывалось, что на весь контингент ссыльнопоселенцев по состоянию на 1 января 1945 г. приходилось шесть агентов-маршрутников, восемь резидентов, 23 агента и 1412 осведомителей[915].

Следует согласиться с Л. П. Белковец в том, что осведомители и агенты «в конечном итоге были жертвами режима, их сознание и психика деформировались от постоянного давления на них», в «актив» НКВД их привело вполне понятное желание облегчить существование себе и своим близким и инстинкт самосохранения. При этом многие из них ощущали себя предателями, тем более что рано или поздно об их сотрудничестве с НКВД становилось известно в спецпереселенческой среде. Институт осведомителей был полезен властям не только из-за сведений, доставлявшихся «негласными сотрудниками». Он также являлся средством дополнительного контроля над самими осведомителями, возможно, даже своеобразного «шантажа», и способствовал росту разобщенности и недоверия в среде спецпереселенцев[916].

На 1 января 1945 г. в Новосибирской обл. «на оперативном учете» состояло 1144 чел., в т. ч. по агентурным делам — 71, по делам-формулярам — 132, по учетным делам — 941 чел. Весь «подучетный элемент» делился на следующие категории «по окраскам»: «диверсия» — 2 чел., «террор» — 15, «контрреволюционный националистический элемент» — 17, «саботаж» — 19, «вредители» — 20, «шпионаж всех видов» — 21, «изменники Родины» — 32 чел., члены их семей — 154, «пособники немцев» — 66, «бандитский дезертирствующий элемент» — 79, «разный уголовный преступный элемент» — 250, «разный антисоветский элемент» — 446 чел.[917]

В воспоминаниях М. Желковского приводятся еще два аспекта поведения этнических групп спецпереселенцев в Сибири. Во-первых, некоторые депортированные польской и немецкой национальностей называли себя «белорусами», «украинцами» или «русскими», предполагая, что это изменит отношение к ним властей. Во-вторых, скрывали свое происхождение и, «если это было возможно, выдавали себя за бедных крестьян, арендаторов, ремесленников». М. Желковский называл этот феномен «социальной мимикрией»[918]. Подобное поведение, судя по воспоминаниям спецпереселенцев, носило далеко не единичный характер и представляло собой разновидность адаптационной стратегии, направленной на то, чтобы как можно меньше раздражать местные власти и население своей «инаковостью» или принадлежностью к титульной нации врага. Сюда же относится практика изменения имен и фамилий, более распространенная среди калмыцкого контингента.

Что же касается «сокрытия компрометирующих фактов» из своих биографий, то здесь спецпереселенцы не были «первооткрывателями». Сходные «скелеты» хранились в шкафах «правового населения», представителей местных властей и даже сотрудников спецорганов. Спецпереселенцам, при условии знания русского языка, было легче их прятать: во-первых, они находились далеко от родных мест, где проще навести справки, а во-вторых, сопроводительные документы, как правило, поступали в беспорядке, если вообще поступали; условия военного времени и большое количество депортированных не позволяли осуществить серьезной проверки показаний последних. И, кроме перечисленного, судя по воспоминаниям, здесь активно работал механизм взятки.

Характерной чертой жизни бывших польских граждан с осени 1941 г. по 25 апреля 1943 г. было обращение за помощью к представителям делегатур и «польских комитетов», которые выплачивали пособия особенно нуждающимся семьям, организовывали медицинскую помощь, как правило, силами самих спецпереселенцев, среди которых были профессиональные врачи, и т. п. Несмотря на то что помощь зачастую была незначительной, она давала полякам иллюзию защищенности и не позволяла забыть о своей национальной принадлежности[919].

Среди прекращенных архивно-следственных дел (АСД), хранящихся в отделе спецдокументации Управления архивного дела администрации Алтайского края, находится дело главы «польского комитета» Ойрот-Туры, «доверенного представителя польских граждан» Б. А. Сохоня, в котором сохранились отчеты за использованные средства, действительно очень скромные («в отчетном месяце я выплатил из суммы 2 тыс. рублей пособие 37 лицам, но сумма эта совсем не поправила положение…»), посылавшиеся делегату польской амбасады в Барнауле[920]. Неудивительно, что нередко размеры помощи не устраивали поляков, и последние обращались к вышестоящим лицам. Для периода работы польских делегатур характерно то, что расселенные в Сибири польские граждане почти все свои просьбы и обращения адресовали польским представителям, а не местной советской администрации. Вероятно, этим «граждане бывшей Польши» подчеркивали свой статус, отличный не только от статуса спецпереселенцев, но и коренного населения Западной Сибири, которому они себя нередко противопоставляли.

Недовольство деятельностью представительства выражено в «Обращении на имя Польского посла и полномочного министра Фаддея Ромера», написанное 3 января 1943 г. «осадником» С. А. Бердовским и отправленное в польское посольство в Куйбышеве. В этом обращении С. А. Бердовский очень жестко критиковал деятельность «…панов и пани Барнаульской делегатуры под началом делегата Маттошко», полагая, что они недостаточно активны, и даже прямо обвинил представителей делегатуры в расхищении продуктов, предназначенных для распределения по районам: «…другие продукты, что так торжественно присылали польские власти, пожрала свора делегата Маттошко», и т. д.[921] Несмотря на объективное улучшение их положения, представители польского «контингента» становились еще требовательнее. В том же письме можно найти требования «дать соответствующую опеку… старикам и детям», «освободить из советского рабства» и пр.

Особенно настойчиво поляки требовали подтверждения статуса граждан самостоятельного государства и скорейшей отправки на Родину. Однако, как уже отмечалось, этот период не был долгим, за ним последовало очередное охлаждение отношений между СССР и правительством В. Сикорского. 16 января 1943 г. правительство Советского Союза вновь лишило польское население польского гражданства, признав их гражданами СССР. Деятельность делегатур польского посольства на местах была вскоре запрещена, а большинство сотрудников посольства арестовано. Архивно-следственное дело служащих Барнаульской делегатуры оказалось в том же архивном фонде, что и дела С. А. Бердовского, Б. А. Сохоня и многих других[922].

Вскоре после закрытия делегатур был организован СПП, куда, по мнению А. Гловацкого, вошло до 70 % взрослых поляков. С конца 1944 г., а особенно в 1945–1946 гг., наблюдалось массовое вступление в ряды СПП. Э. Треля-Мазур связывает этот процесс с тем, что «уже все знали результаты международных конференций, определивших новый раздел мира». В это время поляки в СССР жили надеждой на скорейшее возвращение на Родину, и именно СПП мог воплотить их мечты в реальность. Эта организация помогала депортированным принять решение о месте будущего проживания, а затем осуществляла их репатриацию. Следует подчеркнуть активное участие польских ссыльных в работе отделений СПП и огромные ожидания, которые связывались с деятельностью данной организации.

Как уже отмечалось, положение польского контингента было в своем роде исключительным. Другие этнические группы, подвергшиеся принудительному переселению, не могли рассчитывать даже на такое отношение. Для калмыков, депортированных в конце 1943–1944 гг. в Западную Сибирь, были непривычными климатические условия, работа, пища, обычаи местного населения и т. д. Следует выделить два основных направления, по которым развивалась адаптация калмыков: с одной стороны — это принятие местных обычаев, образа жизни, изменение имен и пр., с другой — попытка сохранить свою культуру. На спецпоселении калмыки находились в политической, религиозной и этнокультурной изоляции. В ситуации ограниченных внутри-этнических контактов это привело к тому, что функция трансляции народных традиций целиком перешла к семье.

Исполнение калмыками народных обрядов в качестве этнических символов стало выражением этнической солидарности в условиях недостатка гражданских прав. В районах выселения сформировался инвариант обрядов, связанных с жизненным циклом, в котором многие субэтнические детали не были представлены. Прежде всего, это относится к родильному ритуалу, традиционно менее значимому, чем другие. Однако в условиях иноэтнического окружения ритуальное оформление первых дней и месяцев жизни ребенка приобрело большое значение. Кроме того, учитывая высокую детскую смертность, охранительный ритуал получил дополнительный смысл. Сходное развитие получили циклы свадебных и погребально-поминальных обрядов (последние, по мнению Э.-Б. М. Гучиновой, превратились для калмыков в «минимум этничности»)[923]. Во многом сохранение традиций зависело от уровня национального самосознания и изменений в шкале этнических ценностей. В период депортации, когда многие пути этнокультурного развития были закрыты, обряды жизненного цикла аккумулировали в себе значительную часть народных традиций, сохраняя их до лучших времен, и после создания благоприятных условий ритуалы жизненного цикла заняли свое традиционное место в культурной жизни калмыцкого народа.

Тем не менее далеко не все поддавалось быстрому восстановлению. Одним из следствий депортации калмыков стала утрата ими части традиционной культуры, ее субэтнических, узко региональных элементов и фольклора. Более того, возникает феномен, который исследователи определяют как «языковая трагедия» — за годы пребывания в ссылке молодое поколение, выросшее на сибирской земле, фактически забыло родной язык. Сходная ситуация в разной степени характерна и для других этнических «контингентов», подвергшихся депортации[924].

Отдельные этнические группы спецпереселенцев искали и находили объединяющие факторы, маркирующие «своих» и «чужих» в инокультурной среде. Такими факторами становились национальность, религия, общий язык и культурные традиции. Для представителей всех этнических «контингентов» было крайне важно сохранить родной язык и элементы национальной культуры. Однако неблагоприятные внешние условия не ликвидировали неповторимый национальный колорит и самобытность репрессированных российских немцев. По приезде на новое место, еще не успев толком обустроить быт, они не забывали о тщательном соблюдении национальных обычаев. Очевидцы сообщают о том, как в первый же год жизни на спецпоселении немцы по случаю Рождества «собрались в сарае и пели рождественские песни, а местные жители стояли вокруг на улице и восхищенно слушали, как среди снега и леса звучат удивительно мелодичные, на непонятном языке песни»[925].

Следует отметить, что песенный немецкий фольклор занимал особое место в жизни репрессированных. В воспоминаниях часто упоминаются различные немецкие песни, звучавшие в те времена и дошедшие до наших дней: «O, Tannenbaum», «Stille Nacht», «O, du frohlige, o, du selige», «Schon ist die Jugend, sie kommt nicht mehr» и др. Распространенность национального фольклора важна не только как показатель приверженности репрессированных немцев к элементам духовной культуры своего народа, но и как подтверждение употребления родного языка в местах ссылки. Этот факт очень важен, т. к. для сохранения культуры и этнического колорита необходимы как минимум два условия: окружающее общество представителей той же национальности и употребление родного языка. Второе тем более важно, потому что именно через язык подрастающее поколение воспринимает определенные понятия, делающие некую общность единым народом, нацией со своим, отличным менталитетом[926].

Сами немцы, естественно, предпочитали общаться с представителями своей национальности. Отсюда и выполнение второго условия — употребление родного языка. Обстоятельства изначально складывались таким образом, что способствовали консервации национальной культуры в небольших по составу общностях. Однако такое положение дел наиболее характерно для сельской местности, где проще поддерживать культурные традиции благодаря менее строгому надзору и более доброжелательным жителям. К тому же сельская жизнь немцам — исконным крестьянам — была гораздо привычнее, что давало возможность меньше перестраивать быт и изменять традиции.

В городах дело обстояло иначе. Материально-вещная сфера жизнеобеспечения здесь носила более унифицированный характер и теряла роль этнического определителя. К тому же города являлись своего рода центрами системы восточных и северных ИТЛ, а потому лишний раз афишировать свою национальную принадлежность для немцев было чревато. Бывшие репрессированные рассказывают, что старались жить тихо, поскольку память о прошлых бедах была жива; они не пели песен на родном языке — ведь рядом находились немецкие военнопленные, жили в бараках, трудились на общих работах. Однако и в этих условиях для немцев характерно соблюдение национальных обычаев, только уже не в публичной, а в частносемейной форме.

О взаимоотношениях депортированных по этническому признаку с местным населением у исследователей сложились весьма противоречивые мнения. В. С. Парсаданова писала, что 98 % находившихся на спецпоселении поляков заявляли о добром и сердечном отношении к ним советских людей, о помощи и поддержке с их стороны. Ряд подобных высказываний встречается и в работах Н. Ф. Бугая. Однако, как отмечает В. И. Бруль, в реальности складывалась намного более сложная ситуация[927]. Действительно, местные жители брали или были вынуждены брать на подселение депортированных. Некоторые из них, несмотря на тяжелые условия жизни, помогали вновь прибывшим, иногда буквально делясь последним куском хлеба, выражали сочувствие, рискуя навлечь на себя гнев местных властей. Все это отражено в документах. Но те же документы говорят о недоброжелательном и даже враждебном отношении к спецпереселенцам со стороны значительной части коренного населения и местных руководителей разного уровня.

В некоторых колхозах и совхозах депортированные получали «худшее и в самую последнюю очередь», т. к. считались «врагами» и должны были сами устраиваться, как смогут. Особенно враждебным было отношение к тем, кто принадлежал к титульным национальностям государств, воевавших против СССР. Репрессированные немцы вспоминают, что «работали сутками, и поблажек никаких не было, а женщина-бригадир угрожала: „Утоплю вас — фашистов, никто слова не скажет, вас привезли умирать“». Случалось, что местные дети обзывали немецких. Порой дело даже доходило до драк, когда право на уважение к своему этносу со стороны окружающих приходилось доказывать кулаками. Бывали случаи и посерьезнее: «В нашего товарища Адольфа Шенберга выстрелили из ружья. К счастью, он „легко“ отделался — дробинка попала в глаз, и он на всю жизнь остался одноглазым. Хотя стрелявший был известен, он никакого наказания не понес. Просто считалось, что он следовал призывам И. Эренбурга и К. Симонова: „Убей немца“…». Те же из местных жителей, кто относился к депортированным с сочувствием, сразу попадали под особый контроль НКВД как «антисоветские» элементы[928].

Обычно спецпереселенцы держались замкнуто и не общались с местным населением. Как уже было сказано ранее, основной круг общения приходился на узкие и, как правило, моноэтнические группы внутри «контингентов». Контакты с местным населением были редки и вызывались производственной необходимостью. До депортации народы, оказавшиеся в Западной Сибири, вели разный образ жизни, имели различные ценности, исповедовали разные религии. Многие депортированные поляки, евреи, немцы, литовцы, латыши, эстонцы, особенно выселенные из городов, считали местное население необразованным, малокультурным и не желали вступать с ним в контакт. В свою очередь, местные жители считали «некультурными» прибывающих спецпереселенцев-калмыков, с которыми даже отказывались жить в одном доме. Что до самих калмыков, то они нередко заявляли, что предпочли бы расселяться среди немцев, объясняя свое желание тем, что им хорошо жилось «при немцах».

Особого внимания заслуживают отношения вновь прибывших спецпереселенцев с «бывшими кулаками». Это в основном касается депортированных из западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики и отчасти немцев. В ряде случаев можно было наблюдать сближение «контингентов», что вызывало серьезное беспокойство НКВД и местной администрации. Так, секретарь Парабельского РК ВКП(б) Кулюпанов 20 июля 1941 г. докладывал в обком, что «вновь привезенные поляки, живущие у речки Омелич, ведут разговоры, что Гитлер все равно победит, что в Польше все было дешево и жить было хорошо», что «с момента привоза поляков… открыто появляются контрреволюционные разговоры», причем «необходимо отметить тот факт, что этот контингент (т. е. польские граждане. — В. С.) находит себе питательную среду в отдельных людях ранее выселенного кулачества». В подтверждение этого приводился ставший уже хрестоматийным случай, когда спецпоселенцы («бывшие кулаки») «приносили лук и давали его вновь присланным бесплатно, в то же время ни за какую цену не продавали служащим»[929]. Кроме того, ранее высланные выражали свое сочувствие, в частности, высказывались о том, что «выселение поляков — варварство» и т. п.[930]

Под влияние «переселенцев с запада» попадала, по мнению того же Кулюпанова, и «отдельная неустойчивая часть правового населения». Так, «имелся случай, когда милиционер поселковой комендатуры комсомолец Костылев[,] попав под влияние вновь прибывшей женщины, привез ее из поселка в Парабель, ознакомил с организацией и три дня держал ее у себя на квартире»[931].

Среди спецпереселенцев были те, кто отказывался работать, портил орудия труда или намеренно наносил себе раны. Их наказывали, но это не уменьшало количества подобных случаев. Занятые в большей степени экономическими проблемами, такими как организация труда или повышение его производительности, местные власти, как явствует из большинства отчетов о жизни спецпоселков, совсем мало внимания уделяли «культурно-воспитательной работе». В связи с этим спецпереселенцы не имели газет, журналов и фактически были лишены связи с внешним миром. Радиоприемники были не везде. Кроме того, в соответствии с «правилами пользования» разрешалось слушать только определенные каналы (т. к. на приемниках стояли пломбы) и только на собраниях. Впрочем, если учесть, что «культурно-воспитательная работа» имела две основных составляющих — культурную и политизирующую, возможно, что отсутствие жесткой и массированной деятельности в этом направлении, которая бы проникала в сферу семейных отношений спецпереселенцев и затрагивала их психологию, способствовало сохранению особенностей национальной культуры. В этой ситуации вполне естественным и понятным было обращение к религии, чтение привезенных с собой Библий, на что также сетовали проверяющие[932].

Говоря о религиозных чувствах депортированных, следует отметить, что вера многих авторов воспоминаний подверглась серьезным испытаниям. О «религиозном отчаянии» пишет в своей статье Э. Ковальская: «Знаменательно, что сомнения в существовании Бога опережались сомнением в существовании в человеке того, что называлось человеческой природой»[933].

Однако мотивы религиозности и веры могут рассматриваться и вне контекста религиозного отчаяния — наиболее трагического из связанных с ними сюжетов. Религия выступала и как фактор, укрепляющий нравственные силы, что особенно характерно для спецпереселенцев — выходцев из сельской местности, вне зависимости от их национальной принадлежности. В жизни некоторых спецпереселенцев религия была настолько значима, что, как пишет С. Пигонь, позволяла «…не подпускать к себе такого страшного врага, как отчаяние, пораженчество… не позволяло возникать сомнению…». Силы, взятые из веры, поддерживавшей в человеке определенные ценности, помогали сохранить уважение к самому себе, помогать другим и тем способствовали поддержанию контактов с местным окружением. В воспоминаниях ксендза Т. Федоровича встречается такой отрывок: «Если кому-то было грустно, кто-то хандрил или переживал, то он шел к пани Софии Домбровской за утешением. Эта самая бедная женщина… была утешительницей опечаленных. Такая была в ней огромная сила, почерпнутая из самой веры»[934].

Однако подобные примеры крайне редки и не являются типичными. Если же говорить об изменениях уровня религиозности у различных групп спецпереселенцев, то имеющиеся в нашем распоряжении источники позволяют сделать вывод о том, что изменения в данной сфере зависели не от принадлежности к «контингенту», а от ряда других факторов, прежде всего таких, как возраст. Так, если у представителей старшего поколения уровень религиозности чаще сохранялся на прежнем уровне, то у молодежи он, как правило, значительно снижался. Но и у тех и у других религиозность существенно деформировалась под влиянием атеистического государства и гонений на религиозные проявления. Вне зависимости от конфессии, деформация шла путем «упрощения» обрядов. В условиях отсутствия служителей культов, религиозной литературы и пр. отдельным спецпереселенцам нередко приходилось брать на себя обязанности священнослужителей.

Не менее важным сюжетом является протестное поведение спецпереселенцев. Чтобы исследовать его, обратимся к ряду источников, в частности, рассмотрим факты, о которых осведомители сообщали в карательные органы. Так, в среде спецпереселенцев «бывших польских граждан» были широко распространены разного рода выражения недовольства. Это и «пораженческие», и «профашистские» настроения в связи с войной. В докладных записках о положении в спецпоселках отмечалась активность наиболее непримиримо настроенной части «контингента» — «преимущественно осадников». К проявлениям такой активности относили отказ спецпереселенцев поддерживать резолюции, «осуждавшие зверства фашизма», «поиск виноватых» (здесь, среди прочего, случались и вспышки антисемитизма), погромы в красных уголках и, разумеется, высказывания, которые фиксировались в больших количествах и были характерны для всех без исключения спецпереселенческих «контингентов».

Летом 1941 г. в Чигаринском сельсовете Нарымского окр. Б. Якобсон, Л. Домопольская «говорили, что война через два месяца кончится, победа будет за Гитлером нам и вам (имеются в виду спецпереселенцы „бывшие кулаки“, выселенные ранее. — В. С.) будет жить хорошо». В том же сельсовете «вновь прибывшие поляки говорили, что местное учительство безкультурное… должно быть снято с работы», а они как высокообразованные «занять его место», а не заниматься физическим трудом[935].

Ссыльнопоселенец Л. Кромка заявлял: «Немцы уничтожают только коммунистов. Во всяком случае, они продвигаются успешно, и если еще поможет Япония, то к весне освободят и нас из этой проклятой сибирской ссылки, тогда уж и мы по-стариковски примем участие в истреблении коммунистов». Следующее высказывание принадлежит М. Ремандель: «…правительство забирает все продукты у крестьян, а люди умирают от голода… жизнь наладится только тогда, когда немцы заберут Россию, тогда все освободимся от невыносимых лишений». Другая ссыльнопоселенка поддержала приведенную реплику: «…только тогда жизнь ссыльных и трудпоселенцев будет спасена, когда немцы свергнут советскую власть»[936]. Сходные настроения были распространены среди представителей всех этнических «контингентов». Следует предположить, что в своих высказываниях спецпереселенцы поддерживали немецкую армию не потому, что согласны с ее действиями или их не устраивала советская власть, а потому, что на данный момент они находятся в ссылке по вине советской власти, с которой в этот период боролась Германия.

С начала Великой Отечественной войны резко возросло количество «дел», связанных с «организацией повстанческих групп», «попытками осуществления диверсионно-вредительских и террористических актов», «созданием контрреволюционных групп за счет разведок Германии и Японии». В этот период на шахтах Прокопьевского рудника была «вскрыта контрреволюционная организация», состоявшая в основном из «кулаков-спецпереселенцев кабардинской национальности», проводившая среди населения «активную профашистскую агитацию». Участники этой группы якобы собирались покинуть спецпоселение и уйти в тайгу «с последующим поднятием там восстания против советской власти». Руководителем данной группы считался Власов, бывший офицер белой армии, долгое время находившийся в германском плену. В пос. Красный Яр Кривошеинского р-на органами НКВД с помощью противопобеговой агентуры «была вскрыта контрреволюционно-повстанческая группа», в состав которой входило шесть спец- и трудпереселенцев. По данным НКВД, они «призывали население к вооруженному восстанию для свержения советской власти, изготавливали и распространяли листовки»[937].

В сходных преступлениях обвинялись группы Мутуля, Росса, Граге, Райхерта и др. Большинство «врагов» было «обнаружено» среди «немцев-кулаков» и «немцев-переселенцев». Кроме «немецких», «вскрывались» также «украинские», «татарские» и т. п. «контрреволюционные организации», по мнению местных властей, имевшие целью организацию забастовок и вооруженных восстаний, приобретение оружия, убийство работников милиции и разоружение ее состава, а также «переход на сторону немцев, если будут взяты в РККА и отправлены на фронт». Реальность таких «организаций» представляется сомнительной. В докладных записках, сводках, обзорах не сообщалось данных о каком-либо уставе, постоянном членстве, а иногда и об их «руководителях». Скорее всего, местные спецорганы значительно преувеличивали масштаб «вредительства», не выходившего за пределы традиционных для сельской местности протестных действий: поджогов, порчи инвентаря и скота, бегства с поселения и пр. К тому же нередко у ссыльных не было ни сил, ни средств для подготовки восстания, и все оставалось на стадии намерений и возмущенных разговоров, дававших депортированным видимость того, что они еще могут что-то изменить в своей жизни[938].

Среди массовых форм выражения протеста выделялись пассивные, к числу таковых относились высказывание пораженческих и прогерманских настроений, бегство с поселений (бежали по-одному, семьями, целыми группами, иногда такие попытки удавались, хотя, по справке из Васюганского р-на, «беглых удавалось задержать, кроме единичных случаев»; среди немцев были нередки побеги на фронт, при этом они изменяли фамилии и назывались представителями других национальностей), отказ от участия в мероприятиях, проводимых местными властями.

Согласно приказу НКВД СССР и Прокурора СССР № 0041 от 9 января 1941 г. о порядке возбуждения розыска и предания суду лиц, бежавших из трудовых и специальных поселков НКВД, розыску подлежали «все спецпереселенцы, высланные из западных областей УССР и БССР… в возрасте от 16 лет и выше, водворенные в спецпоселки и бежавшие из последних»[939]. Данный приказ появился в связи с запросами с мест о том, какие категории труд- и спецпоселенцев подлежат розыску и в каком порядке следует возбуждать уголовные дела против беглецов. Розыск лиц, бежавших из спец- и трудпоселков, объявлялся 1-м спецотделом НКВД СССР. Бежавшие спецпереселенцы при обнаружении немедленно арестовывались и привлекались к уголовной ответственности по ст. 82 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик с передачей дел на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР. По отбытии срока наказания указанные лица возвращались в спецпоселки.

Меры, принимавшиеся в отношении трудпоселенцев, были значительно более мягкими. Так, трудпоселенцы попадали под суд лишь в том случае, «если к моменту задержания не имели определенных занятий и постоянного местожительства», а также если бежали не в первый раз и со времени последней попытки прошло не более пяти лет[940]. Несмотря на угрозу уголовного наказания, некоторые спецпереселенцы все-таки решались на побег, зачастую мотивируя свой поступок тем, что хуже уже не может быть. Так, спецпереселенка Н. Пелькос заявляла: «Если меня не освободят из ссылки, то я буду вынуждена уехать самовольно. В тюрьме мне будет лучше, чем здесь, с малым грудным ребенком работать не могу, вещей у меня для продажи уже нет»[941].

Увеличение или уменьшение числа побегов из спецпоселков находилось в прямой зависимости от условий жизни спецпереселенцев. Следует также отметить, что бегство не имело массового характера, т. к. возможности беглецов были весьма ограничены, бежать же из отдаленных поселков в зимнее время вообще было невозможно. Профилактика побегов, розыск бежавших и создание «противопобеговой агентуры» находились в ведении комендантов районных и поселковых комендатур.

Динамика размеров бегства из спецпоселков прослеживается по полугодовым справкам о движении спецпереселенцев. В таких справках отражается не только количество беглецов, но и данные о рождаемости, смертности и общей численности представителей того или иного контингента по областям расселения. Статистика по спецпереселенцам-«осадникам» с февраля — марта 1940 г. (т. е. момента их прибытия на поселение) по 1 января 1941 г. представлена в табл. 4.

В целом по системе спецпоселений по состоянию на 1 июня 1944 г. ситуация с побегами и «противопобеговой работой», судя по докладу М. В. Кузнецова от 5 сентября 1944 г., выглядела следующим образом (табл. 5).

Таблица 4

Динамика численности размещенных в Сибириспецпереселенцев-«осадников» по состоянию на 1 января 1941 г.[942]

Таблица 5

Данные о «противопобеговой работе» по состоянию на 1 июня 1944 г.[943]

К активным формам протеста относились сравнительно крупные волнения, такие как широко известные события августа 1940 г. в Томасинлаге, принявшие форму «волынки», т. е. организованного, массового отказа от работы. Они были вызваны стремлением государственных органов повысить выработку деловой древесины за счет увеличения количества работавших. При этом игнорировалась непригодность значительной части прибывшего контингента к тяжелой физической работе (из 10,3 тыс. чел., по официальным данным, работать могли только 4,1 тыс. чел.), а также перенаселенность лагерей (по мнению начальника Томасинлага Борисова и начальника политотдела Бекбулатова, лагерь был рассчитан «максимум на 13 тыс. заключенных», тогда как 18 июля 1940 г. в нем находилось 18,5 тыс. чел.). Вопрос о переброске части «контингента» в другие лагеря был поставлен на заседании Новосибирского обкома ВКП(б) 19 июля 1940 г. в связи с докладной запиской Бекбулатова, но так и не был решен, несмотря на все нараставшее волнение спецпереселенцев.

15 августа спецпереселенцы-«беженцы» спецпоселка Асино перестали работать. Из пос. Тайга Берегаевского лесозаготовительного участка «все беженцы ушли на пристань г. Берегаево» с вещами и отказались работать. С 15 августа началась забастовка в с. Кица, проходившая «организованно» и сопровождавшаяся «предъявлением ультимативных требований о выселении из спецпоселков». С 16 августа не работали все спецпереселенцы пос. Берегаево.

17 августа по распоряжению обкома ВКП(б) в Асиновский, Зыряновский и Тегульдетский р-ны Новосибирской обл. была командирована комиссия в составе Почкая (УНКВД), Гончаренко (облисполком), Днепровского (обком) со специальным заданием предотвратить бунт, прекратить забастовку, расследовать их причину и принять на месте «меры по урегулированию создавшегося положения»[944]. Комиссия установила, что во всех поселках действовали «комитеты», «подготовившие и организовавшие выступления». Можно допустить, что первоначально идея сопротивления действительно сформировалась в сравнительно узком кругу, однако говорить в данном случае о «контрреволюционном активе» и «организации бунта» было бы серьезным преувеличением. К тому же документы не отмечают никакого насилия со стороны «волынщиков» (только демонстративный отказ от работы). Тем не менее «в течение двух суток спецмерами был установлен персональный состав этих комитетов».

Выводы, сделанные комиссией, оказались неоднозначными. С одной стороны, отмечалось «бездействие оперативно-чекистского отдела Томасинлага», благодаря чему «контрреволюционный элемент нашел благоприятную почву для контрреволюционной работы», отсутствие на местах «в самый разгар бунта» начальника оперативно-чекистского отдела Томасинлага Салтымакова и начальника политотдела Бекбулатова. С другой стороны, спецпереселенцам не было создано «хотя бы минимальных условий по налаживанию жилищ, быта, питания и по трудоустройству беженцев». В результате этого «семьи беженцев были расселены в совершенно неподготовленных жилищах», а «все спецпоселки Томасинлага… до невозможности перенаселены». Что касается администрации лагерей, то «низовые работники… привыкшие к обслуживанию заключенных, эти методы полностью переносили на беженцев, что вызывало возмущение и недовольство»[945].

В течение двух-трех суток в шести спецпоселках Томасинлага было арестовано 49 чел., входивших в т. н. оргкомитеты, а также «проведены „спецагмероприятия“(агентурно-оперативные действия. — Ред.) и разъяснительная работа, после чего было восстановлено нормальное положение»[946]. С 20 августа спецпереселенцы начали выходить на работу, 22 августа работало 100 % всех трудоспособных «беженцев». Вина за происшедшее была возложена на ГУЛАГ НКВД СССР и руководство Томасинлага, при этом ни в одном документе не упоминалось об ответственности областных органов власти.

Во избежание повторения таких опасных ситуаций административными органами активизировалась работа органов НКГБ и НКВД, в районах создавались боевые группы «на случай ликвидации открытых выступлений», а также «заслоны» в глухих и отдаленных местах. Все боевое и учебное оружие ставилось на строгий учет и хранилось НКВД «на условиях строгой конспирации и охраны», оружие у «лиц, не вызывающих доверия», изымалось. Организовывались районные дружины «для общественной самоохраны предприятий и складов». Областные власти также обязывались помогать районам людьми, оружием, боеприпасами, горючим. УНКВД по Новосибирской области рассматривало вопрос об «открытии в Нарыме закрытого лагеря для наиболее активной части спецпереселенцев и местных кулаков»[947]. Что касается повседневного поведения депортированных, настроений в целом и форм протеста, то следует обратиться к сводкам НКВД, докладам и докладным запискам о состоянии спецпоселков. Это, как правило, многостраничные документы, состоящие из стандартных разделов, в числе которых «культурно-воспитательная работа» и «политико-моральное состояние» (настроения и разговоры спецпереселенцев, в т. ч. по агентурным данным). Часть докладных записок целиком посвящалась настроениям спецпереселенцев, обычно в связи с теми или иными «отрицательными явлениями» или экстраординарными событиями в жизни спецпоселков.

Отдельного внимания заслуживает литературное творчество депортированных, что одновременно является протестом против своей судьбы и попыткой примириться с ней, осознав произошедшее.

Поэтому самыми распространенными темами являются описание высылки, ужасных условий жизни, тоска по оставшимся друзьям и родственникам и надежда на возвращение в родные места. Отрывки художественных произведений, в основном поэтических, обнаруживаются в прекращенных АСД. Причем одно из таких дел, хранящихся в ОСД УАДАК (Ф. Р-2), целиком посвящено деятельности нелегального литературного кружка, издававшего рукописный журнал «Тоска о Родине»[948].

Кружок объединял молодых спецпереселенцев из Литвы, проживавших на 2-м участке Южаковского мехлесопункта Троицкого р-на Алтайского края. Основными действующими лицами, а позже и основными обвиняемыми являлись А. А. Микутавичус (1924 г. р.), А. В. Розманас (1928 г. р.), А. П. Вайсюнас (1928 г. р.). Первое собрание литовской молодежи состоялось в начале апреля 1944 г. Решение издавать журнал исходило от А. А. Микутавичуса, позднее избранного редактором. Цель данного литературного объединения определялась следующим образом: «Литовская молодежь, сосланная на многие годы безвинно в далекую Сибирь, не имеет никакой возможности в достаточной степени читать книги и газеты, а потому, чтобы за время ссылки не одичать, мы должны организовать литературный кружок и издавать журнал, в котором необходимо писать рассказы и стихотворения об условиях жизни литовского населения… в Сибири»[949]. За все время существования кружка вышло шесть номеров рукописного журнала. В июле 1946 г. его деятельность была прекращена Троицким РО МГБ как «антисоветская», наиболее активные участники арестованы. А. А. Микутавичус, А. В. Розманас и А. П. Вайсюнас были приговорены к десяти годам заключения в Озерном лагере МВД СССР в Тайшете, поражению в правах на три года и конфискации личного имущества[950]. 13 декабря 1989 г. Президиум Верховного Суда РСФСР отменил приговор и прекратил дело за отсутствием состава преступления[951].

Необходимо отметить, что в условиях спецпоселения наиболее характерными были индивидуальные и семейные поведенческие стратегии, направленные на улучшение своего положения самостоятельно или совместно с другими людьми. Это предполагает принятие местных обычаев, новых отношений и «правил игры». Нередкими были случаи, когда спецпереселенцы выполняли и перевыполняли производственные планы на новых местах жительства, высказывали лояльные настроения по отношению к СССР и его политике, участвовали в различных мероприятиях (сбор теплых вещей для Красной армии). Так, до начала Великой Отечественной войны докладные записки, посвященные настроениям спецпереселенцев, фиксировали улучшение трудовой дисциплины, появление «стахановцев» и ударников, уменьшение числа побегов и увеличение количества «добровольно вернувшихся» и т. п. Представители районных администраций — авторы этих записок — объясняли это тем, что «причиной устойчивого морального состояния спецпереселенцев является их хозяйственная устроенность».

С 1941 г., еще до начала войны, стали отмечаться прогерманские настроения, о которых было сказано выше. На данный конкретный момент они чаще всего были связаны с вывозом хлеба: «…везут все ценности из СССР в Германию, в т. ч. хлеб, а наш народ душат голодом и хотят, чтобы им защищал кто-то СССР». В период войны количество «отрицательных явлений», реальных или вымышленных, резко возросло. В тех же документах подчеркивается «заметное оживление антисоветского элемента среди трудпоселенцев». Тем не менее многие спецпереселенцы по-прежнему выполняли и перевыполняли плановые производственные задания, не проявляя враждебности к местным властям и государственной политике в целом. «Новые» «контингенты», по оценкам спецорганов, работали несколько хуже «старых», в основном «бывших кулаков», но в целом «удовлетворительно». Исключение составляли бывшие представители городского квалифицированного населения («юристы, финработники, фотографы, режиссеры» и пр.), требовавшие работы по специальности и переселения в города и районные центры[952].

Для первых лет пребывания спецпереселенцев в ссылке характерен процесс их скоротечной маргинализации. В значительной степени этому процессу способствовала жилищная неустроенность. Спецпереселенцы первоначально расселялись в домах местных жителей «в порядке уплотнения» либо в пустующих зданиях и помещениях, не приспособленных для жилья. Особенно это касается первых этнических «контингентов» в Западной Сибири — спецпереселенцев из западных областей Украины и Белоруссии, а также ссыльнопоселенцев из Литвы, Латвии, Эстонии и т. д. Жилую площадь, занимаемую в домах «правового» населения, им приходилось оплачивать самим деньгами и вещами либо трудом по хозяйству «сдающих квартиру». Если средства заканчивались, ссыльный мог просто оказаться на улице. Со временем ссыльнопоселенцев перевели из школ, клубов и контор в более пригодные для жилья, по мнению органов НКВД, бараки, но последние не всегда подходили для жизни людей в зимнее время: в некоторых не было дверей, стояли одинарные рамы и т. д.[953]

Выше отмечалось, что спецпереселенцам приходилось приспосабливаться и к иному питанию. Особенно сложно — и это отмечается в ряде источников — данный процесс проходил у калмыцкого «контингента», большую часть рациона которого традиционно составляли мясные и молочные продукты. Тяжело приходилось и представителям других этнических групп, попавших в Западную Сибирь в начале войны. Например, основными продуктами рациона ссыльных в первые годы войны были хлеб (работающим в среднем 500 г, иждивенцам — 300 г, причем норма иногда уменьшалась), картофель, отходы от рыбопереработки и т. п. И воспоминания спецпереселенцев, и нормативные документы неоднократно отмечают случаи употребления в пищу павших животных. В условиях депортации этические представления людей претерпевали определенные изменения. Так, кража (соседского или колхозного скота, досок, продуктов и т. п.) становилась обычным делом, иногда необходимым для выживания семьи и, в сущности, перестала быть общественно-порицаемым поступком.

В первой части данной главы, опираясь в основном на воспоминания репрессированных и отчетные документы из мест их расселения, нами выявлены типичные поведенческие стратегии, характерные для этнических групп депортированных в Сибирь в период Второй мировой войны. Используя их, сконструируем модели, по которым могла протекать адаптация спецпереселенцев. Обобщение составляющих такого сложного явления, как адаптация к условиям спецпоселения, выявление всех факторов, которые могли увеличить или, напротив, уменьшить шансы на выживание, очень сложная проблема. Свою роль здесь играет большое количество факторов, причем в различных условиях эти факторы проявляются по-разному. Пожилой возраст был менее опасным для выживания фактором в городах, нежели в условиях рудников, таежных поселков или строительства железной дороги. Возраст депортированных являлся важным фактором адаптации, который, в свою очередь, определял необходимый запас психических и физических сил. Самый высокий уровень смертности наблюдался у детей, однако именно они легче, чем представители других возрастных групп, приспосабливались к новым условиям. Труднее всего адаптировались пожилые люди, жившие представлениями прошлой жизни и не понимавшие новой реальности. Самые минимальные возможности выжить были у беспомощных стариков, людей старше 60 лет и у маленьких детей в возрасте младше четырех лет, т. е. у «иждивенцев», не способных работать и вынужденных жить за счет других.

Психофизическое состояние как условие адаптации не обязательно определялось возрастом и часто зависело от множества других факторов, состав которых был индивидуален для каждой отдельно взятой личности. Немаловажным условием для успешного выживания являлось время года, когда осуществлялась депортация. Потери среди тех, кого привозили на поселение в весенне-летний период, и в дороге и во время устройства на новом месте были меньше. Процесс привыкания к новым климатическим условиям происходил у них более плавно, чем у прибывших зимой. Они располагали временем и, следовательно, большими возможностями, чтобы вписаться в ритм повседневной местной жизни и подготовиться к зиме. На приспособляемость к условиям принудительного поселения влияли также длительность пребывания (более длительный срок увеличивал шансы к адаптации, хотя он же мог стать пагубным для более слабых людей), профессия (людям, владевшим профессией, на которую имелся спрос в местных условиях, легче было найти работу), пол и социальное происхождение. Говоря о половых различиях, следует отметить, что женщины, будучи значительно слабее физически, оказывались сильнее духом. Во многих воспоминаниях можно встретить примеры того, что мужчинам были более свойственны нервные срывы, неприятие реальности и стремление любым способом уйти от нее (в т. ч. весьма распространенным явлением становился алкоголизм), в то время как женщины проявляли поразительную выдержку, особенно имевшие детей, ответственность за которых мобилизовала и придавала дополнительные силы.

Лучше всего приспосабливались рабочие или другие категории людей, привыкших к физическим нагрузкам; менее восприимчивые к перемене атмосферных и климатических условий, умеющие совмещать разные виды деятельности и справляться с трудными жизненными ситуациями. Что касается крестьян, то им зачастую мешал не физический, а психологический фактор. В особенности это справедливо для крестьян, трудоустроенных не в сельском хозяйстве и вынужденных выполнять непривычные для них работы. Они очень болезненно переживали потерю личной свободы, расставание с самым дорогим для них — землей, к которой были очень привязаны, поселение в переполненных бараках после привычных собственных домов и, конечно, голод.

Применительно к калмыкам следует повторить, что на физическом состоянии и здоровье этого «контингента» весьма сильно сказалось изменение рациона питания. Если ранее они питались в основном мясной и молочной пищей, то, находясь на поселении, были вынуждены перейти почти исключительно на продукты растительного происхождения, качество которых оставляло желать лучшего. И даже их спецпереселенцы получали в крайне ограниченных количествах.

Вполне успешно справлялись с новыми условиями многие представители интеллигенции, у которых, казалось бы, были самые минимальные шансы на выживание из-за неподготовленности к физическому труду. Их способность к адаптации даже в очень трудных условиях как бы подтверждала тезис о том, что «интеллигентность есть прежде всего умение приспособиться». Как доказывает Б. Бетельхейм в работе «Survivre», чем выше образование и уровень интеллекта, тем более характерны для данной личности степень устойчивости в критических ситуациях и большие адаптационные силы. Те же, для которых духовные ценности не имеют столь большого значения, адаптируются гораздо труднее[954]. Безусловно, все эти выводы находят подтверждение только там, где было хотя бы небольшое поле для «маневра приспособления», в поселках коренного, старожильческого населения. В то же время почти никаких условий для приспособления не было, например, в закрытых спецпоселках. Но именно для этой группы депортированных характерны большая психическая гибкость, умение быстро ориентироваться в новых условиях, понимание «правил игры» на выживание, правильная оценка людей и ситуаций, более быстрое изучение языка и даже более легкое усвоение совершенно нового дела. Стойкости и выживанию способствовала большая психологическая устойчивость данной группы спецпереселенцев.

Таким образом, возможность адаптации решали в основном два комплекса факторов. Один из них был объективным и не зависел от воли ссыльных — это место расселения, природно-климатические условия, место работы, окружение и пр., создававшие в совокупности условия, предполагавшие наличие различных адаптационных возможностей. Другой носил субъективный характер и определялся физическими, психическими и духовными способностями человека, в т. ч. умением принимать решения. Он вытекал из адаптационных предрасположенностей, таких как возраст, состояние здоровья, профессия, пол и пр. Следовательно, судьба спецпереселенцев, их шансы приспособиться и выжить в новых условиях определялись тем или иным сочетанием факторов первого и второго порядка.

Учитывая все перечисленные факторы, можно выстроить несколько моделей успешной или неуспешной адаптации, которые в той или иной мере характерны для этнических групп, депортированных в Западную Сибирь в период Второй мировой войны. В качестве основы можно использовать принятие существующих в местах вселения традиций, отношений и требований, с одной стороны, и сохранение собственной культурной идентичности — с другой. Это означает, что в качестве идеальной модели адаптации рассматривается вариант, когда знание и активное использование местных особенностей помогают спецпереселенцу выжить, но при этом он не перестает быть тем, кем был до высылки. В реальной жизни подобное равновесие труднодостижимо. Поэтому, как правило, внутренние изменения происходили. Они касались работы, бытовых условий, морально-этических норм, отношения к жизни и смерти и т. п. По отношению к каждому элементу реальности индивид должен был сделать выбор. Следовательно, можно рассматривать адаптацию человека как сумму принятий и отторжений в контексте наличия отмеченных выше объективных факторов. В системе моделирования адаптационных схем власть, ее намерения и действия выступали одновременно в качестве объективного и субъективного факторов. Будучи объективным фактором, поскольку в ее руках сосредоточены ресурсы выживания спецпереселенцев, власть являлась также и фактором субъективным, активно влияя и корректируя ход, направление и результаты адаптационных процессов.

Отметим, что власти всех уровней были заинтересованы в адаптации и «оседании» «контингентов» в местах нового расселения, что соответствовало государственной политике. Для скорейшего «обустройства» спецпереселенцев централизованно выделялись значительные ресурсы всех видов. Работа представляла собой одно из основных требований местных властей. Во всех этнических «контингентах» находились люди, психологически готовые и физически способные к ней[955]. Можно предположить, что определенную роль сыграло прежнее место работы, возможно, благодаря этому они и получили некоторые преимущества по отношению к рядовым спецпереселенцам.

Но просто хорошо работать не всегда достаточно для выживания, когда существуют завышенные нормы и запутанные правила расчета. В этом случае спецпереселенцы должны были снискать расположение начальства, в т. ч. путем «дарения подарков» из привезенных с собой вещей. Депортированные могли улучшить свое положение, получив рабочие места, дававшие какую-нибудь дополнительную выгоду. Так, из коровника можно было прихватить бидон молока, из зернохранилища — часть зерна для личных нужд и т. п. Нередко спецпереселенцы умело создавали видимость работы или так использовали весь спектр предписаний и норм, чтобы, например, при оплате труда учитывались самые разнообразные промежуточные работы. Вот как это описывается в воспоминаниях Замойского: «Направили меня возить лес… У сибиряков я научился прекрасному способу погрузки… Спустя неделю, однако, оказалось, что заработал я очень мало, значительно меньше, чем местные возницы, хотя они делали лишь на одну ездку больше в течение дня, чем я… Бородач Ершов раскрыл мне тайну такой разницы.

Ты парень, — говорит, — как считаешь?

Обыкновенно! Записываю, сколько поездок сделал, сколько километров, сколько „кубиков“ привез! Что же еще можно добавить?

Ну и дурак! Так ты не заработаешь и на махорку. Надо считать иначе. В лесу каждая работа имеет свою цену. Едешь порожняком — одна ставка. Сам загружаешься — на это тоже своя ставка, едешь с лесом — записываешь себе кубокилометры, разгружаешься на площади — и за это должны платить, складываешь бревна в штабеля — тоже своя цена у работы. Везешь по бездорожью прямо через тайгу — насчитываешь процент за осложнения. А теперь возьми и переделай расчеты, как я тебе сказал, увидишь, что получится.

Я поспрашивал также у Васьки Карпова. Васька рассмеялся, когда услышал, с чем я к нему пришел.

Делай, как тебе дедушка советует. Иначе, брат, пропадешь. Здесь в лесу нужно не только руками, но и головой работать, чтобы заработать себе на паек»[956].

Обязательное для выживания умение приспосабливаться к работе требовало «принятия к сведению» необходимости жить в новых условиях, радикального изменения старых привычек и приобретения новых, связанных с реалиями сибирской ссылки, овладение языком, которым пользовалось окружение, в особенности местного жаргона, а также правил, которые выдвигала новая среда. Для того чтобы работа в условиях спецпоселения стала серьезным фактором выживания, нужно было освоиться с самой работой, уметь объясняться на русском языке, узнать, каким образом можно получить дополнительные преимущества, как обойти некоторые правила и многое другое. То же касается и других аспектов жизни и деятельности спецпереселенцев.

Применительно к этническим группам спецпереселенцев вполне допустимо употребление понятия «адаптационный синдром».

Большинство спецпереселенцев, прибывших в Западную Сибирь в 1940–1941 гг., адаптировалось к климатическим условиям уже к лету 1942 г. Это подтверждается сокращением процента смертности от простудных заболеваний, уменьшением случаев невыхода на работу из-за отсутствия зимней одежды. Но части из них, например ссыльнопоселенцам, переселенным из Алтайского края в Якутскую АССР, пришлось пережить этот стресс снова. На демографическую адаптацию этнических групп ушло в среднем 6–7 лет (в некоторых случаях чуть больше). За это время смертность, как правило, уравновешивалась рождаемостью. Однако еще в 1945 г. превышение смертности над рождаемостью оставалось весьма серьезным: с 1 января по 1 апреля 1945 г. спецпоселенцев и ссыльнопоселенцев умерло в 9,2 раза больше, чем родилось[957].

Социальная адаптация, понимаемая здесь узко, как адаптация к «правилам игры» с местным населением и властями, в среднем занимала от полугода до двух лет. Она зависела от многих составляющих: целей и ценностных ориентаций индивида, окружения, в которое он попадал, принятия своей социальной роли, адекватности восприятия себя и своих социальных связей и пр. Адаптация к условиям жизни и работы намного менее болезненно проходила у бывшего сельского населения, для которого характерна в целом несколько более пассивная позиция. Некоторое исключение здесь составляли польские «осадники» — крестьяне, привыкшие к работе на собственной земле; их проблемы были не физического, а психологического плана. Колхозному немецкому населению было несколько проще, они имели дело с хозяйственными структурами, подобными тем, в которых долгое время жили и работали.

Собственно культурная адаптация имела место в области принятия языка и некоторых местных обычаев. Сложно сказать, к какому приблизительно моменту она завершается и где граница между адаптацией и утратой своей культуры. Следует согласиться с А. А. Шадтом в том, что депортации по этническому признаку оказали глубочайшее воздействие на этническое самосознание переселяемых народов и по сути своей были элементами советской национальной политики, направленной на «конструирование советской этничности»[958]. В работе «Этническая ссылка в Сибири как инструмент советской национальной политики» это воздействие определяется как «…целенаправленная деятельность советского государства в области национальной политики, основной целью которой являлось формирование из этнически неоднородного по своему составу населения страны единой национальной общности в рамках государства путем ассимиляции, в т. ч. принудительной, с использованием преимущественно насильственных методов. Среди последних особая роль принадлежала депортациям и ссылке по этническому признаку»[959].

Таким образом, этническая ссылка рассматривается как своеобразный «способ принудительной ассимиляции и закрепления этнических переселенцев в регионах с „особыми“ климатическими условиями, средством заселения и освоения Сибири, механизмом контроля над населением и использования его в интересах государства»[960]. Действительно, механизм осуществления принудительных миграций по этническому признаку является элементом не только карательной, но и национальной политики Советского государства. Успешные адаптационные стратегии чаще всего предполагали отказ как минимум от части традиционных представлений, демонстрацию лояльности, выраженную как в высказываниях, так и в социально-поощряемом поведении (хорошая работа, сбор теплых вещей и посылок для армии и т. п.). Спецпереселенцу было легче устроиться в новых условиях, если он говорил на русском языке, носил легко произносимые имя и фамилию и не принадлежал к «неблагонадежным» нациям. Отсюда уже упоминавшаяся «социальная мимикрия», браки с местным населением и политика в отношении детей и молодежи, предполагавшая обучение на русском языке, среди детей местного населения и приводившая в итоге к частичной или полной утрате национальных традиций и языка.

По признанию исследователей истории советского государства, в период нахождения во главе страны И. В. Сталина российская социальная структура носила отпечаток всеобщей маргинализации, ставшей частью социальной политики режима. В современном, расширительном толковании термин «маргинальность» служит для обозначения пограничности, периферийности или промежуточности по отношению к любым социальным общностям. Характерной чертой советского общества 1940–1950-х гг. являлось преобладание негативного характера маргинализации. Такой ее вариант характеризуется тем, что состояние переходности и периферийности консервируется и сохраняется надолго, а маргиналы несут в себе черты деклассированного, люмпенского, паразитического поведения. Это происходит, как правило, в результате сознательно проводимой властью политики искусственной маргинализации, т. е. перевода в периферийное, дискриминационное или ограничительное положение сотен тысяч и ^{даже миллионов людей}[961]. Одним из механизмов, и напрямую, и опосредованно способствовавших маргинализации народов СССР, оказалась этническая ссылка, сформировавшаяся в рамках советской системы спецпоселений.

В 1930–1950-е гг. в СССР сложилась особая система административной ссылки, получившей название «спецпоселение». Под спецпоселением мы понимаем систему принудительного расселения депортированных лиц на определенной территории с последующим установлением административного надзора за ними со стороны специально уполномоченных органов. Спецпоселение выступает также и как комплекс мер административно-принудительного характера, направленных на размещение депортированных, установление контроля над ними и экономическое использование их рабочей силы[962]. В силу системных обстоятельств спецпоселение попутно или под действием объективных и субъективных факторов оказывало определяющее воздействие на лиц, принудительно помещенных в эту систему, что, как правило, способствовало их маргинализации.

Первоначально на спецпоселении находились так называемые кулаки и подкулачники, которые в качестве политических и социальных противников были отправлены на спец(труд)поселение в северные и восточные регионы СССР[963]. «Кулаков» расселяли компактно, изолированными группами, как правило, в малонаселенных, необжитых местах, что в полной мере отвечало необходимости ликвидации или изоляции возможных классовых противников исходя из сталинского тезиса «усиления классовой борьбы». В дальнейшем место политических и социальных противников заняли этнические.

Существовавшая до 1939 г. система «трудссылки», имевшая социально-политическую направленность, в связи с этническими депортациями 1940-х гг. была трансформирована в систему территориально-этнических спецпоселений, к которой, по нашему мнению, применимо понятие «этническая ссылка»[964]. В 1940–1950-е гг. на спецпоселение были помещены разностатусные этнические группы: как имевшие свою государственность, так и никогда прежде в рамках СССР ею не обладавшие. Среди них как пособники фашизма были репрессированы крымские татары, чеченцы, калмыки, ингуши, карачаевцы. Как представители государств, воевавших против СССР ранее или в период проведения депортаций, были депортированы на спецпоселение этнические болгары, венгры, румыны, финны, а также другие нации и народности, всего более 3,5 млн представителей 12 этносов[965]. К числу народов, помещенных на спецпоселение, относились и российские немцы — самый многочисленный этнос из утративших в результате национальной политики советского государства свою государственность. Российские немцы оказались и самым большим по численности контингентом в системе спецпоселений, составляя более половины от всей численности спецпоселенцев.

По сравнению с существовавшей до войны «трудовой ссылкой» этническая обладала выраженной спецификой. Особенности организации спецпоселений этнических групп отражались в принятых органами государственной власти нормативных актах. Сложившаяся система нормативных предписаний, регламентировавших статус депортированных немцев, сыграла важную роль в маргинализации этой этнической группы.

Исследование попыток государства использовать правовые механизмы управления этническими процессами является достаточно новой темой для исторической науки. Изучение нормативно-правовой базы этнической ссылки позволит выявить роль государственных органов в искусственной маргинализации российских немцев, а также охарактеризовать сущность социальной и национальной политики сталинского режима.

Маргинализация российских немцев в 1940–1950-е гг. имела несколько аспектов. По крайней мере, можно говорить об изменении социального и правового положения и каждого носителя немецкой национальности, и целого этноса. Однако современное состояние этнологии и национальной политики не позволяет предметно оценить законодательную базу этнической ссылки. Это связано с отсутствием определения дефиниции «этнос», «национальное меньшинство», «национальная и этническая политика». Тем не менее исследование трансформации правового статуса спецпереселенцев позволяет проанализировать спецпоселение в СССР на протяжении 1940 — первой половины 1950-х гг.

В период существования СССР правовой статус российских немцев претерпел значительные изменения. Создание в 1924 г. Автономной Советской Социалистической Республики немцев Поволжья (АССР НП) было вызвано потребностями политического момента — необходимостью воплотить в действительность принцип о праве каждой нации на самоопределение. Но уже к началу 1930-х гг. в политике советского руководства возобладал большевистский принцип подчинения национального вопроса социально-классовому. Конституция СССР 1936 г. в основу национально-государственного устройства заложила федеративный принцип, а Конституция РСФСР 1937 г. — автономистский. Однако установленные конституционные принципы имели формальный характер. Политика И. В. Сталина по автономизации нашла свое воплощение в русификации, репрессиях по национальному признаку, ликвидации национальных районов, депортациях и прямом разрушении государственности репрессированных народов. Изменения внешней политики и Вторая мировая война спровоцировали и ускорили процессы, протекавшие в национальной политике СССР с середины 1930-х гг. Однако до августа 1941 г. статус российских немцев не имел специфики по сравнению с другими этносами и определялся с позиций классовых, социальных и идеологических интересов государства.

Великая Отечественная война стала рубежом в трансформации правового положения и условий жизни представителей немецкого этноса. Созданная в эти годы нормативно-правовая база этнической ссылки российских немцев явилась важным фактором массовой искусственной маргинализации этой группы советских граждан. Условно мы можем выделить три периода в правовой регламентации статуса российских немцев:

• 1941–1944 гг. характеризуются неопределенностью, двойственностью правового статуса немецкого населения СССР, в первую очередь на государственном уровне;

• в 1944–1948 гг. оформляется и конкретизируется нормативно-правовая база в отношении депортированных, юридически закрепляется и регламентируется статус российских немцев на уровне «силовых» ведомств и высших органов государственной власти;

• период 1948–1955 гг. определялся постепенным ослаблением и последующим снятием правовых ограничений по экономическим, политическим и социальным показаниям ввиду их неэффективности и в связи с требованиями международной обстановки.

Принятие правовых актов, регламентировавших статус российских немцев, в каждый период было логическим продолжением предшествовавшего этапа. Можно утверждать, что на протяжении первого периода документы спровоцировали маргинализацию и в нарастающем порядке усиливали ее, прежде всего через постоянные принудительные миграции немецкого населения. На втором этапе произошло закрепление достигнутого «уровня» маргинализации — принятием специальных актов государство лишило немцев возможности преодолеть последствия принудительной маргинализации военного времени. На заключительном этапе в официальных документах, то есть на формальном уровне, были созданы основы для частичного восстановления российскими немцами статуса полноценных граждан СССР.

Рассмотрение правового статуса российских немцев предполагает сравнительный историко-правовой анализ нормативных актов, устанавливавших права, свободы и обязанности гражданского населения. В статье 21 Конституции СССР 1936 г. провозглашалось, что в СССР устанавливается единое гражданство. Это, в частности, означало, что каждый гражданин союзной республики является и гражданином СССР, т. е. пользуется всеми правами и несет все обязанности гражданина Советского Союза. Статья 22, перечисляя субъекты РСФСР, называла и АССР НП. Эти положения конкретизировались в Конституции РСФСР 1937 г., которая в статье 18 воспроизводила норму о том, что граждане РСФСР одновременно являются и гражданами СССР. Статья 14 Конституции РСФСР дублировала положение статьи 22 Конституции СССР и называла Республику немцев Поволжья субъектом РСФСР. В статье 123 «сталинской» Конституции всем гражданам Советского Союза, независимо от их национальности и расы, гарантировалось равноправие во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни. Любое прямое или косвенное ограничение прав каралось законом. Этот правовой принцип подтверждался и статьей 127 Конституции РСФСР, которой также устанавливалась ответственность за любое незаконное ущемление прав граждан РСФСР.

Из вышесказанного можно сделать вывод: немцы АССР НП, являясь одновременно гражданами своей республики и РСФСР, имели и статус граждан Советского Союза, т. е. обладали всеми правами других граждан СССР, которые не могли быть никем, в том числе (если следовать логике) и государством, под страхом наказания нарушены. Конституция СССР 1936 г. и Конституция РСФСР 1937 г., признавая немцев гражданами государства, формально гарантировали им защиту их прав со стороны государства и, следуя юридической логике, неделимость АССР НП — как автономного (национально-территориального), а не административно-территориального образования. Формальность этих гарантий проявилась в августе 1941 г.

Нарушением конституционных норм по отношению ко всем немцам АССР НП как гражданам Советского Союза в указанный период стал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 г. «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья»[966], который положил начало депортационным процессам военного времени. Данный нормативный акт превентивно обвинял все население республики в подготовке диверсий и шпионаже, что оговаривается в тексте Указа ссылкой на «тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов». Тем самым была нарушена статья 102 Конституции СССР 1936 г.[967], устанавливавшая, что правосудие в СССР осуществляется судом, и, следовательно, только суд может решать вопросы виновности того или иного лица в совершении противоправного деяния. Немецкое население обвинялось также в укрывательстве «в своей среде врагов советского народа и Советской власти». При этом Указ устанавливал, что в случае проведения диверсионных актов на территории республики «советское правительство по законам военного времени будет вынуждено принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья».

Вопреки нормативной природе, в Указе использовалось сослагательное наклонение. Принятием Указа было нарушено сразу несколько принципов уголовного процесса, которые хотя и в сильно усеченном виде, все же существовали в советском законодательстве. Прежде всего, был нарушен принцип индивидуальности наказания, что вообще характерно для советского процессуального права. Нарушение этого принципа было многоаспектным: наказанию подвергалась целая категория населения по этническому принципу; наказание распространялось на членов семьи — не немцев; наказанию были подвергнуты все немцы, в том числе дети, не достигшие возраста наступления юридической ответственности.

Был нарушен принцип определения наказания за совершённое (выделено нами. — А. Ш.) преступление. Часть граждан СССР по национальному признаку «предупредительно» обвинялась в измене Родине, тем самым нарушалось декларированное Конституцией СССР равенство всех граждан, независимо от национального признака.

В соответствии с принципами уголовного законодательства любое наказание должно иметь законную форму и срок. По действовавшему в годы войны УПК РСФСР, обвинение в шпионаже являлось прерогативой судебной власти и предполагало особую юридическую процедуру, что прямо указывалось в соответствующей статье Уголовного кодекса РСФСР.

Характерно, что в Указе не определялись сроки наказания, что является необходимым в любой системе правосудия, даже в случае назначения наказания в виде пожизненного заключения. Таким образом, исходя из самой буквы Указа, депортация изначально подразумевалась как бессрочное наказание, что не оговаривалось, очевидно, в целях предупреждения социальных эксцессов.

В конечном счете речь идет о назначении своего рода превентивного наказания за действия, которые еще не были совершены, но могли быть гипотетически совершены исключительно лицами конкретной национальности. Наказание выражалось в том, что «для предупреждения серьезных кровопролитий» все немецкое население, проживавшее в районах Поволжья, было переселено в другие районы. Чтобы несколько смягчить формулировку данного решения, советское руководство указало на необходимость наделения переселяемых землей и оказания им государственной помощи «по устройству в новых районах». Такая формулировка приближала депортируемых немцев по статусу к эвакуируемым, однако на практике, да и в последующей нормативно-правовой базе получила иное толкование. Вышесказанное позволяет определить депортацию с позиций сложившихся к началу 1940-х гг. политических и правовых норм как «процесс принудительного переселения, отдельных социальных (и) или этнических групп, осуществляемый специально уполномоченными органами государства с целью предупреждения политических преступлений в их среде». Таким образом, Указ Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 г. определил новый политико-правовой статус более миллиона советских граждан.

Особую сложность для исследователя представляет оценка депортации и спецпоселения российских немцев как превентивного наказания. Под превентивным наказанием понимается претерпевание неблагополучных последствий за еще не совершенные деяния. В советской системе правосудия подобный принцип отсутствовал и, соответственно, не прописывался и не регламентировался законом. Возникает логичный вопрос: имело ли советское руководство право на данное мероприятие? Исходя из принципов позитивистской юридической школы, господствовавшей в тот период и не утратившей своих позиций и поныне, государство является источником права. Следовательно, решение о депортации и спецпоселении российских немцев в чрезвычайных условиях было, с точки зрения государства, законным, легальным и легитимным, а также «правомерным» с позиции населения, что подтверждается, в том числе, отсутствием реального сопротивления. Российские немцы были вынуждены принять это наказание и распределить ответственность на весь этнос, что ставит перед нами уже вопросы массового и этнического правосознания и субъективного восприятия населением репрессивной политики советского государства. Данный вопрос продолжает оставаться актуальным и в наши дни, приводя к периодическим попыткам пересмотра оценок репрессивного периода в СССР.

С позиций Л. П. Белковец, депортация немцев подпадает под понятие «специального административно-правового режима спецпоселения»[968]. По ее мнению, чрезвычайное положение, в котором находился СССР, давало правительству возможность обосновать выселение немцев и особый режим их проживания с позиций государственной безопасности. Однако установление специального административного режима не связано с решением вопроса о виновности или невиновности человека, а преследует иные цели. Выселение же немцев по Указу и другим документам жестко привязывалось к «вине» немцев. Это имело исключительно важные последствия для процесса маргинализации немецкого этноса. Провозглашенная государством «виновность» немцев, наряду с другими причинами, не позволяла им преодолеть последствия маргинализации, не давала возможности покинуть пограничное состояние — отбывающих наказание — и вернуться к статусу полноправных граждан.

При этом разные авторы расходятся в оценке депортации. Так, по мнению Л. П. Белковец, депортация и спецпоселение не представляли собой репрессивного механизма[969] Между тем доктор юридических наук А. В. Мелехин в монографии, посвященной исследованию особых правовых режимов в Российской Федерации, о депортации немцев пишет очень осторожно. По его мнению, впервые субъектом правоотношений, возникающих в процессе реализации норм военного законодательства, стали не только субъекты права в общепринятом понимании (физические и юридические лица), а социальная общность, т. е. граждане определенной национальности. Руководством СССР в отношении семи народов была применена депортация, т. е. вынужденное переселение в специально отведенные места. Как правило, это были территории Казахстана и Сибири. «Следует отметить, — пишет автор, — что к подобной тактике действий в годы Второй мировой войны обращались и США»[970]. Однако автор указывает, что только 26 апреля 1991 г. был принят Закон РСФСР № 1107–1 «О реабилитации репрессированных народов», предусматривающий отмену всех незаконных (выделено нами. — А. Ш.) актов, принятых в отношении репрессированных народов[971].

В более ранней работе А. В. Мелехина депортации немцев давалась аналогичная оценка. Конституционные положения (Конституции СССР 1936 г. и Конституции РСФСР 1937 г.) не гарантировали от производимых репрессий. В годы войны были депортированы поволжские немцы, калмыки, карачаевцы, чеченцы, ингуши и балкарцы; принудительно выселены крымские татары, турки-месхетинцы, корейцы, греки, курды. Лишь в 1991 г. эти акции были объявлены преступными, а народы реабилитированы[972].

С точки зрения норм современного российского и международного права законным может быть только интернирование (изоляция) граждан иностранного государства, находящегося в состоянии войны со страной, где эти иностранцы проживают. Введение специального правового режима, кроме того, должно сопровождаться рядом условий. Необходима четкая регламентация форм и методов депортации и спецпоселения, их конкретный временной характер, соблюдение правовых норм. Ни одно из этих условий не было выполнено на всем протяжении пребывания российских немцев на спецпоселении.

Осуществить депортацию граждан СССР немецкой национальности было поручено карательному ведомству — НКВД СССР. В процессе выселения немцев из АССР НП и других регионов СССР выставлялись кордоны, производилось оцепление местности, немцам запрещалось уклоняться от переселения. Переселяемые предупреждались о том, что «в случае перехода на нелегальное положение отдельных членов семейств, ответственность за них будет нести глава семьи»[973]. Отказывавшихся от переселения арестовывали и переселяли насильственно[974].

20 августа 1942 г. была введена в действие инструкция «О порядке сопровождения эшелонов спецпереселенцев частями конвойных войск НКВД СССР»[975], которой определялись переселенцы как «граждане, проживающие на территории Советского Союза и подлежащие перемещению на жительство из одних районов в другие в административном порядке» и устанавливался порядок конвоирования спецпереселенцев к местам расселения. Согласно действовавшему тогда уголовно-исполнительному законодательству переселению в административном порядке подлежали лица, осужденные за тяжкие и средней тяжести преступления против Советского государства и отбывшие или отбывающие наказание за совершенные деяния[976]. Таким образом, исходя из буквального толкования инструкции, все немцы признавались лицами, совершившими уголовные преступления.

Итак, в ходе депортации и помещения немцев на спецпоселение были нарушены многие принципы права:

• обвинение предполагало превентивный характер, что не предусматривалось существовавшим законодательством;

• обвинение немцев не имело доказательной базы, не имело события и состава преступления и тем самым являлось безосновательным;

• обвинение носило коллективный и этнический характер;

• принудительное выселение привело к нарушению целого ряда положений Конституций СССР и РСФСР;

• Указ о депортации не определил дальнейший статус российских немцев, что в условиях войны привело к многочисленным нарушениям их гражданских прав;

• особое место среди правовых нарушений занимает перенос статуса спецпереселенца на членов немецких семей — не немцев и запрет на перемену указанного места жительства;

• в ходе депортации не были определены форма и сроки данного наказания;

• восстановление статуса российских немцев произошло со значительными купюрами.

Таким образом, российские немцы были депортированы по национальному признаку, при отсутствии факта совершения преступления, в угоду политической и экономической конъюнктуре. Правовые ограничения, сопровождавшие немцев в течение всего времени нахождения на спецпоселении, налагались в интересах государственной номенклатуры, экономических соображений, без учета мнения общества и юридической целесообразности.

Основания, методы и формы переселения, возложение функций по переселению на карательные органы, позволяют утверждать, что Указом 1941 г. главный законодательный орган СССР — Президиум Верховного Совета — формально признал российских немцев уголовными преступниками. Это позволило в дальнейшем решать вопросы статуса депортированных в административном порядке на уровне наркоматов, министерств и ведомств, без нарушений существовавшего законодательства и распространить на немцев весь спектр правовых ограничений, предусмотренных для осужденных. Тем самым государство фактически приравняло депортированных немцев к такой маргинальной группе населения, какой являлись осужденные.

Выселение российских немцев привело к ликвидации АССР НП как самостоятельного национально-территориального образования в составе РСФСР, о чем свидетельствовало упразднение республиканских органов власти. Отсутствие формального акта о ликвидации республики позволило игнорировать многие конституционные положения, в частности статью 16 Конституции РСФСР 1937 г., которая устанавливала, что территория РСФСР не может быть изменена без согласия РСФСР[977], а также статью 15 Конституции АССР НП, которая предусматривала необходимость получения согласия высших органов власти республики на изменение ее территориальной целостности[978]. В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 сентября 1941 г. «Об административном устройстве территории бывшей Республики немцев Поволжья»[979] районы республики были включены в состав Саратовской и Сталинградской областей при отсутствии какого-либо правового обоснования и без соблюдения законной процедуры.

Особый интерес представляет решение вопроса собственности и финансов, принадлежавших АССР НП. Если имущество государственных и общественных организаций по актам передавалось представителям союзных структур (хотя его дальнейшая судьба и неизвестна), то вопрос о судьбе денежных активов колхозов, предприятий и иных организаций до сих пор остается открытым.

Маргинализации немецкого этноса способствовало не только принудительное переселение, но и порядок расселения и устройства депортированных на новых местах. В отличие от «кулаков», этнические спецпереселенцы (депортанты) расселялись дисперсно среди местного населения. На наш взгляд, возникновение нового подхода в принципе расселения связано с изменением приоритетов спецпоселения. Этнические депортации не ставили задачу изоляции существовавших или потенциальных коллаборационистов. Как известно, в условиях этнической изоляции более вероятен рост этнического самосознания, чем его спад. Совместное изолированное проживание делало возможным обострение в дальнейшем национальных конфликтов, рост этнического самосознания депортированных народов. Как мы предполагаем, дисперсное расселение этнических депортантов среди инокультурного окружения должно было, по мнению организаторов данных акций, привести к постепенной ликвидации этнического самосознания переселенных народов, оказавшихся на положении этнического меньшинства в окружении инонационального большинства. Именно дисперсное расселение сыграло основную роль в этнической маргинализации депортированных в Сибири, спровоцировав их ассимиляцию.

Следует особо отметить, что практически все немцы, выселенные и из сельской, и из городской местности, были размещены почти исключительно в сельскохозяйственных районах Сибири. Расселение проводилось по разнарядке, без учета мнения переселяемых, что разрушало родственные связи, лишало депортированных выбора более удобной с позиции выживания местности и являлось, по сути, средством принудительной маргинализации.

Пытаясь восстановить родственные отношения, найти более комфортные места проживания и работы, депортированные немцы начали мигрировать в рамках регионов, отведенных им для проживания. Масштабы миграции были столь значительны, что это вызвало очень резкую негативную реакцию органов НКВД, результатом которой стало ужесточение ограничений для немцев права передвижения. В соответствии с распоряжением НКВД СССР от 10 января 1942 г. передвижение немцев, переселенных из Республики немцев Поволжья, Саратовской и Сталинградской областей, было запрещено[980], о чем органы НКВД проинформировали краевое и областное руководство мест вселения. Ареал проживания немцев ограничивался пределами района расселения. Органы милиции получили указания о запрете прописки немцев, переезжавших из района в район. Спецпереселенцам-немцам выдавались или заменялись паспорта, в которых ставились «ограничительные отметки»[981]. Данное указание закрыло для немцев возможность свободного поиска работы, что значительно затруднило устройство на работу лиц, имевших несельскохозяйственные специальности.

Оказавшись в местах вселения, депортированные немцы предпринимали попытки адаптироваться к новым условиям жизни, интегрироваться в жизнь колхозов, где они были расселены. Одним из обстоятельств, не позволивших реализовать эти попытки, являлось содержание нормативных актов, регламентировавших статус депортированных немцев.

Неопределенность нормативных положений, регламентировавших процесс переселения и статус немцев в 1941–1942 гг., не позволяла последним преодолеть тяжелые последствия их маргинального положения. При выселении немцы были обязаны сдать дома, скот и зернофураж, получая на руки квитанции, на основании которых местным властям в районах вселения предписывалось предоставить им жилье, скот и зернофураж. Но, несмотря на декларированные обещания, за сданные имущество и зернофураж немцы практически ничего не получили. В местах расселения подавляющее большинство из них было размещено путем подселения в дома колхозников и проживало в крайне стесненных жилищных условиях. Разница в сданном имуществе и полученном на местах также, несмотря на запланированные компенсации, не была выдана. Кроме того, в решении вопросов хозяйственного устройства проблемы спецпереселенцев не находили заинтересованности у местных властей. Так, 3 января 1942 г. Новосибирский облисполком принял решение прекратить выдачу скота переселенцам-немцам по обменным квитанциям[982]; вместо запланированных к выдаче 3 ц зерна на человека, было решено выдавать по 0,3 ц на семью. Вопрос о возможности получения денежных ссуд на строительство спецпереселенцами своими силами жилья решался еще «проще» — «выдавать не следует»[983].

Отсутствие четко определенного правового статуса переселяемых немцев (не преступники по закону, но и не эвакуируемые) привело к разнообразным нарушениям их гражданских прав. Формально сохранив союзное гражданство, а вместе с ним и все права граждан Советского Союза, фактически они перешли под опеку специально созданного в структуре НКВД Отдела спецпоселений (ОСП)[984]. Основной задачей ОСП являлась разработка «вопросов специального переселения, обеспечения мероприятий по перевозкам переселяемых и наблюдению за устройством их в местах расселения», «прием, расселение и учет спецпереселенцев, трудовое и хозяйственное устройство спецпереселенцев в местах их расселения, оперативно-чекистская работа среди спецпереселенцев и административный надзор за ними»[985]. В итоге немцы оказались переданы ведомству, осуществлявшему контроль над пенитенциарной системой. На практике их правовой статус приравнивался к правовому статусу лиц, совершивших преступление против государства. Этот тезис находит свое подтверждение в целом ряде примеров.

Особое место среди правовых нарушений занимает перенос статуса спецпереселенца на членов немецких семей — не немцев. Депортации подлежали все семьи, где глава семьи (муж) являлся по национальности немцем[986]. (Впоследствии данное правовое нарушение приводило к тому, что с работы снимали и русских женщин, имевших мужей-немцев.) В первую очередь это относилось к женам других национальностей и детям, что впоследствии привело к стремлению части немцев переменить национальность. В государственные структуры периодически поступали письма с просьбами разобраться в данном вопросе и ответить, «…есть ли такое правильное постановление, чтобы всех эвакуированных немцев и их семей снимать с работы, или это постановление как-то граничит, не всех под одну гребенку…»[987]. Приведем в качестве примера письмо русской женщины (выселена в Нарым, откуда в 1942 г. попала в Новосибирский туберкулезный диспансер), бывшей замужем за немцем, мобилизованным в «трудармию»: «…все оскорбляют проклятой немкой, спрашивается за что, за то, что имею мужа по национальности немца, за то, что я… попала в переселенки, я не виновата, если т. Сталин нас породнил со всеми нациями, мы были все сестры и братья, а потом как обидно, что немки женщины за русскими мужьями остались на местах и живут за русским…»[988].

В результате депортации, расселения только в сельской местности, введения ограничений основных прав представители целой этнической группы были принудительно помещены в состояние маргинальности. Дальнейшие мероприятия государства, отраженные в нормативных актах его органов, усугубили это состояние.

10 января 1942 г. Государственным Комитетом Обороны (ГКО) было принято постановление «О порядке использования немцев-переселенцев призывного возраста от 17 до 50 лет»[989]. В соответствии с этим актом в целях «рационального использования» в рабочие колонны на все время войны было мобилизовано около 120 тыс. немцев. Мобилизация производилась в сжатые сроки, без какого-либо учета специальности или квалификации немцев и с применением карательных санкций за отказ от мобилизации. Дела в отношении немцев, не явившихся по мобилизации на призывные пункты или на сборные пункты для отправки, а также находившихся в рабочих колоннах, нарушивших дисциплину и отказавшихся от работы, дезертировавших из рабочих колонн, рассматривались на Особом совещании НКВД СССР с применением к наиболее злостным высшей меры наказания.

В соответствии с постановлением ГКО от 14 февраля 1942 г.[990] были мобилизованы и местные немцы, проживавшие в районах Западной Сибири, которые не подвергались переселению и ни в чем официально не обвинялись. Однако порядок мобилизации, содержание мобилизованных и обеспечение их питанием и промышленными товарами были такими же, что и у спецпереселенцев-немцев. Дополнительная мобилизация годных к физическому труду мужчин в возрасте 15–16 лет и 51–55 лет, а также женщин в возрасте от 16 до 45 лет была проведена 7 октября 1942 г.[991] От мобилизации освобождались лишь беременные женщины и женщины, имеющие детей в возрасте до трех лет. Дети старше трех лет передавались на воспитание родственникам или немецким колхозам, на практике прекратившим свое существование с момента депортации.

Первоначально постановление было позитивно воспринято немцами, рассматривавшими мобилизацию как снятие обвинений, названных в Указе от 28 августа 1941 г. Мобилизация расценивалась немцами как возврат утраченного статуса, возможность преодоления маргинального состояния. Однако их надеждам не суждено было сбыться. Немцев направляли не в действующую армию, а на стройки, в лагеря, на предприятия. Согласно приказу наркома внутренних дел Л. П. Берии от 12 января 1942 г.[992], все мобилизованные немцы распределялись по лагерям, но в особых лагерных пунктах, с особым статусом. Контроль над деятельностью трудармейцев передавался органам НКВД, по своему правовому положению мобилизованные в «трудармию» приравнивались к лицам, находящимся в местах заключения. Таким образом, мобилизация лишь усилила маргинальное положение, в котором находились представители немецкого этноса СССР.

Детей депортированных немцев маргинализация затронула в наиболее циничной форме. Они выселялись вместе с родителями из мест прежнего проживания, на них распространялись ограничения в правовом положении, а в результате мобилизаций в «трудармию» значительная часть детей в возрасте старше трех лет лишалась и родителей.

Через полгода после начала войны, 26 декабря 1941 г., Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольные уходы с предприятий»[993]. В нем устанавливалась уголовная ответственность рабочих в виде тюремного заключения на срок от 5 до 8 лет за неявку, самовольный уход с работы или дезертирство, но дела в отношении немцев рассматривались особо[994]. Формы и методы осуществления мобилизации позволяют сделать вывод о том, что мобилизация, во-первых, способствовала усилению маргинализации немцев, во-вторых, значительно расширила круг лиц немецкой национальности, вовлеченных в этот процесс, в-третьих, привела исключительно к негативному характеру маргинализации немцев.

В период войны неоднократно проводились мобилизации и остального населения страны, сходные по форме с мобилизациями немцев, однако они носили принципиально иной характер и зачастую приводили к классическому (позитивному) варианту маргинальности.

«Особый» статус мобилизованных немцев, выражавшийся в специальном режиме их содержания на предприятиях и стройках, в особом порядке рассмотрения совершавшихся немцами преступлений и правонарушений, давал карательным, местным партийным и советским органам, руководству хозяйственных структур неограниченные возможности интерпретации, толкования и применения правовых норм в отношении немцев. Поэтому мобилизованным немцам периодически снижали нормы питания и очень вольно подходили к обеспечению промышленными товарами, фактически игнорируя их запросы. Только в постановлении ГКО от 19 августа 1943 г., в соответствии с которым проводилась мобилизация 7 тыс. немцев и немок в угольную промышленность, для них устанавливались нормы питания, равные с рабочими нормами[995].

Значительная часть нарушений прав спецпереселенцев-немцев была связана со стремлением директоров предприятий сохранить рабочие кадры из спецпереселенцев, несмотря на решение правительства о воссоединении семей. Руководители препятствовали выезду работников к семье или ее приезду на предприятие, мотивируя отказы отсутствием жилья[996].

Таким образом, к началу 1944 г. в результате мероприятий советского руководства советские немцы оказались вне территории их постоянного проживания, значительная их часть была повторно перемещена (из мест вселения в «трудармию»), дети разлучены со своими родителями, многие семейные связи оказались разорваны, а нормативные акты государственных органов почти официально закрепили статус немцев как маргиналов, приравняв их к осужденным. Дальнейшие действия властей, прежде всего в нормативной сфере, закрепили достигнутый «уровень» маргинализации и фактически «законсервировали» состояние маргинальности.

Значительная часть нормативных положений в отношении этнической ссылки содержалась в актах о спецкомендатурах. 7 февраля 1944 г. вводится в действие «Положение о районных и поселковых спецкомендатурах НКВД с указанием прав и обязанностей спецпереселенцев»[997]. В соответствии с ним спецкомендатуры объявлялись аппаратами НКВД по обслуживанию спецпереселенцев. Районная комендатура состояла из 2–5 чел. и обслуживала от 400 до 4 тыс. семей переселенцев-немцев; поселковая состояла из 1–3 чел. и обслуживала от 300 до 1 тыс. семей. На спецкомендатуры возлагались задачи по агентурно-оперативному обслуживанию переселенцев, предупреждению побегов, «разработке» бежавших, выявлению антисоветских и уголовных элементов, а также отрицательно политически настроенных, надзор за соблюдением режима поселения, содействие хозяйственному и трудовому устройству спецпереселенцев, а также посемейный и персональный учет. Таким образом, в ведении спец-комендатур находился широчайший спектр вопросов: от вербовки агентов до выдачи справок на право регистрации актов гражданского состояния.

В «Положении…» впервые прямо оговаривались права и обязанности спецпереселенцев: формально они могли пользоваться всеми правами граждан СССР, за исключением ограничений, предусмотренных указанным «Положением…» и другими актами органов государственной власти. В первую очередь ограничения налагались на свободу передвижения, для чего в паспортах спецпереселенцев ставилась отметка о его действительности для проживания только в определенном районе или городе. Впрочем, большинство спецпереселенцев не имело на руках никаких документов. Передвижение переселенных немцев проводилось по маршрутным листам с указанным в них разрешенным маршрутом передвижения. Самовольное оставление мест расселения квалифицировалось как побег и влекло за собой уголовную ответственность. Кроме того, спецпереселенцы в обязательном порядке привлекались к общественно-полезному труду, за уклонение от которого также предусматривалась уголовная ответственность. Все распоряжения органов НКВД и, в частности спецкомендатур, были для переселенцев обязательными.

«Положение…» определило и перечень прав спецереселенцев, на которые ограничения не распространялись. К ним относились возможность беспрепятственно вступать в колхозы, сельхозартели, производственные товарищества, входящие в систему промысловой кооперации, организовывать самостоятельные колхозы, объединяться в артели промысловой кооперации по месту поселения. Спецпереселенцы, работавшие в промышленности, сохраняли право на одинаковые с другими рабочими данной отрасли условия работы и оплаты труда. По истечении трех лет с начала депортации впервые были названы те права немцев, на которые не распространялись ограничения, связанные с их особым статусом: переселенцы официально приравнивались в части законодательства о труде, социальном страховании и пенсионном обеспечении к другим гражданам СССР. Кроме того, дети спецпереселенцев, окончившие среднюю школу, могли быть приняты на общих основаниях в «специальные средние технические и высшие учебные заведения» при условии их наличия в районе вселения[998].

Однако надежды немцев на улучшение условий жизни и снятие политических обвинений не оправдались. По окончании войны контролирующие органы столкнулись с серьезной проблемой — необходимостью предотвращения попыток немцев возвратиться на прежние места жительства. Дома и постройки оказались уже заняты новым населением; колхозы с их имуществом и денежными активами были расформированы еще в начале войны; и главное — значительно бы пострадали регионы, в течение войны использовавшие труд спецпереселенцев.

Для решения указанной проблемы и пресечения миграционных настроений было решено усилить контроль над спецпереселенцами. Это выразилось в дальнейшем оформлении и конкретизации нормативно-правовой базы в отношении депортированных на уровне «силовых» ведомств и высших органов государственной власти.

Официально правовое положение спецпереселенцев установило постановление СНК СССР № 25 от 8 января 1945 г. «О правовом положении спецпереселенцев»[999], которое полностью воспроизвело предыдущий ведомственный нормативный акт и подтвердило установленные ограничения. Данное решение значительно обострило политические настроения спецпереселенцев и под грифом «совершенно секретно» закрепило сложившуюся с 1943 г. систему спецпоселений, определило порядок жизни спецпереселенцев и наказание за нарушение правового режима, но не определило их статуса в обществе. Формально они продолжали пользоваться «всеми правами граждан СССР», но с ограничениями в передвижении и выборе места работы; требовалось разрешение коменданта спецкомендатуры НКВД для выезда за пределы района расселения, обслуживаемого данной комендатурой. Спецпереселенцам — главам семей или лицам, их заменявшим, предписывалось в 3-дневный срок сообщать в спецкомендатуру обо всех переменах, происходящих в составе семьи. Спецпереселенцы были обязаны строго соблюдать установленный для них режим и «общественный порядок в местах поселения» и подчиняться всем распоряжениям спецкомендатуры.

Постановление от 8 января 1945 г. не внесло окончательной ясности в вопрос о правовом статусе спецпереселенцев, однако позволило органам МВД начать работу над конкретизацией его положений. Детальная проработка юридической базы спецпоселений стала возможна в 1948 г. в результате усиленной работы органов МВД. Именно этот год стал переломным в отношении к спецпереселенцам и подготовил почву для дальнейшего их закрепления на местах поселений. МВД попыталось четко определить правовой статус спецпоселенца, что впоследствии позволило разработать обширный пласт документации по обеспечению режима спецпоселения и оформлению прав и обязанностей немцев и других национальностей, «взятых» на спецпоселение. В силу специфики своей деятельности и исходя из экономических интересов государства, силовые органы резко ужесточили правовой режим проживания немцев.

По мнению органов МВД, к 1948 г. «Инструкция о районных и поселковых спецкомендатурах НКВД» (1944 г.), регламентировавшая порядок проживания немцев на спецпоселении, устарела, и региональные подразделения, опираясь на поддержку партийных и государственных структур, активизировали деятельность по усилению контроля над спецпереселенцами. В 1948 г. на имя начальника ОСП МВД СССР направляются «некоторые соображения»[1000] по поводу правового положения спецпереселенцев. Региональное руководство МВД сетует на отсутствие документа, «регламентировавшего права и обязанности спецпереселенцев», так как постановление СНК от 8 января 1945 г., по их мнению, «затрагивает очень ограниченный круг вопросов», а правовое положение спецпереселенцев трактует лишь в общей форме. Местные органы жалуются на случайный характер расселения, на близость «опасных контингентов» к железным дорогам, на то, что «крупнейшие города Сибири засорены и насыщены спецпереселенцами», особенно оборонные предприятия. Впервые почти официально высказывается мнение о том, что нахождение на спецпоселении — это акт политического недоверия. «Несколько странным» называется положение, когда на спецпоселении находятся члены партии. Например, в Новосибирской области в 1948 г. среди немцев имелось 140 членов и кандидатов в члены ВКП(б). Кроме того, считалось целесообразным, для повышения эффективности розыска бежавших, всех спецпереселенцев дактилоскопировать и сфотографировать, после поимки бежавших судить их на местах побега. Предлагалось войти с ходатайством в ЦК о том, чтобы этот вопрос рассмотреть «особо».

С мест стали поступать предложения по ужесточению режима проживания. В качестве мер по усилению режима ставился вопрос об «очистке городов» от спецпереселенцев. Для его решения предлагалось определить конкретные места ссылки, в течение двух лет очистить оборонные заводы и режимные города от спецпереселенцев, использовать их исключительно на угле- и рыбодобыче, лесоразработках, рудниках и приисках, в рудно-металлургической и золотодобывающей промышленности, в сельском хозяйстве, убрать спецпереселенцев с железных дорог и некоторые другие меры[1001].

Ужесточение правового положение подтверждает и указание Новосибирского обкома ВКП(б) и облОНО о снятии с работы всех спецпереселенцев-немцев — учителей школ, преподавателей вузов и артистов независимо от наличия или отсутствия компрометирующих материалов[1002].

В начале 1948 г. новшества в правовом статусе спецпереселенцев зафиксировали два документа: постановление Совета министров СССР № 418–161сс от 21 февраля 1948 г. «О ссылке, высылке и спецпоселениях» и приказ министра внутренних дел Союза ССР № 00246 от 8 марта 1948 г. «О задачах органов МВД по работе среди спецпоселенцев»[1003]. Эти акты содержали следующие основные положения.

Во-первых, во всех местах расселения устанавливался строгий режим. Отныне главы семей спецпереселенцев были обязаны один раз в месяц являться в спецкомендатуры и отмечаться. За уклонение от явки на регистрацию виновные подвергались административному взысканию в установленном порядке как нарушившие режим в местах поселения.

Во-вторых, органам МВД поручалось в кратчайшие сроки сверить фактическое наличие спецпереселенцев с учетными данными, организовать точный учет всех спецпереселенцев, бежавших с мест поселения в разное время, и немедленно принять меры к их активному розыску. Спецорганы также обязывались в кратчайшие сроки привести в полный порядок персональный учет спецпереселенцев, учитывая в отчетности все изменения в их семейном положении и движении, а также данные о местах жительства близких родственников.

В-третьих, всем спецпереселенцам под расписку объявлялось, что за побег с мест поселения устанавливается уголовная ответственность в виде лишения свободы сроком на 10 лет. Для ликвидации побегов спецпереселенцев, розыска и поимки беглецов предлагалось привлекать все силы органов МВД, милиции, войск МВД и отделов МГБ на транспорте. Отныне по каждому случаю побега спецпереселенца должны были проводиться «тщательное расследование» и немедленно приниматься все меры для розыска и задержания бежавшего. Каждый факт побега с мест поселения рассматривался как «чрезвычайное происшествие», и лица, допустившие его «в результате своего бездействия или халатности», подлежали строгому наказанию. Бежавшие с мест поселения спецпереселенцы арестовывались и привлекались к уголовной ответственности по ст. 82 УК РСФСР по месту задержания с уведомлением об этом МВД (УМВД) тех республик, краев и областей, откуда был совершен побег. Производство следственных дел на беглых спецпереселенцев должно было заканчиваться в течение 10 дней, после чего эти дела направлялись на рассмотрение в Особое совещание МВД СССР, а в случаях «оперативной целесообразности» — в местные судебные органы. Спецпереселенцы, в отношении которых имелись данные о подготовке к побегу, направлялись вместе с членами семьи на поселение в Якутскую АССР и северную часть Красноярского края. В каждом отдельном случае для отправки спецпереселенцев требовалось разрешение МВД СССР. В качестве отдельной меры по улучшению контроля над побегами устанавливался систематический административный надзор за «общественным состоянием» (соблюдением спецконтингентом общественного порядка и правил «социалистического общежития», а также санитарного режима) и поведением спецпоселенцев.

Спецпереселенцы оказались в сфере влияния МГБ и МВД: на первое министерство была возложена «чекистская работа по выявлению среди спецпоселенцев шпионов, диверсантов, террористов и других враждебных элементов», а за вторым оставлены учет, контроль и обеспечение режима среди «спецпоселенцев, используемых на работах в лагерях и на стройках МВД». Местные партийные советские органы, руководители учреждений и предприятий должны были «трудоустраивать спецпоселенцев и обеспечивать их жильем».

Апогеем усиления режима спецпоселения стал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 г. «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны»[1004]. В нем устанавливалось, что немцы и переселенцы других национальностей переселены «навечно, без права возврата их к прежним местам жительства». Одной из причин такого решения советского руководства указывалось то, что «во время их переселения не были определены сроки их высылки».

Указ предусматривал уголовное наказание за самовольный выезд из мест поселения в виде 20 лет каторжных работ для спецпоселенцев и пяти лет лишения свободы для лиц, способствовавших побегу. Уголовные дела, возбужденные по фактам самовольного оставления мест поселения, передавались на рассмотрение Особого совещания при МВД СССР. Данный Указ post factum подтвердил и закрепил бездоказательные обвинения 1941 г.

Дабы разъяснить содержание Указа всему спецконтингенту, 29 ноября 1948 г. министр внутренних дел СССР издал приказ № 0729[1005], согласно которому положения Указа должны были быть доведены ответственными работниками МВД — УМВД республик, краев и областей до сведения всех выселенцев на их собраниях под расписку. Эти расписки подлежали хранению без учета времени в личных делах спецпереселенцев. Если ранее, в связи с неопределенностью статуса спецпереселенцев, личные дела не заводились, то после официального признания спецпереселенцев совершившими преступление (что вытекает из самой буквы и духа Указа) необходимость в личных делах соответствовала практике работы «силовых» ведомств. Вся поступавшая информация о спецпереселенцах-немцах стала аккумулироваться в личных делах. Все работники органов МВД и милиции предупреждались о том, что за бездеятельность в осуществлении административного надзора за выселенцами, в особенности в части надлежащего учета поселенцев и обеспечения режима, а также за непринятие необходимых мер к задержанию и аресту бежавших спецпереселенцев они будут привлекаться к уголовной ответственности.

Следующим шагом в нормативном закреплении статуса немцев стала «Инструкция для комендантов спецкомендатур МВД по работе среди выселенцев-спецпереселенцев» от 3 июня 1949 г., в соответствии с которой немцы признавались «выселенцами»[1006]. Инструкция стала основным документом, регламентировавшим практически все стороны жизни выселенцев. Немцы были обязаны ежемесячно лично отмечаться у коменданта, хотя зачастую спецкомендатуры имелись не во всех населенных пунктах. Выселенцам запрещалось работать на железнодорожном и водном транспорте (опять нарушение ст. 118 Конституции СССР!) и других работах, связанных с выездами за пределы района расселения, водителями грузовых и легковых автомобилей без специального разрешения МВД (допущенным запрещалось выезжать за пределы республики, края, области).

Несмотря на масштабность созданной системы нормативно-правовой регламентации всех сторон жизни спецпереселенцев-немцев, изменения во внешней и внутренней политике СССР приводят к осознанию нецелесообразности системы спецпоселения как регулятора социальных отношений и механизма трудоиспользования. Тем не менее необходимость освоения территорий Сибири и Казахстана продолжала довлеть над идеологами национальной политики.

11 марта 1952 г. Президиум Верховного Совета СССР издает Указ «О направлении на спецпоселение отбывших наказание осужденных, члены семей которых находятся на спецпоселении»[1007]. В соответствии с ним немцы, отбывшие наказания за разные преступления в ИТЛ, колониях и тюрьмах МВД СССР, должны направляться этапом на спецпоселение под надзор органов МВД СССР, становясь высланными навечно, что являлось уже не мерой административного контроля, а распространением наказания на всех немцев. Указ стал последним всплеском организационной активности властных структур по созданию «полицейского государства» подобными методами.

Требования дискриминационных инструкций зачастую вступали в противоречие с реальными условиями на местах, что приводило к многочисленным нарушениям режима проживания. МВД не удалось в полной мере реализовать идею «полицейского государства» в рамках региона. К концу 1940-х гг. политика по отношению к спецпереселенцам начинает постепенно меняться вначале на местах поселения, а затем и в Центре. Инициаторами снятия режима спецпоселения выступили органы МВД, не желавшие решать экономические и социальные проблемы спецпереселенцев, дисперсно расселенных на обширных пространствах востока и юга СССР и вследствие этого трудно контролируемых. Силовые структуры стали поднимать вопрос о ликвидации режима, мотивируя это предложениями закрепить выселенцев на местах поселения с помощью мер экономической и социальной политики.

Развитие системы спецпоселения российских немцев продемонстрировало изменение формы наказания по отношению к ним. Известно, что содержание наказания всегда приспосабливается к существующим условиям. В случае с российскими немцами социально-политическая и этническая природа наказания (этническая депортация) приняла экономический характер (спецпоселение и «трудармия», «этническая ссылка»). Цель изоляции потенциальной «пятой колонны» сменилась необходимостью использования трудовых ресурсов российских немцев для освоения сибирских территорий. Как только решение этих задач данными методами было признано неэффективным, спецпоселение было ликвидировано.

Рассматривая хронологию процесса снятия правовых ограничений, необходимо отметить его двойственность и непоследовательность. Российские немцы снимались с учета группами в течение нескольких лет, в зависимости от пристрастий союзных властей.

С 1954 г. советы министров союзных республик, откуда проводилось выселение, получили право пересматривать дела отдельных спецпоселенцев и освобождать их из-под режима. Однако в эту категорию попали только выселенные «ошибочно», с нарушением инструкции о выселении. Сама идея массового выселения продолжала оставаться правомерной и считалась необходимой в определенный период советской истории[1008]. Соответственно, депортированные немцы не попали в контингент «выселенных ошибочно».

По постановлению Совета министров СССР от 5 июля 1954 г. «О снятии некоторых ограничений в правовом положении спецпереселенцев» с учета снимались дети спецпереселенцев, не достигшие 16-летнего возраста и обучавшиеся в учебных заведениях, что привело к сокращению общей численности спецпереселенцев почти на треть. Данное мероприятие было достаточно условным, так как дети спецпереселенцев продолжали проживать вместе с родителями[1009]. Для тех, кто оставался на спецпоселении, вышеуказанное постановление смягчало режим. Им предоставлялось право свободного проживания в пределах данной области, края, республики при условии занятия общественно полезным трудом, а при наличии служебных командировок — свобода передвижения в любой пункт страны на общих основаниях.

13 июля 1954 г. Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «Об отмене Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 г. „Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны“». Спецпереселенцам, выселенным навечно, Указ от 13 июля заменил наказание за побег (20 лет каторжных работ) лишением свободы сроком до трех лет. Следует отметить, что на практике в это время к беглецам в подавляющем большинстве применялись меры административного взыскания (как правило, штраф до 100 руб.). Это подтверждается статистикой: если в 1949 г. за побег было осуждено 8636 спецпереселенцев, то в 1954 г. — только 25 чел.

По постановлению Совета министров СССР от 13 августа 1954 г. «О снятии ограничений по спецпоселению с бывших кулаков и других лиц» освобождению подлежали «местные» и «мобилизованные» немцы, которые не выселялись, а были взяты на спецучет по месту постоянного жительства, что было связано с их оседлостью на местах спецпоселения. К числу бывших «кулаков» относились и 13 898 немцев (по данным на август 1952 г.), выселенных в 1929–1933 гг., однако на них данное постановление не распространялось.

По постановлению Совета министров СССР от 10 марта 1955 г. «О выдаче спецпоселенцам паспортов» были сняты правовые ограничения в свободе передвижения и выборе места жительства в пределах регионов обязательного поселения. А распоряжение Совета министров от 23 марта 1955 г. «О призыве некоторых категорий спецпоселенцев на военную службу» распространило действие Закона о всеобщей воинской обязанности граждан СССР на детей спецпоселенцев с 1936 г. рождения[1010].

Постановлением Президиума ЦК КПСС от 9 мая 1955 г. «О снятии ограничений по спецпоселению с членов КПСС, кандидатов КПСС и членов их семей» с режима спецпоселения были сняты все семьи коммунистов. По постановлению Совета министров СССР от 24 ноября 1955 г. «О снятии с учета некоторых категорий спецпоселенцев» были освобождены: участники Великой Отечественной войны, награжденные орденами и медалями СССР; женщины, вступившие в брак с местными жителями, выселенные по семейному отношению и впоследствии расторгнувшие брак с выселенными; одинокие инвалиды и лица, страдающие неизлечимым недугом, не способные самостоятельно обеспечить свое существование; члены семей погибших на фронтах; преподаватели учебных заведений[1011]. При этом на немцев не распространялся Указ Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период ВОВ 1941–1945 гг.»[1012], хотя в Указе от 28 августа 1941 г. говорилось об активной помощи и пособничестве советских немцев немецко-фашистским захватчикам.

И только в декабре 1955 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР[1013] с немцев были сняты правовые ограничения со следующей формулировкой: «учитывая, что существующие ограничения в правовом положении спецпоселенцев-немцев и членов их семей, выселенных в разные районы страны, в дальнейшем не вызываются необходимостью». Приведенная мотивация говорит о половинчатости нормативного акта, сохранении идеологических стереотипов, нежелании признавать ошибки существующего строя и партийной идеологии. Однако снятие ограничения по спецпоселению (учет и административный надзор) не влекло за собой возвращение имущества, конфискованного при выселении, и не давало немцам права возвращаться в места, откуда они были выселены. Режим спецпоселения был ликвидирован, но политическая реабилитация немцев произошла только в 1964 г.[1014], а ограничения в выборе места жительства были сняты в 1972 г.[1015] Указ 1955 г., по сути, подтверждал правомерность выселения 1941 г. и возможность использования механизмов депортации и спецпоселения в будущем.

По национальной принадлежности немцы стали первыми, кого освободили с режима спецпоселения, что напрямую было связано с визитом канцлера ФРГ К. Аденауэра в СССР в сентябре 1955 г. По данным В. Н. Земскова, это подтверждается усилением переписки местных органов МВД с центральным ведомством в указанный период по вопросу о положении немцев на спецпоселении и возможности отмены особого режима. Анализируя отмену режима спецпоселения в отношении депортированных немцев, следует отметить отсутствие политической и правовой реабилитации, соответствующей материальной компенсации за конфискованное и оставленное имущество, признания ошибочности выселения немецкого этноса. Немцы были уравнены в правах с остальными народами СССР (со значительными купюрами, как то: запрет на возвращение в родные места и отсутствие компенсации), но полного восстановления статуса граждан СССР в существующем до войны объеме не произошло. По мнению В. Н. Земскова, депортированные народы «из наказанных… превратились в помилованные»[1016]. Это обстоятельство стало важным фактором, не позволившим немцам преодолеть последствия маргинального состояния в условиях этнической ссылки и в последующие годы. Основной причиной принятия Указа 1955 г., очевидно, следует считать стремление советских государственных органов снять социальную напряженность, нормализовать социально-правовые отношения в государстве, что было связано с заменой доктрины поиска классового врага внутри государства на врага внешнего.

Процесс политической реабилитации немцев затянулся на долгие годы и своего логического завершения — восстановления ликвидированной АССР НП — не достиг до настоящего времени. И хотя сейчас этот вопрос постепенно теряет свою актуальность в связи с усилением эмиграции российских немцев, отсутствие автономии только ускорит ее в будущем и приведет к исчезновению российских немцев как этнической общности, сложившейся на территории России.

С политической точки зрения в отношении российских немцев была восстановлена историческая справедливость — депортация немцев признана незаконной и преступной[1017]. Однако с правовой позиции полного восстановления правового статуса не произошло, несмотря на отмену актов высших органов государственной власти СССР, послуживших основанием для насильственного переселения народов из мест постоянного проживания, ограничения их гражданских прав, а также незаконной ликвидации национально-государственных образований[1018]. В Постановлении Верховного Совета СССР от 7 марта 1991 г. утверждалось, что отмена вышеуказанных актов не предполагала «автоматического решения вопросов национально-государственного устройства и административного деления, возникших вследствие насильственного переселения отдельных народов»; верховным советам союзных республик при принятии соответствующих решений рекомендовалось не допускать «ущемления прав и законных интересов граждан, проживающих в настоящее время на соответствующих территориях»[1019].

Следует отметить: условия военного времени подходят под определение чрезвычайного положения, что позволяет ограничивать права граждан, но только на срок чрезвычайного положения, с соблюдением строгой процедуры и предоставлением гарантий их будущего восстановления. Российские же немцы оказались в рамках чрезвычайного положения «навечно» — таков результат политики советского правительства по отношению и к гражданам государства, и к писаному праву страны. Контроль над правовой системой, ее зависимость от политической конъюнктуры привели к тому, что немецкое население СССР (как и многие другие народы) стало заложником превалирования интересов государства над интересами личности, политической идеологии и фактического недействия правовых норм. Этническая ссылка российских немцев в 1940–1950-е гг. стала причиной массовой маргинализации этой группы граждан СССР, приобретшей черты социальной устойчивости. Последствия этих трансформаций не изжиты до настоящего времени.

В период 1940–1950-х гг. в числе маргинальных групп населения в СССР оказались вполне благополучные в правовом, социальном и экономическом отношении народы Советского Союза — немцы, чеченцы, ингуши, калмыки, карачаевцы, балкарцы, крымские татары и другие нации и этносы, этнические группы. Основной причиной их превращения в маргиналы стала национальная принадлежность к этносам, обвиненным в мнимых или потенциально возможных преступлениях против сталинского режима. Маргинализация этнических групп выразилась не только в принудительной депортации, расселении в условиях спецпоселения, ухудшении материального уровня жизни, снижении экономического и социального статуса. Она проявилась в утрате традиционных национальных ценностей, ломке сложившегося за годы советской власти мировоззрения, разрушении национально-культурного комплекса (языка, традиций, обычаев, норм и ценностей жизни). Маргинализация народов выразилась в понижении правового статуса этнических групп по сравнению со статусом «правового» населения, в добровольно-принудительном принятии на себя политического статуса «народов-изгоев»[1020]. Сохранение маргинального статуса в условиях дисперсного расселения в течение полутора десятка лет оказало необратимое влияние на депортированные народы, последствия которого проявляются и в настоящее время. Масштабы, динамика демографических процессов у депортированных народов в условиях этнической ссылки доступны в первую очередь по документации учета органов НКВД, непосредственно участвовавших в превращении этнических ссыльных в маргиналов советского общества.

В СССР в 1940–1950-е гг. активно использовались насильственные методы реализации советской национальной политики, среди которых особо выделялись своей масштабностью депортации населения по национальному признаку с последующим размещением депортированных на спецпоселении в отдаленных и малонаселенных районах страны. Принудительному выселению и помещению на спецпоселение были подвергнуты более 15 этнических групп.

Сочетание депортаций и спецпоселения по этническому признаку позволяет нам говорить о таком феномене национальной политики СССР в 1940–1950-е гг., как «этническая ссылка»[1021]. Массовые этнические депортации и последующая жизнь в условиях спецпоселения кардинально повлияли на культурную самобытность, национальную идентичность, демографический состав переселенных народов. В условиях этнической ссылки в СССР в разные годы проживало до 1,5 млн чел., составляя большинство всех ссыльных.

Вопросы статистики этнической ссылки затрагивались практически всеми исследователями, изучавшими как этот процесс в целом, так и отдельные его составляющие. Впервые проблемы советской национальной политики и этнических депортаций были подняты зарубежными исследователями[1022] и российскими авторами, выехавшими за пределы СССР[1023]. Этническая ссылка вызывала постоянный интерес у зарубежных авторов на протяжении второй половины ХХ века[1024]. Европейскими учеными, прежде всего из Германии, исследовались различные аспекты этнических депортаций: их причины, периодизация процессов переселения, отдельные вопросы жизни депортированных в условиях спецпоселения, «трудармия». Зарубежные авторы изучали вопросы депортации народов в ряду общеисторических, национальных и правовых проблем истории репрессий в СССР. В 1990-е гг., когда зарубежные исследователи получили доступ в российские архивы, работы европейских авторов вышли на новый уровень[1025]. Зарубежной историографии этническая ссылка обязана пониманием ее сущности и места в истории советского общества.

Наименее исследованы зарубежными авторами вопросы статистики этнической ссылки. Это объясняется тем, что работы, вышедшие до 1990-х гг., основаны на источниках мемуарного и публицистического характера. В последующие годы зарубежных исследователей интересовали вопросы, связанные с характером и сущностью этнической ссылки в СССР.

В России изучение этнических депортаций началось в 1980-е гг. На волне интереса граждан к прошлому своей страны, желания избавиться от стереотипов официальной историографии журналисты, публицисты, общественные и политические деятели освещали проблемы бывших депортированных и указывали на отсутствие полной реабилитации репрессированных этносов в настоящем[1026]. Выполняя социальный заказ, они публиковали материалы о депортациях, спорили о судьбе и проблемах депортированных народов в СССР. Работы этого периода содержат мало статистических данных. Авторы оперировали самыми общими сведениями о депортациях, зачастую ссылаясь на данные зарубежных коллег. При этом некоторые авторы, основываясь на приблизительных подсчетах, пришли к выводу о проявлении геноцида в отношении этнических депортантов в Советском Союзе.

Российские ученые активно включились в изучение проблем депортации и спецпоселения в 1990-е гг. После снятия политических запретов на изучение репрессивных аспектов национальной истории, открытия секретных фондов государственных и партийных архивов тема этнических депортаций стала активно разрабатываться российскими историками[1027]. В работах этого периода анализируется командно-административная система в СССР, затронута практика и политика репрессий, начато изучение порядка формирования и функционирования системы ГУЛАГ НКВД[1028].

Как и зарубежные исследователи, российские ученые последовательно прошли путь от обработки свидетельских оценок до анализа закрытых прежде материалов фондов МВД. Оперируя первоначально материалами переписи 1939 г. и сравнивая их с последующими переписями, исследователи определяли прямые и косвенные потери переселенных народов на уровне условных оценок. К середине 1990-х гг. в научный оборот были введены секретные прежде материалы НКВД — МВД, извлеченные из центральных и местных архивов бывшего СССР. Именно эти источники, несмотря на их неполноту и неточности, позволили получить достаточно репрезентативную картину этнической ссылки.

В отличие от зарубежных коллег, российские историки много внимания уделяли вопросам статистики этнической ссылки. Практически в любой публикации, затрагивавшей ту или иную проблему этнических депортаций и спецпоселения, приводились статистические данные. Вероятно, это было вызвано тем, что российских ученых едва ли не в первую очередь интересовали масштабы процессов принудительных переселений 1940–1950-х гг.

Одним из первых к исследованию перипетий насильственного переселения народов обратился Н. Ф. Бугай. Именно он начал извлечение источников по данной проблеме из секретных партийных и ведомственных архивов. На его счету данные о депортации почти всех этносов СССР. Отличительной особенностью работ Н. Ф. Бугая является богатый эмпирический материал, практически впервые введенный автором в научный оборот. Публикации рассекреченных источников позволили представить общую картину депортаций народов СССР.

С 1990 г. публикуются статьи В. Н. Земскова, в которых обнародованы подборки статистических материалов из архива ГУЛАГ НКВД СССР о народах, депортированных в годы Великой Отечественной войны. В. Н. Земсков привел также данные о разных категориях этнических депортантов — выселенных, репатриированных, местных, мобилизованных. В отличие от Н. Ф. Бугая, объектом изучения В. Н. Земскова являются все спецконтингенты, находившиеся в условиях спецпоселения вне зависимости от оснований переселения. Итогом более чем десятилетнего изучения спецпоселения явилась монография «Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960»[1029], которая содержит наиболее полные обработанные данные о принудительно переселенных группах населения. В связи с тем, что в 1940-е гг. депортации и спецпоселение стали носить преимущественно этнический характер, значительная доля данных касается этнической ссылки.

Большой объем статистической информации содержит монография П. М. Поляна «Не по своей воле…»[1030]. В исследовании, проведенном на стыке географии и истории, автором подробно проанализированы принудительные миграции в СССР и проведен их сравнительный анализ в различные исторические периоды.

Один из томов масштабного сборника документов «История сталинского ГУЛАГа»[1031] содержит статистическую информацию о спецссылке, основанную на документообороте репрессивных органов СССР (НКВД, МВД), в подчинении и под контролем которых находились репрессированные народы.

Значительный массив документов, в том числе статистического характера, содержится в работе В. А. Бердинских «Спецпоселенцы: политическая ссылка народов Советской России»[1032]. На основе архивных материалов и воспоминаний спецпоселенцев автор исследует механизм депортации и систему спецпоселений, а также дает оценку методам деятельности НКВД.

Значительный вклад в разработку темы внесли сибирские и уральские историки, которые в своих исследованиях затронули широкий круг проблем этнической ссылки. В частности, ими поставлены вопросы теоретического и практического существования в советском государстве тоталитарного режима и осуществления репрессивной политики, проанализирована демографическая политика, рассмотрены вопросы существования специальной («кулацкой») ссылки[1033]. Особенностью работ сибирских и уральских историков является обширный статистический материал, используемый в исследованиях. Это объясняется тем обстоятельством, что большое число статистических данных содержится в местных архивах Сибирского и Уральского регионов, что связано, в свою очередь, с тем, что Сибирь являлась основным местом расселения депортированных народов, а Урал — местом их трудового использования.

Большое количество научных работ посвящено исследованию депортации российских немцев как самого массового народа, находившегося в этнической ссылке. Именно с депортации российских немцев этническая ссылка начала приобретать системный характер. История депортации и спецпоселения российских немцев — это фактически история этнической ссылки в СССР в 1940–1950-е гг. Изучение истории их депортации и спецпоселения позволяет охарактеризовать этническую ссылку в СССР в эти годы.

Исследования, посвященные истории российских немцев этого периода, позволяют определить все характерные особенности этнической ссылки, в том числе вопросы ее статистики[1034]. Историки, изучавшие разные аспекты истории российских немцев (депортацию, спецпоселение, «трудармию»), вынуждены констатировать, что полная и исчерпывающая статистика переселенных, вселенных, мобилизованных немцев отсутствует[1035]. Так, авторы монографии «Немцы СССР в „Трудовой армии“ (1941–1945)» пишут, что «точное количество немцев, прошедших мобилизацию и призванных в рабочие колонны, назвать довольно трудно»[1036].

Сборник документов, подготовленный Н. Ф. Бугаем, содержит огромный массив статистических сведений о «трудармии» российских немцев[1037]. Однако многие из представленных документов противоречат друг другу, содержат неполную, отрывочную информацию. К сожалению, размещая эти документы в сборнике, автор никак не прокомментировал существующие в источниках разногласия.

Противоречивость статистических данных отмечается практически всеми авторами. Среди объяснений причин фигурируют несовершенство учета, неразбериха военного времени (в отношении документов, составленных в годы войны), специфика деятельности органов НКВД. В качестве причин отсутствия точных данных о мобилизованных немцах А. А. Герман и А. Н. Курочкин называют плохой учет, который «на местах в отдельных отрядах велся нерегулярно», а «более или менее четкий учет мобилизованных немцев велся только в рабочих отрядах и колоннах НКВД»[1038].

Практически единственным исследованием, в котором дан анализ источников, содержащих статистическую информацию о депортированных и мобилизованных в «трудармию» российских немцах, является статья П. Б. Ремпеля. Автор пишет, что именно документы НКВД СССР, определявшие и отражавшие судьбу немцев в СССР в годы Второй мировой войны, позволяют увидеть цельную картину происходивших в стране процессов, выявить их особенности в различных регионах и областях[1039]. «Без этих документов, — считает П. Б. Ремпель, — невозможна точная статистика численности депортированных немцев, дифференцированная по годам, областям, наркоматам, управлениям и предприятиям численность мобилизованных в трудармию немцев, уровни смертности, побегов и т. д.»[1040]. Признавая высокую значимость документов НКВД, автор статьи тем не менее отмечает, что содержащиеся в них статистические данные имеют значительные расхождения. Объясняя разницу между численостью выселенных и расселенных в 1941 г. немцев, автор ссылается на причины, указанные в самих источниках: большую смертность ленинградского спецконтингента; смертность в эшелонах со спецпереселенцами от бомбежек немецкой авиации в 1941 г. и в пути следования; недостаточно точный учет отправляемого спецконтингента местными органами НКВД; побеги спецпереселенцев по пути следования[1041].

Однако вряд ли можно признать эти причины исчерпывающими, так как оценку неточных данных, собранных НКВД, производили сами органы внутренних дел. Совершенно недостаточным является и объяснение П. Б. Ремпеля о том, что «в деятельности НКВД, как и любого другого советского учреждения, существовал большой разрыв между принимаемыми решениями и практикой их осуществления»[1042].

Таким образом, можно констатировать, что исследователи истории этнической ссылки в СССР, в том числе ее отдельных аспектов, оперируют различными статистическими данными, почерпнутыми из документов НКВД СССР. Однако исследования, содержащие обстоятельную критику этого вида источников и тем более объясняющие причины существующих в документах НКВД «неточностей», на сегодняшний день отсутствуют.

Чтобы понять причины существования различных статистических данных, необходимо проанализировать, во-первых, характер источников статистических сведений, во-вторых, специфику деятельности органов, осуществлявших статистический учет спецконтингентов. Без анализа и понимания сущности деятельности органов НКВД по учету спецконтингентов нельзя приступать к изучению статистики этнической ссылки.

Статистическая информация по этнической ссылке содержалась в самых разных документах. Отдельные сведения можно найти в отчетах, справках, подготовленных местными партийными и советскими органами власти: данные о количестве прибывших и размещенных спецпереселенцев, частично — об их половозрастном и профессиональном составе, трудоустройстве, иногда — о смертности (например, калмыков).

Больше всего статистических данных содержат документы НКВД СССР. Нормативные акты и директивные указания наркомата включают сведения о количестве людей, которых планировалось выселить, переселить, отправить в «трудармию». Эти сведения интересны в том смысле, что они играют роль неких ориентиров, «плановых» показателей, с которыми возможно сравнивать реальные цифры.

Действительные же цифры содержались в документах текущей отчетности ОСП НКВД СССР. В отчетах, подготовленных работниками НКВД краев и областей, где были расселены депортированные, фиксировались сведения о количестве прибывших, их половозрастном составе, мобилизации, переселении в связи с работой в другую местность, для соединения с семьей, нахождении в местах лишения свободы и т. п. Приблизительно с 1944 г. появляются первые данные о воспроизводстве депортированного населения: сведения о рождаемости и смертности. Эти сведения не отличались системным характером, о чем свидетельствует тот факт, что состав сведений никогда не был постоянным, существенно различался в разных областях, а их сбор проводился от случая к случаю.

Для разработки вопросов спецпереселения, обеспечения мероприятий по перевозке переселяемых и наблюдения за устройством их на местах расселения 28 августа 1941 г. приказом № 001160 наркома внутренних дел Союза ССР Л. П. Берии был организован ОСП ГУЛАГ НКВД СССР, на который возлагалось решение вопросов, связанных с переселением депортированных народов. Начальником отдела был назначен майор госбезопасности И. В. Иванов, его заместителем — капитан госбезопасности М. В. Конрадов, который одновременно оставался в должности начальника ОТСП ГУЛАГ НКВД.

Проблемы с учетом депортированных народов стали возникать уже в процессе проведения депортаций. Так, по постановлениям и распоряжениям СНК СССР и ГКО из 832 637 немцев, подлежащих выселению, фактически было выселено 794 235 чел., т. е. меньше на 37 402 чел., что органы НКВД объясняли неточностью учета, потерями от бомбежек вражеской авиации, побегами переселяемых при этапировании их в условиях прифронтовой обстановки[1043].

Вопросы учета депортированных народов органы НКВД, в силу своей надзорной природы, считали одними из важнейших в своей деятельности. Уже в декабре 1941 г. по результатам депортации первой этнической группы — советских немцев, принудительно переселенных в массовом порядке на новые места жительства, — И. В. Иванов объяснял руководителям УНКВД необходимость учета следующим образом: «Непорядки в учете немцев-переселенцев надо срочно ликвидировать. Это важнейший вопрос в нашей оперативной работе, особенно среди немцев, помня при этом наличие среди них большой прослойки фашистской агентуры. Побеги немцев-переселенцев с мест расселения, попытки организовать контрреволюционные связи среди немцев со стороны фашистских элементов могут являться следствием плохого учета и слабо поставленной оперативной работы»[1044]. Опуская идеологическую риторику, приведенную в документе, можно констатировать, что в 1941 г. реальной работы по учету этнических контингентов не проводилось.

Приемом и расселением спецпереселенцев в период с 1941 по 1943 г. занимались местные власти, как правило, переселенческие отделы областных и краевых исполкомов (отделы хозяйственного устройства), которые «по прибытии эшелонов составляли списки по районам расселения»[1045]. И вплоть до выделения ОСП из системы ГУЛАГ в 1944 г. «ни количественного, ни персонального учета вселенных» органами внутренних дел фактически не велось[1046]. Однако в противоположность пренебрежению учетом депортированных, расселенных среди местных жителей в сельской местности, в 1941–1944 гг. органы НКВД уделяли пристальное внимание «трудоспособным контингентам спецпереселенцев», использование которых предусматривалось уже осенью 1941 г. и при прямом участии НКВД осуществлялось в течение всего периода войны.

Активные перемещения национальных контингентов продолжились в 1942 г., когда наркоматом «…в соответствии с решениями ГКО… трудоспособная часть спецпереселенцев-немцев в количестве 159 000 мужчин и 8400 женщин была мобилизована в рабочие колонны и направлена на работы на важнейшие оборонные строительства, [в] угольную и нефтяную промышленность»[1047]. С этого момента весь статистический ресурс ОСП НКВД работал на выявление новых трудоспособных контингентов среди депортированных и перераспределение уже мобилизованных спецпереселенцев в соответствии с экономическими потребностями НКВД, а также оборонных предприятий и ведомств. К середине 1946 г. количество мобилизованных немцев, занятых на работах в различных отраслях промышленности, достигло 278 184 чел., из них только в лагерях и на стройках МВД СССР содержалось 60 396 чел., 91 135 чел. использовались на предприятиях и в организациях МВД[1048]. Выборочность сбора статистических данных об этнических депортантах не исчезла и с выделением ОСП НКВД в отдельное подразделение, сохраняясь вплоть до 1948 г.

До 1944 г. сбор статистических данных о депортированных, расселенных в сельской местности, велся органами НКВД в рамках учета движения всего населения, изучения текущей ситуации при осуществлении агентурно-оперативных мероприятий, выявления настроений. Учет депортированных велся паспортной службой, ставшей первым звеном в системе учета спецпереселенцев. Однако ее деятельность была далека от совершенства и никак не гарантировала полноты данных в силу того, что могла применяться только к небольшой части спецпереселенцев, имевших паспорта. Местные органы милиции не справлялись с задачей выдать или заменить паспорта всем спецпереселенцам «в связи с отсутствием паспортов и фотографий»[1049].

С 1941 по 1944 г. депортированные народы находились в зоне ответственности НКВД СССР. Однако на местах работники УНКВД предпочли часть своей работы переложить на местные органы власти, обязывая руководителей колхозов, совхозов и предприятий, где трудились депортированные, заниматься сбором данных о них.

Отдел спецпоселений, ранее входивший в систему ГУЛАГ НКВД, 17 марта 1944 г. был создан как самостоятельное структурное подразделение НКВД СССР, практически без изменений функционировавшее до 1948 г. Основанием к его организации послужило «переселение в период Отечественной войны больших контингентов спецпереселенцев с Северного Кавказа, калмыков, немцев и других». Приказом НКВД СССР на ОСП возлагались функции приема, расселения и учета спецпереселенцев, их трудовое и хозяйственное устройство в местах расселения, оперативно-чекистская работа среди спецпереселенцев, административный надзор[1050].

Одновременно в ОСП был передан социальный и национальный контингент спецпереселенцев, который на 1 июля 1944 г. составил 2 млн 225 тыс. чел., из них 666 тыс. «бывших кулаков», 589 тыс. немцев, 486 тыс. чеченцев и ингушей, 225 тыс. переселенцев из Крыма, 93 тыс. калмыков, 68 тыс. карачаевцев, 45 тыс. спецпоселенцев из Прибалтики и Молдавии, 38 тыс. балкарцев, 5 тыс. прочих («Фольксдойе», «истинно-правовые христиане» и др.). Половина указанного контингента размещалась в сельской местности — 1 млн 150 тыс. чел., другая половина использовалась в промышленности и на новостройках — 1 млн 75 тыс. чел. В свою очередь, общая численность национальных контингентов (выселенных по национальному признаку) достигала 1 млн 514 тыс. чел., из них 453 200 чел. «находились на работах» в промышленности и на стройках, в том числе 213 тыс. «бывших кулаков», 97 тыс. немцев, 39,8 тыс. с Северного Кавказа, 35 тыс. крымских татар, 13,7 тыс. калмыков, 54,7 тыс. прочих[1051]. Как видно, приведенные данные явно неточны и носят приблизительный характер.

Причины образования ОСП НКВД СССР очевидны. Во-первых, значительное увеличение спецконтингентов, необходимость их хозяйственно-бытового устройства и трудоиспользования потребовали от надзирающих органов создания отдельного бюрократического подразделения, решающего весь спектр вопросов, связанных со спецссылкой. Во-вторых, предыдущая система учета, основанная на контроле над спецпереселенцами, проживающими в отдельных спецпоселках, показала свою неэффективность в условиях расселения национальных контингентов группами и отдельными семьями среди «правового» населения. В-третьих, несмотря на всевозможные правовые ограничения, спецпереселенцы не являлись заключенными и распространение на них режима содержания ГУЛАГ НКВД и особых ограничений, предусмотренных для ИТЛ, оказалось нецелесообразным. Новый отдел занялся активной деятельностью по обеспечению режима спецпоселения.

Однако к организации учета ОСП приступил только после периода кадровых пертурбаций, уже в конце 1944 г., а закончился процесс организации учета к концу 1945 г., хотя задача по организации карточного учета спецпереселенцев была поставлена перед ОСП приказом НКВД СССР № 0170 от 16 апреля 1944 г. Следует отметить, что организация карточного учета спецпереселенцев осуществлялась впервые в истории советской ссылки. Оценивая результаты деятельности ОСП, начальник ОСП МВД СССР М. Шиян пишет в 1950-х гг.: «В результате такого положения немцы, переселенные в 1941 г., более 3-х лет находились на спецпоселении без какого либо учета. Более года находились на спецпоселении без всякого учета карачаевцы и калмыки, чеченцы, ингуши, крымские татары, крымские греки, армяне и болгары не учитывались более 6-ти месяцев»[1052].

В результате деятельности по уточнению данных, 1 октября 1945 г. ОСП контролировал 2 млн 230,5 тыс. спецпереселенцев, в том числе 687,3 тыс. немцев, 606,8 тыс. «бывших кулаков», 405,9 тыс. чеченцев и ингушей, 195,2 тыс. крымских татар, греков и болгар, 88,8 тыс. хемшилов, турков и курдов, 80,3 тыс. калмыков, 60,1 тыс. карачаевцев, 43 тыс. ссыльнопоселенцев, 33,1 тыс. балкарцев, 20,8 тыс. ОУНовцев, 9,2 тыс. прочих (немецких пособников, «сектантов» и др.)[1053]. Из данных следует, что уже в 1945 г. численность национальных контингентов значительно превышала численность репрессированных по социальному признаку. Из социальной ссылки спецпоселение стало неуклонно превращаться в национальную (этническую) ссылку.

В систему учета еще не были включены представители депортированных национальностей, проживающие на территории мест вселения, или территориях, откуда не проводилось выселение; мобилизованные в рабочие колоны во время войны и прикрепленные к предприятиям различных наркоматов и ведомств; находящиеся в местах лишения свободы. Так, практически треть от общего числа репрессированных советских немцев находилась за рамками учета спецпоселений, среди них не только мобилизованные (122 001 чел.[1054]) или местные жители территорий, откуда выселение не производилось (121 567 чел.[1055]), но и репатриированные в период 1945–1948 гг. с оккупированных Германией территорий бывшие советские немцы (207 620 чел.[1056]).

В связи с процессом реорганизации системы спецпоселений в 1944 г. появляется возможность говорить о формировании системы учета спецпереселенцев. В свою очередь, статистические данные о мобилизованных «контингентах» интересовали НКВД, как и прежде, только с точки зрения их трудоспособности (нетрудоспособные «контингенты» карательными органами практически не учитывались). Начальник ОСП В. В. Чернышов писал местным подразделениям ОСП в 1945 г.: «НКВД не занимается вопросами размещения инвалидов, стариков и несовершеннолетних детей спецпереселенцев, это является обязанностью наркоматов и предприятий, которые приняли их к себе»[1057].

Стремление обеспечить запросы предприятий, что, кстати, вменялось в обязанность НКВД как крупнейшего поставщика рабочей силы для нужд советской экономики, приводило к мобилизации органами НКВД нетрудоспособных, больных, имеющих на руках маленьких детей спецпереселенцев. Известен целый ряд случаев выражения претензий к НКВД со стороны различных наркоматов по причине несоответствия «контингентов» заявленным требованиям. Так, руководитель Наркомата лесной промышленности (НКЛес) М. Салтыков жаловался в СНК СССР по поводу состояния 1156 мобилизованных чеченцев, ингушей и кабардино-балкарцев, прибывших в сентябре — октябре 1944 г. из Казахской ССР: «…при приемке их было установлено, что спецпереселенцы в большинстве своем прибыли истощенными, слабыми, частично больными, не обеспеченными одеждой, обувью и нательным бельем»[1058]. Он считал «целесообразным изъятие НКВД СССР спецпереселенцев с предприятий Череповецлес».

Учет нетрудоспособного депортированного населения осуществлялся карательными органами неохотно, небрежно и только в тех случаях, когда ситуация была критической, что грозило полным исчезновением подведомственного контингента. В 1944 г. Л. П. Берия писал В. М. Молотову: «Среди спецпереселенцев-калмыков имеется до 15 тысяч человек стариков, инвалидов и многодетных матерей, которые не обеспечены продовольствием. Абсолютное большинство калмыков не имеет одежды и обуви, в результате с наступлением зимы не смогут выходить на работы, а дети калмыков — посещать школы. Исходя из этого, НКВД СССР считает необходимым оказать спецпереселенцам-калмыкам хотя бы минимальную помощь продовольствием, одеждой, обувью и лесом для строительства жилищ»[1059].

Такие требования периодически направлялись органами НКВД в партийные и советские органы всех уровней. Однако содержавшиеся в них статистические сведения нельзя назвать точными: НКВД оперировали лишь приблизительными данными.

К середине 1946 г. в обслуживании ОСП находилось 2 млн 380 тыс. спецпереселенцев, расселенных в 46 краях, республиках и областях СССР. Только за время войны было принято и расселено в спецпоселениях 1 млн 560 тыс. спецпереселенцев, из них, по оценке НКВД, трудоспособными были 1 млн 64 тыс. 858 чел., распределенных в колхозах и совхозах (594,5 тыс.), в промышленности и на стройках (470 358 чел.)[1060].

Окончание Великой Отечественной войны, которого с нетерпением ждали вместе со всем населением СССР и миллионы спецпереселенцев, не оправдало их ожиданий. Надежды на снятие режима спецпоселений и связанных с ним ограничений, необоснованных обвинений, искупленных непосильным трудом в тылу, возможность вернуться на исторические места проживания так и остались надеждами. В итоге резко увеличилось число побегов. Бежали все: мужья — к женам и детям, мобилизованные — с заводов и шахт, спецпереселенцы — из сельской местности в города, из мест спецпоселений — к местам прежнего жительства, с севера страны — на юг. Чтобы остановить побеги и закрепить спецпереселенцев на новых местах жительства, сохранив трудоспособные «контингенты» в промышленных районах, НКВД начал масштабную деятельность по соединению семей, одновременно ужесточая контроль над режимом спецпоселений и учетом депортированных.

С 21 февраля 1948 г. постановлением Совета министров СССР № 418–161 сс на МВД СССР была возложена обязанность «установить строгий режим в местах расселения спецпоселенцев, усилить борьбу с бандитизмом и другими уголовными преступлениями в спецпоселках, организовать точный учет, правильное и обязательное трудоиспользование спецпоселенцев и административный надзор в местах поселения…»[1061]. Вся деятельность по организации учета и регистрации ссыльных и высланных спецпоселенцев окончательно возлагалась на ОСП НКВД. В конкретизированные функции отдела входили деятельность по составлению материалов статистического учета и отчетность о наличии и движении спецпоселенцев, ведение оперативно-справочной картотеки, картотеки персонального учета спецпоселенцев.

Таким образом, к 1948 г. сложилась ситуация, когда и сами карательные органы были вынуждены вплотную заняться учетом спецпереселенцев. Высокие цифры побегов, число которых не только не сокращалось, а, наоборот, росло, с одной стороны, сокращение принудительного использования труда спецпоселенцев в разных регионах, начавшийся процесс соединения семей депортированных, разделенных войной и мобилизацией в «трудовую армию» — с другой, заставили руководство МВД потребовать от своих структурных подразделений «наладить» деятельность по учету в «необходимой мере»[1062].

Выполняя указанные распоряжения, органы МВД в первой половине 1948 г. активизировали работу по учету спецпоселенцев (табл. 1). Таблица дает репрезентативную картину изменения динамики и численности депортированных народов за достаточно продолжительный период. Практически во всех национальных группах количество смертей значительно превышало количество рождений, что связано не только с разделением семей, а преимущественно с условиями жизни и труда депортированных народов.

Постоянные требования руководства активизировать работу по уточнению численности привели к тому, что на учет стали брать и выселенцев-спецпоселенцев. В первую очередь ими оказались «неучтенные» немцы, которых органы НКВД по всем областям и краям, республикам СССР насчитали дополнительно 34 583 чел.[1063]

Таблица 1

Движение спецпоселенцев по состоянию на 1 октября 1948 г. (чел.)[1064]

Активная деятельность органов спецпоселения позволила обобщить имевшиеся статистические данные. По данным ОСП, на 31 декабря 1948 г. на учете состояло 1 млн 806 тыс. 947 чел. «национального контингента», в том числе 1 млн 012 тыс. 754 немца, 364 220 чечено-ингушей, 56 869 карачаевцев, 31 648 балкарцев, 74 918 калмыков, 185 603 крымских татар, болгар, греков и армян, 80 935 турков, курдов и хемшилов, высланных из Грузии[1065].

К декабрю был конкретизирован количественный состав отдельных национальных групп, хотя общее число спецпоселенцев осталось прежним. Это свидетельствует об определенной условности статистических данных НКВД по отдельным месяцам. Но и эти данные не были окончательными. Учет этнического «спецконтингента» продолжился зимой 1949 г.

Однако итоги учета не удовлетворили руководство МВД. Анализ статистических данных, поступавших в МВД в течение всего 1948 г., выявил серьезные недостатки в системе сбора информации и ее обработки. Министром МВД СССР С. Н. Кругловым 1 февраля 1949 г. была утверждена «Инструкция по подготовке и проведению переучета выселенцев-спецпоселенцев в 1949 г.»[1066]. Согласно ей на переучет выселенцев-спецпоселенцев отводилось 20 дней (с 20 февраля по 10 марта), на территории республик, краев и областей, в которых они расселены, «вся практическая работа по организации подготовки и проведению переучета, обработке материалов и составления по ним отчета осуществляется отделами спецпоселений МВД — УМВД». Переучету подлежали «все выселенцы и спецпоселенцы в возрасте от 16 лет и старше, расселенные в республике, крае и области, в том числе и не состоящие на учете спецпоселений по каким-либо причинам, а также выселенцы и спецпоселенцы, находящиеся при лагерях, стройках и предприятиях МВД».

В результате на каждого выселенца составлялась анкета, которая заполнялась «в одном экземпляре регистратором путем личного опроса каждого выселенца по месту его жительства и подписывалась регистратором и выселенцем». В анкете требовалось указать фамилию, имя, отчество выселенца, их изменение, год и место рождения, национальность и родной язык, гражданство, партийность, образование, специальность, профессию, место работы, занимаемую должность или род занятий, семейное положение, наличие близких родственников — невыселенцев и их точный адрес и т. д. (всего 21 вопрос). Ряд вопросов включал в себя сбор информации о службе в армии с указанием последней должности и звания; о нахождении в плену, службе в воинских частях противника, проживании на временно оккупированной противником территории (когда, где, чем занимался или где служил). В анкете присутствовал также сакраментальный для советской учетной системы вопрос о пребывании за границей (в связи с чем, какой период времени и чем занимался). Выяснялось наличие судимости (когда, каким органом, за что, на какой срок был осужден). Некоторые вопросы были посвящены выяснению обстоятельств жизни выселенца до депортации: откуда и когда выселили, когда прибыл на спецпоселение, в каких районах, областях, краях, республиках проживал ранее на спецпоселении. Последний вопрос анкеты уточнял «точный адрес выселенца-спецпоселенца в настоящее время (город, название улицы, номер дома, селение, аул, сельсовет)»[1067].

Несмотря на то что список вопросов был значительно расширен по сравнению с военным временем, очевидно, что большая часть вопросов анкеты не имела для органов МВД принципиального значения. Как нам представляется, основное назначение анкеты заключалось в сборе «противопобеговой» информации с целью выявления возможных направлений побегов или родственников, способных принять бежавших. По своей сути анкета имела ограниченный, формальный характер, а ряд положений был откровенно дискриминационным. Так, несмотря на постоянно присутствовавшие во всех анкетах учета спецпоселенцев вопросы об образовании и специальности, подавляющее большинство депортированных использовалось без учета этих данных, на низкоквалифицированных работах в промышленности или в сельской местности.

Руководством МВД был предпринят ряд мер по повышению точности собранной информации. Чтобы избежать умышленных искажений полученной от спецпоселенцев информации, регистратору при заполнении анкеты вменялось в обязанность: «а) объявить выселенцу-спецпоселенцу, что за дачу о себе неправильных сведений он несет ответственность по закону; б) проверить имеющиеся на руках у выселенца личные документы»[1068]. Однако предпринятые меры не гарантировали полноты и точности собранной информации. Выселенцы компенсировали жесткие требования учета «забывчивостью и утратой личных документов в военное лихолетье»[1069]. На основании заполненных анкет местный и центральный аппараты ОСП составляли статистические отчеты по районам, краям, областям, республикам.

Полный переучет был закончен к весне 1949 г. В итоге на 10 марта 1949 г. было определено общее количество выселенцев-спецпоселенцев — 2 млн 275,9 тыс. чел. Однако на учете спецпоселений на 1 апреля 1949 г. числилось 2 млн 368 тыс. 824 чел. Разницу в 92 924 чел. ОСП объяснял тем, что они «переучет не проходили как временно отсутствующие». К ним относились мобилизованные в 1942–1944 гг. в «трудармию» (4786 чел.), арестованные и отбывавшие сроки наказания в лагерях и тюрьмах (49 235 чел.), находившиеся в бегах (21 350 чел.), в пути на соединение с семьями (7940 чел.), в инвалидных и детских домах (3073 чел.), а также 6540 чел., местонахождение которых не было установлено[1070].

Следующим шагом на пути к систематизации статистической информации стала организация новой системы персонального учета выселенцев. Своим приказом «Об организации персонального учета выселенцев-спецпоселенцев» министр внутренних дел предписал:

«По материалам, полученным в результате проведения переучета выселенцев-спецпоселенцев, организовать в первом спецотделе МВД СССР картотеку централизованного персонального учета выселенцев-спецпоселенцев»[1071]. После обработки материалов переучета и составления статистического отчета отделы спецпоселений МВД — УМВД заполняли учетные карточки по формам № 5 и 6, в соответствии с инструкцией «О постановке централизованного персонального учета выселенцев-спецпоселенцев»[1072].

Несмотря на все усилия по ужесточению системы статистического учета, она периодически давала сбои. Так, выступая 19 июля 1949 г. на совещании в МВД, министр отметил, что во время переписи оказались «потерянными» около 10 тыс. выселенцев[1073]. В условиях отсутствия свободы передвижения спецпоселенцев, постоянного контроля и надзора со стороны НКВД данный показатель свидетельствовал о несостоятельности надзорных органов, оказавшихся неспособными наладить точный учет подконтрольного контингента.

Деятельность МВД во второй половине 1949 г. была посвящена уточнению и корректировке материалов персонального учета спецпоселенцев, работе отделов спецпоселений по предупреждению побегов, активизации розыска выселенцев и спецпоселенцев[1074]. Следует отметить, что к концу 1949 г. количество побегов сократилось на порядок, и система персонального учета сыграла здесь определенную роль. Новая система учета при всех ее недостатках позволила формализовать механизм требований спецпоселенцев о воссоединении семей, розыске родственников, потерянных в годы военной неразберихи, восстановлении трудового стажа и прочие вопросы, ставшие актуальными в послевоенное время. Динамика численности спецссылки росла практически весь период ее существования, резко увеличиваясь во время социальных и/или национальных репрессий, постепенно превращаясь в самодостаточный механизм, существовавший в 1950-е гг. за счет естественного воспроизводства спецконтингентов (табл. 2).

Последнюю трансформацию система учета спецпоселенцев претерпела в 1950 г., когда ОСП был передан из МВД СССР в МГБ СССР. По состоянию на 14 октября 1950 г. штатная численность ОСП и передаваемых местных аппаратов составляла 10 399 чел., фактически было передано 9995 чел., из них 90 сотрудников центрального аппарата, 1219 — аппаратов ОСП регионов, 7129 — спецкомендатур, 1475 — городских и районных органов, 82 специалиста сборных пунктов на территории западных областей Украины. На 1 июля 1950 г. на учете спецпоселений состояло 2 млн 607 тыс. 950 чел. (677 595 семей), из них 5246 чел. (3240 взрослых) числилось бежавшими, 55 635 чел. находилось в местах лишения свободы, 2847 чел. были помещены в инвалидные и детские дома, 1726 чел. находилось в пути следования к местам расселения. Кроме того, в лагерях и на стройках ГУЛАГ МВД СССР находилось 24 464 спецпоселенца, надзор за которыми осуществляли органы МВД.

Таблица 2

Динамика численности спецпоселенцев[1075]

Картотека алфавитного учета спецпоселенцев содержала 1 млн 784 тыс. 455 учетных карточек; статистическая картотека учета спецпоселенцев по местам вселения — 1 млн 781 тыс. 269 учетных карточек[1076]. Анализ указанной информации позволяет говорить об отсутствии реальной возможности охватить системой статистического и личного учета значительный по своей численности контингент, превышающий 2,5 млн чел. Работа по учету спецпоселенцев, которая периодически проводилась с 1944 г., постоянно и планомерно — с 1948 г., смогла к 1950 г. дать только промежуточные результаты, которые в условиях самостоятельного хозяйственного и трудового обеспечения спецпоселенцев превратились в систему воспроизводства избыточной статистической информации, практически не имеющей прикладного значения, но обеспечивающей работой значительную долю бюрократического аппарата ОСП НКВД — МВД СССР.

Существенной чертой этнических депортаций был их полуофициальный характер. Переселения народов хотя и проводились на основе нормативных документов, но осуществлялись негласно, так как практически все указы о переселении имели гриф «совершенно секретно» или «для служебного пользования». Кроме того, выселения осуществлялись органами НКВД, деятельность которых регламентировалась секретными внутренними актами. Таким образом, любая информация, касающаяся этнических депортаций и этнической ссылки, априори признавалась секретной. Поэтому ее сбор и обработка были возложены на карательные органы. Однако это произошло не сразу. Несколько лет, в течение которых статус депортированных этносов был не определен, их учет фактически никто не осуществлял.

С середины 1940-х гг. НКВД СССР оказался фактически единственным учреждением в стране, занимавшимся учетом спецконтингентов, сбором статистической информации о них и ее обработкой. В силу того что органы НКВД занимались несвойственной для них деятельностью, собранные статистические сведения были неполными. Органы НКВД интересовали строго определенные сведения о спецконтингентах: прежде всего, численность, половозрастной состав, размещение, передвижения (вынужденные и самопроизвольные). Знание этих данных было необходимо для трудового использования депортированных, а также для организации системы учета их проживания.

Сбор сведений о профессиональном составе, образовательном уровне, партийной принадлежности, семейном положении спецпереселенцев, их конфессиональной принадлежности стал осуществляться только с конца 1940-х гг. Наличие или отсутствие указанных сведений не интересовало ни органы внутренних дел, ни центральное руководство в силу того, что эти знания не имели практической направленности. В самом деле, зачем знать о профессиональном составе депортированных, если основное место их расселения — сельская местность, где для выполнения сельскохозяйственных работ наличие квалификации не требовалось, а на руководящую работу депортированные не назначались. Работа в «трудармии» также не предполагала использование профессиональных навыков спецпереселенцев. По этим же причинам оказывались невостребованными данные об образовательном уровне депортантов. О том, что спецпереселенцы являются членами ВЛКСМ или КПСС, ни карательные органы, ни сами депортированные старались не вспоминать, поскольку их правовой и социальный статус фактически «врагов народа» не предполагал лояльности официальной власти.

Другой особенностью статистики, собранной органами НКВД, являлась ее неточность. Сбор и обработка значительных по объему статистических данных требует определенных профессиональных навыков, наличия специально подготовленных и обученных работников. Несмотря на то что карательные структуры обладали опытом по сбору и обработке статистических данных, его оказалось явно недостаточно для получения точных сведений и их интерпретации.

Постоянная разница в данных могла объясняться и субъективными факторами: логикой деятельности репрессивного механизма этнической ссылки, желанием отдельных работников выслужиться, что приводило к увеличению количества выселенных по сравнению с запланированным (выселяли не только представителей этнических групп), желанием скрыть большие потери при доставке переселяемых к местам расселения и проч. Необходимо отметить, что зачастую небрежность в учете спецпоселенцев объяснялась отсутствием заинтересованности в судьбе переселенных в связи с неопределенностью их статуса и нахождением вне юрисдикции карательных органов. Практически до 1944 г. никто не нес ответственности за жизнь и здоровье спецпоселенцев, депортированных и размещенных на местах вселения. Однако внимание и наиболее тщательный характер учета этнических депортантов, работавших в системе «трудармии» — «труд-мобилизованных», был вызван заинтересованностью НКВД в сохранении подведомственного контингента, служившего показателем успешности надзорных органов. Несомненно, выборочность статистических сведений (пол, возраст, количество трудоспособных) объяснялась их утилитарным характером, в первую очередь возможным трудоиспользованием в интересах государства.

Особый вопрос статистики этнических депортаций — это выработанный карательными структурами статистический инструментарий, в частности категории, использованные для того, чтобы обозначать и классифицировать людей, подвергнутых депортации (спецпереселенцы, спецпоселенцы, выселенцы, спецконтингент, выселенные по решениям правительства, мобилизованные и проч.).

Вышесказанное позволяет сделать вывод о том, что:

— статистика НКВД имела прикладной характер, что объясняло ее содержание;

— статистика была ущербной, поскольку преследовала утилитарные цели и не раскрывала всего спектра вопросов жизни ссыльных на спецпоселении;

— статистические сведения (их полнота, объем, содержание) по разным группам существенно различались в зависимости от потребностей и заинтересованности органов НКВД в данной группе.

Анализ процесса сбора и обработки органами внутренних дел статистических данных напрямую связан с изучением процесса функционирования самих органов. Знание и оценка уровня и содержания информации, которой располагали органы НКВД, позволяет нам понять природу и логику их действий.

Природа карательного учреждения, каким был НКВД, наложила существенный отпечаток не только на методы и способы сбора статистической информации, но и на само ее содержание. НКВД, владея известной только ему информацией, обладал неограниченной властью. Владение информацией ставило наркомат в безусловно привилегированное положение, так как открывало гигантские возможности для бесконтрольного управления огромными массами людей. Изучение деятельности НКВД по сбору и обработке статистических данных о спецпереселенцах позволяет проследить логику действий этого учреждения, оценить приоритеты и методы работы карательных структур. Статистика была источником информации, средством принятия решений и орудием власти. Тот факт, что НКВД являлся частью и инструментом командно-административной системы сталинского режима, ставил этнических депортантов в прямую и полную зависимость от прихотей бюрократического аппарата государственной власти советского государства.

Масштабные депортации по этническому принципу в 1940-е гг. привели к созданию в СССР особой социальной страты советского населения — этнические маргиналы. Тоталитарное государство лишило депортированные народы естественной среды обитания, поместив их в экстремальные для жизни условия ссылки, подвергая постоянному давлению со стороны репрессивных органов и остракизму со стороны местного населения, что поставило их перед дилеммой: приспособиться к новой окружающей среде или исчезнуть как этнос.

Исследования показывают, что если адаптация к новым условиям жизни происходит в рамках своей группы, то она характеризуется высоким уровнем социальной поддержки со стороны членов группы и это позволяет группе (этносу) активно изменять окружающее пространство под свои потребности. Данный процесс характеризуется ростом уровня национального самосознания, социальной поддержки, активным трансформационным отношением к окружающей среде[1077]. В то же время адаптация индивида на уровне личной идентификации может характеризоваться как активным, так и пассивным приспособлением к новой среде, изменением свойств личности, ее характеристик, «…что может выражаться в изменении его самоидентификации, ценностных ориентаций, ролевого поведения»[1078]. Этот процесс характеризуется снижением или утратой группового (этнического) самосознания и выходом на первое место индивидуальных способностей и возможностей по выживанию в новых условиях. Следует отметить, что в условиях отсутствия формальных государственных ограничений адаптивные механизмы консолидации и выживания этноса активизируются и демонстрируют свою высокую эффективность[1079]. Соответственно, высокий уровень внешних ограничений значительно затрудняет адаптивные возможности переселенцев, определяя их пассивный характер даже при условии оказания государственной поддержки[1080].

Насильственное выселение и принудительное дисперсное расселение этнических депортантов в сельской местности, среди местного населения уже с самого момента депортации практически исключили возможность групповой консолидации перемещенных этносов, выдвинув на первое место индивидуальные качества самого депортанта, что в условиях тоталитарного государства автоматически делало его заложником репрессивных органов, превратив в этнического маргинала с ограниченным набором приспособительных механизмов пассивного характера.

Все процессы адаптации этнических маргиналов в Сибири протекали на уровне индивидуального выживания, в лучшем случае — на уровне семейно-родственной солидарности, которая у советских немцев была принудительно разрушена уже в 1942 г. мобилизацией всех трудоспособных мужчин и женщин в «трудовую армию». Оставшиеся женщины, старики и дети оказались предоставлены сами себе. Местные государственные органы, не имея возможности распоряжаться трудовыми ресурсами спецпереселенцев, рассматривали этнических маргиналов как неперспективный и проблемный для дальнейшего использования контингент[1081].

Таким образом, анализируя адаптивные механизмы и проблемы адаптационного периода этнических маргиналов в условиях депортации и ссылки, необходимо учитывать трансформирующее влияние на спецпоселенцев со стороны как государства, так и самих маргиналов. В свою очередь, оценка воздействия государства на адаптацию этнических маргиналов носит двойственный, противоречивый характер, что связано с взаимоисключающими задачами, стоявшими перед государством в отношении депортированных этносов. С одной стороны, это политическая ликвидация этноса как этносоциального элемента, ставшего деструктивным в «стройной» советской системе братских народов. С другой стороны — физическое сохранение индивидов — носителей этничности, граждан государства, значительный трудовой ресурс, так как геноцид не декларировался советской властью как элемент реализации национальной политики.

Предложенный нами подход позволяет выделить два направления в деятельности государственных органов власти по отношению к этническим маргиналам. Во-первых, это декларация всех возможных мероприятий по облегчению процесса переселения депортированных на предназначенные для них места вселения, что, по логике вещей, было призвано облегчить адаптацию переселенцев к новым условиям проживания; во-вторых, целый спектр мероприятий по отношению к этническим переселенцам, который значительно затруднял или делал практически невозможной эффективную адаптацию к новой действительности.

Считаем необходимым особо отметить определяющую роль государства в реализации адаптивных механизмов этноса в условиях тоталитаризма. В обстановке полного контроля над всеми сторонами жизни этноса наличие принудительных механизмов регуляции национальных процессов и, как следствие, отсутствие реальных возможностей саморегуляции адаптивных механизмов через естественные для этноса социокультурные практики выживания в неблагоприятных условиях поставило этнические группы в полную зависимость от пертурбаций государственной политики. Вследствие этого все адаптивные практики этнических маргиналов носили пассивный, инертный характер, что резко сузило пространство и возможности выживания депортированных до размера рамок и ограничений, установленных государством, в отличие от известных активных практик, предполагающих изменение окружающей среды в интересах выживания и приспособления этноса. Исходя из вышесказанного, принудительно маргинализированные этносы, депортированные и помещенные в систему этнической ссылки, могли быть адаптивными ровно настолько, насколько им это позволяло государство. В свою очередь, длительный период маргинального состояния, характерный для репрессированных социальных и этнических групп в СССР, определялся потребностями и условиями государственной политики, а не реальными адаптивными возможностями нестатусных групп населения.

Следовательно, все адаптивные механизмы и техники выживания, использованные этническими переселенцами в исследуемый период, можно разделить на формальные, то есть правовые и экономические мероприятия, предусмотренные государством и осуществляемые органами государственной власти в отношении этнических маргиналов, и неформальные, то есть практики выживания, выработанные этническими маргиналами в процессе жизни в условиях ссылки.

Формальные механизмы адаптации, предложенные государством, определялись в первую очередь не их адаптивным потенциалом, а нацеленностью на выполнение конкретных задач, вытекающих из целей депортации и этнической ссылки. Среди них — снятие социального напряжения и протестов при переселении, концентрация этнических групп только в специально отведенных местах поселения, сохранение «переселяемого контингента» для потребностей народного хозяйства, создание возможностей учета и контроля над «неблагонадежным контингентом» и др. Мероприятия предусматривали правовые и экономические механизмы принудительного перемещения (депортации) и проживания (спецпоселение).

Специфика мероприятий советского государства в отношении этнических депортантов определяется двойственностью его национальной политики в 1930–1940-е гг.[1082] С одной стороны, государство сознательно запустило процессы маргинализации этнических групп, принудительно депортировав их на новые места жительства, с другой — включило в депортационные мероприятия ряд адаптационных механизмов (выделение жилья, обеспечение землей, компенсация за оставленное имущество и др.).

Мероприятия государственной власти СССР в 1940–1950-е гг. в отношении депортированных народов включали в себя ряд мер, которые должны были способствовать адаптации переселенных людей. Целью таких действий была не забота о благополучии людей, а пресечение возможных протестов с их стороны и стремление минимизировать потери рабочей силы, для чего переселенные должны были быть «удовлетворительно устроены».

Еще на стадии депортации советское государство в нормативно-правовых актах, определявших форму и содержание принудительного переселения, декларировало целый ряд положений, призванных продемонстрировать заботу государства о благополучном устройстве переселенцев на новых местах жительства. Так, в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 г. «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья»[1083] признавалось необходимым для лучшего устройства переселенцев на новых местах «…переселить все немецкое население, проживающее в районах Поволжья, в другие районы с тем, чтобы переселяемые были наделены землей и чтобы им была оказана государственная помощь по устройству в новых районах. Для расселения выделены изобилующие пахотной землей районы Новосибирской, Омской областей, Алтайского края, Казахстана и другие соседние местности»[1084].

В Указе и последующих инструкциях прописывался порядок проведения государственными органами власти на местах мероприятий, необходимых для успешного приема и расселения спецпереселенцев-немцев, и создание благоприятных условий для их хозяйственного устройства. Таким образом, власти пытались завуалировать репрессивный характер Указа «заботой» о благополучии переселяемых, действуя якобы в их интересах[1085]. Подобный пассаж использовался практически при всех депортациях 1940-х гг. и присутствует во всех нормативно-правовых актах, регулировавших процесс переселения, расселения, трудового и хозяйственного устройства переселенцев, изданных как высшими органами власти, так и областным и краевым руководством на местах поселения[1086].

Тем не менее местными органами власти сибирских регионов был подготовлен достаточно подробный план приема переселенцев, в основу которого лег пакет мероприятий, разработанных еще в довоенное время для приема добровольных крестьянских переселенцев. В качестве хозяйственно-бытовых мероприятий адаптационного характера предполагалось отвести приусадебные участки всем бывшим членам колхозов, предоставить переселенцам свободные дома, хозяйственные постройки и материалы для строительства домов; при отсутствии домов и хозяйственных построек — организовать строительство этих объектов силами самих переселенцев. К декларированным государством адаптивным мероприятиям следует отнести компенсацию за оставленное жилье, постройки, имущество, сданный государству скот, зерно. Для немцев, не работавших в колхозах, планировалось выделить дополнительные фонды хлеба. Дети школьного возраста должны были размещаться в существующей сети школ[1087].

Уже 21 сентября 1941 г. Новосибирский облисполком принял решение подготовить проект указаний райисполкомам о порядке удовлетворения прибывающих переселенцев зернофуражом, скотом, денежными средствами, кредитом на основе предъявляемых обменных квитанций и актов, выданных в местах выселения[1088]. Для этого предполагалось скоординировать работу нескольких ведомств и выработать единые требования.

Однако запланированные мероприятия не были выполнены полностью, а та их часть, которая все же была реализована, носила сугубо декларативный характер. Ни в одной из сфер декларируемые государством адаптационные меры не были выполнены полностью, а в некоторых не реализовывались вообще.

Формальный характер адаптационных мероприятий подтверждается следующим. Во-первых, практическая реализация мероприятий по приему и устройству переселенцев была возложена на низовые органы районной власти — переселенческие отделы райисполкомов, не имевшие ни возможностей, ни средств для решения хозяйственных проблем депортантов. Переселенческие отделы, занимавшиеся приемом и устройством добровольных переселенцев-колхозников, в годы войны были реорганизованы в отделы эвакуации и хозяйственного устройства эвакуированных. Деятельность отделов, не подкрепленная реальными ассигнованиями, состояла лишь в элементарном учете прибывавших депортированных[1089].

К началу 1942 г. все мероприятия по хозяйственному устройству депортантов были возложены на земельные отделы райисполкомов. В условиях подчинения депортированных органам НКВД это привело к двойственной ситуации, когда отсутствие единого органа, контролировавшего условия жизни спецпереселенцев, способствовало размыванию ответственности за их выживание и хозяйственно-бытовое обустройство.

Во-вторых, начиная с января 1942 г. внимание областных и краевых организаций к немцам резко сокращается, что вызвано невозможностью (из-за запрета на передвижение) использовать их трудовые ресурсы в интересах регионов и отсутствием финансовых и материальных возможностей для решения проблем их адаптации в условиях войны.

В-третьих, компенсации и ссуды, которые были обещаны немцам при выселении, практически не были предоставлены. Переселяемым немцам была обещана через Сельскохозяйственный банк ссуда на хозяйственное устройство и обзаведение[1090]. При переселении немцам объявлялось также, что движимое имущество, сельскохозяйственные орудия, продовольствие (зернофураж) и скот подлежат восстановлению по квитанциям[1091]. Разница в стоимости между сданным недвижимым имуществом и получаемым, если таковая имелась, подлежала компенсации[1092]. Компенсации подлежало как имущество колхозов (общее), так и имущество личное.

Известно, что, несмотря на первоначальные предложения о выселении немцев целыми колхозами, они были расформированы еще в пути следования, и вопрос о компенсации за колхозное имущество, сданное в местах выселения, остался нерешенным. Согласно колхозному законодательству этого времени активы, после выплаты долгов, должны были распределяться между колхозниками по трудодням[1093], в том числе и оплата за сданную сельскохозяйственную продукцию «с последующей передачей этих фондов колхозу». Неубранный урожай должен был оплачиваться колхозу за вычетом 30 % расходов на уборку, хранение и транспортировку[1094]. Подобным же образом осуществлялось распоряжение иным колхозным имуществом (скотом, денежными средствами и т. д.), кроме неделимых фондов — после удовлетворения требований кредиторов все имущество подлежало распределению между колхозниками пропорционально заработанным трудодням[1095].

Колхозное зерно, часть которого немцы в местах выселения должны были получать на трудодни, многие колхозы из-за ограниченности времени выселения не успели оформить обменными квитанциями Заготзерно, а передали комиссиям НКЗем или органам НКВД по актам. Поскольку во время следования или по прибытии на места вселения колхозы были расформированы, то документы, подтверждавшие сдачу зерна государству, оказались оформлены на уже не существующие организации. Следовательно, исходя из правил бюрократической логики, и члены этих колхозов автоматически теряли право на компенсацию, потому что не могли документально подтвердить сдачу зерна каждым из них.

По всей видимости, компенсация немцам-переселенцам за оставленное колхозное имущество не производилась вообще, так как упоминаний о проведении данной процедуры в архивах не обнаружено. Воспоминания бывших спецпереселенцев-немцев также не подтверждают проведение каких-либо выплат.

Не был проведен и расчет за выработанные в течение года трудодни. Если количество трудодней еще можно было определить по колхозной документации, то стоимость трудодня стала бы известной только после уборки урожая, который большей частью остался на полях. Во многих случаях провести расчеты оказывалось невозможным из-за отсутствия точных данных по количеству и распределению выработанных отдельными хозяйствами трудодней. В итоге переселенцам-немцам не были оплачены выработанные в 1941 г. в местах выселения трудодни. Рабочие и служащие МТС должны были получить расчет «по день окончания работы, а также пособие в размере месячного заработка на основного работника и оклада на каждого иждивенца». Натуральная часть заработка трактористам и комбайнерам не оплачивалась из-за отсутствия указаний НКЗем о порядке этих выдач. Им выдавались справки о причитающейся натуральной оплате за работу, которая могла быть выдана на месте вселения, или могла производиться денежная оплата по выполненному объему работ[1096], но ни одно из заявленных мероприятий не было выполнено. Этот вопрос не был решен и в ходе реабилитации репрессированного народа. Судьба документации выселенных колхозов автору неизвестна.

Формальный характер имели адаптационные мероприятия государства по компенсации немцам за оставленное имущество, реализации квитанций за сданные зерно и скот, получению ссуд на обустройство и строительство жилья. Как было указано выше, в документах правительства спецпереселенцам было обещано обеспечение скотом взамен сданного в равноценном соотношении. На самом деле данный вопрос решался исходя из местных возможностей и субъективных суждений о порядке и способах урегулирования этой проблемы представителями государственных и партийных органов. Распоряжения правительства об обеспечении переселенцев необходимым количеством зерна не выполнялись, несмотря на директивные указания регионального руководства. Причин было несколько: проблемы с документами у спецпереселенцев, бюрократические проволочки центральных и местных органов, ограниченные возможности местных колхозов[1097].

По данным из Маслянинского района Новосибирской обл., в котором было размещено 468 семей немцев, в соответствии с обменными квитанциями ими сдано 3274 ц зерна[1098]. Из Топкинского района докладывали, что немцами сдано местным органам Заготзерно: пшеницы — 149 ц 67 кг, ржи — 1032 ц 44 кг, проса — 284 ц 88 кг, подсолнуха — 35 кг, ячменя — 20 ц 88 кг, всего — 2801 ц 20 кг[1099].

Органы государственной власти долго не могли определить механизм выдачи зерна в обмен на предъявляемые квитанции, постоянно изменяя условия этой процедуры. Изменения в форме выдачи начались с осеннего (8 октября 1941 г.) постановления Новосибирского обкома и облисполкома, в котором устанавливалось следующее: «Немцам-переселенцам выдается с пунктов Заготзерно в местах вселения зернофураж в размере не более 3-х центнеров на одного человека против квитанции на сданный зернофураж». Колхозам разрешалось зачислять зернофураж, выданный спецпереселенцам, в счет обязательных поставок. Переселенцы, не имеющие квитанций, могли получать зерно в счет авансов на общих основаниях, за выработанные трудодни[1100].

При этом еще в конце сентября 1941 г. решением облисполкома был утвержден порядок «удовлетворения прибывающих переселенцев зернофуражом на основе предъявляемых обменных квитанций и актов, выданных на местах выселения, согласно утвержденной СНК СССР 30 августа 1941 г. инструкции»[1101]. Решением вопросов компенсации на местах должны были заниматься Заготскот, Уполнаркомзаг и т. п. Райисполкомы в своих решениях по трудовому и хозяйственному устройству немцев-спецпереселенцев также решили выдавать не более 3 ц зернофуража на человека[1102].

Имеющиеся у переселенцев документы зачастую не соответствовали необходимым требованиям. Инспекторы по эвакуации докладывали о наличии «почти» у всех колхозников «сохранных» расписок на картофель, овощи, зерно и скот без оплаты, и отмечали, что эти документы написаны на обыкновенных листах бумаги кладовщиками Заготзерно и заверены районными уполномоченными НКЗаг, и по ним выдачу производить нельзя. Предлагалось «обязать Облуполнаркомзаг, чтобы последний через наркомат заготовок как можно быстрее разрешил этот вопрос и разъяснил райисполкомам»[1103].

По всем этим вопросам были сделаны запросы в правительственные органы. В ответ последовало указание наркома заготовок СССР К. Субботина от 11 декабря 1941 г., в соответствии с которым требовалось сличать списки от контор Заготзерно, принявших зерно по месту выезда, с имеющимися на руках у спецпереселенцев-немцев документами[1104]. Таким образом, условия получения зерна немцами значительно усложнились.

В некоторых районах зерно все же выдавали. Так, из Топкинского района докладывали, что «выдача зерна, за исключением проса, произведена почти полностью через Заготзерно»[1105]. Но подобная ситуация встречалась крайне редко. В большинстве районов, несмотря на наличие директив о производстве расчетов, зерно не выдавалось. Жалобы переселенцев на невыдачу зерна поступали в центральные и местные органы власти практически из всех регионов вплоть до 1943 г., когда на основании распоряжения Наркомата заготовок СССР выдача зерна вообще была прекращена «за давностью сроков переселения»[1106].

Однако у переселенцев продолжало оставаться значительное количество нереализованных квитанций (только в Красноярском крае на 5 тыс. ц зерна), поэтому заместитель наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышов просил наркома заготовок СССР К. Субботина продолжить обменные операции с немцами ввиду их тяжелого материально-бытового положения[1107].

Не лучше обстояли дела с компенсацией немцам за скот, сданный личными хозяйствами. В принятом 8 сентября 1941 г. постановлении Новосибирского обкома и облисполкома предусматривалась равнозначная выдача скота с пунктов Заготскота[1108]. В конце сентября 1941 г. решением облисполкома был утвержден порядок удовлетворения прибывающих переселенцев зернофуражом, скотом, денежными средствами, кредитом на основе предъявляемых обменных квитанций и актов, выданных на местах выселения, согласно утвержденной СНК СССР 30 августа 1941 г. инструкции[1109]. Эта инструкция однозначно провозглашала полную и равнозначную компенсацию. Решением вопросов компенсации на местах должны были заниматься Заготскот, Уполнаркомзаг и т. п. Райисполкомы в своих решениях по трудовому и хозяйственному устройству немцев-спецпереселенцев подтверждали свою «готовность» выдать скот в соответствии с приемными квитанциями[1110].

Во всех постановлениях и решениях региональных и местных органов власти фигурировала установка на снабжение немцев скотом в соответствии с инструкцией о переселении, то есть по «имеющимся обменным квитанциям»[1111]. В связи с этим местным органам предлагалось провести учет скота, необходимого для выдачи переселенцам.

Выборочные данные по некоторым районам Новосибирской обл. свидетельствуют о том, что спецпереселенцы на местах выселения оставили большое количество скота. Это и не удивительно, так как, согласно данным Г. Люфта, уже в 1937 г. в Республике немцев Поволжья окончательно были ликвидированы «бескоровность и бесскотность» среди колхозников[1112].

Таблица 3

Количество скота, сданного немцами в новосибирской обл.[1113]

Однако дополнительные обязательства, возложенные на колхозы в условиях военного времени, количество переселенцев, неясность статуса депортированных внесли коррективы в первоначальные планы по выдаче скота. В Сибири не все местное население имело свой скот, а на раздачу колхозного стада не пошло бы ни одно правление колхоза под угрозой обвинений во вредительстве. К тому же условия военного времени поставили на первое место обеспечение нужд армии и оборонных предприятий, что отодвинуло решение проблем спецпереселенцев на второй план.

Чтобы хоть как-то обеспечить немцев скотом, снизить количество запросов и жалоб переселенного населения, Новосибирский облисполком 3 января 1942 г. принял следующее решение: «Учитывая отсутствие надлежащих условий для сохранения скота у переселенцев-немцев (скотопомещения, корма), в целях сохранения поголовья скота и недопущения его забоя, обязать областную контору Главзаготскотвостока: а) выдавать скот переселенцам-немцам по именным квитанциям в размерах по одной голове крупного рогатого скота на хозяйство, сдавшее на месте выезда КРС; б) весь сданный на обмен мелкий скот покупать у немцев-переселенцев по ценам госзакупа. Не выдавать КРС взамен сданных других видов скота; в) недостающий вес выдаваемой головы КРС, против сданного переселенцами-немцами, оплачивать по ценам госзакупа, не допуская додачи мелким скотом или птицей»[1114]. Подобное решение значительно сузило рамки компенсации за оставленный скот.

Необходимо отметить, что только в Новосибирской области для спецпереселенцев-немцев требовалось 10 096 голов скота[1115]. К лету 1942 г. ситуация с обеспечением немцев скотом изменилась лишь незначительно. По данным 15 районов Новосибирской области, на 5475 семей было выделено 506 голов крупного рогатого скота, то есть фактически скот имела только каждая девятая семья спецпереселенцев. В двух районах скот не выделялся вообще.

Таблица 4

Обеспечение спецпереселенцев-немцев крупным рогатым скотом[1116]

Сравнительные данные о количестве сданного и полученного скота по нескольким районам свидетельствуют: в Доволенском районе немцами-спецпереселенцами было сдано 370 голов крупного рогатого скота, получено 30, в Михайловском — 285 и 10, в Каргатском районе — 308 и 57 голов соответственно.

Некоторые из депортированных немцев не могли рассчитывать даже на призрачную возможность получения скота по квитанциям. У немцев, прибывших из бывшей Республики немцев Поволжья, как правило, имелись документы на сданный хлеб, скот и дома. В то же время у немцев, прибывших из Крыма, данные документы отсутствовали из-за поспешного выселения в условиях наступления фашистских войск.

Большинство указанных материалов относится к 1941–1942 гг., потом всякое упоминание о выдаче скота и зерна в счет сданного на месте выселения исчезает из официальных документов. Объяснение этому можно найти в директиве наркома заготовок СССР К. Субботина от 18 мая 1943 г.: немцам отказывалось в выдаче зерна потому, что срок давности по обменным квитанциям истек[1117].

По результатам разнообразных проверок хозяйственного и трудового положения спецпереселенцев-немцев органы МВД делали однозначный вывод: «большинство из них не имеет собственного скота». В худшем положении находились спецпереселенцы в восточных и северо-восточных регионах Западной Сибири. Так, к августу 1946 г. скот в Новосибирской обл. имели лишь 4394 семьи, что составило менее 20 % всех семей[1118]. В южных регионах, например в Восточно-Казахстанской обл., обеспеченность немецких семей скотом к концу войны составляла менее 50 % — по 1–2 головы скота и 2–5 соток земли на приусадебном участке, в 1949 г. скот в личном хозяйстве имели менее 51 % немцев-переселенцев, приусадебные участки — 53 % (табл. 5)[1119].

Таблица 5

Наделение землей спецпереселенцев-немцев в Новосибирской обл.[1120]

Если картина с обеспечением переселенцев скотом объясняется отсутствием его у колхозов, то наделение немцев приусадебными участками нуждается в дополнительном разъяснении. Во-первых, по существующему положению, приусадебные участки могли получать только члены колхозов. Правления колхозов не были заинтересованы в приеме в колхозы немцев, их предпочитали использовать в качестве рабочих по найму или на подсобных работах. Во-вторых, мобилизации глав семей, а затем и всех трудоспособных немцев в «трудармию» привели к сокращению численности трудоспособных немцев и необходимости содержать немецких детей за счет правлений колхозов. В-третьих, отсутствие семян на посадку, прежде всего картофеля, не способствовало заинтересованности немцев в получении земельных участков.

К осени 1941 г. из продажи практически исчезли одежда и обувь, а также многие другие товары широкого потребления: мыло, посуда, спички и т. д. Если местное население имело жилье, определенные запасы, скот, сельхозинвентарь, могло надеяться на помощь родственников, семьи военнослужащих снабжались через военкомат, эвакуированные получали специализированные фонды[1121] (денежную помощь, ссуду, промышленные товары, одежду), то немцы не имели ничего, потому что не относились ни к одной из этих групп.

С осени 1941 г. большинство инспекторов по эвакуации в своих донесениях отмечали отсутствие у немцев-переселенцев одежды и обуви. В июне 1942 г. областные власти предписали отпускать обувь только эвакуированным, «не допуская отпуска… другому контингенту»[1122], что также свидетельствует о пренебрежении интересами спецпереселенцев. Подобное положение дел не могло не вызвать дальнейшего ухудшения жизненного уровня немцев.

Исключительно важным условием для выживания этнических маргиналов в суровых условиях Сибири было наличие жилья. Жилищная ситуация в регионах Сибири была трудной и в довоенный период, но в связи с депортацией немцев и эвакуацией населения из прифронтовой полосы она многократно обострилась[1123].

Центральными органами власти на места были даны распоряжения о том, чтобы в местах расселения переселяемым предоставлялись бесплатно дома и строения за счет имеющегося переселенческого фонда, а при отсутствии готовых домов отпускались в порядке помощи строительные материалы (лес, гвозди, стекло) за счет средств, специально отпускаемых обл(край)исполкомами на устройство переселяемых.

На местах собиралась и обобщалась информация о количестве домов, сданных переселенцами при выселении и полученных при приезде, а также их стоимости. Так, из Топкинского района докладывали: «Сдано 460 семьями на старых местах: домов — 264, стоимостью 679 260 руб., выделено — 187, стоимостью 437 374 руб., необходимо построить — 272, стоимостью 704 555 руб.; сдано надворных построек: 152 на сумму 57 145 руб., выдано 5, на сумму 2250 руб., необходимо построить — 454, стоимостью 157 471 руб., сдано мебели на сумму — 42 040 руб.». Таким образом, стоимость сданного имущества оценивается в 778 тыс. руб., предоставленного — в 440 тыс., разницу в 338 тыс. руб., согласно инструкции, должен был компенсировать Сельхозбанк.

Несомненно, что дома и надворные постройки предоставлялись и оценивались колхозами самостоятельно, исходя из наличных возможностей. Сейчас трудно определить объективность приведенных данных. У многих семей не оказалось расписок на оставленное имущество, либо они были оформлены ненадлежащим образом и поэтому не вошли в отчет. Однако приведенные цифры показывают значительные различия в количестве сданных и выделенных жилых и надворных построек, что характерно для всех регионов, принявших немцев. Стоимость предоставленных домов оказалась ниже стоимости оставленных в местах выселения. Информация о том, что эта разница выдавалась спецпереселенцам-немцам, отсутствует.

В реальности колхозы, куда в основном направляли немцев, практически не имели ни свободных домов, ни строительных материалов. Подавляющее количество хозяйств, принявших немцев, испытало значительные трудности с их размещением. Не получившие жилье переселенцы были подселены в дома колхозников, размещены в подсобных помещениях, сараях, банях, клубах и т. п. Так, из Прокопьевского райисполкома 10 января 1942 г. сообщали, что переселенцев «в дальнейшем размещать совершенно некуда»[1124]; в Мошковском районе «из общего количества прибывших 474 хозяйств переселенцев-немцев: размещено в свободных домах колхозников 222 хозяйства, в порядке уплотнения 252 хозяйства»[1125]; в Черепановском районе «создалась большая перегрузка в городе Черепанове и даже в селах нашего района»[1126].

Огромные трудности возникли у депортированных немцев и с получением кредитов на строительство жилья. Указ содержал лишь общее положение о выделении кредитов, подробные же инструкции, которые позволили бы реализовать это положение на практике, долгое время отсутствовали. Применение правил кредитования немцев как плановых переселенцев в большинстве случаев вызывало у чиновников серьезные сомнения, и они откладывали решение вопроса до получения разъяснений из Центра. По сообщениям Сельхозбанка СССР, 20 ноября 1941 г.[1127] вопрос о порядке компенсации за сданное спецпереселенцами имущество все еще находился на рассмотрении правительства.

Осенью 1941 г. местными органами власти была предпринята лишь формальная попытка решить жилищный вопрос. Об этом свидетельствует тот факт, что в конце 1941 г. отдельным жильем было обеспечено не более половины всех переселенцев[1128]. Отмечалось и то, что в большинстве районов, где расселялись немцы, стоимость предоставленных им домов, надворных построек, домашнего хозяйственного инвентаря была ниже стоимости сданного в местах выселения[1129]. В таких условиях значительной массе переселенцев приходилось копать землянки[1130].

Поскольку острота жилищного вопроса в условиях зимы только обострилась, а представление о его масштабах было весьма приблизительным, руководители регионов требовали с мест информацию о действительной потребности спецпереселенцев в жилье. В течение зимы 1941/42 г. завязалась активная переписка между районами и областными и краевыми центрами. Так, Новосибирский облисполком 21 февраля 1942 г. требовал «немедленно составить и рассмотреть порайонный план и обоснования объема жилищного строительства по хозяйственному устройству переселенцев-немцев» и выслать его к 10 марта. В его директиве указывалось на приоритет плановых переселенцев перед остальными в вопросе обеспечения жильем и на необходимость обеспечения домами только членов колхозов[1131]. Однако ответы из районов стали поступать не ранее апреля 1942 г. Так, в Барабинский район было вселено 485 семей немцев, не обеспечено домами 334, требуется кредитов — 668 тыс. руб. (Сумма рассчитывалась из потребности в стройматериалах для одного деревянного дома: круглого леса — 45 куб. м, пиленого — 15 куб. м; для одного саманного и глинобитного: круглого леса — 8 куб. м, пиленого — 10 куб. м, самана — 10 тыс. шт., стекла на один дом — 9–10 кв. м.)[1132]

В решении Болотнинского райисполкома говорится об утверждении на 1942 г. плана строительства 27 домов для немцев-переселенцев и 12 домов для эвакуированных на общую сумму 256 тыс. руб., без учета выделения рабочей силы (труд колхозников использовался бесплатно при заготовке, перевозке леса и других строительных материалов), об обязанности райплана и райлесхоза обеспечить колхозы строевым лесом, кирпичом и другими стройматериалами. Председателям совхозов и колхозов надлежало к 15 апреля 1942 г. выделить усадебные участки для немцев-переселенцев и эвакуированных, вступивших в колхозы. Кроме того, правлениям колхозов предписывалось с 5 апреля 1942 г. приступить к заготовке леса и закончить ее к 1 мая. Предлагалось также просить у облплана выделения следующих стройматериалов: 2,6 т гвоздей, 400 кв. м оконного стекла, 200 топоров, 60 продольных пил, 51 кг шурупов. Срок окончания строительства определялся 15 декабря 1942 г.[1133] Подобные же планы были составлены в большинстве регионов, различаясь только объемами строительства[1134].

Несмотря на неполноту, имеющиеся сведения подтверждают слабую обеспеченность спецпереселенцев-немцев жильем, отсутствие у районных властей практических возможностей решить жилищные проблемы немцев и заведомо невыполнимые кредитные требования руководства районов.

После многочисленных запросов инспекторов по эвакуации и управляющих конторами Сельхозбанка о порядке выплаты компенсаций немцам за оставленное имущество, 15 января 1942 г. появилось письмо заместителя управляющего Сельхозбанком, в котором запрещалось возвращать немцам-переселенцам стоимость оставленного в Поволжье имущества или выплачивать разницу в стоимости жилья до особого распоряжения СНК СССР[1135]. Сельхозбанк предложил выдавать кредиты на строительство жилья для них на общих основаниях, мотивируя тем, что немцы не являются плановыми переселенцами и не пользуются льготами.

Принятое 9 мая 1942 г. распоряжение СНК № 8332 еще более ограничило возможности получения денег. Данный документ предусматривал выдачу кредитов только тем спецпереселенцам, которые вступили в колхоз. Сумма кредита колхозникам, «переселенным по специальному решению», составляла до 3,5 тыс. руб. на семью на 5 лет под 3 % годовых с выделением аванса на строительство индивидуального жилья в размере 1 тыс. руб. Кроме того, запрещалось выплачивать спецпереселенцам разницу в стоимости между сданным и полученным имуществом[1136].

В действительности, исходя из опросов бывших спецпереселенцев-немцев[1137], мы можем говорить о значительных ограничениях на получение кредитов на строительство жилья, так как они выдавались Сельхозбанком только под гарантии колхоза и при отсутствии недоимок, что делало практически невозможным их получение.

На основе собранных из районов сведений и с учетом новых правил кредитования Новосибирский облисполком 25 сентября 1942 г. принял решение «утвердить план индивидуального жилищного строительства для переселенцев-немцев в сумме 14 859 000 руб., установить норматив стоимости строительства деревянных домов — 5900 руб., саманных и глинобитных — 4500 руб., запланировать аванс на строительство в сумме 1 185 000 руб., в 3-дневный срок распространить план по районам», чтобы те в 5-дневный срок довели его до колхозов[1138]. Общая потребность районов в жилье оценивалась в 3022 дома, что при реальном строительстве позволило бы в значительной степени снять жилищные трудности. Однако план жилищного строительства оказался еще одним декларативным документом.

Несмотря на составленные планы, немцы-переселенцы продолжали находиться в сложных жилищных условиях — плотность расселения в некоторых случаях доходила до 6–7 чел. на 10 кв. м, пяти и более семей в квартире[1139].

К осени 1942 г. подавляющая часть депортированных оказалась в «трудармии» либо была размещена на подселении и в приспособленных помещениях. Оставшиеся немцы, как правило, нетрудоспособные или имевшие малолетних детей, не способные работать в колхозах, автоматически лишались даже гипотетической возможности получить кредиты на строительство жилья и в основном проживали в неприспособленных для жилья помещениях. Эти помещения, которые не отапливались из-за неисправности печей и отсутствия дров, приводили к увеличению числа простудных и инфекционных заболеваний.

Региональные власти не могли решить жилищные проблемы немцев ни спустя год после их переселения, ни в последующее время. Отсутствие стройматериалов и кредитов, мобилизация большей части трудоспособных немцев — глав семей в «трудармию» не позволили решить жилищную проблему в годы войны. Но и возвращение из «трудармии», окончание военного времени не сняли остроту жилищного вопроса, остававшегося актуальным практически до отмены режима спецпоселения[1140].

Отсутствие реальных возможностей на местах выполнить все положения Указа 1941 г. о переселении привело к затягиванию решения этого вопроса и последующему его замалчиванию на неопределенное время. Это, в свою очередь, сделало невозможным обеспечение переселенцев-немцев всем необходимым. Немцам не выделялось никаких «специальных фондов» зимней одежды и обуви, в результате часть немецких семей «впала в бедность и влачит полуголодное существование»: немецкие семьи нищенствуют, «используют в пищу лебеду, крапиву, щавель и другие суррогаты», на работу ходят «полуголые», одеты в «рубище», а спят на соломе, часто подолгу не получают заработной платы[1141]. Подобные факты вынуждали органы, отвечавшие за вверенный им контингент, ходатайствовать перед партийными и советскими структурами об улучшении положения спецпереселенцев-немцев. Органы МВД признавали: «…среди спецпереселенцев-немцев больше, чем среди других спецпереселенцев, обнищавших семей, которым не оказывается достаточной помощи». Руководство МВД просило обком дать указания и обязать председателей райисполкомов «добиться создания спецпереселенцам-немцам сносных жилищных условий, принять меры к развертыванию индивидуального жилищного строительства. Учесть семьи, впавшие в бедность и оказать им необходимую помощь… потребовать от руководителей предприятий (г. Новосибирска), на которых трудоустроены спецпереселенцы, приведения в порядок жилищ, где размещены спецпереселенцы еще до холодов… Имея в виду, что среди немцев много обносившихся и разутых людей, большинство семей не имеет скота и собственных жилищ, в интересах создания условий для их прочного закрепления в области, обратиться в правительство с просьбой об отпуске целевым назначением кредитов и стройматериалов на индивидуальное строительство, скота для выдачи в индивидуальное пользование или продажи его в рассрочку и некоторое количество одежды и обуви»[1142]. «Благие намерения» руководства не были выполнены, — об этом косвенно говорит отсутствие каких-либо архивных материалов о выполнении подобных просьб.

Воспоминания немцев-спецпереселенцев подтверждают практическое отсутствие помощи со стороны властных структур. Переселенные по нескольку лет не видели сахара, конфет, чая, отмечается полное отсутствие материалов для шитья, одежды и обуви, полугодичные и более задержки заработной платы и т. п.[1143]

В результате практически полной мобилизации всех трудоспособных членов немецких семей в «трудармию» и их принудительного прикрепления к наркоматам и ведомствам вплоть до 1946 г. семьи оказались разрушенными и разбросанными по всей территории Сибири, Казахстана и Средней Азии. Немецкие семьи с массой нетрудоспособных детей и стариков, не представляя интереса для государственных и хозяйственных органов, оказались на грани выживания.

Инициативы местных органов власти являлись единовременными мероприятиями и не могли изменить ситуацию коренным образом. Только возвращение трудмобилизованных к своим семьям, общий рост благосостояния всего населения сибирских регионов, напряженный труд самих спецпереселенцев-немцев способствовал постепенному решению их хозяйственных и социально-бытовых проблем.

Надежды немцев на то, что с окончанием войны их положение кардинально улучшится, не оправдались. Трудности хозяйственного положения депортированных немцев в послевоенный период продолжали усугубляться правовыми ограничениями их прав.

Отмена режима спецпоселений в отношении депортированных немцев не повлекла за собой материальную компенсацию за конфискованное и оставленное имущество. Выплаты компенсации за оставленное имущество начали проводиться уже в середине 1990-х гг.

Таким образом, практическая реализация государственных механизмов хозяйственно-бытовой адаптации переселенцев, весьма значимых в условиях любого переселения (добровольного или принудительного), не показала его эффективности в условиях депортации и спецпоселений, что говорит о его декларативном формате.

И без того ограниченные адаптационные мероприятия государства формально реализовывались властями местного уровня. Для адаптации переселенцев в экстремальных условиях военного времени этих мероприятий оказалось крайне недостаточно. В сложившейся ситуации депортированные были вынуждены самостоятельно вырабатывать техники выживания. Исследование показывает, что из-за декларативного характера и низкой эффективности государственные мероприятия по приему и устройству депортированных не смогли стать основным механизмом их адаптации. Практики выживания, выработанные спецпереселенцами самостоятельно и используемые ими в процессе жизни в условиях этнической ссылки, носили неформальный характер, их эффективность определялась умением личности обойти формальные ограничения режима спецпоселения или использовать их в своих интересах и обеспечить собственное выживание на индивидуальном и семейном уровне.

Депортировав и поместив в систему этнической ссылки десятки народов и народностей СССР, государство создало этнических маргиналов, лишенных естественной среды обитания и традиционных механизмов самовоспроизводства. В свою очередь, экстремальные условия жизни, необходимость выживания спровоцировали включение механизмов адаптации у депортированных этнических групп, что позволило им преодолеть условия маргинального статуса, создало обстановку для этнической консолидации, мобилизации этноса. Запуск механизмов адаптации после снятия режима этнической ссылки привел к возврату формальных категорий национальной самоидентификации у значительной части этнических маргиналов. Одни этнические группы (советские немцы) вышли из маргинального статуса только на уровне индивидуальной этнической самоидентификации, другие (чеченцы) смогли полностью преодолеть маргинальное состояние этнической ссылки, вернувшись к естественной среде обитания и традиционным механизмам самовоспроизводства этноса.

Определение адаптации обязательным условием ее эффективности считают «способность человека приспосабливаться к различным требованиям среды без ощущения внутреннего дискомфорта и без конфликта со средой»[1144]. Как показывает наше исследование, вышеприведенные характеристики адаптации оказались малоприменимыми к условиям чрезвычайного времени, войны, депортации и ссылки, мобилизации в «трудовую армию». Этнические маргиналы, оказавшиеся под влиянием целого комплекса деструктивных событий, воздействовавших практически одновременно и вызвавших серьезные проблемы адаптации на местах вселения, были вынуждены приспосабливаться к обстановке спецпоселений в условиях несоответствия внутреннего статуса внешнему, в рамках пассивного конфликта с государством и окружением в местах принудительного поселения.

При этом основная масса населения адаптировалась к временным трудностям военного времени под лозунгом «Все для фронта! Все для победы!» и демонстрировала высокий уровень поддержки социума. Этнические маргиналы, не имевшие определенного правового и социального статуса[1145], выступали в общественном сознании «изгоями» и «врагами», пусть даже и потенциальными или гипотетическими, и не могли претендовать на социальную поддержку со стороны общества на общих условиях. Они воспринимались на местах как нежелательные иждивенцы и обеспечивались в лучшем случае по остаточному принципу, находясь в положении просителей. Эта ситуация кардинально отличала этнических маргиналов от всех остальных мигрантов военного и послевоенного времени (членов семей военнослужащих, эвакуированных, работающих на предприятиях оборонной промышленности и др.) и по праву претендующих на государственную и общественную поддержку.

В нашем случае адаптация, предполагающая активное изменяющее начало, в условиях тоталитарного государства вылилась в пассивное приспособление к правилам, установленным государством. Не случайно словарь синонимов в качестве близкого по содержанию термину «адаптация», помимо синонима «приспособление», предлагает также термин «привыкание»[1146]. Находясь под давлением государственных институтов, этнические маргиналы не могли использовать активные адаптивные техники, приспосабливая внешний мир под свои потребности, и были вынуждены адаптироваться в примитивном значении «привыкнуть», став пассивными объектами государственной политики. Нарушение естественных психосоциальных механизмов адаптации как на уровне личности, так и на уровне этноса в течение длительного периода нахождения на спецпоселении привели целый ряд репрессированных этносов (ставших этническими маргиналами) к снижению порога выживаемости, потере устойчивого статуса в социальной структуре советского общества, к росту апатий, депрессий, утрате чувства этнического единства, самосознания и национального достоинства, отказу от активного сопротивления окружающей среде в исследуемый и последующие периоды советской и современной российской истории[1147].

На протяжении многих лет само название «частное предпринимательство в 1940–1950-е гг.» у большинства историков вызвало бы недоумение. Традиционно считалось, что история легального частного бизнеса в СССР закончилась вместе с нэпом, а история нелегальной теневой экономики началась не ранее середины 1960-х гг. Период же с начала 1930-х до начала 1960-х гг. стойко ассоциировался с тотальным господством государства в экономике. В последнее десятилетие появился ряд работ, доказывающих, что государственный контроль в экономике в этот период был далеко не тотальный. Однако, по большому счету, феномен частного предпринимательства при сталинском режиме еще во многом остается неизученным.

Исследования частного предпринимательства в этот период связаны с многочисленными трудностями, главная из которых — скудость источниковой базы. В отличие от 1920-х гг., когда жизнь частных предпринимателей отражалась и в законодательных документах, и в прессе, и в делопроизводстве различных управленческих органов, 1940-е и 1950-е гг. хранят молчание. Поскольку официально существование частного предпринимательства отрицалось, о нем практически не пишут.

Слово «предпринимательство» вообще надолго исчезло из лексикона государственных органов и простых обывателей. Вместо него употребляются слова «хищение», «спекуляция», «растрата». Однако подмена понятий не должна смущать исследователей. По сути, те действия, которые в 1940–1950-е гг. квалифицировались как спекуляция и хищения, являются именно предпринимательством в современном значении этого слова.

Наиболее информативными источниками, характеризующими деятельность «спекулянтов» и «расхитителей», являются материалы карательных и контролирующих органов, среди которых первенство, несомненно, принадлежит знаменитому ОБХСС, который с 1938 г. являлся главной организацией, призванной осуществлять государственную политику в отношении частных предпринимателей.

Помимо фондов ОБХСС, значительную ценность представляют материалы Министерства государственного контроля, в особенности отделов легкой промышленности и торговли (поскольку именно в этих отраслях экономики присутствие частного бизнеса было наиболее заметным). Фонды Прокуратуры СССР также содержат ценную информацию по истории частного предпринимательства, поскольку данная организация проводила расследования по всем более или менее значительным делам, связанным с «хищениями» и «спекуляцией». Кроме материалов государственных органов, существует еще один весьма интересный источник, который дает возможность взглянуть на частное предпринимательство под другим углом, — мемуарная литература.

Такой перекос источниковой базы в сторону документов карательных органов ставит перед исследователем непростую задачу адекватной интерпретации источников. Тщательный источниковедческий анализ особенно необходим для исследования государственной политики по отношению к частному бизнесу. Ведь если принимать источники карательных организаций буквально, то вся история государственной политики сведется к истории беспощадной борьбы со «спекулянтами и расхитителями социалистической собственности». Для того чтобы не поддаться очарованию стройной и логичной риторики источников, нужно, на наш взгляд, четко отделять декларации от реальных действий.

Рассматриваемый нами период четко делится на две части: война 1941–1945 гг. и послевоенный период, заканчивающийся примерно 1953–1956 гг. Хронология первого периода очевидна — война стала совершенно особым периодом в развитии как всего советского общества, так и частного предпринимательства. Что же касается послевоенного периода, то он в целом совпадает со временем нахождения у власти сталинского руководства.

Период войны традиционно считается временем максимального ужесточения общественной жизни: неразбериха, особенно в первый период войны, спровоцировала рост спекуляций и хищений, но государство всегда бескомпромиссно и жестко боролось с этими явлениями. Люди старшего поколения помнят немало примеров того, как за продажу на рынке буханки хлеба, бутылки водки или чая, полученного по карточке, могли посадить на 5 лет, а за пару валенок, вынесенных со своего предприятия, — расстрелять. И тем не менее, несмотря на все это, государственная политика по отношению к предпринимателям была далеко не бескомпромиссной и во многом даже более либеральной, чем в предвоенный период.

Прежде всего необходимо сказать, что законодательство квалифицировало практически все проявления частного предпринимательства как кражу государственной собственности. Однако в законе имелся нюанс — все кражи подразделялись на растраты и хищения. Если хищения считались кражей в чистом виде, то растрата означала, с одной стороны, что некие материальные ценности были использованы не по назначению, то есть не в соответствии с государственным планом, с другой стороны, эти материальные ценности не были украдены. Растратчики наказывались гораздо менее сурово, нежели расхитители, если наказывались вообще, поскольку и обвиняемые, и судьи прекрасно понимали, что без подобного «нецелевого использования материальных ценностей» командно-административная система работать не будет.

Очевидно, что, по крайней мере, на уровне прокуратуры и судов государственная власть осознавала необходимость некоторой либерализации предпринимательства. С этой целью предпринимались попытки охладить пыл особо ретивых ревнителей «драконовского» законодательства 1930-х гг. Таковых во время войны было достаточно много. Волна «народного гнева» против спекулянтов и расхитителей, инспирированная властью в 1930-е гг., ни в коей мере не улеглась. Народные суды продолжали в массовом порядке приговаривать людей к смертной казни за спекуляцию едой или одеждой.

Рассматривая апелляции осужденных по «закону о колосках» от 8 июля 1932 г., Верховный суд изменил или отменил 76 % смертных приговоров[1148]. В 1943 г. Прокуратура СССР инициировала специальную проверку, направленную на изучение судебных приговоров по делам о спекуляции. Оказалось, что 58 % всех арестованных за спекуляцию было арестовано за обмен или продажу вещей на рынке. Большинство мужчин, арестованных за спекуляцию, находились в преклонном возрасте, большинство женщин имели одного и более детей. В своем отчете о проверке прокурорские работники пришли к выводу о том, что «милиция и народные суды» наказывают тех, кто на самом деле не виновен в спекуляции[1149].

Допуская мелочную торговлю, государство, тем не менее, продолжало бороться с крупным подпольным предпринимательством. По итогам проверок следственных органов и судов сотрудники прокуратуры констатировали, что «настоящим спекулянтам всегда удается ускользать от наказания»[1150]. На наш взгляд, причина относительной безнаказанности подпольных бизнесменов обуславливалась, во-первых, более терпимым отношением общества к идее обогащения и, как следствие, более высоким уровнем коррупции и, во-вторых, неизбежным ослаблением контроля над экономикой в условиях военного времени.

Утверждения о более высоком уровне коррупции и более терпимом отношении к богатству во время войны выглядят, на первый взгляд, довольно странно. Ведь в народной памяти война считается временем небывалого подъема патриотизма, временем беззаветной преданности советским идеалам, которые несовместимы с обогащением. И тем не менее, источники позволяют утверждать, что советское общество во время войны все дальше и дальше отходило от эгалитарных и антиконсьюмеристских ценностей послереволюционных лет.

В 1940-е гг. публичная демонстрация богатства была еще не принята. Однако культура «престижного потребления» находила все большее количество последователей. Проводниками этой культуры были, например, рестораны.

О ресторанах во время войны как-то не принято говорить. Действительно, довольно трудно вообразить, что рестораны и прочие развлекательные заведения могли продолжать работать, в то время как большая часть населения голодала и умирала на фронтах. Между тем жизнь брала свое, и рестораны работали на протяжении всей войны. Власти, правда, старались поставить развлекательные заведения под жесткий контроль и ограничить право их посещения. Так, в лучшие московские рестораны «Метрополь» и «Астория» могли проходить только иностранцы, народные депутаты, Герои Советского Союза, члены правительства, известные ученые, музыканты, писатели, журналисты и артисты. (Было бы чрезвычайно интересно найти списки людей, имевших право на посещение ресторанов, тогда мы могли бы получить поименный список советской элиты военного времени.) Конечно, в реальности оба ресторана вскоре превратились в закрытые клубы для нужных людей, которые, как правило, были связаны с теневым бизнесом[1151].

Если рестораны являлись проводниками культуры «престижного потребления» в высших слоях советского общества, то небольшие предприятия общепита, в особенности привокзальные кафе и буфеты, делали то же самое среди широких масс населения. Привокзальные кафе получали определенное количество продуктов для обслуживания транзитных пассажиров. Однако, поскольку количество прибывающих пассажиров точно рассчитать было невозможно, кафе имели право часть продуктов распределять по своему усмотрению. Эта особенность открывала широчайшие просторы для злоупотребления.

Так, в течение всего лишь двух месяцев 1943 г. привокзальное кафе станции Новосибирск-Главный израсходовало 592 кг хлеба, 468 кг крупы, 355 кг сахара, 164 кг конфет, 264 кг сосисок, 244 кг рыбы, 75 кг икры (!), 3484 л пива и 487 л вина для организации «обедов для своих сотрудников». Естественно, большая часть всех этих дефицитных продуктов была продана на черном рынке, а значительная часть отдана милиционерам и нескольким партийным функционерам среднего и низшего звена в благодарность за прикрытие подпольной коммерческой деятельности[1152]. Подобные схемы действовали по всей стране.

В народной памяти о войне сохранился крайне негативный образ снабженческих организаций, которые занимались поставками на фронт. Считается, что именно эти организации стали рассадником воровства и коррупции. Согласно данным контролирующих организаций, этот стереотип вполне соответствовал действительности. Так, хищения в системе Военторга только в первой половине 1943 г. составили 4,6 млн руб. (причем это данные только по раскрытым хищениям, контролеры были уверены, что реальная сумма в разы больше). Продукция, которая производилась на дочерних предприятиях Военторга (в колхозах, мастерских, небольших промышленных предприятиях), вместо того чтобы отправляться на фронт, распределялась между высокопоставленными работниками Военторга[1153].

Война была временем, когда ненависть по отношению к богатым и даже более или менее состоятельным порой достигала невероятных размеров. Однако эта ненависть только разжигала в людях желание самим стать богатыми. Быть «богатым» стало не только допустимо, но и престижно — огромная разница по сравнению с революционной этикой нестяжательства.

Ближе к концу войны «потребительские» ценности стали распространяться не только в тылу, но и в действующей армии. Отчасти это объясняется тем, что, перейдя границу, миллионы советских граждан впервые соприкоснулись с более состоятельной Европой, а соприкоснувшись, захотели жить так же зажиточно. Свою роль, безусловно, сыграла и психология победителей — вера в то, что народ, победивший в войне, имеет право жить лучше и богаче.

Советское наступление в 1944–1945 гг. сопровождалось волной массового воровства, грабежей и хищений, в которых стремились поучаствовать не только солдаты, офицеры и генералы Красной армии, но также все двигавшиеся вслед за армией. В Восточную Европу хлынула масса «предпринимателей», которые в большинстве случаев имели «разрешения» от высокопоставленных советских чиновников. Следующий случай прекрасно демонстрирует масштабы этого явления.

В конце 1944 г. первый секретарь ЦК компартии Молдавии Сагалор послал несколько членов молдавского ЦК в Румынию с целью приобретения мебели для партийной и советской элиты Молдавии. Посланники ЦК буквально разоряли частные дома, забирая мебель, музыкальные инструменты, посуду, матрасы, семейные альбомы. Они вынимали стекла из окон, а из некоторых квартир забрали даже ванны. Награбленное было погружено в 45 вагонов и доставлено в Молдавию. Каждый представитель партийной элиты получил свою долю в соответствии с чином[1154].

Распространение потребительских ценностей шло рука об руку с ослаблением государственного контроля над некоторыми секторами экономики. Конечно, крупные оборонные предприятия контролировались очень плотно, поскольку их продукция была крайне важна для фронта. Однако мелкие предприятия местной промышленности, и в особенности кооперативные предприятия, были в значительной степени освобождены от этого контроля, на них просто не хватало времени. Эпизодические проверки, проводимые Наркоматом государственного контроля, постоянно выявляли многочисленные случаи «хищений, коррупции и частного предпринимательства» на этих предприятиях.

Так, в ходе проверки лишь трех кооперативов в Азербайджане были выявлены поставки промышленной продукции «налево» на сумму 200 тыс. руб., причем только за трехмесячный период. В Казахстане было проверено десять кооперативов и выявлены хищения на общую сумму 500 тыс. руб. Учитывая небольшой размер кооперативов (обычно 8–10 сотрудников), масштабы «теневой» активности выглядят весьма значительными[1155].

Война объективно способствовала значительной либерализации государственной политики по отношению к частному предпринимательству, которая продолжилась и в первые послевоенные годы. По мнению некоторых исследователей, в частности J. Hessler, можно даже говорить о попытках введения в послевоенном Советском Союзе «неонэпа»[1156]. «Движение за экономическую либерализацию» зародилось в недрах Наркомата финансов. Причины, подвигнувшие главу налогового управления Марьяхина выступить с подобной инициативой, были в общем теми же, что подвигли ленинское правительство ввести в 1921 году нэп, — разруха, нехватка товаров народного потребления, недостаток рабочих мест для фронтовиков и т. д. Марьяхин надеялся, что частичная либерализация частного предпринимательства позволит решить эти проблемы[1157].

Группа сотрудников налогового управления во главе с Марьяхиным предложила внести в законодательство несколько поправок, направленных на изменение статуса частных предпринимателей. Суть этих поправок сводилась к следующему:

— разрешить членам кооперативов, работающим на дому, производить продукцию не только на заказ (как это предписывалось существующими правилами), но и для продажи на рынке;

— исключить из числа отраслей, запрещенных для частного предпринимательства, покупку и переработку шерсти, семян для производства масла и кожи, производство из покупного материала одежды, постельного белья, вязаных вещей, шляп, кожаной обуви, сбруи, а также металлических предметов не только под заказ (как это предписывается существующими правилами), но и для продажи на рынке, содержание бань и кафе[1158].

Либерализм налоговиков шел даже дальше простого обсуждения проблем частного предпринимательства. Еще в 1946 г. Министерство финансов своим циркуляром изменило налоговое законодательство и стало облагать подоходным налогом нелегальные частные предприятия. Сложилась парадоксальная ситуация (впрочем, не такая уж редкая для советской административной системы): с одной стороны, государство запрещало частное предпринимательство, с другой — облагало частных предпринимателей налогами[1159].

Как правильно пишет J. Hessler, либерализм налогового ведомства обуславливался чисто прагматическими мотивами и не имел никакого отношения к идеологии. Ограниченная либерализация частного предпринимательства планировалась наряду с открытием «коммерческих» ресторанов и магазинов для всех желающих.

В принципе, прагматизм военных лет вполне подготовил и власть, и народ к подобной либерализации. Однако движение, инициированное налоговиками, натолкнулось на жесткое сопротивление другой бюрократической клики, возглавляемой министром государственного контроля Л. Мехлисом. Видимо, и в данном случае мы имеем дело с сугубо прагматическими, нежели идеологическими мотивами. По мнению историка Е. Зубковой, дела об экономических преступлениях стали тем средством, которое Мехлис использовал для собственного продвижения, а также в борьбе с конкурентами из МВД и МГБ.

Естественно, глава государственного контроля не мог пройти мимо такой благоприятной возможности, которую предоставили ему налоговики со своими «неортодоксальными» экономическими инициативами. По всей видимости, Мехлису удалось представить картину в угрожающем свете, поскольку вышло в свет партийное постановление о «Серьезных нарушениях в государственной политике в отношении кооперативов и предприятий местной промышленности». Поправки в закон о подоходном налоге были отменены, а Марьяхин отстранен от должности. Одновременно начались массовые проверки и чистки на кооперативных предприятиях и предприятиях местной промышленности.

Масштабы репрессий были велики. Согласно данным J. Hessler, в течение 1948 г. было лишено патентов 10 380 частников, закрыто 14 807 частных предприятий, функционировавших без патента, а также 271 «псевдокооператив» (советский эвфемизм для определения полуподпольных частных предприятий). За участие в теневой экономике к разным срокам заключения были приговорены 12 067 «частников», 2880 «спекулянтов» и 3860 администраторов кооперативов, а 5430 руководящих работников кооперативов было уволено «за потерю бдительности и допущение проникновения частного предпринимательства». В течение нескольких лет после 1948 г. государственные инспекторы проверяли кооперативы каждые полгода на предмет выявления случаев частного предпринимательства[1160].

Мощное наступление на кооперативы и предприятия местной промышленности, инициированное Министерством госконтроля, сопровождалось и другими мерами, направленными против теневой экономики. Так, одной из главных целей денежной реформы 1947 г. было лишение подпольных бизнесменов тех средств, которые они заработали в годы войны. Кроме того, ежегодно МВД рапортовало о количестве арестованных за занятие частной предпринимательской деятельностью. В 1953 г., например, таких случаев по всему Советскому Союзу было зарегистрировано 160 614[1161].

Несмотря на то что тема частного предпринимательства занимала довольно значительное место в государственной политике послевоенного периода, нельзя сказать, что эта политика была четко определена, что существовал некий политический курс относительно теневой экономики. Меры предпринимались зачастую довольно противоречивые. Вряд ли можно согласиться и с интерпретацией J. Hessler, которая описывает государственную политику в отношении предпринимателей как борьбу «либералов» из налогового ведомства и «доктринеров» из контролирующих органов. Борьба имела место только вокруг вполне конкретного (хоть и очень важного) решения и после 1948 г. не имела продолжения.

Скорее всего, политика по отношению к частникам зависела от многих переменных и поэтому очень часто менялась. В разное время ее могли определять и экономические интересы государства в целом (ситуация послевоенного кризиса и нехватки товаров народного потребления), ведомственные интересы различных министерств, а также личное отношение крупных советских руководящих деятелей.

Ведомственные интересы часто определяли развитие различных сторон жизни советского общества, и частное предпринимательство не является исключением. История противостояния «групп» Марьяхина и Мехлиса — наиболее характерный пример. Однако подобные противостояния, но в более мелком масштабе, происходили постоянно. Например, в 1951 г. МВД решило ликвидировать так называемые толкучки, как рассадник преступности. Городским властям во многих городах СССР было приказано очистить территорию «толкучек». Однако этому решению воспротивилась Генеральная Прокуратура. Закрытие толкучих рынков было квалифицировано как «попрание конституционных прав советских людей»[1162]. Довольно необычная риторика для того периода.

Отсутствие единой, продуманной политики в отношении частного предпринимательства прекрасно иллюстрируют региональные различия, которые существовали в разных республиках СССР. В то время как в республиках Средней Азии и на Кавказе отношение к «теневикам» было достаточно либеральным, на многое власть закрывала глаза, в славянских республиках СССР режим был достаточно суров. Особенно выделялась в этом плане Украина. Например, в 1952 г. несколько крупных украинских «теневиков» было приговорено к смертной казни — случай экстраординарный для последних лет сталинского правления.

Как известно, смертная казнь в СССР была отменена в 1947 г. Через три года, в 1950 г., смертную казнь вернули, но только для случаев, связанных с преступлениями против государства, таких как шпионаж и контрреволюция. По отношению ко всем остальным преступлениям смертная казнь не применялась. Тем более она не могла применяться к подпольным предпринимателям, поскольку данное преступление не считалось таким уж тяжелым. Так что вынесение смертного приговора украинским «теневикам» объясняется вмешательством Н. С. Хрущева — в то время первого секретаря ЦК КП(б)У. Н. С. Хрущев крайне негативно относился к любым проявлениям подпольной предпринимательской активности. Следуя его указаниям во чтобы то ни стало «уничтожить расхитителей социалистической собственности», суд квалифицировал деяния подсудимых как «экономическую контрреволюцию» и приговорил их к смертной казни[1163]. В дальнейшем личная неприязнь Н. С. Хрущева к частникам сыграет очень важную роль в развитии теневой экономики в СССР.

Однако в целом подобная неприязнь к «теневикам» достаточно редко встречалась в среде советской элиты. Напротив, процесс принятия потребительских ценностей советской элитой, начавшийся еще до войны, активно продолжался и в послевоенные годы. Инспекторы Министерства государственного контроля в 1947 г. отмечали глубокий сдвиг, произошедший в ценностях номенклатуры. Согласно их отчетам, представители советской элиты, «теряя все моральные ограничения, нарушая категорические постановления правительства», занимаются личным обогащением. Например, заместитель председателя Моссовета Селиванов в 1946 г. получил пять дамских пальто, три костюма, по шесть платьев и детских костюмов, по десять рубашек и пар обуви, 11 комплектов нижнего белья, 35 м текстиля, 8 м шелка, 3,5 м шерстяной ткани — всего на сумму 22 тыс. руб. Подобные случаи были также отмечены в Свердловске, Ленинграде, Ташкенте, Алма-Ате и других городах СССР.

Конечно, масштабы обогащения послевоенной элиты кажутся современному читателю смешными. Даже высокопоставленные советские чиновники были намного беднее своих западных коллег. Однако сути дела это не меняет, страсть к обогащению, к более высокому, чем у основной массы, уровню жизни, к «престижному потреблению» оказывала мощное влияние на действия власть имущих.

Несомненно, подобный сдвиг в ценностях политической элиты повлиял и на положение частных предпринимателей. Советские чиновники (в том числе судьи и прокуроры) перестали видеть в «теневиках» «классовых врагов». В самом деле, зачем ненавидеть и искоренять тех, кто пусть другими средствами, но также добивается улучшения материального положения.

Сближение партийной элиты и подпольных бизнесменов обуславливалось не только общими ценностями, но и взаимной выгодой. «Теневики» нуждались в государственном прикрытии подпольных операций, а чиновникам сотрудничество с предпринимателями приносило деньги и дефицитные товары.

Уровень чиновничьего прикрытия варьировался в зависимости от масштабов подпольного бизнеса. Мелким торговцам было достаточно договориться с постовым милиционером, более крупные предприниматели устанавливали связи на уровне милицейского и городского начальства. В конце 1940-х гг. начинают появляться подпольные синдикаты, имевшие прикрытие на самом верху. В частности, сеть подпольных текстильных фабрик братьев Зильберг, функционировавшую в послевоенной Москве, прикрывал один из руководителей ОБХСС[1164]. Борис Шехтер — глава ленинградского подпольного синдиката и один из главных фигурантов по громкому процессу «Трикотажников» — был в дружбе со многими партийными руководителями Ленинграда и Эстонии. Также, по непроверенной информации, взятой из доноса на Шехтера, он как-то говорил своим друзьям, что в случае необходимости может полагаться на помощь Лазаря Кагановича[1165].

По-видимому, именно во второй половине 1940-х гг. процесс делового сближения «подпольной» и «официальной» элит пошел особенно высокими темпами. Отдельные случаи такого сотрудничества имели место еще до войны. Однако в 1930-е гг. устойчивые связи не могли возникнуть просто потому, что чиновники слишком часто менялись. В конце сталинского правления ротация кадров явно сбавляет темп, что способствует формированию подпольных предприятий под официальным прикрытием.

О стабильности отношений между «теневиками» и чиновниками свидетельствует, например, тот факт, что часто эти отношения становились предметом купли-продажи. В начале 1950-х гг. в среде подпольных предпринимателей все большей популярностью стала пользоваться продажа бизнеса. В среднем, в Москве подпольный «цех», т. е. предприятие, производившее товары широкого потребления «налево», стоил около 100 тыс. руб. Эта цена включала собственно оборудование, рабочих и инженеров, вовлеченных в подпольную производственную деятельность, договоренности с посредниками о сбыте продукции и, что характерно, отношения с «чиновничьим прикрытием»[1166].

Отношения подпольного бизнеса с чиновниками подразумевали не только «прикрытие», то есть защиту от излишнего внимания со стороны ОБХСС и других контролирующих органов, но и обеспечение всего производственного процесса. Дело в том, что подавляющее большинство подпольных «цехов» работало на государственном сырье. Для того чтобы это сырье стало доступным подпольному бизнесу, необходимо было, чтобы на государственных предприятиях оставались излишки. Это, в свою очередь, становилось возможным только, если нормы расхода сырья были искусственно завышены. Причастные к процессу «Трикотажников» в Ленинграде и к делу «братьев Зильберг» в Москве говорят, что руководители подпольных синдикатов уделяли огромное внимание отношениям с чиновниками отраслевых министерств и сотрудниками исследовательских институтов, ответственных за определение норм расхода сырья[1167].

Анализируя государственную политику по отношению к частному предпринимательству в СССР, невозможно обойтись изучением только тех государственных решений, которые были непосредственно связаны с теневым бизнесом. Дело в том, что многие экономические и политические мероприятия косвенно оказывали огромное влияние на развитие частного предпринимательства. Так, политика партии в отношении колхозов косвенно спровоцировала развитие частного коммерческого посредничества.

Положение колхозов отличалось двойственностью. С одной стороны, колхозы были париями внутри командно-административной экономики. Отдавая государству почти все, они немного получали взамен. Снабжение колхозов происходило по остаточному принципу. С другой стороны, в отличие от государственных предприятий, колхозы пользовались гораздо большей степенью экономической свободы. Такое положение вынуждало колхозы добывать на черном рынке все, что они не могли получить от государства.

На практике это выглядело следующим образом: колхозы имели своих представителей в Москве и крупных индустриальных центрах. Представители доставали для колхозов необходимые товары, получая от 4 до 8 % от суммы сделки. Как правило, посредники за взятки получали часть так называемых фондовых товаров, то есть тех, которые по плану предназначались другим организациям. Для иллюстрации масштабов деятельности колхозных представителей приведем в качестве примера лишь один эпизод. В 1951 г. Московский ОБХСС арестовал группу из 14 представителей. Как удалось выяснить следователям, посредники отправили в несколько колхозов Узбекской и Грузинской СССР 70 вагонов леса, два вагона резины, 19 грузовиков, более 40 т железа и прочих товаров на сумму более 400 тыс. руб.[1168]

Ситуация в лесной промышленности также открывала широчайшие возможности для развития частного предпринимательства. В южных степных и пустынных районах СССР всегда существовал большой спрос на лес, необходимый для строительства. Обеспечивать этот спрос входило в задачи Министерства лесной промышленности. Однако помимо министерства существовало еще более сотни лесозаготовительных организаций, созданных различными министерствами и ведомствами для удовлетворения своих нужд в лесе. Лесозаготовители конкурировали друг с другом почти так же, как их коллеги в странах с рыночной экономикой.

Масштабы «лесного» бизнеса иллюстрирует «дело Вайсмана». В ноябре 1953 г. в Одессе ОБХСС арестовал крупного предпринимателя, бывшего нэпмана Вайсмана. Этот человек имел связи с многими лесными складами в России и Белоруссии, а также с железнодорожным начальством. Штат рабочих помогал ему в погрузке и транспортировке леса в южные районы СССР. Официально Вайсман работал по договорам с колхозами, от которых получал зарплату, суточные и комиссионные (20 руб. за каждый поставленный кубометр древесины)[1169]. Такое «врастание частного предпринимателя в социалистическую экономику» стало возможным благодаря специфической организации (или дезорганизации) лесной отрасли.

Еще одной отраслью, где государственная политика невольно создала обширные возможности для частнопредпринимательской деятельности, была торговля овощами и фруктами. Здесь, точно так же, как и в лесной отрасли, получила распространение система «агентов-закупщиков». Один только Ленинградский горкоопторг имел более 30 таких агентов.

Между отдельными агентами шла жесткая конкурентная борьба, часто с использованием административного ресурса. Например, агент Ленинградского горкоопторга Кацетадзе, работая в Кубинском районе Азербайджанской ССР, потребовал от местных властей запрета для других агентов осуществлять закупки на «его» территории. В это время в Кубинский район прибыл агент Московского горкоопторга Пучков. Не найдя общего языка с Кацетадзе, Пучков поднял закупочные цены и стал покупать яблоки по 12 руб. за килограмм вместо 8 руб., которые предлагал Кацетадзе. Таким образом Пучков сумел закупить 110 т яблок. Кацетадзе пожаловался в Москву руководителю кооперативного союза Воронину, который немедленно послал администрации Кубинского района телеграмму с требованием выслать Пучкова в Москву. В результате местная милиция арестовала Пучкова, но после недолгих разбирательств все же отпустила «с миром»[1170].

«Фруктовые» войны, впрочем, редко становились достоянием сторонних лиц. Предприниматели предпочитали все вопросы решать келейно. Например, когда в ноябре 1954 г. между Сухумским и Ленинградским коопторгами возник спор из-за 700 тыс. руб., которые ленинградцы недоплатили своим партнерам, руководители двух организаций встретились в ресторане и договорились без привлечения государственных контролирующих органов. Эта встреча, вероятно, никогда бы не стала достоянием гласности, если бы не агенты ОБХСС[1171].

Вообще в ОБХСС, видимо, хорошо представляли себе механизм функционирования фруктового бизнеса. В архиве этой организации накопилось немало дел с устрашающими названиями «Проказа-1», «Проказа-2», посвященных «фруктовой мафии». Однако, несмотря на это, фруктовый бизнес процветал как в начале 1950-х гг., так и в последующие годы.

В конце 1940-х гг. стала бурно расти еще одна отрасль подпольной экономики — продажа бензина. С одной стороны, ее рост подстегивала растущая потребность в топливе из-за постоянно увеличивающегося автомобильного парка, с другой стороны — государственная ценовая политика. Розничная цена бензина составляла 1 руб. 80 коп., а оптовая — почти в 4 раза ниже (48 коп.)[1172]. Государственным организациям разрешалось покупать бензин по оптовой цене, а колхозам и частникам — только по розничной. Такая политика породила гигантский черный рынок бензина.

Ворованный бензин продавался примерно по 1 руб. за литр. Прибыль, таким образом, составляла более 200 %. В течение трех лет — с 1951 по 1953 г. — колхозы лишь одной Ростовской обл. приобрели у частников бензина на сумму более 3 млн руб.[1173] Примечательно, что, в отличие от фруктового бизнеса, где оперировали большие подпольные «синдикаты», в бензиновом бизнесе в 1950-е гг. еще не сложилось крупных «теневых» организаций. Как правило, бензином торговали одиночки, не связанные друг с другом.

Рост автомобильного парка привел к возникновению не только черного рынка бензина, но и черного рынка автомобилей. В начале 1950-х гг. советские граждане получили возможность покупать автомобили в личное пользование. Несмотря на то что цены были достаточно высоки, спрос сразу же намного превысил предложение. Весной 1954 г. в Москве в очереди на автомобиль было 37 тыс. чел., в Ленинграде — 27 тыс., в Ростове — 4,1 тыс., в Горьком — 3 тыс., в Тбилиси — 2,8 тыс., в Киеве и Риге — по 2 тыс., в Ереване — 1,8 тыс. чел.[1174]

Дефицит породил черный рынок. Московская милиция зарегистрировала только в четырех районах столицы 115 продавцов автомобилей, каждый из которых продал по 4–5 автомобилей в течение 1951–1953 гг.[1175] Автомобильный бизнес был исключительно выгодным. Автомобильный дилер получал от 6 тыс. до 18 тыс. руб. при перепродаже «Победы» и от 3 тыс. до 5 тыс. — при перепродаже «Москвича».

Если в таких отраслях, как фруктовая или лесная торговля, сама система допускала возможность развития частного предпринимательства, то в сфере услуг частные предприятия возникали зачастую из-за недостаточного контроля со стороны проверяющих органов. Несмотря на обилие контролирующих организаций, проверить все предприятия было физически невозможно. Весьма оригинальный бизнес организовали, например, сотрудники Свердловской художественной мастерской. В свободное от основных заказов время они писали портреты членов Политбюро. Поскольку в то время каждая организация была обязана иметь у себя полный «иконостас» изображений партийных лидеров, продукция подпольной мастерской всегда пользовалась спросом. В период с 1948 по 1950 г. художники продали 3728 портретов по цене от 100 до 200 руб. каждый и получили в итоге 371 140 руб. — очень значительная сумма для начала 1950-х гг.[1176]

Недостаточный контроль сделал возможным появление в конце 1940-х гг. подпольного шоу-бизнеса. В дальнейшем, уже в 1960–1970-е гг., теневой шоу-бизнес превратится в мощную, разветвленную и хорошо организованную структуру, имеющую хорошее прикрытие в государственных структурах. Что же касается рассматриваемого периода, то в это время подпольным шоу-бизнесом занимались одиночки. Например, в декабре 1953 г. ОБХСС арестовал некоего А. Воинова, который занимался организацией концертов в Ленинградской обл. Воинов имел связи в Ленинградской концертной организации и поэтому мог доставать бланки билетов, договоров, счетов и т. п. Предприниматель организовывал концерты народного артиста РСФСР В. Андреева, лауреата Сталинской премии С. Гурзо и многих других известных артистов. Их популярность служила Воинову дополнительным прикрытием, поскольку никто не мог заподозрить, что такие люди могут участвовать в чем-нибудь незаконном. За организацию одного концерта Воинов получал от 1 до 2,5 тыс. руб.[1177]

Война и особенно послевоенный период традиционно считаются временем максимального усиления государственного контроля над всеми сферами общественной жизни. Однако история частного предпринимательства показывает, что это утверждение далеко не однозначно.

Во-первых, вряд ли вообще можно говорить о существовании четкой политики по отношению к предпринимательству применительно к этому периоду. Политические решения и конкретные действия, направленные на их выполнение, во многом зависели от интересов тех или иных министерств и ведомств и даже отдельных лиц. Такая ситуация порождала неоднозначность, многообразие подходов (особенно в разных частях Советского Союза) и в конечном счете облегчала жизнь «теневым» предпринимателям.

Во-вторых, экономические мероприятия власти, на первый взгляд, никак не связанные с частным предпринимательством, часто становились причиной его бурного развития. Наиболее ярким примером являются лесная промышленность и заготовка фруктов, которые фактически были отданы на откуп «теневикам».

В-третьих, как показывает вся история предпринимательства в СССР, власть далеко не всегда была непримиримым противником частной инициативы. Официально «спекулянты» и «расхитители», конечно, осуждались, уголовное законодательство грозило им суровыми карами. Однако на практике власти были более прагматичны. И практические интересы приносились в жертву идеологии, достаточно вспомнить действия налоговиков после войны.

Наконец, в-четвертых, довольно терпимое отношение к «теневикам» объясняется общим изменением общественно-политического климата в стране. По свидетельству многочисленных источников, бедность и суровый, «пролетарский» образ жизни постепенно переставали быть общественными идеалами. Богатство и «престижное потребление», хоть и клеймились официальной идеологией, становились реальными ценностями, особенно это касалось представителей политической элиты. Послевоенный период положил начало формированию тесных связей между теневой экономикой и власть имущими.

В целом, сравнивая 1940-е и 1930-е гг., можно сказать, что как государственная политика, так и отношение общества к частному предпринимательству постепенно смягчались. Конечно, борьба с частниками продолжалась на протяжении всего советского периода. Однако это была уже не бескомпромиссная борьба «не на жизнь, а на смерть», «до полного искоренения». По-видимому, и власть, и общество свыклись с мыслью о том, что «теневой сектор», так или иначе, будет существовать. Новый виток борьбы с частниками произойдет лишь в конце 1950-х гг.

Слово «портрет», вынесенное в заглавие, отражает суть проблемы изучения частных предпринимателей в послевоенном СССР. Если при анализе других маргинальных групп мы можем оперировать статистическими данными, то в случае с подпольными предпринимателями источники не дают нам такой возможности. Мы не можем точно сказать, сколько было предпринимателей и как менялась их численность, каков был возрастной состав и уровень образования данной социальной группы.

Большая часть исторических свидетельств имеет скорее эмоциональный, нежели рационально-статистический характер. Собственно, все источники можно разделить на две большие группы — дневники и воспоминания современников, а также материалы уголовных дел. Воспоминания очевидцев дают очень яркое описание характеров и образа жизни подпольных предпринимателей, однако не отличаются аналитичностью. О послевоенных предпринимателях писали много и по разным поводам, что само по себе свидетельствует об интересе к данной социальной группе и о ее значимости в общественной жизни. Наибольшую ценность представляют мемуары современников, причастных к работе следственных органов (как правило, адвокатов). Общаясь на протяжении многих лет с подпольными предпринимателями, они хорошо знали «теневиков», могли сравнивать и делать обобщения, а также прослеживать развитие частного предпринимательства в динамике.

Значительная часть воспоминаний была опубликована в США в 1970-е и 1980-е гг.[1178] Поскольку многие мемуары писались специально для американских читателей, авторы (недавние эмигранты из СССР) склонны приукрашивать своих героев — подпольных предпринимателей и демонизировать их гонителей — карательные органы. Впрочем, подобная необъективность типична для мемуарной литературы, что, однако, нисколько не уменьшает ее значение как исторического источника.

Материалы уголовных дел также очень рельефно характеризуют предпринимательское сообщество. Особой ценностью для историка обладают крупные уголовные дела, например знаменитое ленинградское дело «Трикотажников». Из-за своей масштабности эти расследования привлекали внимание высших органов власти. Помимо стандартных протоколов допросов, в материалах таких дел могут находиться аналитические обзоры, характеризующие частнопредпринимательскую среду в целом. Несмотря на тенденциозность, обзоры, как правило, отличаются глубоким знанием предмета и часто содержат очень интересные выводы об эволюции частного предпринимательства в СССР.

Источники почти не сохранили статистической информации о предпринимательском сообществе 1940–1950-х гг. (то же самое можно сказать и по отношению к 1930-м гг.). Это не удивительно, ведь с точки зрения государства никакой особой социальной группы, занимающейся частным предпринимательством, не существовало.

Власти в разное время признавали наличие пережитков частного предпринимательства, которым занимались отдельные представители рабочего класса, крестьянства и интеллигенции. Этих людей квалифицировали как спекулянтов, растратчиков и расхитителей, т. е. как преступников, но отнюдь не как представителей особой социальной общности.

Конечно, в фондах карательных органов (ОБХСС, Госконтроль и Прокуратура) есть данные о количестве спекулянтов и расхитителей, однако они совершенно не отражают реальных процессов, проходивших в среде подпольных предпринимателей. Основная причина в том, что большинство тех, кто квалифицировался ведомственной статистикой как предприниматели, на самом деле ими не являлись. В то же время, по признанию самих представителей контролирующих и карательных организаций, многие типичные подпольные предприниматели никогда не попадали в статистические сводки.

Проблема изучения подпольных предпринимателей в данном случае является частным случаем проблемы изучения «теневых» групп вообще. Нет уголовного дела — нет и места в статистическом отчете. В стране может быть сколь угодно много «теневых» предпринимателей, но пока они не привлекли внимания контролирующих органов, статистика о них молчит.

Недостаток количественных данных не позволяет нам говорить о численности и составе социальной группы предпринимателей в 1940-е и 1950-е гг. Все, что мы можем сделать, — это реконструировать «портрет» типичного предпринимателя, проследить, как он формировался, выявить факторы, которые влияли на развитие социальной группы.

Прежде чем переходить к анализу подпольных предпринимателей, необходимо более четко определить еще несколько методологических понятий. Термин «социальная группа» употребляется в традиционном для веберовской социологии значении, как сообщество людей, члены которого осознают свою общность и непохожесть на другие группы населения. При этом остальные члены социума также признают факт существования этой обособленной группы. Любая социальная группа имеет свою внутреннюю структуру: «ядро» (а в некоторых случаях «ядра») и «периферию» с постепенным ослаблением по мере удаления от «ядра» сущностных свойств, по которым данная группа атрибутируется, отделяется от других групп. Зоны трансгрессии постепенно переходят в зоны притяжения других «ядер». Если «ядро» социальной группы можно выделить более или менее четко, то «периферия» всегда аморфна, ее представители могут одновременно принадлежать к разным группам (например, работать на заводе или в институте и одновременно заниматься нелегальной торговлей).

Частные предприниматели: формирование социальной группы. Революционные социально-экономические преобразования 1930-х гг. нанесли серьезный удар по предпринимателям. На протяжении предвоенного десятилетия происходил распад традиционного «нэповского» ядра и качественные изменения в составе социальной группы. «Старая гвардия» предпринимателей постепенно отходила на второй план. Бывшие нэпманы либо прекращали заниматься предпринимательством вообще, либо существенно сокращали масштабы своей деятельности. Их методы работы, привычки и культура престали соответствовать эпохе.

Одновременно в советском обществе начинает формироваться ядро «новых» предпринимателей — «теневиков». Многие «теневики» были тесно связаны с миром коммерции периода нэпа, но представляли собой уже иной, отличный от нэповского, тип частного предпринимателя. Непременными атрибутами этого нового социального типа были управленческая позиция и наличие неформальных контактов с непосредственным начальством, а также с ключевыми людьми из правоохранительных и контролирующих органов.

Лидерами нового бизнес-сообщества становились директора гастрономов и промтоварных магазинов, текстильных фабрик и товарных баз. В отличие от кустарей и частных торговцев, которые стремились как можно дольше сохранять свою независимость от командно-административной системы, дельцы новой формации хотели слиться с системой, занять в ней руководящие позиции и использовать ее ресурсы в своих интересах. Подобные жизненные установки способствовали формированию иной системы ценностей, не такой, как у предпринимателей 1920-х гг. Центральным ее элементом была исключительная способность приспосабливаться к новым условиям.

К началу 1940-х гг. процесс формирования новых предпринимателей шел полным ходом, но война помешала ему завершиться. Война порвала наработанные связи и перемешала людей. Многие «профессиональные теневики» оказались на фронте. В то же время в тылу появилась масса «теневиков военного времени», которых тяжелые условия жизни, с одной стороны, и ослабление контроля — с другой, подтолкнули к занятию предпринимательством. Среди «теневиков военного времени» были самые разные, зачастую случайные люди. Например, комендант Смирнов, который должен был сопровождать эвакуационный эшелон Наркомата мясной и молочной промышленности из Москвы в Семипалатинск осенью 1941 г. В эшелон было загружено много продуктов, достаточно, чтобы прокормить несколько тысяч человек в течение нескольких месяцев. Смирнов с подручными распечатали опломбированные вагоны с продуктами и значительную часть их продали в пути. Прибыль была поделена между участниками дела и руководящими сотрудниками наркомата[1179]. До войны Смирнов не занимался предпринимательством, но когда появилась такая возможность, не смог устоять.

Другой пример — директор астраханского отделения Главнефтеснаба Качаров. Пост директора областного отделения Главнефтеснаба далеко не ключевой в советской иерархии, зато исключительно удобный для проведения различных подпольных коммерческих операций. В 1944 г. Качаров мог позволить себе образ жизни средневекового султана. «Он предпочитает пить только качественные напитки, поэтому специальный самолет, зафрахтованный Главнефтеснабом, везет для него из Тбилиси 780 бутылок коньяка стоимостью 133 тысячи рублей. В знак благодарности Качаров посылает своим грузинским коллегам 150 бутылок шампанского и различные рыбные деликатесы. Самолет из Нальчика везет для Качарова фрукты. На Алма-атинском поезде едет груз сухофруктов. Наконец, колхоз „Большевик“, подшефное предприятие Астраханского отделения Главнефтеснаба, поставляет к столу директора остальную еду»[1180]. В отличие от дилетанта Смирнова, Качаров был в полной мере профессионалом теневого бизнеса.

Подавляющее большинство «предпринимателей военного времени» состояло, однако, из самых обыкновенных советских граждан: рабочих, крестьян и служащих, тех, кого нужда заставила заняться торговлей. В 1943 г. Генеральная прокуратура проанализировала уголовные дела по статье «спекуляция». Оказалось, что среди спекулянтов (или мелких предпринимателей, как назвали бы их сегодня) были представители абсолютно всех социальных слоев. Средний возраст мужчин — 50 лет, женщин — 30 лет. Две трети женщин имели ребенка, а более половины — двух и более детей[1181].

Примечательно, что, за редким исключением, как крупные, так и мелкие «предприниматели военного времени» были в бизнесе случайными людьми. По мере нормализации жизни они возвращались к привычной работе. Быстрая ротация «кадров» препятствовала формированию групповой идентичности предпринимателей.

Ситуация кардинально изменилась после окончания войны. В 1945–1946 гг. в СССР появилось новое поколение подпольных бизнесменов. В отличие от мелких торговцев и кустарей 1930-х гг., которые по большей части были продолжателями нэповской традиции, эти люди представляли новый тип «теневиков» — тип, который вплоть до конца 1980-х гг. оказывал сильнейшее влияние на развитие советского общества.

Становление нового типа подпольных предпринимателей происходило параллельно с приходом в бизнес большого числа новых людей и в первую очередь евреев. Участие евреев в теневой экономике, так или иначе, подчеркивается всеми, кто писал на эту тему. Точных статистических данных о национальном составе частных предпринимателей не существует, однако все источники пестрят еврейскими фамилиями. Даже принимая во внимание тенденциозность многих авторов, можно утверждать, что евреи действительно играли ключевую роль в теневой экономике.

Приток евреев в теневой бизнес был прямым следствием социальной политики режима. После окончания войны для евреев закрылись почти все легальные каналы социальной мобильности. Евреи не могли занимать крупные государственные, политические и хозяйственные посты. Зачастую даже получение более или менее приличной работы по специальности стало для них проблематичным. Конечно, многие евреи не могли смириться с такой ситуацией. Поскольку в государственной сфере сделать карьеру было невозможно, они устремились в теневой бизнес.

Несмотря на то что евреи-«теневики», как правило, не имели предпринимательского опыта (до войны многие из них работали на различных должностях в государственном аппарате или промышленности), они очень быстро осваивали новую для себя профессию. Видимо, сказалась сила исторической традиции, ведь на протяжении многих поколений предки послевоенных «теневиков» занимались бизнесом. Адвокат Е. Эвельсон, будучи уже в Америке и, следовательно, имея возможность сравнивать «теневиков» с американскими предпринимателями, так характеризовала своих знакомых: «Многие мои клиенты отличались исключительными способностями. Это были предприниматели от рождения! Если бы им суждено было родиться в свободном мире, они бы возглавили международные корпорации и тресты»[1182].

Вот несколько типичных историй, которые дают представление о людях, стоявших у истоков теневой экономики в СССР.

Братья Зильберги. Их было трое. Все трое были на фронте. В 1945 г. после демобилизации становятся «теневиками». Синдикат Зильбергов начинался с небольшой мастерской по производству сумок из искусственной кожи. В качестве начального капитала братья использовали деньги, полученные после демобилизации из армии, а также деньги от продажи трофеев, которые были привезены ими из Германии и Венгрии. По прошествии трех лет братья владели уже, по меньшей мере, десятью мастерскими, в которых производили различные вещи из искусственной кожи и синтетических тканей. Зильберги продавали сумки, плащи, пальто, рубашки через государственные и комиссионные магазины по всему Союзу. Обороты подпольного синдиката исчислялись миллионами рублей.

У Зильбергов были свои люди в высшем руководстве ОБХСС, которые надежно защищали подпольную «империю». Однако случилось непредвиденное. Деятельностью синдиката заинтересовался корреспондент «Известий». В то время многие журналисты «Известий» и «Правды», помимо собственно журналистской работы, выполняли еще и функции государственных ревизоров. Обо всех обнаруженных случаях коррупции они могли докладывать напрямую в ЦК.

Существование синдиката и жизнь его основателей оказались под угрозой. На семейном совете Зильберги решили пожертвовать частью, но спасти целое. В тюрьму должен был сесть младший брат, Соломон Зильберг. Несколько подпольных предприятий, которые он курировал, должны были быть ликвидированы. Соломона выбрали потому, что благодаря своему «роскошному» по меркам сороковых годов образу жизни он был для прессы наиболее одиозной фигурой.

Состоялся громкий процесс по делу подпольного предпринимателя Соломона Зильберга. Адвокат Симис, который был очевидцем судебного процесса, описывает его так: «Мы увидели высокого, стройного мужчину, примерно сорока лет от роду. Черты его лица были очень резкие и потому запоминающиеся. На голове — копна абсолютно седых волос. Вместо правой ноги — протез. Соломон Зильберг шел, прихрамывая, руки сложены за спиной. Три месяца спустя он, выслушав свой приговор — пятнадцать лет лагерей строгого режима, так же спокойно выходил из зала заседаний. Все понимали, что инвалиду практически невозможно выдержать такой срок. Соломон Зильберг умер в лагере спустя 7 лет»[1183].

Яков Глухой. До войны занимал руководящие должности в партийном аппарате Латвийской ССР, а также был депутатом Верховного Совета СССР. Во время войны ушел политруком на фронт. В 1945 г. Глухой демобилизуется и возвращается домой. В латвийском руководстве к тому времени знакомых не осталось, и получить хоть какую-либо должность в аппарате ему не удалось. Поскольку Яков Глухой всю жизнь проработал на руководящих должностях, никакой специальности у него не было. В результате, будучи уже немолодым человеком, Глухой оказался не только без работы, но и без каких-либо перспектив получить хорошую работу. Случайно он встретил бывшего фронтового товарища, который теперь был членом влиятельной еврейской семьи подпольных предпринимателей. Фронтовой товарищ проникся сочувствием к Глухому и немедленно помог купить мастерскую по производству изделий из искусственной кожи. Так бывший член Верховного Совета СССР стал «теневиком»[1184].

Яков Рейх. Работал на Мосфильме на различных административных должностях. До войны довольно успешно продвигался по служебной лестнице. В 1941 г. ушел добровольцем на фронт. В 1944 г. получил серьезное ранение в шею, которое сделало его инвалидом. Демобилизовавшись, Рейх возвращается в Москву и пытается устроиться обратно на Мосфильм. Но времена изменились и, несмотря на военные заслуги и протекцию известных режиссеров, Рейха на прежнюю работу не берут.

Яков Рейх подал жалобу в райком партии и получил направление на работу, но не на Мосфильм, а в систему торговли, директором небольшого промтоварного магазина. А магазин уже давно находился в сфере интересов «теневиков», через него сбывается продукция подпольных мастерских. Все сотрудники магазина вовлечены в бизнес, и директору магазина ничего не остается, как присоединиться к ним[1185]. Яков Рейх оказался блестящим бизнесменом (что не удивительно, поскольку работа администратора на Мосфильме во многом похожа на работу предпринимателя). Он быстро пошел вверх, и уже в 1950-е гг. его имя упоминается в связи с крупнейшим процессом «теневых» предпринимателей — делом «Трикотажников»[1186].

Еврейские предприниматели сформировали новое ядро социальной группы. Их вес в теневой экономике сложно переоценить. Евреи-«теневики» стояли у истоков создания крупных подпольных синдикатов. Они первыми стали получать от частного предпринимательства миллионные прибыли. Наконец, именно они первыми осознали свою особую социальную идентичность (которая в то время усиливалась осознанием особой национальной идентичности).

Еврейское бизнес-сообщество строилось по клановому принципу. Как правило, определенная семья контролировала отрасль теневой экономики, либо отдельный город или регион, либо (в больших городах) определенную отрасль в одном городе. «Клановая» экономика могла функционировать только внутри очень сплоченной группы. Такая сплоченность как раз и была у еврейских предпринимателей. Наличие прочных родственных, национальных, религиозных и профессиональных связей между членами группы усиливалось особенностями социального опыта «теневиков». Для того чтобы лучше представить, каков был этот опыт, нарисуем портрет типичного еврейского предпринимателя конца 1940-х гг.[1187]

Типичный еврейский предприниматель в СССР был немолодым уже человеком. Несмотря на то что он родился до революции, большая часть сознательной жизни прошла уже при советском режиме. Скорее всего, «типичный» предприниматель провел свое детство в зоне оседлости, где-нибудь на Украине или в Белоруссии. «Советское» детство в зоне оседлости способствовало формированию двойственности характера. С одной стороны, это был человек традиционного уклада, который с молоком матери вобрал в себя культуру штетла (на идиш — «городок»), в особенности преклонение перед семьей. С другой стороны, это был советский человек, который всю жизнь стеснялся своих местечковых привычек. Как правило, типичный еврейский предприниматель имел несколько братьев и сестер, а также поддерживал тесные связи с многочисленными дальними родственниками. В 1920-е гг. он получил начальное (реже среднее) образование и в начале 1930-х гг. покинул родной город (довольно значительная часть евреев-предпринимателей, впрочем, покинула зону оседлости только в начале войны). Во время войны он, вероятнее всего, был в армии.

После окончания войны многочисленные родственники оказались рассеяны по огромной территории от Москвы и Ленинграда до Дальнего Востока и Средней Азии. Очень немногие евреи вернулись на довоенные места проживания. Именно в это время типичный предприниматель начинает свой бизнес и вскоре становится богаче большинства советских граждан. Поскольку в СССР ни один человек не мог быть безработным, еврейские подпольные предприниматели тоже вынуждены были работать в качестве бухгалтеров, кладовщиков, мастеров, иногда даже заместителей директоров (но никогда в качестве директоров) в различных кооперативах, магазинах и на предприятиях местной промышленности. Типичный предприниматель обычно получал 700–800 руб. в месяц в качестве официальной зарплаты. Его теневой бизнес давал ему в месяц «дополнительно» 30–50 тыс. руб.

Если бы типичный советский предприниматель жил на западе, то его доход обеспечил бы ему высокий уровень жизни. Однако в СССР конца 1940-х гг. деньги значили не так уж и много, особенно если они не были подкреплены высокой должностью. Поэтому подпольные богачи вынуждены были скрывать свои доходы. Типичный предприниматель жил вместе с женой и несколькими детьми в коммунальной квартире, пользовался общественным транспортом и носил обычные, дешевые вещи.

Молодые предприниматели были не столь осторожны. Уже в конце 1940-х — начале 1950-х гг. молодые «теневики» не боялись покупать дачи в окрестностях Москвы и Сочи, носили дорогие вещи и отправляли свои семьи на лучшие советские курорты. «Правоверный» советский гражданин так описывает образ жизни одного из молодых предпринимателей: «Арон Гирша, известный в криминальных кругах под кличкой „король“, является одним из богатейших людей Ленинграда. Его капитал исчисляется десятками (!) миллионов рублей. Он постоянно покупает дорогие ювелирные украшения и прочие предметы роскоши, например ковры. У него есть персональный автомобиль с шофером. Недавно Арон Гирша переехал из комнаты в коммуналке в собственную квартиру. Этот обмен обошелся ему в 80 000 рублей. Он часто устраивает банкеты для своих друзей в самых дорогих ресторанах. Он приглашает красивых женщин из театра и демонстрирует им и своим молодым товарищам власть денег. Арон Гирша носит костюмы, пошитые только из самых дорогих тканей, которые он получает из Лондона через своего агента — члена экипажа парохода „Лермонтов“.

Два месяца в году Гирша проводит в Сочи. В кармане пиджака он постоянно носит пачку сотенных купюр. На его языке „один рубль“ означает одна тысяча рублей. Арон и его друзья имеют множество счетов в банке и используют их, чтобы подкупать „нужных людей“. Он путешествует только самолетом и всегда останавливается в лучших гостиницах. Передавая свой паспорт администратору гостиницы, он всегда кладет в него купюру. Это всегда помогает ему получать лучшие комнаты без каких-либо проблем. Такие вот „ароны“ сконцентрировали в своих руках колоссальные капиталы и чувствуют себя в безопасности»[1188].

Конечно, нельзя принимать на веру донос, который переполнен ненавистью и завистью к «теневикам»-евреям. Тем не менее благодаря этому документу можно оценить размах и масштабность подпольных предпринимателей. Такие яркие и харизматичные персонажи, как Гирша, несомненно, оказывали сильное влияние на общественную жизнь и способствовали распространению потребительских ценностей.

Общественное влияние «теневиков» не сводилось только к пропаганде потребительского образа жизни. Среди предпринимателей было немало людей, чьи исключительные деловые качества делали их образцами для подражания. Константин Симис пишет: «За свою жизнь я встречал множество подпольных бизнесменов. Среди них были и мошенники, и люди весьма ограниченные. Однако были и яркие и талантливые персонажи. Прекрасные организаторы, они умели проворачивать дела огромного масштаба и получали удовольствие от коммерческой деятельности как таковой, а не только от ее материальных результатов. Я припоминаю одного клиента. Он был далеко не самым крупным „теневиком“, но все же достаточно крупным. Он владел двумя трикотажными мастерскими, которые приносили ему несколько сотен тысяч рублей в год.

Однажды я спросил его: „Абрам Исаакович, почему вы не отойдете от дел? Почему вы продолжаете заниматься бизнесом, продолжаете рисковать? Ведь вы же не хуже меня знаете, что даже если ваши дети будут жить сто лет, они и то не успеют потратить и половины ваших сбережений“. Он посмотрел на меня раздраженно: „Неужели ты не понимаешь? Ты что, думаешь, мне нужны все эти деньги? Мне нужна моя жизнь, а моя жизнь — это мой бизнес!“»[1189].

В отличие от знакомого Константина Симиса, большинство подпольных предпринимателей предпочитали все же в определенный момент отойти от дел и престать заниматься бизнесом. Несмотря на враждебную и часто непредсказуемую политику государства в отношении частного предпринимательства, в конце 1940-х гг. у «теневиков» (как, впрочем, и у других групп населения) появляется некое чувство стабильности и уверенности в будущем. Конечно, риск оказаться в тюрьме сохраняется, но если соблюдать некоторые правила, можно вполне наслаждаться жизнью на протяжении многих лет и передать нажитое своим детям. Ощущение стабильности сильно поспособствовало росту группового самосознания частных предпринимателей.

Помимо сплоченной и культурно гомогенной группы профессиональных предпринимателей, в послевоенном Советском Союзе существовала масса людей, которые занимались мелким предпринимательством время от времени. Среди них также было немало людей, которых политика советского государства вытолкнула на периферию социальной структуры: бывшие заключенные и спецпоселенцы, их дети, инвалиды войны. Так же как и у еврейских предпринимателей, у них практически не было шансов сделать карьеру в рамках официальной системы[1190].

Но не только необходимость заставляла людей заниматься мелким предпринимательством. Даже мелочный бизнес был делом достаточно прибыльным, по крайней мере более выгодным с материальной точки зрения по сравнению с работой на заводе или в колхозе. Например, крошечная мастерская по ремонту часов обычно приносила своему владельцу не менее 1,5 тыс. руб. ежемесячно — практически в два раза больше, чем получал квалифицированный рабочий. Доход от кустарного производства мороженого — распространенный бизнес в конце 1940-х гг. — был еще больше[1191].

Если крупные «теневики» работали в основном в легкой промышленности и торговле, то мелкие предприниматели концентрировались преимущественно в сфере услуг. Парикмахерские, кафе, биллиардные, часовые мастерские, мастерские по ремонту бытовой техники — вот наиболее популярные виды мелкого бизнеса в послевоенные годы. Официально все эти предприятия считались либо государственными, либо кооперативными, но фактически были отданы на откуп частникам.

Мелкие предприниматели принадлежали к разным слоям населения. В отличие от еврейской «элиты» теневого бизнеса у них не было ни общей культуры, ни общего социального опыта. Находясь на периферии подпольного бизнес-сообщества, мелкие предприниматели не осознавали себя как отдельную социальную общность.

Помимо «еврейской» элиты и мелких предпринимателей существовала еще одна, совершенно особенная группа «теневиков». Этих людей вообще довольно сложно назвать «теневиками», поскольку они занимались своим бизнесом (как правило, мелочной торговлей или кустарным производством), особо не скрываясь. Они жили в своем особом, замкнутом мире, слабо соприкасаясь с советской реальностью. Многие «квазипредприниматели» даже не знали русского языка. Например, один китайский торговец из Алма-Аты так объяснял (через переводчика) свою ситуацию инспекторам министерства государственного контроля: «Я торгую с 1946 года, и у меня никогда не было никакого разрешения. Мне никто никогда не запрещал торговать, никогда! Я никогда никаких налогов не платил, кроме ежедневной платы за место на рынке»[1192].

Наибольшее количество «квазипредпринимателей» проживало в Средней Азии и Закавказье — там, где отношение общества к частникам было более терпимым, а контроль со стороны государственных органов не такой сильный. Но и в некоторых удаленных районах РСФСР этот социальный тип сохранялся вплоть до середины 1950-х гг. (а возможно, и дольше). Например, в Бельковском районе Рязанской обл. более 40 % крестьянского населения параллельно работе в колхозах занималось кустарным производством и продажей хлопчатобумажных тканей — сарпинок[1193].

На протяжении 1940-х гг. завершилось качественное преобразование социальной группы предпринимателей. На смену торговцам и промышленникам периода нэпа пришли «теневики». Дело, разумеется, не только в смене терминологии. Новые предприниматели кардинально отличались от нэпманов по составу, социальному опыту, методам работы, образу жизни и психологии.

В отличие от нэпманов, которые были органически связаны с дореволюционной предпринимательской традицией, «теневики» — это в большинстве своем вполне советские люди. «Теневики» полностью адаптированы к работе в условиях командно-админстративной системы. Они прекрасно осознают риски, связанные с их деятельностью, и привыкают постоянно жить под страхом ареста. «Теневики» вырабатывают потрясающую способность к социальной мимикрии. Тот факт, что после войны в предпринимательское сообщество влилось множество евреев, накладывает особый, национальный колорит на деловые отношения и образ жизни. По сути, между нэпманами и «теневиками» нет прямой генетической связи (хотя на персональном уровне, конечно, можно привести немало примеров, когда бывшие нэпманы становились подпольными предпринимателями).

В 1940-е гг. параллельно новым предпринимателям («теневикам») еще продолжают существовать «реликты» нэповского и даже дореволюционного бизнес-сообщества в лице мелких торговцев, кустарей, а также «квазипредпринимателей». Несмотря на ощутимое значение их экономической деятельности, эти люди не составляли отдельную социальную группу, их влияние на общество было близко к нулю.

В рассматриваемый период менялась не только внутренняя структура социальной группы предпринимателей. Менялось также отношение общества к предпринимателям. В период нэпа многие советские обыватели завидовали нэпманам, перенимали отельные элементы их образа жизни, но никогда не стремились влиться в эту социальную группу, поскольку считали ее бесперспективной. В 1920-е и особенно в 1930-е гг. казалось, что планомерная борьба государства с частным предпринимательством завершится полным уничтожением последнего.

В послевоенные годы общественное настроение по отношению к предпринимателям изменилось. Обыватели видели, что, несмотря на репрессии, «теневики» не только выживают, но и процветают. Занятие подпольным предпринимательством, несмотря на все риски, связанные с ним, вновь стало привлекательным.

Параллельно изменению отношения к частникам росло их влияние на остальные социальные группы. В рассматриваемый период это влияние было еще достаточно ограниченным, поскольку «теневики» еще боялись открыто демонстрировать свои доходы. Однако уже материалы дела «Трикотажников» свидетельствуют о том, что «теневики» постепенно становятся законодателями моды в плане потребления различных товаров и услуг, проведения досуга и т. д. Несмотря на многочисленные попытки государства бороться с «пережитками буржуазного образа жизни», влияние «теневиков» будет возрастать на протяжении всего послевоенного периода.