В русских эпических сказках, полных жестоких и неожиданных поворотов, главной приманкой был яйцеобразный футляр с иглой Кощея. За ним уходили неустрашимые герои. Они претерпевали испытания и бросались в битвы, они готовы были даже на самопожертвование, ведь этот таинственный предмет открывал свободу сказочной красавице.

Традиция воссоздания мрачных фантомов, химер и недобрых колдунов, властвующих над миром, не осталась только лишь в сказаниях и народном лубке. Она переместилась в книги, ставшие проводниками опыта и средствами для изменения души.

Русская литература, начиная с Гоголя, населяла миры уже модернизированными пугающими фантомами, Виями, начальниками гномов, грозными адскими силами, которые не столько смертельно пугали, сколько хранили тайну своих прототипов или обстоятельств, их породивших.

«Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова — одно из самых таинственных и одновременно самых читаемых произведений советской литературы. На протяжении десятилетий оно остается своеобразным закрытым посланием. Несмотря на отказ автора от разговоров о прототипах и намеках, в действительности он такие намеки допускал, как только ввел в свою историю Князя мира сего, ставшего довольно популярным персонажем, и сопроводил его яркой и неслучайной свитой. В любом случае, даже если поверить авторским клятвам, Воланд, конечно же, был потомком гетевского Мефистофеля. Но разве только его? И разве контексты Гуно, Вагнера и Берлиоза были забыты автором, который явно был поклонником великой европейской музыки?

Это книга о тайне Воланда и Булгакова, который сам длительное время считался закрытой фигурой, опальным интеллигентским фрондером, которому удалось выжить в эпоху Сталина и уйти от многих потрясений, похоронив вместе с собой и свое особое послание.

Появление его инвективы пришлось только на начало лапидарных времен Брежнева, и потому самый мистический роман советской эпохи воспринимался исключительно как литературный текст, а не как карта Бен Ганна, которой требовалась расшифровка, иначе поиск сокровищ стал бы бессмыслен.

Сундук изобретательного чародея, приехавшего в Москву «из города Киева, из логова Виева», продолжает и сегодня хранить свои тайны, делая их притягательными, похожими на мудреные комбинации в цифровом замке сейфа.

При этом последний роман Булгакова для позднесоветского интеллигента стал особым этическим и нравственным ориентиром. Он был сродни тем темам, которые было принято обсуждать негласно и хранить на кухне.

Моя книга не касается тем, затронутых в работах Мариэтты Чудаковой еще в 1976 году, упоминавшей и «Историю сношений человека с дьяволом» М. А. Орлова, и статьи энциклопедии Брокгауза и Ефрона, посвященные потустороннему миру и различным деятелям этого пространства.

Она также обходит работы, издававшиеся как в СССР, России, так и за рубежом, хотя и близкие по контексту, но далекие по методам действия.[1]

Писатель, неблизкий советской власти, но, по правде сказать, получавший от нее не только пинки, но и некоторые привилегии и блага низовой номенклатуры, Булгаков был хорошо известен и безусловно имел репутацию писателя почти антисоветского. Кто-то даже видел в сарказме его профессора Преображенского сарказм и самого Булгакова.

В 1980 году, будучи еще студентом театрального училища имени Щукина, я стоял на очереди в нашей институтской библиотеке, чтобы прочесть роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Тогда вокруг него кипели страсти. Сам текст был завораживающим. Многослойным его делали не только авторские комментарии, но и неожиданные персонажи.

По прошествии почти тридцати лет я, вновь взяв в руки книгу и перечитав текст, с удивлением обнаружил, что я знаю прототипов романа, понимаю мотивации и очевидные мне знаки, которыми отмечены тропы текста.

Задыхаясь от своих открытий, я пустился в литературные и исторические штудии, окунулся в архивные тайны, к которым имею страсть. И, собственно, теперь, побывав за дверями булгаковского бестиария, или, точнее, криптохранилища, — ибо крипта, как сказал один мой знакомый, это основа всего, в переводе с греческого означает тайник или крытый подземный ход, — я рискую сообщить, что мне открылось.

В первоначальной версии роман Булгакова должен был называться «Князь тьмы». А в другом варианте — «Евангелие от Воланда». Очевидно, что этот персонаж и держит в своих руках ключи от всех дверей и имеет склонность быть невероятно живым. Запоминающийся образ долгие годы считался выдумкой. Потом появились различные версии о том, кто был прототипом этого персонажа. Однако только сейчас возможно сказать, что помимо прототипа общекультурного, что весьма важно, у Воланда был прототип реальный. Как, впрочем, и у тех, кто его окружал и противостоял. А те события, что иной раз кажутся фантастическими, в действительности были, и только авторская фантазия схоронила их под толщей эвфемизмов и наслоений.

Так как эта книга является своего рода комментарием к «Мастеру и Маргарите», то мы будем иногда обращаться к сюжету романа в формате либретто, пересказывая известное вкратце, ибо это не противоречит моему повествованию.

Найдутся те, кто оспорит все ниженаписанное. Ну что ж, одни книги пишутся для распространения знания или для услаждения глаза, другие — для разжигания споров. «Биография Воланда» принадлежит к последним.

И самое важное, кто же он — Воланд, из каких частей реальности скроен и с кого был сделан сей слепок?

Вот что пишет Мариэтта Чудакова: «Булгаков стремился вернуть слушателей к утраченной ими непосредственности восприятия как предварительному условию его полноты. Он хотел повернуть внимание слушателей (читателей как таковых не было — ибо читать роман Булгаков, кажется, в это время не давал никому) вглубь романа. Приведем слова Булгакова, запомнившиеся Ермолинскому: „…У Воланда никаких прототипов нет. Очень прошу тебя, имей это в виду“».

Это утверждение приходит к нам не из документов Булгакова, а из воспоминания его знакомого. Возможно, эта фраза и была произнесена автором «Мастера и Маргариты», а возможно, она — следствие сознания вспоминать многое из того, что мы называем парамнезия. Субъективность высказывания знакомого очевидна, но главной очевидностью является ткань самого романа, которая и есть первая реальность по отношению ко всем остальным.

В этом случае лучше исследовать сам текст, прибегая к проверенным фактам и документам, сопоставляя и рассматривая неслучайные мемуарные совпадения, чтобы таким образом приблизиться к прототипу Воланда и других персонажей, которые, несомненно, были, как, впрочем, и тот персонаж, со спора о котором начинается книга Булгакова.

Эта книга была закончена в Вальпургиеву ночь 2019 года.

«Невежды думают, что все рассказы о колдунах и чародеях, которые они слышат, невероятны. Безбожники и лжеученые не хотят признать то, что они видят, и, не зная причины того, что видят, отрицают виденное. А колдуны и чародеи смеются над ними по двум главным причинам: во-первых, чтобы отвести от себя подозрение, а во-вторых, чтобы обеспечить торжество царства Сатаны», — писал в 1580 году в «Демономании» Жан Боден.

Скрытность князя мира сего казалась в Средневековье аксиоматичной. Тогда были уверены: дьявол кроется в деталях, и из деталей он и состоит. Не тот, конечно, грубый пародийный черт, которому приписывают все людские искушения и провокации потустороннего мира, герой лубочных картинок русского базара, а настоящий дьявол — который оживал, к примеру, в отдельных гиперболизированных чертах героев Достоевского. Однако наряду с этими многогранными персонажами, дьявольскими в своих проявлениях, на протяжении и XIX, и XX века существовал все же и лукавый провокатор: особенно этот герой выписывался в литературе и был своего рода предвестником приближающегося апокалипсиса, который казался очевидным для части русских интеллектуалов, не принявших революцию или считавших ее катастрофой.

Именно о таком злом гении и плодах его пришествия и была написана книга Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Ведь в первоначальной версии роман должен был называться «Князь тьмы». А в другом варианте даже «Евангелие от Воланда». Злокозненный персонаж является двигателем сюжета, он держит в своих руках ключи от всех поворотных дверей и имеет склонность быть невероятно живым. Более того, и Иешуа, и уж тем более ригорист Мастер уступают Воланду в яркости и динамизме. Не говоря уже о его очевидном мрачном красноречии, превосходящем любых других героев романа.

Автор порой и сам подозревался советской ортодоксальной критикой в том, что он посланец темных сил белого движения. Ему прямо говорили о том, что прорывалось в его «Беге», «Днях Турбиных».

Один из бесноватых столпов Российской ассоциации пролетарских писателей Владимир Киршон писал, что в пьесах Булгакова «было продемонстрировано наступление буржуазного крыла драматургии».

Возможно, коллективные нападения в советской прессе и породили мрачноватое ощущение жизни и сарказм, которые отразились и в последнем романе автора? А может быть, именно они вели его гораздо глубже — к омуту забвенья, который был утешением в трудные часы жизни?

21 апреля 1929 года, накануне дня рождения Ленина и в преддверии Пасхи, журнал «Огонек» поместил на своей первой странице фотографию группы людей, столпившихся возле одного из последних открытых торговцев Библией и Евангелием. «Еще торгуют опиумом в СТРАНЕ СОВЕТОВ» — гласила надпись под снимком.

Ленин называл религию «родом духовной сивухи». Но еще чаще советские газеты и журналы вспоминали фразу Маркса: «Религия — опиум народа». Вот и Остап Бендер, обращаясь в «Двенадцати стульях» к отцу Федору, вопрошал: «Почем опиум для народа?»

Советская власть, часто цитировавшая этот афоризм в уличных лозунгах и эпиграфах к атеистическим статьям, считала, что впервые он был сформулирован классиком коммунистического будущего в работе «К критике гегелевской философии права» 1843 года, напечатанной в «Новой рейнской газете». Истина же, как часто это бывало с советскими пропагандистскими афоризмами, была с ними не в ладах и открывалась в далекой от религии области. И высоколобым большевистским начетникам пришлось бы признать, что первая подобная метафора была придумана автором предельно жестких эротических романов — маркизом де Садом в его «Жюльетте, или успехах порока», книге, посвященной свободе секса, свингерству и различным формам половых удовольствий. Весь текст произведения де Сада наполнен торжествующим насилием и фантастическими оргиями.

Правда, под опиумом там подразумевалась не религия, а отношение к власти. Персонаж де Сада заключает: «Вы кормите народ опиумом, чтобы, одурманенный, он не чувствовал своих бед, виновником которых являетесь вы сами. Вот почему там, где вы царствуете, нет заведений, которые могли бы дать отечеству великих людей; знания не вознаграждаются, а коль скоро в мудрости нет ни чести, ни выгоды, никто не стремится к ней»[3].

Садистские художественные аллюзии вряд ли учитывались авторами антирелигиозной пропаганды. Но одно было очевидно: в стране, только что пережившей Мировую и Гражданскую войны, где было много увечий физических и душевных, тема такого «антидепрессанта», как опиум, была понятна и, вероятно, остра. Именно опиум и производный от него морфий становятся одними из тех веществ, которые активно потребляли тогда не только склонные к такому «удовольствию» простолюдины и богема, но и даже профессиональные врачи.

«Из, по меньшей мере, десятка медицинских учреждений, в которых мне приходилось работать в годы войны и последнее время, я не помню ни одного, где я не сталкивался бы с морфинистами из числа персонала»[4] — писал в своем исследовании Горовой-Шалтан.

Именно о таком печальном опыте повествует Булгаков в рассказе «Морфий» в номерах от 9, 17 и 23 декабря 1927 года в журнале «Медицинский работник». Описание наркомании, приводящееся там, носило очень живой характер и могло бы стать предупреждением и назиданием. Истина заключалась в том, что автор имел представление об этом не на словах.

«Михаил был морфинистом, и иногда ночью после укола, который он делал себе сам, ему становилось плохо, он умирал, — писал в своих мемуарах муж сестры Булгакова Леонид Карум, — к утру он выздоравливал, однако чувствовал себя до вечера плохо. Но после обеда у него был прием, и жизнь восстанавливалась. Иногда же ночью его давили кошмары. Он вскакивал с постели и гнался за призраками. Может быть, отсюда и стал в своих произведениях смешивать реальную жизнь с фантастикой»[5].

Упоминания об этих увлечениях и сейчас будоражат литературоведческую среду, а порой воспринимаются как гнусный навет на автора, который действительно дал для этого почву своим реалистическим воспроизведением быта и состояний наркомана в рассказе «Морфий». Булгаков так мастерки очертил описание наркотических ступеней, что не осталось никакого сомнения, что он сам прошел через это.

И эти подробности впечатляют: «Первая минута: ощущение прикосновения к шее. Это прикосновение становится теплым и расширяется. Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности. Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются. Это высшая точка проявления духовной силы человека. И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием. В самом деле: куда, к черту, годится человек, если малейшая невралгийка может выбить его совершенно из седла»!

Но наука вещь точная, и она часто исследует те самые детали дьявола, с которых начался наш разговор. В 2015 году итальянские и израильские химики решили проанализировать рукопись «Мастер и Маргарита» с точки зрения имеющихся на ее страницах химических веществ и человеческих выделений. Были взяты самые разнообразные и доступные авторские страницы, из архива в РГБ, из частных коллекций и тех черновиков, что были проданы во время аукциона «На Никитском» в 2014 году.

Надо сказать, что ученые и раньше обращали внимание на наркотический аспект в работах Булгакова. Вот, например, Виктория Тишлер, анализируя рассказ «Морфий», резюмирует свои впечатления в форме сугубого моралите:

Но в итальянско-израильской работе 2015 года на первый план выходило именно изучение следов автора, каковыми ранее вряд ли кто-либо занимался.

Из бумаги, на которой писались черновики, микрогранулы подвергли газожидкостной хроматографии и масс-спектрометрии. Эти методы считаются предельно объективными и зарекомендовали себя в криминалистических экспертизах. Уже первые результаты анализа страниц показали, что квадратный сантиметр почти каждого из архивных листов содержал различное количество морфина (морфия) — одного из алкалоидов опия.

Впервые вещество из опиума выделил в 1804 году немецкий фармаколог Фридрих Сертюрнер. Название препарат получил от имени древнегреческого бога сновидений Морфея, сына бога сна Гипноса. Но в этот период времени вне медицины наркотик употреблялся лишь самоубийцами как сильнодействующий яд.

Повальному увлечению морфином способствовало изобретение Александром Вудом в 1853 году инъекционной иглы. И сегодня препарат продолжает использоваться в медицине для снятия сильной боли.

Булгаков как медик прибегал к инъекциям его во времена Гражданской войны, когда находился в Вязьме. Однако длительное время считалось, что он смог избавиться от наркотической зависимости: он сам признавал за собой этот порок, который и описал в рассказе «Морфий». И вот ученые обнаружили, что подозрения были небеспочвенны.

Газожидкостная хроматография показала, что количество морфия на страницах рукописи Булгакова варьировалось от 2 до 100 нанограмм. Попадание наркотика на бумагу могло происходить лишь двумя способами — либо с послюнявленного пальца изо рта, либо непосредственно с пальца, с выделениями. Таким образом, было выявлено наличие морфина, и 6-моноацетилморфина (C19H21NO4) — продукта его распада, который образуется в ходе обмена веществ в организме человека, регулярно принимающего наркотик[7].

Возможно, вызовет удивление тот факт, что следы морфия сохранились со столь далекого времени. Но подобного рода стойкость вещества на бумаге была вызвана тем, что в ту эпоху при ее изготовлении еще не применялся хлор, способный затруднить, а то и вовсе уничтожить всяческие следы наркотика.

На всем протяжении рукописи количество содержащегося морфия на страницах меняется. Вначале он почти отсутствует, но постепенно по мере написания его количество увеличивается. Было отмечено, что содержание морфия также падает там, где начинается сюжетная линия Иешуа.

Самыми наркотическими стали страница плана романа и страница главы «Поединок между профессором и поэтом». Некоторые страницы мистических глав указывают на непрерывное потребление автором морфия. Оно взлетает особенно в тех резких главах, где воображение поднимается до непревзойденных пиков, как, например, в «Великом бале Сатаны».

Потребление наркотических веществ нисколько не умаляет таланта автора. Вспомним, что классик английской поэзии Сэмюэл Кольридж, балансируя на грани реальности и фантастического сна, под действием опиума, с помощью которого боролся с физической болью от дизентерии, создал поэму «Кубла-хан», ставшую иконой английской и американской культур. В XIX веке потребление опиума было распространено в среде богемы: Бодлер и Дюма прибегали к этому препарату.

Может возникнуть справедливый вопрос: а есть смысл в опасной фармакопее искать источник вдохновения автора? Не принижаем ли мы творческий метод, талант, в конце концов законную диффузию фантазии, мастерства и житейского опыта? Отнюдь! Этот момент придает образу автора заостренность и неоднозначность. Тем более, что одним из главных персонажей его романа был Воланд, которому авторская химия, возможно, добавила адской значительности, парадоксальности в выводах и подлинной мрачности всепонимающего посланца тьмы.

Визит в Москву предполагал невероятные встречи и еще более невероятные последствия этих встреч в самых невероятных местах и самые невероятные для СССР темы бесед. Самая важная из них и самая первая оказалась посвящена факту существования Иисуса Христа. И этот вопрос, как мы увидим, был острым не только для слушателей Князя тьмы, так и для автора.

Но так как вопрос об историчности бога служит завязкой романа, будем считать его принципиальным. С него Воланд начинает свою миссию в Москве. И следовательно, вопрос является кардинальным для всего романа и понимания его тайного смысла, выходящего за пределы литературного поучения.

Роман «Мастер и Маргарита» открывается сценой на Патриарших прудах, которая происходит жарким весенним вечером. Тогда два литератора — Берлиоз и Иван Бездомный погружаются в эмоциональный спор о свежем произведении Ивана, который написал по заказу советского журнала антирелигиозную поэму об Иисусе Христе. Жаркое обсуждение, на фоне которого и появляется Воланд, сопровождается немыслимыми эскападами эрудита Берлиоза, как будто сыплющего цитатами из «Золотой ветви» Фрэзера или атеистических произведений революционера и борца с религией Николая Морозова[9].

Этот обмен мнениями становится важным стержнем романа, и с него начинается диалог с Воландом. А предваряется принципиальный спор сакраментальным вопросом незнакомца:

— Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? — спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.

— Нет, вы не ослышались, — учтиво ответил Берлиоз, — именно это я и говорил.

Почему Воланда заинтересовал вопрос о существовании Иисуса Христа? Возможно, потому что это существование как бинарная оппозиция предполагает и наличие антихриста, и, конечно, дьявола, которому посвящено седьмое доказательство — доказательство, следовательно, самого Воланда.

И если для Берлиоза и Бездомного вопрос об историчности Иисуса Христа скорее дань политической номенклатуре времени, следование партийному заказу, то для автора — Михаила Булгакова — он имеет и моральную сторону. Его отец, преподаватель Киевской духовной академии, доктор богословия Афанасий Булгаков был тем, кто не просто верил, но и даже и не сомневался в историчности событий, описанных в Евангелиях. Лауреат Макарьевской премии, присуждавшейся Святейшим Синодом, он был образцом просвещенного консерватизма. И, несомненно, сын испытал его влияние.

Зерна спора трех булгаковских персонажей были посеяны еще в середине XIX века философом Тюбингенской школы Давидом Штраусом в «Жизни Иисуса». Это был один из видных мыслителей, сторонник учения Гегеля, рационалист и философ, сомневавшийся в божественности Иисуса, непорочном зачатии, воскресении, вознесении. Поклонницей его таланта и идей была Алиса Гессенская, мать русской императрицы Александры Федоровны.

И хотя Штраус и жил в среде несомненно религиозной, но воспринимал ее как дань традиции, а религию видел как набор рабочих идей для обсуждения, и не более того.

Именно это положение и родило рациональный скепсис Штрауса. Опора на логические заключения приводила ученого к неразрешимым вопросам. Он писал: «Чудесный элемент в рассказе о насыщении народа сводится к тому, что Иисус кусками преломленных им пяти (семи) хлебов и двух (нескольких) рыбок насытил 5000 или 4000 человек, не считая женщин и детей, и что после насыщения такого множества людей набралось несъеденных остатков хлеба и рыбы — в одном случае 12, а в другом — 7 полных коробов или корзин, то есть осталось значительно больше того количества, которое имелось первоначально, до раздела. Но мы, со своей стороны, сомневаемся, можно ли быть очевидцем невероятного и невозможного происшествия. Пытаясь выяснить себе это дело и, в частности, определить момент чудесного размножения хлебов, мы прежде всего видим, что хлебы, предназначенные для насыщения народа, прошли до поступления в желудок алчущих людей три ряда рук: из рук Иисуса они перешли в руки алчущего народа, и чудо размножения хлебов могло сотвориться на любом из этих трех этапов. Если хлебы не размножились уже до перехода в руки алчущих, то раздавать их приходилось ученикам по малым крошкам, так как хлебов было пять штук, а народа было свыше 5000 душ»[10].

Анализируя эти чудеса, Штраус выяснял, из каких восточных религий и учений они могли бы прийти в христианство. Что стало причиной невозможных событий и где искать источники очевидных преувеличений, имеющихся в текстах евангелий?

«В герое биографии, — писал Штраус в своей „Жизни Иисуса“, — мы большей частью видим человека совершенного и цельного; но лицо, которое, с одной стороны, является человеком, а с другой — существом высшим, сыном богов или сыном Божьим, лицо, рожденное от матери-человека, но зачатое не от человека-отца, такое лицо мы отнесем к области мифа и поэтического творчества и не подумаем всерьез обратить его в объект исторического повествования»[11]. «Кто пожелает рассматривать церковного Христа под биографическим углом зрения и описать его жизнь в форме биографии, тот неминуемо убедится в том, что форма не соответствует содержанию. Христос церковный не может служить объектом для биографии, а биография не представляется той формой, которая пригодна для описания деяний церковного Христа. Понятие „жизнь Иисуса“ является понятием не только современным, но и противоречивым»[12].

Тогда критически настроенный к христианству ученый полагал, что три из Евангелий написаны в начале II века, они не аутентичны, а Евангелие от Иоанна — вообще во второй половине II века. И следовательно, они не являются прямыми свидетельствами о событиях. Под сомнение ставился и триумфальный въезд Иисуса в Иерусалим, так как он в первый раз посещал этот город и уж точно не был известен в столице Израиля. И конечно же, — и непорочное зачатие замужней Марии, и само воскресение погубленного на кресте Бога.

Другой исследователь, француз Эрнест Ренан в «Жизни Иисуса», напротив, не сомневался в существовании Христа, но считал его не богом, а великим стоиком, носителем высоких моральных качеств и историческим персонажем.

Вот суть его мнения: «Я уже сказал и повторяю: если бы при составлении жизнеописания Иисуса пользоваться лишь достоверными сведениями, то пришлось бы ограничиться несколькими строками. Он существовал. Он был из Назарета в Галилее. Он увлекал Своими проповедями и высказывал Своим ученикам афоризмы, глубоко запечатлевшиеся в памяти. Главными из его учеников были Кифа и Иоанн, сын Заведеев. Он возбудил ненависть правоверных евреев, которые решили предать Его смерти через Понтия Пилата, бывшего тогда прокуратором Иудеи. Он был распят вне ворот города. Некоторое время спустя стали верить, что Он воскрес. Вот все, что мы знали бы достоверно — даже в том случае, если бы Евангелия не существовали или были подложны — на основании источников, подлинность и дата которых несомненны, напр., очевидно подлинных посланий св. Павла, послания к евреям, Апокалипсиса и других, всеми принятых текстов».[13]

В сущности, позиций Штрауса и Ренана придерживаются и Берлиоз с Бездомным. В черновиках романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» есть указания и на авторитетные иностранные имена: «Следует признать, что редактор был образован. В речи его, как пузыри на воде, вскакивали имена не только Штрауса и Ренана…»[14]

К тому же Булгаков открыто комментирует позицию персонажей. «Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем — простые выдумки, самый обыкновенный миф». Берлиоз укоряет Бездомного: «А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!»

Со второй половины XIX века главные пункты общественного спора, связанные с историчностью Иисуса, приобретают дуэльный характер. Им придает актуальности выход исследований Дарвина — «Происхождение видов» в 1859 году и «Происхождение человека и половой подбор» в 1871-м, — фактически ставящих крест на мифологии Книги Бытия, повествующей о создании человека и животного мира в райских кущах.

Но еще более радикально высказывается Фридрих Ницше, властитель дум европейских интеллектуалов. В 1886 году в пятой части «Веселой науки» он провозглашает: «Величайшее из событий новейшего времени — Бог мертв, вера в христианского Бога сделалась неправдоподобной — начинает отбрасывать теперь свою тень на Европу» (афоризм 343). Обращение к этой тени согласуется с тенью «Призрака коммунизма» из «Манифеста» Маркса и Энгельса.

Вождь мирового пролетариата, пророк коммунизма и основатель СССР Ленин уже провозглашал: «Марксизм есть материализм. Он говорит: надо уметь бороться с религией, а для этого надо материалистически объяснить источник веры и религии у масс»[15]. Ему вторил первый народный комиссар просвещения СССР Анатолий Луначарский, написавший инструктивную книгу «Почему нельзя верить в бога».

В СССР дискуссия «А был ли Христос?» из сферы религиозной и гуманитарной перемещается в плоскость политическую. Это важный пункт в период становления Советского государства, провозгласившего научный атеизм своей государственной политикой. Пропаганда, развернувшаяся в советских изданиях, принимала самые разнообразные и весьма жесткие формы. Особенно на страницах сатирического журнала «Безбожник у станка», где художниками работали друзья Булгакова. Здесь, следуя известной формуле Гегеля, все подвергалось сомнению: и историчность Иисуса, и историчность Иуды, и историчность Нового Завета. Советская власть требовала и от своего, и от мирового христианства: предъявите документы!

Но ведь такие документы и доказательства как будто бы были. Их нашли уже в глубокой древности и за много веков до сомнения и развенчания. Инициатива в их поиске принадлежала епископу Иерусалимскому Макарию.

Пожалуй, один из принципиальных детективов человечества — это вопрос установления физического существования Иисуса Христа, вопрос о подлинности дела жесткого убийства, произведенного римской администрацией Иудеи. Расследование этого события имело глубокий смысл в начальный момент христианства.

Вот почему в 314 году иерусалимский епископ Макарий решает открыть место, где происходили события в финале земной жизни Христа. Но только в 325 году на Никейском соборе он получает от императора Константина все необходимые широкие полномочия, вплоть до сноса языческих храмов, если таковые потребуются. Кроме того, епископу поручалось совершить обряд очищения в тех самых местах, которые им будут определены как места страстей Господних и его первоначального упокоения.

Именно Макарий определяет точку распятия, где сегодня находится храм Гроба Господня. На тот момент там возвышался построенный еще при императоре Адриане храм Афродиты-Венеры. Выбор под снос храма был драматичен для императора Константина. По легенде, от Венеры-Афродиты произошел род Цезарей. Богиня считалась покровительницей императоров и защитницей римского народа.

Сооружение храма относилось к эпохе императора Публия Элия Траяна Адриана, который после подавления восстания Бар-Кохбы на месте разрушенного Иерусалима возводил совершенно римский город. Он назвал его Элия Капитолина, включив в него часть своего имени. А Капитолиной город назывался в честь бога — Юпитера Капитолийского. Этот строительный проект отмечал двадцатилетний юбилей триумфального правления эталонного римского императора. Недалеко от храма Венеры была воздвигнута и статуя самого Юпитера.

Кроме того, храм имел характер мемориала победы над еврейским государством. На монетах эпохи Антонина Пия, чеканившихся в Элии Капитолине, сохранилось изображение статуи Венеры из того самого храма, который намечал снести Макарий. Правая нога богини попирала лежащего человека — это был образ раздавленной Иудеи.

Византийский историк Евсевий Кесарийский называл этот храм «мрачной обителью мертвых идолов, тайником сладострастного демона любви».

Выбор места возможного распятия, как считалось позднее, не был бесспорен. И уже тогда его подверг критике именно Евсевий Кесарийский. Однако логика в действиях иерусалимского епископа все же была и сопровождалась весомым фактом — одобрением императора Константина. Правитель согласился со сносом языческого храма, под которым Макарий рассчитывал обнаружить гору и погост.

Они там действительно были.

Кладбище оказалось похоже на одно из тех скальных захоронений, что и сегодня можно увидеть со стен древнего Иерусалима у подножья Масличной горы или прямо в породах вокруг города.

Но обнаружив могилы, Макарий столкнулся с вопросом: а какая из них именно та, в которую было принесено тело распятого Христа? В окрестностях за стенами города было обнаружено на тот момент 900 гробниц, близких по времени к началу эры. Но Макарий остановится на пещере-склепе с круглой плитой, которая, задвигаясь, закрывала вход в усыпальницу. Путеводным для епископа оказалось указание на то, что место упокоения было предоставлено состоятельным жителем Иерусалима Иосифом Аримафейским как часть семейного, а то и личного погребального пространства. И это сооружение действительно относилось к I веку империи, и его особенности подтверждали высокий статус владельца.

На этапе окончательного установления Макарий обратился к словам из Евангелия от Матфея: «И, взяв тело, Иосиф обвил его чистою плащаницею. И положил его в новом своем гробе, который высек он в скале; и привалив большой камень к двери гроба, удалился» (Мф. 27:57).

Греческий глагол в тексте Евангелия от Матфея намекал на то, что вход в склеп был с приваливаемым или прикатываемым камнем. Количество таковых погребений было значительно меньше: только четыре из обнаруженных имели крышки, соответствующие описанию евангелиста. Помимо прямого свидетельства Макарий опирался и на более поздние. Так, для него было важно, что, например, Кирилл Иерусалимский (около 348 г.) упоминал именно о такой гробнице в своих проповедях.

И хотя открытие важного места было громогласно провозглашено, элемент субъективности в его обнаружении все же присутствовал. Это привело к тому, что и сегодня имеются семь различных альтернативных Голгоф, шесть из них находятся вне стен древнего Иерусалима.

Но крупный современный археолог Джоан Тейлор, проводившая раскопки в том числе и в храме Гроба Господня, считает: «Нет ничего, что было бы сказано любым — абсолютным или категорическим образом против традиционного места могилы Иисуса, являющегося подлинным. Я все же еще указала бы, что это остается любопытно тем, что никакой христианский источник перед Константином не отметил произошедшее соединение Храма Венеры и места погребения Иисуса. Удобство местоположения для технического строительства здания Константином первоначально кажется подозрительным, поскольку это было бы самым простым, вместо того чтобы построить новую христианскую базилику с ее смежными внутренними дворами на самой территории храма Венеры…»

Разъясняя эту позицию, Тейлор добавляет: «Византийские христиане сочли бы недавно показанное соединение выразительным признаком намерения Адриана уничтожить память о местах, важных для христианской истории. Иероним написал своему другу Павлину Ноланскому, что Адриан поместил „статую Юпитера на месте могилы и мраморную статую Венеры на скале креста“, чтобы загрязнить „наши святые места (так, чтобы) они могли лишить нас нашей веры в Страсть и Воскресение“» (Иероним 58.3)[16].

Нам же любопытен этот момент именно тем, что отец Михаила Булгакова Афанасий Иванович переводил Иеронима и, думается, был в курсе этого важного для христианина пассажа, связанного со святынями.

В 2016 году, когда происходили реставрационные работы святой Кувуклии в толще древней горы, на которой стоит храм Гроба Господня, был обнаружен древний туннель. Он тянется на десятки метров и ведет под место признанного нахождения гробницы Христа. В конце подземный ход поднимается вертикальной шахтой прямо к Кувуклии. Возможно, во времена римского террора христиане втайне продолжали посещать место упокоения Христа, и это еще одно указание на верность выбора епископа Макария.

Удивительно, но мать императора Константина Флавия Юлия Елена, более известная как святая Елена, не принимала участия в раскопках погоста. Она приехала в Иерусалим годом позже. Причиной ее путешествия считают вещий сон, «в котором ей повелевалось отправиться в Иерусалим и вывести на свет божественные места, закрытые нечестивыми». По другим источникам, ее сын император Константин отправил мать на поиски важнейших реликвий. И хотя само место страстей было идентифицировано Макарием, миссия святой Елены имела особый характер — императрица-христианка должна была своими глазами увидеть главные святыни учения и собрать важнейшие реликвии и артефакты, которые могли бы стать подтверждением физического существования Иисуса Христа.

Так же как и Макарий, Елена производит расследование и разыскание событий и мест, связанных с жизнью Христа. К очевидным святыням принадлежал крест, на котором и был распят основатель религии. Поиски орудия казни стали принципиальным моментом миссии Елены. И в этом ей помогли как епископ Макарий, так и некий еврей Иуда Кириак. По легенде, последний якобы скрывал этот крест, так как он мог стать доказательством превосходства христиан над иудеями. Однако Елена подвергла его пыткам, поместив на неделю на дно колодца и оставив без пищи. После такого давления она получила-таки указание, где находится святыня.

Далее на этом месте Елена производит раскопки и находит резервуар. Сегодня там расположен храм Обретения Животворящего Креста, храм святой равноапостольной Елены. В мелком подземном озере императрица обнаруживает три креста. И теперь необходимо было опознать, какой же из крестов настоящий, так как на двух из них, согласно Евангелию, распяли еще двух разбойников. Выход оказался простым: к одному из крестов была прибита табличка с титулом Христа, общепринято называемый титулус круцис, на котором по латыни, по-гречески и на арамейском языке было написано «Иисус Христос царь иудейский». Об этом событии упоминает Амвросий Медиоланский: «Но знамение победы Христовой не могло исчезнуть: [она] приходит в сомнение как женщина, но Дух Святой уверяет ее, что два разбойника распяты были со Христом. Потому ищет она среднее древо, поскольку кресты случайно могли быть перепутаны. Уточняет по Евангелию и находит, что на среднем кресте сделана была надпись (titulus): Иисус Назорей, Царь Иудейский. По этой надписи нашла она спасительный крест. Пилат на требование иудеев ответил: что я написал, то написал, то есть я написал не то, что вам нравится, но что могли бы познать и времена будущие; писал я не для вас, но для потомственных веков, и словно бы так сказал: чтобы Елена, читая это, познала крест Господень. Найдя надпись, поклонилась Царю, а не древу, как язычники, заблуждаясь, суемудрствуют. Поклонилась висевшему на древе, обозначенному в надписи поклонилась… Искала гвоздей, которыми Господь распят был, и, обретя, один из них употребила в узду, а другой — в диадему: один — для красоты, а другой — для проявления своей веры и благочестия» (PL, 16, 1400–1402).

Этот знаменитый титул Христа, вместе с гвоздем распятия, шипами тернового венца и пальцем апостола Фомы святая Елена увозит с собой в Рим. По легенде, она помещает его в храме Santa Croce in Gerusalemme (Святого креста Иерусалимского). Табличка размером 25 × 14 сантиметров и толщиной 2,6 сантиметра содержит надпись на латыни, греческом и еврейском, причем все в обратную сторону: «Иисус Назорей, царь Иудейский».

Дощечка была замурована в стену храма и находилась под мозаикой. Ее новое появление относится к 1492 году, когда во время ремонта реликвию извлекают из стены.

Легенда титула длительное время не подвергалась сомнению. Но в XIX веке табличку, которая и сегодня находится в римском храме, стали считать средневековой подделкой.

В 1997 году титул Креста стал предметом нового изучения и сенсационных заявлений. Немецкий историк Хесеман, решившись проверить правильность датировки таблички, заявил, что это именно тот самый титул, что и был на кресте Христа. Он исходил из того, что если бы табличка была сфабрикована, то, скорее всего, порядок разноязыких надписей на ней соответствовал бы тому, что приводится в каноническом Евангелии от Иоанна (19:20). В ныне существующем же титуле порядок иной: самая высокая надпись по-еврейски, затем по-латыни и нижняя по-гречески. Хесеман был уверен, что средневековый фальсификатор не стал бы противоречить легко проверяемому по Евангелиям свидетельству. А вот аутентичный текст таблички, созданный по повелению Пилата, мог быть именно таковым.

Однако в Евангелии от Луки (Лк 23:28) сообщается о другой последовательности языков титула. И кроме того, в надписи из собора Санта-Кроче используется древнееврейский язык. Именно это указывает на то, что средневековый изготовитель титула не знал, что еврейская надпись на кресте, о которой упоминают и Лука, и Иоанн, на самом деле означает, что она была написана по-арамейски, на разговорном языке евреев первого века. Видимо, оригинальный Титулус Креста, привезенный святой Еленой, не сохранился.

Кроме титула, императрица отправила в Константинополь многие другие святыни, найденные в Иерусалиме. Так было положено начало храму-мемориалу, фактически музею Иисуса Христа, которым становится часовня императорского дворца Вуколеон.

Этот реликварий постепенно дополняется святынями уже стараниями других императоров Византии. Их обозрение было доступно христианам в построенной в 864 году в дворцовой церкви византийских императоров — в храме Богоматери Фаросской. О том, что там содержалось, мы знаем из описи, составленной в 1200 году хранителем этих святынь Николаем Месаритом. Это Терновый венец, Гвоздь Распятия, Ошейник Христа, Погребальные пелены, Полотенце, которым Христос вытер ноги апостолам, Копье, Багряница, Трость, Сандалии Господни, Камень от Гроба. Кроме перечисленных десяти реликвий, в храме находились нерукотворные образы Иисуса Христа: на полотне — Мандилион и на черепице — Керамион. Среди других предметов Фаросского храма назывались два фрагмента честного креста, а также сосуд с его кровью, части мафория, пояса, обуви Богоматери[17].

Подробные описания важных находок оставил и крестоносец Робер де Клари. Вот что он сообщал об этом своеобразном музее Христа, находившемся внутри Храма Богоматери Фаросской: «Внутри этой церкви нашли много богатых святынь; там нашли два куска креста господня толщиной с человеческую ногу, а длиной около полутуазы и потом там нашли железный наконечник от копья, которым прободен был наш Господь в бок…», «и два гвоздя, которыми были прибиты его руки и ноги; а потом в одном хрустальном сосуде нашли большую часть пролитой им крови; и там нашли также тунику, в которую он был одет и которую с него сняли, когда его вели на гору Голгофу; и потом там нашли благословенный венец, которым он был коронован и который имел такие острые колючки из морского тростника, как кончик железного шила. А потом нашли там часть одеяния пресвятой девы, и голову монсеньора св. Иоанна Крестителя, и столько других богатых реликвий, что я просто не смог бы вам их перечислить или поведать вам все по истине»[18]. «И среди этих прочих чудес был там еще один монастырь, который назывался именем святой девы Марии Влахернской; в этом монастыре был саван, которым был обернут наш Господь; этот саван приоткрывали каждую пятницу, так что можно было хорошо видеть лик нашего Господа…»[19]

Эти строки были написаны уже после того, как рыцари Четвертого крестового похода в 1204 году захватили все реликвии Фаросского храма. Завоеватели Константинополя передали реликвии провозглашенному ими новому императору Генриху I.

В Константинополе святыни христианства находились еще 43 года. Правда, новые властители города уже с самого начала правления стали использовать реликвии в качестве залога для материальной помощи, и сокровища Фаросской церкви стали отправляться на запад. Адресаты их отправлений находились во Фландрии, Венеции и Франции.

Самое радикальное решение произошло при крестоносском императоре — Балдуине II. Терновый венец был заложен им богатому венецианскому патрицию Николо Квирино за 13 134 иперпера и находился уже в соборе святого Марка, ожидая выкупа. Но он пришел не из Константинополя, а из Парижа. Святыню перекупил король Франции Людовик Святой. Он хотел соединить духовный венец Христа с королевским. Сама эта идея настолько вдохновила его, что Людовик решает перекупить и все остальные реликвии из Константинополя. Переговоры с императором Балдуином II оказались продуктивными, и в 1247 году была оформлена купчая. Вот перечисление этих предметов, оставленное в этом мистическом документе:

Драгоценные предметы были помещены королем Франции в часовню Сент-Шапель. Она должна была стать всехристианским реликварием и сделать Париж центром паломничества, новым Иерусалимом, а Людовика Святого — всемирным ревнителем христианства, образцом благочестия, духовным наследником Константина Великого и святой Елены.

Предметы были помещены в особый ларец Grande Chasse на втором ярусе алтаря-кивория и должны были быть показаны верующим в дни торжественных церемоний.

Эта христианская идиллия могла бы существовать и ныне. Но 12 ноября 1793 года святыни из Сент-Шапель были на телегах доставлены в революционный Конвент, который провозглашал: «Отечество в опасности!» Революционеры предложили отправить многие физические доказательства на переплавку. Речь шла в первую очередь о драгоценных реликвариях, в которых хранились материальные свидетельства об Иисусе Христе. После оживленной дискуссии часть ценностей все же передается на изучение в Национальную библиотеку, часть переплавливается в звонкую монету, а остальные в буквальном смысле выбрасываются на свалку и затем бесследно исчезают. Лишь несколько из них сегодня мы можем увидеть в соборе Парижской Богоматери: это Терновый венец, фрагмент Святого древа и гвоздь Распятия.

К слову сказать, среди святынь, проданных Балдуином II Людовику, мы не найдем плащаницу с образом Христа, а она вполне могла демонстрироваться в Фаросском храме в Константинополе и, по-видимому, была главной действующей святыней великой пятницы Страстной недели. След плащаницы затерялся после взятия Константинополя крестоносцами, и сегодня полагают, что, возможно, это именно она находится в Турине.

В Италии, как и в Советской России, борьба вокруг имени Христа накалила общество до того, что король Виктор Эммануил Савойский вынужден был спрятать в секретное хранилище реликвию, так как была угроза ее физического уничтожения членами компартии или анархистами.

Но в начале 1931 года, когда Михаил Булгаков работает над второй редакцией романа, вокруг Туринской плащаницы развернулась целая компания. Ее центральный вопрос очевиден: является ли в самом деле четырехметровый отрез древней ткани проявлением веры, создавшей его как имитацию реликвии или все же реликвией реального Иисуса? Доказательство подлинности савана, в который, по легенде, святой Иосиф Аримафейский завернул тело Иисуса, снятого с креста, стало делом чести короля Виктора Эммануила Савойского, предложившего сделать новые снимки святыни.

Для этой работы был приглашен известный портретист и хозяин фотоателье Fotografia nazionale del cav. Джузеппе Энри. У исследовательской и художественной акции было несколько причин.

Во-первых, в мае 1931 года в связи с бракосочетанием Умберто Пьемонтского и Марии Бельгийской по решению кардинала Маурильо Фоскатти в туринском соборе Иоанна Крестителя на целый месяц выставлялась реликвия савойской династии. В этот период здесь и могли быть созданы идеальные технические возможности для повторного фотографирования. Во-вторых, оригинальная затея была следствием недоверия части исследователей к автору первых снимков — Секондо Пиа, сделанных в 1891 году и вызвавших необычайный ажиотаж. Его причина крылась в том, что лицо на Плащанице полностью соответствовало традиционной иконографии Иисуса Христа, подвергнутого не только бичеванию и распятию, но и несшего на голове терновый венец.

Имелись подозрения, что автор первых снимков подделал некоторые детали, чтобы придать фотографиям сенсационный эффект объемного, почти голографического изображения на негативе. Утверждали, что это результат хитрой ретуши, которой автор подправил исходник. И действительно: как объяснить, что бледный образ после фотографирования стал невероятно четким?

Работа Джузеппе Энри проходила в период с 3 по 24 мая 1931 года. В качестве свидетелей были приглашены и первый автор — Секондо Пиа, и члены Французской академии наук, и главный хирург больницы Святого Иосифа в Париже Пьер Барбэ. Материалом для съемки стали стеклянные пластины с ортохроматической эмульсией, чувствительные к синим и зеленым элементам белого света (спектра) и нечувствительные к красному. На этот раз фотографу предоставлялась уникальная возможность отснять Плащаницу без защитного стеклянного экрана. Энри сделал по три снимка лица, спины, ран запястий и текстуры ткани.

Автор отдавал себе отчет и в том, что его фотографии могут стать предметом поклонения и самым современным средством религиозной пропаганды. Об этом Энри счел возможным упомянуть в своей книге «La Santa Sindone, rivelata dalla fotografia»[22]. В целом съемка подтвердила истинность первых снимков Секондо Пиа. А католик-хирург Пьер Барбэ заявил, что все имеющиеся на силуэте, запечатленном на ткани, раны полностью соответствуют евангельским описаниям.

Что это значило? А вот что: на плащанице отчетлив удар, нанесенный в правый бок. Эта рана находится в 10 сантиметрах напротив сердца: между пятым и шестым ребрами. Ее мог оставить удар ланцетным копьем. И такой удар действительно описывается в Евангелии от Иоанна: «один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода» (Ин. 19:34).

Вероятно, ланцетное копье сегодня хранится в Риме в базилике святого Петра. Видимо еще со времен святой Елены оно помещалось в храме Гроба Господня в существовавшем тогда портике базилики равноапостольного императора Константина. Однако уже в конце VII века копье также находится в Фаросской церкви и лишь после турецкого завоевания Константинополя было подарено Папе Иннокентию VIII султаном Баязидом II[23].

Одно очевидно: и Плащаница, и Копье Лонгина, и часть романа «Мастер и Маргарита», посвященная Иисусу, текстуально и даже топографически, хотя это и совпадение, связаны с Евангелием от Иоанна.

На Плащанице, в которую было обернуто тело, человек запечатлен со всех сторон. У образа колотые раны и на запястье, и на лодыжках — что соответствует описанию в Новом Завете. Есть отметины от экзекуции flagrum taxillatum — ударов плетью с двумя или тремя ремнями, на концах которых были закреплены металлические колючки.

Так на что же указывает Плащаница: на вероятность или на достоверность? Ответа на этот вопрос не существует. Он слишком щепетильный. И поэтому вокруг савана и сегодня продолжаются баталии о его истинности или возможной подложности.

Профессиональная работа не опровергла, но и не подтвердила подлинность Плащаницы и стала только одним из этапов исследования великой загадки.

Мы видели, что с историчностью Христа все обстояло не так просто. Несмотря на множество артефактов, связанных с его именем, все они оказывались не бесспорными.

Римский критик христианства Цельс в своих полемических выпадах доказывал, что Христос все же был, но он был сыном людей. Вот что сообщает христианский теолог Ориген: «Ориген. Против Цельса, I 32: „Но возвратимся опять к тому, что передается от лица иудея, а именно написанное, что мать Иисуса была изгнана своим мужем-плотником после того, как была изобличена в нарушении супружеской верности и родила от какого-то солдата по имени Пантера. Посмотрим, не в ослеплении ли они сочинили всю эту басню о Деве, впавшей в блуд с Пантерой, и плотнике, изгнавшем ее; не выдумали ли они все это затем только, чтобы опровергнуть необычайность зачатия от Духа Святого?“; I 69: „он (Цельс), собственно, отрицает все, что повествует Писание относительно Его зачатия от Духа Святого, и, наоборот, принимает за достоверное то мнение, что Иисус был якобы плодом греховного соединения какого-то Пантеры с девицей“».

Упоминание о Пантере отнюдь не единственное.

В талмудических сообщениях об Иисусе имя этого воина встречается в форме «Пантира» (פנטרא) или «Пандира» (פנדרא) — такие прозвища были частыми у римлян.

Однако в 1859 году началось строительство железной дороги в Гессене. Трасса пролегала вдоль Рейна. Тут предполагалось построить станцию Бингербрюке. И вот 19 и 20 октября у впадения в Рейн реки Нас строители обнаруживают древние римские захоронения воинов. И среди них плиту и урну с прахом Тиберия Юлия Абдеса Пантеры!

«Завтра открываются Пионерские пруды» — гласило название статьи в газете «Вечерняя Москва» 17 июля 1932 года. Не мудрено, что само переименование прудов носило антирелигиозный характер. Оно состоялось еще в 1924 году и, видимо, было спровоцировано смертью Ленина, который призывал бороться с «духовной сивухой», как он именовал религию в целом. Поэтому статья в «Вечерней Москве» еще раз напоминает: «Патриарших прудов в Москве больше не ищите. От них не осталось даже названия».

Так что с советской точки зрения встреча Берлиоза, Бездомного и Воланда происходит именно на Пионерских прудах.

Воланд в романе иной раз представляется как некий инспектор в области городского хозяйства и маскульта: «Я открою вам тайну: я вовсе не артист, а просто мне хотелось повидать москвичей в массе…»

И на это он мог бы (а почему бы и нет?) получить развернутый ответ и в упомянутой выше «Вечерке». Вот что писала газета:

Приметы дореволюционного прошлого, как видно из статьи в «Вечерке», потонули в пене советских дней. Этот процесс накрывал целые кварталы, отдельные улицы, а то и закоулки нынешней Москвы, где были Партийные переулки, 3-и Коммунистические улицы и Безбожные проезды.

Но в топографии романа есть и места, зашифрованные автором намеренно. Они сбивают с толку. Если пройти по литературным локациям Булгакова, то вряд ли сейчас можно легко объяснить многие странности.

Так произошло и с зачином романа, действие которого разворачивается на Патриарших прудах вечером страшной субботы, 14 июня 1935 года, как указывается на эту дату в одном из черновиков романа[32]. Хотя эта дата условна, и она менялась по мере написания книги.

Казалось бы, читай что написано: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина». Но все не так просто у того, кто идет тропой Воланда.

Осенью 1921 года Михаил Булгаков и его жена Татьяна Лаппа поселяются в двух шагах от на тот момент еще Патриарших прудов.

Вселению предшествовали драматические события. Булгаков приехал в Москву в двадцатых числах сентября 1921 года. В «Записках на манжетах» он повествует об этом так: «Два часа ночи. Куда же идти ночевать? Домов-то, домов-то! Чего проще… В любой постучать. Пустите переночевать. Вообража-аю!»

Тридцатого сентября ему удается найти работу. Началось все с заявления: «Прошу о зачислении меня на должность секретаря Лито». Приказом от 1 октября 1921 г. Михаил Афанасьевич Булгаков был зачислен на эту должность. «И тут в безобразнейшей наготе передо мной стал вопрос… о комнате», — спохватился писатель. В жилотделе ему сказали, что это может произойти только через два месяца. Их надо было еще где-то прожить. Да к тому же вставал вопрос с пропиской. В отчаянии Булгаков написал обращение к самому Ленину. Над этой идеей все дружно иронизировали…

А зря.

Письмо Михаила Афанасьевича попало к заместителю главы наркомата просвещения, которое курировало писателей, жене Ленина Надежде Крупской. Она поставила на обращении резолюцию красными чернилами: «Прошу дать ордер на совместное жительство. Ульянова». Так писатель получает комнату в «нехорошей квартире». Возможно, оперативность решения была связана с тем, что сама Крупская возглавляла научно-методическую секцию Главного ученого совета Наркомата просвещения, куда устроился работать Булгаков.

Будущему писателю выдают ордер на вселение в помещение в середине длинного коридора левого крыла здания, где были коммунальные квартиры, состоящие из девяти-десяти комнат. Здесь пишутся первые московские вещи: «Псалом», «Самогонное озеро», «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна», пьеса «Зойкина квартира». Здесь же рождается и замысел романа «Мастер и Маргарита». И само помещение становится героем развития сюжета книги под именем «нехорошая квартира».

Через несколько месяцев супруги Булгаковы переселяются уже в квартиру 34, а затем выезжают и отсюда летом 1924 года.

Проживание Булгакова в квартире в доме Пигита повлияло на топографию романа «Мастер и Маргарита». Она ограничивается Тверской и Кропоткинской набережной, и этот континент находится, в сущности, между Садовым и Бульварным кольцом. Тут помещаются все значимые места действий: «подвал Мастера», «особняк Маргариты», варьете, где выступал Воланд, «дом Грибоедова», «нехорошая квартира» на Садовой, 302-бис. Здесь у Патриаршего пруда появляется Воланд, который и приехал неизвестно откуда, чтобы посмотреть на москвичей в массе.

Методы топографических привязок в романе «Мастер и Маргарита» весьма оригинальны и часто являются ребусами, адресованными автором читателям, рассчитывающим на понимание его намеков и их саркастических или очень важных для Булгакова глубоко личных контекстов.

Это, конечно же, касается и начального места действия романа, которым нам предполагается считать Патриаршие пруды, где происходит важная встреча — завязка всей книги. И где становится очевидным, что действие будет развиваться в двух временах: в советское, условно 1930-х годов, и в момент страстной недели в столице римской провинции Иудеи — Иерусалиме.

В черновиках романа можно заметить, что встреча изначально проходила и не на лавочке, а Воланд подплывал к Бездомному и Берлиозу на лодке. Но сегодня в романе мы не увидим и примет этих катаний с так называемой «детской лодочной станции», наличие которой нам подтверждается «Вечеркой». Возможно, автор шел за временем, а станция была ликвидирована к середине 1930-х годов.

Сложнее оказалось с трамваем, колею которого Булгаков прокладывает по параболе Малой Бронной и Ермолаевского переулка. Поискам этого загадочного трамвая были посвящены различные исследования. В том числе и с применением методов лозоходства и биолокации. Такой штурм булгаковской загадки предпринял москвовед Борис Сергеевич Мягков.

Магический жезл или лоза — ветка бука, вяза или ивы, якобы позволяющая определять местонахождение подземных пустот, источников, залежей руды. В 1912 году на заседании Московского археологического общества один из первых советских диггеров Яков Стеллецкий предложил использовать биолокатор для поисков тайников и других археологических объектов. Этот ученый занимался в Кремле поисками библиотеки Ивана Грозного. Его идея была принята на вооружение Борисом Мягковым.

Вот ход его мыслей, снабженных данными волшебной лозы: «Рельсы поворачивали на Малую Бронную <…> и шли по ней вдоль ограды Патриарших прудов <…> и далее до Тверского бульвара <…> был обнаружен и разрыв в ограде, где находился раньше турникет. При этом ясно обозначился участок, где трамвай мог „взвыть и наддать“, и с точностью до метра определилось место гибели злосчастного булгаковского героя»[33].

Но дотошная статья С. Пирковского «Виртуальная реальность, или трамвай на Патриарших»[34] ставит под глубокое сомнение существование трамвайной линии на хорде Малой Бронной и Ермолаевского переулка. Резюме автора стоит процитировать: «Чтобы биолокатор „почувствовал“ трамвайные рельсы, они должны были находиться под слоем асфальта. А в это невозможно поверить. Как в течение почти сорока лет на эти рельсы не наткнулись коммунальные службы города в ходе почти ежегодных „раскопок“ проезжей части улиц? И почему за все прошедшее время линию не удосужились демонтировать и сдать рельсы „Вторчермету“? Невероятно. А если так, то трамвайной линии, остававшейся под слоем асфальта, не могло и быть. Значит, и обнаружить то, чего не было, даже методом биолокации невозможно. То же самое можно сказать и о находке разрыва в давно несуществующей ограде („где теперь тротуар“), места „разгонного“ участка линии и рокового турникета. Приходится признать, что выводы из биолокационных поисков, к сожалению, следует отнести к тому часто встречающемуся в подобной ситуации случаю, когда желаемое принимают за действительное. Таким образом, критический анализ рассмотренных выше „свидетельских показаний“ в пользу существования трамвайных линий на Патриарших выявил их неадекватность реальной действительности»[35].

Но что же тогда это за место такое — заколдованное автором, что пути к нему скрыты и замаскированы? А может быть, это чистая инсинуация писателя-мистика? Было ли оно вообще и здесь ли в действительности располагалось?

Тем не менее в тексте мы можем найти немало намеков на подлинную локацию первой сцены романа. Но главный, пожалуй, находится в эпизоде смерти Берлиоза, предсказанной Воландом. Он говорит: «Аннушка уже купила подсолнечное масло и не только купила, но даже и разлила».

Обычно считается почему-то, что комсомолка Аннушка — это просто соседка по «нехорошей квартире» Анна Федоровна Горячева. Но в своих мемуарах вторая жена Булгакова Белосельская-Белозерская указывает на другое имя, возникшее у автора в набросках: «Начал Воланд также с Патриарших прудов, где не Аннушка, а Пелагеюшка пролила на трамвайные рельсы роковое масло»[36]. Значит, с самого начала этот прототип, который также можно рассматривать как часть агентуры Воланда, был совсем иным, и Аннушка — это из другой области ассоциаций.

С криптографическим ребусом связан и образ трамвая, образ комсомолки-вагоновожатой. Они и дают понимание того, где действительно происходит сцена, откуда она выписана и почему.

Трамвай «А», или «Аннушка», ходил по Бульварному кольцу Москвы. Он огибал и сквер на параболе бульвара — в том самом месте, где раньше стоял памятник Пушкину, в тот момент смотревший на Страстной монастырь.

Для того чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на снимки этого места конца 1920-х годов или на картину С. И. Куклинского «Страстная площадь», написанную в 1930 году. «Аннушка» это в действительности именно трамвай, а не комсомолка.

Здесь присутствуют все узнаваемые атрибуты зачина романа: трамвай, трамвайная остановка, ларек с минеральной водой «Нарзан», лавочка прямо у ларька, но вдоль ограды бульвара.

И хотя именно в первой главе памятник Пушкину не описан, он возникнет в тот важный момент, когда поэт Рюхин будет смотреть на него, возвращаясь из психиатрической больницы, после госпитализации Бездомного.

Памятник Пушкину работы Опекушина был установлен в начале Тверского бульвара 6 июня 1880 года. Его положение напротив Страстного монастыря было глубоко символично. Здесь находился павильон представителей Земства. По традиции именно у него и должен был делать остановку кортеж наследника на пути на коронацию в Кремль. В символическом смысле Пушкин склоняет голову перед будущими монархами, напоминая им о принципах народовластия, которые воплощало Земство.

В булгаковском ассоциативном смысле это имело значение. Но гораздо важнее было другое — фигура поэта, которая незримо присутствует в зашифрованном месте. Для Булгакова Пушкин предтеча — он автор перевода сцены из «Фауста», где Мефистофель демонстрирует своему собеседнику власть над миром.

Собственно эту задачу, поставленную не персонажем, а писателем Булгаковым, Воланд исполняет — доказывая Берлиозу и Бездомному существование дьявола. И свое полное всемогущество.

Предтеченский пушкинский мотив и приводит к отрезанию головы Берлиоза. И смею предположить, что он бы и был прочитан современниками, если бы роман «Мастер и Маргарита» опубликовали при жизни автора. И даже это место было бы угадано. Но публикация состоялась, как мы помним, в журнале «Москва» в 1966–1967 годах.

А в 1949 году «Аннушка» перестает ходить на Тверском. Затем в ночь с 13 на 14 августа 1950 года 70-тонный монумент Пушкину, словно каменный гость, на четырех гидравлических домкратах, стоящих на специальных тележках, перемещается с Тверского бульвара на другую сторону Тверской — на Пушкинскую площадь. Тут он стоит и сейчас. Пертурбация оправдывалась решением о переносе ряда памятников на бульварах еще в 1937 году.

В личном плане было и еще одно обстоятельство, которое заставило Булгакова зашифровать именно это место: с боковой лавочки у ларька с «Нарзаном» открывался вид на высотный дом Нирнзее.

Этот дом впервые фигурировал в «Дьяволиаде». А 28 февраля 1929 года в квартире № 527 Булгаков познакомился здесь с прототипом Маргариты и своей будущей, последней, женой.

Вот что вспоминала Белозерская-Булгакова: «В 29–30 г. г. мы с М. А. поехали как-то в гости к его старым знакомым, мужу и жене Моисеенко (жили они в доме Нирнзее в Гнездниковском переулке). За столом сидела хорошо причесанная интересная дама Елена Сергеевна Нюренберг, по мужу Шиловская…»[37]

Но почему все же Булгаков остановился не на Пушкинской площади, а на сквере вокруг Патриарших прудов?

Первое кажется очевидным: атмосферное место, более располагающее к задушевной и обстоятельной беседе и уж тем более к гипнотическому воздействию Воланда.

Второе — здесь на Малой Бронной в доме 32, кв. 24 у друзей писателя Ляминых происходили события, описанные Булгаковым в рассказе «Спиритический сеанс»; там же жили друзья Булгаковых Крешковы. И, естественно, дух Воланда был потусторонним и вызванным для откровения.

Прототип Воланда мог сидеть именно здесь, в таком тихом месте, которое не было проходным двором, как парабола Тверского бульвара.

Но самое важное, на что указывало зашифрованное место на Тверском бульваре, это год — 1929-й. Эпоха последних крупных удач, любви и печальных потрясений, которые привели автора ко многим роковым действиям и едва не лишили жизни.

Булгаков долго не мог выбрать время действия своего романа, связанного с современностью.

И в чем здесь причина? В том ли, что Москва, погружаясь в урбанизацию Генерального плана реконструкции и развития Сталина-Кагановича, встречала генерального представителя ада в буднях великих строек? Может, дело и в невыносимой динамике тех времен, мало сопряжимых с камерными палестинскими реалиями Иешуа? Или в авторском, весьма скользком желании стать провидцем будущего?

Времена Воланда в черновых вариантах имели два точно проложенных тренда.

1 тренд — действие происходит в мире близкого будущего, этим был оправдан жанр «Фантастический роман»[38]. Поэтому в тексте черновиков встречается вариативность дат:

Существует также несколько голословное предположение, что 1943 год и, видимо, 1945 были взяты автором из пророчеств Нострадамуса, объявлявшего их временами катаклизмов[40].

2 тренд — в символические даты, которые были важны Булгакову как детали образа Воланда.

14 июня — именины у Веры. И естественно, во второй редакции именно в этот день и должен был бы приехать Князь мира сего с проверкой о наличии веры у москвичей. Но осуществись этот вариант, тогда все выглядело бы практически точно так же иронично, как в атеистическом издании «Безбожник у станка».

22 июня — «Разметка глав романа.

1) Седьмое доказательство ([22 июня] {апрель} вечером Четверг»[41]

22 июня — скорее ближе к сущности Воланда, так как это день, смыкающийся с днем солнцестояния. И в языческом смысле — это дата ритуалов на священных холмах и взывание к Люциферу.

22 апреля — а этот вариант невольно бы приводил к ассоциациям с днем рождения Ленина и имел бы ироничный и атеистический контекст.

Однако в окончательном варианте автор будто бы уходит от будущего и оставляет нейтральное: «…весною, в час небывало жаркого заката».

Значит, скорее всего, речь идет о мае месяце, когда это действительно возможно. И вот что пишет итальянская исследовательница Рита Джулиани: «Прием mise en abyme применяется и к другим важным структурным элементам романа, например ко времени действия, совпадающему с пасхальными днями. В романе Мастера действие продолжается почти целые сутки: от рассвета 14 Нисана, дня еврейской Пасхи, до рассвета 15. В „основном“ романе действие менее сконцентрировано во времени: начинается оно на закате в среду, а заканчивается на рассвете в воскресенье в весеннее полнолуние, т. е. во время Страстной седмицы и христианской Пасхи. Следовательно, еврейская Пасха „помещена“ en abyme. Данное Булгаковым указание на время действия (май) отсылает нас к ранним редакциям романа: в 1929 году православную Пасху праздновали 5 мая»[42].

К 1929 году относятся и события, которые стали первопричиной антирелигиозной лихорадки, которая захватила Берлиоза и Бездомного.

24 января вышло Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О мерах по усилению антирелигиозной работы». И почти через месяц за ним, 28 февраля, Политбюро принимает «Постановление об изменении статьи Конституции РСФСР, лишающее верующих права „религиозной пропаганды“ при сохранении свободы пропаганды атеистической» (перешло и в сталинскую Конституцию СССР 1936 г.). Вождям коммунистов этого показалось недостаточным, и в преддверии Пасхи ВЦИК и СНК РСФСР принимают постановление «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 г. с последующими инструкциями к нему.

Так что время для посещения Москвы главой нечистой силы было просто идеальным.

Да, действительно, на закате в среду Воланд прибывает в Москву. По стечению обстоятельств не только Пасха еврейская совместилась в тот год с Пасхой православной, но и на ночь с 30 апреля на 1 мая пришлась и Вальпургиева ночь, когда начинался разгул нечистой силы.

Отметим для себя и такой нестандартный факт, который произошел в эту странную ночь 1929 года, но не на Лысой горе или Брокене, а прямо на Кремлевском холме. Вот что писала 30 апреля «Вечерняя Москва»: «Сегодня ночью на Красной площади будет проделана не совсем обычная работа. Целая армия садовников, орудуя лопатами, в течение нескольких остающихся до завтрашнего утра часов превратит газоны вокруг Мавзолея и братские могилы у Кремлевской стены в цветущий сад. Будет высажено свыше тысячи цветущих гортензий, примул и других цветов. По бокам Мавзолея будут посажены большие пальмы».

Таким образом, видимо, находило подтверждение наступление рая на земле. Среда — это 1 мая, день Международной солидарности трудящихся, момент, когда советский шабаш антирелигиозных демонстраций достигает своего пика, готовясь перебить пасхальные события, связанные со Светлым Воскресением Христовым. На 4–5 мая Московский совет Союза безбожников в ночь на пасхальное богослужение во всех районах Москвы намечал провести карнавальные шествия воинствующих безбожников. Они должны были нести факелы и плакаты. Их же должно было поддержать также факельное ралли велосипедистов-безбожников. Все эти процессии должны были двигаться вспять крестным ходам у церквей.

Вот что писала об этом газета «Известия» в рубрике «Московская жизнь. Москва в ночь на 5 мая»:

Вот каков был уровень противостояния в обществе, и этот конфликт еще и подхлестывался властью, занимавшейся не только антирелигиозной пропагандой, но и стравливанием населения.

Но 1 мая 1929 года дает нам понимание того, откуда прибывает Воланд и почему. В сумерках 30 апреля по древней традиции ведьмы собираются на главном алтаре Вальпургиевой ночи — горе Брокен. Главный адресат их камланий — конечно же, Воланд, или одна из его аватар, о которой поет хор ведьм в «Фаусте» Гете:

Демон Уриан — главный инспектор черной магии и колдовства. Согласно немецкой мифологии он властвует над всеми ведьмами. Появляясь как гигантская черная коза, этот демон совокупляется с ведьмами и председательствует в дни их отдохновения.

То есть «Немец, — подумал Берлиоз» — это и есть указание на событие ближайшей ночи, когда из немецкой земли Саксония-Анхальт прибывает германский персонаж.

Эта связь с горой Брокен впоследствии подтверждается и в романе «Мастер и Маргарита», когда Воланд признается Маргарите:

Гора Брокен высотой 1142 метра, одна из самых высоких точек Восточной Германии, с глубокой древности была местом, связанным с различными годовыми обрядами и языческими празднествами. Более 300 дней в году эта вершина окутана туманом. Именно здесь возникает такое оптическое явление, как «Призрак горы Брокен», — долгие годы оно было тайной, которую, казалось бы, не суждено открыть.

Во время создания своего «Фауста» Гете в чине советника местного герцога жил в Веймаре. И находившаяся недалеко общегерманская достопримечательность гора Брокен стала для автора не только местом восхождений, но и сценой Вальпургиевой ночи, куда Мефистофель увлекает Фауста. В письме к композитору Карлу Цельтеру от 2 декабря 1812 года поэт пояснял свой выбор Брокена: «древнегерманские язычники, когда их изгнали из священных рощ и пришло христианство, стали весной удаляться со своими приверженцами в пустынные и недоступные горы Гарца, чтобы там, по древнему обычаю, молиться и приносить жертвы бестелесному богу земли и неба. Чтобы быть в безопасности, они сочли за благо надеть личины на некоторых своих единоверцев, надеясь тем самым отпугнуть суеверных противников, и так, под охраной „сатанинского воинства“, совершали свое чистое богослужение».

Первомайский шабаш нечистой силы на Брокене — одна из важнейших сцен своеобразного посвящения Фауста в таинства дьявола.

Долгое время считалось, что мрачная известность горы Брокен берет свое начало в IХ-Х веке. Это была эпоха инквизиции, огульных обвинений в колдовстве и казней, сопровождавших процессы. Зловещие легенды породили и популярность вершины у нацистских идеологов, искавших свои корни в обрядах язычества.

При нацизме 21 или 22 декабря в День зимнего солнцестояния сюда приходили отряды СС. Это они зажигали на горе Брокен огонь, и он шестью лучами от факелов, которые несли эсэсовцы, «расходился до границ рейха». Гитлерюгенд клялся хранить священное пламя до дня летнего солнцестояния, когда СС вновь повторит свою факельную церемонию-эстафету. Тогда в окрестных домах зажигали огни с символикой солнечного колеса, то есть свастики. Однако 1945 год навсегда завершил традицию этих оккультно-политических шабашей и на длительное время наложил табу на тему древних обрядов германских народов.

Постепенно стало ясно, что все обстоит намного сложнее. Одним из самых важных археологических событий нашего времени, напомнившем о Брокене как месте языческих сатурналий, стала находка древнего диска в Небре, что на вершине горы Миттельбах, в земле Саксония-Анхальт.

Его обнаружение связано с именами двух преступников, черных археологов Марио Реннера и Генриха Вестфала. Не имея четкого плана, эти вооруженные металлоискателями авантюристы искали на холмах Саксонии-Анхальт вещи, закопанные владельцами еще в момент наступления Красной армии в 1945 году. Но на этот раз исторических мародеров ожидал очень древний клад, состоявший из двух бронзовых мечей, двух топоров, долота, фрагментов браслетов и красиво украшенного таинственного диска.

Все эти предметы черные копатели продают за 31 тысячу тогдашних немецких марок. Однако едва находка оказалась в руках подпольных торговцев искусством, ценность ее резко взлетает до 590 тысяч долларов. В 2002 году ее предлагают купить немецкому археологу Геральду Меллеру, сотруднику Музея первобытной истории в Галле, который считает, что диск из этой коллекции поистине бесценен. Встреча с продавцами, проходившая в Швейцарии, срывается, и в дело вмешивается полиция. Так удается возвратить диск из Небры в Восточную Германию.

Ученый скептицизм привел к тому, что ценность диска из Небры подвергалась сомнению: предполагалось, что это современная неумелая подделка.

Однако с помощью бронзовых мечей, которые охотники за сокровищами нашли также в древнем тайнике, диск из Небры был датирован концом раннего бронзового века — приблизительно в 1600 году до н. э. Загадочный предмет оказался древним навигационным прибором, имевшим ориентировки на дни равноденствия и солнцестояния, фазы Луны и Солнца, сезонные положения созвездия Плеяд.

На месте, где нашли диск, на вершине 252-метрового холма, археологи обнаружили особенные кольцевые канавы, обозначавшие очевидное обрядовое сооружение из тех, что существовали в период мезолита и раннего неолита. Это были двойные рвы с двойным дубовым частоколом. Такого рода сооружения в Северной и Центральной Европе размечали доисторические церемониальные святыни. Как, например, Гозекский круг, находящийся всего в 20 километрах от Небры.

Вершина Миттельбах, место, где нашли диск, в раннем бронзовом веке была голой: с нее открывалась панорама в любом направлении. Благодаря этому она служила естественным астрономическим наблюдательным постом, своеобразной обсерваторией под открытым небом. В древности отсюда была заметна и находящаяся на отдалении 80 километров вершина горной цепи Гарца — гора Брокен. Ритуальное городище было устроено так, что в каждое солнцестояние Солнце опускалось прямо за горой Вальпургиевой ночи.

Не приходится сомневаться, что Воланд или его аватара Уриан уже в ту пору вызывались ведьмами, или, скажем, шаманками неолитических племен. Почему же для этих колдуний была так важна Вальпургиева ночь, которая приходится на 30 апреля — 1 мая? Считалось, и не без основания, что с этого момента в регионе заканчиваются морозы, а значит, скоро наступит время сева.

Таким образом, родословие Воланда действительно уходит в седую древность.

Так значит, все-таки 1 мая?

И 1929 год?

Да, он был для Булгакова временем во многих отношениях важным. Тогда в его судьбе происходили тектонические подвижки. Вот почему Воланд, если бы он сидел на лавочке за будкой с Бездомным и Берлиозом, смотрел бы не только на памятник Пушкину, но и на высотное здание — дом Нирнзее.

Встреча с Еленой Сергеевной Шиловской-Нюренберг определила дальнейшую жизнь Булгакова. Он был познакомлен с ней своей предыдущей женой Белосельской-Белозерской. Это знакомство произошло на Масленицу в квартире братьев-художников Моисеенко.

Собственно, признание было позднее: «Это было в 29-м году в феврале на Масленую. Какие-то знакомые устроили блины. Ни я не хотела идти туда, ни Булгаков, который почему-то решил, что в этот дом он не будет ходить. Но получилось так, что эти люди сумели заинтересовать составом приглашенных и его, и меня. Ну, меня, конечно, его фамилия. В общем, мы встретились и были рядом»[43].

Фактически в том самом доме и в том самом году состоялось не только обретение супруги, но и нового романного образа — Маргариты.

Уже позднее Булгаков напишет Замятину: «Итак, я развелся с Любовью Евгеньевной и женат на Елене Сергеевне Шиловской. Прошу ее любить и жаловать, как люблю и жалую я. На Пироговской живем втроем — она, я и ее шестилетний сын Сергей. Зиму провели у печки в интереснейших рассказах про Северный полюс и про охоты на слонов, стреляли из игрушечного пистолета и непрерывно болели гриппом»[44].

Но мистика 1929 года заключалась для Булгакова в событиях-испытаниях.

Елена Сергеевна вспоминала: «В тот год были сняты со сцены все пьесы Михаила Булгакова… Перед тем был запрещен уже репетировавшийся в Художественном театре „Бег“».

Третьего июня 1929 года драматург и поэт, лидер Российской ассоциации пролетарских писателей Владимир Киршон в своей статье в «Вечерней Москве» пишет: «Сезон 1928/29 года не был блестящ, но — думается мне — весьма поучителен. Прежде всего, отчетливо выявилось лицо классового врага. „Бег“, „Багровый остров“ продемонстрировали наступление буржуазного крыла драматургии». В той же газете нападение Киршона на Булгакова поддерживает руководитель Главрепеткома, места, где фактически литовались пьесы, Федор Раскольников. Он отмечал: «сильный удар, нанесенный по необуржуазной драматургии закрытием „Бега“ и снятием театром Вахтангова „Зойкиной квартиры“».

Пикель, другой деятель Репеткома, в статье в «Известиях» от 15 сентября 1929 года также продолжал натиск на Булгакова: «Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества». И далее добавлял: «В этом сезоне зритель не увидит булгаковских пьес. Закрылась „Зойкина квартира“, кончились „Дни Турбиных“, исчез „Багровый остров“. Снятие булгаковских пьес знаменует собой тематическое оздоровление репертуара».

Эти высказывания были частью большой травли, развернувшейся в прессе, с первых театральных постановок Булгакова. Отдавая должное количеству нападавших, Михаил Афанасьевич составил список всех своих врагов. В первом таком перечне в первой пятерке Авербах, Киршон, Пикель, Раскольников Ф. Ф., Кольцов М.[45]

Кроме того, в это время он позволял себе печататься за границей. В Париже в 1929 году выходит последняя прижизненная и бесцензурная публикация второго тома романа. А затем и весь роман переиздается в Риге.

И атака на Булгакова критиками, и издание за границей — все это приводит к жестким последствиям: его пьесы снимаются из репертуара. Его не печатают. Он попадает в изоляцию, и поступление денежных средств уже невозможно.

Накал этих атак в прессе оказался не абстрактным и не безобидным.

Владимир Киршон был не просто вождем РАПП, он часто выступал с открытыми и публичными призывами к травле в инквизиционном смысле, к физическим расправам. В 1930 году с трибуны II Московской областной партийной конференции он вопрошал: «Какие же „идейки“ пытаются протащить буржуазные писатели в своих произведениях, какие мотивы наиболее характерны в творчестве наших врагов? Будучи представителями разгромленного класса, представителями гибнущей буржуазной культуры, они пытаются доказать, что за весь период революции пролетариатом ничего не сделано и ничего не достигнуто»[46].

Далее Киршон наваливается на друга Булгакова писателя Замятина. Докладчик указывал: «Описывая в одном из своих недавних рассказов рабочего, буржуазный писатель Замятин пишет: „Кругом Васильевского острова далеким морем лежал мир: там была война, потом революция. А в котельной у Трофима Ивановича котел гудел все так же, манометр показывал все те же девять атмосфер“.

Как видите, товарищи, в этой цитате видно философию одного произведения Замятина и, как я говорил, философию значительного круга произведений буржуазной литературы»[47].

В этом же выступлении он прямо заявляет, не называя фамилий: «Я думаю, нам не мешает за подобные оттенки ставить к стенке (Аплодисменты. Смех)».

На XVI съезде ВКП (б) Киршон продолжил жесткую линию. Он говорил: «Мы, товарищи, обязуемся на нашем участке бороться за проведение генеральной линии партии. Мы обязуемся проводить беспощадную борьбу с буржуазным крылом литературы и искусства, мы обязуемся давать решительный отпор проявлениям правого уклона и примиренческого отношения к нему в нашей среде»[48].

Шабаш происходил не только вокруг имени Булгакова. Но на него он подействовал сильнее. Резюме своего положения писатель подводит 24 августа того злосчастного 1929 года. В письме к брату Николаю он сетовал: «Положение мое неблагополучное. Все пьесы мои запрещены к представлению в СССР и беллетристической ни одной строчки моей не напечатают. В 1929 г. совершилось мое писательское уничтожение. Я сделал последнее усилие и подал Правительству СССР заявление, в котором прошу меня с женой моей выпустить за границу на любой срок»[49].

Это письмо было действительно написано. И отправлено Сталину, Калинину. Но ответа на него получено не было. Он встречается с начальником Главискусства Свидерским, а тот уже сообщает об этой беседе секретарю ЦК ВКП (б) Смирнову.

И надо сказать, что демарш Булгакова не остается незамеченным: 3 августа 1929 года Смирнов отправляет записку в Политбюро ЦК ВКП (б) Вячеславу Молотову:

Но в октябре 1929 года книги Булгакова изымаются из библиотек.

Видимо, аннотация в журнале «Безбожник» за тот же 1929 год подсказала Булгакову ход, который помог бы ему хоть как-то вписаться в литературное пространство. Атеистическое издание информировало своих читателей, предлагая им оформить подписку на «библиотеку мировых произведений», «вскрывающих отрицательную роль религии и ее служителей». Это была серия из 24 книг, среди которых произведения Байрона, Боккаччо и Мольера, таким образом объявлявшихся «друзьями» антирелигиозной пропаганды. Так родилась идея пьесы «Каббала святош», главный персонаж которой, драматург и актер Мольер соответствовал политической конъюнктуре советского театра, был антиклерикален и одновременно далек от горячей современности СССР.

Тем не менее Булгаков не оставляет попыток опубликовать роман, над которым работает. Стратегия писателя раскрывается в донесении № 36 от 28 ноября 1929 года агента 5-го отделения Секретного отдела ОГПУ, специализировавшегося на борьбе с правыми партиями и антисоветски настроенной интеллигенцией: «Видел я Некрасову, она мне сказала, что М. Булгаков написал роман, который читал в некотором обществе, там ему говорили, что в таком виде не пропустят, т. к. он крайне резок с выпадами, тогда он его переделал и думает опубликовать, а в первоначальной редакции пустить в качестве рукописи в общество, и это одновременно вместе с опубликованием в урезанном цензурой виде. Некрасова добавила, что Булгаков у них теперь не бывает, т. к. ему сейчас везет и есть деньги, это у него всегда так, и сейчас он замечает тех, кто ему выгоден и нужен».

Но положение Булгакова только ухудшалось. И возможно, все закончилось бы самым печальным образом, но 14 апреля 1930 года в Москве покончил с собой Владимир Маяковский. Хоть и главной причиной его самоубийства была личная драма, многие считали, что поэт-трибун стал также и жертвой все той же сверхреволюционной организации РАПП и ее оголтелой критики.

17 апреля Булгаков присутствовал на похоронах Маяковского. Но на следующий день, 18 апреля в страстную пятницу 1930 года ему позвонил Сталин и в коротком разговоре решил его наиболее важные проблемы. Напомним, что именно в пятницу Христос был предан суду, который приговорил его к смерти. И в тот же день казнь его состоялась — Спасителя распяли на кресте.

И далее были и другие последствия. Конкретно по писателю принимается особый документ на самом высоком уровне:

Так, может быть, именно 1930 год имелся в виду?

Уже упоминавшийся Пирковский считал, что помимо этих важных моментов стоит рассмотреть и историю технического оснащения общественного транспорта Москвы, и геоданные, привязанные к хронологии. Он писал:

А другой автор А. Шишлов, уже резюмируя все эти выводы, полагает: «…московские события романа могли происходить в 1935-м, или, самое позднее, в 36-м году»[53].

Но, возможно, для определения даты был важен все же не технический, а именно мистический «протокол» произведения. И тут мы снова возвращаемся к 1929 году, фактически к первой редакции. И это не просто наблюдение.

1929 год имел и прямое отношение к визиту Воланда в Москву. Именно тогда в Спецотделе ОГПУ был создан проект воззвания советского правительства к оккультным и мистическим организациям Востока[54]. Поручение исходило от секретаря президиума ВЦИК Авеля Енукидзе. Это воззвание предлагалось использовать для конспиративного съезда в Москве оккультных и мистических братств, представляющих страны Центральной Азии. Именно там и процветали разного рода колдовские практики и особые ритуалы.

Появление Воланда на таком собрании выглядело бы логично.

Изначально евангельские главы романа должны были называться «Евангелие от Воланда»[55]. Это было весьма радикально, но, возможно, в СССР, где набирала обороты антирелигиозная кампания, это сработало бы на резонанс романа, если бы он был напечатан.

Именно этим и определяется выбор сцены Пилата с Иешуа, о которой незнакомец-иностранец рассказывает Берлиозу и Бездомному. Точнее дает свидетельские показания. И даже интерпретирует по-своему общий ход встреч с Пилатом и древние «врезки» с Христом.

Это не укладывается в представления его советских слушателей Берлиоза и Бездомного о возможности человека. Но ведь Воланд вроде бы не человек, а субстанция зла, имеющая облик личности.

Хотя представить, что перед ними находится собственной персоной Князь мира сего — для двух слушателей-атеистов равносильно в худшем случае смерти, в лучшем — помешательству. Именно это понимание и приведет Бездомного на койку в психбольнице.

Но важно не это — а то, что Булгаков по-своему, но в целом в рамках канона, пересказывает один из краеугольных эпизодов биографии Христа: момент, когда империя осуждает бога. И когда, собственно, начинается христианство, ведь приговор к распятию и открывает путь новой религии, до этого момента не существующей.

По сути, в романе мы идем от этого первого мига христианства к моменту, когда в СССР христианство уже как будто бы разрушено. И поэтому, в связи с надвигающимся Апокалипсисом, в Москву и прибывает Воланд, чтобы провести полную ревизию людских ценностей перед неизбежным вторым пришествием.

Булгаков не был единственным писателем, который в переломную эпоху жизни России и мира обращался к евангельскому сюжету и древней истории Святой земли.

27 сентября 2017 года я поднялся на крепостную стену в столице Крита Ираклионе. День был жаркий, наверное, не менее жаркий, чем тот, майский, в начале романа «Мастер и Маргарита». Укрепления, построенные венецианцами, казались романтической цитаделью. Я шел сюда, чтобы увидеть последнее пристанище Никоса Казандзакиса, писателя и анафемата, не атеиста, но и не клерикала, странного автора, ставшего в послевоенный период для Европы чем-то вроде Льва Толстого, бросающего вызов традиционному обществу, с предложением социального движения влево.

Все эти ярлыки не очень-то вязались с тем местом, где находилась обособленная гробница. Какая впечатляющая панорама открывалась отсюда на бухту Ираклиона! Тут можно было бы стоять, вечно созерцая и море, и горизонт над ним, уходящий бирюзовым ковром к дивным берегам Санторини, возможно, той Платоновой Атлантиде, погубленной вулканом. Финиковые пальмы, гибискус и бугенвиллии окружали каменный плац с могильной плитой. Над ней возвышался деревянный крест, увенчанный лавровым венком. Надгробье чем-то напоминало Плиту оплакивания в храме Гроба Господня.

А скромная эпитафия раскрывает кредо покойного: «Ни на что не надеюсь, ничего не боюсь, я — свободен».

И казалось, надо было сказать спасибо жадным венецианцам, что пришли сюда, во время одной из своих соляных войн и построили городские стены и ворота Христа-Пантократора, что ведут в бастион Мартиненго, ставший последним пристанищем скандального автора «Последнего искушения Иисуса Христа» Никоса Казандзакиса.

Он приезжал в Москву, «Новый Иерусалим рабочего Бога, в центре обетованной земли»[56], в те годы, когда Михаил Афанасьевич только задумает написание романа. Близкий к коммунистам, Никос Казандзакис уже побывал на горе Синай и в древних городах Египта, навевавших ему мотивы будущей скандальной книги.

Его творческие взгляды сформировались во время посещения парижских лекций Анри Бергсона, в центре философии которого был жизненный порыв как особая преобразующая мир субъективная субстанция, конфликтная для материи.

Казандзакис переводил на греческий Ницше, Фрейда, Дарвина и Макиавелли. Однако революция в России становится для него гипнотическим наваждением. Он приезжает в Страну Советов в 1919 году и становится участником эвакуации понтийских греков, бежавших из Турции, во время начального периода прихода к власти Кемаля Ататюрка. В то время Казандзакис оставался верующим. Его религиозное чувство было искренним. В юности Казандзакис был настолько поглощен своими духовными исканиями, что даже совершил паломничество на гору Афон. Но он испытал и сильное влияние буддизма, а это стало причиной его переосмысления христианства. В греческом традиционалистском обществе, где религия играет довлеющую роль и придерживается мнения, что спасение человека возможно лишь в благодати Божьей, Казандзакис настаивал на человечности Христа и искуплении через личное усилие, не связанное с Богом.

Писатель был одним из тех западных интеллектуалов, которые пытались найти некоторое равновесие между идеями коммунизма и христианством. Или переработать его в некое интеллектуальное учение, что было чрезвычайно модно в эпоху, когда тема жертвенности и искупления находила новых интерпретаторов и была связана с коммунистическим интернационалом или мировой революцией.

Правда, не в СССР.

Греческий автор пользовался особым расположением вождей советского коммунизма. Поэтому 10-летие Октябрьской революции он встречает на трибуне Мавзолея. И даже приглашается на торжественный банкет, где произносит воинственную речь.

Сложно представить, что дороги Казандзакиса и Булгакова пересекутся. Но это возможно. И хотя их пути по московским улицам были параллельны, обоих авторов занимали очень близкие темы, связанные с идентификацией Иисуса Христа, интерпретацией его мыслей.

В художественном пространстве Москвы грек встречает много русских, советских авторов, еще необтесанных коммунистической властью и очень часто предельно откровенных с ним. Это тем более интересно, так как Казандзакис знал русский язык и понимал контекст. Вот так 6 ноября 1925 года он за бутылкой водки получает исповедь поэта Клюева. Его впечатления превращаются в эпизод в книге зарисовок «Письма Эль Греко»:

Он ведет беседу с автором, чья поэзия выросла из философии голгофских христиан и который вопреки официальной антирелигиозной пропаганде идет вспять со своим пониманием Христа.

Казандзакис даже материально, как он считал, помог Клюеву, когда совершил у него покупку. Первого июля 1928 года, не называя имени, он сообщает в письме к своему греческому биографу Превелакису: «Я купил у одного крупного мистического поэта великолепную Новгородскую Богоматерь. Грусть глаз и простота линий чудесны»[58].

Но путь Казандзакиса лежит именно параллельным Булгакову курсом. Он скорее выступает этаким прозаическим «Бездомным», когда сообщает в одном из писем о своих замыслах: «Я хотел обновить и дополнить священный Миф, лежащий в основе великой христианской цивилизации Запада. Это не просто „Жизнь Христа“».

Перелом в восприятии жизни произошел у писателя в дни немецкой оккупации Греции. Тогда, находясь на острове Эгина, он задумывает роман о последних днях Иисуса и его подлинном искушении накануне распятия. И это кажется естественным для человека, переживающего нацистский апокалипсис. Роман «Последнее искушение Иисуса Христа» вышел в 1951 году в семи странах Европы. Но не в Греции. На родине автор подвергается травле, и только вмешательство королевской семьи остановило волну нападок в прессе.

Объединение греческих писателей выдвинуло Казандзакиса на Нобелевскую премию по литературе. В 1957 году в голосовании с разницей в один голос его обогнал Альбер Камю, который даже признался, что Казандзакис заслужил чести «в сто раз больше», чем он.

Вообще, это странное навязчивое желание переписать Евангелие ведет в очень «темный лес». Греческий автор ищет так называемые искушения Христа, некую альтернативную реальность для своих теологических предположений.

Позднее в одном из писем от 27 ноября 1952 года Казандзакис признается: «…в Голландии я имел интересные дискуссии с пасторами относительно теологической стороны произведения, — многие возмущены тем, что Христос имел искушения. Но работая над этой книгой, я чувствовал то, что чувствовал Христос, сам становился Христом и положительно знал, что великие и весьма заманчивые искушения, зачастую закономерные искушения приходили к нему, препятствуя в пути на Голгофу. Но откуда знать про то богословам?»

Тем интереснее для нас, как Казандзакис решал сцену встречи Пилата с Христом.

В романе Казандзакиса мир Христа осовременен. Это действительность, которой добавлено много актуальных деталей. Поэтому поднимающие руку в римском приветствии центурионы — это уже эвфемизм нацистов, а сам Понтий Пилат — бытовой антисемит.

Пускаясь в осовременивание истории Христа, Казандзакис вкладывает в уста Пилата актуальные для послевоенной Европы суждения: «И разве Мессия не тот, кого вот уже столько поколений ожидают твои соотечественники, абрамчики, в надежде, что он освободит их и воссядет на престоле Израиля?»

Роман развивает довод о том, что если бы Иисус поддался какому-либо соблазну, особенно возможности спастись от креста, его жизнь не имела бы особого значения.

Пилат у Булгакова — это все же более близкая Евангелию фигура, хотя и в ней есть некий современный контекст:

В большом историческом пространстве разговор о мифичности Христа, затеянный Берлиозом, постепенно терял свой смысл. Берлиоз проигрывал, вместе с советской антирелигиозной пропагандой: главным врагом советских берлиозов становилась наука — археология.

Она находила то, что смогла бы оценить лишь святая Елена. И, возможно, свидетель Воланд.

Через год после смерти Булгакова, в ноябре 1941 года из небытия истории возник один из персонажей евангелий — Симон Кириот. В то время раскопки в окрестностях Иерусалима проводил профессор Сукеник. В скальных полостях был найден древний некрополь, содержащий специфические гробы, оссуарии, использованные в древнем Израиле в определенный период времени: в эпоху Христа и чуть позднее. К удивлению археологов, замковый камень на интригующем боксе со скелетированными останками был на месте. На крышке четко просматриваются имена и Симона, и его сына, и название «из Киринаики».

Согласно трем евангелиям, он помогал Христу нести крест для распятия.

Сегодня оссуарий одного из героев многочисленных картин «Несение креста» хранится в архиве Иерусалимского университета. В этом же оссуарии захоронен и его сын — Александр.

И снова в ноябре, но 1990 года в Иерусалиме была обнаружена семейная крипта с четырьмя камерами. В одной из них были найдены останки Каиафы, которого римский историк Иосиф Флавий называет Иосифом Каиафой (Древн. ХVIII, II, 2): «Иосиф, который Каиафа», и 18.95: «первосвященник Иосиф, называемый Каиафой». Евангелия и Деяния называют первосвященника Каиафой, не упоминая имени Иосиф (Мф 26:3, 57, Лк 3:2, Ин. 11:49; 18:13, 14, 24, 28, Деян. 4:6).

Это уже был и персонаж не только Евангелия, но и романа Булгакова. Сегодня важный артефакт — оссуарий Каиафы также представлен в постоянной экспозиции музея Израиля в Иерусалиме. Эти важные приметы эпохи Христа и подтверждения его историчности уже стали частью научного исследования и обсуждения. Но в общем смысле они подтверждают и слова Нового Завета.

Волей-неволей возникал и вопрос об одном из главных вершителей действия романа — прокураторе Понтии Пилате. И был ли вообще этот Пилат? Кто он? Ведь вполне возможно, что некоторые сомнения Берлиоза были небеспочвенны?

Был ли, не был Пилат историческим персонажем, вопрос важный. Но не менее важно, был ли у него прототип из прошлого или современного Булгакову мира?

Такой человек в жизни Булгакова был — это начальник 5-го отделения Секретного отдела ОГПУ Семен Григорьевич Гендин. Его подразделение в буквальном смысле занималось инакомыслием. Пятое отделение вело борьбу с правыми партиями и антисоветски настроенной интеллигенцией. «Прокуратор» Гендин был человек непростой, весьма близкий к Борису Гудзю, парторгу Центрального аппарата ОГПУ, а затем и НКВД.

За Булгаковым была установлена слежка оперативников, определяющих круг общения Булгакова, «раскручивающих» его знакомых на сплетни, слухи, домыслы о нем. Посещения писателем различных квартир, где происходили литературные чтения и обсуждения, описывались секретными сотрудниками из среды богемы. Они-то и отметили чтение Булгаковым повести «Собачье сердце», которая и была расценена как произведение, направленное против советской власти. В общем-то справедливо. Булгаков, несмотря на работу в госучреждениях, другом советской власти себя не считал. Поэтому едкое и злое произведение о пересадке желез собаки человеку стало причиной особой формы давления на писателя.

Седьмого мая 1926 года на квартире Булгакова был произведен обыск.

«„В один прекрасный вечер“, — так начинаются все рассказы, — в один непрекрасный вечер на голубятню постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос „кто там?“ бодрый голос арендатора ответил: „Это я, гостей к вам привел!“»[60] — вспоминала Белосельская-Белозерская.

В тот час группа сотрудников ОГПУ прибыла к нему на квартиру, но застали только жену Булгакова. Его не было дома, а по протоколу приступить к обыску без жильца и подозреваемого оперативники не могли. Характерно, что в своих воспоминаниях Любовь Евгеньевна пишет, что следователя звали Славкин. Но в ордере он именуется Врачевым. Возможно, эти сотрудники ОГПУ только упомянули об ордере и даже его не показали. В этом мире закон был неуместен.

Чекисты прождали Булгакова почти до полуночи и, только когда он появился, в присутствии понятого стали проводить следственные действия. В ордере указывалось, что этот документ выдается только «на производство обыска», а следовательно, ареста он не предполагал и со стороны ОГПУ это была акция превентивного устрашения.

Поиски «вещдоков» не были спонтанными, оперативники искали именно то, что должны были найти. Предметом их вожделения стали черновик «Собачьего сердца», дневники писателя. Из всего обнаруженного уполномоченный оперативного отдела Георгий Врачев[61] изымает только «Собачье сердце» — два экземпляра, перепечатанные на машинке, три тетради дневников за 1921–1925 годы, рукопись под названием «Чтение мыслей» да еще два чужих стихотворных текста: «Послание евангелисту Демьяну Бедному» и пародию Веры Инбер на Есенина — образцы самиздата тех лет.

И конечно, и обыск, и допрос Булгакова были санкционированы начальником Секретно-оперативного отдела Яковом Аграновым, одним из близких друзей Маяковского и Лили Брик, составлявшим по просьбе Ленина список лиц, подлежавших высылке из СССР.

Произошел и допрос, на котором Булгаков и встретился с Гендиным. Его ответы на поставленные вопросы были весьма прямолинейны, и в этом смысле советский «Пилат» скорее проигрывал писателю.

В самом допросе Булгаков был прям, а иногда даже кажется, что он переходит в атаку на следователя.

Вопр.: Укажите фамилии лиц, бывающих в кружке «Зеленая лампа»?

Отв.: Отказываюсь по соображениям этического порядка.

Вопр.: Считаете ли вы, что в «Собачьем сердце» есть политическая подкладка?

Отв.: Да, политические моменты есть, оппозиционные к существующему строю[64].

Именно такой человек, как Гендин, представитель пассивного зла, и был образом Пилата.

С Гендиным будет связана и еще одна история из области литературы: он вместе с начальником Секретного политического отдела ОГПУ СССР Яковом Аграновым одним из первых явился на место смерти Маяковского и изъял подарочный чекистский маузер, калибра 7,65[65].

Существование булгаковской Москвы волей-неволей подразумевает существование булгаковского Иерусалима. Но возможно ли это в полном смысле слова?

Литературные особенности романа и его связь с археологией 1920–1930 годов очевидна. Поэтому булгаковский Иерусалим обладает особенностями, которых нет у Иерусалима исторического.

Место действия «Мастера и Маргариты» наполнено невольными «ошибками». Взять хотя бы преторию. Так называлась резиденция римских наместников Иудеи в Иерусалиме. Сюда глава римской администрации приезжал лишь во время религиозных праздников, которые могли превратиться в манифестации и беспорядки.

В рукописях Булгакова мы находим немало примеров интереса автора к топографии древнего Иерусалима. Среди его черновиков имеется и рисунок-план «Воображаемый Ершалаим» где были нарисованы башня Антония, Колоннада, Храм, Дворец Хасмонеев.

Начало 25 главы оповещает: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней…»

Евангельская топография Булгакова соответствует археологическому открытию 1932 года. Тогда во время раскопок на территории монастыря Сестер Сиона ученый Луи Венсан, из Французской библейско-археологической школы, посчитал, что нашел место лифостротон. Так назывался внутренний каменный двор с помостом между двумя воротами. Он соответствует одной из важных остановок Виа Долороза — то есть Крестному пути Христа, где он, по преданию, был осужден Пилатом.

Нынешний Иерусалим вмещает в себя чаяния иудеев, мусульман, христиан. Он наполнен святынями. Если вы решите пройти улицей Виа Долороза, то увидите множество остановок, на которых усердные христиане вспоминают описанные в Евангелиях страдания на крестном пути Спасителя перед распятием на Голгофе. Однако именно место осуждения принципиально, так как оно не только указывает на ключевое событие из жизни Христа.

В такой религиозной обстановке вы невольно попадаете под очарование новозаветных афоризмов, и вам кажется, что вы чувствуете это присутствие здесь и сейчас, как это было в дни искупления греха человечества.

Однако в течение столетий различные завоеватели, разрушая и возводя его вновь, поменяли улицы и стены Иерусалима. Улица Страстей Христовых была буквально прорублена крестоносцами. Европейские «ревнители веры» поменяли топографию города и навязали миру свое представление об этом пути. Современная Виа Долороза была окончательно установлена лишь в XIV веке монахами-францисканцами.

Но вот что интересно, прошло уже более тридцати лет после смерти Михаила Булгакова, когда в 1970-е годы в Иерусалиме, у Сионских ворот, где шли раскопки при участии археолога Шимона Гибсона, были найдены монументальные ворота с остатками большого двора. Именно эта точка сегодня идентифицирована как лифостротон — то есть то место, где стоял трон или стул, на котором восседал Пилат во время суда Иисуса, который, скорее всего, был публичным.

Этот пункт весьма удален от Виа Долороза. Вот почему историческое место, которое связано с осуждением Пилатом Христа и которому уделена важная глава в «Мастере и Маргарите», сегодня практически пустынно.

Хотя именно здесь, у Сионских ворот, сохранились остатки лифостротона, то есть подножия, на котором стоял трон прокуратора, и того места, где он действительно вынес приговор, отразившийся на судьбе не только Иерусалима, но и всего человечества.

Стиль правления римского наместника был жестким, но сопровождался разного рода назидательными приемами. И хотя по регламенту римские суды были закрытыми, в провинции они проводились, наоборот, публично. Так Римская империя стремилась к назидательности своих решений.

В римской провинции Пилат был уполномочен назначать и смещать первосвященников. Он даже хранил их облачения, которые выдавал лишь в дни богослужений и если не произошло происшествий. Поэтому Каиафа был целиком и полностью зависим от полного произвола римского администратора.

Булгаков рисует Пилата, в целом согласуясь с позицией евангелий и делая его жертвой идеологии пассивного зла, укрывшегося за обыденными проблемами, головной болью и правом спустить решение на усмотрение толпы, желающей именно такой жертвы, как Христос, а не повстанец Варавва.

В «Мастере и Маргарите» Пилат прокуратор. Это звание известно нам из евангелий, но в других документах оно не подтверждалось.

Советский литературовед Галинская писала: «Между тем вопрос, каким по счету — пятым или шестым — прокуратором (т. е. императорским чиновником, обладавшим высшей административной и судебной властью в небольшой провинции) был в Иудее Пилат, исторической наукой решается по-разному. Английский историк Ф. У. Фаррар числит, например, Пилата шестым прокуратором Иудеи, указывая, что тот стал им после 1) Архелая, 2) Копония, 3) Марка Амбивия, 4) Ания Руфа и 5) Валерия Грата. А соотечественник и современник Фаррара, профессор Оксфордского университета А. Эдершейм утверждает, что сын Ирода Великого Архелай являлся этнархом (т. е. правителем) Иудеи, а первым прокуратором тут был Копоний. Схожей точки зрения придерживается и Мюллер (Архелая он называет, правда, царем Иудеи), намеренно вынесший слово „пятый“ (прокуратор) в название своей книги.

Пятым прокуратором Иудеи именует настойчиво — пять раз! — Пилата и Булгаков. Он даже придает этому рефрену столь важное композиционное значение, что словами „пятый прокуратор Иудеи“ в разных сочетаниях с именем и званиями Пилата заканчивает и „роман в романе“, и последнюю главу, и эпилог»[66].

Конечно, в 1937–1938 годах ответ на этот вопрос не был еще известен Булгакову, как, впрочем, в 1986 году он не был известен исследовательнице Галинской. Хотя факт уже был установлен! И он был иным, чем в евангелиях и, конечно, в романе писателя.

В 1961 году итальянскими археологами на месте той самой Кесарии Стратоновой удалось обнаружить «плиту Пилата». На ее поверхности отчетливо читается «Тибериум… Понтий Пилат, префект Иудеи… посвятил».

Нахождение Кесарийской плиты ставит перед нами много вопросов, указывающих на особый момент принципиального для Булгакова спора атеистов и Воланда.

Советский историк Ельницкий пишет: «В исторической науке немало спорили о том, подлинным или подделанным позднее является свидетельство об Иисусе Христе, содержащееся в „Анналах“ римского историка Корнелия Тацита, писавшего в начале II века н. э. В § 44 книги XV „Анналов“ сказано, что Христос, иудейский проповедник, был казнен прокуратором Понтием Пилатом. Именно эта деталь — то, что Пилат назван здесь прокуратором, а не префектом, как в новонайденной кесарийской надписи, решает, по-видимому, в отрицательном смысле вопрос о подлинности этого спорного места у Корнелия Тацита. Вряд ли знаменитый историк, достаточно сведущий в титулатуре римской провинциальной администрации, мог допустить такую ошибку. Но она совершенно естественна для какого-либо христианского богослова, жившего лет на сто или двести позже, когда подобные Пилату чиновники действительно именовались прокураторами»[67].

Этот пункт доказывает нам правильность мнения Берлиоза. «Что то место в пятнадцатой книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых „Анналов“, где говорится о казни Иисуса, — есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка».

Да, действительно в одной детали Берлиоз все-таки прав. А Воланд уже может призадуматься, что в этом интеллектуальном споре он действительно проигрывает.

Тогда с позиций сегодняшнего дня и подлинности Кесарийской плиты решение Воланда уничтожить Берлиоза выглядит уже как кара за историческую достоверность. Выходит, что и всезнающий Воланд называет Понтия Пилата прокуратором и, конечно, ошибается, как и Булгаков. Но если писателю мы можем простить ошибку, то Воланду скорее нет. С теологической точки зрения черт получается ложным? Он не знает истинного звания Пилата. Так, может быть, он и не Князь мира сего?

Если бы мы сейчас очутились в России 1928–1937 годов, то нас удивила бы антирелигиозная пропаганда, которая не оставляла места для личной жизни и духовных исканий человека. Шквал атеистической литературы, взрывы церквей, бесконечный пропагандистский лай были элементами действа, которое должно было положить конец вере и религии как таковым.

Воланд, очутившись в таком месте, почувствовал бы себя словно у стен дантовского города Дита: там дьявол назначил сбор еретикам и лжеучителям полностью отвернувших догмы христианства. За их раскаленными пыточными гробами приглядывали фурии.

Это было время кровожадных призывов и требований человеческих жертв, ничуть не хуже, чем у адептов индейского бога Вицлипуцли. Даже открытие московского планетария 5 ноября 1929 года породило у поэта Маяковского не только очевидное чувство удивления и познания, но и жажду физической расправы над священниками.

призывал Маяковский в стихотворении «Пролетарка, пролетарий, заходите в планетарий».

Не иронично ли, что имя «Берлиоз» выбирает для своего персонажа Булгаков? Оно отсылает к французскому композитору Гектору Берлиозу, автору как вокально-драматической трилогии «Детство Иисуса» (1854), так, впрочем, и оперы «Осуждение Фауста» (1845). Это именно советскому однофамильцу, видимо, адресовал афоризм французский Гектор Берлиоз «Время — лучший учитель, но, к сожалению, оно убивает своих учеников…»

Разговор, который ведут на лавочке у Патриарших прудов Берлиоз и Бездомный до появления Воланда, кажется беседой двух изощренных эрудитов. Тут тебе не только Иисус Христос. Здесь беседуют «и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике».

К слову сказать, с Вицлипуцли связан исторический эпизод вступления Кортеса в Мехико. Желая угодить испанскому завоевателю, Монтесума проводит перед ним обряд жертвоприношения: у индейца, положенного на жертвенник, прорицатель вырывает сердце и, вздымая его над головой, показывает трепещущий орган солнцу. Ацтеки верили, что такой обряд, адресованный Вицлипуцли, позволяет светилу насытиться человеческой кровью и продолжить свой 52-летний астрономический цикл. Надо ли говорить, что Кортес, завоеватель не робкого десятка, был потрясен произошедшим и даже думал, что он открыл не Мексику, а подлинный ад…

Собственно, в момент, когда Берлиоз рассказывает, как индейцы лепили из теста фигурку кровавого Вицлипуцли, и появляется Воланд.

Конечно, вступление в беседу третьего персонажа, да еще и утверждающего, что он якобы был на осуждении Христа, сильно воздействует на воинствующих безбожников. И хотя их подозрения относительно прохожего не идут вначале в область потустороннего, они подозревают его в главном эвфемизме дьяволизма 1930-х годов — в шпионаже.

«Мы сотрем с лица земли нечисть, которой фашистские разведки пытались загадить священную почву нашей социалистической родины», — писал еще один враг Булгакова, Всеволод Мейерхольд, в статье в «Советской культуре» от 17 июня 1937 года, ровно через пять дней после расстрела Тухачевского.

В любом случае Берлиоз и Бездомный разглядели в Воланде какую-то нечисть. И это открытие приводит обоих к краху. Так кто же был этот эрудит, притянувший черта, во время рассказа о лепке человечков из теста? Кого описывает Булгаков в первом абзаце романа?

Среди советской номенклатуры, старых большевиков и революционеров имелся человек с такими приметами и с такой шляпой, в каковой он стал появляться на трибунах перед Мавзолеем во второй половине 1930-х годов. Его жизнь была своеобразным образцом для Булгакова. Этим адептом воинствующего атеизма был автор поэмы «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна» поэт Д. Бедный.

Его имя фигурирует в изъятом у Булгакова при обыске анонимном стихотворении «Послание евангелисту Демьяну Бедному». Приписываемое Сергею Есенину, оно до сих пор является предметом спора о его авторстве. Но несомненными были его общественный резонанс и популярность у оппозиционной официальной власти интеллигенции, к которой принадлежал Михаил Афанасьевич. В этом поэтическом ответе, к слову, есть четверостишье, которое нас сразу отсылает к завязке романа Булгакова.

Поместив в начало романа историю с Пилатом, Булгаков напрямую намекает на продолжение этого разговора с Демьяном Бедным, и намекает именно тем, кто читал анонимную инвективу. Собственно, и инспекция Воланда происходит вроде как «командировка по письмам читателей».

По сути, на Патриарших прудах состоялась встреча трех «евангелистов» — Воланда, автора изначального «Евангелия от Воланда», о котором мы говорили ранее, Берлиоза — Демьяна Бедного, написавшего «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна», и Ивана Бездомного, создавшего свою версию жизни Иисуса Христа.

В истории становления Советской России был еще случай, который указывал на Демьяна Бедного как на прототип Михаила Берлиоза.

«Экстренный отзыв» от коменданта станции Арзамас начальнику этой станции № 197. Дата 9 сентября 1918 года. Текст: «Прошу принять для перевозки тов. в числе одного челов. со станции Арзамас до станции Свияжск…» 10 сентября Демьян Бедный вошел в Казань с передовыми частями Красной армии и написал в этот день стихи «Как родная меня мать провожала»[68].

Но в Свияжске он мог оказаться свидетелем события, которое навряд ли мог забыть любой поэт. Об этом написал в своих мемуарах датский дипломат Хеннинг Келер, осуществлявший в том городе миссию, связанную с репатриацией венгерских и австрийских пленных.

Вот что писал датчанин: «Благодаря помощи австрийских скульпторов, бывших заключенных, а ныне свободных советских граждан, эта работа уже началась, и первый монумент готов. Он [Красный Еврей] долго колебался в выборе исторической личности, бюсту которой первой будет оказана честь быть здесь установленным. Подумывал, например, о Люцифере и Каине, ибо оба были притесняемыми, оба являлись мятежниками, революционерами высшей величины. Но первый — теологическая фигура, сверхъестественный характер которой не соответствует марксистским взглядам и чей свет загашен упадочным обществом, в глазах которого Люцифер символизирует страх и ненависть. Второй же, Каин, является мифологизированным персонажем, само существование коего весьма сомнительно. Вот почему его взгляд обращается к бесспорной для всех живущих на земле исторической личности, также являющейся жертвой религиозных взглядов хищнического общества… Тому, кто в течение двух тысяч лет был невинно распят на кресте позора капиталистических интерпретаций истории. Великий Прометей пролетариата, предтеча красной мировой революции, искупитель грехов двенадцати христовых апостолов — Иуда Искариот!»[69]

Сегодня до сих пор идет спор, была ли установка памятника Иуде Искариоту и упомянутый в мемуарах «Красный Еврей» — Троцкий ли? Но с точки зрения источника романа не так уж и важно, было ли это событие, главное, что апокриф стал неявным источником художественного эпизода, что Искариот фигурирует в «Евангелии от Воланда», а Берлиоз-Бедный также воспевает «подвиг» Иуды:

Благодаря тому, что ОГПУ конфисковало дневник Булгакова, а затем его отфотографировало, мы знаем позицию автора романа по этому вопросу.

Пятого января 1925-го, после просмотра журнала «Безбожник», он записывает: «Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне. Соль в идее: ее можно доказать документально — Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Нетрудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены».

Любопытно, когда в черновике романа 1931 года Булгаков переносил действие на 14 июня 1945 года[70], он едва не угадал подлинную дату смерти Демьяна Бедного, который умер 25 мая 1945 года в цэковском санатории Барвиха от паралича сердца.

Для многих советских граждан образ Демьяна Бедного приобрел узнаваемость, когда он возникал на хроникальных новостных кадрах с Троцким, а затем даже с Василием Чапаевым в те самые дни, когда Красная армия входила в Казань. Там лощеный, в чекистской кожанке, как и Троцкий, Демьян Бедный прохаживается по палубе парохода, плывущего по Волге, и покуривает трубку.

Тиражи сборников «евангелиста» Демьяна расходились миллионами, его стихи действительно были популярны в простонародной среде. Критик Сосновский писал: «По справке, любезно мне предоставленной директором Ленинской Государственной (бывшей Румянцевской) библиотеки тов. А. Виноградовым, сочинения Пушкина, популярнейшего из русских поэтов, за время с 1855 года до 1922 года включительно вышли в свет в количестве 1 500 000 экземпляров. Прибавим еще хоть с ¹/_⁴ миллиона на неучтенные издания, хотя такого пробела допустить нельзя. Получится менее двух миллионов экземпляров за столько десятилетий. Такого огромного распространения, бесспорно, не имел ни один русский писатель. Да и трудно ожидать большой читаемости в безграмотной стране. Однако мы подсчитали, что произведения Демьяна Бедного только за 5 лет (1917–1922) вышли в 5 000 000 экземпляров, не считая при этом газет. Если же сосчитать №№ газет, в которых печатались его произведения, то получится цифра, измеряемая десятками миллионов, ибо он печатался одновременно во всех столичных газетах и перепечатывался провинциальными. Такая читаемость басен сама по себе является фактором огромного интереса»[71].

Даже Борис Пастернак, чуждый, конечно же, лести, говорил о Демьяне Бедном на пленуме правления советского Союза писателей в 1936 году: «Начну с того, что я предпочитаю его большинству из вас, я дальше скажу больше. Видите ли, товарищи, мне глубоко безразличны отдельные слагаемые цельной формы, лишь бы только последняя была первична и истинна… И я скажу вам, товарищи, что Демьян Бедный не только историческая фигура революции в ее решающие моменты фронтов военного коммунизма, он для меня и по сей день остается голосом нашего народного движения, и Маяковский, гениальности которого я удивлялся раньше многих из вас и которого любил до обожания, на этом участке ни в какое сравнение с натуральностью демьяновой роли не идет»[72].

Но при такой всенародной популярности в раннесоветской России Д. Бедный оказался очень таинственной фигурой. Его рождение вполне могло быть сравнимо с судьбой Гуинплена из романа Гюго «Человек, который смеется» или героя Диккенса Давида Копперфильда.

Ефим Придворов, крестьянин села Губовки Херсонской губернии Александровского уезда, родился в 1883 году в семье бывших русских военных поселенцев, особой части крестьянства, которые должны были и заниматься сельским трудом, и нести военную службу. Его клептоманка мать и пьяница отец находились в нескончаемом личном конфликте. Крайним между ними оказывался Демьян. Родители били его нещадно, и он мечтал покинуть семью и переселиться в монастырь. Драма завершилась убийством отца, которое совершили два любовника матери, после чего труп утопили в отхожем месте.

Поэт не забыл «материнской ласки» и даже на митингах, рассказывая о себе и своем детстве, говорил: «А мать моя, дорогие товарищи, была блядь, блядища». Рассказ об этом мы находим и в дневнике Булгакова. 23 декабря 1924 года он записывает потрясший его случай: «В<асилевский>[73] же рассказал, что Демьян Бедный, выступая перед собранием красноармейцев, сказал:

— Моя мать была блядь…»

Покинув отчий дом, Демьян учился на фельдшерских курсах, а потом совершенно неожиданно, избежав призыва на русско-японскую войну, оказался на историко-филологическом факультете Петербургского университета.

Если взглянуть на снимок «1909 год. Серебряный юбилей великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны», то покажется, что перед тобой идиллическая семья аристократов. Но если сравнить все эти лица, за исключением разве что Елизаветы Маврикиевны, с портретом пролетарского поэта Демьяна Бедного, то невольно отметишь невероятное сходство детей и красного анфан террибль, самозваного евангелиста.

Иван Михайлович Гронский, ответственный редактор «Известий», вспоминал, как Демьян поведал ему, что уже в университете, после того как он стал революционным публицистом, к нему пришел комендант императорского двора. Скорее всего, речь идет о начале 1909 года. Тогда поэт сближается с Бонч-Бруевичем, Крыленко, Мануильским. А 1 января 1909 года в журнале Короленко «Русское богатство» выходит его первое стихотворение. Дворцовый комендант, а в этот период им был В. А. Дедюлин, просил Бедного вернуть все, что у того было от его сиятельства великого князя. Поэт подчиняется, но портрет отца так и остался стоять у него на столе. Впрочем, остался и том М. М. Стасюлевича «Философия истории в главнейших ее системах» (СПб., 1902). На форзаце имелась надпись: «Е. Придворов 1906 г. лето. Дар К. Р.». После смерти поэта книга была обнаружена в его библиотеке. Фамилия «Придворов» намекала на его непростое происхождение. Двор в России был только один — царский.

Однако детектив его жизни еще не окончился. Его ждало еще одно неожиданное открытие. Уже после революции, находясь на лечении в Германии, он узнал, что с ним очень хотела повидаться эмигрантка графиня Клейнмихель… Его настоящая мать.

Истории о спрятанных детях аристократов в царской России случались. Известно, как фрейлины Мещерская и Жуковская, ближайшие подруги Клейнмихель, были подвергнуты дворцовому остракизму в связи с интимными отношениями с членами императорской фамилии. Они были не равны им, не равнородны.

Великий князь Константин Константинович, отец Демьяна, обладал заметными артистическими способностями, играл роли, писал романсы. И был не чужд романов как с женщинами, так и с мужчинами. Он даже засекретил свои дневники…

Графиня М. Э. Клейнмихель, видимо, действительно мать поэта, вспоминала Константина Романова с благоговением: «Лично я мало знала Государыню. <…> Часто я ее видела на театральных представлениях в Эрмитаже и в Зимнем дворце. Между прочим, великий князь Константин Константинович играл там Гамлета, прекрасно им переведенного на русский язык. Дочь моя играла Офелию. Царица приходила часто на репетиции. Всегда холодная и равнодушная, она, казалось, была только тем занята, чтобы в шекспировском тексте не было ничего могущего показаться ей оскорбительным. Ни к кому не обращалась она с приветствием. Как лед, распространяла она вокруг себя холод. Император, наоборот, был очень приветлив и очень интересовался игрою артистов, всех ему известных гвардейских офицеров. Постановка „Гамлета“ стала почти официальным событием — на нее была потрачена большая сумма денег из личных средств Государя. Трудно описать роскошь этой постановки. Я уверена, что ни мать Гамлета, ни король, ее супруг, никогда не имели такой блестящей свиты, какую им устроил русский двор. Даже пажи королевы были настоящие пажи императрицы, сыновья лучших русских фамилий. Этот спектакль был повторен три раза — в первый раз он был дан для двора и для дипломатического корпуса, во второй — для родственников исполнителей, и в третий — великий князь Константин Константинович, бывший прекрасным артистом, получил разрешение выступить в роли Гамлета перед артистами императорских театров — русского, французского и итальянского. Я хотела бы подчеркнуть, что ни при каком режиме искусство и артисты не пользовались таким почетом и не играли такой роли, как во времена монархии»[74].

Сама Клейнмихель содержала влиятельный политический салон, была покровительницей Григория Распутина, имела связи с ближайшим окружением кайзера Вильгельма и высшей политической элитой Германии и России.

Если это все правда, то генетика у евангелиста Демьяна была стопроцентно аристократическая. Однако его увлечения привели его не во дворец, а в «Правду». Он стал выполнять пропагандистские задания Ленина. И тот ценил его пусть и примитивные, но удобные для пропаганды большевизма в крестьянской среде стихи. Троцкий писал о Демьяне Бедном: «Демьян творит ведь не в тех редких случаях, когда Аполлон требует к священной жертве, а изо дня в день, когда призывают события и… Центральный Комитет»[75].

В 1918 году революционный поэт переехал из Петрограда в Москву вместе с Лениным и советским правительством и, как и Ленин, поселился в Кремле. Ильич обожал его стихи. И, видимо, с этим была связана такая близость вождя и незаконнорожденного аристократа, когда состоялась его прописка в Кремле. Пусть и не рядом с Лениным, а у гаражей Автобоевого отряда, но зато с видом на Александровский сад. Это соседство привело к тому, что Демьян Бедный стал свидетелем мрачной исторической расправы.

Речь идет об исполнении приговора эсерки Каплан, которая покушалась на Ленина. Вот как об этом вспоминал первый комендант Кремля Мальков:

В легендах и преданиях остается рассказ, что Демьян Бедный потерял сознание, когда красные латыши стрельнули в Каплан. Он пришел в себя, когда Мальков уже готовил бочку для сжигания тела эсерки…

Энциклопедичность и начитанность булгаковского Берлиоза тоже имеют отношение к биографии Демьяна Бедного. Со времен его учебы в университете он стал страстным библиофилом. А в период признания все крупные советские издательства присылали ему свои новинки. Так что в квартире Демьяна Бедного в Кремле в его личной библиотеке собралось более 30 тысяч томов. Читателем этой библиотеки был сам Сталин. Но в начале 1930-х годов отношения с вождем испортились.

В 1930 году опубликованные в «Правде» демьяновы фельетоны были удостоены постановления Секретариата ЦК ВКБ(б). Автора неожиданно обвинили в огульном охаивании России и всего русского. А затем последовало и предложение переселиться из Кремля. Третьего сентября 1932 года Демьян Бедный обращается лично к Сталину:

Но Бедный был полностью выселен из Кремля. Не помогла его близость к Ленину, не помогла его очевидная безбожность в эпоху первой сталинской пятилетки. Он переселился на Рождественский бульвар, увез туда и библиотеку. Буквально два дома отделяли его от стен Рождественского монастыря, на которых в 1918 году Есенин писал свои стихи. Именно этому поэту приписывали «Послание евангелисту Демьяну Бедному», которое заканчивалось:

Хоть внешне фарисей и безбожник Берлиоз был скроен с Демьяна Бедного, но внутренне, идейно он имел и еще нескольких прототипов. В 1921 году Луначарский в переписке с Лениным по поводу публикации монументального труда бывшего народовольца Н. А. Морозова «Христос», одного из главных столпов мифологической школы, вступает в спор с вождем. Анатолий Васильевич не отрицал революционных заслуг бывшего узника Шлиссельбургской крепости. Но разъясняя Ленину, не знакомому с рукописью Морозова, назвал ее «совершенно сумасбродной вещью» и «окончательным абсурдом», который опозорит государственное издательство.

Перспектива очевидного позора не испугала Владимира Ильича, он надавил на Луначарского, и тот признал «чрезвычайно желательным и даже необходимым всемерно ускорить выпуск этой книги в свет». Книга Морозова «Христос», а это почти энциклопедия в нескольких томах, была опубликована ГИЗ в 1924–1932 годах аж в семи томах. Ее идеи о невозможности существования Иисуса Христа в принципе и происхождении мифа о нем из различных ближневосточных культов стали сюрпризом даже для бескомпромиссных деятелей Союза безбожников.

Смущение Луначарского вполне понятно, если прочитать у Морозова хотя бы такой пассаж: «Предшествовавшее затмение 19 марта 303 года хотя и помечено у нас пятницей, но по сирийскому счету было уже в субботу. А кроме того, оно было до весеннего равноденствия и потому не согласуется с церковным постановлением, по которому христианская пасха не может быть даже 21 марта, и непременно уже после дня равноденствия, IV века нашей эры.

Таким образом, и астрономическое исследование Апокалипсиса и такое же исследование Евангелий приводит к одному и тому же результату: „спасатель“ (Иисус по-еврейски) жил в середине IV века нашей эры и был „столбован“, но без смертного исхода, 20 марта 368 года. Иоанн Хризостом и Иоанн Богослов — одно и то же лицо. Каковы были условия общественной жизни в это время?»[78]

Или в другом месте своего же труда тот же Морозов задается вопросом: «Был ли какой-нибудь „Христос“ (т. е. „магистр оккультных знаний“) когда-нибудь распят?» Вот это и есть эссенция берлиозовщины.

Начитанный Морозов в силу разных причин доходил до всего сам и сам выдавал результаты своих сенсационных астрологических вычислений, якобы опровергавших христианскую историю. Но помимо этого мифологиста в партийной среде был еще и очень близкий к ЦК партии большевиков Емельян Ярославский, призывавший безбожников «копаться в доисторических древностях».

Вот каким было посвящение к его работе «Как рождаются и умирают боги» в 1923 году: «Штурмующему твердыни капитала на земле и крепости дьяволов на небе, идущему на смену старой гвардии, юному строителю коммунизма, — коммунистическому союзу молодежи посвящаю эту безбожную книгу». Адресованная комсомольцам и безбожникам книга тем не менее вызвала среди последних настоящий скандал. И одним из главных виновников конфликта Ярославского с красными бунтарями стал как раз вылепленный из теста Вицлипуцли.

С ним у этого большевистского эрудита и возникли скандалы на совсем неожиданной почве. В редакции журнала «Безбожник у станка» против Ярославского выдвинули серьезное обвинение в том, что вместо простоты и доходчивости он засоряет голову пролетариата всяким древним хламом, в том числе и этим самым Вицлипуцли. Вот откуда у Булгакова появляется этот самый мексиканский бог и вот почему именно на него обращает внимание Воланд.

Отрубленная трамваем голова Берлиоза превращается в некий символ, связанный, как считает ряд исследователей, якобы с бронзовой головой Герберта Аврилакского. Но эти дешифровщики забывают, что Герберт Аврилакский появляется лишь в редакциях 1938–1940 годов[79], в то время как история с Берлиозом и трамваем очевидно рождается до указания на эрудита раннего Средневековья.

Вообще символики головы и связанные с ней магические обряды были самыми разнообразными. В Библии священник символически переносил все грехи мира на голову козла, после чего его изгоняли в пустыню. Различные предания и легенды сообщают, что голова казненного ученого Роджера Бэкона, объявленного чернокнижником, имела способность к предсказанию событий.

Однако наиболее четко вплоть до начала ХХ века представления о магических свойствах головы имелись в культах, распространенных в Центральный Азии, где из черепов особо чтимых людей делали ритуальный кубок габал. Чем знатнее был человек при жизни, тем больше ценился габал. Первое упоминание о чаше из черепа встречается в легенде о Ямантаки, гневной ипостаси сподвижника Будды Манджушри. Убив трех разбойников, он сделал из их черепов чаши и выпил их кровь. Это был символ полной победы над врагом.

Подобное отношение к черепу сформировалось еще в глубокой древности. По магическим представлениям монголов кости имели силу воскрешать человека из мертвых, но лишь в том случае, если скелет покойного не был разрушен. В нем якобы находилась так называемая жизненная сила сульде. Отсечение головы означало потерю князем возможности возродиться и полную победу над его духом. Вот почему во время нашествия на Русь Батый собирал отрубленные головы. Он не хотел возрождения вождей своих врагов.

Видимо, подобный культ головы был связан и с происхождением фарфоровой головы, что хранится сегодня в коллекции Музея Востока в Москве. Этот странный керамический артефакт имеет следы синей и розовой краски. На лице мужчины улыбка. Его уши удлинены. Существуют предположения, что сам экспонат связан с даосской практикой, ведь на макушке головы находится волшебная трехпалая жаба. Коллекционер Дмитрий Мельников, подаривший предмет музею, приобрел его у черных археологов, вскрывших погребение с обезглавленным полководцем эпохи Хань. Керамическая голова была приставлена к скелету. Возможно, это было желание соратников полководца вернуть цельность его телу.

В конце 1980-х годов именно эта голова стала символом одной из чрезвычайно популярных телевизионных программ. Однако когда один из ее основателей погиб, я рассказал историю о находке головы с трехпалой жабой крупному археологу, а в 1980–1990-е годы исследователю и публикатору документов советских масонов Андрею Леонидовичу Никитину. Он очень эмоционально прореагировал на мой рассказ о древней голове. И тут же вспомнив, что она стала товарным знаком телевизионной компании, добавил: «Ну вот и человек был убит в голову. Не стоит играть с тем, чего не знаешь».

Берлиоз с отрубленной головой выражал желание автора о полном прекращении возрождения берлиозовщины.

На скалистом берегу Капри, на мысе Массуло, в отдалении от шума острова, связанного с биографией Горького, находится странная, похожая на остов корабля вилла. Когда-то ее своими руками вместе с местным каменщиком построил один из самых ярких итальянских писателей ХХ века Курцио Малапарте. Скала высотой 32 метра имела удобную площадку, и писателю казалось соблазнительным именно здесь построить свой дом с видом на Салернский залив. Эта вилла является его внутренней демонстрацией, проекцией ярких чувств и взрывоподобности, которые были ему свойственны как итальянцу.

Третий этаж виллы был личными покоями автора, который здесь в своем кабинете создал произведение, названное «Бал в Кремле». Оно длительное время оставалось неизданным и увидело свет только в 2019 году.

Там Малапарте описывает свое путешествие в Москву в 1929-м: именно тогда он знакомится с Михаилом Булгаковым.

Белозерская так вспоминала этот момент: «У нашего дома остановился большой открытый „Фиат“… Выходим — Мака[80], я и Марика[81]. В машине знакомимся с молодым красавцем в соломенном канотье (самый красивый из всех когда-либо виденных мной мужчин). Это итальянский журналист и публицист Курцио Малапарте (когда его спросили, почему он взял такой псевдоним, он ответил: „Потому что фамилия Бонапарте была уже занята“), человек неслыханно бурной биографии, сведения о которой можно почерпнуть во всех европейских справочниках, правда с некоторыми расхождениями. В нашей печати тоже не раз упоминалась эта фамилия, вернее псевдоним. Настоящие имя его и фамилия Курт Зуккерт»[82].

Представитель итальянской фирмы «Фиат» Пиччини и редактор «Ла Стампы» Малапарте предлагают чете Булгаковых совершить в начале лета поездку в Архангельское.

Уже позднее среди неизданных книг итальянского писателя будет найдено его описание поездки в Москву, которое будет издано как «Бал в Кремле». Эта книга сегодня вызывает множество вопросов. Из нее вытекает, что яркое знакомство с Булгаковым в Архангельском имело продолжение в Москве, где обсуждались взгляды Михаила Афанасьевича, и это происходило прямо в центре города у часовни Иверской Божьей Матери. Однако с позиции сегодняшнего дня многие «мемуарные» моменты у итальянского автора вызывают скептическую реакцию. Особенно это касается диалогов с Булгаковым. Осторожность по отношению к мемуарам Малапарте кажется оправданной: он и сам давал для этого повод, заявляя в предисловии книги, что это не бесстрастная судебная хроника, а роман в духе Марселя Пруста. Главный герой его книги — это уходящая в прошлое культура новой советской аристократии, только «Сталин не принадлежал к коммунистическому дворянству».

А вот Булгаков — это противоречивый свидетель, бессильно наблюдающий движение мрачного советского культурного морока в год своего личного апокалипсиса. Тем интереснее наблюдение Малапарте, связанное с мрачным пессимизмом тех дней.

Очень важно, что мы читаем это, узнав о тайне 1929 года. И тонкость строк из «Бала в Кремле» в том, что Булгаков предстает перед нами чуть ли не в роли одного из персонажей «Мастера и Маргариты», а малознакомый итальянец, ничуть не хуже немецкого Воланда, задает ему пространные вопросы о Христе. Значителен и шум, который сопровождает эту встречу:

На стене рядом с часовней Иверской Божией Матери, стоящей на входе на Красную площадь, под крупной надписью «Религия — опиум народа», болталось повешенное пугало в терновом венце, похожее на Христа, на груди табличка «Шпион и предатель народа». Густой голос Демьяна Бедного вопил из громкоговорителя на колонне Большого театра, на площади Свердлова: «Христос не воскрес! Христос не воскрес! Когда он возносился на небеса, его сбила славная красная авиация. Ха! Ха! Ха!»[84].

Вот он — настоящий советский «евангелист», тот, чья голова должна была бы лежать под трамваем.

Впервые роман «Мастер и Маргарита» был напечатан в сокращенном виде в журнале «Москва» (№ 11, 1966 и № 1, 1967), а Малапарте умер в 1957 году, и он вряд ли мог быть посвящен в текст романа, хотя перед смертью успел посетить Москву в 1956-м. Но множество тем, имеющихся в этой книге, невольно заставляют вспомнить именно о Михаиле Булгакове и именно о 1929 годе.

Вот, например, пространный эпизод о высылке из СССР немецкого журналиста Пауля Шеффера сообщает нам подробности, достойные автора «Собачьего сердца».

Эта громкая и полусекретная советская история возвращает нас к судьбе профессора Иванова, намеревавшегося в естественнонаучных целях произвести гибрид, который был доказал родство с обезьяной. Дополнительная цель этой гибридизации заключалась в том, чтобы произвести на свет существо, которое затем станет набором запасных частей для операций по трансплантации органов.

Именно в 1929 году, в номере «Советской Абхазии» от 6 сентября сообщалось, что прибывший в Сухуми доктор Абрамович заявил: «В ближайшем будущем начнутся опыты по пересадке, омолаживанию и скрещиванию человека с обезьяной».

Это было продолжение опытов профессора Иванова. Коммунист-футуролог Мелик-Пашаев так сформулировал задачу грядущего эксперимента: «Вполне понятно, что могущее родиться от такого оплодотворения потомство будет представлено существами, более близкими к человеку, существами, которые легко будут размножаться и, находясь постоянно под руками у человека, будут служить неиссякаемым источником, откуда будет получаться материал для всякого рода операций замены органов, омоложения»[86].

Со времен Максима Горького в русской литературной среде были в моде страдательные псевдонимы: Демьян Бедный, Степан Скиталец и т. д. Не исключением был и булгаковский Иван Бездомный.

Однако его история несколько отличается от биографии Берлиоза. Эта встреча стала для Ивана своеобразным прозрением, которое так драматично оканчивается в стенах сумасшедшего дома.

Прототип Бездомного действительно был бездомным. Хотя его настоящее имя хоть и было близким по значению, но все же отличалось.

В 17 номере журнала «Смена» за 1931 год была напечатана статья «Дайте Приблудному квартиру». Речь в ней идет о поэте Иване Приблудном, его сборнике «С добрым утром», эстетике и квартирном вопросе, авторы которой Волков и Любович жестко честят поэта:

Но это не самый важный пассаж в разгромной статье, оформленной работой Кукрыниксов. Вот что сообщается о поэте: «Автор признается, что не имеет сил „передать эти тысячи симфоний“ социалистической стройки и завидует тем, кто „собранье сочинений предлагает Госиздату“, ядовито при этом замечая, что эти счастливчики имеют, конечно, „и квартиру, и в квартире“. Итак, дайте Ивану Приблудному квартиру! Помилуйте, какой же уважающий себя советский обыватель станет вдохновляться видом великой социалистической стройки, если у него нет постоянной, собственной квартиры с центральным отоплением и теплым ватером! Как же ему, не имеющему возможности пригласить фининспектора „на чашку чая“, „не спотыкаться по пути к социализму“»[88].

По правде сказать, судьба этого бездомного Приблудного была тяжела. Настоящее его имя Яков Петрович Овчаренко. Он родился в 1905 году в селе Бегиново на Харьковщине. Будучи подростком, принимал участие в Гражданской войне в составе 2-й Черниговской кавалерийской дивизии Котовского, где и получил свое прозвище «Приблудный». Судьба была к нему благосклонна, и он был принят в 1921 году в интернат для одаренных детей, и его учителем и наставником стал Валерий Брюсов, пригласивший его в Высший литературно-художественный институт. Так как человек он был явно талантливый, уже в 1923 году стихи Приблудного публикует «Красная нива». Он становится другом Есенина.

Но его бытовая жизнь действительно отличается нескончаемым кочевьем по съемным квартирам. В 1928 году, в связи с намечавшимся строительством Дома писателей, правление Всероссийского Союза писателей обратилось к своим членам с предложением о заполнении анкеты о жилищных условиях. И вот что сообщил о себе Приблудный: «…2. Адрес — нет. 3. Размер занимаемой площади — никакой. 4. Количество комнат — 0, даже ниже нуля! 7. Жилищные условия — жуткие! В течение шести лет живу в Москве, где и как попало, не имея возможности работать. И вообще погибаю, пропадаю и проч.»[89].

Заполнение этой анкеты никак не отразилось на судьбе Приблудного. Вдобавок к нему появилось множество претензий, и Иван стал постепенно именоваться «кулацким поэтом».

По тексту приводимого ниже заявления Приблудного от 30 января 1930 года можно судить о том, что вскоре он был вычеркнут из списков жильцов: «Очень прошу Правление рассмотреть вопрос о снятии меня из списков кандидатов на квартиру в Доме писателей, потому что снятие это кажется мне смертельно странным и несправедливым, так как в течение 8-ми лет не имею в Москве никакого пристанища, и это тем более тяжело, что я женат и скоро буду отцом, черт возьми. Очень прошу дать мне возможность задать несколько вопросов по этому поводу»[90].

Однако за всеми пояснениями и ироничностью авторов Волкова и Любовича возникает и совсем неожиданная ситуация, на которую авторы, видимо, рассчитывали: 17 мая Приблудного арестовывают и ссылают в Астрахань. Причина ареста неожиданная: оказывается, в 1920-е годы произошла вербовка Приблудного органами ОГПУ, тем же отделом Гендина, что производил и обыск в квартире Булгакова. Вот почему с этим моментом связано обостренное чувство международного шпионажа у героя «Мастера и Маргариты». Но Приблудный, дав подписку, тяготился своим положением и неожиданно именно в 1931 году, прямо незадолго до выхода статьи в «Смене», публично рассекречивает себя. Нарушение договора с ОГПУ карается высылкой на поселение в Астрахань. И потом, еще с неснятой судимостью, поэт фигурирует в докладной записке Культпропа в адрес Оргбюро ЦК ВКП(б) о состоянии советских литературных журналов от 03.01.1932. В этом документе сообщается, что «журнал „Новый мир“ в основном держит курс на писателей необуржуазных и попутчиков, скатывающихся с позиций попутничества вправо, — А. Толстой, Сергеев-Ценский, Буданцев, Пильняк, Мандельштам, Пастернак, Приблудный».

Список этих авторов сегодня выглядит как реестр победителей. Все литераторы в нем оказались востребованы временем, а упоминание наряду с Мандельштамом и Пастернаком выводит Приблудного из рядовых поэтов. И казалось бы, он-то и должен был получить квартиру. По возвращении из ссылки поэт пишет отчаянное письмо на имя председателя Комиссии партийного контроля.

Однако что означает его маршрут преследования дьявола-иностранца-шпиона? Согласно сюжету романа, после смерти Берлиоза Бездомный преследует подозрительную троицу из Воланда, Регента и кота по Спиридоновке до Большой Никитской, там теряет всех, за кем шел, и далее уже следует по Садовому кольцу.

Почему маршрут пролегает именно так, а никак иначе?

На это есть неожиданное топографическое объяснение. В 1680 году на Козьем болоте патриарх Иоаким повелевает устроить запруды. Из них получаются три пруда. Их можно встретить даже на картах Москвы середины XIX века. Сегодня из них сохранился только самый большой пруд — Патриарший, который также назывался и Синодальным, конечно же, после ликвидации Петром I патриаршества и учреждения Синода. В водоемах тех старинных Патриарших прудов разводили рыбу[92]. Но вот что любопытно и имеет прямое отношение к маршруту Воланда и Бездомного. Именно из этого пруда, а до него из Козьего болота, вытекал ручей Черторый. Именно он и придал странную изогнутую форму улице Спиридоновке. Ручей протекал от пруда, по оврагу, ставшему улицей, к стенам Белого города, ставшим бульваром, а в нашем случае Никитским бульваром, и далее вдоль них тек в сторону Москвы-реки, где и впадал в нее, образовывая небольшую болотистую дельту, которая и называлась Чертольем.

Получается, что руслом этого ручья преследует Бездомный Воланда до района Волхонки, которая до 1658 года называлась Чертольской, по урочищу Чертолье. Версии, откуда возникло такое название, имеют отношение к повороту сюжета романа и отсылают нас непременно к фигуре «лукавого», или, собственно, Воланда.

Считается, что Чертолье связано с именем ручья, который вытекал когда-то из Козьего болота. От ручья вроде бы и пошло имя оврага, который называли Черторый. И даже сегодня об этом месте напоминает Чертольский переулок. В самом названии того древнего оврага сочетаются два слова: «черт» и «рыл».

Знал ли все это Булгаков? Был ли он посвящен в топонимику этих, скажем так, особых мест? Да. И об этом у нас имеется мемуарное свидетельство завлита «Красного театра» Елены Шереметьевой.

Вот что она вспоминала: «Михаил Афанасьевич предложил пройти пешком, если меня не пугает расстояние. Оно меня не пугало. Мы перешли Зубовский бульвар и вышли на тихую Пречистенку (ул. Кропоткинскую). Между невзрачными деревянными домами стояли особняки с ампирными колоннами, среди разговора Булгаков назвал имена архитекторов, бывших владельцев, или события, связанные с тем или иным домом. Он, несомненно, любил московскую старину и, видимо, хорошо знал ее»[93].

Существует и весьма неожиданная версия происхождения названия «Чертолье» и вообще окрестностей, так или иначе связанных с ним. В 1989 году доктор исторических наук М. Г. Рабинович указывал, что в районе Обыденского переулка и сегодня можно заметить остатки стоявшего здесь в древности городища славянского племени вятичей. На это, по его словам, указывают и крутые склоны, и едва различимый вал. Сегодня в центре этого загадочного места стоит храм Ильи Обыденного. В древние времена церкви, посвященные Илье Пророку, возводили на месте жертвенников языческому богу Перуну. В мифах славян он считался богом-громовержцем, и магическим охранителем, и покровителем княжеской дружины. Рабинович связывал месторасположение древнего Чертольского культового сооружения именно с культом Перуна и заменившего его пророка Ильи. И более того, Рабинович был уверен, что слово «черт» имеет отношение именно к Перуну, которого ассоциировали с лукавым идолом.

Отметим тут и такое весьма важное совпадение: племянница и крестница Булгакова Елена Андреевна Земская упоминает, как уже после кончины писателя и его кремации его сестры провели именно в храме Ильи Обыденного заочное отпевание.

Но почему Бездомный так уверен, что именно в это место путешествует на трамвае таинственный профессор? Ведь, собственно, никаких мотивов, кроме топографических, для этого нет… Почему он забегает затем в дом 13 по Пожарскому переулку?

Обычно в исследованиях сообщают, что в романе описана квартира Ляминых, друзей Булгакова, в доме 12 по Пожарскому переулку, у которых писатель проводил много времени. Возможно, это и так — однако адрес в доме 13 дан не случайно.

Ныне от этого дома осталась только двухэтажная имитация его старинного фасада, которая возникла в 2007 году. А когда-то именно тут с конца XIX века стоял дом купца Шустова. Он разводил голубей и часто устраивал нечто вроде представления, собиравшего у этого дома толпу зевак.

Богатый трактирщик И. Е. Красовский выкупил у Шустова дом под снос, построил на его месте новый, созданный уже как трактир. Место было чрезвычайно удобное, в двух шагах от оживленной Остоженки. И хотя это было питейное заведение, здесь стали проводиться аукционы «чугунных шляп», то есть закрытые и по сути договорные аукционы, где только «свои» могли покупать у скупщиков то, что выбирали, «чужим» же устраивалась обструкция, так как на аукционе имелись подсадные, которые в случае чего осуществляли покупки и блокировали попытки посторонних что-либо купить. Эта преступная махинация получила название «надеть чугунную шляпу».

Здесь же проводились и чрезвычайно популярные в то время петушиные бои, на которые приезжали со всей Москвы участники из самых разных слоев общества — от театралов до чиновников и купцов.

Небезынтересно и то, что трактир стал и местом сходок революционеров. «Еще задолго до 1905 года, — пишет Гиляровский в очерке „Трактиры“, — уютные и сокровенные от надзора полиции кабинеты „Голубятни“ служили местом сходок и встреч тогдашних революционеров, а в 1905 году там бывали огромные митинги».

В утренние часы весной 1905 года до появления посетителей здесь стали проводиться нелегальные заседания печатников, создавших нечто вроде профсоюза, который провел забастовку.

Но эти «митинги» стали происходить здесь, когда И. Е. Красовский уже умер и его сменил наследник Николай. Он был оппозиционно настроен к правительству и даже писал сатирические стихи и куплеты, печатавшиеся под псевдонимом Н. Остоженский. Наследник оказался не столь удачлив в трактирном деле, как отец.

В какой-то момент под влиянием ли алкоголя, или действительно помешавшись, он стал ходить по трактиру со свечкой, почти как Бездомный, и распевал псалмы. Дело его потерпело крах. Он задолжал крупную сумму ростовщику и домовладельцу Дунаеву, и тот отобрал у него этот дом с трактиром.

Отмечая свое поражение, разоренный Красовский написал куплеты о погубившем его ростовщике: «Он купец московский, злющий, на Остоженке живущий, этот бес имеет дом, деньги сыплются кругом».

Бездомный бежал в дом беса, который погубил покровителя революционеров-печатников. Видимо, и Бездомный, и Булгаков читали очерк Гиляровского «Трактиры».

Напомним, что происходит с Бездомным после случайного посещения им ванной в коммунальной квартире: «Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Иван Николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно: „Ах, развратница!..“ — тут же зачем-то очутился на кухне. В ней никого не оказалось, и на плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно, скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая икона, из-за киота которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая — бумажная».

И не менее интересен дальнейший ход мыслей Ивана Бездомного, покинувшего ванную в доме 13 по Пожарскому переулку:

В обеих российских экранизациях Булгакова режиссеры, возможно, сознательно, но, думается, более от незнания, видимо, считали «амфитеатр Москвы-реки» художественной метафорой обычного берегового изгиба.

В действительности такой реальный амфитеатр существовал. Эта каменная совершенно круглая большая купель была частью архитектурного проекта храма Христа Спасителя, разработанного Тоном.

Само место, где Бездомный, достаточно немотивированно, купается в этой купели, весьма символично и неслучайно, как и многое в центре Москвы, и тут Булгаков не только демонстрирует крещение персонажа, но и контекст этого крещения, ясный для многих. Он отсылал к событиям стародавней истории, и весьма символичным.

Четвертого апреля 1147 года после зимнего похода к Торжку Юрий Долгорукий встречался в Киеве со своим братом Святославом-Николаем Олеговичем, который принимал его с обедом и почестями. А затем князь возвращается в свои земли. 9 мая 1147 года в Москве, на Николу Вешнего, когда впервые начинали купаться, в момент, когда завершалось основное строительство деревянной городской цитадели, Юрий Долгорукий проводит массовое принудительное крещение москвичей. Его действия полностью повторяют то, что делал летом 988 года Владимир Красно Солнышко в Киеве, когда его войско загнало население в реку, а священники князя разом окрестили его. Это московское крещение как бы продолжало эту важную для князя преемственность. Крещение происходило как раз на том месте, где Черторыльский ручей впадал в Москву-реку.

Именно с этим событием связано было и появление в день крещения москвичей 9 мая 1147 года по всем старейшим московским селам Никольских храмов. Первоначально это были только часовни или церкви-обыденки[94], то есть построенные на скорую руку в один день.

В 1881 году на месте крещения москвичей архитектором Тоном сооружается круглая каменная купель — «иордань» — для храма Христа Спасителя! То есть это место имело характер мемориала, с него начиналась история крещения Москвы. И эта тема снова отсылает нас к словам Воланда о том, что он хочет «посмотреть на москвичей», которые спустя тысячу лет отреклись от веры как таковой.

С купелью — иорданью храма Христа Спасителя — была связана и зимняя церемония водосвятия на праздник Крещения, когда по традиции, как и у прорубей многих рек России, здесь устанавливался ледяной крест.

Эти мотивы и являются побуждающими для Бездомного, который видит в крещении единственную возможность защиты от чар Воланда.

В IV веке один из отцов церкви Кирилл Иерусалимский писал: «Начало мира — вода, и начало Евангелия — Иордан. От воды воссиял свет чувственный, ибо Дух Божий носился верхý воды и повелел из тьмы воссиять свету. От Иордана воссиял свет святого Евангелия, ибо, как пишет святой евангелист, „с того времени“, то есть со времени Крещения, Иисус начал проповедовать и говорить: „Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное“» (Матф. 4:17).

То есть поступки Бездомного кажутся атеистам безумием, а в действительности он совершает акт публичного крещения и принятия христианства и святого Евангелия по примеру древних жителей Москвы. Существование этой самой купели-иордани — еще одно указание на время, в прокрустово ложе которого Булгаков стремился уложить свой роман.

Дело в том, что 5 декабря 1931 года были произведены два взрыва, положившие начало сносу храма Христа Спасителя. В следующем году была засыпана и купель-амфитеатр. Она, в отличие от храма, сохранилась, но сегодня, видимо, находится в толще грунта под шоссе Пречистенской набережной и опорами моста «Патриарх».

Свечка и иконка, почему-то оставленные похитителем вещей Бездомного, — это намек на то, что Иван возвращается в лоно церкви.

С запада Чертолье-Волхонка замыкалась стоявшей по черте современных бульваров стеной Белого города. Там находились и ворота, также называвшиеся Чертольскими. Царь Алексей Михайлович, видимо, опасаясь козней дьявола, в 1658 году специальным указом переименовал и улицу, и ворота, и дорогу из Кремля в Новодевичий монастырь, куда часто ездил на службу, в Пречистенские, так как молился там Пречистой Деве Марии.

То, что произошло с Бездомным у Патриарших прудов и у иордани на реке, напоминает случай откровенной демономании, которая начинается с навязчивого преследования Воланда, а затем завершается водворением поэта в психиатрическую больницу.

Подобного рода события случались в Средние века. И об одном из них в 1923 году написал в своем исследовании «Случай демонологического невроза в XVII столетии» Зигмунд Фрейд. Это история Кристофа Хайцмана. Небогатый художник, потеряв одного из родителей, в 1668 году продал, как он считал, свою душу дьяволу, чтобы быть его сыном в течение девяти лет; после того времени, по условиям сделки душа и тело Хайцмана должны были принадлежать дьяволу. И вот 9 августа 1677 года наступил момент обещанной расплаты — в этот день Хайцмана охватили «некие необычные конвульсии». Художника доставили в полицию, где он сделал чистосердечное признание: девять лет назад, опасаясь приближения Судного дня, он продал себя Сатане. Пытаясь побороть чары дьявола, Хайцман упрашивает полицию отправить его к близлежащим святым мощам в Мариацелль. 5 сентября там он проходит обряд экзорцизма, продолжавшийся три дня и три ночи. В этот самый момент Xайцман видит, как святая Дева Мария восторжествовала над дьяволом и вырвала у него тот самый договор, который он написал «кровью, взятой из ладони правой руки». В договоре было сказано: «Я, Кристоф Хайцман, отдаю себя Сатане, чтобы быть его собственным кровным сыном и принадлежать ему как телом, так и душой в течение девяти лет». Вырвавшись из рук дьявола, художник отправляется в Вену к своей замужней сестре. Но уже к маю 1678 года он вернулся в Мариацелль, где святая Дева возвращает ему другой договор, подписанный чернилами, который Xайцман увидел лежащим на ступенях алтаря, порванный на четыре части. После этого события Xайцман вступил в монастырь госпитальеров, и, хотя его одолевали дьяволы, он вел набожный образ жизни до самой смерти, последовавшей 14 марта 1700 года в Нейштадте, в Баварии.

История Бездомного не будет полна, если не сказать о финале романа, где он уже выступает как Иван Николаевич Понырев. В этот момент возникает таинственный абзац, описывающий дремотное состояние поэта: «Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтийский Пилат».

О чем же идет речь? Безносый убийца Гестаса — это вроде бы Марк Крысобой, покалеченный в битве с германцами. В любом случае именно этот римский воин был убийцей и Дисмаса, и самого Иисуса Христа.

Вот что пишет об этом евангелист Иоанн: «Итак, пришли воины, и у первого перебили голени, и у другого, распятого с Ним. Но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода» (Ин. 19:37). Имя этого воина нигде евангелистами не упоминается. И конечно, Марк Крысобой герой, выдуманный Булгаковым. Но в апокрифическом Евангелии от Никодима есть так называемый эпизод «Деяния Пилата». В нем некий сотник Лонгин совершает копьем прободение ребер, и святая кровь Иисуса забрызгивает глаза воину. И в этот момент он исцеляется от катаракты и его глаз прозревает. Это сложный образ заставляет нас вспомнить и о том прозрении, что постигло Бездомного, который увидел дьявола, а ведь существование дьявола это и есть, по Булгакову, седьмое доказательство существования Христа.

Финал, связанный с чтением мыслей засыпающего Понырева-Бездомного, — это не только последняя точка романа, для нас это и мост к еще одному странному человеку, который не был героем романа Булгакова, но который, как и Иван, знал Воланда. Но не в литературном, а в человеческом смысле. О присутствии в судьбе автора этой личности мы знаем из мемуаров Белозерской и имеем даже намек, посланный нам этой историей в момент обыска, когда у Булгакова был изъят анонимный труд «Чтение мыслей».

Булгаков жил в эпоху, когда Алексей Толстой написал «Золотой ключик», в котором зашифровал историю взаимоотношений Блока, Мейерхольда и Менделеевой, скрыв подлинный смысл за холстом, натянутым перед таинственным порталом. Сам Михаил Афанасьевич прибегал к приему «кодирования» в «Театральном романе», укрывая своих знакомых за псевдонимами и рассчитывая на понимание читателем, кто есть кто.

Нечто подобное он предпринял и в «Мастере и Маргарите». Мы уже видели, как Берлиоз и Бездомный оказались поэтами Бедным и Приблудным. Нечто подобное произошло и с фигурой Воланда. Хотя он и наряжен автором в одежды чернокнижника, фокусника-гипнотизера, предводителя адских сил, он имеет слишком много личностных черт. Тот, кто начинал вдаваться в поиски образа, отмечал у Воланда наличие оперности в поведении. Это, возможно, и так. Но в данном случае это еще одна форма грима для подлинника, имя которого раскрывать было опасно.

В романе есть немало указаний, где находится ключ квеста по поиску истинного Воланда. Этот перст указующий возникает всякий раз, когда неожиданно Воланд обращается к Коровьеву, удостаивая его неожиданным титулом:

Или:

Есть только один вид рыцарей, которые по преданию были связаны с дьяволом и не по преданию были обвинены в сотрудничестве с ним, за что в большинстве своем казнены.

Это случилось в начале октября 1307 года, когда король Франции Филипп IV разослал по всем городам страны конверты с запечатанным приказом. Вскрыть документ полагалось 12 октября. В секретном послании излагался план действий по нейтрализации ордена тамплиеров на всей территории Франции.

Могущественный орден возник во время крестовых походов как охранный отряд пилигримов в Святую землю. Они брали средства паломников на хранение и впервые придумали банковские чеки: нововведение сделало впоследствии орден невероятно богатым. Рыцари имели и репутацию сообщества людей без страха и упрека.

Само название ордена происходило от французского «le temple» — храм. Имелся в виду храм Соломона, каковым рыцари считали мечеть Аль-Аксу в Иерусалиме. Там после завоевания Иерусалима находилась резиденция рыцарей. Претензия на то, чтобы считать это место храмом Соломона, была в некотором смысле обоснована: место постройки мечети можно считать вполне историческим и древним.

По легенде, якобы под храмом, или под так называемой конюшней, в катакомбах, каковые там действительно есть, тамплиеры смогли обнаружить голову Иоанна Крестителя. С этими же раскопками молва связывала и обнаружение тамплиерами чаши Грааля и даже Ковчега Завета.

И вот в пятницу, 13 октября 1307 года по всей Франции были арестованы около пяти тысяч тамплиеров — от великого магистра до рядовых рыцарей-храмовников.

Пятница фигурирует и в романе Булгакова в связи с событием важным и вполне себе мистическим посланием жертвы: «Меня только что зарезало трамваем на Патриарших. Похороны пятницу, три часа дня. Приезжай. Берлиоз».

Есть только одна несчастная пятница — это пятница расправы над тамплиерами. А проклятья тамплиеров еще никто не отменял.

Король Филипп IV Красивый выбрал дату разгрома тамплиеров не случайно: пятница — день распятия Христа, и потому здесь заключен назидательный смысл. Тринадцатое число месяца было негативным у Гомера и Цицерона. А в древнееврейской Каббале было 13 духов зла. В Тайной Вечере участвовали 13 учеников, вместе с Иудой Искариотом. Тринадцать — это «чертова дюжина».

В течение первой недели допросам подвергается глава ордена Жак де Моле. 24 октября он дает признательное показание. Французское королевское правосудие предъявляет ордену нескольких пунктов обвинения: ересь, симонию — то есть продажу церковных должностей, содомию и идолопоклонничество.

Магистру ордена Жаку де Моле около шестидесяти лет. Доказательства у него выбиваются путем изнурительных пыток. Признание главы тамплиеров позволяет бросить тень на всю организацию.

В перечень обвинений входили и особые, как считалось, антихристианские и дьяволические обряды, связанные с порядком посвящения в тамплиеры, якобы предполагавшие отрицание Христа, святой Девы и святых как таковых. В тамплиерское посвящение якобы, во-первых, входило принятие того, что Христос — не настоящий Бог, а скорее лжепророк, распятый для своих грехов и нисколько не для искупления человеческого рода. Новичок должен плеваться в распятие или изображение, представляющее Христа, и даже иногда мочиться на него. Во-вторых, братья обвинялись в том, что обожествляли идолов, похожих на кошку или на голову с тремя лицами. В-третьих, будто бы тамплиеры не верили в святые таинства и отрицали причастие. В-четвертых, те, кто встречал новичков, при посвящении целовали их в губы, пупок, живот, ягодицы и позвоночник и поощряли гомосексуализм. В-пятых, храмовники пытались увеличить богатства ордена любыми средствами, в том числе и незаконными.

Обвинения выбирались скрупулезно, с расчетом шокировать общественное мнение принципами, противоположными морали эпохи. Особое внимание следствия сосредоточивается на обвинении в ереси и чародействе. Кроме того, еще одной претензией становится подозрение в практике обрядов и учения секты катаров. Обвинение также устанавливало связь с мусульманами, которых подозревали в том, что они и испортили тамплиеров.

Папа римский, который должен был стать хоть и сторонним, но важным арбитром на этом резонансном процессе, пытался занять нейтральную позицию по отношению к этому суду.

Сегодня существует множество указаний на то, что он испытывал прямое давление короля Франции Филиппа IV. Этим и объяснятся его оппортунизм. В действительности глава католической церкви Климент V сам по-настоящему боялся Сатаны.

Таинственная голова, которая фигурирует в списке обвинений как предмет поклонения, именовалась как Бафомет. Следствие, видимо, считало, что голова Иоанна Крестителя, которая была, по легенде, найдена в Иерусалиме, оказалась ложной, а на самом деле рыцари поклонялись символу дьявола.

В 1980 году британский религиовед Хью Шонфилд, исследователь свитков Мертвого моря, выдвинул версию, что же такое в действительности Бафомет. По его мнению, ключ к разгадке этого имени заключен в изобретенном еще древними ессеями секретном коде так называемого еврейского алфавита атбаш.

В еврейском алфавите 22 буквы. Если написать в столбик первые 11 и рядом следующие 11, то очень просто заменить одну букву на другую. Если написать имя Бафомет по-еврейски и поменять буквы, как в атбаше, получается слово «София», то есть уже по-гречески премудрость. Это, по мнению Шонфилда, указывало на истинное божество рыцарей-тамплиеров. Голова Берлиоза — это и есть голова Бафомета на балу у Воланда.

Однако какое отношение репрессированные в 1307 году тамплиеры имели к событиям, происходившим в советской Москве?

«…Рождение и развитие замысла „Мастера и Маргариты“, само наше восприятие таких важных элементов его сюжетики, как отрезанная, похищенная и затем превращенная в чашу голова Берлиоза, убийства, цепь злодеяний, предстающая на балу висельников у Воланда, — все это выглядит иначе на фоне нашего знания о зловещих реалиях эпохи»[95], — пишет Мариэтта Чудакова в «Жизнеописании Михаила Булгакова».

Подлинный ключ к тайне Воланда был в руках у человека, который оказался и тамплиером, и чрезвычайно близким к Булгакову.

В 1998 году Андрей Леонидович Никитин, с которым мы общались и взаимно консультировались в конце 1990-х — начале 2000-х, выпустил книгу «Мистики, розенкрейцеры и тамплиеры в Советской России». Отдельная глава в этом издании так и называется: «Орден тамплиеров в Советской России». Там автор пишет: «Речь идет о мистических обществах, мистических движениях и орденах, существование которых хранилось в глубокой тайне как оставшимися в живых посвященными, так и официальными органами власти, скорее всего просто забывшими об их существовании.

Догадаться о наличии такого скрытого пласта можно было и раньше с началом публикаций фантастических произведений А. В. Чаянова, С. А. Клычкова, а главное, знаменитого романа М. А. Булгакова о Воланде, в котором на улицах Москвы 20-х годов вдруг объявляются потусторонние рыцари и полном антураже средневековой мистики и оккультизма. Последующее более внимательное чтение литературы того десятилетия показало не случайность интереса их современников ко всему оккультному и инфернальному. Эта струя хорошо прослеживается у раннего Булгакова…»[96]

Но разве могла традиция, идущая из Средних веков, каким-то тайным образом проникнуть в Россию и стать здесь одним из движений мистического андеграунда? Разъясняя особенности бытования советских мистических организаций, Никитин пишет: «Российские мистические „ордена“ носили самодеятельный характер, не обладая организационными связями с подобными зарубежными центрами. Если в XVIII веке русские масонские ложи открывались с разрешения лож европейских, следивших за точным соблюдением уставов и орденским делопроизводством (акты, дипломы, переписка и т. п.), то в первые два десятилетия XX века и особенно в советское время мистические образования России имели вполне автономный характер, не вступая в организационные контакты с подобными же образованиями Старого и Нового Света»[97].

Я помню наши обстоятельные разговоры еще накануне публикации этой книги и в кулуарах музея Андрея Белого после презентации Никитина. Уже тогда мы вольно или невольно возвращались к теме Булгакова и странных персонажей его романа.

Так кто же был этот странный проводник Булгакова в высшие сферы, который в силу обстоятельств или каких-то еще неочевидных, а может быть, и преднамеренно скрытых пунктов судьбы оказался важной фигурой для романа?

Любовь Евгеньевна Белозерская, вторая жена писателя, вспоминала: «1927 год. Как-то наша большая приятельница Елена Павловна Лансберг повела нас к своим друзьям Ольге Федоровне и Валентину Сергеевичу Смышляевым (он был артистом 2-го МХАТа)»[98].

Пианистка Елена Лансберг, участвовавшая в объединении музыкантов и актеров «Сороконожка», была близко знакома с Валентином Сергеевичем Смышляевым, принимавшим участие в этих похожих, видимо, на кабаре представлениях. Но этот актер и режиссер был в равной мере близким Сергею Эйзенштейну и Станиславскому.

Для Булгакова знакомство со Смышляевым перерастает в дружеские отношения. 26 мая 1927 года В. Э. Мейерхольд, просит писателя предоставить его театру новую пьесу (вероятно, речь шла о «Беге»): «Смышляев говорил мне, что вы имеете уже новую пьесу и что вы не стали бы возражать, если бы эта пьеса пошла в театре, мною руководимом»[99].

Ученик Станиславского и Вахтангова, друг Михаила Чехова и одно время Эйзенштейна, Валентин Смышляев был яркой звездой в театральной жизни Москвы. Сотрудник Наркомата просвещения и член Пролеткульта, актер МХТ-1 и МХТ-2, он ставил даже оперы, имел какое-то влияние, потому что, когда в 1919 году Станиславский и И. М. Москвин были арестованы ВЧК, Смышляев успешно хлопотал об их освобождении как пролеткультовец.

А в 1933 году этот талантливый человек организовывает собственный Московский драматический театр. Правда просуществовал тот три года и был закрыт.

В театральной среде Москвы принадлежность к тайному обществу тамплиеров была не редкостью. Вот Смышляев вступает в орден, а принимает его в конспирологическую структуру сам основатель ложи[100], один из столпов русского анархизма А. А. Карелин. Сергей Эйзенштейн рисует специфическую среду паранормальных и оккультных исследований, царивших в ложе, к которой известный режиссер тоже принадлежал:

В разнообразных материалах ОГПУ, связанных с деятельностью московских тамплиеров и опубликованных Никитиным в различных книгах, в конце 1990-х годов роль Смышляева определяется как значительная. Более того, он лидер мистического подполья. Вот что сообщалось об этом странном, но весьма эрудированном человеке и мистике в документах ОГПУ:

Особенности тамплиерского движения и его легенды проявляются иной раз в романе в связи с Воландом или его синонимами, например, такими как Сатанаил. В частности, одна из тамплиерских легенд, которые опубликовал Никитин, называется «Бунт Сатанаила». Она содержит переработанный миф о низвержении с небес, а сам герой именуется в ней как «прекраснейший из серафимов»[103].

Из важных для нашего исследования выделим следующие утверждение Никитина: «Столько же немного известно и о другом направлении в развитии деятельности Ордена — в сторону литературы, откуда приходят имена… к которым теперь по ряду признаков можно присоединить и М. А. Булгакова»[104].

В нашем пути за фалдой Воланда напомним одну важную деталь, которая неожиданно попадется на глаза 7 мая 1926 года. Тогда при обыске ОГПУ на квартире Булгакова, наряду с дневниками, литературными произведениями его и других авторов чекисты изымают и «рукопись под названием „Чтение мыслей“».

Это была пора интенсивных поисков, связанных с телепатией и теми возможностями, которые она могла бы дать, если бы эта техника была бы открыта и освоена. А еще лучше — если бы она превратилась в особый аппарат, который бы улавливал мысли, расшифровывал их или посылал. Конечно, такое открытие или изобретение волей-неволей стало бы предметом вожделения спецслужб. О подобном изобретении мечтал глава Спецотдела ОГПУ, один из создателей партии большевиков, соратник Ленина Глеб Бокий.

Вот что сообщает об этом в своих мемуарах, хранящихся в архиве в Пскове, ветеран партии большевиков, сотрудница советских партийных газет Маргарита Ямщикова:

Тогда казалось, что в самое ближайшее время будет разгадан секрет передачи смысла на расстояние. Немецкие ученые Зауербрух и Шуман зарегистрировали вблизи сокращающихся мышц человека и животных низкочастотное электромагнитное поле. Итальянский ученый, профессор неврологии и психиатрии Миланского университета Фердинандо Каццамали уже создал первый такой прибор. Поставленная на изоляторы специально выстроенная им свинцовая камера исключала возможность различных внешних воздействий и электромагнитных колебаний, идущих от радио, электрических проводов и прочего. В камеру помещали нервнобольных, мозговая деятельность которых возбуждалась посредством внушения. Тогда в телефонной трубке специального приемника Каццамали удавалось фиксировать шумы, напоминавшие радиосигнала. Они прекращались, как только нервнобольной выходил из состояния гипноза, и возобновлялись при повторе эксперимента. Сила звука находилась в прямой зависимости от интенсивности переживаний, внушаемых участникам опыта. В конце 1920-х годов Бенито Муссолини объявил опыты Каццамали государственной тайной.

В одном из лечебных учреждений Ленинграда приват-доцент А. Э. Мендельштам и доктор Д. П. Бровкин произвели ряд опытов в области изучения радиобиологии человеческого организма.

Для этой цели были установлены генераторы (передатчики) и приемники для улавливания радиоволн. При передвижении больных наблюдались то большие, то меньшие отклонения стрелки чувствительного гальванометра, соединенного с приемником. Чтобы не влиять на отражение радиоволн, регистрация отклонений стрелки производилась при помощи подзорной трубы, находившейся на расстоянии 13 метров от приемника.

Опыты показали, что каждый живой организм обладает индивидуальной способностью отражать короткие электромагнитные волны.

Такого рода исследования, связанные с чтением мыслей, интересовали, как мы видели, не только ученых, но и спецслужбы. Именно поэтому в 1929 году Смышляеву поступило необычное предложение, о котором мы узнаем из допроса репрессированного начальника 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР Глеба Бокия.

Вопрос: Какое отношение имели к ЕТБ Смышляев и Еманов?

Ответ: Это протеже мои и Москвина. В 1929 или 1930 году Барченко уехал из Москвы в длительную командировку по районам, мы были вынуждены прекратить наши мистические исследования, что нас очень тяготило. Тогда Москвин рекомендовал одного гипнотизера, открывшего метод повышенного мышления, два года назад который предсказал болезнь Пилсудского. Плюс ряд других примеров: мы решили использовать метод Смышляева и выписали его из Баку[106]. Поселили мы Смышляева в одном из домов ОГПУ по Фуркасовскому переулку, где мне удалось достать для него и его помощника Еманова квартиру в шесть комнат. На ее оборудование плюс черную комнату занять им 25 тысяч рублей. К тому времени, однако, когда было закончено оборудование комнаты и мы приступили к проверке первых опытов, в Москву вернулся Барченко и, опасаясь, что Смышляев подорвет его влияние на нас, расстроил нам все предприятие. Будучи приглашен нами на сеанс предсказания, Барченко, ссылаясь на заявление Смышляева, что медиум находится в глубоком гипнотическом сне, так называемом гиперсоматическом состоянии, нечувствителен к внешним раздражителям, предложил нам произвести соответствующий опыт: Барченко заявил, что воткнет в тело усыпленного медиума на два сантиметра английскую булавку, и приблизился к медиуму якобы с намерением осуществить свое намерение. Несмотря на то что никакой булавки в руках у Барченко не было, медиум сейчас же проснулся и поднялся с ложа. И Смышляев был разоблачен как шарлатан. Рассердившись, я ушел с сеанса и прекратил с тех пор всякие отношения со Смышляемым. Москвин, однако, продолжал верить и поддерживал Смышляева[107].

Иван Москвин был одним из всемогущих администраторов большевистского аппарата, он возглавлял Организационно-распределительный отдел ЦК, то есть фактически ведал назначениями на должности.

В хранящейся у меня копии письма-факса от 03.04.1991 года, адресованного внуку одного из членов тайной организации «Единое Трудовое Братство», диссидент и правозащитник Лев Разгон, зять Глеба Бокия, дает такие разъяснения о некоторых фигурах этого события: «А о способностях А. В. Барченко как экстрасенса я слышал от самого Москвина»[108].

В этой истории мы еще поговорим о странном эрудите, чародее, ученом и медиуме, который был связан с судьбой Воланда. Но в поисках его следов в контексте романа нам здесь важно имя высокопоставленного сотрудника аппарата ЦК Ивана Москвина. Оно указывает нам на фигуру главного героя булгаковского романа, ведь прототип Воланда направлялся именно к нему, когда случайно прошел вдоль лавочек у берега Патриаршего пруда и услышал роковой для Берлиоза диалог.

Если с доказательством существования Иисуса Христа все более-менее понятно и он действительно исторический персонаж, то происхождение дьявола, или его аватары Воланда, на первый взгляд более туманно и имеет отношение не к истории, а к филологии, мифологии и психопатологии обыденной жизни. Об этом я размышлял в столице Крита Ираклионе.

Здесь, в Археологическом музее, в XX зале помещены скульптуры античного периода и среди статуй римских патрициев, императоров и греческих божеств выделяется несколько почти что одинаковых скульптур Пана. В мифологии греков он отнюдь не был воплощением зла, а считался богом пастухов, плодородия и дикой природы. Ему же приписывали и изобретение свирели.

Сын бога Гермеса Пан жил в центральной части Пелопоннеса, в благословенной и вечно счастливой стране Аркадии, где его окружали веселые нимфы. Однако именно этому озорному и игривому персонажу суждено было стать зримым образом дьявола, или Сатаны. Вот почему он кажется воплощением того самого черта, расхожий образ которого так часто тиражируется, в том числе и на стенах православных храмов, в иконах и народном лубке. В христианской графике бородатый, козлоногий человекообразный персонаж мог играть на дудочке и, видимо, таким образом приманивать грешные души. Его явление должно было сигнализировать христианину, что он уже точно находится в опасности. Сегодня такого рода существо вызвало бы подозрение, что оно является генно-модифицированным организмом.

В Средневековье дьявол завершает облик монстра: к рогам и звериным чертам, полученным от Пана, добавляются мифологические детали от падшего ангела с его важной приметой — хромоногостью от падения. И эта примета присутствует и в романе, когда сообщается:

Травма ноги связана со Второй книгой Еноха, где рассказывается, как архангелов изгоняют с небес. История этого отторжения архангелов постепенно смешивается с тем, что говорится в книге Исайи о царе, обреченном впасть в немилость: имя ему Люцифер. «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы» (Ис. 14:12). Так Люцифер становится очередным именем дьявола. Но это мифологическая версия рождения.

Филологическая утверждает иное: слово «Сатана» произошло от древнееврейского глагола, который в иврите не имел негативного значения. Он звучит как «сатан ло» и означает всего лишь «воспрепятствовать». В библейской Книге Чисел (Чис. 22:22) описывается противоборство пророка Валаама и ангела Господня, который послан Всевышним, чтобы воспрепятствовать Валааму в его желании проклясть богоизбранный народ. Ангел, вооруженный мечом, буквально засатанивает пророка, то есть противится ему.

И только в эпоху после появления Нового Завета Сатана превращается в запредельное существо. Ранние христиане, которым пишет письма апостол Павел, коринфяне и фесалоникийцы, говорят не на иврите, а на греческом языке. И термин «Сатана» меняется на греческий «диаболос» (др. — греч. διάβολος) — то есть «клеветник». Именно в это время оформляется филологический образ, который теперь является эвфемизмом мирового зла.

Советский атеистический словарь, изданный в 1986 году, уже предлагает целый список синонимических имен: «Для обозначения дьявола употребляются также имена: Вельзевул, Люцифер, Мефистофель, Воланд и др.»[109].

Если говорить только об общекультурном прототипе Воланда, то список будет широк. Однако в нем есть отправные моменты: Ириней Лионский (первая пол. II в. — нач. III века) вводит дьявола в церковную догматику, определив ему в ней точное место. В 1932 году в предисловии к «Молоту ведьм» переводчик «Фауста» Гете Лозинский писал: «Иринею же принадлежит и ясно выраженная мысль о том, что дьявол создан подобно другим ангелам, что он по природе своей добр, обладает свободной волей и мог бы творить одинаково доброе и злое, но по собственной воле и вине стал злым и творит одно лишь злое.

Он „злоупотребил“ своею свободою ввиду присущих ему гордыни, надменности и чванства, а также в немалой степени зависти, за эти свойства он, по словам Оригена, был низринут с неба на землю и превратился в своего рода падшего ангела. Особенно сильно разгорелась его зависть, когда он убедился, что у Адама и Евы имеются дети; он увлек поэтому Каина на убийство брата, любезного Богу, и благодаря этому стал родоначальником смерти, продолжающейся и ныне»[110].

Конечно же, система усложняется, и уже модернизированный дьявол начинает приобретать зловещие черты, которые и должны вызвать его отвержение.

Вот что замечает Лозинский: «По убеждению богослова II века Татиана, тело дьявола и демонов состоит из воздуха или огня. Будучи „почти телесными“, дьявол и его помощники нуждаются в пище, и Ориген утверждает, что они „жадно глотают“ жертвенный дым. Они умственно и физически богаче одарены, нежели обыкновенный смертный, и ошибочно предполагать, учит Татиан, что они — души умерших. На основании расположения и движения звезд они предвидят будущее, а также обладают потаенными знаниями, которые охотно открывают женщинам»[111].

Эпоха Просвещения, а затем и эра теории эволюции Дарвина выводят дьявола из только христианского словаря. Он становится просто фигурой нарицательной, воплощенным злом, неким мерилом глубины падения и часто пугающей карикатурой. Таким образом, он теряет личность, которая у него ранее подразумевалась, так как она была антитезой христианским ценностям.

Теперь дьявол попадается на журнальных карикатурах или политических плакатах. В России в пропагандистском контексте он может быть то кайзером Вильгельмом, то Троцким.

Но в прямом смысле и дьявол, и Иисус Христос, в СССР были уже объявлены мифом. Их имена воспринимались как церковный жаргон, атрибуты капиталистического строя.

Мартин Лютер когда-то поучал: «Дьявол хотя и не доктор и не защищал диссертации, но он весьма учен и имеет большой опыт; он практиковался и упражнялся в своем искусстве и занимается своим ремеслом уже скоро шесть тысяч лет. И против него нет никакой силы, кроме одного Христа». «Дьявол подобен птицелову, который ловит и заманивает птиц; потом он им всем сворачивает шеи и душит их, оставляя из них немногих; но тех, кто поет его песенку, он жалует, сажает их в клетку, чтобы они служили приманкой для поимки других… Поэтому кто хочет противиться Сатане, должен быть хорошо вооружен, имея всегда броней и панцирем слово Божие и молитву»[113].

Очевидно, что литературным прародителем Воланда был Мефистофель, который явившись в мир в легендах о Фаусте, реализовался окончательно в гетевском эпосе.

С Фаустом связывалась демонологическая легенда, утверждавшая, что этот ученый, мыслитель, натурфилософ с помощью черной магии вошел в контакт с Мефистофелем и отпал от истинной веры, заключив договор с духом зла, обещав ему за это свою душу.

В «Молоте ведьм» обсуждается несколько предполагаемых случаев договора с дьяволом, особенно в отношении женщин. Считалось, что все ведьмы и колдуны заключали такой договор с каким-то демоном, чаще всего с Сатаной, и этот их поступок и был предметом поисков инквизиции.

Фауст же вступал в договорные отношения конкретно с Мефистофелем и так излагал свои мотивы: «После того как я положил себе исследовать первопричины всех вещей, среди способностей, кои были мне даны и милостиво уделены свыше, подобных в моей голове не оказалось, и у людей подобному я не мог научиться, посему предался я духу, посланному мне, именующемуся Мефистофелем… и избрал его, чтобы он меня к такому делу приготовил и научил» (гл. 6). На все, что Фауст ни пожелал бы от него узнать, дух должен отвечать «без утайки» (гл. 3)[114].

Наиболее правдоподобной версией происхождения имени «Мефистофель» является древнееврейская, от «мефиц» — разрушитель и «тофель» — лжец.

Эта чрезвычайно популярная в Германии история стала материалом для создания «Фауста» Гете.

Предмет вожделений Фауста — тайна мира, натурфилософия и понимание именно науки. Прямой причиной создания гетевского «Фауста» стало осуждение на казнь некой Сусанны Маргареты Брандт. Это была служанка, убившая своего незаконнорожденного ребенка. Причина преступления — боязнь общественного осуждения, которое должно было увенчаться позорным публичным ритуалом. Паника, боязнь остракизма приводят женщину к убийству ребенка. Осужденная, видимо, в душевном волнении перед казнью, признавалась, что по наущению дьявола совершила преступление и действительно стала ведьмой.

Сегодня на центральной площади Франкфурта-на-Майне возвышается памятник Гете. Поэт и натурфилософ, словно великан, взирает на людскую толпу, сжимая в висящей левой руке лавровый венок. Его постамент украшен панелями с рельефами, запечатлевшими самых известных героев: от Вертера и Ифигении до Фауста и Мефистофеля. Собственно, здесь поэтический черт в самом узнаваемом виде: шапочка с пером, клиновидная бородка и искушающий взгляд — все то, что стало трафаретным образом и перешло даже в оперы.

Всю жизнь Гете писал большую монументальную философскую драму. Начав ее во Франкфурте, он продолжил труд в Веймаре, и сегодня это произведение воспринимается как его главное детище. Музей с множеством античных и ампирных статуй, живописный сад уводят зрителя в атмосферу лаборатории Гете, в широком смысле не только поэта, писателя, но и ученого-систематизатора, находившегося в неустанном поиске, так же как и Фауст.

Бог Гете говорит в «Фаусте»:

То есть Бог назначает Мефистофеля актором, двигателем сюжета жизни Фауста. И в «Мастере и Маргарите» именно Воланд и является главной пружиной раскручивающейся интриги. В произведении Гете используются и «экзорцизмы», как в сцене «Кухня ведьмы», которые в чем-то будут повторены и в советском романе. Но вот Фауст говорит Мефистофелю, что ему отвратительно сумасшедшее волхвование. Советские же герои не могут даже сделать критический вывод из колдовских демонстраций Воланда, они ему, в сущности, подчиняются.

Если существование Христа и дьявола ставилось в СССР под сомнение, то никто не сомневался в существовании Фауста, хотя его встреча с дьяволом по имени Мефистофель могла быть поставлена под сомнение Союзом воинствующих безбожников.

В начале XVI века путь этого немецкого натурфилософа пролегал по многим городам Германии, Чехии и Франции. И Фауст выдавал себя за чародея и мага. И если вам когда-нибудь приходилось побывать в музеях Гейдельберга или Праги, рассказывающих об алхимии, фармакопее и даже колдовстве и инквизиции, вы были в атмосфере Фауста.

На Карловой площади в столице Чехии даже стоит так называемый дом Фауста. На нем, чтобы никто не сомневался, выведена поясняющая надпись золотыми буквами. Место это интересно тем, что, по легенде, именно здесь был заключен договор между Фаустом и Мефистофелем, подписанный кровью, и здесь же Фауст покинул наш мир, оплатив свой счет дьяволу, когда 24 года спустя тот явился за его душой. Предание уверяет нас, что расплата была впечатляющей: Фауст вылетел из этого дома с такой силой, что пробил дыру в крыше. И ее не могли залатать кровельщики.

Действительно, этот дом был прибежищем алхимиков и других средневековых ученых, так что, по всей видимости, приписываемые легенды были тут локализованы пражанами не случайно.

Но дьявол таков, что иногда он любит места своих подвигов и даже возвращает свои долги самым жестоким образом. 14 февраля 1945 года, в день святого Валентина, в крышу этого дома угодила американская бомба. Кровля была пробита, но в другом направлении. В то утро ВВС США нанесли массированный удар по Праге. До сих пор ходят разные версии, почему это произошло. Утверждается, что одна из групп американской авиации, летевшей бомбить Дрезден, перепутала цели и нанесла удар по городу. Так как пражане почему-то считали, что их бомбить не будут, то и в момент бомбардировки они не уходили в бомбоубежище, хотя сигнал воздушной тревоги прозвучал.

60 «летающих крепостей» 8-й американской армии совершили это бомбометание, и, как мы видим, оно происходило именно в исторической части города, в том самом месте, где Фауст заключил договор с дьяволом. В результате ковровой бомбардировки было сброшено 152 бомбы весом более 200 килограммов, разрушено около ста домов, погиб 701 человек, пострадали 1184, все они являлись гражданскими лицами.

Уже спустя много лет американские летчики, бомбившие Прагу, признавались, что ошиблись. Их сбил с толку собственный неисправный радар. К тому же сильный ветер в тот день увел звено авиационной армии с курса на 65 миль, и летчики, не понимая, приняли Прагу за Дрезден. Американские пилоты уже много лет спустя даже принесли извинение пражанам, чьи родственники погибли 14 февраля.

И хотя у пилотов были сомнения, командующий настрого приказал им соблюдать тишину в эфире, не выдавая курса и не сея панику сомнения.

Развивая эту версию события, журнал американских ВВС Stars and Stripes рассказал, что именно радар навел бомбардировщики на ложные цели.

Эта бомбардировка была утренней, а утро было солнечным и ясным. И трудно поверить, что можно было бы спутать Прагу, еще целую, лежавшую на холмах вдоль полноводной реки Влтавы, с уже разрушенным Дрезденом, который стоит на равнине. И Эльба, на которой он стоит, хоть и широка, но мелка…

В поисках дьявола мы несколько увлеклись его мифологией, а ведь у него был и исторический прототип, тот, кто не случайно стал зримым воплощением этого запоминающегося булгаковского образа. Он стал частью авторского ребуса. Раскрыв его имя, мы поймем и подлинные мотивации, которые оказываются сенсационными.

В конце 1980-х годов я стал свидетелем, как один из моих друзей попал в творческую киногруппу Элема Климова, решившего воплотить на экране «Мастера и Маргариту». Совместно со своим братом сценаристом Германом Климовым режиссер создал сценарий и приступил уже к поискам актеров. Однако проект так и не состоялся, хотя я со слов друга был посвящен в его детали.

Позднее вышли фильм Кары и сериал Бортко. Хотя, скажу честно, я считал и считаю, что именно Элем Климов мог бы создать не только яркую, но и близкую Булгакову кинематографическую «фантазию по мотивам романа М. Булгакова „Мастер и Маргарита“», как это заявлено в неосуществленном сценарии.

Пытаясь понять истоки того проекта, как, впрочем, и смысл обаяния идеи режиссера, я встретился с его соавтором и братом Германом Германовичем Климовым и взял у него интервью.

Олег Шишкин: Когда возникла идея?

Герман Климов: История долгая. С забросом в 1967 год. Тогда снималась «Красная палатка». Там играли Шон Коннери, Клаудиа Кардинале, Визбор, Хмельницкий. И только что была опубликована «Мастер и Маргарита». Причем за рубежом даже раньше. И вот весь мир был этим взбудоражен.

И продюсер Кристальди[115] зажегся идеей поставить «Мастера и Маргариту».

Древние главы должен был делать Феллини. И Клаудиа Кардинале, естественно, должна была играть Маргариту. И нужен был режиссер, который бы делал советскую часть. И вот выбор Кристальди пал на Элема Климова. Элем был ошарашен. Потому что: «Как это? С Феллини? Он мой бог вообще!» И тогда же он подружился с Клаудией Кардинале и в общем — был готов, должна была быть поездка, разговоры, переговоры, договоры. Но когда итальянцы уехали, наши благополучно это все прикрыли. Тогда еще не Ермаш[116] был, а Романов[117]. И так все на высшем уровне переговоры шли, конечно. И потом, как выяснилось, это с нашей стороны были лукавые переговоры. Но никто это снимать не собирался. И позже Ермаш сказал: «Это антисоветский роман, и при нашей жизни этого никогда не будет». А Советский Союз будет существовать вечно. Никто в этом не сомневался. Так потихонечку похоронили и эту идею. И Элем говорил: «Когда я возникал с этим разговором, на меня смотрели как на идиота». А все хотели снимать. Все режиссеры хотели снимать «Мастера и Маргариту». Даже Тарковский. А Тарковский говорил: «Да я все знаю, как это снимать. Не знаю, как кота снимать». Элем: «Андрей, у тебя же нет чувства юмора». Тарковский: «Да, у меня нет чувства юмора, но снимать хочется».

Время шло, наступила перестройка, а с ней очень политизированное время. Открылись заслонки. И у нас идея была про Сталина фильм снять. Я тогда у Элема жил дома, сочиняли, много читали, ездили в киноцентр смотреть хронику, которая только тогда открылась сталинская. Политологи вместе с нами, вдова Бухарина, Корякин, Юрий Власов. Были полны взбудораженных настроений. Но потом мы с Элемом подумали, когда все это прошерстили, и поняли, что нет! Не надо. Как бы мы Сталина ни показывали, неизбежно этот фильм будет его возвеличиванием. В любом случае. И тогда встал перед нами вопрос — или снимать исторический сценарий «Преображение» — это XVIII век. Екатерина. Потемкин. И смешно, и страшно. Или «Бесы». Или «Мастер и Маргарита». Но «Бесы»… Мы поняли, что это, конечно, телефильм. Там нет кино. А Элему хотелось кино. И поскольку он уже настрадался с этими драмами, трагедиями — «Прощание», «Иди и смотри». Уже хотелось ему на свою стезю выходить. Где были бы и юмор, и сарказм. Я его уговаривал снимать «Преображение». Он говорит: «Нет, пока дают — надо хватать. А то кто-нибудь схватит». И вот мы два года писали. Вылезли — смотрим, а уже времена другие: уже обольщение Россией кончилось в Америке. И был такой друг у Элема — Дэвид Патнем[118]. Он был президентом «Коламбиа пикчерс». И он говорит: «Друзья! Я знаю американское кино — лучше ищите деньги в Европе». В Европе тогда таких денег не нашлось, а деньги нужны были большие. Кинулся Элем даже в Японию. Ну и потом все равно к Америке пришлось склоняться. Предполагали снимать на двух языках — на русском и на английском. Чтобы адаптировать на английский наш юмор, а тем более Булгакова. Тот же Патнем нам дал одного английского сценариста, который работал в Голливуде. Мы поехали в Лондон к нему, и он нам сказал: «Вы знаете, я работал в Голливуде, и я вам сразу скажу, что они вам скажут про ваш сценарий: нам нужна любовная история с элементами мистики».

Олег Шишкин: Но там ведь есть любовная история с элементами мистики…

Герман Климов: Но интересовало только это и ничто другое. Но были и неожиданные предложения — например, такая очень хорошая актриса Кэтлин Тернер — она давала 25 миллионов. За то, чтобы сниматься в «Мастере и Маргарите».

Олег Шишкин: Она была тогда на подъеме. Очень эффектная женщина.

Герман Климов: А Элем говорит: «Нет. Она слишком англосаксонская». Я говорю: «Да какая тебе разница»? После этих годичных переговоров мы поняли, нужных денег не будет, а снимать абы как не хотели, хотя мы уже были в запуске на Мосфильме… И после этого Элем в такую тоску вошел…

Олег Шишкин: А как возникла фигура Дэвида Боуи на роль Воланда?

Герман Климов: Мы были не согласны с Булгаковым по многим позициям. Вот одной из них был Воланд. Он у него явно оперный. Ну, может, он и специально делал его таким оперным. Таким демоническим. Недаром все время «Фауст» звучит из окон. И мы подумали: нет, его надо делать, чтобы он был невыразимо красив. Красотой нечеловеческой. А человеческая красота… Вот у нас один глаз один больше, другой меньше. Неизбежная деформация лица идет. Это следы прожитой жизни. А так как у Воланда не было прожитой жизни, а только воплощенная, у него должно быть симметричное красивое лицо. А это страшнее всего. И вот мы начали прикидывать, кто — и пришли к Дэвиду Боуи. И причем это такое существо, которое соблазняет и мужской, и женский пол. И с ним были переговоры. Он сначала не соглашался, потом готов был приехать.

Олег Шишкин: А кто вел переговоры? Прямые были переговоры?

Герман Климов: Сейчас вспомню… Леша Михалев[119]. Наш друг. Переводчик замечательный. Он, кстати, с нами в Лондон ездил на эти переговоры.

Олег Шишкин: Вы встретились с Боуи?

Герман Климов: Нет.

Олег Шишкин: Это был только телефонный разговор?

Герман Климов: Но мы посчитали, что его прилично будет приглашать только тогда, когда будет определенность. Так пообещать человеку, а мы сами не на ногах еще! И тем не менее согласие от Боуи было получено! А потом уже позже с Элемом начали как-то об этом говорить, и уже технические возможности появились, да, Господи, это все делается на компьютере.

Олег Шишкин: Я очень жалею, что эта история не состоялась. Элему Климову не следовало умирать… Потому что он в начале 2000-х мог бы это сделать, и у него были бы все козыри на руках. Жаль, что им овладело отчаяние. Мы мало с ним были знакомы, и у нас с ним был только один разговор, по большому счету. Но все равно жаль его. И его Воланда.

19 апреля 1954 года у посольства СССР в Канберре столпились журналисты. В этот день в Москву должна была вылетать жена 3-го секретаря посольства Евдокия Петрова. Вылету предшествовал грандиозный скандал — ее муж, дипломат и сотрудник МГБ, только что попросил убежища и остался в Австралии. Поэтому из советского посольства женщина вышла в сопровождении трех дипломатов.

Со всех сторон кричали репортеры: «Остановитесь, иначе вам смерть или лагерь». Один из журналистов даже протиснулся к открытому окну автомобиля, куда села уезжавшая, и спросил: «Миссис Петрова, не желаете ли вы сделать заявление для прессы?»

Но Петрова хранила молчание.

Во время взлета Евдокия Алексеевна увидела из иллюминатора машину с мужем-перебежчиком, которого австралийцы привезли в аэропорт для возможного разговора с женой.

Так как полет был дальним, то предстоял транзит, поэтому самолет сел в Дарвине. Это был последний австралийский город на маршруте. Здесь на борт лайнера поднялся представитель австралийского правительства «мистер Лейден» и еще раз спросил Петрову, желает ли она остаться в Австралии?

В это же время полиция попыталась разоружить дипломатов, сопровождавших Петрову. А через несколько минут пассажирке предложили подойти в комнату для телефонных переговоров с мужем, куда она вошла с сопровождающими. Там Петрова, выслушав аргументацию супруга, в конце разговора сказала: «Ты мне не муж! Прощай!» Но после этого она все же прошла в отдельную комнату с «мистером Лейденом» и там сказала, что у нее нет другого выхода… Она решила остаться.

Эти супруги-дипломаты на самом деле были сотрудниками советской разведки. Их откровения стали самыми необычными, если не сказать экзотическими, признаниями.

Среди них нам интересно лишь одно воспоминание Евдокии Петровой, имеющее прямое отношение к биографии Воланда. Когда-то первый муж Петровой, чех Роман Кривош-Неманич, был одним из лучших дешифровщиков Спецотдела ОГПУ, а затем НКВД. В спецотделе работал и его отец Владимир Иванович. Чешские интеллектуалы были известны и президенту Чехословакии, добивавшемуся их возвращения на родину. Однако люди, знавшие столько, навряд ли могли рассчитывать на отъезд из СССР. Петрова и сама работала в отделе с мужем и свекром. Пути Кривоша-Неманича и его жены Евдокии разошлись в 1937 году, когда он стал жертвой репрессий.

Вспоминая свою работу в сверхсекретном Спецотделе ОГПУ, Петрова рассказала скандальную историю о главе этого отдела, старом большевике, секретаре Ленина, стенографировавшем его апрельские тезисы, Глебе Ивановиче Бокие. Он был одной из самых загадочных фигур центрального аппарата НКВД.

В спецотделе с некоторых пор стали говорить о каких-то оргиях, которые проходили на спецдаче отдела в Кучино. Евдокия однажды поинтересовалась правдивостью этой информации у одного из сотрудников.

Он ответил ей: «Если ты только обмолвишься об этом кому-нибудь, он сделает твою жизнь невыносимой. Ты играешь с огнем»[120].

Антураж историй, которые рассказывались шепотом, походил во многом на то, что происходит в 23-й главе романа, названной «Великий бал у сатаны». И это не шутки. В допросе Глеба Бокия от 1937 года, который велся подряд двое суток — 17–18 мая, все, что обсуждала Петрова в кулуарах отдела с сослуживцем, приобретает неожиданные подробности…

Вопрос: Дайте показания об обстоятельствах организации вами так называемой «Дачной Коммуны».

Ответ: «Дачная Коммуна» была организована мной в 1921 году из числа сотрудников руководившегося мной Спецотдела ВЧК-ОГПУ. Всех входящих в «Коммуну» на протяжении ее существования лиц не помню. В последнее время в ней состояли сотрудники Спецотдела: Эйхманс, Костин, Мянник, Николаев, Родионов, Вишняков, Титов, Мухин и инженер Мосторга Сосновский Александр Яковлевич, мой старый товарищ по Горному институту.

«Коммуна» была организована мной под влиянием начавших охватывать меня мистических настроений — чувства одиночества и стремления найти выход из него. Мне казалось, что в людях, в отношениях между товарищами происходит очерствение чувств. Хотелось видеть в людях больше теплоты и участия друг к другу, и организацией «Коммуны» я думал достичь создания такого спаянного товариществом коллектива.

Аморальных целей при самой организации «Коммуны» я себе не ставил. Постепенно, однако, в силу морально-бытового разложения членов и, в частности, усилившихся у меня мистических настроений «Коммуна» наша выродилась в антиобщественное образование с аморальными мистическими оргиями, приведшими нас к ряду трагических эксцессов на сексуальной и др. почве.

Вопрос: Какие именно эксцессы имели место среди членов «Коммуны»?

Ответ: Примерно в 1925–1927 году на почве ревности к жене застрелился сотрудник Спецотдела Баринов, участвовавший вместе со своей женой в эротических оргиях в нашей «Коммуне». В 1931–1932 году покушалась на самоубийство жена члена «Коммуны» Мянника.

Значительно раньше этого при неизвестных обстоятельствах попал на станции Кучино под поезд сотрудник Спецотдела Майоров, возвращаясь с нашей дачи, где он присутствовал на очередном сборище членов «Коммуны».

Года за два до этого в пьяном виде в Москве попал под поезд член нашей коммуны Евстафьев. Лет пять тому назад умер от злоупотреблений алкоголем член «Коммуны» сотрудник Спецотдела Марков.

Вопрос: Расскажите об устраивавшихся в Кучино эротических оргиях.

Ответ: У нас существовал следующий порядок.

Под выходной день члены «Коммуны» выезжали обычно на приобретенную нами дачу на станции Кучино. Нередко, кроме членов «Коммуны», приглашались и посторонние гости — артисты, цыгане, танцоры.

Приезжая на дачу, мы, если был теплый день, раздевались и в трусах шли работать в сад или огород. Работа эта носила символическое значение. При организации «Коммуны» я исходил из облагораживающего влияния физического труда, ввел этот своего рода ритуал в неписаный статут нашей «Коммуны», и ему обычно подчинялись как члены «Коммуны», так и гости.

Проработав в саду, мы, продолжая оставаться раздетыми, шли в помещение и садились за ужин. Я выносил из своей комнаты приготовленные мной лично специальные спиртные напитки, и по моему приглашению присутствовавшие приступали к еде и выпивке.

За ужином мы танцевали, пели похабные песни, вели эротические разговоры и демонстрировали имевшийся у меня специальный альбом с порнографическими карточками. Носило все это характер оргии, и некоторые присутствовавшие иногда напивались до невменяемого состояния.

После ужина большинство мужчин и женщин вместе шли в баню. Бывали случаи, когда эти коллективные посещения бани устраивались два раза в вечер. Иногда попойка продолжалась и в бане, в предбаннике, куда выходили время от времени желавшие выпить.

Вопрос: Для чего вами устраивались эти отвратительные оргии?

Ответ: Прямых эротических целей я вначале не преследовал. Поддавшись охватившим меня мистическим настроениям, я ввел эти «ритуалы» в поисках более высоких, упрощающих взаимоотношения полов, форм общения мужчин и женщин. В дальнейшем, однако, они уже сами собой вылились в описанные мной аморальные оргии. И я, потеряв ощущение грани между мистическим и реальным миром, скатился в болото разврата[121].

Отнюдь не думаю, что все, что заявлено в протоколе 1937 года, является объективными данными, а способ их получения вызывает много вопросов. Но легенда о сексуальной одержимости «Воланда» и изощренных оргиях становится отправным пунктом опасного сочинения Булгакова. Ведь писатель может использовать и слух, и сплетню, и порочную информацию как эффектный момент для биографии литературного героя, источник которой не важен читателю и навряд ли будет когда-то известен.

С другой стороны, гимнософисты из спецотдела, если они там действительно были, не считались бы в СССР преступниками. Тем более что хождение голышом они практиковали в закрытом пространстве, и в общем-то даже бане, где это уместно. И кроме того, в те же времена в центре Москвы, в двух шагах от Кремля, на Пречистенской набережной, рядом с уличной амфитеатром-купелью храма Христа Спасителя в конце 1920-х — начале 1930-х годов ХХ века существовал общедоступный нудистский пляж.

Но обратим внимание на одно действие, описанное в допросе подчиненного Глеба Бокия, — сотрудника 2-го отделения Спецотдела НКВД Н. В. Клименкова. Пусть внешне оно и не самое сенсационное, но вполне в духе времени и сталинской безбожной пятилетки. Вот что говорил арестованный:

Подобного рода акции больше напоминали антирелигиозные действия и были вполне в духе времени. Возможно, поэтому «пьяное богослужение» никоим образом не было вменено Бокию в вину и в его деле проигнорировано.

Воланд приезжает в булгаковскую Москву как посланец небесной прокуратуры и так, собственно, себя и ведет. В его речи присутствуют властные, категорические интонации, жесткие обвинения и, конечно же, презрение к собеседникам. Он знает все про всех. И гипнотически на всех действует. При этом персонаж обладает невероятным обаянием, и трудно назвать этого мистера Зло собственно злом как таковым. Он живое воплощение, притягивающее таинственными качествами, которые указывают Берлиозу и Бездомному на посвященность «прохожего» в вопросы, выходящие далеко за компетентность обычного или даже осведомленного человека.

Он провидит смерть Берлиоза, прикинув буквально на пальцах его гороскоп и анкетные данные. Ему ведомо, что Бездомный-Понырев угодит в психиатрическую клинику! Он более Понтия Пилата разбирается в милосердии и тонкостях фатальных обстоятельств.

Такая яркая живость образа кажется невозможной без образца для ее написания. Но близкий Булгакову С. А. Ермолинский, как будто бы со слов автора, вспоминал, что Михаил Афанасьевич говорил: «…У Воланда никаких прототипов нет. Очень прошу тебя, имей это в виду»[123].

Но вспомним вновь встречу на Патриарших и приведем описание портрета главного персонажа романа: «По виду — лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой».

Если взглянуть на портреты Глеба Бокия разных периодов времени, то помимо знакомых черт, в том числе и своеобразного «прикуса», можно заметить некоторые особенности[124]. На портрете 1918 года он еще революционер-идеалист, член военно-революционного комитета. А на втором он уже глава ВЧК. Первый и второй портрет разделяют несколько месяцев — но между ними и происходит рождение того, настоящего Воланда. К этому «возмужанию» приводит убийство Каннегисером 30 августа 1918 года главы Петрочека М. Урицкого. Уже 2 сентября 1918 года глава ВЦИК Яков Свердлов объявляет красный террор по всей территории Советской республики.

Глеб Бокий, как заместитель покойного Урицкого, становится главой Петрочека и проводит в жизнь программу, обозначенную постановлением Совнаркома: «обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью», «освобождение от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях», «подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам»[125].

Это для Глеба Ивановича не только время расстрелов, но и экспроприаций ценностей, которые необходимы идеям Ленина и Коммунистическому интернационалу, разворачивающему программу революций по всей Европе. Эти, как правило, драгоценности, зашитые в дно чемоданов, переправляли коммунистам Европы.

«Переговорив с Владимиром Ильичом, мы пришли к заключению, что пяти миллионов мало, что нужно увеличить отправляемую сумму до 20 миллионов франков (приблизительно 1 миллион ф/с). Соберут ли сразу такую сумму, неизвестно»[126], — писал Ян Берзин Григорию Зиновьеву. Вот это «соберут ли сразу» — то есть золото, алмазы и другие драгоценные камни — и должна была обеспечивать петроградская ЧК, которой в конце 1918 года руководил Бокий.

Маргарита Ямщикова, близко знавшая этого человека, писала:

Бокию доверят самые секретные и очень конфиденциальные операции, в которых утечка информации должна была быть исключена. Он пользуется личным доверием Ленина, который, видимо, не забывает опасных дней начала июля 1917 года, когда и его жизнь зависела от действий Бокия, а верные Временному правительству войска заняли особняк Кшесинской.

Булгаковское «рот какой-то кривой» становится еще более очевидным на фото комиссара госбезопасности 3-го ранга Бокия с удостоверения для прохода в центральный аппарат НКВД СССР. Здесь он уже имеет за спиной опыт самого разного порядка, хотя если сравнивать с первым портретом — это человек уже без всяких иллюзий.

Заметим, какие бы претензии НКВД ни предъявлял Бокию в 1937 году, при жизни Дзержинского он пользовался безграничным доверием первого главы чекистов и по его приказу составлял специальные списки сотрудников аппарата, с указанием их политических пристрастий, принадлежности к левой или правой оппозиции в партии.

Но если иметь в виду пристрастия самого прототипа, то он был личностью аскетической. Спал на простой кровати. Обходился только служебной одеждой. Но, конечно, всегда гладко выбрит. И, конечно, брюнет. Обратите внимание на брови — они действительно одна выше другой.

Глеб Бокий был не просто одним из создателей ВЧК. Еще ранее он стоял у истока русского коммунизма и большевизма: был членом Союза борьбы за освобождение рабочего класса, куда вступил в 1897 году, о чем непременно писал в большевистских анкетах. В Горном институте такой студент считался экстремистом и за это не раз оказывался в тюрьме, что помешало ему получить высшее образование. При этом Глеб Иванович был из семьи очень известного военного Ивана Бокия, штабного офицера. Поэтому брат Глеба Борис в своей анкете Охранному отделению честно пишет «из штаб-офицерских детей»[128]. Тем не менее позднее, уже при советской власти, в своей анкете Глеб Бокий напишет другую профессию отца — «учитель». Это, конечно, тоже правда, но не вся: его отец, уйдя в отставку из армии, преподавал математику последнему царю — Николаю II.

Непролетарское происхождение как фатальное обстоятельство, видимо, ему, крупному революционеру, не импонировало. Тем более что в среде студентов-марксистов Бокий специализировался на выявлении агентов охранного отделения в подполье и борьбе с наружным наблюдением Охранки.

В дни Временного правительства он становится секретарем Петроградского комитета РСДРП(б) и одним из хозяев дворца Кшесинской, где заседало руководство большевистской фракции Российской социал-демократической партии. Ему Ленин поручит секретарские функции в момент ожесточенной дискуссии большевиков вокруг плана первого захвата власти в июльские дни 1917 года в Петрограде. По сложившейся традиции в ОГПУ, а затем и в переформатированном Сталиным НКВД именно два бывших ответственных перед Лениным лица, Бокий и Агранов, будут занимать важные посты в чекистском руководстве. И надо сказать, что отдел Агранова будет заниматься интеллигенцией, в том числе и таким авторами, как Булгаков.

В 1921 году Ленин одобряет кандидатуру Бокия в качестве главы Специального отдела, особого подразделения ВЧК-ОГПУ, которое занимается шифровкой и расшифровкой секретной переписки. Советский дипломат Леонид Красин поделился своими обоснованными подозрениями о том, что иностранцы читают советскую переписку. Вот почему перед Бокием ставится задача о создании так называемого «русского кода» — перечня шифров, применяемых в СССР.

Зять Бокия и одно время сотрудник его отдела, впоследствии правозащитник Лев Разгон вспоминал: «Он же не занимался иноразведкой. И раскрывал все тайны шпионских радиостанций. Он их раскрывал. Он расшифровывал. Они пеленговались»[129].

Глебу Ивановичу доверялись не только шифры, но и сама система допуска к секретной информации, когда отрабатывались всевозможные особенности той или иной личности, устанавливались родственники и политические пристрастия того, кто должен был получить чрезвычайные документы на руки.

Кроме того, в недрах Спецотдела создается структура, выполняющая разного рода научные задания, которая именуется «Лабораторией». Там проектируют технические приспособления и аппараты, необходимые как самому отделу, так и лицам, выполняющим задания ОГПУ по всему миру.

Доверие к Бокию было настолько высоко, что в 1922–1924 годах он обсуждает самые щепетильные моменты переговоров с немецкими врачами, связанные с тайными консультациями и гонорарами, тогда, когда здоровье Ленина пошатнулось и начался процесс умственной деградации вождя.

В 1927 году, в юбилей Октября и ВЧК, Бокий награждается грамотой коллегии ОГПУ и именным маузером. Его имя носит пароход, своеобразный паром между Кемью и Соловецкими островами. Еще один такой ходит и по Волге. Даже на лагерных купонах на Соловках выгравирована подпись главы Спецотдела ОГПУ Г. И. Бокия.

В его ведении СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения, куда ссылалась опальная и оппозиционная особая, как правило известная обществу, интеллигенция. Это ведь в разговоре с Воландом возникает идея отправки туда Иммануила Канта.

Целый документальный фильм был снят о поездке Глеба Бокия на Соловки, вместе с прокурором Верховного суда СССР П. А. Красиковым и его помощником Р. Катаняном. Бокий сопровождал их и как глава Спецотдела, и как член Коллегии Верховного суда. То есть и судья, и хозяин судьбы заключенных — в СССР такое было возможно. В 1929 году, к которому мы часто возвращаемся в этом повествовании, Бокий совершил еще одну поездку на соловецкий архипелаг, сопровождая Максима Горького.

Темный, мистический флер тянулся за Глебом Ивановичем с первого же момента появления его Спецотдела. В материалах 1937 года, когда разворачивался один из репрессивных процессов против Бокия и сотрудников его отдела, имеется много странных и весьма экзотических моментов, связанных с его фигурой, вполне напоминающих антураж главного персонажа булгаковского романа.

В конце 1924 года бывшие сотрудники Бокия по Петроградской ЧК времен красного террора привозят в Москву крупного мистика, поклонника идей Атанасиуса Кирхера[130] и Сент-Ив Д’Альвейдра[131] Александра Барченко. Харизматичный и увлекающийся всевозможными магическими практиками, он быстро становится важной фигурой в жизни и судьбе Бокия, который предлагает ученому использовать для экстраординарных исследований возможности его Спецотдела ОГПУ, а Барченко обещает немало, он предсказатель политических пертурбаций как в Советской России, так и за рубежом. Мистик провидит и какие-то апокалиптические события.

Визит Барченко столь значим (а с ним встретился и замначальника Секретного отдела Яков Агранов), что экстрасенса приглашают выступить на коллегии ОГПУ — этот момент обсуждается даже в допросе НКВД.

В структуре Спецотдела Барченко создает тайное общество — Единое трудовое братство. Его адепты и стали успешными лоббистами интересов экстрасенса перед руководителями Центрального аппарата ОГПУ и высшего руководства вплоть до Дзержинского.

Вот что показывал Барченко: «Через посредство представителя Единого Трудового Братства Владимирова и Лейсмейера в конце 1924 года я связался в Москве с Г. И. Бокием, бывшим начальником Спецотдела ОГПУ. В ходе общения с Бокием я привлек его интерес к мистической теории Дюнхор и установлению контакта с Шамбалой, с тем чтобы продвигать эти вопросы в Политбюро ЦК ВКП(б)»[132].

В составленном заключении для Политбюро глава Народного комиссариата иностранных дел Чичерин писал:

Благодаря Барченко Спецотдел начинает создавать нечто странное — оккультный и мистический интернационал. Его тайный съезд должен был пройти в Москве в том самом 1929 году. И, наверное, прошел бы, если бы не ряд интриг.

Барченко, именовавший себя «Доктором Черным», пользовался репутацией медиума, спирита, вызывающего духов, и экзотического колдуна. Близкая к Бокию Ямщикова в своих мемуарах так описывает странности Барченко:

В другом месте Ямщикова вспоминает разговор с Бокием, который раскрывает тайну влияния на него Барченко.

Мемуары Маргариты Владимировны Ямщиковой, писавшей под псевдонимом Ал. Алтаев, проливают свет и на дополнительную причину появления Воланда на смотровой площадке баженовского здания:

Ко всем своим талантам эзотерика и мистика Александр Васильевич Барченко был гипнотизером и экстрасенсом: «О способностях А. В. Барченко как экстрасенса я слышал от самого Москвина», — сообщает Лев Разгон в копии факса Троньону от 04.03. 1991 года[138].

Но скажу честно, во время личной беседы с Львом Эммануиловичем у меня все время возникало ощущение, что он знает несколько больше и за его уклончивыми и дипломатическими формулировками скрывается какая-то другая, невероятная истина, которую он не желал бы обнародовать.

Именно идентификация Бокия как Воланда и объясняет, почему, несмотря на внешние приметы Тверского бульвара в описании первой встречи, автор тем не менее настойчиво называет местом именно скамейку у Патриарших прудов. Такой сверхзаконспирированный чекистский начальник, как Бокий, не мог бы сидеть на бульваре, где в это время кишела жизнь: он рисковал бы стать жертвой, например, покушения. Другое дело, дорожка вдоль Патриарших прудов. Здесь по крайней мере было тихо, и тут даже было понятно, куда именно мог бы собираться прототип Воланда. И это не секрет, что изначально либо он вышел, либо же, наоборот, направлялся на конкретный адрес — на Спиридоновку, в дом 26, квартиру 21.

Здесь, в цэковском доме, всего в шести минутах ходьбы от обозначенной Булгаковым скамейки, проживал бывший студент Горного института, друг Глеба Бокия, глава Орграспредотдела ЦК Иван Москвин. Его супруга Софья Александровна была первой женой Глеба Бокия. От нее у Глеба Ивановича были две дочери. Старшая из них жила с отцом, другая — в семье Москвина на Спиридоновке.

«И говоря по совести, напомнить о Москвине должен был я»[139], — поясняет Лев Разгон в своей книге мрачных мемуаров.

Не приходится сомневаться, что в этой квартире на Спиридоновке «Воланд» встречался с множеством звезд советской политики и художественного мира. И среди них тот, который, конечно, был знаком с Булгаковым, не политик, а актер МХТ Иван Москвин, который часто бывал в доме своего полного тезки.

«Какие они были веселые, эти вечера на Спиридоновке! — восклицает Лев Разгон. — Два Ивана Михайловича приезжали поздно: один из театра, другой из своего правительственного офиса. К этому времени те, кто были помоложе и посвободнее, уже входили в зенит веселья. Оба Москвина немедленно включались в шумные разговоры. И допоздна, до двух-трех часов пел народные песни Озеров. Москвин-артист организовывал хор, который пел старые солдатские песни и рассказывал малопристойные смешные истории, уверяя, что это он читает рассказы Горбунова или даже Чехова. И только в два-три часа ночи Иван Михайлович вызывал машину, чтобы развезти гостей по домам»[140].

В тех мемуарах Разгон вспоминает и о появлении в доме и гостя с Патриарших: «Глеб Иванович не принимал участия в застольном шумстве, но с удовольствием прислушивался к нему и никого не стеснял. Сидел, пил вино или что-нибудь покрепче и курил одну за другой сигареты, которые тут же скручивал из какого-то ароматного табака и желтой турецкой бумаги»[141].

Но вспомним несколько финальных абзацев из «Мастера и Маргариты»:

Что это за странный маршрут предлагает пройти нам с Бездомным-Поныревым Михаил Булгаков?

Как ни странно, ответ будет в мемуарах Льва Разгона, и вот как он излагает один из рассказов Бокия: «Его суждения о людях были категоричны и основывались на каких-то деталях, для него решающих.

— Литвинов — говорил он, — Литвинов — человек, с которым нельзя иметь дело и которому нельзя верить. Представьте, в двадцать первом году я ему сказал, что у него плохо охраняется комната, где находится сейф с секретными документами, и что кончится тем, что их у него свистнут… Литвинов расхохотался, и тогда я предложил ему пари на бутылку французского коньяка, я у него документы из сейфа выкраду. Ударили по рукам. После этого он делает то, что уже было непорядочным: поставил у дверей комнаты, которая раньше не охранялась, часового. Ну, все равно, конечно: мои люди залезли в комнату, вскрыли сейф и забрали документы. Я посылаю эти документы Литвинову и пишу ему, чтобы прислал проигранный коньяк. И представьте себе: на другой день мне звонит Ленин и говорит, что к нему поступила жалоба Литвинова, что я взломал его сейф и выкрал секретные материалы… Можно ли после этого верить подобному человеку?»[142]

Дело в том, что Иван Бездомный-Понырев в финале романа отправляется от места, на котором произошла встреча с Воландом, вдоль пруда, проходит мимо того самого дома, где жил Иван Москвин, и останавливается у дома 17 по Спиридоновке, сегодня это Дом приемов МИД. Но до 1938 года здесь жил нарком иностранных дел М. М. Литвинов. Почему к его месту жительства тянет Понырева? Возможно, потому что из квартиры Москвина можно разглядеть этот фантастический дом, стоящий через дорогу, и вспомнить историю «некрасивого поведения» крупного советского дипломата.

Но возможно, что появление в романе особняка — форма литературной благодарности Булгакова Литвинову за посещение им 3 сентября 1933 года спектакля по его пьесе «Дни Турбиных» вместе с премьер-министром Франции Эррио.

В тот день актеры во МХТ были в ударе. А после оваций в финале спектакля состоялось представление Булгакова премьер-министру Франции. Вот как этот диалог воспроизводится по воспоминаниям жены писателя:

Булгаков мечтал выехать за границу, а конкретно в Париж, как это удалось его другу и в определенном смысле наставнику в литературе Евгению Замятину. Мечта Михаила Афанасьевича так и не сбылась — хотя Эррио подготовил бы ему такую возможность.

А вот что видит Бездомный-Понырев в романе далее:

Человек с бородкой и в пенсе это не Эррио, и не Литвинов. Это призрак еще живого на момент написания романа человека — последнего дореволюционного хозяина особняка — крупного промышленника Михаила Павловича Рябушинского. Он был женат на одной из самых красивых женщин Москвы, дочери капельдинера Большого театра, танцовщице кордебалета Татьяне Примаковой. И кроме того, в отличие от Булгакова, — он уехал именно в Париж.

В различного рода материалах, как мемуарных, так и архивных, прототип Воланда — Глеб Иванович Бокий, рисуется человеком с особыми принципами, несколько в стороне стоявший в 20–30-е годы от многих героев политических баталий, происходивших на вершине большевистской власти. В частности, он устранился от партийной полемики, происходившей на партсобраниях центрального аппарата ОГПУ-НКВД. О его отстраненности от жизни большевистской ячейки Лубянки мне рассказывал бывший парторг этой организации Борис Гудзь, вспоминавший, что на собраниях он практически не принимал участия в дискуссии.

Возможно, никто бы никогда не узнал ни о той самой коммуне, ни об экстрасенсе докторе Барченко, если бы Бокий придерживался менее жестких принципов и не относился критично к тому, что происходило в дни Большого террора на Лубянке. Вот что говорил мне Лев Разгон во время интервью: «О работе других отделов он отзывался пренебрежительно. Это „липачи“»[146].

Существует даже такая легенда о Бокии: когда его вызвали в кабинет нового главы НКВД Ежова и тот предложил ему сдать важные материалы, компрометирующие некоторых членов советского руководства, Глеб Иванович отказался. И на фразу Ежова «это приказ Сталина» ответил: «А что мне Сталин? Меня Ленин на это место поставил».

19 декабря 1994 года я рассказал об этой истории Льву Разгону, а он мне ответил: «Я не слышал об этом, но допускаю такую возможность: он обладал компроматом на кого-нибудь, безусловно. Он был самый информированный человек. Потому что все шифровки, которые приходили в ОГПУ, — он их читал»[147].

Ленин при жизни расставлял на ответственные посты людей, максимально ему преданных. И таким он посчитал Бокия. Ему доверили руководство Специальным отделом при ОГПУ. Это означало, что этот отдел должен был напрямую подчиняться вождю. Такой статус предполагал и особые функции, связанные с секретностью учреждения, возвышавшегося даже над самим мегалитом ОГПУ. Фактически к Бокию стекались исключительно все тайны высшего руководства СССР. К тому же подразделение до реформы ОГПУ-НКВД 1934 года обладало особым статусом — маленькая приставка «при» означала на деле прямое подчинение главе ЦК, а не главе силовой структуры.

Бокий жил в ведомственном доме, прямо напротив входа в Центральный аппарат. Так что оперативная группа, посланная за ним, могла просто перейти улицу, не обременяя себя поездкой в «воронке». Арест Бокия 16 мая 1937 года сопровождался обыском, который выявил у него не только масонскую литературу и разного рода мистические символы, но и, например, связку засушенных мужских половых органов. Что в действительности стояло за этими чрезвычайно странными находками? Имели ли они отношение к тем историям про оргии на даче в Кучино? Были ли частью каких-то магических или колдовских практик? Все эти вопросы до сих пор остаются загадочными.

В расстрельном сталинском списке осуждённых сотрудников НКВД фамилия Бокия идет под номером 6[148].

Доктор Барченко был арестован через пять дней после Глеба Бокия, 21 мая 1937 года. В Обвинительном заключении Александра Васильевича по статье 58/6–58/11 УК РСФСР подтверждается идея несостоявшегося события 1929 года: «Добиваясь создания наиболее благоприятных условий для деятельности этих сект и объединения их антисоветской работы, Барченко пытался провести при содействии Бокия легализацию этих сект и организацию съезда их представителей…»

Собственно, с этих арестов начало раскручиваться экзотическое даже для НКВД образца 1937 года дело масонской организации «Единое трудовое братство». Было проведено множество арестов среди сотрудников Бокия в НКВД, в аппарате НКИД и научных учреждениях Москвы.

Несмотря на убежденность следствия в полной ликвидации и аресте всех членов Единого трудового братства, сделать это чекистским органам так и не удалось. Ряд его членов бросили вызов всемогущей организации: они бежали в провинцию и скрылись от карающего меча боевого караула пролетарской диктатуры. И это осталось для них без последствий. Сделал это и человек, который ранее работал в структуре органов милиции и при этом тайно состоял в русской подпольной секте староверов, с которым по поручению Бокия и устанавливал когда-то связи Александр Барченко.

Сын избежавшего репрессий члена Единого трудового братства занимал впоследствии важное место в структуре Генеральной прокуратуры СССР и входил в следственную группу Гдляна-Иванова.

ЦА ФСБ, дело Бокия Г. И. Протокол допроса Бокия Г. И. от 17–18 мая 1937 года

Только в 1937 году, в пятой редакции романа, Булгаков называет произведение «Мастер и Маргарита». Ранее оно именовалось как «Великий канцлер» и «Князь тьмы».

Великий канцлер — одна из высших почетных должностей в масонской ложе. Отсыл к тайным обществам, как мы видели ранее, отнюдь не случаен. Поэтому на страницах книги возникают и знаки тамплиеров, и знаки других мистических сообществ, причем актуальных именно для раннего советского периода и современных Булгакову. Автор активно использует этот антураж и в описательном «орнаменте» текста.

Но развивая линии романа, он вводит в повествование свиту потустороннего гостя, и эти персонажи также являются намеками, указаниями, «ключами» от секретных авторских порталов.

Создание спутников Воланда происходит в черновых набросках 1931 года. Тогда гегемон ада обрастает иерархией, помогающей увеличить его вес и придать назидательной значимости воздаяниям, которые получают все, кто их заслужил. Демоны-мучители бесцеремонно поступают со своими жертвами, ибо в действительности это жертвы собственной грешной жизни, безбожные души, спасение которых вообще вряд ли возможно, да и не нужно.

В 1932 году в предисловии к книге монахов Я. Шпренгера и Г. Инсисториса «Молот ведьм» известный переводчик «Фауста» Лозинский писал: «Кроме указанных свойств, на падение дьявола с неба влияла еще и его непомерная похоть, причина падения столь многочисленных ангелов, гнавшихся за дщерьми смертных. От сожительства с ними падших ангелов произошли „недостойные небожительства“ демоны, помощники и сотрудники дьявола, рыскающие по свету и причиняющие людям много зла»[150].

Собственно, этих демонов и выводит Булгаков, фактически по правилам, описанным Лозинским, в своеобразные бодигарды романного Воланда. А тот рассылает по всему миру полки своих подчиненных с единственной целью — искушения. Его гвардия включает в себя и рекрутов из других перешедших на его сторону войск.

«Именем моим будут изгонять бесов» (Мк. 16:17), — говорит Христос. Но в Москве, идущей по пути безбожной пятилетки, нет таких экзорцистов. Это и заставляет Бездомного прибегать к помощи свечи, иконки, крещению в купели на берегу Москвы-реки. Единственный экзорцист в романе — это профессор психиатрической клиники Стравинский. Удивительный факт, но его великий однофамилец, композитор Игорь Стравинский, гораздо позднее написания романа Булгакова, в 1946 году, говорил, проживая в окрестностях Голливуда: «Я верю в личность Бога, я верю в личность дьявола и в святое воскресение». А тот, кто не верит в дьявола и одержимость, не верит и в слово Божие — это можно считать назидательной парадигмой романа.

Однако в чем же адресация свиты Воланда — Азазелло, Геллы и кота Бегемота? Кто они? В чем их предназначение? И почему булгаковский дьявол многолик, многофункционален, окружен яркими аватарами?

Азазелло — один из важных соратников Воланда, хотя его благородное представительство внушает опасения:

Дьявольский спутник смотрится угрожающе и имеет явные адские приметы. В одном из описаний о нем говорится: «Клык сверкнул при луне, и Маргарита узнала Азазелло». В другом он называется «демон безводной пустыни, демон-убийца».

Кто же этот странный персонаж? Ради чего он затеян? И какова его роль в свите Воланда?

29 сентября 2017 года я шел по пустынным улицам Иерусалима. Мои израильские знакомые посетовали: «Зря ты приехал сюда в праздник Йом-Киппур — день отпущения грехов. Магазины работать не будут».

Однако мой интерес не исчерпывался посещением туристических ларьков и лавок. На самом деле мне хотелось посмотреть пустой Иерусалим и что будет происходить в момент окончания религиозного иудаистского поста.

Проходя по улицам города, я увидел одного из хасидских ребе, который вместе со своими детьми-учениками крутил над головами прохожих курицей. Это был обряд капарот, намекающий, что за прегрешения человека ждет суровое наказание в преддверии Судного дня. Считается, что на курицу переходят все грехи, и человек таким образом спасается, очищаясь от них.

Когда-то роль жертвенной курицы исполнял козел. На возможность такой идентификации указал пророк Иезекииль: «Это бес с козлиными ногами, павший ангел, сатир, место пребывание которого пустыня» (Иез. XIII, 21)[152].

Азазель означал «козлоногий» или «быстро скачущий». Еврейский персонаж был чрезвычайно похож на греческого бога Пана или сатира. Ритуальный козел отпущения грехов сбрасывался со скалы, и таким образом все плохое как бы уходило в прошлое. Постепенно он превратился в злого демона, скопище грехов. Надо отметить, что, например, в греческом языке «козел» был еще и эвфемизмом детородного органа.

В европейской средневековой мистике этот пришедший из еврейских преданий козел уже обретал черты некой черной сущности и иерархическое звание — демон второго порядка, главный знаменосец адского войска. Конечно, на знамени Азазелло может быть только символ одного образца — и пояснение этому давал французский оккультист и таролог Элифас Леви: «Пентаграмма с двумя восходящими концами представляет сатану в виде козла на шабаше…» То есть это тот самый Бафомет, о котором мы уже говорили в связи с тамплиерами, а знаменосность Азазелло подтверждается собственным козлиным автопортретом, начертанным на его же стяге?

Описание подвигов Азазелло дает английский поэт Мильтон в «Потерянном рае»:

Но вот что, конечно, было очевидно Булгакову, который явно имел в виду необычный контекст демона Азазелло: дело в том, что на утвержденном 4 октября 1918 года Президиумом ВЦИК РСФСР эскизе ордена «Красное Знамя», с небольшими исправлениями, сделанными художником Владимиром Денисовым по замечаниям членов наградной комиссии, была перевернутая красная звезда.

Эта тема, видимо, была той мерой за меру, которой автор, хоть и скрытно, отвечал гонителям своих «Дней Турбиных» и романа «Белая гвардия», вводя в повествование знаменосца Сатаны, конечно же, с кровавым флагом. В Москве, где в 1929 году были приняты хождения с факелами против крестного хода, этот контекст являлся понятным и был бы с точки зрения советской власти, раскрой она шараду, вызывающим. Но мы ведь помним, что даже в позднесоветском времени Булгаков продолжал считаться писателем антисоветским. Таков был автор, открыто подписывавший свои статьи в газете «Гудок» псевдонимом Г. П. Ухов.

Гелла, выступающая в романе в вампирической роли, тоже является одной из авторских меток, не менее сложной и яркой, чем Азазелло.

В греческих мифах, излагаемых Псевдо-Аполлодором, это дочь Афаманта и богини облаков Нефелы. Мачеха Геллы и Фрикса Ино прониклась ненавистью к детям Нефелы. Она решила их умертвить. Для этого она вызвала в стране засуху и, ссылаясь на мнение оракула, предложила принести в жертву Геллу и Фрикса.

Но Нефела окутала детей тучей и, усадив на златорунного барана, отправила их в Колхиду.

Геллами называли и демонических утопленниц с острова Лесбос, которые губили пловцов. Это отражается и в образе булгаковской Геллы:

Но почему все-таки именно Гелла? Ведь Булгаков мог взять других знаменитых исторических вампирш, которых было немало: это и венгерская графиня Елизавета Батори (1560–1614), принимавшая кровавые ванны, и австрийская княгиня Элеонора фон Шварценберг (1682–1741), увлекавшаяся спиритизмом, алхимией и оккультизмом, которой после смерти даже вбили в грудь осиновый кол.

Однако современная Булгакову связь Геллы с Дарданеллами не случайна — сразу после исхода Белой армии, в лагере Галлиполи на берегу этого пролива находились солдаты и офицеры эвакуированной из Крыма армии Врангеля. К ним принадлежал и Яков Александрович Слащев. Он поссорился с черным бароном Врангелем, а затем, прощенный советской властью, бывший генерал-лейтенант царской армии и Белого движения, Яков Слащев вернулся в Россию. Он стал прототипом Хлудова из пьесы «Бег». В злосчастном и важном для Булгакова 1929 году 11 января Слащев был застрелен курсантом Московской пехотный школы Лазарем Коленбергом.

Изгнание дьявола, экзорцизм или, как сегодня это называется по-латыни Rituale romanum, — один из экстремальных способов противоборства Сатане. В XVII веке во Франции этим процедурам подвергались монахи и монахини. Так, игуменья Луденского монастыря Анна Дезанж была одержима сразу семью бесами. Пятый бес был Бегемот, происходивший из чина Престолов. Все бесы, мучившие монахиню, отличались особыми выходками по отношению к ней. И вот, благодаря экзорцизму, Бегемот, покидая чрево женщины, подбросил ее на аршин.

Несмотря на свое вроде бы понятное название, в средневековых рукописях и изданиях Бегемота изображали как чудовище со слоновой головой, с хоботом и клыками. При этом он обладал человеческими руками и огромным животом. Только короткий хвост и толстые задние лапы действительно были как у Бегемота.

По легенде, при дворе Сатаны Бегемот занимает должность главного хранителя кубков и выступает метрдотелем этих, видимо, представительных сборищ. Тем не менее в романе его представляют весьма специфически:

Кот — Бегемот?

Появление кота с демоническим именем вновь указывает нам на тамплиеров, так как именно это животное фигурирует в обвинительном заключении короля Филиппа IV. Но тут дело обстоит сложнее.

Черный кот, видимо, очень рано стал важным элементом магических практик. Считалось, что кошка или кот могли обращаться в чертей, чертенят или демонов, помогающих ведьмам в их черных затеях[155], поэтому колдуны и колдуньи использовали животных для своих ритуалов и черных месс[156].

Католические инквизиторы считали черного кота непременным атрибутом молитвенных собраний еретиков катаров: якобы в его образе им являлся дьявол, заставляя целовать себя не в губы, а в задний проход, затем побуждая адептов к гомосексуальному сексу.

Вот почему с начала XIII века это животное упоминается в нескольких папских буллах. Например, в 1233 году папа Григорий IX в булле «Vox in Rama» называет черную кошку одним из воплощений Сатаны[157].

Формально послание Папы римского было направлено против германских еретиков, обвинявшихся в почитании дьявола, который также приходил к ним в образе черной кошки.

Считается, что причиной ненависти к котам стал неправильный перевод названия секты «катары». Оно происходило от греческого прилагательного katharos — «чистый». Катары полагали, что в основе мира два начала — доброе от бога и злое от дьявола. Они отрицали догматы о смерти и воскресении Христа, объявляли дьявольским обманом таинства церкви.

В ответ католическая пропаганда, видимо, сознательно утверждала, что название «катары» произошло от слова «кот». Появились даже свидетели, которые утверждали, что видели, как на молитвах катаров появлялся Сатана или Люцифер во время манипуляций с животными. Это была агитационная подготовка, предшествующая крестовым походам против катаров, которые закончились падением в 1244 году их цитадели — крепости Монсегюр.

Борьба с кошкой черной масти, а затем как психоз и вообще с любыми кошками, приводит к тотальному истреблению животных и становится одной из причин эпидемии чумы, так как резко возрастает количество крыс, являвшихся переносчиками опасной болезни.

Однако для нас важно, что обвинения в ереси катаров были предъявлены и тамплиерам. Французский судья также утверждал, что рыцари поклонялись дьяволу, иногда в виде черной кошки, которую они целовали под хвостом…

С абсурдностью этих кошачьих подозрений граничили и обвинения, предъявленные тамплиерам советским, еще одним напоминанием о которых и является кот Бегемот.

В прокурорском заключении есть много своеобразных пунктов, которые соответствуют духу времени и антуражу романа Булгакова. Вот что предъявлял на суд помощник начальника 1-го отделения СО ОГПУ Э. Р. Кирре: «Организация ставила перед собой целью борьбу с соввластью как властью Иалдабаофа (одним из воплощений Сатаны) и установлением анархического строя. Ставились задачи противодействия и вредительства соввласти на колхозном фронте, среди совучреждений и предприятий. Пропагандировался мистический анархизм с кафедры и по кружкам, в которых вырабатывались массовые руководители, главным образом из среды интеллигенции. В кружках пропаганда велась в виде легенд, рассказываемых только устно посвященным рыцарям»[158].

Аресты членов Ордена начались массово в ночь с 11 на 12 сентября 1930 года. И уже 13 января 1931 года был вынесен приговор Коллегией ОГПУ, в составе которой был и Глеб Бокий, но «в присутствии прокурора Р. П. Катаняна».

Советская власть в лице своих прокуроров и органов ОГПУ-НКВД продолжила бороться с различными тайными обществами, имевшимися в СССР, которых она воспринимала не только как заговорщиков, но и как конкурентов ВКП(б).

Это не мешало Глебу Бокию присутствовать на осуждениях членов этих законспирированных сообществ и параллельно заниматься организациями тайных мистических съездов Москве и разного рода оккультных исследований. Аватара Воланда вела свою, понятную только ей игру.

Личность жертвы Воланда, появившейся в главе «Великий бал Сатаны», важна. Речь идет о бароне Майгеле.

«Он родом из Киева, в Москве говорили, что он известный доносчик. Барон Штейгер — прообраз барона Майгеля»[159], — поясняла слависту из Сорбонны Васильеву Елена Сергеевна Булгакова в Париже 29 мая 1969 года. Разговор, конечно же, шел о прототипе — о бароне Борисе Сергеевиче Штейгере.

Странный и весьма примечательный человек, являвшийся, видимо, агентом двух разведок, он занимал специфические посты в «Интуристе» и Наркомпросе, являясь своеобразным Свидригайловым, великосветским сводником.

Латвийский посол Озолс писал о Штейгере: «Дипломатический корпус, конечно, знал о роли Штейгера, но строго его не осуждал, наоборот, жалел, как жертву ГПУ. Он рассказывал моему коллеге трагедию своей жизни. Сын известного в Южной России помещика барона Штейгера, обрусевшего немца, прежде Штейгер служил в гвардии. В дни революции, как антибольшевик, был приговорен к смертной казни. Его уже повели на расстрел, но указали выход и спасение: службу в ГПУ. Молодой Штейгер очутился между двумя безднами. Согласился оказывать услуги чекистам. Трудно осуждать человека за такой компромисс, когда его безнадежно и безжалостно окружила гробовая жуть! Бывают такие положения, при которых никто не смеет бросить камень даже в кругом виноватого человека. И когда я прочел в газетах, что Штейгер расстрелян ГПУ вместе с Караханом и Енукидзе, мне его как-то особенно стало жаль, жертву, которую ГПУ сначала деморализовало, потом уничтожило, возможно, как лишнего свидетеля»[160].

Уполномоченный Коллегии Наркомпроса РСФСР по внешним сношениям Штейгер Борис Сергеевич был подчиненным Авелю Енукидзе — члену Коллегии Наркомпроса. Возможно, Булгаков пересекался с бароном уже тогда, когда начинал свой трудовой путь в Москве в Литературно-издательском отделе Наркомпроса? По-видимому, они познакомилась даже не в Москве.

Заметный персонаж мелькает и в дневнике Е. С. Булгаковой, и оставляет шлейф на приемах и банкетах, где бывает писатель. В ложах театров он сопровождает дипломатов и их семьи. Барон играет ту роль, которая ему отведена и которая не может быть необременительной и неопасной.

Ее тонкости разъясняет латвийский дипломат: «Чтобы создать систематическую организацию для ловли иностранцев на женские чары, придумали даже специальную должность посредника между иностранцами и художественным миром Москвы. Эти обязанности выполнял бывший барон Борис Сергеевич Штейгер, теперь уже расстрелянный. Его главной заботой стало сближение иностранцев с актрисами и танцовщицами. В распоряжении Штейгера находились все балерины, он свободно распоряжался ими. Внимательно следил, какая из них нравится тому или иному иностранцу, и, когда было нужно, видя, что иностранец стесняется, шутя и откровенно говорил ему: „Ну что вы, любая из них может быть в вашем распоряжении“. Да, все знаменитые и незнаменитые балерины, певицы, молодые актрисы часто становились в руках ГПУ „рабынями веселья“»[161].

Наверное, вступив на этот путь и находясь в постоянном общении с главным камердинером Кремля Авелем Енукидзе, Штейгер оказался приобщен к большим личным тайным, граничившим с тайнами ОГПУ-НКВД и тех стран, с дипломатами которых барон появлялся.

Бывший посол США в Москве Дэвис вспоминал: «Однажды вечером, несколько позже обычного, правительство пригласило нас на премьеру новой оперы в бывшую императорскую ложу. Среди гостей был и Штейгер. После спектакля барон Штейгер пригласил мою дочь Эки, мисс Уэллс, Стэнли и Джоан Ричардсон закусить и потанцевать в ночной клуб гостиницы „Метрополь“. Они рассказывали, что после полуночи, когда все сидели за столом, двое в штатском похлопали барона Штейгера по плечу. Он ушел с ними, попросив извинения и сказав, что скоро вернется. Он так никогда и не вернулся, и с тех пор его больше не видели»[162].

Этот арест, судя по документам, происходит в ночь с 17 на 18 апреля 1937 года.

То, чем в действительности занимался Штейгер, выяснилось благодаря мемуарам перебежчика Ивана Боголепова. В 1937 году он, сотрудник НКИДа и молодой дипломат, по ошибке зашел не в тот вход в консульстве Великобритании в Ленинграде и был схвачен и привезен в Москву, где как подозрительный тип был помещен во внутреннюю тюрьму на Лубянке, его сокамерником оказался тот самый барон Штейгер, который и поведал ему о своей миссии на дипломатических вечеринках и в закулисьи советского балета.

Штейгер не был простым агентом НКВД, он имел и расположение со стороны американского секретаря посольства США в Москве Лоя Хендерсена. Какого рода информацию передавал ему Штейгер — вопрос открытый. Хотя именно Лой Хендерсен посылал в Нью-Йорк предупреждение, что, скорее всего, Советский Союз заключит мирный договор с нацистской Германией, что и произошло спустя четыре года, когда был заключен пакт Молотова — Риббентропа. В секретной телеграмме государственному секретарю США Корделу Холлу Хендерсон сообщает: «Сэр, имею честь доложить, что Борис С. Штейгер, который в течение многих лет был одним из главных связующих звеньев между членами дипломатического корпуса и Кремлем, по-видимому, был арестован 17 апреля 1937 года… Исчезновение г-на Штейгера, к сожалению, означает для посольства потерю одного из самых важных советских агентов»[164].

Тут интересно, что американский посол Дэвис приезжает в Москву только 16 ноября 1936 года, и вся история с сейфами должна была быть оперативно разыграна до 17 апреля 1937 года, когда происходит арест Штейгера. Кроме того, в это дело, так или иначе, был вовлечен отдел Бокия, связанный с кодами и шифрами, а также даже сейфами. Изготовлением отмычек, скорее всего, занимались сотрудники этой инстанции или близкие ей сотрудники «Лаборатории».

Но есть один нюанс, на который обращают внимание Б. Анин и А. Петрович: «Получая фотокопии документов из американских сейфов, НКВД знал, что это дезинформация чистейшей воды, и мог определить, в чем именно были заинтересованы его убедить американцы. Но и американцы знали, что наши быстро сообразят, что их потчуют „дезой“. Значит, американская информация должна быть специально рассчитана на то, что ее раскроют…»[165]

Появление на балу у Воланда литературной версии Штейгера барона Майгеля позволяет увидеть, как автор представляет его кровавое искупление.

Тут есть момент мрачной пикантности: приговор Борису Штейгеру — обвинение в шпионаже и диверсионной деятельности — был вынесен ВКВС СССР 25 августа 1937 г., в тот же день он был и расстрелян. Но вот что интересно, «жизнь после смерти» ему была продлена оригинальным образом, и тому есть доказательство вполне в духе Воланда.

О расстреле Штейгера было сообщено публично только 17 декабря 1937 года в «Правде», которая написала спустя почти четыре месяца после его действительного расстрела: «16 декабря 1937 года Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР в закрытом судебном заседании в порядке закона от 1 декабря 1934 г. было рассмотрено дело по обвинению Енукидзе А. С., Карахана Л. М., Орахелашвили И. Д., Шеболдаева Б. П., Ларина И. Ф., Метелева А. Д., Цукермана В. М., Штейгера Б. С. в измене Родине, террористической деятельности и систематическом шпионаже в пользу одного из иностранных государств.

Все обвиняемые полностью признали себя виновными в предъявленных им обвинениях.

Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР приговорила Енукидзе А. С., Карахана Л. М., Орахелашвили И. Д., Шеболдаева Б. П., Ларина И. Ф., Метелева А. Д., Цукермана В. М., Штейгера Б. С. к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение».

Из дневника Елены Булгаковой нам известно, что именно эта газета была внимательно прочитана. В записи от 17 декабря говорится: «В „Правде“ статья Керженцева „Чужой театр“ о Мейерхольде»[166]. Пропустить расстрельную передовицу вряд ли получилось бы, тем более что в ней фигурировал пусть и ничтожный, но прототип персонажа.

Почему о смерти Штейгера и других объявили позже? Видимо, это был психологический маневр Сталина, рассчитанный на Мейерхольда, которому адресовался этот мрачный спектакль в главной партийной газете СССР.

Бал Сатаны — это не только оргия живых, это и оргия исторически мертвых. Вот почему здесь допустимы чаши из головы. Здесь из них пьют кровь, как и положено адским созданиям. Но почему же так гипнотизирует этот самый ничтожный, мелькающий всего в одной сцене барон Штейгер-Майгель?

Потому что он позволяет нам увидеть еще один тайный портал Булгакова…

Логично предположить, что прототипом Азазелло, убившего литературного барона, был настоящий убийца Штейгера? Логично предположить, что этот человек был кавалером ордена Красного знамени?

Приговоры приводил в исполнение комендант здания центрального аппарата НКВД Василий Михайлович Блохин. Наверное, мы не ошиблись? Но наше предположение об ордене Красного знамени у коменданта оказалось неточным — он кавалер сразу двух таких орденов, которыми был награжден 26 апреля 1940 года и 20 сентября 1944 года!

А вот уже после смерти Майгеля-Штейгера, объявленной 17 декабря 1937 года, он получает только орден «Знак почета» но уже 19 декабря того же года.

Азазелло привел в исполнение и приговор прототипу Воланда Глебу Бокию 15 ноября 1937 года.

Кульминационным местом действия романа становится крыша Библиотеки РГБ, в тот момент имени Ленина. Именно здесь происходит диалог Левия Матвея и Воланда. После чего он отправляется домой — в ад.

Крыша дома Пашкова это же ведь отдел хранения древних рукописей Румянцевской библиотеки. Здесь, как уверяет Воланд, ему дадут посмотреть произведения Герберта Аврилакского:

Почему Воланду так важно почитать именно Герберта Аврилакского? Булгаков ведь мог взять множество всяческих, несомненно, великих средневековых чернокнижников или ученых? Тут мог быть и изобретатель карт Таро Марсилио Фичино, и создатель первого черного квадрата, еще до Малевича, энциклопедист Атанасиус Кирхер, и Джон Ди, которому приписывалось авторство до сих пор так и не расшифрованного «Манускрипта Войнича», и многие великие умы из созданной императором Рудольфом II пражской школы мистиков.

В третьей редакции у Булгакова действительно были альтернативные кандидаты: «Тут в государственной библиотеке — большой отдел, книги по магии и демонологии… Есть очень интересные рукописи Мирандолы и Рейхлина…»[167]

В четвертой редакции уже меняются персоналии: «тут в государственной библиотеке нашли интересные рукописи Бэкона и бенедиктинского монаха Гильдебранда, тринадцатый и одиннадцатый век…»[168]

Но нет — Булгаков выбирает именно Герберта Аврилакского (946 — 12 мая 1003).

Что это все значит?

В советской литературе Герберт Аврилакский впервые упоминается в предисловии к книге «Молот Ведьм», вышедшей в СССР в 1932 году в издательстве «Атеист»[169]. Примечательно, что на титульном листе этого издания в верхней части стоит девиз: «Религия — дурман для народа». Автором предисловия к этому изданию был профессор С. Г. Лозинский, переводчик «Фауста» Гете, и именно его перевод и должен был когда-то читать Булгаков.

Вот что сообщается о средневековом ученом в советской книге: «И о папе Сильвестре II говорили, что он заключил договор с дьяволом. Папа Сильвестр (Герберт) поражал X век огромными математическими и философскими познаниями, которыми он был обязан будто бы пакту с дьяволом. Согласно бенедиктинскому историку Вильгельму Мальмесбэри, Герберт родился в Галлии и в свою бытность монахом бежал в Испанию, где изучал у сарацин астрологию и магию; вскоре один мусульманский философ взял его в свой дом и научил его чернокнижию, благодаря чему он вступил в дружбу с дьяволом»[170].

Примечательно, что внимание Булгакова к Герберту Аврилакскому и ранее вызывало интерес не только отечественных исследователей творчества писателя.

Вот что пишет о Герберте Аврилакском литературовед, итальянка Паола Буонкристиано:

Итальянка приводит здесь и первоисточник легенды о Герберте Аврилакском, и это вновь оказывается уже упоминавшийся бенедиктинский монах Вильгельм Мальмесбэри. Он пишет: «Герберт, наблюдая за звездами, собрал искусственную голову, которая отвечала да или нет на задаваемые вопросы»[172].

Но о чем же идет разговор, когда упоминается так называемая бронзовая голова? О роботе, механической кукле — подобной той, что сделал Альберт Великий Больштедский? Или еще о чем-то?

Тут надо внести ясность — дело в том, что Герберт Аврилакский после учебы в Андалусии вернулся в Европу с манускриптами по астрономии и армиллярной сферой, утраченной со времен греко-римской цивилизации. Изобретение прибора приписывалось еще древнегреческому астроному и ученому Эратосфену.

Армиллярная сфера, или сферическая астролябия, а также armilla, или armil, является моделью объектов на астрономической сфере, состоящей из структур колец, в центре которых или Земля, или Солнце.

Сферы представляют собой линии астрономической широты (параллели) и долготы (меридианы) и других астрономически важных особенностей, таких как эклиптика. Армилла отличается от астрономического земного шара, который является гладкой сферой. Основная цель армиллы в том, чтобы увидеть расположение созвездий, что могло быть важно, например, для навигации. Если центр армиллярной сферы Земля, то она называется Птолемеевой. Если же Солнце, то это армилла коперниковская.

Несмотря на то, что изобретателем армиллы считается Эратосфен, Герберт Аврилакский проводит революционное усовершенствование этого аппарата. Процесс настолько захватывает его, что он подробно описывает армиллярную сферу своему бывшему ученику, монаху Реми из Трева, а затем и своему коллеге Константину, аббату Миси. Об этом усовершенствовании писал также другой его ученик, французский дворянин Рише, ставший монахом в Реймсе, где Герберт был епископом.

Рише утверждал, что Герберт открыл движение звезд по наклонной траектории по ночному небу и использует армиллярную сферу как наглядное пособие для преподавания математики и астрономии своим студентам. От этого французского аристократа также известны этапы создания изобретения. Рише рассказывает, как вначале Герберт изображал форму мира с помощью простой деревянной сферы… тем самым представив нечто огромное в виде маленькой модели. Собственно, это и была в чистом виде сфера Эратосфена. Однако наклонив эту сферу и тем самым сместив полюса к горизонту, он разместил северные созвездия у верхнего полюса, а южные — у нижнего. Он сохранял это положение с помощью круга, который греки называли horizon, а римляне — limitans, так как он отделяет видимые звезды от невидимых. На этой линии горизонта, демонстрирующей очень наглядно восхождение и заход звезд, он старался представить реальные очертания созвездий… Он разделил сферу пополам, так, чтобы труба обозначала диаметр, а ее края представляли полюса. Затем он разделил полукруг от полюса до полюса на тридцать частей. Отступив шесть делений от полюса, он нарисовал арктический круг. Еще на пять делений ниже он разместил тропик Рака. Еще на четыре деления ниже — экватор. Таким же образом он разделил пространство до южного полюса.

На основе этого историк Оскар Дарлингтон утверждает, что раз Герберт предлагает деление на 60 градусов вместо 360, то поперечные линии на его сфере соответствуют 6 градусам. Тогда полярный круг оказывается на широте 54 градуса, а не 66°33′, как на самом деле. Тропик Рака он нашел почти правильно (24 градуса), а положение экватора было верным по определению. Рише также описывает, насколько легко было наблюдать планеты с помощью усовершенствованной армиллярной сферы:

Рише написал еще об одной из последних армиллярных сфер Герберта, где на оси пустой сферы были закреплены смотровые трубки для наблюдения за созвездиями, модели которых он подвесил на железной и медной проволоке. Касаясь особенностей сферы, Герберт сообщал в письме своему коллеге Константину, что если есть сомнения в расположении Полярной звезды, надо навести трубку на звезду, и если она не движется, значит, это и есть Полярная звезда. Далее Герберт объяснял Константину, что положение северного полюса можно определить с помощью верхней и нижней смотровых труб, а с помощью других труб — арктический круг, тропик Рака, экватор и тропик Козерога.

Теперь стоит вспомнить слова Вильгельма Мальмесбэри: «Герберт, наблюдая за звездами, собрал искусственную голову, которая отвечала да или нет на задаваемые вопросы»[173]. А как все-таки называлась таинственная медная голова? И на этот вопрос есть ответ! Имя этой таинственной голове было Меридиана, то есть она называлась так же, как и долгота. Очевидно, что под эвфемизмами «бронзовая голова» или «Меридиана»[174], скрывался астрономический и навигационный прибор Герберта Аврилакского армилла.

Разгадал ли этот ребус Герберта Аврилакского Булгаков? Я уверен, что да! И именно поэтому и использовал его в романе! Потому что это ключ к сенсационной тайне.

Настало время раскрыть подлинную связь «головы» и посвященности автора «Мастера и Маргариты» в жизнь московского и ленинградского оккультного бомонда 20–30-х годов. Как ни удивительно, но модель гербертовой армиллы использовалась экстрасенсом и мистиком, главой тайного общества Единое трудовое братство Александром Барченко для тестирования интеллекта возможных членов его тайной оккультной организации, когда они находились в степени учеников. К таковым с 1925 года принадлежали даже сотрудники Спецотдела ОГПУ. Сама задача, связанная с армиллярной сферой и ее пусть и простейшим построением, отнюдь не кажется легкой и вполне могла быть использована для определения уровня интеллекта, математических и пространственных способностей профессионалов из Спецотдела. А это должны были быть настоящие интеллектуалы.

И вот что говорится в документе, хранящемся в Государственном архиве Российской Федерации, об особенностях тестирования Барченко лиц, которые входили в круг его посвященных.

ГАРФ, Ф. А‑2307, Оп. 7, Д. 12, Л. 50

В развитии переписки по этому вопросу уже сам Барченко пояснял смысл упражнений с армиллами.

«Кривые, вычерченные на модели, являются эффектом луча, реагирующего из математической точки на периферию сферы при непрерывном периодическом движении из точки в трех координатных направлениях. Изображения этих кривых не случайно подобранные, но соответствующие кардинальному тройному разделению циклического ограничения сферы, находятся на древнейших иероглифических таблицах, подлинность коих неоспорима» (Древние игральные карты XV века)[176].

Мы уже отмечали, что тема Герберта Аврилакского появляется у Булгакова не сразу. В первых редакциях при встрече на Патриарших не упоминается вообще никто. Позднее — сначала мистики и каббалисты Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494) и Иоганн Рейхлин (1455–1522). А затем монах Гильдебранд, и, наконец, Фрэнсис Бэкон (1561–1626). Однако именно Герберт Аврилакский появляется только в финальной версии романа, которая пишется в период 1937–1938 года. Укажем на один поразительный факт: 21 мая 1937 года подвергается аресту создатель мистической организации Единое трудовое братство Александр Барченко. А его расстрел происходит 25 апреля 1938 года. По сути, это и есть период написания последней версии. А далее она уже превращается в чистовик.

Поэтому включение в текст романа истории именно с Гербертом Аврилакским указывает не только на отсеченную голову Берлиоза, но и на смерть А. В. Барченко, о котором Булгаков должен был быть наслышан от актера и режиссера второго МХТ Валентина Смышляева, имевшего с ним скандал. Это своеобразная форма криптомемориализации, пусть и спорного, но весьма яркого и осведомленного знакомого.

3

Но что же приводит Воланда и Левия Матвея к встрече именно на крыше нынешней РГБ?

Конечно, когда возникает вопрос об особенности этого места действия, можно было бы ограничиться и весьма тривиальным ответом, что Булгаков часто посещал Дом Пашкова, где находилась библиотека Ленина, и это будет правда[177]. Теперь в этих стенах находятся и рукописи самого Булгакова, и даже его запонки.

Но писатель обычно наделял локации символами, которые, как ему казалось, могли быть понятны посвященным. Он играл в исторические шарады, посылая привет эрудитам, которые понимают, почему сюда приходят Воланд, Азазелло и Левий Матвей.

Контекстуальность этого места уводит нас снова к 1929 году.

15 июня. Газета «Вечерняя Москва» сообщала: «В церкви-музее Василия Блаженного на Красной площади группа верующих до сих пор совершает религиозные обряды. Главнаука обратилась в Московский совет с ходатайством закрыть эту церковь для церковных служб, а здание полностью использовать как музей. Московский совет удовлетворил ходатайство Главнауки».

Булгаков знал, что храм Покрова на рву или храм Василия Блаженного — это созданный Иваном Грозным Иерусалим небесный, вместилище высшей справедливости и Божьего суда. Образ небесного Иерусалима впервые возникает в Откровении Иоанна Богослова (Откр. 21:10–21). Это особый благословенный город мира, в котором Божий народ будет вечно жить вместе с Богом.

А вот Иерусалим новый и земной был собственно Кремль. Разрушение этого Иерусалима в 1812 году французской армией носило не только сугубо военный, но и символический смысл.

«Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; все будет разрушено» (Мф. 24:2, 3) — сообщает нам евангельский Матфей пророчество Иисуса Христа. Вот почему визави для диалога с Воландом избирается именно евангелист Матфей: он такой же полноценный свидетель страстей.

То, что Воланд и Азазелло смотрят на Кремль, напрямую в тексте не говорится. Но вот что там написано: «Опять наступило молчание, и оба находящихся на террасе глядели, как в окнах, повернутых на запад, в верхних этажах громад зажигалось изломанное ослепительное солнце. Глаз Воланда горел так же, как одно из таких окон, хотя Воланд был спиною к закату».

То есть если он стоял спиной к закату, то значит, смотрел именно на окна кремлевских построек и конкретно на Боровицкую башню Кремля. В момент завершения романа это была одна из двух башен (другая Спасская), через ворота которых происходил въезд кортежа Сталина. Поэтому внимание Воланда к Боровицким воротам символично.

Романный Левий Матвей выступает у Булгакова летописцем и стенографом Иешуа. Хотя сегодня такой всемирно признанный авторитет, как израильский археолог Шимон Гибсон, считает, что самым древним и аутентичным является Евангелие от Иоанна. Там содержится масса очень точных топографических названий, известных только современникам Иерусалима времен Распятия Христа. Но Булгаков избирает именно Левия Матвея.

Крыша РГБ выбирается не в связи с Вальпургиевой ночью, а с фигурой того, кто решил взорвать Кремль. Ведь именно отсюда и открывается самая впечатляющая панорама на эту цитадель русских царей.

Осенью 1812 года разрушителем Кремля стал Наполеон, для многих русских он антихрист и воплощение Сатаны. Он взрывал укрепления по традиции, что в Москве, что в испанской Валенсии, полагая, что разрушения укреплений ослабят обороноспособность врага, если представится возможность реванша.

В 1818 году здесь, на крыше с бельведером, появляется император Александр I вместе со своим тестем, прусским королем Фридрихом-Вильгельмом III и его сыновьями-принцами. Они приходят сюда, чтобы увидеть панораму города после пожара 1812 года. Москва очень долго приходила в себя после погрома Наполеона и пожара. Отсюда и открывался вид на руины многих башен Кремля и его обгоревшие, а то и взорванные отступавшими французами здания. Отдав Москве три земных поклона, король Пруссии со слезами на глазах несколько раз повторил: «Вот наша спасительница».

Контекстуально властитель ада Воланд взирал с крыши дома Пашкова не только на исторический руинированный Иерусалим 1812 года, но и на актуальный в тот момент для него Иерусалим советский — Кремль 1937 года.

Как мы уже писали в предыдущих главах, начальник 9-го отдела ГУГБ СССР Глеб Бокий, прототип Воланда, в год начала сталинских чисток был снят с должности и арестован. Главным его обвинением, которое стали раскручивать следователи НКВД Али Кутеборов и Бельский, постепенно свелось к тому, что бывший глава Спецотдела и главный криптоаналитик готовил теракт в Кремле. И все его действия в этом направлении, так или иначе, были связаны с фигурой экстрасенса Александра Барченко.

Первая страница письма Барченко из частного архива Петровой-Пригожиной, адресованного ее деду А. Н. Петрову, где впервые упоминает о том, что он научный сотрудник лаборатории ОГПУ

Вот как это подается в допросе Г. И. Бокия:

«Вопрос: Расскажите, что вы сделали конкретно для организации теракта?

Ответ: Конкретно плана совершения теракта у нас не было. Возможность совершения последнего по крайней мере лично мной связывалась с теми исследованиями, которые вел наводивший нас на мысль о терактах и терроре Барченко в области производства взрывов на расстоянии и разложения атомов. Наводя нас на мысль о терроре, Барченко говорил, что его исследования в случае успеха дадут нам в руки могучую взрывную силу, и приводил в пример аналогичные работы Капицы, которые якобы позволяют ему взорвать Кремль»[178].

В этом деле любопытно, что, походя и почти впроброс, возникают две на тот момент секретные темы.

Первая — «взрывы на расстоянии». Это именно то, чем занимался в те годы американский физик сербского происхождения Никола Тесла. Вот что писал нарком обороны Ворошилов Сталину 29 ноября 1934 года:

«В июле месяце текущего года известный американский ученый-физик Н. Тесла обратился к нашему генеральному консулу в Нью-Йорке тов. Толоконскому с заявлением, что в итоге 30-летней работы ему удалось изобрести аппарат, при помощи которого он может посылать по эфиру „лучи“ направляемого действия, поражающие объекты, на которые они направлены. Это изобретение он хотел бы предложить советскому правительству, которое, как он знает, единственное действительно борется за мир, а его изобретение является средством обороны, т. е. средством, обеспечивающим мир. Тесла говорит также, что он, как славянин, глубоко симпатизирует огромным успехам нашей „славянской страны“. По поручению т. Толоконского работающие в Америке два наших инженера-электрика тт. Смоленцев и Вартанян (оба партийцы) встретились с Тесла с целью более подробно выяснить характер его (Тесла) изобретения. В ряде бесед с тт. Вартаняном и Смоленцевым Тесла о своем изобретении сообщил следующее:

1. Он открыл способ дробления материи (стали, ртути, др. материалов) на мельчайшие частицы, приближающиеся к величине молекулы.

2. Он изобрел способ сообщения этой размельченной материи многомиллионного вольтажа электроэнергии.

3. Используя закон отталкивания одноименных полюсов при помощи своего аппарата, он может посылать заряды силою от 20 до 50 миллионов вольт в виде непрерывного или прерывистого тока по заданному направлению на расстояние тысячи миль.

4. Он изобрел способ нейтрализации частиц в момент их вылета из аппарата: теряя свой электрический заряд, частицы материи в виде мельчайших снарядов могут лететь в воздухе со скоростью, почти равной скорости света. Такой „снаряд“ очень небольшого размера (примерно 1 кв. мм), по мнению Тесла, будет поражать как живые, так и механические цели, и никакая броня не в состоянии защитить от разрушающего действия снаряда»[179].

Вторая тема — «разложение атомов» и «аналогичные работы Капицы». Тут разговор идет уже об экспериментах Петра Капицы в Институте физических проблем Академии наук СССР, которые впоследствии, так и или иначе, стали частью атомного проекта СССР.

Трудно сказать, откуда следователь Али Кутебаров, который еще два года назад был сотрудником уголовного розыска в Кызылорде, мог знать все эти тонкости. Но, возможно, создавая дело и направляя его в нужном, обвинительном русле, ему позволили прибегать к материалам сугубо секретных операций и проектов, о которых в иных случаях он вряд ли бы узнал.

Мог ли об этом знать Бокий?

Конечно, мог. И хотя после 1934 года функции его отдела были существенно ограничены, он по-прежнему занимался дешифровкой и зашифровкой, а следовательно, именно в нем конвертировались различные госсекреты высшего уровня. К тому же ему подчинялась и так называемая «лаборатория» — в сущности, разного рода прикладные учреждения научно-технического толка, которые не только создавали то или иное прикладное оборудование, но и занимались анализом целесообразности различных научных новаций и возможных оборонных проектов, занимались консультациями.

Но, с другой стороны, именно обвинения в попытке взорвать Кремль с помощью взрывов на расстоянии были предъявлены Глебу Бокию и А. В. Барченко.

Не знаю кто, не знаю, по каким причинам, но этот инкогнито из центрального аппарата НКВД на Лубянке, скорее всего сотрудник бывшего спецотдела, в течение 1937–1938 годов сообщил Булгакову некоторые важные подробности дела Единого трудового братства.

Вот почему улетающий в ад Воланд смотрит на Кремль, когда налетающая гроза накрывает город.

Для большинства советского народа булгаковский Воланд, от кого бы он ни происходил, был сложен. Мистический роман был адресован высоколобым кухонным вольнодумцам, втайне выражающим свое отношение к советской власти. И хотя они могли даже создавать свои подпольные эзотерические и мистические ордена, в сущности, отечественные «вольтерьянцы» были в стороне от народного мейнстрима, в котором все было просто и лежало на поверхности.

«Красный уголок еще не был украшен, хозяйка боялась того, что его украсят и повесят Ленина. Она пришла к матери и говорит: „Теперь они этого черта повесят, и я спать-то буду бояться, да я его буду на ночь занавесью закрывать. Ведь это все идет к котлу, истинный господь, к котлу“»[180], — писала советская школьница в сочинении. Адский «котел» был очевидным финалом апокалипсиса, который ожидала хозяйка, вне зависимости, приедет Воланд с лекцией о мудреных кантианских философских доказательствах о существования бога или нет. Этой простой русской женщине вполне было достаточно, что Ленин черт.

А вот мир интеллигентских представлений требовал заковыристого, эффектного умника, более яркого, чем экспонат кремлевской гробницы. Тем более что свой роман Булгаков изначально считал посланием в будущее, подобным, в сущности, тем, что закапывали в капсулах строители коммунизма, только совсем с другим этическим полюсом и намерениями.

Об этом весьма точно пишет Попович в публикации «От мести к милосердию»: «Вопрос о соотношении между возмездием и милосердием в булгаковском романе истолкован неоднозначно, как у Эсхила. Хотя конец романа построен на идее справедливости, здесь отсутствует эсхиловское всеобщее прощение и примирение между обществом и отдельной личностью, между божественным устройством мира и государством. Идеалистические мысли Иешуа Га-Ноцри о построении государства, в котором „человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть“, как всякая утопия остаются неосуществленными. Современная Москва Булгакова лишь подтверждает, что земное государство без власти не бывает и что там, где власть, там и насилие»[181].

Герои — носители важных истин в романе — выражают взгляды, построенные на бинарной оппозиции. Это их принцип, который заключен не только в моральной парадигме романа, но и в легендах московских тамплиеров, рассказывающих о том, как «Прекраснейший из Серафимов — Сатанаил — возмутился против установленных Богом Элоимом законов восхождения по Золотой Лестнице»[182].

Но если взглянуть на текст автора сегодня, то несмотря на свои опасные, как считал Булгаков, намеки и подтексты, он мог быть напечатан и при его жизни.

Тот роман-криптограмма, который создал Булгаков, оказался весьма защищенным от множества прямых подозрений. Ильф и Петров, его бывшие коллеги по «Гудку», не видели в романе ничего антисоветского и даже предлагали автору помощь в публикации, которая, вероятнее всего, сопровождалась и приличным гонораром, а Булгакову уже при жизни могла бы принести тот самый успех беллетриста, о котором он мечтал. Однако Михаил Афанасьевич отказывается от идеи, и, думается, не только из-за потери истории с Христом и Пилатом. Оставляя роман в столе, он придает ему криптографическую значительность, делает шарадой вольнодумцев и эрудитов. Ведь это роман-месть — месть времени и людям.

Булгаков озабочен возможностью нанести ответный удар, и это даже фиксируется в Справке секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР «Об откликах литераторов и работников искусств на снятие с репертуара пьесы Д. Бедного „Богатыри“» от 16.11.1936:

Но высказывания и реплики — это тлен. Они могут дойти только в информдокументах НКВД. А последний удар миру и своим врагам он пытается усиленно закончить в 1938 году. К этому времени растянутое почти на десять лет написание книги начинает медленно сопротивляться автору, наползая прежними редакциями на новые пласты, создающиеся под актуальное время. Такая структура, очевидно, тормозит процесс, и значит, надо по-настоящему спешить.

Елена Сергеевна Булгакова пишет: «В 1938 году он отложил „Записки“[186] для двух своих последних пьес, но главным образом для того, чтобы привести в окончательный вид свой роман „Мастер и Маргарита“. Он повторял, что в 1939 году он умрет и ему необходимо закончить Мастера, это была его любимая вещь, дело всей жизни»[187].

Писатель болен, и теперь его задача обогнать время, чтобы послание будущему было завершено до того момента, когда его сердце остановится.

Диагноз, поставленный Булгакову: хроническая почечная недостаточность. В октябре 1939 года его осматривает один из лучших врачей Лечебно-санитарного управления Кремля профессор Мирон Семенович Вовси, автор монографии «Болезни органов мочеотделения». Выводы мрачны. Булгакову дается для жизни еще три дня, но он проживет еще полгода. И главный стимул — желание завершить роман.

Десятого ноября писатель вызывает нотариуса и составляет завещание, которое продолжает дополнять еще один день. «Дописать прежде, чем умереть!..» — это клятва самому себе.

Булгаков дописывает свою жизнь, и это логичное решение — роман уходит в будущее. Он напомнит об авторе тогда, когда это будет возможно. Вспомним, что в разных редакциях романа Булгаков забрасывал события то в 1943-й, то в 1945 год. Однако отказ от этих путешествий во времени приводит его к окончательному, каноническому тексту, который прерывается на фразе: «Так это литераторы за гробом идут?»

Такую церемонию Булгаков уже видел, когда хоронили Маяковского. И свою он предполагал такой же, как и его литературный оппонент и театральный конкурент. Поэтому избирается кремация.

И самое важное, что Булгаков боится будущего забытья, того, которое ему пророчил Маяковский в пьесе «Клоп», внося в словарь умерших слов: «Бюрократизм, богоискательство, бублики, богема, Булгаков…»

Страхом посмертного забытья пронизан и последний разговор с соседом по подъезду драматургом Алексеем Файко:

«10.03.1940. 16 часов. Миша умер», — записывает Елена Сергеевна в дневнике финал их совместной жизни.

В ста километрах от Еревана в Гюмри находится музей советского скульптора Сергея Дмитриевича Меркурова. Ему принадлежали многочисленные, весьма известные памятники Ленину и Сталину, которые стали даже иконными и прототипами для многих подражаний. Он работал с таким тяжелым материалом, как гранит, и очень часто это был труд изнурительный. Его памятники Сталину и Ленину были представлены на выставках в Нью-Йорке и Париже.

Памятник Ленину стоял в Киеве и в 2014 году был разрушен сторонниками Майдана.

В 1941 году мраморная статуя Ленина была установлена в зале заседаний Верховного Совета СССР в Кремле. А статуя Сталина украшала центральную площадь Выставки достижений народного хозяйства.

Но помимо прямого авторского творчества Меркуров занимался антропологией смерти: на протяжении почти пятидесяти лет он создавал посмертные маски известных деятелей.

Это была особая церемония, которая стала для Сергея Дмитриевича в том числе и испытанием, так как временами у него самого не выдерживали нервы, и казалось, он последний, кто чувствует дыхание жизни в своем «герое».

Так произошло, например, с посмертной маской вождя революции. В ночных зимних Горках скульптора провели в одну из комнат, где он, к своему ужасу, обнаружил лежащего на столе Ленина.

Скульптор вспоминал: «Подхожу к Владимиру Ильичу, хочу поправить голову — склонить немного набок. Беру ее осторожно с двух сторон; пальцы просовываю за уши, к затылку, чтобы удобнее взять за шею, шея и затылок еще теплые. Ильич лежит на тюфяке и подушке. Но что же это такое?! Пульсируют сонные артерии! Не может быть! Артерии пульсируют! У меня странное сердцебиение. Отнимаю руки. Прошу увести Надежду Константиновну. Спрашиваю у присутствующего товарища, кто констатировал смерть.

— Врачи.

— А сейчас есть ли кто-нибудь из них?

— А что случилось?

— Позовите мне кого-нибудь.

Приходит.

— Товарищ, у Владимира Ильича пульсирует сонная артерия, вот здесь, ниже уха.

Товарищ нащупывает. Потом берет мою руку, откидывает край тюфяка от стола и кладет мои пальцы на холодный стол. Сильно пульсируют мои пальцы.

— Товарищ, нельзя так волноваться — пульсирует не сонная артерия, а ваши пальцы. Будьте спокойны. Сейчас вы делаете очень ответственную работу»[189].

Сегодня в Гюмри можно увидеть коллекцию посмертных масок советских деятелей политики и культуры. Это вторые гипсовые отливки с оригиналов. Первые хранятся в России — в Третьяковской галерее и по неписаной традиции недоступны отечественному зрителю и, как меня заверяли, не будут доступны никогда, так как это не художественный, а антропологический материал.

Посмертную маску Михаила Булгакова Меркуров делал 11 марта 1940 года прямо перед панихидой, которая проходила в Центральном доме литератора. Этот слепок походит на образ средневековых монахов Франциска Ассизского или Абеляра. Кто здесь автор — сама смерть или все же дополнительный штрих вносит Сергей Меркуров?

Меркуров, приобщая в свою гипсовую коллекцию и Булгакова, вносит его в небольшой по размеру свод «замечательных людей». Наверное, и это тоже толика того самого бессмертия, о котором мечтал писатель. Сегодня посмертная маска М. А. Булгакова находится в музее театра МХТ имени А. Чехова.

Для нас же важна особая контекстуальность фигуры скульптора, одного из членов тайного общества Единого трудового содружества, устав которого стал сводом правил для членов Единого трудового братства, куда входил прототип Воланда Глеб Бокий, дававший, как и экстрасенс Барченко, показания о Меркурове на следствии[190]. Несмотря на это, скульптор окончил свои дни на свободе.

Драматург Алексей Файко, выступавший на панихиде, в поздних мемуарах выполнил пожелание соседа «не забыть». Риторический финал здесь уместен: «Вспоминая Булгакова, я иногда спрашиваю себя: с кем рядом можно его поставить? На кого из писателей он был похож? Может быть, на Гоголя? Михаил Афанасьевич очень его ценил. Отчасти, но лишь отчасти. Сухово-Кобылин, о котором мы немало говорили? Да нет, пожалуй. Из иностранцев — Гофман, Шамиссо, Эдгар По? Не знаю… Впрочем, зачем гадать? Больше всего он похож на Булгакова — великолепного русского писателя, уникального в своем стиле»[191].

Но кто он — печальный герой? Отчасти популярный писатель, отчасти классик, воскресший вновь в 1966 году на страницах 11-го номера журнала «Москва». С этого момента Булгаков отыграл время забытья и превратился в фигуру, которая по-прежнему на устах. Он успешно растиражирован, по нему сделаны фильмы. Но кое-что досталось ему и после смерти, и это воистину послание от дьявола.

Загадка происхождения Мастера оказалась не такой уж и простой. Она лежала в необычной плоскости, хотя литературные археологические раскопки требовали определенного направленного поиска. Он был бы труден и, скорее всего, привел бы к каким-то современникам автора. Над этим вопросом стоило поработать.

Итальянка Рита Джулиани писала: «В ранних редакциях романа главной была тема Христа и дьявола. Как известно, тема Мастера и тайной любви возникает лишь в третьей редакции, созданной в 1933 году. Со временем первоначальное тематическое ядро не отошло на второй план, однако расширилось: евангельский эпизод постепенно увеличился и разделился на три отрывка, перемежающиеся с частями, в которых излагается основное действие. Первый отрывок включен в повествование как рассказ Воланда; второй — как видение Ивана (находясь в сумасшедшем доме, он видит во сне часть истории, рассказанной в романе Мастера); третий представляет собой найденную рукопись — текст в тексте»[192].

Этими же поисками прототипа была увлечена и литературовед Галинская, писавшая: «А пока укажем на укоренившееся в литературоведении суждение о том, что прототипом Мастера послужили Булгакову: 1) он сам, 2) Иешуа и 3) Н. В. Гоголь. Последний — по той причине, что Мастер сжег рукопись своего романа и был по образованию историком»[193].

Прототип Мастера, как некто вполне конкретный, казался актуальным и тогда, и сейчас. Вот почему автор монографии вопрошала:

Подсказка к этой булгаковской шараде пришла уже спустя год после выхода книги Галинской. И ответ этот был обескураживающим и нелицеприятным.

В послесловии к книге Якова Голосовкера «Логика мифа», вышедшей в 1987 году, оценивая «Сожжённый роман», литературовед Брагинская пишет: «Нельзя не обратить внимания на странную близость этого замысла и времени его рождения и замысла „Мастера и Маргариты“ М. А. Булгакова»[195].

История романа и, следовательно, «Биография Воланда» была бы неполной, если бы не возник один из буквально дьявольских поворотов сюжета, который при всех, как мы видели, ответвлениях ждал и совсем драматический пассаж: имеется в виду частичный плагиат, связанный с линией Мастера.

Эта тема оказалась на устах не в момент выхода первой более полной версии романа, а уже в эпоху перестройки, когда вскрылся один из важных фактов сличения сюжетной линии романа и произведения Якова Эммануиловича Голосовкера, философа, писателя и переводчика.

В статье «Об авторе и книге», опубликованной в послесловии к монографии Голосовкера «Логика мифа», говорится: «Роман же „Запись неистребимая“, несмотря на свое название, погиб. Есть основания предполагать, что восстановлен он был под названием „Сожженный роман“. Помимо переклички названий, полной трагической иронии, о связи этих двух произведений говорят и свидетельства читавших „Сожженный роман“, действие которого происходит в Москве на Девичьем поле в 1928 г., а среди действующих лиц — Иисус и другие неожиданные персонажи. Установить, где находится роман в настоящее время, не удается. Нельзя, однако, не обратить внимание на странную близость этого замысла и времени его зарождения и замысла „Мастера и Маргариты“ М. А. Булгакова»[196].

В «Сожженном романе» присутствуют линии и в данном случае Исуса (именно в таком написании), и «мастера» и его отношений с его возлюбленной. Есть там и важная кантовская тема, о которой идет разговор в той знаменитой романной встрече на Патриарших прудах. Голосовкер был увлечен анализом романа Достоевского «Братья Карамазовы», в котором, как считал, идет скрытый разговор о четырех антиномиях Канта и стоит самый важный для Федора Михайловича вопрос о существовании Бога. Этому даже посвящена целая статья философа «Достоевский и Кант»[197].

А может быть, и «Мастер и Маргарита», и «Запись неистребимая / Сожженный роман» — это просто один из апокалиптических романов, что тогда писали многие?

Яков Голосовкер, как и Булгаков, родился в Киеве, но на один год раньше. Он был переводчиком, писателем, философом, эрудитом. «Почти нет сомнений в том, что в киевском отрочестве и юности они были знакомы — хотя бы шапочно»[198], — пишет Чудакова. В двадцатые годы он создает роман под названием «Запись неистребимая». Действие развивается в 1928 году, то есть на один год раньше рокового для Булгакова 1929-го.

Один экземпляр этого произведения автор передает в Париж своему двоюродному брату Иосифу Владимировичу Биллигу, второй — художнику Митрофану Михайловичу Берингову. В «Мифе моей жизни. Автобиографии» философ разъясняет, что же произошло с изначальным текстом «Записи неистребимой / Сожженного романа»: «В первый год моей каторги — 1937 — инфернальный художник, хранитель моих рукописей, собственноручно сжег их перед смертью. Безумие ли, страх или опьянение алкоголика, или мстительное отчаяние, та присущая погибающим злоба — ненависть к созданному другими, или же просто ад темной души руководили им — итог один: вершинные творения, в которых выражены главные фразы единого мифа моей жизни, погибли»[199].

Берингов был художником, близким к революции. Он находился в Смольном в момент так называемого «штурма Зимнего» и даже оставил несколько своих картин, как будто бы написанных тогда с натуры. Его картины были экспонатами Центрального музея В. И. Ленина, а сегодня хранятся в фондах Исторического музея. Видимо, психоз, связанный с атмосферой Большого террора, или даже белая горячка повлияли на него, и Берингов сжег роман Голосовкера.

Но вернувшийся из заключения автор сразу же попытался восстановить роман.

Вот что об этом пишет его племянник, друживший с философом, Сигурд Шмидт: «Позднее, в конце 1943 года, истреблены были рукописи, когда сгорела наша с мамой дача. Сохранился трагический документ — мартиролог, написанный рукою Якова Эммануиловича в 1940 году. „Перечень рукописей, сожженных в 1937 г. художником Митрофаном Михайловичем Беринговым“ с добавлением „и погибших“. Среди этих рукописей и имевшие отношение к истории русской литературы: „Папка № К. Статьи фрагментарного характера. 1. Леонид Андреев (теория эволюции темы и ее метаморфоз). 2. Достоевский. 3. Гете“…»[200] Эти же авторы были близки и автору «Мастера и Маргариты».

Позднее, в 1956 году, в Доме творчества под Москвой Голосовкер давал читать отдельные главы писателю Илье Сельвинскому.

Сюжетные ходы «Сожженного романа» и его персонажи невольно заставляют вспомнить роман «Мастер и Маргарита». Это было отмечено и Мариэттой Чудаковой уже в момент публикации текста Голосовкера в журнале «Дружба народов» в 1991 году.

Филолог Юрий Угольников писал: «…не палимпсест ли перед нами? — так удивительно похожа повесть на роман М. Булгакова, похожа с точностью до строк, до описаний событий. А. Граф указывал, что появление Исуса перед Орамом в палате-келье напоминает первое появление Коровьева-Фагота — „престранного гражданина“, „соткавшегося из воздуха“, но еще более оно похоже на появление Мастера перед Иваном Бездомным. Ограничимся только этим совпадением, хотя примеры можно множить и множить. Так что перед нами?»[201]

Филолог Александр Граф замечает: «Поразительны совпадения пролога и второй части „Сожженного романа“ и романа Булгакова „Мастер и Маргарита“. Голосовкер, как Булгаков, использует неортодоксальный вариант имени Иисуса, а настоящее имя автора рукописи никому не известно. Так и у Мастера „нет больше фамилии“, потому что он „отказался от нее, как и вообще от всего в жизни“. Не менее очевидно совпадение места действия (Юродом и клиника Стравинского) или ночных полетов над красной Москвой. Как в булгаковском романе, рукопись Орама/Исуса не сожжена полностью…»[202]

Разнообразные поиски общих знакомых, а они у Булгакова и Голосовкера были, не дают окончательного объяснения ситуации. Но при этом ясно, что повесть «Сожженный роман» была написана значительно раньше, а автор «Мастера и Маргариты» откуда-то знал это произведение, когда уже в 1931 году возвращается к идее полноценного написания книги. Возможно, Булгаков присутствовал на какой-то публичной читке, и только этим можно объяснить «необычные» совпадения двух произведений.

Если убрать из булгаковского романа линию Мастера и Маргариты, Христа и Пилата, то у нас и останется то, что изначально и задумывал автор — «Евангелие от Воланда». Логика подсказывает — момент изменения названия романа и есть момент, указывающий на окончательное решение Булгакова. И это решение напрямую будет связано с информацией о судьбе Голосовкера. В противном случае автора мог ждать прижизненный скандал в литературном сообществе, а он в творческом смысле мог оказаться более разрушительным, чем критика экстремиста Киршона, зловещие козни Сталина и советской администрации.

Редакции булгаковского романа до 1936 года назывались «Фантастический роман», «Великий канцлер», «Сатана», «Вот и я», «Черный маг», «Копыто инженера», «Князь тьмы», «Евангелие от Воланда», но уже в начале 1937 года появляется заглавие «Мастер и Маргарита». Отметим, что арест Голосовкера происходит 27 октября 1936 года.

Булгакову льстило угадывать чей-то конец, как это произошло, к примеру, со Штейгером. Эти вкрапленные в текст предсказательные моменты сделали его, видимо, человеком, уверовавшим в то, что он современный Нострадамус и теперь ему открыты врата Воланда. Открыты они были лишь частично.

Вот почему эта история связана с Мастером и вынесена в самый финал повествования. Шифрограммы талантливого человека — это художественный отчет о хронике жесткого времени, сам он остается в качестве общественного криптографа, составляющего книгу своих эмпатий и антипатий. Но в чем-то этот криптороман и подарок любимой женщине, которой про черный день остается книга, явно обреченная на успех в поздней советской эпохе, и это время Булгаков угадал точно, хотя и не был Нострадамусом.

Тут есть смысл вспомнить и совершенно справедливое предложение о прижизненной публикации романа «Мастера и Маргарита» от Ильфа и Петрова. Пусть и в урезанном, цензурном виде и без Христа. Но мы сейчас знаем важную истину — очевидно были живы те, кому читал свою «Запись неистребимую / Сожженный роман» Голосовкер, как казалось, сгинувший в колымских лагерях. Если бы это вскрылось рано, то скандал мог быть неизбежен.

Воланд — это не черт в чистом, физическом виде. Это Сатана атмосферный, тот, кто пропитывает ядом не только шторы в кабинете наркома внутренних дел Ежова. Этот Воланд искушает Булгакова странным предложением частично авторского плагиата, надеждой на то, что автор «Сожженного романа» никогда не вернется в мир живых, а заимствование у него так никогда и не будет установлено. Как тут не вспомнить те самые антиномии Канта и Достоевского? А может быть, Булгаков надеется, что, закамуфлированный его стилем, будет укрыт один из философов-крамольников и хоть в таком виде произведение, возможно, погибшего Голосовкера дойдет до будущего читателя?

Но в действительности, как часто это бывало в легендах о Фаусте, он все же изменяет поворот сюжета, и обман все-таки вскрывается. Вскрывается и правда, но тогда, когда все лавры розданы, а роман уже увековечен и тиражно, и литературоведчески. Мы не знаем реакцию самого Голосовкера на публикацию романа «Мастер и Маргарита» в 11-м номере «Москвы» за 1966 год — он умер спустя несколько месяцев, 20 июля 1967 года. Но отметим одну дьявольскую симметрию: Голосовкер приезжает из воркутинского лагеря в Москву осенью 1939 года, а через шесть месяцев умирает Булгаков; роман Булгакова выходит в ноябре 1966 года, а через шесть месяцев умирает Голосовкер.

Так кто же такой Мастер? Это молчаливый философ, который остался без романа. И его рукопись сжег на самом деле не он и не художник Берингов, ошалевший от шквала репрессий, а Михаил Булгаков.

И тут мы подходим к еще одному дьявольскому вопросу: а должен ли автор быть моральным? Должен ли он, рассчитав успех романа и даже скандал вокруг него, ограничивать себя моральным препоном?

Контекстуально важно, что Воланд забирает Мастера с собой.

Если литературным прототипом Воланда был Мефистофель, то литературным прототипом Мастера был Фауст. Он желал, заключив договор, обмануть дьявола. Но разве это возможно? Именно поэтому Мастер и улетает в составе дьявольской свиты в ад. Зная подоплеку этого события, можно понять и жестокий смысл последней романной метафоры.