Сергея Ауслендера нельзя отнести к категории совсем забытых писателей, хотя переиздание его «взрослой» прозы[1] сенсацией не стало, и количество научных работ о нем невелико[2], причем в последнее время они более всего посвящены его творчеству сибирского периода. Едва ли не единственной концептуальной работой, помимо предисловия А. М. Грачевой к названному выше изданию, остается и по сей день статья З. Г. Минц «К изучению периода „кризиса символизма“ (1907–1910)»[3], где раннее творчество Ауслендера вписано в контекст зарождения постсимволизма. Однако, как нам представляется, его произведения заслуживают и специального изучения, дающего возможность несколько иначе оценить и перспективу, в которой они должны восприниматься.

Но сначала — несколько слов об авторе и его сочинениях, поскольку, видимо, далеко не всем читателям он в достаточной мере знаком.

Сергей Абрамович Ауслендер родился в 1886 году, то есть принадлежал к поколению Гумилева и Ходасевича, был их точным ровесником. Однако чаще всего он определялся как автор круга Михаила Кузмина, что в первую очередь было вызвано родственными связями: он был старшим сыном сестры Кузмина. Впрочем, дядя и племянник входили в литературу почти одновременно: первая публикация Кузмина состоялась в сборнике, на титульном листе которого стоял 1905 год, тогда же стал печататься в мелких студенческих и школьных журналах и Ауслендер. В 1906 году оба они дебютировали в «Весах», а в 1908 вышла первая книга стихов Кузмина «Сети» и первая книга рассказов Ауслендера «Золотые яблоки». В 1912 году у него появляется сборник «Рассказы. Книга II», в 1913 — тот роман, о котором у нас далее пойдет речь, в 1916 книга рассказов «Сердце воина». Однако литературная репутация Ауслендера была далеко не столь высокой, как у его дяди. Серьезные издания печатали его произведения несравненно реже, реже появлялись и книги, а рецензии были сдержанными, если не вовсе отрицательными. И хотя он был автором «Весов» и «Золотого руна», входил в молодую редакцию «Аполлона», был его обозревателем (преимущественно театральным), постоянным сотрудником почтенной газеты «Речь», популярным драматургом, — все же прославиться ему явно не удалось.

После октябрьской революции он перебирается сначала в Москву, а потом дальше на восток — в Екатеринбург и в Омск, где становится военным корреспондентом, близким к адмиралу Колчаку. В местных газетах он печатает многочисленные статьи и роман «Видения жизни», по всей видимости, не оконченный. После отступления белой армии он остается около Омска, какое-то время живет без документов (очевидно, пытаясь избежать преследований), работает воспитателем в детском доме в сибирской деревне и только в 1922 году, поверив в нэп, возвращается в Москву. Тут он довольно активно печатал прозу, преимущественно для детей и юношества, и работал в Театре юного зрителя, стал даже почетным пионером. В 1937 году был арестован и тогда же расстрелян, хотя долгие годы датой смерти значился 1943, как стояло в справке, выданной родственникам.

Традиционно Ауслендер считается искусным стилизатором, против чего нам уже приходилось выступать. Опорой для нашего суждения была статья родственника писателя, брата его жены, мемуариста и критика Е. А. Зноско-Боровского. Напомним его слова: «С первых же литературных опытов он попал на свою полочку, и на него был нацеплен ярлык, относивший его к числу „стилизаторов“, так что долго спустя на его долю приходились все выпады и насмешки, которые предназначались им. А этот „стилизатор“ Франции XVIII в. и ее революции даже не владел французским языком: стилизация его оказывалась, таким образом, из вторых рук. Но за нею скрывалась та большая работа, которая производилась молодым писателем над русской прозой и которая позволила ему постепенно создать свой собственный язык, лишенный, правда, силы и мужественности, но очень четкий, с превосходно построенными фразами, находчивой расстановкой слов и необычайно выпуклыми зрительными образами. Приходится сознаться, что русская проза, отягощенная психологическими и религиозными проблемами, в значительной степени перестала интересовать многих наших писателей сама по себе, своими законами и свойствами. Чистота и живописность Пушкина и Лермонтова почти утрачены. И как поэты конца XIX и начала XX вв. вернули стиху его самоценность, то же самое должно быть сделано и в отношении прозы. Сергей Ауслендер был один из тех, кто сознал эту задачу и своим путем шел к ее разрешению. Приверженность к XVIII и первым десятилетиям XIX в. указала ему время, где искать образцов. Но по мере того, как он уходил от этой эпохи в своих произведениях, его слог терял архаическую жеманность и манерность, сохраняя, однако, все черты безупречного строения и отчетливой изобразительности. А эти черты были необходимы писателю по самому характеру его творчества»[4]. Тем более это касается его романа «Последний спутник», так как в нем наименее отчетливо представлена «стилизационная» линия творчества Ауслендера.

Сюжет романа прост. В Москву из провинции приезжает молодой художник Гавриилов, вызванный редактором большого модернистского журнала Полуярковым. Но их личная встреча оборачивается разочарованием: Полуярков отказывается покупать картину Гавриилова, и тот собирается уехать. В этот момент происходит роковое событие: на Гавриилова обращает внимание любовница Полуяркова Юлия Михайловна Агатова. Во время их встречи наедине с почти неизбежным последующим сближением Гавриилов теряет сознание, несколько дней проводит у Агатовой, но все же покидает ее и, навестив родительский дом в деревне, перебирается в Петербург, где оказывается в центре богемной жизни. Через некоторое время к нему приезжает Агатова, но лишь мешает ему в вихре различных дел. Однако они уславливаются о совместном путешествии в Италию, где и происходит наконец-то их сближение телесное, но душевно они расходятся все дальше и дальше. По возвращении в Петербург, узнав, что Гавриилов перебирается жить в дом профессора Ивякова, с дочерью которого у него явно начинается роман, Агатова кончает с собой.

Роман был бы крайне незатейлив, если бы не очевидная прототипичность его героев. С радостью посвященные современники и позднейшие исследователи узнавали в Полуяркове Валерия Брюсова, в Агатовой — его многолетнюю пассию Нину Петровскую, в профессоре Ивякове и его детях — Вячеслава Иванова, В. К. и С. К. Шварсалонов, в композиторе Юнонове — дядю автора, поэта и композитора Михаила Кузмина. А за Гаврииловым явственно просматривался сам Сергей Ауслендер, только переменивший род деятельности — вместо литератора ставший художником.

Не слишком затруднительно и приблизительное хронологическое отождествление московской и петербургской реальности с описаниями в романе: первая известность пришла к Ауслендеру в 1906 году, персонаж по имени Эдинька (в романе — тоже Эдинька или Эдуард Семенович) присутствует в дневнике М. А. Кузмина в конце 1906 и начале 1907 года.

Это делает яснее и сюжет. Ауслендер познакомился с Петровской во время визита в Москву летом 1907 года; ему была посвящена вышедшая в том же году книга рассказов Петровской «Sanctus Amor» (а он, в свою очередь, посвятил Петровской рассказ «Корабельщики, или Трогательная повесть о Феличе и Анжелике», впервые напечатанный в 11-м номере «Весов» за тот же 1907 год). Осенью 1907 года Петровская приезжала к Ауслендеру в Петербург, а весной 1908 они вместе уехали в Италию, где провели довольно долгое время, но после путешествия окончательно расстались.

Уже сразу по возвращении Ауслендер собрался писать роман. 7 мая 1908 года он сообщал Г. И. Чулкову: «Наконец весьма удачно и успешно закончил свое путешествие, о многих приключениях которого внешних и внутренних пришлось бы написать целую книгу, о чем помышляю». Конкретизировался этот замысел по-разному. Так, 10 мая Ауслендер рассказывал в письме своему приятелю В. Ф. Нувелю: «Умилительно, пропутешествовав два месяца, ничего ни о ком не зная, вернуться наконец домой и найти все старые вещи на старых местах. <…> Путешествие пошло мне в явный прок: я сильно помолодел, пободрел и соскучился о Петербурге и друзьях, что тоже нужно ценить. <…> Мое „Итальянское путешествие“ будет полно трогательных, изысканных и веселых приключений, некоторые главы его, вероятно, останутся только для друзей, так: о бане Тиберия и мальчиках Круппа на Капри (они будут заменены благочестивыми рассуждениями о М. Горьком, его голубых глазах, белой вилле и т. п.), а также мысли, пришедшие в тайной комнате Casa del Vetti в Помпеи». Поначалу роман двигался споро, и 18 июля Кузмин (живший тогда у сестры, где был и Ауслендер) записал в дневнике: «Сережа в письме к Тастевену пустил уже удочку насчет романа»[5]. Однако впоследствии возникли какие-то сложности, и под окончательным текстом стоит дата «Март 1913 года».

И надо сказать, что для этой литературной эпохи, пять лет спустя после реальных событий, роман должен был казаться анахронизмом, если видеть в нем лишь roman à clef. Все-таки такие произведения бывают замечены публикой лишь в тот конкретный момент, с которым они связаны. Так было, скажем, с повестями М. Кузмина «Картонный домик», «Двойной наперсник», «Покойница в доме», его же романом «Плавающие путешествующие», с комедией Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «Певучий осел», рассказом Андрея Белого «Куст», с некоторыми произведениями А. Ремизова и других авторов того времени.

Как нам представляется, резон появления романа Ауслендера состоял в создании особой повествовательной структуры, основанной не только на прототипичности, но и на других элементах, из которых главным является сложная игра с характерами, ситуациями и мифологемами брюсовского «Огненного Ангела». Попробуем показать это на ряде примеров.

Прежде всего это относится к соотнесенности сюжетов двух романов и их наложению на реальную действительность. Как хорошо известно, «Огненный Ангел» сопрягает историческое повествование с прекрасно понятными современникам ситуациями из реальной жизни. Если представить себе сюжет романа в схематической форме, то он устроен как два сопрягающихся треугольника: Рената — Рупрехт — граф Генрих и Рупрехт — Рената — Агнесса, к чему добавляются две линии, не укладывающиеся в общий сюжет: Агриппы и Фауста. В жизни реальной второй треугольник и побочные линии отсутствовали, но первому треугольнику вполне соответствовал аналогичный — Петровская — Брюсов — Белый. Эту сюжетную общность дополняли и характеристики персонажей (о чем довольно написано С. С. Гречишкиным и А. В. Лавровым, а также З. Г. Минц[6]), открыто проецирующиеся на мифологизированную схему отношений между участниками жизненного треугольника: femme fatale Петровская, опытный, трудолюбивый и играющий роль великого мага Брюсов, солнечный организатор эзотерического общества аргонавтов, глубоко переживающий свое «падение с Ниной Ивановной», как сказано в его собственных дневниковых записях[7], Андрей Белый, кающийся в этом падении.

Совершенно аналогичным образом построен и «Последний спутник». В нем также соединены два любовных треугольника: Агатова — Полуярков — Гавриилов и Агатова — Гавриилов — Тата Ивякова, и первому из них в реальном плане соответствовали отношения Петровской, Брюсова и самого Ауслендера, а второго треугольника, в точности как в «Огненном Ангеле», в действительности не существовало, равно как и побочных линий, о которых мы скажем позднее. Мало того, «Последний спутник» подхватывает и мифологические ходы «Огненного Ангела», хотя, естественно, несколько их трансформирует. Таков, например, диалог Агатовой с Полуярковым на бульваре: «Ты лжешь, когда говоришь, что уйдешь от меня. Куда? С кем?» — «С ним! С светлым избавителем!» — почти вскрикнула Агатова. — «С кем? С Гаврииловым?» (С. 67). Или творческая фантазия Полуяркова: «…он думал сквозь сон почему-то о вещей куртизанке, которую Симон-Волхв водил за собой по вертепам, храмам, городам, волям, проповедуя в ней вечную Елену. „Елена Енная“, — и почему-то, как-то странно соединенные в одно, и Юлия Михайловна Агатова, и Гавриилов представились ему» (С. 47). Тем самым он сам себя фактически называет магом. И, провожая Гавриилова, Юлия говорит ему: «Он (Полуярков. — Н. Б.) пишет поэму „Елена Енная, святая блудница“. Он хотел посвятить ее мне. Нет, нет, не он мой Симон, а ты. Ты уведешь меня к радостному спасению» (С. 70). Отметим в скобках, что странно звучащее «Енная» — по всей видимости, искажение малосведущим в истории мистики Ауслендером гностического термина «Эннойя», который значительно позже появится в стихах Михаила Кузмина (в близкой огласовке: «Еннойя»), а сюжет о Симоне-Маге станет основой его неоконченного романа «Римские чудеса».

Отказываясь от разработки мистических мотивов на переднем плане повествования, Ауслендер все-таки их воспринимает, уводя в подтекст и связывая с одним из героев. Но как раз внимательное отношение к героям повествования заставляет усомниться в том, что все в традиционной трактовке романа так уж правильно. Мы полагаем, что на деле роман далек от того, чтобы «представлять собой слегка закамуфлированную картину художественной жизни Москвы и Петербурга, данную в том освещении, в каком она предстала взору входившего в литературные круги Ауслендера» (С. 28–29). И дело даже не в том, что, как пишет А. М. Грачева, «все это составляет поверхностный слой художественной ткани романа» (С. 29). Суть, как нам представляется, состоит в принципиальной неоднозначности уже самой структуры соотнесения хорошо известной многим читателям художественной жизни Москвы и Петербурга с текстом романа.

Пожалуй, только два главных героя «Последнего спутника», Гавриилов и Агатова, уверенно проецируются на самого Ауслендера и Нину Петровскую (с лишением обоих каких бы то ни было знаков литераторства). О других стоит поразмышлять особо.

Так, есть большой соблазн поверить, что постоянный любовник Агатовой Ксенофонт Алексеевич Полуярков — действительно Валерий Яковлевич Брюсов, как об этом свидетельствует и сам сюжет романа, и многие внешние черты сходства персонажа с реальным человеком. Однако стоит посмотреть внимательнее, и без труда можно увидеть, что с самого начала автор дает нам понять — не все здесь так просто.

Отец Полуяркова — купец первой гильдии, тогда как Яков Кузьмич Брюсов — «Московский 2-й гильдии купеческий сын»[8]. Живет Полуярков в родительском доме «с мезонином и каменными службами на дворе» (С. 41) в вымышленном Николо-Подкопаевском переулке. Достаточно взглянуть на фотографию дома Брюсовых 1890-х годов[9], чтобы увидать — ничего похожего. С утра герой романа молится: «…отдернул занавеску, скрывавшую в углу целый иконостас старого, прекрасного письма ликов, и стал молиться, шевеля богато расшитой лестовкой…» (С. 43). Уже этого описания довольно, чтобы понять: перед нами старообрядец, а не обычный православный, каким был Брюсов. У него светлые волосы (С. 51), тогда как Брюсов — определенно брюнет. Редакция журнала, в которой главенствует Полуярков, размещается в «небольшом чистеньком особнячке» (С. 51) «с видом на снежный бульвар» (С. 52), тогда как редакция «Весов», какой ее застал Ауслендер, находилась в роскошном и большом здании гостиницы «Метрополь» на пятом этаже. Описание ее, оставленное регулярным посетителем Б. А. Садовским[10], конечно, имеет кое-что общее с неназванной редакцией из романа, но и разноречия достаточно велики.

Довольно легко понять, к чему мы клоним. Купцом первой гильдии был П. М. Рябушинский, живший в Малом Харитоньевском переулке, в доме, весьма внешне похожем на описанный в романе[11]. Все семейство Рябушинских принадлежало к белокриницкому согласию старообрядцев. Сын П. М. Рябушинского, Николай Павлович, издатель журнала «Золотое руно», описан в мемуарах так: «Николай Павлович похож был на доброго, молодого, незлобливого лесного бога Пана. Пышные, волнистые, русые волосы, голубые глаза…»[12]. Уже упоминавшийся ранее Б. А. Садовской вспоминал о журнале: «Дело было задумано широко. Под редакцию наняли особняк на Новинском бульваре. <…> По четвергам на вечерних приемах…»[13]. Конечно, мы далеки от того, чтобы представлять дело так, будто Полуярков списан с Рябушинского. Однако нельзя не видеть, что автор нарочито делает образ персонажа двоящимся, проецирующимся сразу на двух людей.

Добавим и еще одно рассуждение. В произведениях подобного типа авторы прибегают к различным способам шифровки личных имен. Для Кузмина, например, как это уже давно показали авторы статьи «Ахматова и Кузмин», на первый план выдвигались способы, основанные на смысловых подменах: в «Картонном домике» Сомов становился Налимовым, Павлик Маслов — Павликом Сметаниным, Ольга Глебова (впоследствии Глебова-Судейкина) — Еленой Борисовой, и так далее[14]. Ауслендер пошел по другому пути. С одной стороны, он явно семантизирует большинство фамилий, но без прямой связи с этимологией фамилий прототипов: Гавриилов отчетливо связывается с именем архангела (еще один намек на брюсовский роман), Полуярков происходит от довольно редкого слова «полуярка» — молодая волчица, еще не приносившая щенков, Юнонов явно берет происхождение от «Юнониной птицы», павлина. Но существеннее, как кажется, ритмическое строение фамилий. В статье «Парижский альбом. V» Владислав Ходасевич писал: «Условные имена Делии, Хлои, Темиры, Лилеты и т. д. употреблялись только в стихах, как псевдонимы, заменяющие действительные имена возлюбленных. Эти псевдонимы обычно состояли из стольких же слогов, как и настоящие, скрытые имена, и несли ударение на том же слоге. Так, Темира могла заменять, например, Надежду, Хлоя — Анну и т. д.»[15]. Нечто подобное проделывает и Ауслендер. В подавляющем большинстве случаев фамилии, а нередко и имена героев состоят из такого числа слогов с ударениями на том же месте, что и в фамилиях прототипов: Гавриилов — Ауслендер, Агатова — Петровская, Александр Ивяков — Вячеслав Иванов, его дети Тата и Мика — Вера и Костя. Даже совершенно эпизодический персонаж, описанный так: «…молодой человек, одетый в лиловатый с полосками пиджак, изысканно причесанный по-английски пробором, сморщенным, потасканным лицом напоминающий живой лимбургский сыр» (С. 48), назван Кикой, что вполне соответствует уменьшительному имени друга и конфидента Петровской Ходасевича — Владя. Единственный, кто наименован по другому принципу, — Юнонов-Кузмин. Но Ксенофонт Полуярков совсем не напоминает в этом отношении Валерия Брюсова, зато Николая Рябушинского — очень. Повторимся: мы вовсе не хотим сказать, что Полуярков списывался с Рябушинского, но некий отблеск ложится и от его выразительной фигуры.

Возьмем еще один пример. Во второй части романа появляется довольно загадочная фигура — художник С. Вначале его имя возникает в разговоре Гавриилова и художника Второва, потом так же почти случайно — в речи профессора Ивякова, потом два художника работают как ученики в его мастерской, затем он подает Гаврилову идею о путешествии в Италию, и последнее, что мы о нем узнаем — под его руководством Гавриилов расписывает «новое большое кафе» (С. 121), и во время обеда по поводу окончания работ он еще раз настаивает на том, чтобы Гавриилов ехал в Италию. Больше он на страницах романа не появляется. В комментарии А. М. Грачевой читаем: «…прототипом художника С. является Сергей Юрьевич Судейкин (1882–1946) — художник, автор росписей стен артистического кабаре „Бродячая собака“» (С. 672), и далее новое кафе еще раз впрямую отождествляется с «Бродячей собакой» (С. 674).

Кажется, не все здесь сходится.

Прежде всего, вызывает сомнения сама профессия С. Если автобиографического персонажа Ауслендер делает художником, то резонно было бы предположить, что художниками сделаны и другие литераторы. Это подтверждается прототипом еще одного из персонажей романа — художника Второва. Ему отданы черты характера и многие речи доброго знакомого Ауслендера, писателя Г. И. Чулкова. В романе разница между Гавриловым и Второвым описана так: «Дружба соединяла этих двух, столь противоположных молодых людей — тихого, меланхолического, вялого Гавриилова и Второва — быстрого, бодрого, шумного» (С. 91). И очень схожее определение (с довольно значительной разницей, о которой далее) содержится в книге воспоминаний Чулкова: «А. Н. Толстой забавно рассказывал, как Ауслендер, встретив его где-то, сказал назидательно: „Писатель должен быть бодрым“. При этом Толстой изображает интонации и позу своего собеседника, обличающие в этом проповеднике „писательской бодрости“ самую откровенную склонность к ленивой прелести dolce far niente»[16]. Можно было бы приводить и другие доводы, заставляющие видеть прототип, но, кажется, достаточно и одного. В довольно случайном разговоре Второв бросает фразу, которая явно ведет к Чулкову: «Откуда у вас такое „неприятие мира“?» (С. 122). В 1906–1907 гг. понятие «неприятие мира» было крепко связано с личностью Чулкова, издавшего брошюру «О мистическом анархизме. Со вступительной статей Вячеслава Иванова о неприятии мира» (СПб., 1906). Несмотря на то, что статья была написана Вяч. Ивановым, неприятие мира как один из лозунгов «мистического анархизма» явно намекало на Чулкова.

Но дело даже не в этом. «С.» как шифр в системе образов романа должно было решительно выделяться, поскольку принадлежало единственному персонажу, названному не фамилией, а криптонимом. И этот криптоним не имеет сколько-нибудь явного прототипа: мы получаем слишком мало данных для того, чтобы отождествить С. с кем-либо из известных писателей либо художников того времени. Автора комментариев привлекла возможность отождествить фрески в «новом большом кафе» со знаменитой «Бродячей собакой», которой не только посвящаются книги, но она еще и восстановлена как памятник петербургской культуры. Однако оснований для такого отождествления на деле нет никаких. «Бродячая собака» была расположена в подвале с низкими потолками, лишена воздуха и простора. В противовес этому расписываемое С. и его учениками кафе выглядит по-иному: «Миша вместе с Второвым и еще несколькими молодыми художниками проводили целые дни в этих больших, отделанных белым с розовым мрамором залах» (С. 121), «…ярко горели сотни ламп в пустых белых залах, украшенных причудливыми фресками» (С. 122), а как итог и завершение работы устраивается прощальный вечер в ресторане «Пивато» (там же, где чествовали С. К. Маковского после появления первого номера журнала «Аполлон»), что трудно себе представить в случае делавшегося на живую нитку помещения «Бродячей собаки».

И вместе с тем не слишком трудно понять, что было образцом для этой ситуации. 27 сентября 1907 г., т. е. незадолго до реального отъезда С. А. Ауслендера в Италию, М. Кузмин записывал в дневнике: «Заходили в café, отделываемое Лансере, и в кафе Рейтер». «Кафе Рейтер» как уже существующее и ничем особенным не примечательное нас вряд ли может интересовать, а вот другое — может. Хроника сообщала о нем: «Вчера нам довелось осмотреть новое, еще не открытое „Café de France“ в доме армянской церкви на Невском, на художественную отделку которого, по сообщениям газет, затрачено около 150 000 рублей. На этот раз газеты близки к истине. Роскошь, действительно, поразительная. Всей постройкой этого богатого Café заведует архитектор-художник А. И. Тименев. Все панно и фигуры выполнены художниками Е. Е. Лансере и В. М. Щуко. <…> Устраивается и „артистическая“ комната для актеров, писателей, художников и проч.»[17]. Эта самая «артистическая» очень удачно проецируется на описанную в романе «небольшую заднюю комнату, которая, по замыслу заказчика, должна была иметь вид более интимный, чем главные залы» (С. 121). Эта работа была для художника не проходной. К. А. Сомов в письме к А. П. Остроумовой-Лебедевой рассказывал: «В конце июля совершенно неожиданно приехал в Петербург Женя Лансере, получивший заказ написать фреску для вновь открывающегося на Невском кафе. Заказ tour de force в две недели написать картину в несколько квадратных аршин. И он справился с этой задачей»[18]. И, видимо, не случайно словарь Брокгауза и Ефрона в статье о Лансере отмечал: «В Москве им исполнены панно в Большой Московской гостинице, плафон и фриз в доме Тарасовых, в Петербурге — фреска в Café de France»[19].

Опять-таки это вовсе не значит, что в С. мы должны видеть именно Лансере. Если мы предпочтем видеть под этим инициалом художника, а не литератора, то на его роль годятся и Судейкин (бывший, вместе с Ауслендером, прототипом героя в повести М. Кузмина «Картонный домик»), и К. А. Сомов (С. из романа «рисовал что-то на крошечном кусочке картона», с. 99, — что напоминает склонного к миниатюрам Сомова, тогда как Судейкин к ним вовсе не был расположен), и, видимо, Н. Н. Сапунов. Но в любом случае перед нами художник из круга «Мира искусства», но не прямо соотносящийся с реальным прототипом. В сфере же литературной такое отождествление было бы, кажется, вообще затруднительно.

Прямые параллели «Последнего спутника» с «Огненным Ангелом» при внимательном рассмотрении начинают тоже уступать место более сложным способам соотнесения героев и их мифологизированных ролей. Только Агатова и Рената (почти рифмующиеся между собой наименования героинь) практически едины по своим характеристикам. Но Гавриилов и граф Генрих, Полуярков и Рупрехт значительно отличаются не только внешними деталями, но и сущностными характеристиками. Начинается это уже в конце четвертой главки, когда мимо упоминавшегося выше Кики проходит Полуярков, который «сверкнул на прорвавшемся вдруг в цветное окно солнце золотом гладко причесанных светлых волос своих» (С. 51). На него сложно ложится не только солнечный луч, но и отблеск внешности графа Генриха: «…волосы, действительно, похожие на золотые нити, так как были они тонки, остры и сухи и до странности лежали каждый отдельно, возносились на его челом, словно нимб святых». Но в то же время и Гавриилов не меньше напоминает графа Генриха: «…стоило взглянуть на его лицо, тонкое, бледное, необычайное, почти детское, но таящее в улыбке нежного безбородого рта что-то, от чего страшно и сладко становилось…» (С. 47). Но настоящий граф Генрих остался в прошлом Агатовой — это репетитор ее брата, до предела похожий на героя брюсовского романа: «Нет, не студент-репетитор он, а рыцарь св. Грааля, призрак зовущий, и, послушная его зову, готова Юленька идти на смертный подвиг, на страшную гибель» (С. 101). У него золотой нимб шелковых кудрей, у него словно растут за плечами крылья, как у графа Генриха, только развязка этой истории — в измене Огненного Ангела, после которой и начинаются поиски его подобий.

В столкновении Полуяркова и Гавриилова, то есть в их встрече в редакции, победа остается не за графом Генрихом, как было в «Огненном Ангеле», а за Рупрехтом: «Нам не о чем больше говорить». И после этого он словно продолжает властвовать над Гаврииловым, посылая ему пятьдесят рублей и предложение сотрудничества. Но Агатова выбирает Гавриилова. Дуэль, таким образом, завершается вничью.

Наконец, еще одно обстоятельство, на которое хотелось бы обратить внимание. Персонажем второго треугольника в «Огненном Ангеле» является Рупрехт, тогда как в «Последнем спутнике» — Гавриилов. Да и завершается он совсем по-другому: Рупрехт выбирает Ренату, Гавриилов — Тату Ивякову. Вместо темного и мучительного побеждает ясное и дающее облегчение. Все сказанное, как кажется, говорит о том, что в романе Ауслендера меняются сами брюсовские персонажи, они как будто перетекают друг в друга, порождая в итоге героев Ауслендера, вовсе не сводимых к исходным мифологемам.

В заключение отметим, что в «Последнем спутнике» оккультное начало хоть и отходит на задний план, но все же остается. Не случайно в воспоминании Агатовой звучит фраза ее будущего мужа: «Юлия Михайловна с господином Авизовым оккультными науками занимается…» (С. 101). Нечто инфернальное есть и в Полуяркове, и в Агатовой, и в мечтаниях самого Гаврилова, который ведь и нравится полуярковскому окружению двоением своих картин, в чем-то глубинном отвечающим устремлениям этого круга.

Наконец, скажем и о том, что в «Последнем спутнике» является побочной линией, заменившей брюсовских Агриппу и Фауста. Это, как нам представляется, вовсе не «обряд инициации», о котором говорит в своем предисловии к новейшему изданию произведений Ауслендера А. М. Грачева, а классический Bildungsroman, усвоенный в первую очередь через «Крылья» Кузмина. Только вместо открытия мира мужской любви Гавриилов знакомится со страстной и надрывной женской. Как Ваня Смуров в «Крыльях» встречает Штрупа и понимает, что это его судьба, так Гавриилов во Флоренции встречает Юнонова — и оказывается в упоении. «В первый раз открытыми глазами увидел Миша Италию, и у него захватило дух от радости перед этими живыми, такими радостными чудесами» (С. 160). У него так же, как у Вани, «вырастают крылья», только это событие заставляет его понять неправедность романа с Агатовой и перелить свою радость в совсем другие формы.

Таким образом, Сергей Ауслендер, используя мотивы, ситуации, сюжетные ходы, систему персонажей и даже словесные построения «Огненного Ангела» создает произведение совсем иного толка. Он опробует те приемы, которые впоследствии будут во многом определять прозу постсимволистского времени — романы Вагинова, «Сумасшедший корабль» и «Ворон» Ольги Форш и так далее, вплоть до «Золотого ключика» Алексея Толстого. Но это уже должно быть темой совсем иного исследования.

Поэтическое наследие Валерия Брюсова велико, и все одновременно держать его в памяти невозможно, особенно если специально и постоянно его изучением не занимаешься. Но когда приходится по той или иной причине перечитывать большие фрагменты, вдруг всплывают параллели, аналогии и факты, которые так или иначе проясняют природу разных стихотворений.

Недавно нам пришлось перечитывать для выполнения одной задачи все его опубликованные как при жизни, так и посмертно произведения, и кое-что предстало в свете, о котором ни мы, ни наши предшественники не задумывались, а если задумывались, то не выносили это на суд читателей. Решаемся представить несколько таких размышлений и наблюдений.

Среди не опубликованных при жизни сочинений Брюсова сохранилось стихотворение, дважды перепечатанное и даже комментированное. Вот его текст:

Кажется, помещение его в раздел «Пленная мысль» сборника «Неизданные стихотворения» имеет все основания. Квазифилософское размышление на тему, заданную эпиграфом[21], слишком банально, чтобы претендовать на публикацию, хотя, конечно, у Брюсова бывали опусы и похуже. Но все-таки звание первого поэта, которое он сам себе усвоил[22], налагало определенные обязательства. Однако нам представляется, что дело было не только в этом, а в достаточно откровенном полемическом характере стихотворения.

Напомним общеизвестное: в первом номере журнала «Аполлон» за 1913 год публикуются два манифеста нового течения — акмеизма. В третьем номере — стихи адептов этого направления, а в четвертом номере «Русской мысли» Брюсов напечатал статью «Акмеизм» из цикла «Новые течения в русской поэзии», где подверг и статьи, и стихи акмеистов резкой критике, отказав им в новаторстве. При этом он сделал единственную оговорку: «Изо всей проповеди акмеистов единственное место, представляющее некоторый намек на мысль, которая может быть плодотворна для поэзии, — это предложение г. Городецкого, чтобы „новый Адам“ (т. е. поэт-адамист) не изменил своей задаче — „опять назвать имена мира и тем вызвать всю тварь из влажного сумрака в прозрачный воздух“. Нельзя отрицать, что непосредственное творчество истинного поэта, который сумел бы освободиться от всего, сделанного в искусстве до него, сумел бы стать „новый Адамом“, могло бы быть значительным»[23].

На самом деле Городецкий говорил о другом. Вот цитаты из его манифеста: «Резко очерченные индивидуальности представляются Цеху большой ценностью, — в этом смысле традиция не прервана. Тем глубже кажется единство некоторых основных линий мироощущения. Эти линии приблизительно названы двумя словами: акмеизм и адамизм. Борьба между акмеизмом и символизмом, если это борьба, а не занятие покинутой крепости, есть, прежде всего, борьба за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время, за нашу планету Землю. Символизм, в конце концов, заполнив мир „соответствиями“, обратил его в фантом, важный лишь постольку, поскольку он сквозит и просвечивает иными мирами, и умалил его высокую самоценность. У акмеистов роза опять стала хороша сама по себе, своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мыслимыми подобиями с мистической любовью или чем-нибудь еще. Звезда Маир, если она есть, прекрасна на своем месте, а не как невесомая точка опоры невесомой мечты. Тройка удала и хороша своими бубенцами, ямщиком и конями, а не притянутой под ее покров политикой. И не только роза, звезда Маир, тройка — хороши, т. е. не только хорошо все уже давно прекрасное, но и уродство может быть прекрасно. После всяких „неприятий“ мир бесповоротно принят акмеизмом, во всей совокупности красот и безобразий. Отныне безобрáзно только то, что безóбразно, что недовоплощено, что завяло между бытием и небытием. <…> Но этот новый Адам пришел не на шестой день творения в нетронутый и девственный мир, а в русскую современность. Он и здесь огляделся тем же ясным, зорким оком, принял все, что увидел, и пропел жизни и миру аллилуйя. <…> Новый Адам не был бы самим собой и изменил бы своей задаче — опять назвать имена мира и тем вызвать всю тварь из влажного сумрака в прозрачный воздух, — если бы он, после зверей Африки и образов русской провинции, не увидел и человека, рожденного современной русской культурой»[24].

Можно предположить, что Брюсов невнимательно или предвзято прочитал статью Городецкого (к которому вообще относился с неприязнью). Осознать это он был должен, прочитав те стихи, о которых его предупреждал в письме Гумилев, давая наставление: «…поэты акмеисты могут считаться таковыми только по своим последним стихам и выступлениям, прежде же они принадлежали к разным толкам. Действительно акмеистические стихи будут в № 3 „Аполлона“, который выйдет на этой неделе»[25]. Письмо было написано 28 марта, когда, по всей видимости, Брюсов уже сдал свою статью в «Русскую мысль».

И тут вышел в свет тот номер «Аполлона», о котором ему написал Гумилев, и там Брюсов прочитал следующее стихотворение Городецкого:

Автор словно пересказывает манифест, чтобы сделать его положения более внятными. И Брюсов, как нам кажется, посчитал необходимым сказать свое слово и по этому поводу. Мы не знаем, почему оно не попало в печать: Брюсов мог посчитать его неудачным и отказаться от публикации, а мог и решить, что в данный момент литературного противостояния публиковать его не стоит, потом же оно и вообще потеряло актуальность. Но в любом случае мы должны констатировать, что общая идея стихотворения Брюсова такова: да, яркий солнечный день, когда мы чувствуем себя Адамами, существует, но не следует забывать, что вслед за ним наступает ночь, когда в свои права вступает час молчания, час господства предвечного Хаоса. Это своего рода предупреждение адамистам, о которых говорит и следующее стихотворение Городецкого:

Впрочем, это предупреждение Городецкий мог отвергнуть, поскольку уже в своем манифесте, словно провидя упреки Брюсова, он заявлял, например: «Катастрофа символизма совершилась в тишине — хотя при поднятом занавесе. Ослепительные „венки сонетов“ засыпали сцену. Одна за другой кончали самоубийством мечты о мифе, о трагедии, о великом эпосе, о великой в простоте своей лирике. Из „слепительного да“ обратно выявлялось „непримиримое нет“. Символ стал талисманом, и обладающих им нашлось несметное количество. Смысл этой катастрофы был многозначителен. Значила она ни больше ни меньше как то, что символизм не был выразителем духа России — тот, по крайней мере, символизм, который был методом наших символистов. Ни „Дионис“ Вячеслава Иванова, ни „телеграфист“ Андрея Белого, ни пресловутая „тройка“ Блока не оказались имеющими общую с Россией меру»[28]. «Тишина» здесь — аналог «всемирного молчанья», а слепительное да и непримиримое нет — это отсылки к строкам Вяч. Иванова, когда Пифия произносит:

Возможно, здесь надо иметь в виду и стихотворение 1912 года из книги Городецкого, которую Брюсов знал и цитировал:

Земной поэт не отказывается от низкой повседневности не только потому, что в ней есть «простенькие чудеса», но еще и из-за звездного неба, тоже на первый взгляд простенького, но на самом деле осеняющего эту повседневность с проститутками, вином и окурками.

Может быть, будет не лишним сказать в заключение о судьбе того стихотворения Городецкого, на которое, по нашему мнению, реагировал Брюсова. В первой публикации это стихотворение об Адаме. Через год оно превратится в два — одно о себе, другое будет связано с Гумилевым, то есть с теми двумя авторами, которые не побоятся соотнести себя по крайней мере на какое-то время с адамизмом. Эти два стихотворения, кажется, никогда не перепечатывались.

Венок сонетов Брюсова «Роковой ряд» не раз становится предметом внимания современных исследователей. При публикации в собрании сочинений комментатор А. А. Козловский сообщал: «Брюсов умышленно зашифровал в печати имена лиц, которым посвящены отдельные сонеты. Учитывая это, мы не считаем себя вправе раскрывать их подлинные имена» (II, 458). Однако соблазн был слишком велик, чтобы не испробовать свои силы в раскрытии этого стихотворного «Дон-Жуанского списка» Брюсова.

Впервые, кажется, сделал это В. Э. Молодяков: «1. Е. А. Маслова (Краскова). 2. Н. А. Дарузес. 3. М. П. Ширяева. 4. Е. В. Бурова. 5. И. М. Брюсова. 6. А. А. Шестеркина. 7. Л. Н. Вилькина. 8. Н. И. Петровская. 9. Адресат не установлен. 10. Е. И. Образцова. 11. В. Ф. Коммиссаржевская. 12. Н. Г. Львова. 13. Е. А. Сырейщикова. 14. Адресат не установлен. 15 (заключительный). Адресат отсутствует. 16 (кода). А. Е. Адалис»[33]. В своей биографии Брюсова он назвал еще два имени — Л. Н. Столица и М. В. Вульфарт[34], добавив о второй: «Вне писем и мемуаров остались встречи с юной уроженкой Риги Марией Владимировной (Вульфовной) Вульфарт. Посвященный ей сонет „Рокового ряда“ единственный не озаглавлен именем героини: „Пребудешь ты неназванной, безвестной“»[35]. А. В. Лавров описал отношения Брюсова с тремя из героинь венка сонетов[36].

Однако соотнесение стихотворных текстов с другими брюсовскими документами наводит на дальнейшие раздумья, которыми нам хотелось бы поделиться.

Четвертый сонет цикла звучит так:

Напомним, что В. Э. Молодяков считает героиней его Элю (Елену Владимировну) Бурову, с которой у Брюсова, согласно его позднейшим записям, был мимолетный роман в 1896–1897 гг. Однако на самом деле, если обратиться к брюсовскому дневнику, дело было совсем не так.

Кратко фиксируя события (наряду с развернутыми записями в брюсовском дневнике есть и такая форма) под 21 октября 1895 г. Брюсов записывает: «Маня. Е. В.», и несколько далее помечает: «Схожусь с Еленой Влад., нашей гувернанткой»[37]. Это и есть та самая Эля Бурова, которая появляется в его записях, опубликованных В. Э. Молодяковым, и которую он полагает Юдифью из сонета. Однако все последующие события вовсе не похожи на стихотворные описания: 6 ноября у них состоялось свидание (видимо, в номерах или в отдельном кабинете ресторана), «но „роковая“ черта не была перейдена»[38]. В середине ноября она отказалась (или ей отказали) от места, 17 ноября было последнее свидание, с тем же результатом, что и первое. Общее резюме, в различных вариантах повторенное несколько раз: «Ни капли любви к Ел. Вл. (Эля)». Более они не встречались.

Примерим еще одну кандидатуру. Осенью 1896 г. в семье Брюсовых появляется новая гувернантка — Евгения Ильинична Павловская. Повторяется история Эли — через месяц ей отказывают от места, до апреля 1897 г. они с Брюсовым время от времени встречаются, потом она уезжает на Украину, где в 1898 г. умирает от чахотки[39]. В. Э. Молодяков не угадал ее в «дон-жуанском списке». Он прочитал в разделе «Серьезное»: «1896. Евгения I (Истомина <?>)»[40]. На самом деле в скобках написано: «Ильинишна». Но все равно обстоятельства не позволяют видеть в ней Юдифь — Брюсову она интересна как человек, понимающий поэзию, но не как женщина.

Зато сразу в двух разделах — «Случайные „связи“, приближения etc.» и «Mes amantes» находим кажущееся подходящим имя: Елена III (Коршунова).

Как Брюсов с нею познакомился, мы не знаем. 29 сентября 1896 г. в перечне событий он записывает: «С Леней всю ночь»[41], а вскоре после этого, 6 октября: «Кончено! кончено!

Черт возьми, я слишком позорно начинаю подражать Верлену: — только недавно проповедовал обновление, и теперь, теперь parallèlement 29 и вчера я „наслаждался любовью“ — о пошлое выражение! Смутно, горько, — в душе злоба.

Леня — портниха. Этого нужно было ждать.

Леля — Таля — Маня — Леня.

Вот он, полный ряд! и какая насмешка, что оба его края — вершина, небо и позор, грязь носят оба имена Елены! — а другая насмешка: любя Лелю, я проповедовал разврат, проводя грязные ночи с Леней, я проповедую чистоту, На!»[42].

Описывать весь этот роман, растянувшийся до мая 1897 года и плавно перетекший в ухаживание за будущей женой, которая стала Ладой следующего сонета «Рокового ряда», мы не станем, но кое-что отметим.

Надо признать, что далеко не все в «Юдифи» соответствует характеру отношений Брюсова с «Леней», как они описаны в дневнике, но главное здесь — неутолимость страсти, о чем говорится не раз. 26 ноября 1896: «Лена, покорная, томная, созданная для „восхитительных игр обессиленных страстей“»[43]. 18 декабря: «Я еще первый раз в жизни предаюсь так безумно наслаждениям Киприды. Меня интересуют мои ощущения — истома, ломота в костях, боль в позвоночнике. Любопытно, как себя чувствовал Антоний в день Перузийской битвы?»[44], и непосредственно за этим, но уже под другой датой — 20 декабря: «И опять вчера я был с Леной, и опять дышал атмосферой самой низменной любви. Лена любит меня только в моменты наслаждения, когда все неразвитые натуры любят своего или свою дружку. Лена видит во мне выгодного покровителя, но за мгновение до „последних содроганий“ (выраж<ение> Пушкина) она стонет и счастлива.

— Ах, Валька! что мне с тобой сделать! укушу тебя!

Это высший способ ласки и ласкательства по ее понятиям»[45].

Судя по набору всех обстоятельств, «Юдифь» обращена именно к памяти о Елене Коршуновой. Если мы не готовы этого признать, то, вероятно, следует считать, что сонет посвящен вымышленному роману (что на самом деле маловероятно), или какому-то мимолетному эпизоду со случайной встречной — скажем, во время поездки за границу в июне 1897 г.

В заключение приведем оставшийся в архиве Брюсова черновик письма к Елене — мы полагаем, что именно к этой самой Елене Коршуновой.

«Милая, хорошая Елена!

Пишу тебе, т. к. говорить с тобою [о том, о чем] я хочу — очень трудно. Ты, вероятно, давно уже замечала, как трудно мне быть с тобой искренним. Попробую сделать это в письме.

Я убежден, что тебе не могла не броситься в глаза недоговоренность, неопределенность наших отношений. Не раз уже ты начинала говорить со мною об этом, но каждый раз я отговаривался или своими занятьями, или нездоров<ьем>, хотя прекрасно знал, что верить этому невозможно. И я думаю, ты этому не веришь и понимаешь истинную причину неловкости и неискренности наших встреч: это зависит от того, что в моей душе нет любви, которой ты, быть может, ждала когда-то. М<ожет> б<ыть>, я сам дал тебе повод ждать ее, но за это время ты могла убедиться, что это не так. Именно для того, чтобы не было никаких недоразумений, я должен, наконец, сказать тебе прямо, что если я так и думал, я ошибался. Любви в моей душе нет и не было, — это должно сказать прямо и откровенно. Не буду оправдываться, — может быть, я и виноват перед тобой, но если ты вспомнишь условия, при кот<орых> началась наша близость, ты согласишься, что [все делалось только пот<ому>] вина моя не так уже велика. [Ты знала все — и, мне кажется, упрекать (если есть за что) — ты можешь только себя]. Итак, повторяю еще раз: я не люблю и не любил тебя. И ты знаешь, что я люблю другую. И это прямое признание должно повести к тому, чтобы уничтожить ту фальшь наших отношений, кот<орая> установилась за последние месяцы. [Дать тебе то, чего нет в моей душе, — я] Не требуй от меня любви, которой я не могу дать. А лгать и притворяться, как это было последнее время, я больше не в силах, не могу. Да ты понимае<шь>, что требовать этого — невозможно. Пусть между нами установятся простые, хорошие отношения.

Что же сказать тебе еще? Повторить, что я надеюсь на

[Но то, что лежит за пределами любви — <какое?>-то участие — заботливость — все это, [пока оста] сможет остаться в наших от<ношениях>].

И я глубоко надеюсь, что они сделаются лучше и искрен<нее>, чем были до сих пор.

Я глубоко надеюсь, что после этого письма в наших отношениях уничтожится фальшивость и установится та искренность, кот<орой> давно уже нет»[46].

В 1901 году Брюсов написал «Песенку», озаглавив ее «Девичья». Сама по себе эта стилизация нам не очень интересна, помимо несколько загадочной последней строфы:

Причем здесь Верея? Откуда она попала в стихотворение? Конечно, это могло быть чистой случайностью, для рифмы с легкой неточностью: Верею — люблю. Но, кажется, мы имеем все основания думать, что нет, не случайно. В том же самом году Брюсов пишет такое стихотворение:

Лето 1901 г. для Брюсова было непростым. С одной стороны, он внешне спокойно проводил его на даче в Петровском-Разумовском, чуть не ежедневно отправляясь в Москву для занятий в «Русском архиве», где был тогда секретарем. С другой — его обуревали переживания. На даче с ним и с постоянно наезжавшими родственниками была его жена, находившаяся на последних месяцах беременности, а в удалении, также уехав на лето с мужем и двумя детьми (а потом еще и с матерью), жила его пассия того времени, А. А. Шестеркина[47]. В конце мая она уже писала Брюсову: «Дорогой мой мальчик! Как много, — бесконечно много дней прошло с тех пор, как мы расстались! Мне это время кажется вечностью, и какая-то тоска и безнадежность охватывают, сжимают в тисках мою душу…»[48]. Они обменивались письмами «официальными», рассчитанными на возможность прочтения другими, и теми, которые Шестеркина называла «такими», то есть предельно интимными. Ее письма того времени Брюсов сохранил, его письма почти совсем неизвестны: то ли Шестеркина их не вернула, как «официальные», то ли из ревности уничтожила И. М. Брюсова, то ли случилось что-то еще — мы не знаем. Но и то, что сохранилось, позволяет представить себе картину происходившего. 24 июня, через месяц после страстного расставания, она сообщает Брюсову: «Со мной сегодня в ночь случилось несчастье, и теперь я лежу, истекая кровью. М. идет сейчас в поиски за доктором. Потеря крови — громадная, невероятная. Мальчик мой, сегодня ночью я упала с кровати — и от этого все и произошло… Я видела сон: Воля — на краю пропасти, — вот-вот упадет. Я вскрикнула, протянула к нему руки… и очнулась — на полу…»[49]

И 27 июня следует отчаянное письмо, которое имеет смысл процитировать в большом объеме:

Собственно говоря, на этом можно закончить цитирование писем, потому что все, являющееся основной топикой стихотворения, здесь уже есть. Сохранился черновик большого письма Брюсова, который мы опубликовали, где также есть эта же топика[51], сохранилось его письмо от 1 июля, где на конверте Шестеркина приписала: «Стихи», что может относиться как к стихотворению, помеченному «Июль 1901», которое сохранилось среди писем в архиве и было нами опубликовано[52], так и к «Подражанию Гейне».

А Верея в «Девичьей» теперь разгадывается просто: именно в Верее жили Шестеркины летом 1901 года[53].

Переписка В. Я. Брюсова не раз становилась предметом самого пристального внимания исследователей. Опубликованы большие ее комплексы, постоянно публикуются отдельные письма, еще неопубликованные регулярно используются в литературе как о Брюсове, так и о его литературном и бытовом окружении. В этой связи хочется поделиться некоторыми наблюдениями, которые никем, насколько мы знаем, не были сформулированы, но которые следует в той степени, в какой это окажется возможным, учитывать при публикации писем Брюсова и их интерпретации.

М. Л. Гаспаров, посвятивший специальную статью эпистолярному творчеству Брюсова, проницательно формулирует: «…письма Брюсова <…> в такой же мере раскрывают, в какой и скрывают его облик, его мысли и чувства. Поза Брюсова прочитывается в них однозначно и легко, но сложное и непрямое отношение высказанного к невысказанному, текста к „затексту“ и „подтексту“ остаются трудноуловимыми»[55]. Немногим ранее исследователь обсуждает общий план переписки Брюсова с близкой ему женщиной, А. А. Шестеркиной, летом 1901 года, и вот как его характеризует: «…когда „внешние“ дела не давят, личные отношения не дошли до необходимости объяснений, а поддерживать переписку почему-либо надо, тогда у Брюсова идет в ход еще один эпистолярный стиль — „болтовня“. <…> Бросается в глаза, что письма такого рода обращены преимущественно к женщинам. Самая большая серия опубликованного материала — это письма к Шестеркиной (лето 1901), почти беспредметные, писавшиеся только ради поддержания контакта: по-видимому, корреспонденты договорились описывать друг другу каждый свой день. Брюсов заполняет их потоком импрессионистических впечатлений, нарочито внешних и бессвязных»[56]. Эта характеристика безусловно верна, если исходить только из материала опубликованных писем этого времени. Однако более широкое рассмотрение эпистолярного контекста, как опубликованного, так и оставшегося неизданным, заставляет нас внести решительные коррективы как в констатации, так и в выводы.

Лето 1901 года в дневнике Брюсова отразилось двумя большими (по масштабу всего дневника) ретроспективными записями, которые датированы «Конец июня» и «Август». В издании 1927 г. они опубликованы с небольшими купюрами, но вместе с тем вполне адекватно, поэтому процитируем только существенное для нас здесь. В первой записи это общая характеристика названного времени: «Сл<уч>айно я давно ничего не записывал. Переезд на дачу, дачная уединенная жизнь, постоянные разъезды — и в результате всего белые страницы»[57]. Из следующей записи приведем только опущенные в печати три фразы, ее открывающие (все остальное опубликовано достаточно корректно, но никаких существенных событий не описывает): «Весь август прошел в болезни жены. У нас родилась мертвая девочка, и И. М. очень хворала. Я почти никого не видел и почти ничего не делал»[58].

В двух недавно вышедших биографиях Брюсова об этом лете говорится достаточно скупо. В книге Н. С. Ашукина и Р. Л. Щербакова мы вообще не находим никакой значимой для нас информации. В новейшей биографии, написанной В. Э. Молодяковым, читаем: «…лето 1901 года оказалось богато переживаниями личного характера <…> Фоном было семейное пребывание на даче в Петровском-Разумовском, откуда Валерий Яковлевич ездил в Москву для занятий в „Русском архиве“. Иоанна Матвеевна ждала первого ребенка, но в конце июля тот родился мертвым, и она долго болела. Младшая сестра Евгения вышла замуж за Б. В. Калюжного <…> С самой Анной Александровной <Шестеркиной> он не встречался: в „активную фазу“ их отношения вошли осенью того же года <…> но постепенно охладились с рождением у Шестеркиной в июне 1902 года дочери Нины. Брюсов был ее отцом <…> Слова об „искушении“ в письме к Бунину, видимо, относились к приезду в Петровское-Разумовское 24 июня младшей сестры Иоанны Матвеевны Марии Рунт, с которой Валерий Яковлевич „согрешил“»[59]. К этому ряду событий автор справедливо добавляет гибель Ивана Коневского 8 июля, а как самооценку интересующего нас времени столь же справедливо цитирует письмо к Бунину: «Моя жизнь за последние месяцы — безумие. Я вырываюсь из рук сумасшедших, чтобы бежать к бесноватым. Я прошел над всеми безднами духа, достигая до крайних пределов любви и страдания. Каждое чувство, каждая мысль мне мучительны теперь, но моему пути еще не конец»[60].

Мы, однако, должны внести некоторые хронологические коррективы в эти рассуждения. В опубликованных тем же В. Э. Молодяковым записях Брюсова «Мой „Дон-Жуанский список“» и «Mes amantes»[61] имя Шестеркиной значится под 1899–1902 (в первом списке) и под 1900–1903 (во втором) годами. Установить хронологические границы помогает обращение к автографу брюсовского дневника. В ноябре 1899 г. Брюсов записал: «Утешен на той среде был я лишь тем, что встретил г-жу Шестеркину, бывшую подругу Тали… Таля! да ведь это вся моя молодость, это 20 лет, это русские символисты»[62]. Близкие отношения Брюсова с Талей (Н. А. Дарузес) относятся ко второй половине 1893 и началу 1894 г., то есть впервые с Шестеркиной он встречался и заметил ее в то же самое время. К осени 1899 г. она уже была замужем за художником М. И. Шестеркиным и матерью двоих детей. В апреле 1900 г. Брюсов записывает и потом вычеркивает: «О Шестеркиной сюда не пишу, ибо эту тетрадь — несмотря на мои просьбы — читает Эда»[63], а в конце этого же года, подводя его итоги: «В частности, зима эта неудачна: она вся разделена между работой у Бартенева в „Русс<ком> Арх<иве>“ и свиданиями с Шестеркиной»[64]. Таким образом становится очевидно, что близкие отношения с А. А. Шестеркиной завязываются у Брюсова в 1900 году.

Летом 1901 года любовники разъехались: Брюсов с женой, находившейся на последних месяцах беременности, отправился на дачу в Петровско-Разумовское по Николаевской железной дороге, откуда почти каждый день приезжал в Москву для работы в редакции «Русского архива», Шестеркина же с мужем и детьми значительно дальше от Москвы — в Верею, куда надо было долго ехать на поезде, а затем на лошадях. Судя по всему, между ними было условлено, что Брюсов пишет, что бы то ни было, через день; на протяжении довольно долгого времени он систематически исполняет это обещание.

Значительная часть его писем того времени (хотя и не все) уже давно опубликована[65], и именно на их основании М. Л. Гаспаров вынес свое суждение. Однако если мы сопоставим их с ответными письмами Шестеркиной, становится очевидно, что дело обстояло не так просто, как кажется на первый взгляд. Прежде всего, письма эти явно делятся на два разряда: одни пишутся вполне официально, на «Вы» и, судя по всему, отправляются вместе с другими семейными письмами; другие же обращены к «Ты» и посылаются в Москву тайно (чаще всего их относит на почту сын). Особенный накал ситуация приобретает начиная с утреннего письма от 24 июня, когда она пишет карандашом, что подчеркивает спешность и сложность записки:

Для нас выясняется, что ситуация Брюсова была еще более сложная, чем казалось: не только жена вот-вот должна была разрешиться от бремени, но и находившаяся в Верее Шестеркина тоже была беременна от него, но случился выкидыш. И именно на этом фоне мы должны читать письмо Брюсова от 25 июня, которое процитируем отрывочно, однако стараясь не исказить его духа:

Как видим, письмо очень закрытое: нейтральные «хвораете», «нездоровья» совсем не совпадают с ощущениями откровенно страдающей Шестеркиной. И в следующем, также карандашном письме она делается еще более требовательной:

Брюсов написал ей ответ 30 июня, причем письмо начиналось выделенным в отдельный абзац словом «Болтовня» (С. 641–642), а на следующий день — сразу два. Одно — напечатанное: «И опять праздник. И опять синее небо. Но вся энергия работы, которой я жил недавно, вдруг покинула меня. Я не могу писать ничего, ни стиха, ни строчки; слова не вяжутся, мысли не повинуются. Упасть бы на траву и плакать. Вот одно, чего я хочу. Я силой заставляю себя сесть за стол, раскрываю бумагу, беру перо. Все плоско, все глупо, все ничтожно, и что сейчас пишу, и что намерен был, и что написано. Или умереть? Теперь бы, навсегда» (С. 642). Второе — не опубликованное и не датированное (помета Шестеркиной на конверте: «1/VII. Стихи»[68]):

Однако, как кажется, ни одно из названных и процитированных писем не могло вызвать отчаянного ответа Шестеркиной (также карандашом), который был написан 2–3 июля:

Ни в каких доселе известных письмах Брюсова нет слов о том, что он за эти дни усомнился в любви страдающей женщины, нет слов о «тех горьких минутах», да и вообще весь дух написанных в эти дни писем какой-то успокаивающий, направленный на то, чтобы заставить адресата поверить, что все происходящее не является катастрофой, что все наладится и образуется. Что же заставило Шестеркину впасть в отчаяние?

Здесь нам следует вспомнить фразу из первого опубликованного нами ее письма: «Милый, не пиши мне пока „таких“ писем…» Нам остается заподозрить, что Брюсов, равно как и Шестеркина, вел двойную корреспонденцию: писал «болтливые» письма, обращаясь исключительно на «Вы» (это прописная буква в опубликованном варианте, к сожалению, не сохранена), одним словом, изображал достаточно близкого знакомого, но никак не более того; с другой стороны, несоответствие этих «официальных» писем ответам Шестеркиной заставляет нас думать о каких-то несравненно более интимных письмах, которые не сохранились в основном корпусе.

По счастью, у нас есть возможность ознакомиться с одним из таких писем, как раз относящимся к интересующему нас временному промежутку. Оно хранится среди черновиков писем Брюсова к Шестеркиной, и на самом деле представляет собой черновик, а не то письмо, которое было отправлено, но и по нему вполне можно себе представить, каков был окончательный вариант и каковы были другие письма, написанные в этом ряду. Еще раз сошлемся на статью М. Л. Гаспарова: «Многие письма Брюсова не сохранились в окончательном беловом виде и восстанавливаются по черновикам. Черновики (иногда по нескольку) предшествовали у него почти всем сколько-нибудь важным письмам: если он и пишет Курсинскому, „даже не подумав заранее, что буду писать“ (14 июня 1895), то оказывается, что и этому письму предшествовал черновик. Как правило, это не черновики-конспекты, подлежащие беловому развертыванию, а готовые связные тексты, и при переработке в беловик их стилистические черты не сглаживались, а заострялись»[72]. Можно полагать, что такова же была и судьба длинного письма к Шестеркиной. Правоту суждений Гаспарова доказывают опубликованные С. И. Гиндиным письма из рабочих тетрадей Брюсова, т. е. черновики, которые иногда можно сопоставить с окончательным и отосланным адресату вариантом. Вряд ли в том случае, с которым столкнулись мы, появление окончательных редакций возможно: трудно поверить, что Шестеркина решилась хранить их. Насколько мы можем себе представить, она время от времени перечитывала письма Брюсова, а в одной из единиц хранения, их содержащих, находятся два конверта, запечатанных сургучными печатами с надписью:

«Мои личные бумаги.

В случае моей смерти прошу переслать их Валерию Яковлевичу Брюсову, не читая. Москва, 1-я Мещанская д. Баева»[73].

О судьбе Шестеркиной у нас сведений нет, и мы не знаем, действительно ли письма вернулись к Брюсову после ее смерти (последние ее письма датированы 1922 годом), но в любом случае очевидно, что она сохранила то, что полагала нужным. Остальное, скорее всего, было уничтожено.

Мы публикуем черновик по автографу: РГБ. Ф. 386. Карт. 73. Ед. хр. 14. Л. 4–8. В той же единице хранения л. 1–2 заняты черновиком письма к К. Д. Бальмонту от 4 или 5 июля 1899 г.[74], на л. 3 — черновик письма к Шестеркиной от 2 июля 1900 г. (окончательный вариант — с. 625–626), на л. 9 — черновики писем того же периода, но явно более поздних. В ломаных скобках — редакторские дополнения, в квадратных — вычеркнутое. Более сложные случаи авторской работы над текстом (в частности, второй слой правки, сделанный синим карандашом) отражены в примечаниях.

Вот этот сложный текст, написанный скорописью, со множеством сокращений.

На этом черновик обрывается. Но достаточно очевидно, что он и является тем письмом (письмами), на которое Шестеркина отвечает приведенным выше письмом от 2–3 июля. 4 июля она впервые после несчастья выходит из дому и относит на почту свой ответ. На этом эпизод, который мы дешифровывали (или решали ребус), почти заканчивается. Для полного завершения следует напомнить, что с 31 июля по 2 августа, т. е. чуть больше, чем через месяц после случившегося с Шестеркиной, у И. М. Брюсовой пришлось извлекать мертвый плод — девочку, Брюсов ассистировал врачу, потом были всякие иные передряги — и обо всем этом он подробно рассказывает в письмах к Шестеркиной.

Но, как кажется, изучение эпизода дает исследователям в очередной раз почувствовать, что письма Брюсова, как и другие его тексты, невозможно читать однонаправлено, веря каждому слову. В данном случае перед нами оказывается крайний вариант: Брюсов ведет двойную переписку, причем для ее «потайной» части (или, по крайней мере, отдельных ее фрагментов) первоначально работает в черновиках. Это доводит необходимость в интерпретации до высочайшей степени. Исследователь оказывается в такой ситуации, когда уловления простого, открытого смысла становится явно недостаточно, он должен вовлекать в поле своего зрения максимально возможное количество доступных источников, учитывая всякого рода привходящие обстоятельства личной (а часто и интимной) жизни как самого поэта, так и окружающих его людей. Текстологические разыскания ведут к бесконечно уточняемой биографии, неразрывно связанной с творчеством.

Как хорошо известно, переписка В. Я. Брюсова с К. Д. Бальмонтом была опубликована А. А. Ниновым и Р. Л. Щербаковым в одном из брюсовских томов «Литературного наследства»[107]. Вместе с тем во вступительной статье к данной публикации читаем: «Письма Брюсова к Бальмонту не сохранились, так как личный архив Бальмонта за рубежом оказался утерянным и, по-видимому, погиб безвозвратно. От этих писем, которых должно было быть не менее ста, в личном архиве Бальмонта осталась небольшая пачка черновиков. <…> Всего таких черновиков сохранилось более двадцати»[108].

В текстологической преамбуле читаем также: «В архиве Брюсова остались черновики его писем к Бальмонту — основная их часть на отдельных листах (наиболее законченные по тексту); некоторые письма были вписаны Брюсовым в его дневники 1890-х годов. <…> В черновиках брюсовских писем к Бальмонту, сохранившихся в ГБЛ, адресат иногда не указан; поэтому, кроме основной стопки черновиков, явно обращенных к Бальмонту (Ф. 386, 69.26), несколько писем без личного обращения и адреса оказались по ошибке среди писем Брюсова к Курсинскому и Самыгину»[109] …

Из этого понятно, что разыскания среди черновиков брюсовских писем к разным людям могут привести к новым находкам. Одну из таких находок мы предлагаем вниманию читателей.

Отношения В. Я. Брюсова с А. А. Шестеркиной достаточно хорошо известны[110]. Вместе с тем их переписка таит немалое количество загадок, поэтому следует несколько отвлечься и сказать несколько слов по ее поводу.

Познакомились они совсем молодыми. В ноябре 1899 года Брюсов записал в дневнике: «Утешен на той среде был я лишь тем, что встретил г-жу Шестеркину, бывшую подругу Тали… Таля! да ведь это вся моя молодость, это 20 лет, это русские символисты»[111].

Близкие отношения Брюсова с Талей (Н. А. Дарузес) относятся ко второй половине 1893-го и началу 1894 года, то есть впервые с Шестеркиной он встретился и запомнил ее с того самого времени. К осени 1899 года она уже была замужем за художником М. И. Шестеркиным и матерью двоих детей, тем не менее роман начался и развивался довольно быстро. Уже в апреле 1900 года Брюсов записывает и потом вычеркивает: «О Шестеркиной сюда не пишу, ибо эту тетрадь — несмотря на мои просьбы — читает Эда»[112]. Летом 1900-го Брюсов писал ей обширные письма из Ревеля, где он проводил лето. Однако внимательному читателю сохранившихся писем следует учитывать, что Брюсов писал ей в двух вариантах: довольно хорошо сохранившемся «официальном», именуя ее исключительно на Вы и соблюдая все формы эпистолярной учтивости, и неофициальном — пылко-страстном и чрезвычайно откровенном. Однако этот «откровенный» вариант остается практически неизвестным. Единственное, что мы в настоящий момент знаем, — черновик большого письма от 24–30 июня 1901 года, тех дней, когда Шестеркина потеряла их общего ребенка, и еще два фрагмента недатированных черновиков[113].

Разбирая оставшиеся после смерти Брюсова бумаги, его вдова не всегда была достаточно внимательна, и к этим сохранившимся черновым наброскам присоединила еще один листок, пометив на нем карандашом: «Шестеркиной. 1900». Ее атрибуции последовали и сотрудники архива: обрабатывая фонд, они присоединили этот листок к сохранившимся черновикам писем к Шестеркиной (или, возможно, все записи по воле вдовы лежали вместе)[114]. Между тем даже при первом рассмотрении понятно, что это письмо к названному адресату отношения не имеет. Упоминаемые в первой же строке «Баньки» — имение, где жил С. А. Поляков; с ним Шестеркина была знакома, однако трудно себе представить, чтобы она там у него гостила. Слова Г. Г. Бахмана «обострившаяся гениальность» и «это выше Лермонтова», упомянутые Брюсовым стихи адресата также никак не могут быть отнесены к Шестеркиной. Более внимательное чтение показывает, что этот адресат — несомненно К. Д. Бальмонт, а время написания письма — отнюдь не 1900 год, а 1899-й. Именно в этом году, под расплывчато обозначенной датой «Июль — август» Брюсов записывает:

На основании этой записи и письма Полякова к Брюсову от 29 июня 1899 года публикуемое далее письмо следует отнести к 4–5 июля: 30 июня Бальмонт должен был зайти к Брюсову, затем следуют описанные дни, из которых понятно, что в Баньки Бальмонт уехал 3 июля. Письмо явно написано в самые первые дни после этого.

Отметим также, что весьма существенно в письме упоминание о том, что читавшиеся Бальмонтом стихи полны «истинного содержания, т. к. философии». Это делает более убедительными наши соображения относительно сборника «Книга раздумий» (СПб., 1899) как поворотного этапа развития русского символизма, когда на смену открытой эпатажности приходит философское углубление[116].

К сожалению, как и многие черновики писем Брюсова, это письмо написано мучительно небрежно: начинаясь более или менее внятно, так что можно даже разобрать зачеркнутое, постепенно оно превращается почти в полную невнятицу. После фразы «Я пристыжен еще больше», вообще говоря, следовало бы поставить одно сплошное «<нрзб>», однако мы сохраняем то, что хоть как-то удалось разобрать — в надежде, что кому-либо придет в голову, что это может означать.

Вот этот текст:

При всей широте своих европейских странствий Вячеслав Иванов неизменно возвращался в Италию. Впервые он приехал туда весною 1892 года, чтобы прожить несколько лет, потом, после перерыва, бывал в 1910 и 1913, окончательно поселившись, уже до самого конца жизни, в 1924-м. О позднем его пребывании написано очень много[119], хотя тема явно и не исчерпана. Гораздо менее известно о жизни в Италии раннего времени, обозначенного в заглавии.

Всего за 9 лет, описываемых нами, в разных уголках страны он пробыл около пяти лет. Приводим ранний итинерарий, насколько он восстанавливается по доступным ныне материалам. Весной 1892 г. Иванов с первой семьей через юг Франции приезжает в Италию, где проезжает Геную и Рим, потом направляется в Неаполь, на Сицилию, а к концу сентября возвращается в Рим. Там Ивановы (с кратковременными выездами в недалекие города) живут до лета 1894 г., когда через Ассизи, Перуджу, Сиену и Пизу перебираются во Флоренцию. В самом начале 1895 г., оставив во Флоренции семью, Иванов до начала апреля живет в Риме, потом ненадолго возвращается во Флоренцию, объясняется с женой относительно начавшегося романа с Л. Д. Зиновьевой-Аннибал (тогда еще Шварсалон) и вместе с первой семьей в начале мая 1895 г. на два с половиной года расстается с Италией. Сперва он через Мюнхен и Берлин отправляется в Россию, затем возвращается в Берлин и после долгих эпистолярных пререканий с Зиновьевой-Аннибал переезжает к ней в Париж. Оттуда еще раз — осенью и зимой 1896/1897 — он ездит в Берлин и в Россию. Весной 1896 г. в Париже рождается дочь, Лидия Вячеславовна. Летом 1896 г. все семейство живет в швейцарских Альпах, потом в разных городах Франции и Швейцарии.

Возвращается Иванов в Италию вместе во всей семьей в октябре 1897 г. и поселяется в Аренцано, недалеко от Генуи, где проводит больше года (с довольно длительным выездом летом 1898 г. в Россию). В самом конце 1898 или самом начале 1899 г. перебирается в Неаполь, но вскоре (в марте 1899) едет оттуда в Россию. В июле 1899 г. через Венецию и Ливорно Иванов с Зиновьевой-Аннибал (обвенчавшись в Ливорно) ненадолго возвращаются в Неаполь, ликвидируют там хозяйство и едут в Англию, потом в Швейцарию. В марте 1901 г. проезжают на поезде всю страну (с краткой остановкой в Риме), направляясь из Женевы в Бриндизи, а оттуда в Грецию.

Вот схема их путешествий и оседлой жизни. Однако, пожалуй, важнее было бы составить нечто вроде биографо-топографического очерка, где географические, исторические, культурные реалии итальянских странствий оказались бы связаны с событиями как внешней, так и духовной биографии поэта. Не случайно он так напряженно осмысляет в стихах, связанных с Колизеем[120], свою встречу с Лидией Дмитриевной; и такие примеры могут быть умножены[121]. Однако для сколько-нибудь полного воссоздания этой картины необходимо сперва составить свод источников, из которых можно было бы почерпнуть сведения такого рода. Здесь мы предполагаем сделать первичный обзор подобных данных и представить некоторые новые документы, позволяющие в какой-то степени реконструировать его переживания.

Постепенное втягивание Иванова в итальянскую жизнь описано в дневниковых записях, постепенно переходящих в очерки, прагматику которых довольно трудно в точности определить. Эти тексты, описывающие впечатления 1892 года, с наибольшей полнотой были опубликованы в приложениях к переписке Иванова с И. М. Гревсом. В самих этих письмах есть несколько описаний итальянского Юга, Рима 1892 года, которые образцово откомментированы публикаторами. Встреча с Л. Д. Зиновьевой-Аннибал (точнее, еще Шварсалон) на фоне римского лета 1894 года описана в письмах Иванова к первой жене, опубликованных практически одновременно В. В. Саповым и (в несколько бóльших фрагментах) М. Вахтелем и автором данного сообщения в сопроводительных материалах к переписке Иванова и Зиновьевой-Аннибал[122], а без нее этот фон воссоздает переписка с Гревсом более раннего времени[123]. Пожалуй, здесь стоит отметить, что упомянутые ранее стихотворения, связанные с Колизеем, воспроизводят ситуацию не «объяснения, окончательного разговора» влюбленных[124], как то пояснялось ранее, а самый первый момент их грядущего сближения: 4/16 июля 1894 г. они были поздним вечером в Колизее, и Иванов возложил там на голову своей недавней знакомой венок из плюща. Почти ровно год спустя она напоминала Иванову: «Помнишь нашу прогулку между днем и вечером по Forum, помнишь нишу в Колизее, и твои стихи, и сумерки. Я помню, как в душе моей точно растворялся весь мир, и всё громадное прошлое человечество точно отражалось во мне, когда мы шли, прижавшись друг к другу, и ты говорил о своих античн<ых> трагедиях. Развалины оживали, сердце расширялось бесконечно, и всё существо вырывалось из одиночества, сливаясь в любви другого существа и в ощущении всего мира настоящего и прошлого»[125].

Новых свидетельств этого рода нам обнаружить не удалось, однако существует документ, который, возможно, будет небесполезным для реконструкции атмосферы, в которой существовали русские молодые ученые во время своих занятий в Италии. Текст относится к более раннему времени и к совсем другому человеку, но, кажется, вполне выразительно рисует одну из тех возможностей научного общения, которые возникали в Италии. 5 октября / 23 сентября 1890 г. из Венеции первый муж Зиновьевой-Аннибал К. С. Шварсалон писал тестю, Д. В. Зиновьеву:

Как хорошо известно, с Ковалевским Иванов довольно близко общался позднее — во время чтения лекций в Парижской Высшей школе общественных наук весной и летом 1903 года, так что подобная цитата из письма представляется вдвойне уместной.

Переезд Ивановых из Рима во Флоренцию и первые его флорентинские впечатления описаны в послании к Гревсу от 23 августа 1894 г., а встречи с Зиновьевой-Аннибал — в ее дневнике того времени, выдержки из которого опубликованы как приложение к переписке. Однако сейчас у нас есть возможность несколько расширить круг источников. В начале сентября 1894 г. Зиновьева-Аннибал приехала учиться пению в Пезаро, однако продлилось это недолго. Уже 30 сентября она перебирается во Флоренцию, где Иванов уже нашел ей жилье. Официальный предлог — все то же обучение пению, которое осложнилось в Пезаро, но, судя по всему, ее значительно больше привлекало общение с Ивановым. Однако дети оставались в Пезаро, и за ними следили две «девушки» Зиновьевой-Аннибал — Дуня и Анюта, то есть Евдокия Семеновна Строганова и Анна Николаевна Шустова.

Первое письмо Зиновьева-Аннибал отправила им лишь 10 октября, и из всех оправданий по этому поводу очевидно, что главной причиной такой задержки был именно Иванов. Судите сами:

Следующее письмо было написано через день, 12 октября:

Последняя просьба имела под собой все те же основания — внимание Иванова. 16 октября Зиновьева-Аннибал писала в Пезаро:

И наконец, в последнем, недатированном письме находим еще одно существенное известие:

С Флоренцией связано и то, что в переписке супругов впоследствии именовалось «Фьезоле»: договоренность о том, чтобы, сохраняя внутреннюю близость, уметь жить в долгой разлуке, посвящая себя тому или иному труду (ученому для Иванова, пению — для Зиновьевой-Аннибал).

Во многом решающий для дальнейшей жизни Иванова этап — начало близких отношений с Зиновьевой-Аннибал, — относящийся к первым месяцам 1895 года, когда Иванов жил в Риме, а Зиновьева-Аннибал приехала туда на несколько дней, хорошо отразился как в переписке супругов, так и в письмах к Гревсу. Не известен в подробностях, но вполне ясен по сути и духу заключительный для периода пребывания в Италии в 1892–1895 эпизод, когда, вернувшись из Рима во Флоренцию, Иванов признается первой жене в том, что любит другую, разъезжается с нею, а потом, в мае, уезжает (все-таки вместе с женой и дочерью) из Италии, покидая эту страну на два с лишним года.

Поводом для переселения в Аренцано в 1897 г. послужили обстоятельства отношений Зиновьевой-Аннибал со своим первым мужем. Если Иванов очень быстро развелся с первой женой, то Зиновьева-Аннибал всего лишь получила отдельный от мужа вид на жительство, и только после начала совместной (конечно, с частыми расставаниями) жизни с Ивановым затеяла дело о разводе, при этом вовсе не собираясь признаваться в супружеской неверности, а желая возложить всю вину на мужа. С середине октября 1897 г. она писала отцу:

На самом деле к этому времени уже и место было найдено, и новая, еще официально не созданная семья уже там жила. Как мы уже говорили выше, это было небольшое местечко под Генуей — Аренцано. В первые дни после переселения Зиновьева-Аннибал так описывала его матери:

О пребывании Ивановых в Аренцано мы знаем очень мало, поскольку между собою они, естественно, не переписывались, а внешняя корреспонденция была затруднена. Чтобы не выдать своего убежища, они получали ее через женевский адрес отца Зиновьевой-Аннибал, чем он был недоволен, почему количество писем и сократилось очень резко. Правда, в Римском архиве Иванова сохранился довольно большой дневник Зиновьевой-Аннибал этого времени, но он требует освоения и осмысления.

Столь же мало мы знаем о пребывании недалеко от Неаполя по адресу: Villa Faraone, Resina, Napoli. Но сам Иванов там находится сравнительно недолгое время, жили преимущественно дети — сперва с матерью, потом с «девушками», летом 1899 года туда приехала М. М. Замятнина. К этому времени относится любопытное письмо Иванова к старшим детям, которое частично процитируем, поскольку оно в какой-то степени отражает практический опыт самого Иванова по знакомству с окрестностями Неаполя. Написано письмо на православную Пасху 1899 года:

Любопытен может быть и детский взгляд на неаполитанскую жизнь, представленный в небольшом дневничке С. К. Шварсалона, который он вел летом 1899 года на французском языке, но это все-таки относится к тем подробностям, которые здесь можно обойти.

В марте этого же 1899 года успешно заканчивается процесс о разводе Зиновьевой-Аннибал и тут же начинается новая тревога: как официально заключить новый брак (Иванову он был официально запрещен) и как крестить младшую дочку Лидию, которой было уже почти три года. До этого она могла быть записана в метрике дочерью или К. С. Шварсалона, или же — дочерью Зиновьевой-Аннибал от неизвестного отца, что, понятно, никак Ивановых не устраивало.

Выполнение первой части задания было сопряжено с различными трудностями. Сперва нужно было получить заграничный паспорт, в котором бы не значилось, что Иванову запрещен новый брак. Обошлось это, судя по всему, в гигантскую сумму — 500 рублей. Потом они стали искать священника, который бы посмотрел сквозь пальцы на формальности. Сперва им обещал помощь греческий священник в Лейпциге, потом — и тут мы снова вместе с супругами возвращаемся в Италию — они планировали обвенчаться в греческой церкви в Венеции. 14 июля Зиновьева-Аннибал писала отцу:

Но по более внимательном рассмотрении документов консул затребовал разрешение на венчание, которого у них, естественно, не было. Лишь 1 августа из Неаполя она могла сообщить:

А Лидию крестили еще через полтора года, в Мюнхене, о чем Иванов извещал Замятнину:

Завершить этот небольшой обзор мы бы хотели фрагментами писем, уже бывших в печати, но, тем не менее, очень выразительно рисующих отношения Ивановых ко всему тому, что связывало их в эти ранние годы с Италией. В марте 1901 г. они из Женевы отправились в Грецию, избрав маршрут не через Марсель с короткой остановкой в Неаполе, как впоследствии возвращались, а решили плыть наиболее коротким путем, из Бриндизи. И с дороги Зиновьева-Аннибал писала Замятниной: «Мы остановились не только в той же гостинице, но в той же комнате, что и 6 лет тому назад. Мы были бесконечно счастливы, но вчера Вяч. на концерте Палестрины (где мы стояли) сломился и громко разрыдался, потом весь вечер рыдал дома, отказываясь от Греции, настаивая на том, чтобы ехать домой, желая лишь отречения в жизни. <…> Пришлось отложить ночной выезд: он был совсем болен. Едем завтра утром прямо в Бриндизи, не заезжая в Пестум. <…> Рим занимал и душу и тело до такого утомления, что становилось абсолютно невозможно не то что сесть за письмо, но связать логично две мысли»[137].

Рим, Флоренция, Фьезоле, Италия вообще отныне надолго становятся для Ивановых символом их трагической и счастливой встречи, совместных замыслов и свершений, жизненных неудач и в конце концов единственно верно найденного пути.

Внешняя сторона итальянских пребываний В. И. Иванова в настоящее время изучена основательно, хотя и не исчерпывающе[138]. Первое из них, с 1892 по 1901 г. (с большими перерывами), документировано довольно хорошо[139]. Второе, летом и осенью 1910 г., известно фактически по одному, хотя и весьма развернутому, письму самого Иванова[140]. Менее всего документировано пребывание третье, с конца 1912 по август 1913 г., когда все с семейство Ивановых жило в Риме. Зато последние 25 лет жизни, проведенные в Италии, хорошо известны. Хотя публикации из Римского архива все время приоткрывают какие-то новые обстоятельства этого пребывания, все же главные вехи жизни Иванова этого времени вполне ясны как по воспоминаниям детей, так и по опубликованным материалам.

Список итальянских городов, где поэт побывал, велик, однако каждый из этих городов по-разному повлиял на его судьбу. Первенство здесь, конечно, принадлежит Риму, где Иванов подолгу жил на протяжении всех лет, проведенных в Италии. Но по справедливости второе место должно быть отведено Флоренции, где он провел не так много времени, но роль которой как в его собственной судьбе, так и в судьбе близких ему людей оказалась чрезвычайно значимой.

Хронология его флорентийской жизни восстанавливается с достаточной полнотой. Он с первой семьей приезжает в город около 20 августа 1894 г.[141] из Рима через Ассизи, Перуджу, Сиену и Пизу, где живет сначала по адресу Via dei Pucci 13, впоследствии — via degli Alfani 49. 10 января 1895 г. Иванов один, без жены и дочери, перебирается в Рим и возвращается во Флоренцию в начале апреля нового стиля. Там происходит объяснение по поводу начавшейся в Риме близости с Л. Д. Шварсалон, и 5 мая он вместе с семьей уезжает, проведя, таким образом, во Флоренции общим счетом около пяти месяцев. Второй визит состоялся осенью 1898 г., когда Иванов со второй женой, оставив детей в Аренцано под Генуей, путешествовали по Италии и, как отмечено в неопубликованном дневнике Л. Д.[142], заезжали во Флоренцию. Долгим этот визит быть не мог, равно как и третий, продлившийся несколько дней в августе 1910 года: приехал Иванов во вторник 13-го во второй половине дня, на следующий день вечером к нему присоединилась падчерица В. К. Шварсалон, а уже 17-го они вместе отправились в Рим.

Его вторая жена, Л. Д. Шварсалон (именно эту фамилию она тогда носила), была связана с Флоренцией более длительным пребыванием. Зимой 1889/1890 года она с первым мужем жила там довольно продолжительное время, однако мы почти ничего об этом не знаем. Около 22 августа 1894 г. она приезжает с тремя детьми и двумя «девушками», А. Н. Шустовой (Анютой) и Е. С. Строгановой (Дуней), в Пезаро, намереваясь учиться пению. Вскорости у нее завязывается интенсивная переписка с уже жившим во Флоренции Ивановым. В конце сентября ее учительница уезжает на месяц во Флоренцию, и Шварсалон, попросив Иванова найти ей комнату, следует за ней. 30 сентября она переезжает из Пезаро во Флоренцию, где живет по адресу Viale Margherita 36. Дети временно остаются в Пезаро и воссоединяются с матерью, видимо, только в середине ноября. 11 марта 1895 г. Л. Д. в полночь приезжает в Рим, где проходит их с Ивановым «трехдневный брак»[143]. 15 марта она возвращается во Флоренцию, где уже безвыездно, насколько мы знаем, живет до 18 мая. Вечером этого числа происходит землетрясение, и на следующий день Л. Д. с детьми и матерью уезжает из города.

По первой видимости, наше утверждение о высокой значимости Флоренции в жизни Иванова не подтверждается его собственным главным свидетельством: в «Автобиографическом письме» имя города ни разу не упоминается. Однако тому есть достаточно очевидное объяснение. Сам же Иванов в конце письма говорил: «…я не упоминаю некоторых важнейших для меня и дорогих имен <…> потому, что они связаны с внутренними событиями, говорить о которых здесь не место…»[144]. Речь, конечно, должна идти не только об именах, но и о тех подробностях, которые казались Иванову неуместными для оглашения. Флоренция отсутствует в «Автобиографическом письме» именно потому, что разговор о ней увел бы весь текст в ту сторону, которая Иванову в тот момент и для той цели была не нужна.

Прежде всего, это связано с тем, что Флоренция представляла для Иванова в первую очередь эпоху Возрождения, а не античность, главную сферу его научных интересов. Если в Риме он прежде всего «посещал германский Археологический институт, участвовал вместе с его питомцами („ragazzi Capitolini“) в обходах древностей, думал только о филологии и археологии и медленно перерабатывал заново, углублял и расширял свою диссертацию…»[145], то Флоренция для него — «город, который снова в такой сильной степени возбудил мою историческую фантазию и мое художественное чувство»[146], город Данте и Микеланджело.

Однако не менее, а то и более существенным для него было то нарастающее чувство, которое постепенно завладевало его душой. Собственных его свидетельств того времени мы не знаем. В письме к И. М. Гревсу от 6 ноября читаем: «О себе не могу сказать ничего определенного»[147]. Потому приходится реконструировать его душевный строй того времени на основании свидетельств Л. Д. Шварсалон, свидетельств часто ненадежных, но единственных.

Уже по летней встрече в Риме она поняла, что они с Ивановым чрезвычайно друг другу понравились, а общее ее душевное состояние требовало немедленной и сильной любви, которая заставила бы забыть расставание с мужем, выматывающие посещения казенных инстанций, общение с юристами, неуверенность в собственном положении и пр.[148] Упования на творчество, видимо, сами по себе, вне одобрения от других, не оправдывались. И сохранившийся дневник, и письма показывают это состояние с предельной отчетливостью.

Еще 19 марта 1894 г. Л. Д. писала своей приятельнице А. Д. Четверухиной: «Что же касается меня, то все, что Вы писали о моей силе, о моем умении довольствоваться идеальною любовью, Боже, какою насмешкою казались мне эти речи при теперешнем моем настроении. Любви хочу я, ласки, тепла. Хочу быть первою для другого, который будет первым мне. Всё, всё брошу ради этой ласки и любви. Хочу прижаться к человеку и сказать: сними с меня тоску, эту безумную, гложущую тоску, которая терзает меня день и ночь. Хочу защиты его, хочу умереть, положив голову ему на плечо и заглянув в его глаза. Хочу отдать свободу, музыку, свой роман, всякое поползновение к тщеславию. Хочу быть невидной, тихой, глупой, скромной, хочу носить и кормить маленьких, глупеньких деток, хочу быть любимой, быть любимой. Всё, всё за одно слово любви, за один взгляд»[149].

В первой же флорентийской дневниковой записи читаем: «Красота, искусство, спокойствие души в настоящем; слава, быть может, жизнь и опять-таки красота и искусство в близком будущем. Чего мне надо еще?» (Переписка. I, 93), но чуть далее: «Чего мне надо? Чего мне надо? Любви, ласки. Мне надо человека сильного, прекрасного душою, умного, доброго; мне надо, чтобы он любил меня, чтобы я могла быть ему первою и единственною, и тогда я желала бы только хоть изредка в тяжелую минуту прийти к нему и положить голову на его плечо, прижаться к нему и спрятаться от жизни и… отдохнуть тихо, молча и с любовью. Безумная, ненасытная душа человеческая. Не надо мне славы, не надо свободы. Любви хочу я, любви» (Переписка, I, 94). Стоит обратить внимание на почти буквальное повторение тех же формул, которые мы слышали ранее. Пребывание во Флоренции оживляет мечтания, уже долгое время владевшие душой. 26 сентября следует запись о переживаемом приступе отчаяния, потом следующие одна за другой записи от 6–8 октября фиксируют явную влюбленность Иванова, создающееся у Л. Д. ощущение власти над ним, которую она не решается пустить в ход, поскольку чувствует не полную уверенность в своих силах.

Очень характерно, что уже так рано в жизненные обстоятельства вмешивается искусство. В свой день рождения, 6 октября, Л. Д. встречается с Ивановым у себя дома и на следующий день записывает: «Мы читали роман. Сцены были хороши, я это чувствовала, и он тоже» (Переписка, I, 99). Мы не знаем, тот ли это роман, который потом долго, до самой смерти Л. Д. фигурирует под названием «Пламенники», но некоторые образцы претворения реальной действительности в квази-художественную форму также находим в дневнике. Судя по записям в том же дневнике и в публикуемых далее письмах, Иванову роман очень нравился, что придавало новые силы молодой женщине. Ее настроение того времени выразительно рисуют несколько писем, отправленных в Пезаро оставленным там «девушкам». Частично эти письма уже публиковались, однако имеет смысл привести их полностью.

На следующий день после этого письма Иванов с Л. Д. отправляются (уже не в первый раз) в парк Кашине, где происходит очередная любовная сцена, выразительно описанная в дневнике. Вообще настроения дневника и публикуемых писем оказываются чрезвычайно близки, что явственно демонстрирует подлинность фиксируемых чувств, хотя подробности бывают и различны. Так, в письме говорится о том, что Иванов читает роман Л. Д., а в дневнике — о чтении Пушкина и связанных с этим беседах.

Понятно, что после таких событий Л. Д. должна была продлить пребывание во Флоренции рядом с Ивановыми. Из этого исходит третье сохранившееся письмо в Пезаро, написанное в волнении и после размышлений.

Видимо, в ближайшие дни после этого письма последовало и следующее, не датированное.

Нам трудно сказать, когда именно произошло воссоединение семьи под флорентийской крышей, — видимо, в первых числах ноября: краткий отчет об этом дан Л. Д. в письме к отцу от 24 октября / 6 ноября. Тогда же к ней присоединилась и мать. Но, судя по записям середины ноября, семейственные интересы оставались у Л. Д. явно на втором плане. Особенно, конечно, существен рассказ о признании Иванова в любви к ней и своем ответе: «Я отказалась от его чувства, я не хотела взять его, потому что оно недостаточно широко, сильно, величественно, лучезарно» (Переписка, I, 111).

После этого наступает некоторый перерыв в наших знаниях о жизни Иванова и Шварсалон: с середины ноября 1894 и до начала 1895 года ни писем, ни дневниковых записей не сохранилось. Но, как кажется, интонация, да и в известном смысле содержание, первого из известных нам римских писем Иванова заставляет предполагать, что его одиночный побег из Флоренции был попыткой все же сохранить семью. Начинает он его в тоне несколько ироническом, но в постскриптуме говорит: «…я напишу Вам, если совершится во мне или со мною что-нибудь важное и решительное…» (Переписка, I, 118).

Это «важное и решительное», несомненно, относится к сфере личных переживаний, и дожидаться разрешения пришлось почти две недели, после чего судьба их определилась. Несмотря на то, что произошло это в Риме, именно Флоренция воспринималась как неизбежная и необходимая прелюдия к совершившемуся. Это ощущение осталось у Ивановых на всю совместную жизнь. «Идеал Фьезоле», то есть «работать и любить издали» (Переписка, I, 480), существовал у них всю жизнь, проходившую раздельно. Флорентийский сон Л. Д. про судьбу Труда и Творчества также вспоминается в письмах, а места города, где они «ходили в Боболи, в Кашине, ссорились по Lungarno, трусили кошек на Independenza, сидели на скамеечке у Бастионов» (Переписка, I, 299), не просто остались в памяти, но и сделались символическими.

С предельной ясностью это подтверждается итальянским пребыванием Иванова и В. К. Шварсалон летом и осенью 1910 года. Они практически все сравнительно долгое время проводят в Риме, но встреча происходит во Флоренции. Вот как Иванов вспоминает ее главные моменты: «Сначала пошли в капеллу Медичи, где скульптуры М. Анджело, его „Ночь“. Потом в palazzo Riccardi, где она еще не была: я показал ей фрески Беноццо Гоццоли, и она была ими счастлива. Потом мы завтракали, ели мороженое, пошли на Ponte Vecchio и выбрали ожерельице из маленьких жемчужинок. Потом взяли веттуру и поехали на Viale dei Colli, а оттуда в Cascine. На нашем историческом местечке в конце Кашин было хорошо при луне, которая светила ясно через большие деревья над памятной скамеечкой и далеко серебрила Арно; было тепло, и таинственно-живо, и тосковало сердце. Наконец мы приехали в одну тратторию у Maria Novella и весело ужинали. В пятницу мы были в S. Miniato (см. „Кормчие Звезды“ — „То был не сон…“) и во Фиезоле (ibid., „Тризна Диониса“), в руинах театра»[157]. Капелла Медичи, Кашине, Фьезоле уже встречались нам в цитированных документах, Viale dei Colli находится совсем рядом с садами Боболи и Бастионами, упоминаемыми Л. Д. Таким образом, краткое флорентийское пребывание 1910 года было своеобразным посвящением в новую жизнь двух людей, которой суждено было начаться после римского пребывания.

17 октября 1907 года в имении Загорье неподалеку от знаменитого местечка Любавичи скончалась Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал. Болезнь была внезапной и очень скоротечной. Еще 9 октября она пешком ходила в Любавичи, что было не так уж близко, на следующий день «себя чувствовала хорошо, настроенье было, если не ошибаюсь, светлое, веселое»[158], но в ночь с 10 на 11 октября началась болезнь. 11 октября был приглашен доктор из Любавичей, который и пользовал ее до самой кончины.

Документ, который мы публикуем, был составлен этим самым доктором, о котором мы имеем только самые общие данные, — Шур Григорий Исидорович, вольнопрактикующий врач[159]. Вот как описывала его Вера Шварсалон: «Я ожидала любавического типа еврея с большой окладистой бородой, но он очень напомнил мне женевского типа студента-еврея, но чистого, опрятного» (С. 251). Судя по ее записям, он имел хорошую репутацию, отчасти основанную на полученном за границей образовании. Она писала: «…отвезла доктора, кот<орый> мне рассказывал, где учился (в Берлине), и проекты на будущее поехать „pour Paris“» (С. 252). Следует отметить, что для него это были тяжелые дни, так как в округе распространилась эпидемия дифтерита, с которой ему приходилось бороться почти в одиночестве. «В извиненье ему можно сказать, что он был так измучен эпидемией в Любавичах, кот<орая> все расширялась, и где он был один, т. к. о земском докторе даже не говорили, такую он имел дурную репутацию» (С. 255). Возможно, ему следовало бы попросить помощи, к которой прибегли только в самую последнюю минуту, когда уже вряд ли можно было чем-либо помочь: «Маме все было хуже и хуже, и опять поднялся вопрос, поднятый уже несколько раз, о том, чтобы вызвать доктора из города. Но теперь сам Шур настаивал на этом и на спешке. Стали обсуждать, кого быстрее в эту глушь вызвать. Ш<ур> сильно предлагал известного доктора, живущего в Витебске. Он <был> изнурен и, приходя от Мамы, растягивался на постели, притом и он, и Вячеслав были как бы почти лишены возможности соображать и должны были каждую фразу повторить несколько раз, чтобы понять сами, что говорят, так они были истощены. Я соображала яснее всего. Решили вызвать доктора из Витебска. Составили ему телеграмму (говоря о „писательнице“ или „жене литератора“, не помню). На следующий день должен был выехать за ним Парфен со своей тройкой» (С. 255–256). Да и приехал этот врач уже после кончины Зиновьевой-Аннибал.

Судя по всему, документ был составлен в самые первые дни после смерти, о которых Шварсалон вспоминала: «Тут дни у меня совершенно путаются, ряд дней прошел в таких хлопотах. Я была в Любавичах. Еврей лавочник, через которого нужно было посылать телеграммы, начал говорить, когда я хотела известить Сережу в условленном городе: „Что вы делаете? Он бросится под поезд!“ Но я все-таки послала телеграмму, как мы решили с Вячеславом. Потом я была у доктора, сидела дожидалась его, говорила со мной старушка кухарка. Я была в доктора чуть-чуть влюблена, и мне было отдохновительно сидеть у него. Хотя я страшно мучалась, особенно потом, что у меня могли быть такие чувства в такое время и что, м<ожет> б<ыть>, я из-за этого не уехала, когда Маме было бы гораздо спокойнее, если бы я уехала, т. к. она за меня очень беспокоилась и говорила: „Если Вера заболеет, я этого не переживу“. У доктора лежала „Речь“, я помню, я подумала, что он трус, если не решается выписывать „Товарища“, сам же называет себя с.д. (впрочем, это все я думала, м<ожет> б<ыть>, в другой раз — раньше или позже). Доктор пришел, я просила его составить письмо Вячеславу, прося его быть осторожным и т. д., он целовал Маму, а меня мучило, что это очень опасно, т. к. в некоторых местах лицо и руки были как бы прожжены и ранки сочились. Он стал составлять письмо, но упомянул о „трупном яде“. Я стала его просить заменить каким-нибудь словом другим, и он не знал, как это сделать. В конце концов он, кажется, написал другое письмо, но я его, кажется, все-таки Вячеславу не показала» (С. 260).

В общем, насколько можно судить по записям, он произвел хорошее впечатление и на Иванова, и на его падчерицу, и даже на приехавшую для помощи Н. Г. Чулкову[160]. Вот итоговая запись Шварсалон: «Мы поехали накануне с Сережей в Любавичи и зашли попрощаться с доктором, я его очень благодарила, и мне было жалко с ним расставаться. Он же, первое время говоривший (в первые легкие дни болезни) Вячеславу, что я „совершенный тип русской красоты“, теперь мне изменил в пользу Н. Г. и, кажется, говорил, что она „совершенный тип русской красоты“. Так что он не заметил мое прощанье и на следующий день жаловался, что мы с Н. Г. не прощаясь уехали» (С. 263).

На этом история взаимоотношений Ивановых с доктором Шуром закончилась, но документ, оставшийся в архиве, является небесполезным для биографов как Зиновьевой-Аннибал, так и Иванова. Так, он позволяет уточнить диагноз и отвергнуть иногда встречающиеся указания на то, что помимо скарлатинозной инфекции была еще и дифтеритная. К сожалению, мы не узнаем из него, действительно ли Зиновьева-Аннибал помогала крестьянам соседней деревни ухаживать за больными во время эпидемии, как об этом обычно пишут.

1907 года Октября 17 дня в 10 ч. 17 м. вечера скончалась от скарлатины на восьмой день болезни в Имении «Загорье» при м. Любавичах Лидия Дмитриевна Иванова в возрасте 42-х лет.

Заболела Л. Д. в ночь с 10 на 11 октября тяжелой головной болью, высоким жаром, сильной повторной рвотой с поносом и чувствительностью при глотании.

На следующий день утром при наличности упомянутых симптомов можно было обнаружить на груди и на третий день уже на животе мелкую точечную красную сыпь на общем бледно-розовом фоне.

В следующие дни болезни сыпь, делаясь ярче, высыпала на конечности и, занимая постепенно все тело, приняла геморрагический характер с оттенком синеватости. Высыпание сопровождалось небольшим зудом, который по мере появления шелушения на лице и груди (4-ый день болезни) усиливался.

Вместе с появлением сыпи усилилась лихорадка. Температура с 38.5 º начала повышаться до 40,9 º, делая по временам незначительные ремиссии. Самая низкая наблюдаемая за все время болезни температура достигала 39,3º.

При осмотре зева можно было обнаружить разлитую красноту на мягком небе и миндалинах, а также и легкую припухлость их (скарлатинозная жаба) и мелкоточечную сыпь на языке. –

Больная при этом жаловалась на невыносимые боли в глотке, в особенности при глотании.

Интенсивность и характер жабы усиливались, переходя из катаральной формы в дифтерическую и в последние дни болезни до степени дифтерического некроза. Процесс этот не ограничивался локализацией на миндалинах и мягком небе и, распространяясь вверх по носоглоточному пространству, занял носовую полость, приняв форму нагноения, на что указывала гнойная течь из носа. –

Одновременно с развитием тяжелого процесса в зеве и носовой полости обнаружилась припухлость шейных лимфатических желез (Инфильтрация). –

Язык, в первые дни болезни сухой и густо обложенный, начал на 4-ый день очищаться с кончика и краев, приняв интенсивно красный цвет.

Общее состоянии больной, в начале более удовлетворительное, с 3-его дня стало заметно ухудшаться. Лихорадочное состояние, длившееся все время болезни, сопровождалось сильным бредом и бурными явлениями со стороны нервной системы. Больная проводила день и ночь беспокойно, сделалась раздражительной, бредила (по временам, однако, находилась при сознании), металась, принимая всевозможные позы в кровати.

Пульс в течение почти всего периода болезни скорый, но равномерный, за два дня до смерти вследствие утомления сердечной деятельности сделался малым и редким, а за несколько часов до смерти аритмическим.

Быстро последовало похолодание конечностей и, наконец, смерть. –

Лечение было начато со слабительной дозы каломеля по (0,25) через 3 часа по 1 порошку в течение всего второго дня (показанием к тому служили гастрические явления: рвота, понос и чувствительность в области желудка и слепой кишки). Для понижения температуры и прямого влияния на нервную систему больная принимала жаропонижающие средства (antipirin, phenacetin, antifebrin, pyramidon), а позднее в течение последних дней болезни были сделаны завертывания в мокрые простыни из комнатной воды. –

На третий день болезни при появлении грязновато-сероватого налета на миндалинах больной была привита противодифтеритная сыворотка (в видах предохранительного лечения), так как в м. Любавичах и его окрестностях еще до заболевания, как равно и во время болезни Л. Д. свирепствовала кроме скарлатинозной и дифтеритная эпидемия.

При наступлении бурных нервных явлений больная получала как успокаивающие средства Chloralgidrat с Моrphiем, вызывавшие легкий сон. –

Впоследствии при ослаблении сердечной деятельности и слабом пульсе были ей даны возбуждающие средства внутрь: Tinct<ura> Valerian с Tinct<ura> <1 нрзб>. Coffein и вино и под кожу Camphora. Вследствие сильного воспаления зева и появления дифтеритического налета кроме полосканий и шпринцований <так!> в носовую полость раствором борной кислоты были применены паровые ингаляции растворами соды и известковой воды.

Смазывания зева 3 % раствором ляписа и наружные втирания шеи в области миндалин ихтиоловой мазью предпринимались 2 раза в день.

Диэта: преимущественно молочная. Больная получала молоко, слабый кофе и какао. –

Певица Ольга Николаевна Бутомо-Названова (1888–1960) известна своими контактами с литературой 1910–1920-х. Самое знаменитое стихотворение, вдохновленное ее пением и личностью, — «В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа…» О. Э. Мандельштама.

Среди общих музыкальных воспоминаний, связывавших Ахматову с Мандельштамом, одно прямо отразилось в мандельштамовском стихотворении. В «Листках из дневника» Ахматова пишет: «Был со мной Осип Эмильевич и на концерте Бутомо-Названовой в консерватории, когда она пела Шуберта». Вскоре Мандельштам написал стихотворение, где ситуация концерта прямо введена в лирический сюжет (в предшествующих «музыкальных» стихах Мандельштама о Бахе и Бетховене она только подразумевается):

Те же авторы добавляют и второе известное стихотворение — Федора Сологуба.

С О. Н. Бутомо-Названовой Ахматова неоднократно встречалась в 1917–1918 годах в доме у Ф. Сологуба, который посвятил певице вдохновенный мадригал:

Комментируя фрагмент письма Ю. Н. Верховского к Г. И. Чулкову, еще один факт, связывающий упомянутых людей воедино, сообщает известный автор «Живого журнала», пользующийся подписью Lucas-van-Leyden: «По всей вероятности, это камерная певица Ольга Николаевна Бутомо-Названова (1888–1960) и ее муж инженер Михаил Кондратьевич Названов (1872–1934). Верховский мог с ним познакомиться либо благодаря Сабашникову (Названов был его приятелем), либо через Сологуба, но неминуема была их встреча весной 1918 г.; ср. в письме Ал. Н. Чеботаревской к А. Д. Скалдину: „Приезжайте ко мне сегодня на чашку чая к 8–9 веч. Будут Сологубы, Названовы, Верховский, Ахматова, Каратыгин“ (РГАЛИ. Ф. 487. Оп. 1. Ед. хр. 90. Л. 15). Письмо датировано „пятница, 26“; на конверте помета — „весна 1918“; если считать, что Чеботаревская перешла на новый стиль, то это — апрель. В летописях остальных знаменитостей это чаепитие, кажется, не упоминается»[163].

Таким образом, в поле нашего зрения попадают еще два поэта, и у них обнаруживаются стихи, посвященные певице. Юрий Верховский успел свое опубликовать при жизни[164], а два стихотворения Г. И. Чулкова были напечатаны много лет спустя после его смерти[165]. В киевский период жизни певицы с ней общался Бенедикт Лившиц и оставил стихи, с нею связанные[166]. Что же привлекало поэтов к личности и творчеству О. Н. Бутомо-Названовой?

Она родилась 14 (26) октября 1888 в Быхове (ныне Могилевской области в Белоруссии), в 1915 окончила Петербургскую консерваторию по классу известной певицы Н. А. Ирецкой. Концертную деятельность начала в 1916 в Петрограде. Была замужем за известным инженером М. К. Названовым (арестовывался по Таганцевскому делу); их сын Михаил Михайлович (1914–1964) — актер, долгое время был вынужден работать в лагерном театре. В 1919 Бутомо-Названова перебралась в Киев (о чем см. ниже), где жила довольно широко, держала салон. В 1921 переехала в Москву и там к середине 1920-х годов, которые нас будут далее интересовать, приобрела широкую артистическую известность. Скончалась, по данным «Музыкальной энциклопедии», 1 июня 1960, однако на плите в колумбарии Новодевичьего кладбища стоит иная дата смерти — 11 мая 1960[167].

Объяснение ее популярности у поэтов, как кажется, можно найти без труда. В журнале «Зрелища», где помещались анонсы ее выступлений, им предшествовала «Справка»: «О. Н. Бутомо-Названова окончила Петербургскую Консерваторию по кл<ассу> Ирецкой. Посвятила себя исключительно камерному пению. Ее вечера песен всегда посвящены определенному автору или направлению. В Москве выступает с 1917 г.»[168]. При этом речь шла не только о том или ином композиторе, но и о поэтах, на чьи стихи писалась музыка. Так, на вечере Римского-Корсакова 30 марта 1923 г. порядок представления номеров был таким: «Майков, Ал. Толстой, Мей, Лермонтов, Пушкин» (названия романсов опускаем). Таким образом, роль поэтического материала в камерном пении особо подчеркивалась, и стихотворцы не могли этого не чувствовать.

Удачными были концерты певицы или нет — об этом шли споры. Так, скрывшийся под псевдонимом автор говорил: «Состоявшийся 9 декабря вечер песен Бутомо-Названовой и Яворского (ф.-п.) был целиком посвящен произведениям Даргомыжского. <…>

Надо обладать громадными художественными ресурсами, чтобы удачно выполнить столь разнородную по характеру программу. Достаточно было послушать, с какой художественной обдуманностью, с каким бесконечным разнообразием в оттенках произносилось каждое слово, каждый звук в отдельности, чтобы признать, какую выдающуюся камерную певицу мы имеем в лице Бутомо-Названовой. Последнее видно и из того, что на настойчивые требования публики исполнительница повторила „И скучно, и грустно“, — уже совсем по-другому, но так же хорошо, как и в первый раз. Какой диапазон настроений и воплощений у талантливой певицы, какие поразительные контрасты <…>»[169]

Б. А. Кац и Р. Д. Тименчик ссылаются на мнение петроградских авторов: «Эту певицу, по словам Н. М. Стрельникова, отличали „чуткость ко всему художественно-прекрасному, культурный вкус и, наконец, та степень художественного интеллекта, что столь необходима для камерного исполнителя. Как сейсмограф, отмечает это чутье самые отдаленные колебания настроений передаваемого автора. Редко у кого вы ощутите столь непосредственно-заметно чисто физическую, весовую значимость произносимого ею слова и постигнете скрытый зачастую смысл воспроизводимой ею пьесы, — смысл, всегда подкупающе ярко освещаемый ею изнутри светом художественного ее сознания“. „Талантливой, ярко-темпераментной“ аттестовал ее В. Г. Каратыгин»[170].

Однако присяжный критик московских «Зрелищ», композитор и филолог С. А. Бугославский был иного мнения. В отзыве о концертах вокальной музыки в 1923 году он писал (поставив при этом Бутомо-Названову на первое место!): «Певица посвятила себя исключительно камерному пению. У нее богатый репертуар романсов русских авторов. Однако ее искусство пения менее всего камерное: все черты оперной ариозной трактовки.

Голос О. Н. Бутомо-Названовой властвует над ней: чтобы выявить богатые ресурсы своего звучного нижнего регистра, певица жертвует часто и музыкальной фразировкой, и декламацией, а иногда и правильностью ударений (главным образом логических).

Она культивирует чистый звук, любуется им. Манера исполнения ариозная, декламационные места звучат как оперный речитатив, с очень обобщенными нюансами и не всегда отчетливой дикцией. Эмоциональная сторона исполнения подавлена. Лучшее — эпические моменты и то, что приближается к песне, к арии»[171].

Годом позже он продолжал: «Вокальные ресурсы и музыкальная интерпретация находятся у Бутомо-Названовой в резком противоречии. При несомненной культурности, развитом музыкальном вкусе, внимании к декламации, артистка не достигает желаемой выразительности. Этому мешает ее вокальный материал и его использование.

В голосе певицы три резко различных по тембру регистра: сгущенный низкий, тусклый и слабый средний и звучный верхний, и последний кажется самым подлинным, естественным у артистки. Каждый романс непрерывно разрезается этими тремя тембрами, в то же время тремя различными динамическими звучностями»[172].

Вряд ли нам удастся понять, кто именно был прав, поскольку мы можем опираться исключительно на печатные материалы. Но, кажется, никто из писавших о Бутомо-Названовой не отрицал ее высокой культурности, пристрастия к русской поэзии, сочетавшегося с умением представлять публике песни на других языках. Ср. ее характеристику в воспоминаниях З. Н. Пастернак: «Это была женщина со всесторонними интересами, она увлекалась стихами, хорошо знала литературу и любила собирать у себя знаменитостей из артистической среды»[173]. Помимо того, важны были и некоторые особенности ее творческого поведения, о которых скажем ниже.

Обо всем вышесказанном свидетельствуют не только те стихотворения, на которые мы уже ссылались, но и еще одна группа материалов, сохранившаяся в довольно неожиданном месте.

В одной из записных книжек С. Н. Дурылина находим запись: «Тут стихи Сологуба, Г. Чулкова, Вяч. Иванова, Верховского, списанные мною из альбома О. Н. Бутомо-Названовой в 1925 году. Альбом впоследствии был у нее украден»[174]. И далее следуют небрежно записанные, но все же читающиеся девять стихотворений названных авторов. Среди них два принадлежат Г. И. Чулкову и одно Ф. Сологубу, о которых мы говорили выше, три — Ю. Н. Верховскому, два — Вячеславу Иванову и одно — самому Дурылину[175].

Прежде чем перейти к заявленной теме, скажем о тех стихотворениях, о которых не имели повода поговорить до сих пор. Прежде всего отметим, что «За грезой ангельских напевов…» Верховского в альбоме было датировано «Петербург. XII.17 — Томск. 3/16.X.919» (л. 10).

За ним следовало еще одно послание Верховского, связанное с отъездом Бутомо-Названовой в Киев (л. 10 об.):

После стихотворения Дурылина записан сонет Верховского (л. 11об.):

В первых двух строках данного сонета имеются в виду стихотворения М. Ю. Лермонтова «В альбом (Из Байрона)» (1836) и Е. А. Баратынского «Альбом, заметить не грешно, / Весьма походит на кладбище» (до 1829)[176]. Ср. также: «Поэт наш прав: альбом — кладбище…» (В. А. Жуковский, 1831). Стихотворение Жуковского связано, как и стихотворение Баратынского, с альбомом К. К. Яниш (Павловой). Полностью оно было опубликовано лишь в 1940, но первые 4 строки — еще в 1887, так что Верховский вполне мог их знать. Лермонтов как один из двух певцов, несомненен, однако кто второй — вряд ли можно сказать однозначно. Скорее, конечно, Баратынский, но не исключен и Жуковский.

Вслед за этим следуют два небольших стихотворения Вяч. Иванова (л. 12 и 13):

Следом записаны уже упомянутые выше стихотворения Чулкова («И в шуме света, в блеске зала…»), Сологуба[177] и второе стихотворение Чулкова. На этом выписки из альбома заканчиваются.

Добавим несколько комментирующих пояснений, прежде чем перейти к текстам Вяч. Иванова.

Прежде всего, они существенны тем, что относятся ко времени, когда Иванов писал очень мало стихов. Напомним констатацию исследователя: «…общим местом разговора о Вячеславе Иванове принято утверждение, что между недописанным сонетом из глубины 1920 года и „Римскими сонетами“ пролегло молчание <…> Вообще говоря, это похоже на правду, но все же — неправда. Стихов в двадцатые и тридцатые годы было мало, однако между этими немногими — произведения из числа важнейших и лучших во всем наследии Вячеслава Иванова (например, „Палинодия“, „Собаки“). А для создания целостной картины ивановского творчества необходимо учесть все немногое, что было создано, независимо от оценки качества»[178].

О роли стихотворений на случай у Вяч. Иванова мы уже имели возможность сказать (см. следующую главу нашей книги). Здесь добавим только то, что у него такого рода сочинения очевидно связывались с традицией как западной, так и русской поэзии XVIII — первой половины XIX века[179].

В самом конце мая 1924 г. Иванов приехал из Баку, где провел три с лишним года, в Москву, и не случайно в датах он подчеркивает, что стихи возникли в Москве. Не боясь ошибиться, можно предполагать, что непосредственным поводом для написания стихов было то, что Бутомо-Названова часто пела романсы А. Т. Гречанинова, среди которых наверняка были и написанные на тексты Вяч. Иванова.

В первой строке второго стихотворения упоминаются два романса из триптиха Гречанинова «У криницы» — «Под древом кипарисным» и «У криницы»[180], написанные в 1915 году. Нам удалось разыскать лишь объявление начала 1924 г.: «10 и 24 февраля в Бетховенском зале <Большого театра> состоятся два вечера песни О. Бутомо-Названовой, при участии проф. Ф. М. Блуменфельда и Б. Л. Яворского. В программе Танеев, Гречанинов, Рахманинов и Бородин»[181]. Однако, конечно, не исключено, что Иванов имел возможность послушать названные романсы в концерте, оставшемся нам неизвестным, или же в домашнем исполнении (например, в доме Г. И. Чулкова).

Две последних строки первого стихотворения отсылают к «Сказке о царе Салтане…» Пушкина. Видимо, Иванов расчетливо убрал родовую определенность слова «лебедь», чтобы избежать излишней архаизации (у Пушкина, напомним, оно женского рода). Во втором же следует отметить образность, связанную с хлыстовством. Конечно, у Иванова корабль — реальный, но в то же время это и название хлыстовской общины, над которой кружит Дух, готовый вселиться в кого-то из участников, приведя к восторгу откровения, а в высшей стадии — к изрекаемому пророчеству[182]. Но здесь мы обязаны вспомнить, что «восторг» — одно из ключевых слов и первого стихотворения, только там он содержится прежде всего в самом пении, а во втором — в особом восприятии слушателей, которое, видимо, можно приравнять к религиозному экстазу, одному из результатов хлыстовских радений.

Таким образом, смысл двух кратких альбомных стихотворений углубляется и усложняется. Прежде всего заметим, что стихотворения связаны с пением стихов (музыка лишь подразумевается, но никак не определяется) самого их автора — Вячеслава Иванова, то есть, во-первых, певица и поэт оказываются объединены текстом, а во-вторых — этот текст порождает как в пении, так и в восприятии аудитории глубокие мистические переживания, в результате которых должно возникнуть (или, по крайней мере, возможно) пророчество о судьбе России.

Собственно говоря, это пророчество тут же и произносится, только смысл его прикровенен. Ключ к нему, как кажется, — текст пушкинской сказки, и не в одном только эпизоде превращения лебеди в прекрасную царевну, но и во всем сюжете и его ключевых элементах. Напомним, что князь Гвидон получает свои награды за спасение лебеди от злого коршуна:

То есть для того, чтобы царевне обрести свой истинный облик, нужно победить коршуна, а для этого получить помощь от будущего Гвидона, который еще не имеет имени (в результате этой помощи царевич претерпевает немалые лишения: «…за меня / Есть не будешь ты три дня» и только что сделанная «стрела пропала в море»; напомним к слову, что для изготовления оружия он использовал «со креста снурок шелковый»). После этого Гвидон несколько раз (тайком на купеческом корабле — еще один подтекст ивановского корабля) посещает царство отца, понимает зловещую роль теток, и они в конце получают милосердное наказание от царя Салтана.

Мистическая Россия прямо отождествлена Ивановым с пушкинской лебедью, которая должна стать сказочной царевной, но для этого ей предстоит одолеть кровавого коршуна. Поскольку чудесный помощник тут не упомянут, то, видимо, он и не предполагается обязательным. Обязателен же «восторг напевный», то есть искусство, в которое входят и пение, и стихи «О древе кипарисном и кринице».

И в этом смысле стихотворения Иванова продлевают, а отчасти и завершают линию, первоначально проведенную стихами Сологуба, начинающимися описанием «безумной жизни» первых пореволюционных месяцев и продолженную стихами Чулкова, очевидно исходящими из блоковских тем. И вряд ли случайно Иванов, как и Чулков, произносит заповедное имя «Россия», не рекомендуемое официальной пропагандой после появления Советского Союза[184].

В 2001 году было опубликовано небольшое стихотворение Вяч. Иванова, записанное в одной из его рукописных тетрадей почерком В. М. Зуммера[185]. Приведем его текст:

В самом же описании тетради данный текст представлен таким образом: «Л. 24. <…> автограф каранд., рукой В. М. Зуммера, не опубликовано, см. приложение. Первоначально в заглавии В. М. Зуммером была неточно указана фамилия: „Урусову“, исправлено на „Руслову“ другим почерком. Перед первой строкой зачеркнуто: `Алексан<…>`»[187].

Это стихотворение явно относится к числу достаточно частых в наследии Иванова и нередко им самим публиковавшихся «стихотворений на случай». Напомним, что еще в 1906 г. он писал: «Я прихожу к сознанию, что все равно кому, о чем и на какой случай писать стихи. И лучше всего — на случай»[188]. Конечно, вряд ли он повторил бы это суждение в более ответственном тексте, но тем не менее следует учитывать, что шутливые и не-шутливые Gelegenheitsgedichte для него были привычны и временами существенны. Говоря о стихотворном наследии Иванова двадцатых и тридцатых годов, Н. В. Котрелев совершенно справедливо замечает: «…для создания целостной картины ивановского творчества необходимо учесть все немногое, что было создано, независимо от оценки качества»[189], — и при этом наглядно показывает, как именно следует представлять такие тексты.

В данном случае стихотворение далеко от прозрачности. С одной стороны, у читателей нет оснований не доверять автору, что все описанное является цепью реальных событий. Но затруднения начинаются с попытки определить, что именно является «даром нечаянным приязни сокровенной». Это мог быть альбом с дарительной надписью (elogium), это могла быть какая-либо книга, в том числе и самого Иванова, любовно переплетенная бывшим владельцем и снабженная подобной же надписью. Как нам представляется, взаимосвязанные действия, представленные в строках 4–5, на деле относятся к разным событиям, а не к одному: раскрывание переплета влечет за собой написание обращенного к дарителю письма (возможно, содержащего само это стихотворение), запечатываемого сургучной печатью «античного резца». Прежде всего наше рассуждение связано с реалиями: печать в книге или альбоме выглядит неуместной, тогда как на конверте, даже при советской власти, — да. Правда, сколько мы знаем, Иванов не часто пользовался засургученными пакетами, в отличие от некоторых своих современников (например, М. Кузмин в 1900-х часто использовал печать с изображением Антиноя), и это ведет к другим гадательностям: возможно, адресат стихотворения специально просил Иванова послать ему письмо, запечатанное определенным изображением.

Не очень понятны и пронизывающие стихотворение антиномии всякого рода: «неведомый собрат», «дар нечаянный», «родная и чуждая Москва», «стыдливое участие» и др. Однако их объяснение, как кажется, находится, если объяснить, к кому стихотворение обращено. Мы постараемся откомментировать стихотворение Иванова, опираясь на уже опубликованные и пока что остающиеся неизданными материалы, связанные с личностью его адресата.

Первое представление о Владимире Владимировиче Руслове можно довольно легко создать, опираясь на публикации, связывающие его с М. А. Кузминым и наследием А. А. Блока[190]. Дата его рождения нам неизвестна, однако в сентябре 1907 г., согласно записи М. А. Кузмина в дневнике, он еще гимназист, т. е. родился, по всей вероятности, между 1886 и 1888 годами. Отец его был врачом, а также членом оценочной комиссии Московского кредитного общества. Интересующий нас человек жил в одной квартире с отцом по адресу: Малая Бронная, д. 34. Это небезынтересно, т. к. дом находится совсем недалеко от места рождения Иванова (ср. слова послания о «родной и чуждой мне Москве» и о «старинном Доме», который тем самым приобретает, судя по всему, очертания родного дома Иванова). В московских справочниках 1914–1915 гг. он значился чиновником Казенной палаты, а в 1916–1917 — сотрудником коммерческой службы Правления Александровской железной дороги и членом Московского отделения Императорского Русского технического общества. В более поздних справочниках «Вся Москва» его фамилия отсутствует. Согласно беглой записи в архиве Е. Ф. Никитиной, он умер в Москве 19 ноября 1929 года[191].

Однако нас интересует не столько биография Руслова, сколько связи и контакты с Вяч. Ивановым и его окружением. Вот то, что удалось отыскать.

Первым из знакомых Руслова из сферы искусства, о которых мы знаем, является С. П. Дягилев. От него о Руслове узнает М. А. Кузмин. С ноября 1907 по февраль 1908 г. они весьма активно обмениваются письмами, из которых, к сожалению, мы знаем лишь 11 чрезвычайно содержательных писем Кузмина. Письма Руслова пока что не обнаружены, и вероятность находки, как кажется, весьма мала. Между тем этих писем должно было быть значительно больше, чем посланий Кузмина[192]. Эпизодически переписка продолжалась и несколько позже, однако никаких следов ее обнаружить не удалось, хотя в дневнике Кузмина появляется примечательная запись: «Письмо от Руслова, предлагает мне издать нашу переписку»[193].

24 сентября 1909 г. — дневниковая запись, которая интересна в нашем контексте прежде всего потому, что Кузмин в это время живет на Башне Иванова: «Вскоре приехал Руслов, вот кто был из Москвы. Мало здесь теток своих. Квакал, жеманничал. Приехал Гумилев, потом Франк. Первый скоро уехал, найдя наш разговор слишком „юнкерским“. <…> Вяч<еслав> уехал куда-то с чемоданом, все похороны»[194]. В 1909 г. Руслов сравнительно надолго поселяется в Петербурге. 30 сентября он вновь заезжал на Башню, но тоже непонятно, столкнулся ли с вернувшимся уже Ивановым. Опять в гостях у Кузмина он был (или хотя бы заезжал) 2, 6 и 10 октября, 6 ноября, 4 и 13 декабря. Даже если мы не будем строить гипотез о том, виделись два человека или нет, хотя бы бегло, то сама по себе эта ситуация должна была быть очень значимой, поскольку комментирует слова о «неведомом собрате».

Существенно, видимо, упомянуть, что единственная известная нам публикация стихов Руслова[195] появилась в том журнале, с которым долго было связано имя Иванова, — в «Золотом руне».

Сколько мы можем представить себе личность Руслова, он был чрезвычайно заинтересован в общении с заметными в культуре людьми, причем в общении, оставляющем какие-то материальные следы. Кузмин переписывает для него пропавший в печати конец повести «Картонный домик» и часть цикла стихов «Мудрая встреча», обещает прислать книги с дарственными надписями. 1 декабря 1917 г., т. е. всего через месяц после прекращения октябрьских московских боев, Руслов обращается с письмом к жене В. Я. Брюсова Иоанне Матвеевне: «Будучи лишен, как почти все обитатели Москвы, телефона, я вынужден беспокоить Вас письмом. Дело в том, что я уже давно собираюсь заехать к Вам, как и для того, чтобы повидать Вас и Валерия Яковлевича, так и для того, чтобы выкупить у Вас обещанных Вами портретов Пушкина работы Сомова <так!> (Вы, надеюсь, не забыли про это?) и взять тетрадь со своими стихотворениями, которые Валерий Яковлевич уже давно, наверное, проглядел и весьма сурово раскритиковал, а также и свой альбом для автографов, куда Валерий Яковлевич хотел что-нибудь начертать, и мой экземпляр „Семи цветов радуги“, тоже оставленный мною для подписи Валерием Яковлевичем»[196]. Собирание редких книг и автографов вместе с желанием делиться ими было для Руслова той органической частью личности, которая отразилась в стихотворении Иванова.

Незадолго до написания интересующего нас стихотворения Руслов принял самое активное участие в организации поездки М. Кузмина в Москву, где тот пробыл с 10 по 13 мая, выступив с чтением своих произведений на двух приватных вечерах с участием довольно многих знакомых и незнакомых людей[197], а также на одном платном, рассчитанном на «свою», т. е. преимущественно гомосексуальную аудиторию[198]. Приведем описание этого платного вечера из дневника Кузмина за 12 мая: «Руслов пришел поздно. Ничего не устроено, никого не пело, не танцевало, не читало, вообще скандал. Помещение бывшей масонской ложи, приятное. В артистической сидели студенты. Подружился с Анисимовым, иконоведом, ярославцем. Там комната знаменитых ярославцев, и мой портрет висит. Звал к себе гостить. Собрались тетки и jeines’homm’ы. Очень по-домашнему, но тепло и любезно. Два молодых человека в 1-м ряду и какой-то старичок особенно меня поддерживали. Читать было приятно. Даже контролеры из ГПУ хлопали. Ивнев, Игумнов, Поздняков, Чахотин, Русаков, Захаров-Мэнский, новые знакомые»[199].

28 мая 1924 г. Иванов выехал из Баку в Москву, т. е. они разминулись с Кузминым меньше, чем на три недели. Вполне возможно, что это стечение обстоятельств также имело отношение к установлению доверительного контакта между Ивановым и Русловым. А через год на Кавказе оказался уже Руслов, и оказался, судя по всему, не по своей воле. В письме к М. А. Цявловскому от 14 ноября 1925 года он сообщает, что в мае приехал в Тифлис и теперь прикован к этому городу[200]. Его пребывание там связано не только с литературной деятельностью, нуждающейся в фиксации и осмыслении, но и с фальсификацией, подробно проанализированной в указанной работе А. В. Лаврова.

Таким образом, контекст создания стихотворения проясняется: случайная встреча в Москве, давно покинутой и вновь на некоторое время обретенной (чтобы снова утратиться, и уже окончательно), приводит к подарку со стороны «смиренного сочувственника», настоятельно требующего ответного дара в виде не только письма, но и того самого стихотворения, которое описывает свое собственное появление, приобретая тем самым автометаописательный характер.

Что же касается «нечаянного дара», то есть некоторая вероятность, что он сохранился в Римском архиве Вяч. Иванова среди неопознанных по происхождению и назначению предметов. Однако систематические поиски еще лишь должны быть проведены. Впрочем, вовсе не исключено, что он был оставлен в Москве и, не задержав пристального внимания распорядителей архива и библиотеки Вяч. Иванова, зажил своей собственной жизнью.

Эпистолярное наследие Зинаиды Николаевны Гиппиус весьма обширно. Конечно, и по общим масштабам, и особенно по тому, что сохранилось до нашего времени, оно вряд ли может быть сравнимо с перепиской Валерия Брюсова или Андрея Белого — наиболее, пожалуй, деятельных корреспондентов из числа русских писателей начала века, — но все же читателям доступно уже довольно много ее эпистолярных комплексов, начиная от публикаций Темиры Пахмусс[201] и вплоть до недавнего (2018) тома «Литературного наследства», вторая часть которого еще ожидает выхода в свет. Письма Гиппиус давно уже осознаются как существенная часть истории культуры, что влечет за собой обильное их цитирование, а то и включение полных текстов в различные исследования[202] и воспоминания[203]. Единственная, к сожалению, известная нам содержательная статья, посвященная эпистолярию Гиппиус, относится лишь к незначительной его части[204].

Меж тем уже современники Гиппиус констатировали особую прелесть и литературность ее писем. А. Л. Волынский вспоминал: «…стиль писем З. Н. Гиппиус был действительно несравненным. Иные из этих писем лучше обширных статей Антона Крайнего, с его придирчивым тоном и повадками бабьих пересудов. Тут все чеканно-просто, коротко и содержательно. При этом в основе — философическая серьезность, редкая в женщине способность к созерцательно-логическому мышлению. Писем этих, вероятно, очень много в литературных кругах, и когда-нибудь собрание их могло бы явиться живейшим документом-иллюстрацией к картине нашей литературно-общественной жизни, в момент зарождения декадентства»[205].

Публикация 28 писем Гиппиус к писательнице В. Д. Комаровой не является открытием неизвестного материка. Эти письма уже довольно давно находятся в поле зрения исследователей и неоднократно цитировались[206], однако необходимость их полной (и повторной) публикации цитатами не отменяется.

Сначала несколько слов об адресате писем. Варвара Дмитриевна Комарова (1862–1942), более известная под псевдонимом Владимир Каренин, — племянница прославленного критика В. В. Стасова. Отец ее был известным адвокатом и общественным деятелем, страстно увлеченным музыкой. Из публикуемых писем мы узнаем, что она даже готовилась к поступлению на оперную сцену, однако это не осуществилось, и на первый план для Комаровой вышла литература. Не слишком многочисленные ее произведения тем не менее были замечены читателями и критикой[207], а большая монография о Жорж Санд не только была удостоена Пушкинской премии, но и издана в Париже на французском языке, заслужив весьма похвальные отзывы.

В воспоминаниях она рассказывала: «С З. Н. я скоро близко сошлась, можно сказать подружилась. Она была тогда самой видной и обращавшей на себя внимание из писательниц, очень красивая, с чудными белокурыми косами (дядюшка <?> В. В. всегда требовал, чтобы она их не подкалывала, когда бывала впоследствии у моих родителей, а, как Гретхен, распускала их), была она и эксцентрична, и „позировала“, и „декадентствовала“, когда была в многолюдных собраниях или особенно когда читала на эстраде где-нибудь, но у себя дома, у нас, в интимной беседе она была проста, сердечна, необычайно умна, это была самая умная женщина из всех, каких я знала. Я ее искренно полюбила и всегда жалею, что она уехала в эмиграцию. Между 1894 и 1900 г. мы часто виделись, Мережковские бывали у нас и у наших, мы с мужем у них, З. Н. очень ласково относилась к моим сыновьям, и у меня сохранилось и одно письмо ее к 15-летнему Мите, который с товарищами поставил у нас „Женитьбу“»[208].

В те годы, к которым относятся публикуемые ниже письма (1897–1904), Комарова пробовала свои силы в различных жанрах литературы, и, видимо, это сближало двух писательниц, не очень уютно чувствовавших себя в населенном преимущественно мужчинами литературном мире. При этом очевидно, что Гиппиус в значительной степени играет с Комаровой, делая вид, что является гораздо более робкой и почтительной к литературным авторитетам, чем то было на самом деле. Из других воспоминаний и документальных свидетельств, прежде всего из текстов самой Гиппиус, мы знаем, что она была далека от какой бы то ни было почтительности, свободно сообщая своим собеседникам «ребячески откровенные вещи»[209], и в статьях ее, и в письмах того времени проявляется редкостная уверенность в своей правоте.

Следует, видимо, предположить, что для Гиппиус было весьма важно отыскать себе поддержку среди литераторов, пусть и не очень известных, но в то же время способных поддержать ее репутацию не только в «декадентских» кругах, но и в своего рода литературном истеблишменте, к которому Комарова, безусловно, принадлежала благодаря родственным связям, почтенному общественному положению и состоянию, умеренности своих художественных взглядов, одобрявшихся наиболее солидными журналами того времени. Можно полагать, что зависть Гиппиус к той «любви», которую испытывал к Комаровой издатель «Вестника Европы» М. М. Стасюлевич, была достаточно искренной. И стремление добиться того, чтобы планируемая пьеса попала на русскую сцену, столь же откровенно.

Эта двойственность положения в литературе отчетливо чувствуется, между прочим, по воспоминаниям Гиппиус «Живые лица», где не случайно завершением книги выступает очерк «Благоухание седин», посвященный авторам старшего поколения, с которыми она сталкивалась в 1880–1890-е. Плещеев, Полонский, Вейнберг, Григорович, Ап. Майков и другие представлены там добродушными патриархами, принимающими юную поэтессу под свое покровительство, прощая ей разнообразные шалости, как прощают их любимым внукам.

Вряд ли эта идиллическая картина полностью соответствует действительности. Литературная, общественная, а потом и идеологическая деятельность Мережковских не проходила в той обстановке благодушия и спокойствия, которая вырисовывается в мемуарах. Единственный солидный журнал, который предоставлял им в середине и второй половине 1890-х годов свои страницы, был «Северный вестник», тогда как все прочие традиционные издания не принимали их в число своих постоянных авторов. При такой расстановке сил Комарова вполне могла выглядеть естественным если не соратником, то союзником, с помощью которого можно было попробовать войти в круг внимания того же «Вестника Европы» или иного авторитетного органа. Особенно насущной необходимостью стало это после разрыва отношений Мережковских с «Северным вестником».

Мы не можем быть уверены, но в качестве гипотезы, объясняющей природу затухания, а позже и полного прекращения отношений Гиппиус и Комаровой (нам неизвестно ни одно упоминание имени Комаровой в печатных трудах Гиппиус), можно, думается, высказать предположение, что нежелание или неспособность корреспондентки помочь в устройстве отношений с журналами и театрами заставили Гиппиус отнестись скептически к самой идее продолжения дружбы. Конечно, это дополнялось и привходящими обстоятельствами (различные жизненные переживания, частые географические разминовения), но основная причина вряд ли может быть объяснена только случайностями. Получив возможность печататься в «Мире искусства», организовав несколько позже собственный «Новый путь», Мережковские перестали нуждаться в заискивании перед авторитетными изданиями, что требовалось им ранее.

Вероятно, сходные причины диктовали им и отношения с Сувориным, долгое время бывшие предметом заинтересованного внимания самых разных русских общественных деятелей. Компрометантные для среднего писателя попытки Мережковских так или иначе войти в контакт с Сувориным, долгая с ним едва ли не дружба (так обтекаемо описанная в том же «Благоухании седин») также нуждаются в тщательном обследовании, но и без него очевидно, что вряд ли интерес двух писателей к властелину крупнейшей газетной, издательской и театральной империи мог быть основан только на абсолютно незаинтересованных основаниях[210].

Конечно, контакты с Комаровой, а через нее с либеральными изданиями не могли быть для Мережковских столь опасными, как с Сувориным, и потому оснований прятать их не было, но и особой славы они принести не могли, потому, скорее всего, и оставались в тени.

Но все эти обстоятельства литературной жизни таятся в подтексте публикуемых писем, а на поверхности лежит их совершенно объективная ценность для описания интеллектуальной биографии Гиппиус. Мы уже говорили, что некоторые свидетельства ее отношения к собственному творчеству и творчеству вообще, к различным людям (к Е. Овербек, к А. И. Урусову) уже становились предметом внимания писавших о личности и творчестве Гиппиус. Но публикация полного корпуса писем позволяет получить немаловажные сведения об отношении Гиппиус к некоторым явлениям французской литературы, к произведениям самой Комаровой и другим фактам литературы русской, о творческой истории ряда работ, как ее, так и Д. С. Мережковского, и пр. Конечно, и к ним следует относиться с определенной осторожностью, отнюдь не доверяя безоговорочно похвалам, рассыпаемым рассказу «Господин Калошкин», или неожиданно страстному интересу к неопубликованным стихам корреспондентки. Но все же, при правильном и внимательно-критическом отношении к тексту, из него вполне извлекается значительная информация.

Но не только в ней дело. Письма ценны еще и тем, что выразительно рисуют одну из эпистолярных ипостасей Гиппиус, мало нам знакомую. В уже опубликованных материалах она чаще всего беседует с друзьями, причем иногда с теми, с которыми играет во влюбленность, или же обменивается деловыми письмами. Здесь же перед нами свидетельство ее свободного общения с дружественным, но вовсе не интимно близким человеком, с которым нужно соблюдать правила эпистолярного этикета (обратим внимание на извинения по поводу отсутствия специальной почтовой бумаги или же о приличествующем случаю количестве листков, которые могут быть отправлены в одном конверте) и этикета социального (специально формулируемые приветы семейству), но в то же время можно чувствовать себя довольно раскованно, не стесняться малой степенью знакомства или заданной дистанцией. При всей женскости стиля Гиппиус в этих письмах, совсем не похожего на тот, что доминирует, скажем, в письмах к Брюсову, он никогда не переходит в кокетливую causerie, столь характерную для женской корреспонденции того времени. После чтения этих писем лучше понимаешь, как удавалось Гиппиус в литературе существовать прежде всего в мужском обличии, и не без основания вспоминаешь, что и Комарова ведь тоже основным своим псевдонимом сделала мужскую фамилию. Эта перекличка, не очень бросающаяся в глаза, в то же время вполне, как нам кажется, определенна и послужит материалом тому исследователю, который поставит своей целью изучать гендерные, как теперь принято говорить, проблемы творчества Гиппиус и вообще литературы 1890-х годов.

О Вальтере Федоровиче Нувеле (1871–1949), которого друзья неизменно называли Валечкой, нам, к сожалению, известно гораздо меньше, чем хотелось бы. Его имя постоянно мелькает на страницах различных мемуаров и документов, относящихся к истории русской культуры конца XIX и начала XX века, однако составить себе представление о нем как о личности не так-то просто. И прежде всего потому, что он сам не был творческим человеком, хотя сочинял музыку, кое-что писал (до сих пор полностью не опубликована и даже толком не введена в научный оборот рукопись его мемуаров о С. П. Дягилеве[286]), был другом музыкантов и художников, писателей и философов. Но ни один аспект его личности не выявился сколько-нибудь полно и не остался в истории русской культуры.

Доступные материалы рисуют нам самого разного Нувеля. Вот еще в 1897 году он в письме к К. А. Сомову рассуждает об искусстве балета и как о художественном явлении и одновременно о современной его окраске[287], — и этот интерес продлится по крайней мере до 1930-х, когда после смерти Дягилева он будет принимать живейшее участие в устройстве судьбы актеров его труппы, а потом начнет работать с труппой балета Монте-Карло. Вот он участвует в организации кружка «Вечера современной музыки» — и в те же 1930-е дружит со Стравинским, составляет музыку для балетов… Вот он входит интимным другом в среду художников-мирискусников — и продолжает дружить с Сомовым и Бенуа еще очень долго. Он мелькает среди посетителей петербургских Религиозно-философских собраний и парижских премьер, в редакции «Мира искусства» и на вечерах у Вячеслава Иванова — одним словом, попадает, как сказали бы нынче, в художественную элиту своего времени. Но в то же самое время он ведет сложные любовные интриги, устраивает свидания приятелей, в круге его общения оказываются люди самого низкого положения и чрезвычайно непритязательные по своим нравам[288].

Он всюду свой — и в то же время везде чужой, живущий наособицу, никому не подчиняясь, кроме своих не всегда ясных ощущений. Вот замечательная зарисовка его роли в редакции «Мира искусства»: «Теперь, по словам Шуры <А. Н. Бенуа>, в Петербурге „Мир искусства“ представляет такое: монарх — Дягилев, Дима <Д. В. Философов> — рабочий, слепо поклоняющийся первому. Бакст, лебезящий и вторящий обоим. Нурок бесцветен; Валечка индепендантно потирает себе руки, веселясь и сияя, но дела и роли не имеющий»[289]. Позволим себе повторить цитату, уже когда-то приводившуюся, но слишком уж яркую, чтобы оставить ее без употребления: «Я верю в Валичку, и не то что в композитора Нувеля или магистра графа Новицкого <…> но именно в Валичку, такого, каким мы его знаем, с папироской в зубах, с подергиванием усиков, с судорожным смехом и сентиментальным рукопожатием! Валичка! да это перец, без которого все наши обеды были бы просто хламом, да не только перец или не столько перец, сколько маленькая грелка, ставящаяся под блюда; положим, горит в нем спирт, а не смола, но все же горит, все же пламя есть, а пламя, как в ночнике, так и на солнце — все же пламя, животворящее начало, свет и жар; и спичка может поджечь город и бесконечное пространство леса или степей — и я кланяюсь перед спичкой, перед зажженной. Я вовсе не хочу этим сказать, что я Валичку мало уважаю и отношусь к нему покровительственно; das sei ferne[290]. Но я хочу этим сказать, что Валичка не костер, каким был Вагнер, и не солнце, как Будда <…> что в Валичке мало материи, которая горит (в нас всех очень ее мало <…>) но что есть, то горит и может поджечь, и я, как истый огнепоклонник, кланяюсь ему и заклинаю его, чтоб он бережно обращался с собой, чтоб не потушить себя, что было бы грустно и для нас и для него. Но, кажется, моя просьба в данный момент mal à propos[291], так как он не думает потухать, а как раз разгорается все ярче и ярче, что весьма отрадно. <…> Валичка — спирт, это недурно, он, правда, веселый, зеленоватый, издавая легкий гниленький запах, играя — кусливый, но в то же время такой, что к нему серьезно не относишься, хотя он и опасный»[292].

И уже гораздо позже, как раз в то время, к которому относится большинство публикуемых нами писем, Сомов пишет своей постоянной корреспондентке А. П. Остроумовой-Лебедевой, давая Нувелю такую характеристику: «Я боюсь признаться Вам, с кем я дружу теперь, — с Валечкой, которого Вы так несправедливо не любите. Я же его очень люблю и ценю. Он мудр, умен, блестящ и зол языком, но доброго сердца, бескорыстен и до конца свободен духом»[293].

Вместе с тем необходимо заметить (это также отражается в публикуемых письмах), что Нувель был не только Петронием, арбитром изящества, каким его нарисовал Вяч. Иванов в адресованном ему послании «Petronius redivivus», но еще и играл существенную роль пропагатора гомоэротических интересов в тогдашнем Петербурге. Конечно, как показывает история, эта сфера никогда не была исключена из городской жизни[294], но именно при живейшем участии Нувеля тема получила широкое распространение. С некоторым удивлением А. Н. Бенуа вспоминал, как вернувшись в Петербург весной 1907 г., он застал там нечто совсем новое: «…от оставшихся еще в городе друзей — от Валечки, от Нурока, от Сомова я узнал, что произошли в наших и в близких к нам кругах поистине, можно сказать, в связи с какой-то общей эмансипацией довольно удивительные перемены. Да и сами мои друзья показались мне изменившимися. Появился у них новый, какой-то более развязный цинизм, что-то даже вызывающее, хвастливое в нем. Наши дружеские беседы и прежде не отличались скромностью и стыдливостью, но тогда тон все же был иной, более сдержанный, а главное, такие разговоры в сущности ни на что „реальное“ не опирались <…> Теперь же разговоры все чаще стали носить отпечаток пережитой были, личного опыта. Особенно меня поражало, что <те> из моих друзей, которые принадлежали к „сторонникам однополой любви“, теперь совершенно этого больше не скрывали и даже о том говорили с оттенком какой-то „пропаганды прозелитизма“. Наконец самый видный из моих друзей, Сережа <Дягилев>, о котором раньше полагалось лишь „догадываться“, что он презирает женщин и что дружба с кузеном Димой <Философовым> основана не на одной духовной симпатии, теперь, порвав с кузеном, обзавелся юными и очень приятными с виду секретарями. И не только Сережа стал „почти официальным“ гомосексуалистом, но к тому же только[295] теперь открыто пристали и Валечка и Костя <Сомов>, причем выходило так, что таким перевоспитанием Кости занялся именно Валечка»[296].

Эта тема заслуживает упоминания, поскольку в некоторых письмах Гиппиус достаточно откровенно обсуждает проблему гомосексуализма, которая была для нее вполне животрепещущей не только в связи с личностью Д. В. Философова (кстати, Нувель был действенным участником вовлечения его в будущий «тройственный союз»), но и по другим интересам. Напомним, что в своем дневнике «Contes d’amour» она записывала в 1899 году: «О, Таормина, Таормина, белый и голубой город самой смешной из всех любовей — педерастии! Говорю, конечно, о внешней форме. Всякому человеку одинаково хорошо и естественно любить всякого человека. Любовь между мужчинами может быть бесконечно прекрасная, божественная, как всякая другая. <…> с внешней стороны я люблю иногда педерастов. <…> Мне нравится тут обман возможности: как бы намек на двуполость, он кажется и женщиной, и мужчиной. Это мне ужасно близко. То есть то, что кажется»[297].

Но все-таки главным, что привлекало Гиппиус в Нувеле, судя по всему, была его заинтересованность в религиозных проблемах, так Мережковских волновавших. Не случайно его имя регулярно встречается на страницах другого дневника Гиппиус, названного ею «О Бывшем» и повествующего о событиях, связанных с основанием и деятельностью той «церкви», которая объединяла очень узкий круг единомышленников и единочувственников. То, что Нувель получил хотя бы краткий доступ в этот круг, свидетельствует, что на какое-то время он стал близким Мережковским (и, думается, особенно Гиппиус) человеком.

Эта близость особенно сильна была в 1900–1901 гг., когда «церковь» только начиналась, и Гиппиус говорила: «Сходились тогда: мы двое, Бенуа, Нувель, Философов, Гиппиус и Перцов <…> внутренне различные были внешне связаны: Философов, Нувель, Бенуа, а внутренне связанные: мы двое и Философов — были внешне разделены»[298]. И тогда Нувель выполнил свою главную для дела Мережковских роль: он помог им обрести Д. В. Философова, после чего, судя по всему, отошел от их религиозных интересов, двинувшись в сферу «эстетизма» и собственных жизненных исканий, которые Гиппиус далеко не всегда могла поддерживать. Не случайно в последней своей книге, воспоминаниях о Мережковском, она писала: «Конечно, ни Бакст (лично мы с ним очень дружили), ни Нувель (тоже наш приятель) не могли тоже иметь много связи с занимавшими нас вопросами…»[299]

Но памятником их общения остались письма.

Не приходится сомневаться, что публикуемые письма Гиппиус к Нувелю являются лишь сравнительно небольшой частью эпистолярия. Прежде всего, конечно, мы не обладаем ни одним письмом Нувеля к Гиппиус, а потому лишены возможности непосредственно оценить ум и острый язык Нувеля. Но и письма Гиппиус сохранились далеко не все. В конце 1901 она в дневнике рассказывала о событиях этого года:

Именно к этому времени и относятся сохранившиеся до наших дней письма, которые мы публикуем полностью по автографам (РГАЛИ. Ф. 781. Оп. 1. Ед. хр. 4)[301]. Они в значительной своей части написаны во время пребывания Мережковских за границей. Это пребывание было различным по своему статусу — то поездки для лечения, то отдых, то длительный отъезд с попыткой построить особую интеллектуальную среду, в которой можно было бы отыскивать способы наиболее плодотворного существования[302]. Такие колебания статуса, на наш взгляд, представляют значительный интерес для изучения жизни русской диаспоры в предреволюционные годы, поскольку могут помочь определить границы между различными типами поездок за рубеж.

Последнее, что нам известно о дальнейших отношениях Мережковских и Нувеля, — некоторые сведения об их встрече в Париже весной 1907 г.[303]

В приложении 1 печатаются три письма Мережковского к Нувелю, относящиеся к более раннему времени и непосредственно не связанные с основными темами писем Гиппиус, однако существенные для определения самого духа отношений между Нувелем и Мережковскими как единым целым. Эти письма хранятся в том же фонде: РГАЛИ. Ф. 781. Оп. 1. Ед. хр. 9. Письмо 1 цитировалось в научной литературе[304]. Приложение 2 составили впервые вводимые в научный оборот письма Нувеля к Д. В. Философову, выразительно рисующие отношения между двумя людьми, небезразличные для верной оценки основного корпуса. Эти письма хранятся: Amherst Center for Russian Culture. Zinaida Gippius and Dmitry Merezhkovsky Papers. Box 6. Folder 31.

Приносим искреннюю благодарность хранителю архива проф. Стенли Рабиновичу за помощь и постоянное содействие в работе, а также Институту «Открытое общество» за предоставление гранта для работы в американских архивах (№ НАТ 081).

Разберите там, что у вас есть, чего нет: это — грехи вообще и даже считаются таковыми, если и нет на то сознания, т. е. что они — грехи.

Однако, гениальный студент из Москвы! Думаю, что знаю его. Интересный факт[306].

Розановские воскресенья отменены![307]

Вальтер Федорович, если свободны — приходите завтра (во вторник) вечером. Не раут, а лишь двое-трое, для полуинтимных-полуофициальных совещаний.

25.2.<19>02

СПб.

11 июня 1931 года в парижском литературно-философском обществе Мережковских «Зеленая лампа» прошло заседание, посвященное не сразу понятному вопросу: «У кого мы в рабстве? (О духовном состоянии эмиграции)»[406]. Вступительное слово делал Георгий Иванов, и он практически с самого начала своей речи заговорил о цензуре и автоцензуре. Точнее, в обратной последовательности: «Сама собой установилась и забирает все большие права строжайшая самоцензура, направленная неумолимо на все, что выбивается из-под формулы „писатель пописывает, читатель почитывает“ <…> Кто же установил эту цензуру? В том-то и ужас, что „никто“ — сама собой установилась»[407].

Отвечая ему, Зинаида Гиппиус формулировала вопрос резче и гораздо более внятно: «Иванов увидел факт: писатели находятся под чьей-то цензурной лапой. Как? Здесь? При такой свободе — и вдруг цензура, да еще хуже, чем Николаевская? Странное явление! Иванов стал смотреть вниз: от читателя, что ли, цензура? Нет, не от читателя»[408]. И ответ на него тоже был гораздо более резким: «Реальное положение зарубежной литературы таково: вся пресса, говоря серьезно, сводится к двум газетам и одному журналу. <…> Литература, зарубежные писатели — свободны как никто. Откуда-то цензура? <…> от них, от владельцев и редакторов нашей скудной зарубежной прессы»[409].

Нетрудно понять, что здесь имеются в виду две газеты — «Последние новости» и «Возрождение», и журнал «Современные записки», единственные, которые выходили регулярно, в центре русской диаспоры, имели стабильно значительный тираж и, что важно не в последнюю очередь, могли платить не грошовые гонорары. Гиппиус имела все основания судить о том, что́ эти издания представляли собой, поскольку так или иначе сотрудничала с ними со всеми. Но ни с одним из них ее отношения не были идеальными.

Однако, чтобы с основательностью делать какие бы то ни было заключения на этот счет, необходимо взглянуть вообще на проблему взаимоотношений Мережковских с современной им периодикой.

На протяжении долгого времени Мережковские искали печатный орган, где могли бы чувствовать себя свободно, но все время оказывались на втором плане. В «Северном вестнике», где их довольно продолжительное время привечали, у руля твердо стояли А. Волынский и формальный редактор журнала Л. Гуревич. «Мир искусства» был все-таки журналом в первую очередь художественным, да и С. Дягилев вовсе не склонен был передоверять руководство другим людям. «Новый путь» оказался под двойной цензурой, церковной и светской, поэтому приходилось сдерживать не только свое перо, но и перья других авторов. Планы на редакторство в 1908–1909 гг. также или не реализовались, или обернулись слишком кратковременными эпизодами. «Голос жизни» (1914–1915) получился весьма мимолетным. То же относится и к эмигрантскому периоду: небольшие журналы, вроде «Нового корабля», долго не могли продержаться на поверхности, а большие (как «Современные записки»[410] или «Числа») вовсе не спешили отдать Мережковским лидерство. Думается, на деле это было вызвано вовсе не злоумышлениями редакций. По складу своего характера и творческих способностей ни Гиппиус, ни тем более Мережковский, не были способны к сколько-нибудь продолжительной и упорной журнальной (не говоря уже о газетной) работе. Оказался способен Д. В. Философов, но это по-настоящему обнаружилось только в варшавских русских изданиях, где он стоял у руля.

Обратим внимание, что единственный журнал, где они были движущей силой, продержавшийся сравнительно долгое время и относившийся к категории классических толстых журналов, — это «Новый путь» (1903–1904), да и то последние номера уже выпускались новой редакцией. А ведь там редактором были Философов и опытный журналист П. П. Перцов, а в повседневной работе им помогало много добровольцев. Все же остальные издания выдерживали совсем краткое время. И даже заведование литературным отделом «Русской мысли» оказалось им не по плечу.

Если в первые несколько лет после бегства из Совдепии Мережковские, как кажется, не очень выбирали, где именно печататься[411], то с 1923 г. они сосредоточиваются на публикациях в изданиях хотя бы относительно демократической направленности: парижские газеты «Последние новости» и «Звено», берлинские «Дни», варшавская «За свободу!». В «Последних новостях» Гиппиус начала систематически печататься с июля 1922 и продолжала до мая 1927 г., но потом последовал интервал до августа 1931, т. е. больше четырех лет. И с марта 1936 г. сотрудничество с ними затухает вновь. Против позиции «Возрождения» на первых порах она решительно протестует, однако после ухода из газеты П. Б. Струве с декабря 1927 г. Мережковские переходят в эту консервативную газету, существующую под довольно аморфным руководством разных людей, из которых им приходится иметь дело чаще всего с С. К. Маковским и Ю. Ф. Семеновым. Мережковский так и будет печатать свои уже нечастые публицистические статьи преимущественно в «Возрождении», а Гиппиус расстанется с ним в 1929 г. и вернется в «Последние новости», в двухгодичном промежутке печатаясь еще в «Сегодня» и «За свободу!». На этом фоне их сотрудничество с СЗ кажется почти что безоблачным.

Гиппиус впервые напечаталась в журнале в № 10 за 1922 год, а последний — в предпоследней книге журнала в 1939 году. Мережковский впервые появился в № 15, а в последний раз — в книге 58. Но если присмотреться внимательнее, то окажется, что все было далеко не так просто. Гиппиус-поэту в сотрудничестве не отказывали вообще практически никогда, стихи она могла печатать, сколько хотела (другое дело, что публиковала их далеко не всегда). А вот литературную критику и публицистику — с большим разбором и с большими перерывами. Большие и серьезные ее статьи, появившиеся в СЗ, — две «Литературные записи» (1924, № 18 и 19), «Оправдание свободы» (1924, № 22), «Меч и крест» (1926, № 27). Вот фактически и все. Единственная небольшая статья более позднего времени — «Авантюрный роман» (1931, № 46) — была лишена какой бы то ни было литературной или общественной злободневности. Остальное — воспоминания, рецензии, некрологи. Литературные произведения Мережковского не встречали препятствий к напечатанию, наоборот — редакция высоко ценила его сотрудничество, но публицистика вообще не печаталась в журнале, за исключением единственной статьи — к столетию восстания декабристов.

Причину этого М. В. Вишняк усматривал в одном, но главном обстоятельстве: «Мережковский и Мережковская-Гиппиус не довольствовались своими литературными и поэтическими достижениями. Они претендовали на большее: на водительство, литературно-художественное, религиозно-философское, общественно-политическое»[412]. Более чем понятно, что такой претензии редакция журнала не хотела и не могла принять. Особенно неприемлемой для СЗ была, конечно, позиция Мережковского. Она достаточно хорошо известна[413], поэтому приведем лишь одну затерянную в газетах эпохи цитату: «Вы говорите, о политике нельзя? Но о русской литературе трудно говорить вне политики… Кто-то нашел, что для спасения России нужно соединиться с большевиками… Нет, не о спасении одной России надо думать. Помните у Блока: „Мировой пожар раздуем“?.. Кто знает, быть может, страдания России нужны для спасения человечества… Голос Мережковского крепнет, звучит пророчески. Впалые глаза загораются странным блеском, всматриваются куда-то в глубину, в царства Антихриста… Много позже, на улице вспоминается: „Спасение мира другие народы кончат, Россия начнет“»[414]. Политика, в разных ее преломлениях, была для него чрезвычайно важна, однако ее направление явно входило в противоречие с устремлениями СЗ. Но дело, кажется, было даже еще сложнее, и это вполне вырисовывается из переписки Гиппиус с редакторами СЗ[415], которая сохранилась далеко не полностью, но все же насчитывает порядка 200 писем и в значительной своей части касается именно редакционных вопросов, в том числе цензуры, самоцензуры и редактуры. Наши размышления отталкиваются именно от этой переписки[416].

Воспоминания Гиппиус «Маленький Анин домик», напечатанные в 17 книге журнала и бывшие ее первой не стихотворной публикацией там, никаких видимых последствий не вызвали. Но уже следующая публикация, подписанная Антоном Крайним, — «Литературная запись. Полет в Европу», спровоцировала невероятный скандал и принесла немало неприятностей издателям. Они были вынуждены отвечать и на замечания П. Н. Милюкова[417], на гневное письмо С. С. Юшкевича, появившиеся в «Последних новостях»[418], и на письмо своего активного сотрудника Ф. А. Степуна, которое он отправил в редакцию журнала[419], и иметь в виду позицию «Воли России»[420], а также критиков статьи, опубликовавших свои письма в варшавской «За свободу!»[421], и т. д. Даже М. В. Вишняк, внешне солидаризовавшийся с позицией Гиппиус[422], в частном письме к ней, написанном 26 января 1924 г., очень решительно упрекал ее в несправедливости и предвзятости многих характеристик. Конечно, голоса протеста были не единственными: многие с удовольствием поддержали хотя бы часть обвинений, выдвинутых в этой статье. Но для журнала статья была в общем невыгодной: поднявшийся шум вовсе не способствовал укреплению репутации его как объективного, взвешенного органа как в политике, так и в литературе.

В какой-то степени такое развитие событий стало неожиданностью для редакции. 25 декабря 1923 г. Фондаминский писал Гиппиус почти что с восторгом: «Несмотря на то, что ты всех наших сотрудников сильно обижаешь, статью твою почти не тронули — только выпустили несколько строк об уголовных деяниях Горького (не под стиль журналу). Да и то просили меня заступиться, если ты рассердишься. Я ужасно радуюсь, что ты будешь вести свою „Литературную запись“ и что первая статья редакции так понравилась» (Т. 3. С. 225).

Однако Гиппиус, судя по всему, даже такое вмешательство сочла цензурным, о чем и написала Фондаминскому в ответном письме, которое нам неизвестно, но ответ на которое вполне раскрывает суть дела: «Ты сердишься на цензуру. Насколько я знаю, цензура заключалась в том, что тебя просили выкинуть несколько строк и смягчить несколько отзывов о 2–3 наших сотрудниках. Если это цензура, то что же такое редакция? И как же ты могла быть годы цензором, издавая свой журнал?[423] И как можно издавать журнал, не приводя весь материал в к[акое]-то хотя бы очень расплывчатое единство?» (Т. 3. С. 231; письмо от 11 января 1924).

Именно исходя из этой общей позиции Фондаминский защищал Гиппиус в письме к П. Н. Милюкову, отстаивая обвинение в адрес Горького в поддержке изъятия материальных, а не только духовных ценностей[424], Вишняк и Гиппиус написали письма в «Последние новости», где объясняли позицию журнала и свою собственную, и так далее. Но урок на будущее был редакторами усвоен.

Когда Гиппиус собралась писать продолжение «Литературной записи» с подзаголовком «О молодых и средних», уже в самом первом письме Фондаминский предложил ей «честный договор», состоявший в следующем: «Будем вести дело непосредственно друг с другом. От тебя не требуется „аполитичности“, но ты сама знаешь, какую „политику“ мы можем вытерпеть, какую нет. О темах будем сговариваться мы с тобой. Рукопись ты будешь присылать мне. Ты сама понимаешь, что более „либерального“ редактора ты не найдешь. Если я тебя попрошу ч[то]-н[ибудь] устранить, ты мне поверишь, что этого мы „вместить“[425] не можем. <…> Если ты почувствуешь, что тебе тесно, ты „Запись“ прекратишь. Но, ради Бога, не надо „контрабанды“ и „обхода цензора“ — между нами этого не должно быть. Потому очень тебя прошу сообщить мне, о чем ты будешь писать (я думаю<,> о „Коне Вороном“[426]) и, если тема подходящая, принимайся теперь же за писание, чтобы успеть прислать мне рукопись» (Т. 3. С. 248).

И почти сразу же (в письме от 29 февраля 1924) сообщил ей такой список замечаний и требований вставок, который обескуражил бы любого. А параллельно сообщал коллегам по редакции: «Если вы не решили вопроса о ее дальнейшем участии, я вас очень убеждаю не спешить с его отрицательным решением. Может быть, опыт с Ант. Кр[айним] окажется неудачным, но чтобы узнать это, надо его проделать до конца. Надо, чтобы она могла приспособиться к журналу, почувствовать, что ему надо и, если всё-таки разногласия будут велики, только тогда расстаться. Лично я хорошо знаю З. Н. [Гиппиус], много с ней здесь говорил и убежден, что, в основном, она целиком с нами: выше всего ставит личность и свободу, ненавидит реакцию больше меня и в большом культурном смысле настоящая демократка. Но ведь надо спеться, сговориться, приладиться друг к другу. Если бы мы 3 года назад попробовали длительно срабатываться с рядом людей, мы бы теперь имели больше настоящих своих сотрудников» (Т. 1. С. 161; письмо от 1 марта 1924).

Вряд ли случайно Гиппиус написала Вишняку по этому поводу (письмо от 24 февраля 1924): «…поскольку я Пушкин, постольку есть у меня и Николай I, который сказал мне: „я сам буду твоим цензором“. Поэтому пошлите, прошу Вас, мою статью Илюше [Фондаминскому]» (Т. 3. С. 253).

Но Гиппиус была готова примириться даже и с этим, но не с полным отвержением ее статей. Когда Вишняк холодно сообщил ей: «Много[уважаемая] З[инаида] Н[иколаевна], мы сообща обсудили в редакции переданное Вад. Викт. Р[удневу] предложение Ваше дать для ближ[айшей] книжки воспоминания о Плещееве и Полонском и находим, что такая тема была бы мало современна для общего, а не специального историко-литературного журнала. Не предложите ли Вы что-нибудь другое, если не для этой книжки, то для следующей?» (Т. 3. С. 260, черновое), — она взбунтовалась (см. ее письма к Вишняку от 13 и 16 мая 1924) и вынудила редакцию на какое-то время установить перемирие[427]. Но только до очередного случая. Его пришлось ждать не очень долго: уже в марте 1925 г. в переписке появляются упоминания статьи, которая именуется то «Смысл любви» (по Вл. Соловьеву), то «О любви», то «Искусство и любовь», то как-то еще. И тут же она получает инструкции от Фондаминского: «Да, вот, чтобы не забыть, когда будешь писать „О любви“, будь осторожна с Иваном Алексеевичем [Буниным]» (Т. 3. С. 291; письмо от 15 марта 1925). И он как в воду глядел: статья эта в СЗ не пошла, и Гиппиус была вынуждена печатать ее в «Последних новостях». Вот как объяснял причины своего решения Фондаминский в письме к соредакторам: «Я телеграфировал вам, что статья Гиппиус не может быть напечатана в этом номере, и о том же известил Зин. Ник. Мотивы следующие. Когда мы решили печатать статью Гиппиус в том же номере, в к[о]т[о]р[ом] печатаем „Митину любовь“, мы боялись лишь одного: что критика будет чересчур хвалебной. Вышло наоборот. Критика З. Н. явно недобросовестная. Очевидно З. Н. за что-то сердита на Ив. Алекс. <…> и не удержалась от того, чтобы не выявить это в статье. Статья очень интересна, но явно несправедливая и обидная для Б[унина]. К тому же она не дала мне права прочесть её предварительно Ив. Алекс. и к тому же цитирует роман по рукописи, а между тем Ив. Ал. кое-что выбросил и как раз то, что она цитирует. Я сам решил, что печатать в таком виде её нельзя. Чтобы проверить себя, я по секрету дал её прочесть Ив. Алекс. Эффект был тот, к[о]т[о]р[ый] я ожидал. Он ужасно огорчился и взволновался. Потому я написал З. Н., что — по личному своему своеволию, за что буду нести ответственность перед редакцией — я решил отложить её печатание до следующего номера. Мотивы: 1. Неверный текст. 2. Некорректность печатать критику на печатаемое в том же номере произведение, не дав прочесть автору. 3. Недоброжелательность критики, что противоречит ее прежним печатным отзывам. Я надеюсь убедить здесь З. Н. кое-что обидное изменить и предварительно самой прочесть статью Ив. Алекс. Думаю всё дело уладить, так что в 25 номере можно будет её печатать» (Т. 1. С. 232[428]).

И в тот же день он писал самой Гиппиус: «Прочтя твою рукопись, я телеграфировал Вишняку, что твоя статья не может быть напечатана в выходящем номере. Сделал я это не из страха перед редакцией, а наоборот, сознавая, что я совершаю неконституционный акт, беря на себя одного решение отложить статью, что редакция напечатала бы статью, не изменив ни одного слова. Поступил я так по следующим основаниям:

1. Я считаю некорректным печатать в одном и том же номере произведение близкого сотрудника и критическую, и в общем недоброжелательную, статью об этом произведении, не ознакомив предварительно автора с критической статьей о нем. Ты же не дала мне права прочесть предварительно твою статью Ивану Алексеевичу. Когда я сговаривался с тобой о статье для этого номера, где печатается и роман Ивана Алексеевича, я не сомневался, 1) что статья будет благожелательная; 2) что ты предварительно прочтешь ее Ив. Ал. <…>.

2. Ты писала статью по рукописи. Между тем, Ив. Алекс. кое-что в корректуре выбросил. Например, слово „проститутка“, которое ты упоминаешь, теперь выброшено. Что еще выброшено, я не знаю. Ты сама поймешь, что произошло бы, если бы твоя статья была напечатана в таком виде.

3–4. Главные мотивы:

Напечатание статьи в таком виде и в этом номере рассорило бы нас навсегда с Ив. Алекс. И он был бы прав: нельзя печатать одновременно художественное произведение и недоброжелательную критику на него.

Это рассорило бы и тебя с Ив. Алекс., что я считал бы большим злом и горем. Я знаю, как ты любовно относилась к нему и как любовно и теперь он относится к тебе. Большой грех рвать такие цельные отношения, особенно в наших условиях жизни.

По существу же статьи я могу сказать следующее: статья глубокая и интересная, а для нашего дела важная и нужная. Но по отношению к Ив. Алекс. она недоброжелательна и несправедлива. Сколько бы ты не отрицала это, я не поверю — я верю своему слуху в этих вопросах, и он меня до сих пор не обманывал. Одно из двух: или ты должна выбросить всю эстетическую критику Бунина или быть в ней полнее и справедливее, во всяком случае, не противоречить тому, что ты писала о нем. На этом я и буду настаивать, когда мы с тобой увидимся. И я убежден, что ты со мной согласишься. И когда ты исправишь или дополнишь статью, ты прочтешь ее Ивану Алексеевичу: и после этого мы напечатаем ее в следующей книжке.

Родная Зина, поверь мне, что мною больше всего руководит не боязнь обидеть Ивана Ал., а любовь к тебе, к делу и чувство справедливости. Убежден, что живи мы вместе, всего этого не случилось бы. Я и сам горюю, что по болезни и слабости не даю всего, что могу. Зато верю в Божью помощь и прошу его дать нам сил, чтоб поработать для нашего дела» (Т. 3. С. 302–303).

И еще через неделю, отвечая на ее не дошедшее до нас письмо: «Ты пытаешься подвести принципиальный фундамент под наше разногласие — ты „соловьевка“, а редакция идет по линии разрыва искусства с жизнью. Но я тебе уже дважды писал, что редакция тут не при чем. Это было мое личное своеволие, которым редакция вряд ли будет довольна. И т. к. редакция, прочтя статью, — не сомневаюсь в этом, — будет просить тебя обязательно печатать статью в следующем номере и не будет требовать никаких изменений, то ты сама убедишься, что твое принципиальное обоснование инцидента не tient pas debout[429]. Буду убеждать тебя сделать изменения я и еще больше буду настаивать на предварительном прочтении статьи И. А-у <Бунину> я.

Буду делать это не по принципиальным соображениям, а по формальным и личным. По формальным, ибо считаю, что не в литературных нравах печатать критическую статью на художественное произведение в одном и том же номере, не прочитав критическую статью критикуемому автору (ты не дала мне права прочесть статью И. А., ибо писала: „Очень просила бы тебя, когда статью получишь, не читать ее ни Степуну, ни Ив. Ал-чу (это, пожалуй, я бы могла сделать только сама)“; по личным: ибо считаю, что в твоей статье — в ее художественной оценке романа Ив. Ал. — сквозит некоторое недоброжелательство к Ив. Ал., чего не почувствовать нельзя. Ты недовольна Ив. Ал. как человеком и политическим деятелем (это я знаю из твоих писем ко мне) и ты отразила это в своей статье. От этого шага я и хочу удержать тебя» (Т. 3. С. 305–306; письмо от 12 мая 1925).

Эти письма заслуживают комментария с точки зрения текущего момента: действительно, приблизительно до этого времени отношения между Буниным и Мережковскими, хотя в какой-то степени глубинно неприязненные, внешне были более чем приятельскими. И та часть дневников Бунина, которая до сих пор опубликована, и письма Гиппиус к нему[430] свидетельствуют не только о корректно-нейтральных отношениях, но и о внутренней дружественности, доходившей до желания проводить значительную часть года в ближайшем соседстве, предполагавшем постоянное общение и в общем дружеское расположение, насколько оно было возможно между двумя писателями, особенно писателями, принадлежащими к столь замкнутому и противоречивому кругу, как литература русской диаспоры. Но у нас нет особенных оснований не верить Гиппиус, утверждавшей, что в ее статье Бунин занимает место далеко не главное, а на самом деле речь идет о сугубо эстетических и философских проблемах. И вместе с тем ясно, что по складу ее характера и дарования такого рода проблемы никак не могли решаться внеличностно: она не могла обойтись ни без «Габи, любовь моя» и тогда неизвестного, а теперь и вовсе забытого Шарля Деренна, ни без «Митиной любви» Бунина. И в общем контексте размышлений «о любви», с точки зрения самой Гиппиус[431], избежать каких-то слов о литературных достоинствах повести Бунина было невозможно. Понятно, почему Бунин так обиделся, и после этого его отношения с Мережковскими явно пошли на спад. Понятно, почему за него так вступился Фондаминский, выступавший в данной ситуации как блюститель интересов журнала. Но должна быть понята и позиция Гиппиус, отстаивавшей свое право говорить о литературных (а в других случаях — общеэстетических, социальных, религиозных или политических) взглядах так, как ей в данном случае представлялось нужным.

Примеров таких столкновений можно привести еще не один. Но если попробовать все-таки ответить на основной вопрос данной статьи, то, видимо, следует выйти за пределы этих конкретных столкновений и взглянуть на происходившее с иной точки зрения.

Силою вещей в данной конкретной ситуации образовались именно те органы печати, которые стали главенствующими в издательском процессе русской диаспоры. Если попробовать взглянуть шире, то мы увидим, что на самом деле ими дело не ограничивалось: можно было печататься по крайней мере в белградском «Новом времени», варшавской «За свободу!», в рижском «Сегодня». Но для Гиппиус они все выглядели ущербными: первая газета — своей откровенной «черносотенностью» (за неимением более точного термина используем гиппиусовский), вторая — отсутствием хотя бы минимальных гонораров, третья — принципиальной аполитичностью (конечно, с точки зрения Гиппиус: для активных деятелей «Сегодня» газета таковой не была). Все же три парижские издания не могли существовать вне тех конкретных условий, которые создались в Париже 1920–1930-х, и вне системы взаимоотношения с теми, кто финансировал выход этих изданий, доверяя редакторам.

Все нами сказанное может выглядеть повторением давно пройденного, то есть возвращением ко временам 1905 г., когда в незабвенной статье писатель Н. Ленин вопрошал: «Свободны ли вы от вашего буржуазного издателя, г-н писатель?» Да, конечно, действительность русской зарубежной литературы давала возможность балансировать в литературной и журналистской среде так, чтобы, с одной стороны, сохранять свою творческую индивидуальность, а с другой — все-таки иметь возможность вписываться в сложившуюся систему периодической печати. Но постоянные столкновения Гиппиус, и не только ее одной, с редакциями журналов и газет обрисовывали проблему достаточно явно. И вместе с тем очевидна другая сторона: во-первых, напоминаем, что собственно художественная составляющая, то есть стихи Гиппиус и проза Мережковского не вызывали у редакции никаких проблем, помимо технических (нехватка места или неприятное соседство). А во-вторых, собственная практика Гиппиус не только времен «Нового пути», но и времен СЗ убеждает в том, что она сама была бы не менее требовательным редактором, чем триумвират, сложившийся в журнале.

Когда в 1926 г. тот же Фондаминский написал ей по поводу воспоминаний Е. М. Лопатиной (К. Ельцовой) о Вл. Соловьеве: «В рукописи Екатерины Михайловны около 4 листов. Надо сократить на лист, т. е. на 20 стр. (а не на 40, как ты пишешь). Сделай так: сокращай по совести, что найдешь нужным. Разумеется, в случаях колебания, вычеркивай. А затем пришли рукопись мне» (Т. 3. С. 332; письмо от 1 марта 1926), — только что бунтовавшая против подобных сокращений в своем собственном тексте Гиппиус охотно пошла на такую работу, явно воспринимая ее не как насилие над творческой волей автора (что случилось бы в том случае, если бы дело коснулось ее самой), а как выполнение разумного редакционного решения, о чем и писала самой Лопатиной: «Я знаю, что вы меня скоро и надолго возненавидите, будете по-христиански бороться с этим чувством, и все-таки не поборете, поскольку это чувство — естественное… <…> Вишняк мне категорически объявил, привезя вашу рукопись: „Или из нее должно выпустить лист (40 тысяч букв), или вещь совсем не будет напечатана“. Я две недели старалась хоть сама отвертеться (эгоистически, чтобы вы меня не возненавидели), но ничего нельзя было поделать: выходило так, что если я за эту ампутацию не возьмусь, то, в лучшем случае, они примутся за нее сами, притом „механически“ и притом „на досуге“ <…> по-моему, вещь не так уж много потеряла; она не везде „сдвинута“ (это может только автор сделать), кое-где „выгрызена“, но все-таки ничего, и остается (как все находят) ужасно интересной»[432].

В редакцию она доносила еще решительнее: «…я выпустила около 700 стр[ок], что составляет, по моему расчету, 42 или 40 т. букв. Сознаюсь, что войдя в это дело, я могла бы выпустить и больше. „Стиля“ я не трогала» (Т. 3. С. 333; письмо к М. В. Вишняку от 6 марта 1926).

Но с особенной откровенностью позиция Гиппиус в подобной ситуации выявилась дважды — декларативно и практически. Декларативно — в письме Вишняку от 5 июля 1931: «А теперь я должна Вам сказать совершенно прямо <…> — я не против редакторской „цензуры“. Т. е. я, будучи редактором, считала бы даже долгом своим не печатать у себя того (но только того), что явно шло бы против моей коренной „правды“. Вы понимаете, что тут речь не о „свободе мнений“, и не о вопросе насчет тона хорошего и дурного в русской критике… Пожалуй, я здесь оказалась бы строже многих. Например (вспоминаю по поводу разговора с Кер[енским] о Федотове) — я, пожалуй, и на самого Федотова руку бы наложила. Чуть дело „правды“ касается, — тут и умы, и таланты всякие не перевесят» (Т. 3. С. 407–408).

Таким образом, выявляется несколько общих закономерностей, вытекающих из анализа отношений Гиппиус с журналом. Прежде всего, это касается употребления термина «цензура»: несмотря на то, что он свободно используется и редакторами, и авторами при характеристике отношений между ними, на деле он должен пониматься как исключительно метафорический. В собственном смысле слова «цензура» есть государственное учреждение (цензурный комитет, Управление по делам печати, Главлит и т. д.), стоящее над изданиями и издательствами и судящее все их с позиции единых установлений, законных или беззаконных. Там же, где речь идет об отношениях внутри того или иного издания или же какой бы то ни было их группы, мы должны говорить о редакционной политике и способах ее реализации. В противном случае возникает и временами активно используется возможность злоупотреблений[433].

Во-вторых, даже в этой сфере следует разграничивать отношение к литературным произведениям и публицистике разного рода — литературной, экономической, исторической и т. д. Если в первые редакция вмешивалась в исключительных случаях, то вторые постоянно были предметом ее пристального внимания, а время от времени — и вмешательства. Но стоит заметить (и это показывает обращение к текстам статей Гиппиус), что она далеко не всегда безоговорочно принимала замечания редакторов, и довольно часто отстаивала свою правду. То же можно отнести и к вопросу о публикации работы или отказу от нее. Решение коллегии или ее части могло быть оспорено.

В-третьих, следует учитывать право вето, которым пользовались члены редакционной коллегии. В частности, случай с «О любви» возник из-за того, что против статьи выступал И. Фондаминский, тогда как Руднев и Вишняк готовы были ее напечатать.

Наконец, и, возможно, даже не в последнюю очередь следует исследовать случаи ограничений, которые накладывал на себя сам автор, по совету со стороны редакторов или же по собственному разумению. Все это предопределяет важность данного вопроса не только для истории литературных отношений, но и для текстологии.

У этого человека было даже не два, а четыре общеизвестных имени. Сергей Алексеевич Соколов (1878–1936) был сыном московского нотариуса и присяжного поверенного. Свою краткую автобиографию он начинает так: «Пяти лет научился читать, а с 6 сам ходил в библиотеку и выбирал себе книги. На семнадцатом году ряд событий личного характера сделал меня взрослым»[434]. После этого он вместе с братом Павлом (?–1966), как и отец, пошел по юридической части. «18 лет окончил гимназию. 22 лет окончил Московский университет по юридическому факультету. Года 2–3 занимался адвокатской деятельностью, которую потом постепенно фактически оставил для литературной»[435]. Адвокатская и всякая прочая деловая активность проходила под его природной фамилией. То же самое относится и к раннему этапу деятельности политической: «Много занимался политической и общественной деятельностью, и партийно, и как гласный Московского Губ<ернского> Земства, каковым состоит с 1903 года по настоящее время»[436].

Литературная же деятельность развивалась под двумя другими именами. Одно из них не было употребимо в печати, но в частном общении было общепонятно и общедоступно, да и сам он нередко подписывал письма просто — «Гриф». Скажем, в хорошо сохраненных адресатом письмах его к Сологубу (печатаются в нашей книге далее) примерно в половине случаев он ставит под текстом именно это прозвище. В остальных — сначала он С. Соколов, потом С. (или Сергей) Кречетов — имя, под которым выступал на страницах печати. Об этой стороне его деятельности сказано в той же автобиографии: «В 1903 году основал руководимое им и теперь издательство „Гриф“, которое наряду со своим старейшим собратом к<нигоиздательст>вом „Скорпион“ сыграло значительную роль в установлении и развитии новой литературной школы в России. В 1905 году был редактором художественно-литерат<урного> журнала „Искусство“. В 1906 году принимал большое участие в основании журнала „Золотое Руно“ и первую половину года был его литературным редактором. В 1906–1907 году был редактором ежемесячного журнала „Перевал“, органа анархического индивидуализма. Редактировал ряд Альманахов, литературные отделы в нескольких московских прогрессивных газетах. Участвовал и участвует в различных журналах и газетах. Выпустил 2 книги стихов. Первая из них „Алая книга“ (1907 год) была конфискована, и автор подвергся крупному штрафу и заключению»[437].

Вот его портреты этого времени — первого десятилетия ХХ века. Жена, Н. И. Петровская: «С. Кречетов, <…> очевидно, влек их импонирующей внешностью, любовью к пышным фразам, умением при случае блеснуть ораторскими способностями и, вообще, явной своей приверженностью к так называемому „декадентству“»[438]. И несколько далее: «Светский С. Кречетов <…> с присущей ему ловкостью литературного жонглера, стал щеголять самыми разнообразными декадентскими темами. Тут же, впрочем, купил у Блока „Стихи о Прекрасной Даме“ для издательства „Гриф“»[439]. Андрей Белый: «Красавец мужчина, похожий на сокола, „жгучий“ брюнет, перекручивал „жгучий“ он усик; как вороново крыло — цвет волос; глаза — „черные очи“; сюртук — черный, с лоском; манжеты такие, что-о! Он пенсне дьяволически скидывал с правильно-хищного носа: с поморщем брезгливых бровей; бас — дьяконский, бархатный: черт побери, — адвокат! <…> Стих его был скрежетом аллитераций: точно арба неподмазанная. И сюжеты же! Кровь-де его от страстей так темна, так темна, что уже почернела она; перепрыгивал в „дерзостях“ через Бальмонта и Брюсова, а получалась какая-то вялая „преснь“ <…> в Благородном собраньи ревел он потом радикальнейшими убеждениями адвоката московского; <…> говоря о царизме, бывало: зубами скрежещет, а черные очи вращает — на дам. Кончил — аплодисменты!»[440] Наконец, Вадим Шершеневич: «На эстраду вышел коренастый человек лет тридцати, с лицом присяжного поверенного, тщательно одетый и причесанный ежиком. <…> Через три дня я сидел у Кречетова. Выслушав десяток моих стихов, он покровительственно сказал, что во мне „что-то есть“, прочел мне одно свое стихотворение <…> и без паузы спросил меня: потерял ли я уже невинность? Я смутился и солгал, что давно потерял. Кречетов отнесся к этому сочувственно и объяснил мне, что он „познал женское начало“ в двенадцать лет. Я млел и благоговел и пил впервые водку…»[441].

А вот первое впечатление от встречи с ним будущей жены: «С нами сидело несколько молодых людей. Один из них заговорил, это оказался русский. Сначала он показался мне не то пьян, не то ненормален, но во всяком случае меня заинтересовал. Оказался <так!>, что это поэт Сергей Кречетов, издатель или редактор журнала „Искусство“»[442]. Броская необычность, выделенность из ряда хотя бы временно завораживала знавших молодого поэта. А если к этому прибавить активные спиритические практики[443], масонскую деятельность[444], открыто афишируемые любовные эксцессы, то надо признать, что ему было легко привлечь внимание неофитов от «нового искусства».

Добавлялась и политическая активность левого толка. Как и многих других, к практической деятельности в сфере политики его подвигла революция 1905 года. В октябре 1905 г. он пишет В. Ф. Ходасевичу, с которым тогда дружил, совершенно недвусмысленное письмо:

Конечно, в этом рассказе могут быть различные преувеличения, особенно если принять во внимание те особенности личности Кречетова, о которых пойдет речь далее, но вряд ли можно сомневаться, что в дни, предшествовавшие московскому вооруженному восстанию, Кречетов стоял на стороне революции. Однако в сами эти декабрьские дни он в качестве литератора принимает на себя должность заведующего литературным отделом журнала «Золотое руно», редактор которого Н. П. Рябушинский был явным монархистом. Сам он свою дальнейшую позицию описал так: «Считая программу К.-Д. очередной политической ступенью, года 2–3 был в партии К.-Д. и принимал деятельное участие в партийной работе. Осенью 1907 года вышел из состава партии, находя, что она утрачивает оппозиционную яркость»[446].

Не станем описывать перипетии его службы в «Золотом руне» — они достаточно подробно, если не утомительно, изложены в письмах к Сологубу, которые мы печатаем ниже. Но вот о «Перевале» стоит сказать особо.

Каким-то хитроумным образом членство в кадетской партии уживалось в сознании Соколова с явно анархической ориентацией журнала. Затевая его, он писал Ф. Сологубу: «Осенью намерен организовать серию сборников <…>, где Политика (не злободневная, более отрешенная) шла бы рядом с Искусством. <…> Очень рассчитываю на Вас. Вы — один из немногих, кто способен творить песни, которые — призывный клич — для минуты, произведения искусства — для поколений»[447].

Наброски редакционной декларации планируемого журнала Соколов изложил сам, а потом отправил их в Париж Н. М. Минскому, прося внести правку[448]. Здесь примечательно, кого он просил написать предисловие. Напомним, что Минский бежал за границу, опасаясь тюремного заключения за формальное редакторство большевистской газеты «Наша жизнь». Когда Соколов получил известие о ее издании, он написал Минскому:

Совершенно очевидно, что он ожидал от Минского вполне радикального текста, однако присланный им вариант он отверг, обосновывая это так: «Манифест получил, но напечатать, после долгого раздумья, не могу: он оставляет вовсе в стороне политику и выдвигает на первый план созидание и борьбу с мещанством, тогда как рядом со строительством мы мыслили о низвержении кумиров, о расчистке путей»[450].

Вряд ли можно сомневаться, что предисловие к первому номеру «Перевала» было написано самим Соколовым. И в нем находим вполне радикальные фразы: «Стихийно-вулканический процесс всколыхнул русскую жизнь до самых ее глубин, и в бешеном натиске все ее творческие силы, ломая и подтачивая преграды, грудью пролагают себе дорогу. <…> Как в области статей общественного содержания, так и в других областях, мы не станем ставить себе никаких запретных границ. Для своей деятельности мы намечаем себе лишь одни рамки, — те самые, без которых немыслимо служение творческому принципу. Вне этих рамок оставляем мы все, что — от деспотизма. Итак, да будет наша деятельность проникнута началом свободы. На путях свободы хотим мы идти до конца. И пусть будет наш троякий девиз таков: Радикализм философский, эстетический, социальный!»[451].

Еще в конце 1906 года его настроение довольно безапелляционно связывалось с политическим радикализмом, о чем он писал Г. И. Чулкову:

Однако довольно скоро он перестал активно вмешиваться в политику. «Перевал» выходил только год и осенью 1907 г. прекратился[453]. Соколов попытался стать деловым человеком и принимал участие не только в литературных предприятиях, которые могли бы приносить доход[454], но и в более серьезных делах. «За несколько лет до Вел<икой> войны адвокатуру практически оставил. Избрал себе деятельность по проведению железнодорожных концессий и постройке новых железн<ых> дорог. Состоял секретарем и участником различных банковых синдикатов и учредительских групп по разным железнодор<ожным> проектам. Перед войной был директором правления Копорской жел<езной> дороги. Управлял своим имением <…>, — дачною местностью „Малаховка“ по Каз<анской> ж<елезной> дор<оге>»[455].

Несколько конкретизировал он эту свою деятельность в письме к Андрею Белому от 25 февраля 1914:

И все же, подводя итог довоенной жизни Соколова, в первую очередь необходимо сказать о его издательстве. Спустя 25 лет после его начала, не имея возможности справиться в библиотеке, поэт и прозаик Александр Кондратьев вспоминал: «Упомяну лишь отвергнутые предварительно „Скорпионом“ <…> „Стихи о Прекрасной Даме“ А. Блока, и книги других, ставших впоследствии известными авторов: Андрея Белого, Игоря Северянина, покончившей недавно с собою Нины Петровской, Владислава Ходасевича и др. Из поэтов старшего возраста изданы были, насколько помню, Иннокентий Анненский („Кипарисовый Ларец“) и некоторые книги Бальмонта»[457]. Действительно, изданием хотя бы только «Стихов о Прекрасной Даме» Соколов уже обеспечил себе достойное место в истории русского символизма, — а ведь были еще «Возврат» и «Урна» Белого, «Молодость» Ходасевича, «Громокипящий кубок» Северянина, «Кипарисовый ларец», четыре сборника стихов и «Горные вершины» Бальмонта, две книги Сологуба (из которых «Истлевающие личины» входят в число его лучших), «Стихотворения» М. Волошина.

При этом Соколов не обладал большими деньгами, а даже самые удачные книги символистов (за исключением, пожалуй, бальмонтовских, а позже еще и «Громокипящего кубка») никакого дохода не приносили. Через год после выхода в свет книги А. Тинякова «Navis nigra» Соколов писал автору, что книга обошлась издательству в 166 рублей, а продано было на 33[458]. Конечно, бывали предприятия и более удачные, но в каталоге 1909 года лишь 4 книги из 27 значатся распроданными.

Менее чем через полгода после письма к Белому началась Мировая война. Соколов служил прапорщиком, потом поручиком в артиллерии, написал ряд очерков о военных событиях, часть из которых вошла в книгу «С железом в руках, с крестом в сердце: Записки офицера» (Пг., 1915). Весной 1915 г. он был тяжело ранен в голову и попал в плен. Видимо, испытания военных лет заставили его вновь обратиться к политической деятельности. В некрологе читаем: «Его неукротимая воля искала выхода и в плену. Вместе с Н. А. Цуриковым, также попавшим в плен, и лихим драгуном — будущим профессором — Циммерманом он основывает союз „За Единую Россию“ в лагере Гютерело, ставящий себе целью борьбу с самостийниками и большевиками, появ<и>вшимися в лагерях после первых дней Революции. Отделы союза распространились и в других лагерях военно-пленных, везде ведя твердую национальную программу»[459]. После заключения Брестского мира, летом (или осенью — тут его показания в различных документах расходятся) 1918 года он вернулся в Москву. Свидетельств о его тогдашнем пребывании там, даже принадлежащих ему самому, мы не знаем, но, видимо, следует полагать, что обстановка в родном городе при большевиках показалась ему отвратительной.

В самой поздней и подробной из известных нам автобиографий он рассказывал: «Деятельность во время гражданской войны. Попав осенью 18 года в красную Москву, бежал оттуда через месяц с солдатским паспортом. Прибыл через Украину в Крым. Там выступал с лекциями и докладами антибольшевицкого свойства, а равно писал в местных газетах в том же духе. В деловом смысле одно время состоял секретарем правления „Таврического Банка“ (Ялта), основанного группою моск<овских> капиталистов. Перед красным нашествием на Крым, весною 19 года, оставил службу в банке и поступил на службу Доброармии в качестве помощника Инспектора Крымской сети Отдела Пропаганды. <…>. На территории Доброармии на Сев<ерном> Кавказе одно время состоял членом Особой Комиссии Главнокомандования по регистрации большевицких зверств. Вскоре, однако, перешел на службу в центр Отдела Пропаганды (Ростов), где управлял на автономных началах „Литературно-Политич<еским> Пресс-Бюро“ <…> При расформировании Освага новым Казачьим Правительством <…> получил формальную отставку и выехал за границу, через Константинополь. Оттуда проследовал в Париж. В Крымской эпопее не участвовал»[460].

В другой автобиографии (в виде письма к А. С. Ященко) он несколько подробнее рассказывал о литераторской стороне своего существования: «…я с весны 19-го года по март 20-го служил в Доброармии, где был редактором Литературно-Политич<еского> Пресс-Бюро при Отделе Пропаганды и снабжал соответственными статьями моих многочисленных сотрудников все газеты Юга России, сочувственные идеям Доброармии. Сам я лично за это время написал штук 40 статей за моей обычной подписью С. Кречетов, напечатанных во многих южно-русских газетах. <…> В Ростове в декабре 19 года я выпустил журнал искусства и литературы „Орфей“ (под редакцией моею и Евгения Лансере), единственный журнал на территории Доброармии. (Вышел только 1 №, с репродукциями вещей Билибина, Лансере, Силина и т. д.). За пребывание в Париже (с весны этого года) написал несколько статей в „Общем Деле“ и в Пражской газете „Русское Дело“. Напечатал в разное время несколько стихов в южнорусских газетах и в том же „Орфее“. Из работ, готовящихся к изданию, есть сборник стихов (который негде издавать!) и сборник статей по истории новой русской литературы, — нечто вроде последовательного курса. Это — те лекции, которые я читал в плену моим сотоварищам-офицерам. Если это привести в порядок и подработать, выйдет стройная книга»[461].

К этому времени относится первое из его писем к И. А. Бунину, хранящихся в Лидсском архиве и публикуемых нами далее. Оно датировано 17 сентября 1919 г. Как кажется, в нем весьма наглядно показано, как литературная и политическая деятельность сопрягались им в годы гражданской войны.

Следующий этап его биографии — жизнь в Париже. «В Париже пробыл с весны 20 по весну 22 года. Состоял около года негласным доверенным политич<еским> корреспондентом Главнокомандования (ген. Врангеля), сообщая туда доклады о парижских настроениях и кознях против Русской Армии. Одновременно, год с лишним состоял секретарем Правления „Русско-Французского Акц<ионерного> Общества“…»[462]. К этому периоду относится план создания некоего издательства. 4/17 апреля 1920 года В. Н. Бунина заносит в дневник: «Вчера Мих. Ос. <Цетлин>, Толстой и Ян были вечером у Львова. […] Говорили об издательстве. […] с маленькими деньгами начинать не имеет смысла. В Берлине затевается книгоиздательство, основной капитал 8 000 000 марок. Они хотят приготовить русские книги для будущей России. […] Ян возражал, говоря, что можно и здесь устроить книгоизд<ательство>, т. к. здесь можно собрать хороший букет из современ<ных> писателей. […] Редакторами намечаются Ян, Толстой и Мих. Ос.»[463]. Но довольно существен опущенный публикаторами фрагмент: «Утром был Кречетов. Принес смету. Он в тяжелом денежном положении, а едва ли ему удастся играть первую роль в книгоиз<дательстве>, т<ак> к<а>к Цетлиным он определенно не нравится, а между тем в некоторых отношениях он может быть полезен, нужно только его держать в границах»[464].

Характерно, что в это время Кречетов вполне определенно судит коллег по их политическим взглядам, а не по художественным достоинствам произведений. Так в письме к Бунину от 6 сент. 1920 г. он с удовольствием сообщает: «Был у Бальмонта. Очень рад, что он не большевик и не социалист»[465].

Весной 1922 г. Кречетов перебрался в Берлин, где «сделался редактором и автономным руководителем основанного на средства моего покойного друга, герцога Г. Н. Лейхтенбергского, Национального Издательства „Медный Всадник“. За годы эмиграции выпустил там значительное количество книг, в частности, ряд патриотических романов моего другого близкого друга ген. П. Н. Краснова. В тот же германский период жизни имел честь лично познакомиться с ген. П. Н. Врангелем и пользоваться его расположением и доверием. <…> За время эмиграции выпустил еще книгу стихов „Железный перстень“ (К — во „Медный всадник“) и время от времени сотрудничал в различных заруб<ежных> изданиях»[466].

Не будем подробно останавливаться на тех сведениях о деятельности издательства «Медный всадник», которые обнаруживаются в письмах к Бунину, а извлечем лишь одну нить: историю отношения Бунина к творчеству П. Н. Краснова. В последнем случае, как правило, цитируют позднюю запись Бунина — больше он, сколько нам известно, о Краснове не отзывался. В дневнике 28 июля 1940 г. Бунин записал: «Читаю роман Краснова „С нами Бог“. Не ожидал, что он так способен, так много знает и так занятен»[467]. Однако в 1920–1930-х Бунин совсем не был склонен хвалить прозу Краснова и, несмотря на собственные обещания и настоятельные просьбы Кречетова, в конце концов впрямую отказал Кречетову в рецензии на сочинения генерала. Нельзя исключить, что семилетний перерыв в переписке был связан именно с обидой Кречетова на это нежелание.

Еще 11 декабря 1922 г. он писал Бунину: «В поcледних числах октября или первых числах ноября мой друг Петр Николаевич Краснов отправил Вам <…> все 4 тома II издания своего романа „От Двуглавого Орла к Красному Знамени“, который (во II издании) вышел в совершенно переработанном виде и уже не представляет собой того „сырья“, каким мы его прочли в I издании. <…> Книга написана действительно „слезами и кровью“, а сам ее автор, которого я близко узнал в это лето и еще больше полюбил, есть крупный русский человек огромной душевной чистоты, сильной воли и редкого благородства. <…> Он <…> заслуживает всякой поддержки, ибо писания его — сильное оружие борьбы против красных, да и сам он, я убежден, политически небитая карта и в будущей России еще сыграет большую роль. Вот если бы Вы черкнули в „Слове“ рецензию об его II издании, это было бы совсем хорошо, и он был бы в восторге. Но это — дело Ваше».

Бунин ничего не черкнул, и через 4 года, 31 августа 1926, Кречетов снова его атаковал: «Еще в конце зимы я писал Вам письмо, доказывая, что Вам надо когда-ниб<удь> наконец написать свое слово о Краснове и его романах, так как наша левая критика (а иной и нет) всячески стремится провести на Краснова взгляд, как на Вербицкую. <…> Весною, при нашем личном свидании в Париже, Вы обещали мне непременно написать статью о Краснове летом <…> Дорогой мой! Исполните Ваше обещание. Кому иному признать Краснова в „ранге“ подлинного писателя, как не Вам, старшему на нашем Русском литер<атурном> Олимпе? Мне будет очень больно и горько, если Вы так и не сделаете этого. Для поддержки русского духа в русских людях его книги — большая сила, и надо это сказать».

О той обиде, с которой Кречетов отнесся к прямо выраженному нежеланию Бунина писать о Краснове, свидетельствует письмо, помеченное 27 октября 1926: «Ваша открытка, что Вы не станете писать о Краснове, больно ударила меня в сердце. <…>

Здесь дело идет о восстановлении литературной СПРАВЕДЛИВОСТИ, носителем и высшим арбитром коей я Вас почитал и хочу почитать. Ужели напрасно? И притом о такой справедливости, которая имеет значение для Русского дела, которому и Вы, и я, и Краснов одинаково, хотя бы и каждый по-своему, служим.

<…> От Вас имелось в виду нечто вроде письма ко всем, имеющим уши и интересующимся или делающим вид, что интересуются, Русской литературой, о том, что Краснов сумел завоевать себе звание ПОДЛИННОГО Русского писателя, что он должен таковым почитаться по праву…».

Особенно горькой обида должна была быть, потому что и «Медный всадник», и П. Н. Краснов были теснейшим образом связаны с деятельностью Братства Русской Правды, таинственной организации, ведшей, если верить многим описаниям, не только активную, но и чрезвычайно существенную работу по организации народного сопротивления в СССР. Кречетов стоял у ее истоков, был «Братом № 1», и не случайно герой Братства носил подозрительное имя атаман Кречет, которое, как нам кажется, и стало четвертым именем С. А. Соколова.

О деятельности Братства существует достаточно обширная литература. Наиболее выразительна она на некоторых сайтах в интернете. Вот, например, выдержки из неподписанной статьи, помещенной на сайте «Русская православная церковь за границей. Приход новомучеников и исповедников российских»:

Еще более выразительна характеристика, данная Кириллом Каменцом (вероятно, псевдоним) для сайта «Спутник и погром». Она исполнена путаницы и намеренной лжи, но прекрасно характеризует нынешнее восприятие некоторыми кругами деятельности Братства:

Среди серьезных историков, изучавших и изучающих деятельность Братства, нет единства относительно его реальной деятельности. П. Н. Базанов в заключении своей книги говорит: «…для русской зарубежной организации и 100 членов — это много, а уж 1000 сторонников — это просто массовая, огромная общеэмигрантская сила»[470]. В противоположность ему О. В. Будницкий в первопроходческой статье доказывал (присоединяясь к мнению одного из высших «братьев» А. В. Амфитеатрова, в конце концов отказавшегося от своей веры), что все сводки о деятельности Братства внутри СССР основываются на вымыслах Кречетова[471]. Но в любом случае деятельность Кречетова оказывается одним из самых противоречивых моментов, определяющих историю этого Братства.

В кратком виде ее можно изложить так. Сначала рассказ самого Кречетова: «…в истории нашего дела есть две фазы. Когда оно возникло летом 22 года, то первые два года оно было лишь чисто пропагандным начинанием на Россию, ведомым очень небольшой группой, где на одних ложилась литерат<урная> часть, на других — техника распространения. В той фазе это дело, ведомое на месте его выполнения автономно, финансировалось из высших „белых“ наших источников. После двух первых лет оно было прекращено „за сокращением бюджета“. <…> После 4-месячного перерыва в дело вступила новая группа, <…> поставившая себе целью <…> развернуть из накопившегося людского „сочувственного“ материала уже настоящую организацию не только с пропагандными, но и с активистскими целями»[472]. В 1927 г., после широкой полемики на страницах эмигрантской печати, «публично в поддержку БРП высказались митрополит Антоний (Храповицкий), генералы П. Н. Краснов и Д. Л. Хорват, странно выглядевший в подобной компании В. Л. Бурцев, лидер правых кругов русской эмиграции в Югославии С. Н. Палеолог, литератор А. В. Амфитеатров, „полупризнал“ в конечном счете БРП генерал П. Н. Врангель»[473]. На волне такого успеха и получив в свое распоряжение значительные средства, Кречетов продержался до 1932 г., когда скандал с секретарем Братства Кольбергом заставил его постепенно отойти от дел.

Но, отошедши, он счет нужным поделиться своими соображениями с писателями. Сохранились два его письма на эту тему к Бунину. Одно было написано как приложение к поздравлению с Нобелевской премией и помечено: «Лично, доверительно». Второе письмо, обращенное к нему и к Б. К. Зайцеву, описывало окончательный отход «атамана Кречета» от активной антибольшевистской деятельности. Оба они публикуются нами ниже.

Через два года Сергей Алексеевич Соколов — Сергей Кречетов — Гриф — атаман Кречет ушел не только из литературы и из политики, но и из жизни. Помянули его немногие. И если «Соратник» писал тепло и, насколько мог, проникновенно, то В. Ф. Ходасевич, близко знавший Кречетова в молодости, был более жесток. Некролог его был скорее отчетом о деятельности «Грифа», хотя в предпоследнем абзаце была и благодарность: «Лично я обязан Сергею Кречетову вечною благодарностью за сочувствие, оказанное им мне в годы моей литературной юности: в 1905 году он сам предложил мне дать стихи в третий альманах „Грифа“: это и было мое первое выступление в печати. В 1908 году он выпустил мою первую книгу стихов»[474]. Через 4 месяца он же напечатал статью «О меценатах», где рассказал историю «Перевала», не называя имен, но в таких тонах: «Это был славный, но не талантливый юноша, лет двадцати <…> Писал он стихи в декадентском духе. В Москву его выписал один литературных дел мастер <…> В самых замысловатых выражениях он открыл провинциалу, что поэтический подвиг неотделим от жизненного, что поэт должен не только писать, но и жить, и гореть — и что, словом, надо мальчику <…> рискнуть своим капиталом для устройства издательства <…> Мальчик получил титул издателя, а соблазнитель — редактора с окладом ни больше ни меньше как пятьсот рублей в месяц <…> редактор от его имени делал сотрудникам неприятности. (Он считал себя демоническою натурой вроде Макиавелли и любил „разделять, чтобы повелевать“). <…> Через год деньги иссякли»[475].

Личности, обозначенные псевдонимами Сергея Алексеевича Соколова, никак не хотели объединяться. Но для истории литературы и просто для истории он остался весьма колоритной фигурой, которую хочется подробно представить.

Сергей Алексеевич Соколов и его жена Лидия Дмитриевна Рындина (наст. фамилия Брылкина; 1883–1964)[476] состояли в переписке с Сологубом и его женой на протяжении более чем десяти лет. В настоящее время известно 99 писем. Из них самый большой корпус составляют письма Соколова к Сологубу. Ответные письма, к сожалению, неизвестны и, скорее всего, утрачены. Небольшой личный фонд Соколова в РГБ этих писем не содержит, не зафиксированы они и среди отдельных поступлений в российских и зарубежных архивах. Вместе с тем содержание сохранившихся писем Соколова и Рындиной вполне дает возможность понять, чему эти письма были посвящены.

Но сначала скажем несколько слов об авторах писем.

Сергей Алексеевич Соколов был известным издателем и литератором, чаще всего выступавшим под прозрачным псевдонимом Сергей Кречетов. Напомним только главные вехи его деятельности за годы переписки (1904–1915). После окончания Московского университета был довольно успешным московским юристом, земским деятелем, после 1905 года — видным кадетом. С 1903 г. активно занимался издательской и журнальной деятельностью: до 1914 г. просуществовало издательство «Гриф», в 1905 он входил в редакцию журнала «Искусство», потом на протяжении полугода был редактором литературного отдела журнала «Золотое руно». Поссорившись с его издателем, Н. П. Рябушинским, на деньги молодого поэта В. В. Линденбаума издавал журнал «Перевал», который продержался всего год. Заведовал литературным отделом газеты «Час», активно сотрудничал и в других московских изданиях, в том числе в большой ежедневной газете «Утро России». Заметной была его деятельность в дирекции Московского Литературно-художественного кружка. Вместе с коллегой по земским делам известным депутатом и даже председателем Государственной Думы Ф. А. Головиным попробовал внедриться в железнодорожные проекты, что удалось, хотя и не без труда. К 1914 г. он стал директором небольшой Копорской железной дороги, что сулило хороший постоянный заработок. Однако в дело вмешалась война: Соколов ушел на фронт, служил в артиллерии, в начале 1915 г. был тяжело ранен и попал в плен. Летом 1918, после Брестского мира, вернулся в Москву, где пробыл недолго, устремившись на Юг, на территорию, контролируемую белыми войсками. О дальнейшем см. в его переписке с И. А. Буниным, публикуемой далее.

Его первой женой была хорошо известная историкам литературы не только как плодовитый автор, но и как связанная со многими писателями-символистами близкими отношениями Н. И. Петровская[477]. Летом 1905 года в вагоне поезда, шедшего по территории Польши, Соколов познакомился с барышней без определенных занятий, дочерью довольно крупного чиновника[478] — Лидией Брылкиной. По его приглашению она перебралась в Москву, стала постоянной спутницей, а в ноябре 1907 г. и официальной женой. Еще до встречи с Соколовым она пробовала свои силы на поприще живописи, потом, под его влиянием, занялась литературой, но более всего известной стала как актриса. Именно этой своей стороной она чаще всего предстает как в письмах мужа, так и в своих собственных. При этом мы более всего видим ее в начале пути, совсем неопытной и занятой в малозначительных ролях. О времени триумфа, особенно кинематографического (в годы войны по степени популярности ее превосходили только Вера Холодная и Вера Каралли), в письмах практически ничего нет. Лишь мельком мы узнаем и о ее литераторской деятельности, и уж вовсе ничего — о мартинистской.

Если попробовать подытожить, чем же существенны публикуемые письма, то в первую очередь следует сказать, что они позволяют уточнить некоторые подробности о печатании и непечатании произведений Сологуба в издательстве Соколова «Гриф». Это издательство было образовано в начале 1903 г., когда Брюсов записывал в дневнике: «Борьба за новое искусство. Сторонники были „Скорпионы“ и „Грифы“ (новое книгоиздательство). <…> С Грифами я познакомился так. Затеяли они издавать журнал <…> После они издали альманах „Гриф“ — серый и по обертке, и по содержанию»[479]. Подобно «Скорпиону», «Гриф» возникал как сугубо «идейное» издательство и даже литературный кружок[480], однако близкие к издательству лица ощущали, что «„Грифы“ — люди <…>, не имеющие столь определенного внутреннего пути, как, например, Брюсов, Балтрушайтис и т. д.»[481]. Тем не менее напряжение во взаимоотношениях между «Скорпионом» и «Грифом» на первых порах было весьма значительным, издатели и авторы были втянуты в острую борьбу. Сологуб, сколько мы можем судить, до поры до времени оставался от нее в стороне. В двух первых альманахах «Грифа» он не участвовал и тем самым остался вне скандала, разгоревшегося вокруг намерения Андрея Белого печататься во втором альманахе, изменив «Скорпиону»[482]. В 1903–1904 годах Сологуб — постоянный автор первого и главного символистского издательства. Достаточно сказать, что именно там одна за другой выходят две его книги: в ноябре 1903 — «Собрание стихов. Книга III и IV», а летом 1904 — сборник рассказов «Жало смерти». Однако следует заметить, что незадолго до второго события он предлагал туда роман «Мелкий бес» и получил отрицательный ответ[483]. Таким образом, у него должно было сложиться впечатление, что в сношениях с главным издательством символистов необходимо сделать перерыв, и он обращается к Соколову. Как видно из первого письма, он предлагал несколько книг, но принята была только одна — «Книга сказок» (М., 1905; вышла в октябре 1904). С этого времени начинается регулярное сотрудничество Сологуба с «Грифом». Соколов быстро оценил значимость этого сотрудничества и печатал практически все, предлагавшееся Сологубом, если оно не вызывало цензурных затруднений. Главное, пожалуй, его упущение — тот же «Мелкий бес», доставшийся в итоге «Шиповнику», издание которого могло бы принести «Грифу» солидную выгоду. Но — не получилось.

В дальнейшем переговоры ведутся об участии Сологуба в третьем альманахе издательства, в «Золотом руне», в «Перевале», об издании сборника рассказов «Истлевающие личины». Соколов посвящает его в подробности литературных отношений, рассчитывает на его помощь в самых разнообразных своих начинаниях и планах. И постепенно становится ясно, что издатель все более и более подчиняется автору, готов идти практически на все условия, которые тот ставит. По самому тону и интонациям писем наглядно видно, как Сологуб превращается в одного из наиболее популярных русских писателей своего времени, тогда как Соколов явно разочаровывается в идее сделать свое издательство приносящим выгоду или хотя бы не вводящим в значительные расходы, а потому вынужден идти к наиболее коммерчески успешным авторам на поклон.

После прекращения «Перевала»[484] Соколов еще пытается создать нечто общественно значимое, но это у него плохо получается. Широко задуманное Бюро провинциальной прессы не дало предполагавшегося результата, деятельность в качестве одного из руководителей Московского Литературно-художественного кружка также не была вполне успешной. Вдобавок провалилась книга стихов Сергея Кречетова, вышедшая в 1907 году. Уже совсем на роль просителя в отношениях с Сологубом ему пришлось перейти в 1909. В начале этого года вторая жена Соколова становится актрисой киевского театра «Соловцов»: «…я приглашена (за то, что у меня есть литературные связи) играть в Киеве. Причем сказано: „Да внешность хорошая и туалеты“, и в результате даром»[485]. Роли были незначительные, часто совсем неинтересные, мало кто из театральных критиков ей симпатизировал, и для прорыва нужна была какая-то хорошая роль.

В это время Сологуб закончил пьесу по мотивам «Мелкого беса»[486], предназначая ее для московского театра К. Н. Незлобина, однако Соколову и киевскому театру удалось перехватить пьесу и быстро поставить. В итоге премьера состоялась 7 ноября 1909, Рындина играла Дарью Рутилову. Особенного успеха спектакль не имел, но зато внес серьезные изменения в судьбу Рындиной: из второстепенной актрисы киевского театра она вскорости стала исполнительницей той же роли Дарьи Рутиловой в спектакле театра К. Н. Незлобина, очень заметного в московской театральной жизни. Вероятно, именно этот момент следует считать началом ее блестящей карьеры сперва театральной, а затем и кинематографической актрисы, которая была прервана только событиями революции и Гражданской войны.

В начале 1910-х театральные новости занимают в публикуемых письмах едва ли не более значительное место, чем литературные. Это связано, конечно, еще и с тем, что Соколов становится театральным критиком, причем очень активным. Московский журнал «Рампа и жизнь» постоянно печатает его статьи, в основном посвященные театру Незлобина, но нередко — и Сологубу.

Казалось бы, после этого Соколов должен был бы еще почтительнее относиться к Сологубу, однако вышло совсем не так. У нас нет точных свидетельств, но похоже, что причиной тому стала довольно успешная деятельность Соколова в железнодорожных делах на высоких постах, явно приносившая и серьезные деньги. Окончательно закрепить их новые отношения (не случайно на рубеже 1909–1910 они переходят на «ты») помог оглушительный успех «Громокипящего кубка» Игоря-Северянина с предисловием Сологуба. Первый тираж вышел в Великом Посту 1913 года, а уже в 1915 был последний, седьмой[487]. Как бы ни относиться к творчеству поэта, введенного Соколовым и Сологубом в литературу, очевидно, что получился триумф, которым «Гриф» смог воспользоваться лишь отчасти из-за начавшейся войны и ухода своего основателя на фронт. И даже ссора Рындиной с Анастасией Чеботаревской, причиной которой, по словам самой Рындиной, послужило «их охлаждение, их недоверье и их глубокое убеждение в моей бездарности»[488], к чему добавился ее роман с Северяниным, не привела к окончательному разрыву, что случалось у Сологубов в других случаях достаточно часто.

Финальным аккордом переписки являются письма Соколова с фронта и из плена. События Мировой войны стали важными для многих и многих русских писателей. Сологуб по возрасту призыву уже давно не подлежал, корреспондентом на позиции он также не поехал, но проблемы, связанные с войной, стали частыми темами его публицистики и художественного творчества. И первая была едва ли не более существенна и интересна для русской литературы. Если рассказы и стихи военного времени вызывали в критике преимущественно скептическую реакцию, доходившую до издевательств[489], то публицистика его явно выделялась, вокруг нее шла полемика, и исследователи наших дней относятся к ней всерьез[490]. В отличие от военной продукции Сологуба книга Соколова «С железом в руках, с крестом в сердце: Записки офицера» (Пг., 1915) резонанса не вызвала, однако, как кажется, заслуживает внимания, поскольку являет собою редкий образец литературы, существующей синхронно с войной, написанной профессиональным литератором, не лишенным наблюдательности, владеющим словом, и в то же время передающим непосредственные впечатления фронта. В этом своем качестве она, пожалуй, может быть поставлена в один ряд с «Письмами прапорщика-артиллериста» Ф. Степуна и «Записками кавалериста» Н. Гумилева.

Некоторые подробности к ней добавляют письма Соколова к Сологубу и Чеботаревской, не проходившие военной цензуры. Не то чтобы автор их раскрывал нечто, объявленное военной тайной, но просто свобода повествования добавляла естественности его рассказам. Если когда-либо у этой книги появятся комментаторы, письма станут для них серьезным подспорьем. Сейчас же отметим, что они, как и вся последующая судьба С. А. Соколова, не дают возможности сомневаться в его ненаигранном патриотизме, столь решительно контрастирующем с тыловой обстановкой, многократно описанной во множестве текстов. Однако переписка вскоре угасла и в послеоктябрьскую эпоху уже не возобновилась, хотя возможности для того, несомненно, были.

Основной массив публикуемых писем хранится в Рукописном отделе Пушкинского Дома. Письма Соколова к Сологубу — Ф. 289. Оп. 3. № 636, к Чеботаревской — Ф. 289. Оп. 5. № 258; письма Рындиной к Сологубу — Ф. 289. Оп. 3. № 602, к Чеботаревской — Ф. 289. Оп. 5. № 636. Письма Соколова к Сологубу № 1, 2, 6, 14 и 15 хранятся в Российском государственном архиве литературы и искусства — РГАЛИ. Ф. 482. Оп. 1. Ед. хр. 426.

В письмах Соколова довольно часто начало или конец абзаца обозначаются, для экономии места, двумя косыми чертами. Мы не соблюдаем этой особенности, начиная каждый абзац с красной строки. Простое подчеркивание передается курсивом, двойное — полужирным курсивом.

Когда писатели перешли на «ты», это обращение Соколов писал сперва стабильно с прописной буквы, потом стал путать прописную и строчную. Этот разнобой, свидетельствующий о степени человеческой близости, мы сохраняем.

Приносим сердечную благодарность М. М. Павловой, всячески помогавшей при подготовке публикации.

Многоуважаемый Федор Кузьмич!

Отвечая на Ваше письмо, могу сообщить Вам, что «Гриф» с удовольствием готов издать одну из предложенных Вами книг, — именно — «Сборник сказок»[491]. Мы охотно издали бы и две книги, но на очереди у нас стоит уже целый ряд изданий, и тогда дело очень затянулось бы. Между тем книгу сказок мы можем выпустить осенью, — не позднее начала зимы, — даже, вернее, значительно раньше.

Что касается условий «Грифа», то они одинаковы для всех имеющихся там авторов. По каждому изданию ведется подробная отчетность. Из доходов от издания первоначально покрываются издержки по нем, а дальнейшие поступления, составляющие чистый доход, делятся между автором и «Грифом» пополам.

Если условия «Грифа» кажутся Вам подходящими, то присылайте Ваши сказки. Мои соображения о формате, обложке, продажной цене книги и прочих деталях издания я сообщу Вам тогда на обсуждение.

Одновременно с Вашей книгой ближайшими осенними изданиями будут: 1) Стихи А. Блока, 2) «Литургия Красоты» К. Бальмонта, 3) «Возврат» Андрея Белого и 4) «Ведьма» А. Миропольского[492].

Готовится Альманах 905 г., имеющий выйти в январе. В нем в силу нашей традиции принимают участие все издающиеся у нас авторы, и, следственно, мы надеемся, не откажетесь и Вы, чье участие было бы для «Грифа» желанным и дорогим[493].

С совершенным уважением

Многоуважаемый Федор Кузьмич!

«Книга Сказок» выйдет дней через 7–8. Будет их 40, сколько и прислано[494].

За стихотворения большое спасибо: они великолепны и пойдут все целиком[495]. Очень прошу прислать обещанный рассказ для Альманаха[496]. Думаю его выпустить к Рождеству. Обложка «Сказок», работы М. Дурнова[497], будет несколько иная, чем думалось: на белом фоне черный квадрат, как в «Только Любовь»[498], где рука отдергивает занавес, на котором смутно сквозят сказочные лики, а за ним — черная бездонность со звездами. <Рисунок>

Преданный Вам

P. S. За приглашение чрезвычайно благодарен. Лишь только буду в Петербурге, немедля воспользуюсь.

В свою очередь надеюсь, что если Вы попадете в Москву, то доставите мне удовольствие видеть Вас, прибыв в «Гриф».

Лишь только Сказки выйдут, вышлю тотчас Вам 20 экз<емпляров> для «даров».

Глубокоуважаемый Федор Кузьмич!

Большое спасибо за письмо. Мне очень радостно знать, что Вы не сожалеете об участии в «Грифе» и знак его для Вас благоприятен. Посылаю Вам тот греческий журнал, где есть перевод нескольких сказок[499]. Мне известно, что намереваются несколько сказок перевести и на английский язык. Постараюсь достать № чешского «Moderni Revue», где отзыв о сказках[500].

Преданный Вам

Одновременно с № посылаю гонорар за рассказ «Призывающий Зверя»[501], в коем находится 338 строк, т. е. ½ листа, 2 строки [наш печатный лист заключает 672 строки, но иногда мы вынуждены раздвигать их, т. к. французский текст выходит длиннее][502].

Гонорар = 50 р. 30 к.

Дорогой Федор Кузьмич!

Могло ли «Золотое Руно» забыть Вас, одного из его ближайших и самых ценных сотрудников? Эпизод с неполнотой телеграммы — случайный недогляд, объясняемый торопливостью и отвлекающими условиями шумного пиршества, с коего посылались телеграммы[503].

Номер «Руна» послан Вам еще вчера: могли ли Вы думать, что Вам пришлось бы его покупать. Сегодня или завтра в СПБ будут посланы почтой гонорары[504].

Во II № рассчитываю поместить часть Ваших стихов[505]. В будущем очень хотелось бы иметь еще Ваш фантастический рассказ[506]. «Призывающий Зверя» — великолепен[507]. Крепко жму руку.

Ваш всегда

Дорогой Федор Кузьмич!

От души благодарю Вас за Ваше расположение и любезное внимание… По поводу вопросов, возбуждаемых Вами, спешу ответить, что «Я» появится во II же №[508].

Рады будем получить небольшую статью о «Грядущем Хаме», но для отдела критико-библиографического, т. к. не усматриваем в «Грядущем Хаме» повода посвящать ему особо выделенную от других статью, — тем более, что в ближайшем № будет особая статья о «Трилогии» Мережковского. Желательный размер рецензии о «Хаме» — 3–4 стр<аницы>, т. е. строк 150–200[509].

«Литургию Мне» поместить, к сожалению, не можем[510]. В принципе решено не помещать больших стихотворных вещей, ибо: 1) стихи, остающиеся без перевода, и так уже являются некоторым нарушением обязательств перед иностранными подписчиками[511]; 2) нас к тому приводит горький опыт «Октав»[512], столь громадных по размеру, что ими загружен стихотворный отдел на 4 №№; 3) количество стихов, находящихся в распоряжении «Руна», — громадно, и хочется отразить в этом направлении по возможности всех интересных писателей.

Будем очень рады получить для дальнейших №№ Ваш фантастический рассказ. Для III № намечены 2–3 Ваших стихотворения[513].

Преданный Вам душой

Дорогой Федор Кузьмич!

Увы! — как ни печально мне это, я должен лишить себя удовольствия видеть «Мелкий Бес» напечатанным в «Грифе»[514]. Дело в том, что благодаря общим условиям книжного рынка книги сейчас расходятся страшно медленно, и это парализует финансовую энергию «Грифа», которому трудно вложить в дело новые средства, еще не вернув почти ничего из затраченных ранее. Другая причина — та, что благодаря «Руну» у меня страшно загромождено время, и я все еще не могу выпустить уже начатых изданий: «Intentions», «Портрет Дориана Грэя», книга Вилькиной и книга Курсинского[515].

Очень прошу Вас, дорогой Федор Кузьмич, если Вы согласны взять на себя статейку в критико-библиографическом отделе о «Хаме»[516], выслать ее как можно скорее (числу к 6–7), и во всяком случае меня о том уведомить теперь же. Было бы также очень приятно получить Ваш II рассказ из серии фантастических: очень важно вообще получать материал заранее, — только при этом условии можно успеть перевести вовремя и не затянуть[517].

Ваш

Дорогой Федор Кузьмич!

Я сложил с себя заведование литературной частью «Золотого Руна»[518].

Так как журнал — таким, как он существовал, был создан мной, то, оставляя дело, которое теперь намерен вести г. Рябушинский самолично, я считаю своей обязанностью осветить Вам, в ком я видел всегда одного из ближайших и наиболее ценных сотрудников «Руна», настоящее положение вещей, как и те возможности, которые из него открываются.

Для этой цели прилагаю копию мотивированного отказа, посланного мной г. Рябушинскому[519].

Осенью намерен организовать серию сборников (которую со временем разверну в журнал), где Политика (не злободневная, более отрешенная) шла бы рядом с Искусством[520]. Кроме политических статей, там будут допускаться и стихи, и художественная проза, с содержанием хотя бы и окрашенным политикой, но при условии, что от этого они не перестанут удовлетворять требованиям художественности формы и стиля. Наряду с этим будут и произведения чистого искусства.

Очень рассчитываю на Вас. Вы — один из немногих, кто способен творить песни, которые — призывный клич — для минуты, произведения искусства — для поколений.

Очень прошу дать согласие. Примите уверение в моем глубоком уважении.

Преданный Вам

Дорогой Федор Кузьмич!

Счастлив сообщить Вам, что явилась возможность начать прямо журналом, минуя всякие промежуточные фазы в виде сборников[521].

Подписной год начнется с ноября и I № выйдет числа 6-го ноября. Название: «Перевал». Сегодня же подаю прошение о выдаче разрешения.

По количеству материала журнал будет подобен «Весам», но будет гораздо дешевле[522]. Надеюсь на широкое распространение.

Гонорар могу Вам предложить — такой же, как в «Зол<отом> Руне», т. е. 50 коп. за стихотворную строку и 100 руб. за лист прозы.

Очень жду для I № стихов и статью о Чулкове[523]. Очень прошу, дорогой Федор Кузьмич, пришлите политических стихов.

Вероятно, буду в СПБ на съезде К. Д. — зайду непременно[524].

Черкните, прошу, о получении этого письма.

Крепко жму руку.

Любящий Вас

Журнал по внешности будет весьма изящен.

Публикации начну с конца сентября. Хотелось бы поскорее получить материал.

На днях снимаю помещение для редакции: адрес тотчас сообщу[525].

Дорогой Федор Кузьмич!

Довольно давно уже я послал Вам письмо, но, не получая просимого ответа, боюсь, что оно пропало, ибо послано не заказным.

Там я писал Вам, что явилась возможность начать прямо журнал, без той промежуточной фазы в виде сборников, о коей я писал Вам вскоре после нашего свидания в Москве.

Дело с журналом обстоит вполне твердо: готовимся к I №.

Сняли и устраиваем помещение: Пречистенский бульв., угол Сивцева Вражка, д. Тарасова, кв. 1, куда прошу адресовать на мое имя письма.

Журнал будет называться «Перевал» и будет построен на основе объединения эстетизма и общественности (как мы говорили при свидании). Выходить будет ежемесячно, под моей редакцией. По количеству материала будет в роде «Весов», но по подписке дешевле (4 руб. — год). Печататься будет сразу в значит<ельном> числе, и будут приняты все меры к наиболее широкому распространению.

Очень прошу Вас, дорогой Федор Кузьмич, прислать обещанные стихи (хотя бы отчасти с политическим оттенком); статью о Георгии Чулкове да помыслить и о рассказе. I № выйдет ноября 7-го (подписной год начнется с ноября), а объявления начнутся еще в конце сентября.

Гонорар Вам могу предложить в самом высоком у нас размере: 50 к. — за строку стихов и 100 р. за лист прозы в 32 тыс<ячи> букв.

Очень прошу — присылайте материал поскорее, — хочется поскорее же отдать в набор: с I № в типографском смысле всегда больше хлопот, а сделать хочется повыдержаннее.

Хочу думать, что журнал Вам понравится и с внешней стороны. Несмотря на дешевизну, он будет напечатан на очень хорошей бумаге и будет весьма изящен.

Пока до свидания, дорогой Федор Кузьмич! Жду ответа.

Надеюсь в конце сентября быть в Петербурге по поводу кадетского съезда, — тогда увидимся непременно. Крепко жму руку.

Любящий Вас

Дорогой Федор Кузьмич!

Ваши «Сказочки» получил[526]. Спасибо большое. Не напишете ли для «Перевала» несколько ядовитых сказочек[527]. Для журнала, рассчитанного на широкие круги читателей, а не только на «посвященных», сказочки Ваши — вещь глубоко подходящая.

«Любви» пойдет в одном из ближайших №№[528].

Кстати, в числе рассказов, присланных для «Истлевающих личин», нет ли не бывшего в печати? Его можно бы сперва провести в «Перевале»[529].

«Личины» начну печатать тотчас после Рождества. К Рождеству очередь за «Сатирессой» Кондратьева[530].

Из «Простых песенок» две решился пустить в I №, две другие отложил до лучших дней[531]. Не черкнете ли Ваше мнение о I №? Теперь Вы его уже получили.

Жму руку от души.

Вас любящий

Портрет послал.

Дорогой Федор Кузьмич!

«Истлевающие Личины» набираются. Выйдут во II половине февраля. Как быть с корректурами? Посылать Вам, или Вы доверитесь мне? В первом случае очень надеюсь, что Вы не будете задерживать их долго.

Адресую Вам просьбу: пришлите политических «сказочек», а также стихов. Еще другая просьба: не пришлете ли рассказ. Тогда я его пустил бы в первую голову, а «Любви» — во вторую. «Любви» — очень хорошая вещь, но мечталось бы сперва поместить рассказ. Конечно, если сейчас рассказа в работе у Вас нет, сперва поместим «Любви»[532].

Жму Вашу руку. Искренний привет.

Весь Ваш

Дорогой Федор Кузьмич!

Мне очень улыбается Ваша мысль о «Демонах Поэтов»[533].

Весьма уверен, что это будет нечто весьма интересное.

Чем скорее начнете присылать их, тем приятнее.

Стихи беру с удовольствием[534].

Жму руку.

Дорогой Федор Кузьмич!

«Царица Поцелуев» — поистине великолепна. Пускаю ее в 5 №, хотя бы пришлось расплатиться конфискацией и 1001 статьей[535].

О «Демонах поэтов» уже писал и пишу снова, что я буду бесконечно рад видеть столь интересно задуманные вещи на страницах «Перевала».

Жму руку.

Ваш душой

Дорогой Федор Кузьмич!

«Царицу поцелуев» я все-таки рискну пустить в № 5. Очень уж нравится, хотя, признаться, побаиваюсь.

3 дня назад вышел февральский № (4), застрявший из-за типографского локаута. № 5 спешно набирается в другой типографии и выйдет к 25 марта.

Очень меня одолевает нахлынувшая волна произведений из области Эроса. Силюсь ставить прямо механические преграды, иначе «Перевал» станет прямо-таки специальным журналом[536].

Относительно Вашей политической сказки нащупывал частным образом почву в цензуре. Выясняется, что одна фраза в самом конце может взорвать №. Я ее отметил карандашом и посылаю Вам: если можно, переделайте[537].

Сборник Ваших рассказов застрял благодаря тому же типографскому локауту: он выйдет в самом конце марта, по моему расчету.

Слышал в «Русской мысли», что там было Ваше стихотворение о «Нюренбергском палаче», коего нервы почтенного журнала не вынесли. Если это — не очень огромная вещь, не пришлете ли?[538]

Жму руку.

Ваш

Новость: «З<олотое> Руно», откуда за последнее время ушло много народу: Л. Андреев, Зайцев, Бунин, уничтожает литер<атурный> отдел, допечатает лишь уже принятый материал[539].

Дорогой Федор Кузьмич!

Мне очень хотелось бы, чтобы в № 7 (май), который откроет собой II полугодие, появилась I из обещанных Вами серии литературных характеристик «Демоны поэтов»[540].

Потому весьма умоляю: пришлите к 1 мая. Будет в самое время.

«Змея» и «Мелкого Беса» получил[541]. Благодарю от души.

В № 6, который выйдет к Пасхе, идут Ваши стихи[542].

«Царица Поцелуев» прошла благополучно.

Жму Вашу руку.

Любящий Вас

Дела «Перевала» неплохи.

Дорогой Федор Кузьмич!

Сегодня выходит книга Ваша[543], и сегодня же высылается в Петербург. Будьте добры, возьмите у Митюрникова (Литейный, 31) для себя 25 экз<емпляров>. Если понадобится больше, можно потом взять еще. Книга издана с таким расчетом, чтобы можно было продавать ее за 1 рубль. Это я сделал потому, что мне очень хочется, чтоб она не лежала и лучше расходилась. А достичь этого можно лишь одним способом — недорогой ценой.

Опоздала книга так сильно по следующим причинам. Она была в большей части набрана в той типографии, где печатался и «Перевал»[544], еще до типографской забастовки. Когда во время типогр<афского> локаута та типография проявила к «Перевалу» недостаточно внимательное отношение, отказавшись дать «Перевалу» готовый набор № для перевозки в другую типографию, и когда «Перевал» в виде кары за это был вынужден переменить типографию[545], — прежняя стала затягивать в отместку выпуск Вашей книги и вот дотянула до Пасхи.

В этом есть, впрочем, и одна хорошая сторона. Иначе ведь книга вышла бы одновременно с «Мелким Бесом»[546] и это уменьшило бы эффект.

Весьма жду обещанных «демонов поэтов», — вещь, которую тщетно анонсирую, но от Вас о ней ни слуху, ни духу.

Привет, дорогой Федор Кузьмич, жму Вашу руку.

Ваш

Изумляюсь, почему так слабо идут Ваши «Сказки» в издании «Грифа».

Дорогой Федор Кузьмич!

Очень горюю по поводу Ваших трех огорчений. Не сердитесь, ради Бога. Я писал Вам, что делала со мной типография, где издавалась Ваша книга.

Чтоб успеть выпустить ее к Пасхе, потребовался миллион усилий и в последние дни перед выходом (на Страстной неделе) царила дьявольская спешка. Отсюда указанные Вами промахи.

Особенно смущают меня Ваши слова об опечатках: корректуру держал я сам, и очень тщательно: казалось бы, их не должно быть много.

Ожидаю начало «Демонов». Стихи и прежние и новые, разумеется, пойдут в начальных №№ лета. Тогда же и драма[547]. Я ее все время придерживал потому, что очень много накопилось материала из области Эроса и приходится проводить его не потоком, а отдельными «дозами».

Посылаю Вам мои стихи — «Алую Книгу»[548].

Жму Вашу руку.

Ваш всей душой

Дорогой Федор Кузьмич!

Ждал Вашего нового адреса и, не узнав, решаюсь писать по старому.

Понимаю глубоко всю горечь и остроту Вашей утраты. Страшно и одиноко становится, когда умирает человек, с которым рядом проживешь долгие ряды лет[549].

И пустоты, — пролета, который внезапно получается в жизни, не заполнить ничем и никогда.

А ведь одновременно с этим перевернут и разрушен даже весь внешний уклад Вашей жизни, отняты даже привычные стены, в которых работалось и думалось[550].

Но, верится, жизнь не сломает Вас, с Вашей волей и силой духа.

Пишу о делах: «Русско-монгольскую сказочку»[551] получил, но с ней вышла неприятность. С неделю назад в «Перевале» был ночью обыск, при коем было взято несколько рукописей, — и в том числе Ваша.

Все мои хлопоты о возвращении их и вообще о выяснении дела оказались бесплодными.

Приходится тревожить Вас просьбой восстановить вещь по черновику и прислать вторично[552].

В последних числах июля выйдет двойной №, где будет Ваша драма[553].

Очень грущу, что не прислали продолжения «Демонов». Надеюсь, пришлете к августу[554].

Жму руку от души

любящий искренно

Дорогой Федор Кузьмич!

Сообщаю Вам желаемые подробности о «Руне». Там была напечатана статья Вольфинга «Борис Бугаев против музыки»[555]. Находя, что автор допустил в ней некоторые неверные освещения, притом личного характера, Белый послал в «Руно» опровержение, в форме письма в редакцию, на обычных началах, как на это дает право Цензурный Устав.

«Руно» объявило Белому, что оно напечатает опровержение лишь при том условии, что он вернется в число его сотрудников[556]. Белый, находя, что это попытка учинить над ним насилие, опубликовал всю историю в газетах[557]. Стороны обменялись двукратными ответами[558]. Тут уж пошла со стороны «Руна» какая-то непозволительная муть[559] «Руно» в своих письмах, придравшись к каким-то совершенно невинным строкам Белого в ненапечатанном опровержении (оно, кстати, будет в № 10 «Перевала»[560]) стало подмигивать что-то о «сыске»[561]. В результате ушла возмущенная «Руном» масса народу с Брюсовым, Мережковским и Гиппиус во главе[562].

Здесь очень ждут, как поступят петербуржцы[563].

«Руно» вообще хиреет. Номера опаздывают, ибо Рябуш<инский> запутался денежно, не платит типографии, проживает последнее[564].

Вот и все.

Жму руку.

Вас любящий

Дорогой Федор Кузьмич!

Весьма убедительно прошу Вас не забыть, что Вы обещали «Перевалу» для 12 № (октябрь) рассказ. Пришлите таковой, — умоляю, — хотя бы и не очень большой[565].

«Демоны поэтов» пойдут тоже в октябре. В сентябре место запружено огромными продолжениями Минского и Борового[566]. В этом № (11) пойдут Ваши стихи[567].

Жму руку. Надежды «Перевала» расцветают[568].

Дорогой Федор Кузьмич!

Помните, я писал Вам, что Ваша русско-монгольская сказочка «А третий — дурак» захвачена при обыске. Неисповедимыми путями она нашлась при разборке бумаг, перепутанных во время обыска. Мне смутно помнится, что за это время она уже была где-то напечатана. Если это не так, мы напечатаем ее в № 12. Очень прошу, ответьте теперь же[569].

Подыскиваем нового издателя для «Перевала». Еще не решено дело, но шансы есть сильные[570].

Письмо на почтовой бумаге журнала «Перевал».

Дорогой Федор Кузьмич!

Некоторые из редакций провинциальных газет обратились к нам с просьбою помочь им в привлечении к их изданиям столичных литературных сил.

Усматривая в этом признаки общего нарастания в провинции интереса к литературе, мы организуем и с 1-го декабря этого года начинаем дело систематического снабжения литературным материалом прогрессивных органов провинциальной печати.

Думаем, что дело это не может не заинтересовать Вас, так как, направляя в провинциальные издания произведения наших сотрудников, мы создаем им совершенно новую аудиторию с сотнями тысяч читателей, и для каждого писателя открываются широкие перспективы идейной и литературной пропаганды.

Кроме того, если предприятие наше разовьется до размеров, на которые мы надеемся, то у нас явится возможность и значительно повысить существующие в России писательские гонорары.

Механизм нашего предприятия следующий: каждое литературное произведение, принятое редакцией, воспроизводится при помощи одного из размножительных аппаратов, рассылается провинциальным газетам, вошедшим с нами в соглашение (одной в каждом городе), и приблизительно одновременно воспроизводится на страницах этих газет[571]) Каждая газета платит нам очень незначительный, вполне доступный самому скромному газетному бюджету, построчный гонорар (около 1 ½ коп.), мы же, черпая средства из целого ряда этих копеечных построчных плат за одну и ту же вещь, получаем возможность предложить Вам гонорар в размере 35 коп. за среднюю газетную строку беллетристики в 35 печатных знаков (т. е. приблизительно[572] за печатный лист), стихи 50 к. строка.

Приглашая Вас вступить в состав организуемой нами группы писателей, просим не замедлить ответом, дабы успеть внести Ваше имя в число наших сотрудников, со списком которых мы должны заранее познакомить провинциальные редакции.

Так как все рассылаемые нами произведения предназначаются исключительно для газет, то желательно, чтобы эти произведения не превышали размера, удобного для размещения в одном № (т. е. не свыше 400–500 строк).

Нами предположено доставлять провинциальной прессе: 1) стихотворения и беллетристику, 2) критические очерки по русской и иностранной текущей литературе, 3) сжатые очерки по общим вопросам и текущей жизни литературы и искусства, 4) фельетоны общественного характера, 5) сжатые очерки по политико-экономическим и социальным вопросам текущей жизни, 6) популярно-научные очерки из области последних открытий и изобретений, 7) культурно-общественные корреспонденции из главнейших городов Европы, 8) систематические обзоры литературы и библиографические и 10) календарь писателя.

Полное сочувствие нашему начинанию и обещание содействия уже выразили следующие лица: Л. Н. Андреев, И. А. Бунин, А. М. Федоров, Б. К. Зайцев, Андрей Белый, Н. Д. Телешев, П. А. Кожевников, П. М. Ярцев и др.

Дорогой Федор Кузьмич!

Примите мои приветствия по поводу Нового Года. Желаю, чтобы был он Вам благоприятен на всех Ваших путях.

Благодарю от души за присылку «Победы Смерти» и переводов из Верлэна[574]. Глубоко ценю, что не забываете о моем существовании.

Вожусь с Бюро Провинциальной Прессы, которое, правда, понемногу, но все же развертывается. Очень прошу, — пришлите одно-два стихотворения и еще, о чем я хочу Вас просить, две-три сказочки строк в 150–200 газетных[575]. Просить Вас о большой вещи пока не решаюсь, ибо основных капиталов у нас в Бюро нет, а получения наши пока весьма неогромны и заставляют очень осторожно формировать бюджет.

Думаю, что кроме Бюро (которое, несомненно, имеет будущее) удастся в конце концов сладить большую новую газету.

Все это время ведал литературным отделом в газете «Час». Но не очень всерьез. Эта газета дышит на ладан, плохо платит и мне надоела[576].

Привет от души. Когда-то увидимся?

Вас любящий всегда

Правда ли, что Вы разрешили Воротникову[577] ставить в Москве Вашу «Победу Смерти»? И будет ли существовать его театр? Не миф ли он?

Весьма умоляю, пришлите, о чем прошу. Буду благодарен без конца.

Дорогой Федор Кузьмич!

Бюро провинциальной прогрессивной печати, с февраля приостановившееся, основательно финансировалось и воскресает[578]. Около Пасхи[579] начнем рассылку материала.

Весьма умоляю, осуществите данное еще в ноябре согласие сотрудничества.

Был бы бесконечно обрадован, получив от Вас рассказ строк в 300. Гонорар гарантирую в размере 40 коп. — строка. Быть может, удастся даже 45. Ст<р>ока — 36 букв. Рассылать материал будем в виде уже набранных гранок. Оттиск можем прислать.

Очень прошу также, пришлите 2 стихотворения. Стихов мы будем вообще посылать немного. Платить будем за строку стихов — 50 к.

Гонорар высылаем тотчас по отправке вещи в провинц<иальные> газеты. Половину, при желании, можем выслать тотчас по получении нами рукописи.

Адрес Бюро с 20 марта: Б. Никитская. Калашный пер. д. кн. Шаховской кв. 32, мне.

Был бы бесконечно обязан, если бы Вы ответили теперь же, могу ли я рассчитывать на рассказ, и когда.

Я жажду получить его, как можно скорее.

А с осени есть виды на возрождение «Перевала» и расширенном виде[580].

И еще: дорогой Федор Кузьмич: был бы я рад до крайности, если бы вы прислали «Книгу разлук»[581] с автографом. Она у меня есть, но без надписи.

Будем писать о ней в ближайшем литературном обзоре, рассылаемом провинц<иальным> газетам[582].

Жму руку. Буду ждать ответа.

Любящий Вас

Дорогой Федор Кузьмич!

Я дней восемь назад писал Вам письмо, сообщая о возобновлении деятельности Бюро Провинц<иальной> Прогрессивной прессы, где Вы еще в ноябре дали согласие участвовать. Очень умолял, и делаю это снова, дать рассказ и два стихотворения[583].

Пожалуйста, черкните, не откладывая, можно ли мне рассчитывать на рассказ и когда. Гонорар, как писал, 40–45 коп. строка (36 букв).

Приходится запасаться материалом заранее, т. к. мы будем рассылать его в печатных гранках, и эта процедура требует много времени.

Примите мои приветствия.

Очень надеюсь вскорости получить Ваш ответ.

Любящий Вас

Дорогой Федор Кузьмич!

Посылаю 100 руб. в счет дохода по Вашим изданиям. 25 р. — по «Книге Сказок», 75 р. — по «Истл<евающим> Личинам». О получении не откажите уведомить. Очень печалюсь, что Вы не ответили ни слова на мои 2 письма, где я просил Вас дать небольшой рассказ для «Бюро Провинц<иальной> Прессы».

Ваш

Дорогой Федор Кузьмич!

Очень был обрадован, получив от Вас одобрительные строки о Швобе[584]. Лида благодарит Вас без конца за похвалу ее переводу и ужасно гордится Вашим отзывом.

Увы! М. Швоб уже конфискован, и против меня возбуждается судебное преследование за порнографию и кощунство[585]. Для начала недурно! Не знаю, чем кончится эта история. Полиции удалось конфисковать только 124 экз.

Жму Вашу руку. Я и Лида очень приветствуем Анастасию Николаевну.

Любящий Вас

Грущу, что в Кружке Вы собираетесь читать после Рождества[586], и до тех пор, следовательно, вряд ли увидимся.

Дорогой Федор Кузьмич!

Вы обещали во II половине этого сезона прочесть реферат[587] в Кружке.

Вот взываю к Вам от лица литературной комиссии. Исполните обещание. Предлагаем Вам на выбор 2 вторника: 3 февраля и 24 февраля.

Очень прошу — не отвечайте молчанием и черкните мне несколько строк. Если бы Вы выбрали 3 февраля, то 28 января мы уже должны иметь тезисы Вашего реферата для получения разрешения администрации и для распубликования.

Жму руку. Привет.

P. S. Очень умоляю: независимо от присылки тезисов, ответьте о принципиальном согласии вскорости, на днях.

Телеграфируйте согласие читать реферат Кружке свободны третье и 24 февраля

Дорогой Федор Кузьмич!

В этом сезоне мне пришлось председательствовать почти на всех «вторниках» Литерат<урно>-Худож<ественного> Кружка и в качестве председателя не раз одерживать <sic!> различных хулиганов, выступавших с скандальной руганью против «декадентов», — хулиганов вроде всемирно-известного А. Бурнакина («Белый Камень»)[588].

После «вторника» 3 марта, когда я лишил слова Бурнакина, дикая часть публики устроила скандал и мне пришлось прикрыть заседание[589].

Теперь газетчики в течение целой недели ежедневно поливают меня самыми гнусными помоями. Конечно, я являюсь в этом случае лишь символом, — целят через мою голову. Теперь готовится в мою защиту коллективный литературный протест. Его содержание таково: «Выражая резкое осуждение той травле, которая ведется последнее время в части московской прессы по адресу С. А. Соколова (С. Кречетова) как председателя многих „вторников“ М<осковского> Литер<атурно>-Худож<ественного> Кружка, мы считаем нужным изъявить открыто С. Кречетову наше совершенное сочувствие»[590].

Собираются подписи в Москве и в Петербурге. Белый писал В. Иванову и Мережковским[591].

Помня, как хорошо Вы всегда относились ко мне, позволяю себе обратиться к Вам лично. Черкните, можно ли поставить Ваше имя под протестом.

Печатать придется в 2 понедельничных газетах («Р<усское> Слово» — против)[592]. Сдавать в печать надо в субботу, 14.

Потому очень прошу, ответьте короткой телеграммой: Москва Козицкий д. Бахрушина. 198. Соколову. Согласен или несогласен. Сологуб. Попросите Анастасию Николаевну присоединить свое имя[593].

Я отнюдь не пожелал бы беспокоить Вас зря. Но в Москве кружковские «вторники» — фактор заметный и общественно видный. Оставить газетную травлю без реагирования значило бы заставить Москву думать, что «декаденты» совсем разгромлены, раз не могут вступиться за председателя «вторников», повинного лишь в том, что он не допускал нецензурного способа изругивать представителей Нового Искусства.

Жму руку. Жду ответа.

Привет мой Анастасии Николаевне.

Лида шлет обоим свой привет.

Все москвичи подписи дают.

Дадут, несомненно, и некоторые петербуржцы.

Присоединяюсь изо всех сил <к> просьбе Киевского Театра Соловцов<.> Театр дружественный и настоящий<,> режиссирует [1 нрзб] режиссер Московского Малого Театра Попов[594]<.> Художественная высота обеспечена<.>[595]

Привет<.> Подробности письмом<.>

Дорогой Федор Кузьмич!

Пишу Вам из Киева, где я уже несколько дней и где пробуду до 4 сентября. Я уже писал Вам, что Лида служит этот сезон в киевском театре «Соловцов»[596]. Вот причина, почему Киев мне стал очень по дороге.

С очень чистым сердцем послал Вам телеграмму, поддерживая просьбу киевского театра относительно «Мелкого Беса»[597]. Театр действительно очень хороший, с прекрасно поставленной технической и декоративной частью и с хорошею труппой. С этого сезона здесь главным режиссером Н. А. Попов, покинувший моск<овский> Малый театр и здесь имеющий неограниченные полномочия. Человек он тонко чувствующий и очень культурный, и за постановку, безусловно, можно не опасаться. Я был очень рад, узнав, что после обмена телеграмм Вы дали свое согласие на постановку[598].

Раз «Мелкий Бес» пойдет в Киеве, у меня есть к Вам огромная просьба, на которую я решаюсь, зная Ваше многолетнее доброе ко мне отношение. Здесь играет Лида… Ей дают роли, — и неплохие. Она много занята. Но когда жене Грифа приходится играть Гнедичей и Рышковых[599], нельзя не мечтать ей о роли в настоящей вещи. Вот теперь она спит и видит играть в Вашей пьесе. По обычному ходу вещей возможно, что ей там дадут роль, но возможно — и нет: она уже занята во многих пьесах, а постановка «Мелкого Беса» будет крупным событием, и актеры будут наперебой стремиться получить там роль. Вот почему я решаюсь просить Вас: черкните Николаю Александровичу Попову (Киев, театр Соловцов), что Вы желали бы, чтобы Лида (по сцене — Лидия Дмитриевна Рындина) была занята в Вашей пьесе. Она, как и я, глубоко любит Ваше творчество и, думаю, имеет много больше внутренних прав участвовать в Вашей пьесе, чем большинство ее товарищей по сцене.

Я не знаю, как расположились персонажи в переделке, и потому не могу очень говорить об определенной роли. Думаю все же, что Лиде шла бы роль одной из Рутиловых[600].

Если Вам представилось бы тоже, то было бы чудесно, если б Вы упомянули об определенной роли. Если нет, — было бы достаточно и пожелания в общей форме об ее участии в «М<елком> Бесе».

Вот моя просьба, дорогой Федор Кузьмич, как и просьба Лиды, которая не решается обратиться к Вам сама.

Если можно — исполните, буду благодарен без конца. Если нельзя, не пишите Попову, а черкните мне прямо, уже по Московск<ому> адресу (Тверская, Благовещенский пер., д. Синицына, кв. 22). Очень надеюсь, что моя просьба останется совершенно между нами, и если Вы напишете Попову, то напишете вполне от себя.

Жму руку Вам и целую руку Анастасии Николаевны. Лида шлет обоим привет и благодарность за память о ней (Я ей показал Вашу открытку).

Дорогой Федор Кузьмич!

Как-то Вы поживаете? Очень скучаю по Вас и по Анастасии Николаевне. За те несколько дней, что Вы были в Москве[601], я к Вам ужасно привык, и теперь Ваше отсутствие кажется мне очень ощутительным. Вы ведь один из очень немногих, кто относился ко мне неизменно хорошо и от кого за ряд лет не видал я ни разу никакого худа. Верьте, я это очень ценю и запомню навсегда.

После того, как мы расстались, успел я побывать в Бронницах на Земском собрании и вернуться оттуда. Борьба была очень ожесточенная. Я и Ф. А. Головин[602], несмотря на все старания правых, прошли в губернские гласные. Очень меня убеждали идти в председатели Земской Управы. Я отказался, хотя выбор был обеспечен. Не хочу я сидеть в Бронницах, или, лучше, метаться между Бронницами и Москвой и вязнуть в земских дрязгах. И ко всему видеть Лиду урывками.

Из Киева имею известия приятные: Лида очень усовершенствовалась в изображении Дарьи. Играла уже третий раз. Говорят, насколько ушла от первого, что прямо узнать нельзя. На третьем спектакле ее даже иные пытались вызывать. И еще одно: поручили ей внезапно, по чьей-то болезни, накануне спектакля, хорошую роль в пьесе «Дурак»[603]. Сыграла она с одной репетиции и очень удачно. Хвалили и в театре, и в газетах.

Ах, дорогой Федор Кузьмич! Хочу Вам напомнить Ваше обещание написать о ней Незлобину[604]. Сегодня я получил от Лиды письмо, что через несколько дней о ней будет писать Незлобину Попов, прося принять ее в труппу на будущий год — на жалованье рублей в 125. Поповские ей рекомендации как актрисе способной и развивающейся будут самые горячие. Было бы очень хорошо, если бы вслед за письмом Попова пришло и Ваше[605]. Перед таким ударом Незлобин бы не устоял. Было бы очень важно, если б в Вашем письме Вы, говоря о желательности принятия Лиды на будущий год и о ее актерских данных, упомянули, как бы не зная об письме Попова к Незлобину, что Незлобин может ближайшим образом справиться о ней у Н. А. Попова. О жалованьи не пишите, — это сделает Попов.

Не сердитесь, что тревожу Вас этой просьбой. Я подхожу к Вам просто и открыто, как Вы позволили. Без Лиды мне очень тяжко, и жить или не жить нам вместе в будущем году, нам почти — быть или не быть.

Черкните, если не трудно, теперь же несколько мне строк о Вашем согласии в нужный момент написать Незлобину письмо.

Тогда, зная о Вашем согласии еще раз, я, лишь только получу из Киева известие, что Поповское письмо послано, протелеграфирую Вам, что время посылать Ваше, дабы не был сорван эффект одновременности писем.

Очень верю, что Вы не откажете.

Целую Вас крепко. Анастасии Николаевне очень нежно целую руки. Жду книги. Любящий Вас Гриф.

Выругал Гумилев в «Аполлоне»[606]. Ах, я начинаю привыкать.

Посылаю для забавности вырезку из «К<евской> Мысли» о «Мелком Бесе»[607].

Дорогой Федор Кузьмич!

Спасибо большое за письмо и за согласие написать Незлобину. Верьте, Вашу добрую готовность ценю без конца.

Теперь дело стоит так, что появилась вероятность, что Н. А. Попов вскорости будет в Москве по делам и увидится с Незлобиным. Потому пока вопрос о письме откладывается. Когда будет момент, я обращусь к Вам и сообщу о желательном времени написания.

В Москве очень плохо, и я пребываю в большой мрачности. Сижу в моей башне и слушаю, как воет по ночам ветер.

В Москве все ровно — ничего не происходит. Хоть бы московский Волошин дал пощечину московскому Гумилеву![608]

Очень благодарен за библиографию. Из Ваших книг у меня нет: «Политических сказочек», «Книги разлук», «Книги очарований», «Кандида» и Мопассана[609]. Целых шести. Совестно так грабить Вас.

Прочел, как мерзостно изругал меня Гумилев в «Аполлоне»[610]. Думаю, что он очень зелен.

У нас тоже плясала босоножка, только я ее не глядел[611]. А вот «Шлюка и Яу» у Незлобина видел[612]. Декораций нет. Есть шесты и на шестах надписи: «Се лес». Шекспир да и только![613] Видите, какие мы, москвичи.

Целую руку Анастасии Николаевны. Вашу жму и Вас обнимаю.

Ваш всегда

Дорогой Федор Кузьмич!

Очень опечален известием об аресте 4-го тома из-за «Рождественского мальчика»[614].

Но думаю, что Шиповники отъедут благополучно благодаря своей предусмотрительности с вырезкой. Если их все же притянут к суду, скажи им, ради Господа, чтоб они ни в каком случае не упоминали о «Грифе»[615].

Очень надеюсь, что они так и сделают, — тем более, что по судебной практике факт перепечатки ничуть не оправдывает перепечатавшего.

Издание уничтожать пока, думаю, не стоит. В крайности, припрячу.

Очень счастлив Твоему хорошему отзыву о Лиде.

В середине III недели еду в Петербург. Увидимся.

Обнимаю Тебя с дружеской нежностью. Анастасии Николаевне целую руку.

Любящий Тебя

Дорогой Федор Кузьмич!

Некоторое время колебался, наконец, сделал по Твоему совету, — уничтожил все, что было[616]. Жалко было до крайности. О неисповедимая человеческая тупость, от которой спасаясь, Прекрасному приходится прибегать к самосожжению! И все-таки оно не умрет и вновь возникнет в тысяче образов.

Находимся теперь в предотъездном состоянии. Решили двинуться в четверг на 7 неделе. Поедем через Берлин, числа 23 будем в Италии. Очень я как-то устал за эту зиму.

Новостей у нас тоже не сыщешь. 6-го будет лекция Городецкого — решительно обо всем[617]. Опять, в числе прочего, об «Аполлоне». Значит, новые обиды.

Макс Волошин очень грустит об коварной опечатке. Где-то вместо «безкрылый образ» вышел «безрылый»[618]. А сам непременно желал держать корректуры. Бывают случаи.

Литка <sic!> сегодня уже II раз играет Дарью. Здесь на I представлении «М<елкого> Беса» народу было много[619].

Обнимаю Тебя дружески и нежно. Анастасии Николаевне целую руки. Литка шлет обоим нежнейший привет.

Любящий Тебя

Дорогой Федор Кузьмич!

Вспоминаю тебя с чувством дружбы и глубокой нежности.

Вчера почему-то думал о тебе, бродя по Форуму. Жаль, что тебя нет, чтобы взглянуть на эти замыслы гигантов, ключи между камнями и старые водоемы, оплетенные дикими красными розами.

Нынче видел Колизей. Столько там крови пролито, а земля все не удобрилась и растет чахлая мелкая трава.

Нынче около Колизея шумно. Какие-то «muratori»[620] манифестируют, их разгоняют конные карабинеры. Ах, везде разгоняют неумирающие карабинеры. Только здесь это весело, и дети толкаются, и цветы продают!

Не очень пока жарко в Италии. Небо чаще серое, и дождь не редкость. Обнимаю тебя дружески. Анаст<асии> Ник<олаевне> привет. Твой Гриф.

Если бы вздумал часом черкнуть 2 строчки, то: Napoli, poste rest<ante>, Serge Sokoloff. До 17 мая.

Выше мы уже рассказывали о жизни Сергея Алексеевича Соколова (1878–1936), писавшего чаще всего под псевдонимом Сергей Кречетов[809], но говорили в основном о его жизни до революции 1917 года. Здесь нас будет интересовать прежде всего более поздний этап, начинающийся с того момента, когда Соколов оказался в Добровольческой армии.

Лишь вкратце напомним основные вехи его предшествовавшей жизни, даже не вехи, а скорее основные линии судьбы.

Начинал он как юрист. «Года 2–3 занимался адвокатской деятельностью, которую потом постепенно фактически оставил для литературной»[810]. Можно предположить, что именно тогда начиналась и до некоторой степени финансовая деятельность: у его матери был большой земельный надел в знаменитой Малаховке, одном из прославленных подмосковных дачных мест. И вряд ли он находился в стороне от управления этим имением. И в то же самое время его увлекала не только литературная деятельность, которая превосходно описана в общедоступной биографической статье о нем[811], но и политическая: он был гласным Московского Губернского земства, потом примкнул к кадетам, в 1905 году принимал участие в вооруженных столкновениях на стороне «левых» (В. Ф. Ходасевичу он прямо пишет об этом, в лирическом послании к Л. Н. Вилькиной намекает)[812], открыто писал Н. М. Минскому, что в программу его действий входит разрушение существующего строя, печатал анархистов. Даже и после подавления революции он выражал отчетливо оппозиционные настроения. Впрочем, скорее всего это была лишь адвокатская оппозиционность, больше на словах, чем на деле.

В литературе же он отметился тем, что в 1903 году основал издательство «Гриф», выпускавшее одноименные альманахи и книги, среди которых были «Стихи о Прекрасной Даме» Блока, сборники Бальмонта, Сологуба, Белого, Анненского, Волошина — вплоть до Игоря-Северянина. Именно он издал «Громокипящий кубок», после которого автор был «повсеградно оэкранен и повсесердно утвержден».

В 1905 году он вошел в редакцию журнала «Искусство», а когда тот прогорел, — подвиг миллионера-плейбоя Н. П. Рябушинского на издание журнала с названием то ли из Белого, то ли из Пшибышевского, то ли прямо из мифа — «Золотое руно». Его хватило на полгода. В середине 1906 г. он ушел из «Руна» со скандалом и практически сразу, в пику ему, затеял журнал «Перевал», который продержался на плаву уже целый год. Но, конечно, ничего из этих предприятий не давало ему той прибыли, которая была бы ему потребна. Он не прекращал печататься и участвовать в литературной и театральной жизни, но основные усилия устремил на то, чтобы пробиться в сферу, где крутились по-настоящему большие деньги.

«За несколько лет до Вел<икой> войны адвокатуру практически оставил. Избрал себе деятельность по проведению железнодорожных концессий и постройке новых железн<ых> дорог. Состоял секретарем и участником различных банковых синдикатов и учредительских групп по разным железнодор<ожным> проектам. Перед войной был директором правления Копорской жел<езной> дороги. Управлял своим имением (принадлежавшим ему совместно с братом, Прис<яжным>Пов<еренным>, потом нотариусом, П. А. Соколовым), — дачною местностью „Малаховка“ по Каз<анской> ж<елезной> дор<оге>»[813].

Войну он встретил с энтузиазмом, служил прапорщиком в артиллерии, написал ряд очерков о военных событиях, часть из которых вошла в книгу «С железом в руках, с крестом в сердце: Записки офицера» (Пг., 1915). Весной 1915 г. был тяжело ранен в голову и попал в плен. Видимо, испытания военных лет заставили его вновь обратиться к политической деятельности. Еще в лагере для военнопленных он основал некий союз «За Единую Россию», который должен был бороться как с большевиками, так и со сторонниками самоопределения Украины и других частей империи.

После заключения Брестского мира он вернулся в Москву, но ненадолго. Видимо, жить под большевиками он не хотел и не мог. О том, что делал во время Гражданской войны — см. в главе «Сергей Соколов и Сергей Кречетов, литератор и политик».

Именно к этому времени относится первое из публикуемых далее писем. Но прежде, чем говорить об этой части переписки, надо вернуться несколько назад.

С И. А. Буниным Кречетов был знаком еще с давних московских времен, хотя вряд ли близко. В середине 1900-х годов еще существовал общий круг писателей, где пересекались «реалисты» с модернистами. Так, например, В. Н. Бунина вспоминала о вечере у Зайцевых в ноябре 1906 г.: «Из кабинета доносилось глухое невнятное чтение Вересаева. После него читал свои стихи Бунин, рассказ Зайцев, затем [только что вылупившиеся] поэты — Койранский, Муни, Стражев, Кречетов, — одни нараспев гнусавили, другие бодро пропели свои „песни“. Самый юный был Ходасевич…»[814]. В «Беседах с памятью» среди присутствовавших на вечере она вспоминает также П. П. Муратова, А. Ф. Диесперова, Б. А. Грифцова[815]. Однако познакомиться с Кречетовым Бунин должен был не позднее апреля этого года: 11 апреля Н. П. Рябушинский официально пригласил Бунина сотрудничать в «Золотом руне»[816], что не могло пройти мимо Кречетова, заведовавшего в журнале литературным отделом. Мало того, первая публикация Бунина прямо предшествовала на страницах журнала стихам Кречетова[817].

Сохранились эпизодические свидетельства их последующих отношений. В журнале «Перевал» 1906–1907 гг., редактировавшемся Кречетовым, Бунин напечатал 8 стихотворений — столько же, сколько и сам редактор, и больше высоко ценившегося Кречетовым Сологуба[818]. 23 марта 1907 г. они вместе выступали в Московском Литературно-художественном кружке[819]. На вышедшем в 1913 г. сборнике Бунина «Иоанн Рыдалец» сохранилась его прохладная дарственная надпись: «Сергею Алексеевичу Кречетову автор»[820].

В нескольких хранящихся в РГАЛИ записках 1908 года Кречетов просит Бунина прислать стихотворение для Бюро провинциальной прессы, деятельностью которого он руководил. Судя по хорошо разработанной библиографии бунинских стихотворных публикаций, на просьбу Кречетова он не откликнулся, хотя и подарил ему какую-то из своих книг[821].

В начале следующего года между писателями произошел неприятный инцидент, суть которого выясняется из письма Кречетова к Бунину от 9 февраля 1909:

Однако костяк нашей публикации составляют письма того времени, когда Бунин и Кречетов оказались по одну сторону баррикад, уже не разделенные литературными воззрениями, а объединенные социальными и политическими. И тот, и другой заняли отчетливо антибольшевистскую позицию, что и позволило Кречетову на протяжении долгих лет систематически общаться с писателем, которого он совершенно искренно считал одним из лучших в русской литературе.

Письма эти довольно отчетливо делятся на несколько разделов. Первое относится к периоду гражданской войны и более или менее понятно, если учитывать не только его прямое содержание, но и комментарии, поэтому мы специально не будем о нем говорить. Следующую группу составляют письма 1920–1922 гг., того периода, о котором Кречетов вспоминал в автобиографии: «3. Деятельность в эмиграции. В Париже пробыл с весны 20 по весну 22 года. Состоял около года негласным доверенным политич<еским> корреспондентом Главнокомандования (ген. Врангеля), сообщая туда доклады о парижских настроениях и кознях против Русской Армии. Одновременно, год с лишним состоял секретарем Правления „Русско-Французского Акц<ионерного> Общества“…»[823]. К этому периоду относятся письма 2–4. Они не слишком информативны, отчасти, видимо, потому, что в это время писатели довольно регулярно виделись. Конечно, всю канву их взаимоотношений того времени нам восстановить не удастся, но существенно, видимо, привести некоторые записи из дневников В. Н. Буниной 1920 года, как включенные, так и не вошедшие в известный трехтомник «Устами Буниных». Одна из них приведена в статье «Сергей Соколов и Сергей Кречетов, литератор и политик». Но любопытны и бытовые подробности, даже загадочная запись от 27 декабря 1920 / 9 января 1921: «Был Гриф, он написал „Историю Иловайского“»[824]. И, видимо, рассказ Кречетова во время того же свидания В. Н. записывает через день, 29 декабря / 11 января: «Соколов рассказывал, что в плену у них страшно было развито мужеложство. Женоподобные молодые люди катались, как сыр в масле. Их звали „пупсами“. Немцы разрешали любительские спектакли и позволяли накупать различные туалеты для этого. И когда „пупсы“ одевались женщинами, то за ними ухаживали, как обычно ухаживают за прекрасным полом, целовали руки и т. д. Многие на это просаживали все свои деньги. Сам Гриф признался, что на третий год встречи Нового года он, подвыпив, поцеловал одного „пупса“ в шейку и до сих пор его от этого тошнит»[825].

Центральная по объему часть — письма из Берлина 1922–1933 гг. О начале своего пребывания там Кречетов вспоминал: «Весною 22 года переехал на жительство в Германию (Берлин). Там сделался редактором и автономным руководителем <…> Национального Издательства „Медный Всадник“. <…> В тот же германский период жизни имел честь лично познакомиться с ген. П. Н. Врангелем и пользоваться его расположением и доверием. Ряд лет состоит в правлениях „Офицерского Союза“ (Берлин), и „Союза Русских Журналистов и Литераторов в Германии“. В последнем три последние года является вице-председателем. За время эмиграции выпустил еще книгу стихов „Железный перстень“ (К-во „Медный всадник“) и время от времени сотрудничал в различных заруб<ежных> изданиях»[826].

Эти письма интересны довольно подробными рассказами о деятельности берлинских издательств и изданий, увиденными с неординарной точки зрения. Кречетов в это время принадлежит к наиболее непримиримым противникам любого советизанства, даже малого сотрудничества с теми органами печати, которые можно заподозрить в симпатиях к большевикам, он не желает поддерживать знакомства даже со своими близкими друзьями прежних лет, мало того — с первой женой, которой не переставал помогать довольно долгое время. История «Веретена» и его издателей, деятельность издательства Е. Гутнова раскрываются перед нами с не очень прежде известных сторон. И, конечно, в первую очередь речь должна идти об издательстве «Медный всадник», о его планах и реалиях существования, что несколько дополняет его историю, обстоятельно описанную П. Н. Базановым[827]. Особенно существенна здесь история отношения Бунина к творчеству П. Н. Краснова. Впрочем, об этом мы уже имели возможность сказать ранее, поэтому лишь кратко напомним вывод: Бунин решительно отказывается хвалить генеральскую прозу. Публикуемые письма свидетельствуют о том, что, по крайней мере в 1920–1930-х, Бунин совсем не был склонен как бы то ни было отзываться о романах Краснова, несмотря на собственные обещания и настоятельные просьбы Кречетова. Нельзя исключить, что семилетний перерыв в переписке был связан именно с обидой Кречетова на это нежелание.

Особенно горькой она должна была быть потому, что и «Медный всадник», и П. Н. Краснов были теснейшим образом связаны с деятельностью Братства Русской Правды, таинственной организации, ведшей, если верить многим описаниям, не только активную, но и чрезвычайно существенную работу по организации народного сопротивления в СССР. Кречетов стоял у ее истоков, был «Братом № 1», и не случайно герой Братства носил подозрительное имя атаман Кречет.

Как кажется, письма Кречетова будут небесполезны в том потоке литературы, который создался вокруг БРП. В последнее время возобладала точка зрения, что Братство объединяло лучшие силы русской эмиграции, готовые бороться с большевиками любыми возможными способами. Вот типичный пример: «Братство также имело свои собственные террористические школы, рядом с которыми отдыхали примитивные лагеря Аль-Каиды. Кадры диверсантов-террористов обучались в лагерях всему, от рукопашного боя до изготовления ядов. Помимо прямой задачи ликвидации коммунистов, члены БРП несли в СССР антисоветские листовки с подстрекательствами к погромам, публиковали адреса и имена коммунистических деятелей с призывали к убийствам. Местное население содействовало Братству, случаи доносов на братьев были очень редки. Слишком ненавистны были обывателю еврей-комиссар и латыш из продотряда, к тому же основные лозунги Братства были простыми и понятными для народа»[828].

Вполне одобрительно относится к деятельности Братства и историк православия, чья институция обозначена как Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет: «…нас интересует деятельность и идеология братства в первую очередь с духовной стороны. Как терроризм сочетался у них с православной верой, каковы были отношения у братства с Церковью и духовенством, какое значение члены братства отводили вере и Церкви в своих программных документах и практической работе. Даже во внешней символике братство всячески подчеркивало свою приверженность православию. Его эмблемой служил восьмиконечный православный крест с надписью „Господи, спаси Россию“. Среди лозунгов был: „Не людям служим, а Богу и Родине служим“. Среди задач будущего общерусского правительства первым называлось „первенство и свобода Православной веры, без всякого, однако, утеснения и при полной свободе для всех прочих религий, верующих в Бога добра“ [2, папка 2]. В совершенно секретном приказе Братству русской правды на Дальнем Востоке от 3-го сентября 1934 г. четко говорилось, что вся деятельность БРП должна протекать под благословением Св. Церкви Христовой [Там же]. Из 10 русских братских заповедей 2-я гласила: „Храни русскую христианскую веру, как ты ее принял от отцов. Не верь никому, кто будет звать тебя именем веры примириться с антихристовой властью комиссаров. Нет мира между Христом и сатаною“ [4, 4]. Вот это очень важный момент. Их противники — слуги сатаны. <…> Если к православному духовенству братство относилось с пониманием и сочувствием и призывало население слушаться его и всячески ему помогать, то совсем другое отношение было к духовенству обновленческому. Упоминавшиеся выше братские способы предписывали его физическое уничтожение: „’Красных попов’, проповедующих за комиссарскую власть, суй головой в колодец“ [19, 4]»[829].

Среди серьезных историков, изучавших и изучающих деятельность Братства, нет единства относительно размаха и общего значения его реальной деятельности. П. Н. Базанов, стремящийся старательно отделять легенды от фактов, в заключение своей книги говорит: «…для русской зарубежной организации и 100 членов — это много, а уж 1000 сторонников — это просто массовая, огромная общеэмигрантская сила»[830]. В противоположность ему О. В. Будницкий в первопроходческой статье доказывал (присоединяясь к мнению одного из высших «братьев» А. В. Амфитеатрова, в конце концов отказавшегося от своей веры), что все сводки о деятельности Братства внутри СССР основываются на вымыслах Кречетова[831]. Но в любом случае деятельность Кречетова оказывается одним из самых противоречивых моментов, определяющих историю этого Братства.

В кратком виде ее можно изложить так. Сначала рассказ самого Кречетова: «…в истории нашего дела есть две фазы. Когда оно возникло летом 22 года, то первые два года оно было лишь чисто пропагандным начинанием на Россию, ведомым очень небольшой группой, где на одних ложилась литерат.[урная] часть, на других — техника распространения. В той фазе это дело, ведомое на месте его выполнения автономно, финансировалось из высших „белых“ наших источников. После двух первых лет оно было прекращено „за сокращением бюджета“. <…> После 4-месячного перерыва в дело вступила новая группа, <…> поставившая себе целью <…> развернуть из накопившегося людского „сочувственного“ материала уже настоящую организацию не только с пропагандными, но и с активистскими целями»[832]. В 1927 г., после широкой полемики на страницах эмигрантской печати, «публично в поддержку БРП высказались митрополит Антоний (Храповицкий), генералы П. Н. Краснов и Д. Л. Хорват, странно выглядевший в подобной компании В. Л. Бурцев, лидер правых кругов русской эмиграции в Югославии С. Н. Палеолог, литератор А. В. Амфитеатров, „полупризнал“ в конечном счете БРП генерал П. Н. Врангель»[833]. На волне такого успеха и получив в свое распоряжение значительные средства, Кречетов продержался до 1932 г., когда скандал с секретарем Братства Кольбергом заставил его постепенно отойти от дела.

Как кажется, два письма Кречетова к Бунину с изложением его позиции начала 1930-х гг. дают некоторые дополнительные штрихи к истории завершения деятельности Братства Русской правды, и тем самым представляют немалый интерес.

История литературных и теснейшим образом с ними связанных политических предприятий С. А. Соколова, отразившаяся в его письмах к И. А. Бунину, дает основания говорить, что даже для деятелей русского модернизма, так часто представляемых в виде представителей «искусства для искусства», две столь различные сферы деятельности вовсе не выглядели отделенными непроходимыми границами. И в то же время вряд ли можно согласиться с тем, что говорил П. Н. Базанов в радиоинтервью: «В то же время, поймите, Соколов-Кречетов и его современники — это наследники нашего модерна. Мы живем в постмодерне, поэтому нам очень хорошо понять людей постмодерна. Для того, чтобы что-то делать, больше людей не делают, сколько кричат, что они делают. Реально ничего не происходит, но мы устраиваем такие пиар-компании по поводу того, что должно быть»[834]. Присоединяясь к оценкам пиара нынешнего дня, невозможно признать, что в эпоху, условно говоря, модернизма доминировала такая же стратегия.

Одну из своих книг Р. Д. Тименчик назвал «Что вдруг?». Собственно говоря, и наша заметка могла бы называться так же. Выбор малоизвестной газеты, выходившей очень недолго, почти не замеченной мемуаристами, комплекты которой являются библиографической редкостью может показаться если не странным, то по крайней мере неожиданным. Однако, как нам кажется, существует ряд обстоятельств, делающих этот выбор вовсе не прихотью библиотечного поиска. С ней оказывается связано столько разнообразных обстоятельств, что обстоятельное описание ее истории и содержания дает возможность понять особенности времени, еще очень плохо изученного в истории журналистики.

Наше исследование не задумывалось как монографическое, отдельные его части публиковались в виде статей в разных изданиях, потому почти в каждой из них нам приходилось эксплицировать одни и те же сведения об истории издания. Сейчас, когда создается маленькая монография о газете, имеет смысл сперва изложить эти сведения, а потом уже переходить к более частным вопросам.

С сожалением необходимо заметить, что газетный мир России и СССР в ХХ веке изучен весьма слабо, если не сказать «практически не изучен». Крупнейшие русские газеты обычно бывают удостоены довольно беглых характеристик в обзорных трудах. Между тем очевидно, что даже с той точки зрения, которая важна для нас в данный момент, то есть с позиций анализа публиковавшегося литературного материала и деятельности критико-библиографического отдела, не обследованы в должной степени такие важнейшие и крупнейшие издания, как «Новое время» и «Русские ведомости», «Биржевые ведомости» и «Утро России», «Русское слово» и «Речь», «Русь» и «Русская воля», «День» и «Жизнь искусства» — список можно продолжать еще долго.

Московская газета «Жизнь» (апрель — июль1918) не принадлежит к числу широко известных изданий. Вообще газетная периодика первого послеоктябрьского времени, с декрета о печати, принятого сразу после октябрьского переворота, и вплоть до эсеровского мятежа 6 июля 1918, когда последние относительно свободные издания были закрыты, известна плохо. На этом фоне «Жизнь» можно считать газетой хотя бы относительно обследованной. В связи с различными частными целями о ней писали А. В. Лавров, М. М. Павлова, Е. А. Тахо-Годи[939]. Однако всюду о ней говорилось как об арене выступлений различных авторов, а не как о самостоятельном предмете изучения. Меж тем исследователи обладают уникальными материалами, сохранившимися в архиве одного из ее редакторов — А. А. Борового. В основном это переписка различных лиц, из которой извлекаются разнообразные сведения, а также подборки статей самого редактора (что позволяет раскрыть принадлежность ему анонимных и псевдонимных материалов) и текущей прессы, некоторые формальные документы, несколько мест в обширных и подробных воспоминаниях Борового, доведенных лишь до 1917 года. Мы постараемся суммировать эти сведения и представить жизнь газеты «Жизнь» как насыщенный различными существенными фактами фрагмент практически неизвестного газетного бытия в Москве в первой половине 1918 года.

Первый номер «Жизни» вышел в свет 23 (10) апреля 1918 г. Рассказ о создании газеты находим в известных воспоминаниях Дона-Аминадо «Поезд на третьем пути». Если отвлечься от иронического стиля автора, информация будет выглядеть так: решение о создании большой умеренно оппозиционной газеты было принято присяжным поверенным и медиа-магнатом (впрочем, только газетно-журнальным делом не ограничивавшимся) П. И. Крашенинниковым и знаменитым И. Д. Сытиным, редакторство было поручено приват-доценту Московского университета, идейному анархисту А. А. Боровому и еще одному анархисту Я. Новомирскому. Ниже мы говорим о тех заведомых неточностях, которые делает мемуарист, но здесь сомнительно лишь имя Сытина: у нас нет никаких подтверждений, что он принимал участие в финансировании газеты.

Из редакторов значительно более известен Алексей Алексеевич Боровой (1875–1935). Он окончил юридический факультет Московского университета, был оставлен на кафедре, получил звание приват-доцента — и понял, что его умонастроению более всего соответствует не марксизм, как то было ранее, а анархизм. Об этом он написал в воспоминаниях, относя происшедшее к октябрю 1904 г.: «С необыкновенной отчетливостью, побеждающей убедительностью — во мне проснулось чувство нового для меня мироощущения. <…> Со скамьи Люксембургского сада — я встал просветленным, страстным, непримиримым анархистом, каким остаюсь и по сию пору»[940]. Он начинает печатать статьи и брошюры об этом, сотрудничает с журналом «Перевал»[941], попадая тем самым в один из центров московского символизма. Эта деятельность не прошла ему даром: диссертация «История личной свободы во Франции» (М., 1910) не была защищена, лекции, популярные у различной публики, отменялись и запрещались, вдобавок он был привлечен к судебной ответственности, и в 1911 г. по чужому паспорту уехал во Францию, где провел три года. Вернувшись после амнистии к 300-летию дома Романовых, Боровой обратился к журналистской деятельности: был одним из ведущих сотрудников газеты «Новь» (1914), затем сотрудничал с одной из лучших русских газет того времени «Утро России», служил в армии. В первые годы после революции много печатается, руководит, как мы уже знаем, газетой, читает лекции об анархизме. Это, естественно, не способствует академической карьере, которая ему вскоре была полностью запрещена. В 1929 г. он был арестован и выслан в Вятку, потом переведен во Владимир. Летом 1935 г. ему было разрешено приехать на месяц в Москву, но к месту ссылки он уже не вернулся: в ночь с 21 на 22 ноября он скончался и был похоронен в Москве[942].

Яков Исаевич Кирилловский (1882–после 1936) также начинал как марксист, но около 1905 г. сменил миросозерцание, став анархистом, и превратился в Д. Новомирского. В отличие от Борового он участвовал в экспроприаторской и террористической деятельности, преимущественно в Одессе, время от времени скрываясь за границей. В 1908 г. получил 8 лет каторжных работ, с начала 1915 г. был переведен на поселение, откуда бежал в САСШ. В 1917 вернулся в Россию, активно печатался, организовывал анархистские сообщества. В 1920 вступил в РКП (б), но вскоре разошелся с большевиками. Пока было возможно, занимался литературной работой, издал даже книгу стихов «Только душа» (М., [Б.г.]). Как и Боровой, был арестован и сослан в 1929 г., в 1936 арестован второй раз, приговорен к 10 годам лагеря — о дальнейшей его судьбе не известно ничего.

Вот краткое описание самой газеты, сделанное ее сотрудником: «Вдвоем с Боровым они стали во главе газеты „Жизнь“. За два месяца существования „Жизнь“ трижды переменила состав сотрудников и в зависимости от настроения Новомирского ежедневно меняла окраску. Сегодня она пророчествовала о национальном значении советов, завтра проклинала совнарком, послезавтра требовала интервенции… Потом и „Жизнь“ закрылась, оставя память о забавном сумбуре. Потянулись горькие дни»[943].

Конечно в этом описании есть натяжки и перехлесты, но в данный момент это для нас не принципиально. Существенно отметить два обстоятельства: газета была поставлена на широкую ногу и, по всей вероятности, платила хорошие гонорары[944], а также не была однозначно политически ориентированной.

На протяжении двух с половиной месяцев газета выходила вполне регулярно. Ее последний, 59-й, номер вышел в свет 6 июля 1918 года. Как хорошо известно, в этот день произошло восстание левых эсеров в Москве, после чего окончательно была закрыта практически вся свободная печать. В хронике А. Ю. Галушкина значится 13 закрытых после этого газет с многообещающим: «и др.»[945]. Собственно говоря, на этом заканчивается переходный этап русской революции, по крайней мере — в сфере культуры. Начавшись 26–27 октября 1917 года с резолюции, а потом и декрета о печати, прекращавших деятельность целого длинного ряда газет, он продемонстрировал удивительную последовательность советских властей в деле уничтожения малейшего свободомыслия.

На первой странице «Жизни», рядом со списком участников, каждый день печатался один и тот же текст:

Из этого текста и из ряда других можно понять, что газета собиралась информировать своих читателей о важнейших событиях, не впадая в излишний морализм и внутреннюю депрессию. В общем, это понятно. Руководители газеты и такие ее видные сотрудники, как Герман Борисович Сандомирский (1882–1938) и знаменитый Иуда Соломонович Гроссман-Рощин (1883–1934), принадлежали к тому изводу анархизма, который до поры до времени заявлял о возможности сотрудничества с советской властью. Для них всех революция октября 1917 года была первым шагом к грядущему преображению мира вне государственного принуждения. Весна и начало лета 1918 года были последним этапом, когда на осуществление этой мечты можно было надеяться.

Для наших дальнейших разделов будет существенно рассмотрение политической ориентации газеты в той обстановке, которая сложилась в стране в первой половине 1918 года, а также состава и деятельности ее литературного отдела, представленного самыми выдающимися именами своего времени. В известном смысле не будет преувеличением сказать, что здесь в концентрированном виде представлена судьба русской литературы на переломе революционных лет. Именно поэтому мы так подробно прослеживаем судьбы сотрудничавших с газетой писателей. И здесь довольно очевидно, что в орбиту ее внимания попадают прежде всего символисты, уже приобретшие популярность у самой широкой публики, затем акмеисты, а затем начинается некоторый дрейф в сторону умеренного футуризма, то есть повторяется та же картина, которую можно наблюдать и во всей литературе.

Ряд сотрудников трансформирует свои основные принципы, уходя от чистой беллетристики в сторону журнализма и того, что можно было бы назвать современным термином «нон-фикшн». Наиболее яркий пример здесь — С. Ауслендер, которому мы уделяем значительное внимание.

Наконец, «Жизнь» на своих страницах печатает ряд произведений, заслуживающих самого серьезного внимания литературоведов. К уже известному мы постарались добавить и нечто новое, прежде не попадавшее в поле зрения историков литературы.

И наконец — история «Жизни» дает повод внести коррективы в наши представления о мемуарной литературе и ее специфике. Анализ воспоминаний Дона-Аминадо с точки зрения их соотнесенности с действительностью должен, как нам представляется, внести ряд корректив в использование этих мемуаров как надежной опоры для исследователя.

Газетный мир послереволюционной России был весьма пестрым, и даже приблизительная его классификация на данный момент выглядит проблематичной. Существует, насколько мы знаем, единственная на сегодняшний день попытка систематизировать газетную прессу России периода гражданской войны[946], однако она не может быть признана удовлетворительной. Не говоря уж о том, что книга появилась достаточно давно и объем ее всего 270 страниц, она явно основана на скрещении двух языков описания: советского и раннего постсоветского, причем оба они используются произвольно. Существует интернет-проект «Газеты периода Первой мировой и гражданской войн»[947], но он слишком прихотлив и представляет ничтожную часть данной прессы. В специальной статье, которая должна была бы включить «Жизнь» в поле своего зрения, о ней нет ни слова[948]. Мало того, нам известен лишь один пример монографического анализа газеты изо всего богатства несоветской прессы 1918 года[949].

Нас будет занимать газета не с точки зрения общих характеристик, а как соединение различных творческих индивидуальностей, как журналистски ориентированных, так и стремящихся к художественному осмыслению действительности. Как раз «Жизнь» была газетой, где сходились внутри одного номера талантливые люди, создавая ярко индивидуализированный характер издания.

Среди авторов первого номера, который, напомним, вышел в свет 23 (10) апреля 1918 г., были очень известные писатели Ф. Сологуб и А. Ремизов, менее известный, но очень активный в 1910-е и как писатель, и как журналист Н. Русов[950], авторитетный театральный критик Ю. Соболев, уже сделавший себе имя журналист Натан Инбер (под псевдонимом Виссарион Павлов), оба редактора газеты, а также известный анархист Г. Сандомирский. Опубликовал свой материал мало кому тогда известный Владимир Рындзюн, впоследствии печатавшийся под псевдонимом А. Ветлугин и прославившийся своими книгами «Записки мерзавца» и «Авантюристы гражданской войны». Он сопровождал С. Есенина и А. Дункан в США, сделал себе там блестящую карьеру сперва в медиа-бизнесе, а затем в кинематографе[951]. Уже этого было довольно, чтобы сделать газету интересной и привлекательной для читателя, но в следующих номерах печатаются Вл. Ходасевич, И. Эренбург, В. Брюсов, С. Ауслендер, Андрей Белый, А. Блок — и это далеко не полный список.

Большинство пишущих, как мемуаристов, так и исследователей, говорит о «Жизни» как об органе анархистов. Решительнее всего это проделал Дон-Аминадо, близко стоявший к редакции и значившийся в списке сотрудников (хотя его псевдоним или подлинная фамилия Шполянский ни разу нам на страницах газеты не встретились), который вспоминал так:

Самый внимательный просмотр газеты показывает, что никакого «Манифеста партии анархистов» там напечатано не было, а статьи об этом идейном течении были совершенно мирными. Мало того: «Жизнь» начала выходить в те дни, когда большевики выбивали анархистов из захваченных ими московских особняков, однако ни малейшей ноты сочувствия в материалах газеты обнаружить не удается. Лишь в одном источнике находим ничем не подтвержденное утверждение: «Изд<ание>, близкое к эсеровским кругам…»[953].

Чтобы разобраться в идейной и политической позиции газеты, обратимся к письмам, сохранившимся в архиве А. А. Борового.

После выхода первых номеров в один и тот же день, 28 апреля (нового стиля), ему написало несколько корреспондентов, по-разному расценивавших начавшееся издание. Одной из них была его мать Надежда Григорьевна, урожд. Ловчикова, в первом браке Абельдяева. 28 апреля она писала сыну: «Дорогой Леля, не могу не выразить, в каком я восторге от твоих статей, и вообще вся газета мне страшно нравится. Господи, хоть бы Вашими устами — да мед пить! Я уже совсем собиралась было переселиться в Елисейские, да Ваша Жизнь так наэлектризовала старуху, что решила заглянуть на Вашу жизнь в надежде обрести утерянную Веру, Надежду и даже Любовь. Твоя статья об Анархизме еще раньше напомнила чуть не Нагорную проповедь Христа, но как оценили его люди. Вот поэтому и стражду, всего опасаюсь и ничего отрадного не предвижу <…>»[954].

Восторг этот можно списать на родственные отношения. Но вот второе письмо, даже отпечатанное на машинке и обращенное к обоим руководителям газеты:

Однако самое содержательное письмо поступило от одного их сотрудников газеты, видного анархиста Германа Борисовича (Гершона Берковича) Сандомирского (1882–1938), чья биография поначалу очень похожа на биографию Я. И. Новомирского: учился за границей, участвовал в анархистском подполье, был на царской каторге и в ссылке, после 1917 много писал. Но в отличие от Новомирского, в 1920-е он служил в Наркомате иностранных дел, участвовал в Генуэзской конференции. В 1930-е и его нагнала машина репрессий: был сослан, потом арестован и расстрелян.

Как видим, Сандомирского прежде всего не устраивает большевизанство газеты, где он сотрудничает, а во вторую — невозможность открыто выражать свои анархические взгляды. История, начавшаяся в апреле, закончилась в № 36 от 7 июня (25 мая), когда появилась публикация:

Печатно заявили о своем выходе из числа сотрудников газеты еще двое видных анархистов. Утрата первого, видимо, была большим разочарованием для газеты:

Подпись в конце второго, видимо, является опечаткой, должно быть не В. Л., а Вл., поскольку этого примечательного человека звали Владимир Иванович Забрежнев (1877–1939). Как и многие другие, поначалу он был марксистом, потом примкнул к анархистам, участвовал в декабрьском восстании 1905 года, был арестован, но бежал еще до суда, долго жил за границей. Вернувшись после февральской революции, печатался в анархистских изданиях, потом стал на сторону большевиков, выполнял различные деликатные миссии (вроде распродажи эрмитажных картин или работы в институте мозга). Умер в предварительном заключении. В газете «Анархия» от 19 июня он напечатал письмо:

27 апреля на появление «Жизни» откликнулась газета «Анархия» неподписанной заметкой под выразительным названием: «Заслужили высочайшее одобрение», где читаем: «Едва успела новая газета „Жизнь“ появиться на свет, как уже удостоилась высочайшего одобрения. Ю. Стеклов в „Правде“, в статье, носящей символическое название „Голос Жизни“, цитирует „Жизнь“», и далее идет цитата из статьи Стеклова: «Какая разница между „Жизнью“ просто и, например, „Новой Жизнью“! Какая разница между беспартийной газетой (курсив наш. — Н. Б.), старающейся выражать настроение интеллигентской массы, и социал-предательской прессой, выражающей злобу отставленных революцией профессиональных политиканов!». Следом за этим «Анархия» начинает подводить итог: «трогательно единение интеллигентской газеты „Жизнь“ и „пролетарской“ „Правды“, и в особенности трогательно оно в настоящий момент»[960]. Как видим, видный публицист большевистской газеты признает «Жизнь» беспартийной, а анархисты отрекаются от идейной связи с нею.

Но, с другой стороны, советская печать отнюдь не хотела признавать, что «Жизнь» хоть в какой-то степени отражает интересы коммунистической партии и советской власти вообще. Уже 25 апреля кампанию против только что появившейся газеты начали «Известия Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов». В статье «Двух станов не бойцы», подписанной «Тис», говорилось:

Заметка эта показательна не только характеристикой «Жизни», но и отчетливо на наших глазах формирующимся языком и стилем будущей советской печати, часть штампов которой успешно дожила и до нашего времени. Что же касается состава авторов газеты, то здесь обозреватель «Известий» сделал серьезную ошибку. Он ориентировался не на реальных сотрудников, а на тех, кто был заявлен как потенциальный участник. В итоге из четырех названных им писателей регулярным автором «Жизни» стал только Сологуб. Илья Эренбург напечатал лишь одну статью[961], и тут же поспешил сделать заявление в газете «Родина»: «Не откажите дать место следующему заявлению: вижу обнаружившейся неприемлемости для меня политической позиции газеты „Жизнь“, я больше сотрудником ее не состою»[962]. Мало того, в июне «Жизнь» решительно выступила против Эренбурга и его сторонников[963]. Так что обвинять «Жизнь» в том, что она пригласила в сотрудники И. Эренбурга было неосмотрительно.

Так же обстояло дело с двумя оставшимися сотрудниками, которых «Известия» навязали газете. Об их отношении к «Жизни» рассказывают сохранившиеся письма. Так, Ю. И. Айхенвальд 11 апреля (видимо, старого стиля) писал Боровому: «Я очень благодарю Вас за память и Вашего предложения принципиально не отклоняю. Но я так много пишу уже в других органах (особенно в Ран<нем> Ут<ре>), что едва ли в ближайшее время найду мысли и слова для новой газеты. Кроме того, я хотел бы предварительно сжиться с нею как читатель, вчитаться в нее. Итак: позвольте мне несколько отсрочить свое окончательное решение. От души желаю Вам и Вашему начинанию успеха»[964]. Но 9 мая, когда направление издания выяснилось вполне определенно, он сообщал Боровому: «Вероятно, до Вас не дошло мое по почте посланное письмо, в котором я просил Вас вычеркнуть мое имя из списка сотрудников „Жизни“. Я писал, что предоставляю Вашему усмотрению — печатать ли о моем уходе из „Жизни“ или нет (сам я не считаю этого необходимым, а удовольствовался простым исчезновением моего имени в списке). Теперь я повторяю свою настоятельную просьбу. Направление газеты мне глубоко не по душе. Но, как я заметил уже в своем первом письме, не соглашаясь с Вами как с редактором, я лично Вам шлю свой привет»[965].

Схожий, но еще более определенный эпистолярный диалог состоялся у Борового с А. Н. Толстым. Сперва он получил письмо, которое должно было его обрадовать: «С удовольствием принимаем моя жена — Наталья Крандиевская — и я Ваше предложение учавствовать <так!> в редактируемой Вами газете»[966]. Но следом за тем он обращается к нему вполне официально:

Так что и с ним Тис обманулся. Не мог он предвидеть и того, что от сотрудничества в «Жизни» откажется еще одна небезызвестная супружеская пара. На следующий день после письма Толстого последовало такое:

В заключение данного сюжета добавим, что Тис, отныне и довольно долго преследовавший Борового и «Жизнь»[969], был его приятелем университетских лет. В жизни его звали Владимир Иванович Блюм (1877–1941), впоследствии он стал очень видным советским театральным критиком, писавшим погромные статьи, чаще всего под псевдонимом Садко, возглавлял театральную секцию Главреперткома, т. е. был еще и цензором.

Чем дольше существовала «Жизнь», тем сильнее становились преследования с разных сторон. Не только советская печать на нее нападала, но и независимые газеты. Так, в начале июня разгорелся скандал в связи с тем, что была запрещена розничная продажа всех независимых газет, кроме двух. Известный эсер О. С. Минор по этому поводу писал: «<…> Все социалистические газеты убиты запрещением распространять их среди читателей. Все, кроме двух, имена которых отныне приходится вспоминать с чувством глубокого недоумения и стыда. „Жизнь“, выходящая под редакцией анархистов Борового и Новомирского, и „Новая Жизнь“, газета Максима Горького и Суханова. <…>»[970]. На другую заметку того же времени отвечал сам Боровой: «„Наша Родина“ вчера (№ 16) напечатала статью, посвященную нам и „Новой Жизни“. <…> Борьба за личную свободу — один из лозунгов, одушевлявших „Жизнь“ с самого дня ее рождения. Свобода печати для нас — незыблемый устой подлинно свободного общества. Но закрываться ли нам из-за того, что правительство деспотической рукой душит буржуазную или социалистическую печать? Сделаться самому молчальником лишь потому, что вынужден молчать другой, далекий нам по духу, устремлениям? Нет! <…> Со всей силой разумения нашего клеймим мы насилие против печати и, в частности, против вас, но нам с вами не всегда по дороге, и мы ради вас не замолчим, как не замолчите вы, если придут другие дни и нас растопчут»[971].

Хотя запрет вскорости был отменен, «Жизнь» все равно не переставала быть мишенью для газетной критики. Так всего за 3 недели до окончания независимой печати в советской России появилась следующая заметка: «Газета „Жизнь“, как известно, состоит в верных Личардах при советской власти. Не то, чтобы она была принята с парадного хода — где уж там! — но на кухню ее пускают и даже иногда подносят спитого чаю с господского стола. <…> Поглядите, как в разных „Известиях“ отделывают и „Жизнь“ и ее главу, А. А. Борового. Что называется, „нечестно пхающе“. Так что напрасно, напрасно лезете из кожи, господа!»[972]

Советская же власть от печатных обвинений перешла к очень конкретным юридическим. Административные наказания выносились почти мгновенно. 7 июня «Жизнь» напечатала не понравившийся материал, и тут же не любившая «Жизнь» газета из числа независимых не без внутреннего злорадства напечатала под рубрикой «Дела печати» заметку: «Газета „Жизнь“ по постановлению военного комиссариата оштрафована на 1000 рублей за помещение в № 36 заметки „На Лосиноостровской“»[973].

Гораздо серьезнее обстояло дело, когда материалы передавались в революционный трибунал. В своей автобиографии Боровой писал: «В течение 3 месяцев 1918 г. редактирует вместе с т. Новомирским газету „Жизнь“. С закрытием газеты привлечен к судебной ответственности, но по всем 3 инкриминированным ему делам был оправдан»[974]. Всех этих дел мы не знаем, но и то, что известно, заслуживает, как кажется, внимания историков печати и вообще различных установлений советской власти.

Первое из дошедших до нас известий напечатано в газете, вырезку из которой Боровой сохранил в одном из своих альбомов, но названия не написал. Она называлась: «Предание „Жизни“ суду революционного трибунала» и гласила: «Вчера в закрытом заседании следственной комиссии московского революционного трибунала рассматривалось дело газеты „Жизнь“, привлеченной за заметку в № 13 от 11 мая „Вокруг Курска“, заимствованную из „Новой Жизни“. По выслушании объяснений от редакторов А. А. Борового и Я.И Новомирского следственная комиссия постановила: предать редакторов газеты „Жизнь“ суду революционного трибунала»[975].

3 июля (за 3 дня до прекращения газеты) в редакцию «Жизни» на бланке: «Военно-Цензурное Отделение оперативного отдела Народного Комиссариата по Военным делам» поступило предупредительное письмо (за № 120):

Весьма вероятно, что и по этому делу Боровому предстояло подвергнуться суду трибунала, как по другим. Вот еще одно извещение, опубликованное в остающейся нам неизвестной газете: «Суд<ебные> дела, назначенные к слушанию в московском революционном трибунале. <…> 12 авг<уста —> редакторов газ<еты> „Жизнь“ Новомирского и Борового, обвиняемых в помещении в газете непроверенных слухов»[977].

27 (14) июня вышел № 52 «Жизни», а следующий, 53-й, — через день, 29 (16), что нарушало периодичность издания. Причины этого весьма любопытны.

В вырезке из неизвестной газеты в альбоме Борового читаем: «Вчера закрыты газеты „Жизнь“ и „Новости Дня“. Газета „Жизнь“ закрыта за заметку в № 51-м „Японцы во Владивостоке“ <…> Обе газеты закрыты до рассмотрения дела о них в революционном трибунале»[978]. А дальше история была рассказана самой «Жизнью»: «Третьего дня редакцией газеты „Жизнь“ была получена от комиссара по делам печати бумага следующего содержания <…>»[979].

Вчера редакцией от помощника военного комиссара московского округа получена бумага след<ующего> содержания:

Абсурд ситуации был таков, что автор заметки оставил документы без комментария, кроме чисто фактологического.

Вместе с тем ситуация с трибуналом могла стать и вполне серьезной, поэтому судебные проблемы бывали предметом обсуждения, и не только устного, но и эпистолярного. В этом отношении показательно письмо присяжного поверенного и, как он рекомендовался на своей именной бумаге, правозащитника Сергея Евгеньевича Евгеньева к Боровому от 3 июля 1918: «Присутствуя в трибунале, я довольно близко сошелся с Торчинским, обвинителем от советской власти. Это очень симпатичный, искренний и в высшей степени порядочный человек. Сегодня у нас был разговор о процессе газеты „Жизнь“, дело которой, как Вам известно, назначено на 10 июля. Возможно, что обвинителем по делу явится этот самый Торчинский, взгляд которого на дело таков — никакого серьезного преступления в помещении ложной заметки он не видит, т. к. с его вполне правильной точки зрения следует различать, в какой газете помещается заметка, какую позицию по отношению к советской власти занимает эта газета и какую цель она преследовала — только ли информационную или же еще и политическую. В этой плоскости, по моему мнению, и следует вести защиту»[981]. Текст этот показывает, что все в процессе было обставлено достаточно серьезно, можно было ожидать не только административных мер, но и уголовного преследования, к чему, несомненно, Боровой готов не был.

И уж совершенно явно ни он, ни кто бы то ни было иной не были готовы к тому, что все закончится практически одномоментно, никто не станет разбираться в оттенках буржуазности. В невышедшем номере «Жизни» должна была появиться статья Борового «Танец смерти», посвященная проблеме смертной казни, широко обсуждавшейся тогда в печати[982]. 8 июня, то есть уже через день после закрытия, Боровому писал уже упоминавшийся нами С. Е. Евгеньев: «Вероятно, Вы уже имеете материал по поводу убийства гр. Мирбаха. Уверен, что редакция не может признать этого акта политически целесообразным и потому предлагаю Вашему вниманию свою ст<атью> по этому вопросу. Сегодня вечером я представлю в ночную редакцию ст<атью> о бюджете. Представленную мною для воскресного номера прошу не печатать, т. к. теперь я вполне разобрался в бюджете и дам более полный и более серьезный разбор»[983]. Видимо, ни ту, ни другую статью напечатать нигде не удалось: погром московского газетного мира был произведен старательно.

Некоторое время газета напоминала своим издателям о том, что совсем недавно они отвечали за ее положение на рынке и были ответственны не только за содержание давно вышедших номеров, за которое подвергались судебным преследованиям (об этом см. выше), но и за расчеты с сотрудниками. Последние относящиеся к изданию «Жизни» документы из архива Борового, которые нам удалось обнаружить, датированы началом августа. 3 числа Боровому пишет один из его ближайших сотрудников: «Оставляю Вам постановление Професс<ионального> Союза от 31-го июля (о ликвид<ационной> комиссии) и опросный лист, который надо вернуть в понедельник. Все вопросы, связанные с ликвидацией, сегодня надо решить <…>»[984].

Однако и в тот день решить дело не удалось. Последний документ, имеющийся в нашем распоряжении, был подписан 15 августа и оформлен как официальный документ:

Были эти деньги выплачены или нет, мы не знаем, так же, как не знаем об истории уже закрытой, но все же продолжавшей вести своего рода загробное существование газеты, ровным счетом ничего. В воспоминаниях Борового, доведенных только до 1917 года, «Жизнь» упоминается только случайно. В «Авантюристах гражданской войны» Ветлугина, о ней нет практически ничего, кроме тех строк, что мы процитировали выше. Несколько более словоохотлив Дон-Аминадо в «Поезде на третьем пути», но его воспоминания до чрезвычайности ненадежны[986].

Таким образом, мы имели возможность видеть, что позиция газеты «Жизнь» была далека от принципиально анархистской, как, например, она выражалась в известной газете «Анархия». И это позволяет нам сказать, что в целом ее позиция может быть определена как, пользуясь сегодняшней терминологией, структурно оппозиционная. Но в ситуации лета 1918 года большевики и уже полностью контролируемые ими советы не нуждались ни в какой оппозиции, стремясь ее уничтожить если не физически, то устранением с территории советской России (завершающим актом этого был так называемый «философский пароход») или лишением права голоса — сперва на страницах газет, а затем и голосов избирательных.

А между тем обращение к истории газеты «Жизнь» позволяет говорить, что при благоприятном развитии событий она вполне могла бы стать примечательной не только своей позицией в мире московской и российской прессы 1918 года, но и ценностью своих публикаций, особенно литературного отдела. Согласие многих, от Блока и Белого до безвестных, но отнюдь не бездарных литераторов, сотрудничать в газете было предопределено как личностями редакторов, так и той умеренной редакционной политикой, которую они проводили все три месяца существования «Жизни». И не их вина, что газета прекратила свое существование.

Литературный отдел «Жизни» — понятие довольно сложное, поскольку в явной форме он никак не был выделен из прочих материалов. Газета состояла, как правило, из четырех полос, причем первые две были отведены на служебные материалы (шапка, включающая заголовок, число, день и номер газеты, девиз и список сотрудников, оглавление) и новости дня. Третья полоса была отдана подписанным настоящим именем или псевдонимом статьям, а также собственно литературным материалам, то есть рассказам и стихотворениям. Иногда они перемещались из-за нехватки места и на четвертую полосу, где дополнялись хроникой, критико-библиографическими материалами, объявлениями и т. п. Увеличенным в объеме до 6 полос был только пасхальный номер от 4 мая (21 апреля); в то же время серьезных пропусков, сдвоенных номеров и уменьшения объема, как то бывало в множестве газет, начиная с последних месяцев 1918 года, мы не находим.

С нашей точки зрения, было бы неверным относить к литературному отделу материалы только изящной литературы, которых было сравнительно немного. В зависимости от задач дня авторы писали и печатали не только стихи и беллетристику, но и писательские заметки, произведения неопределенных жанров, вроде «Святцев старого дьякона Василия» А. Ремизова, публицистические статьи, очерки, эссе, а иногда даже и написанные в журналистских жанрах материалы. Так, С. Ауслендер напечатал в «Жизни» два рассказа («Весенние соблазны» и «В Царскосельских аллеях»), три материала под общей рубрикой «Страницы из дневника», большое количество очерков и публицистических статей, а также репортажей о значительных событиях истекших дней.

Поэтому мы определяли литературный раздел не только на основании очевидных или указанных авторами жанров произведений (что, естественно, тоже учитывалось), но и на основании известности автора как литератора. Таким образом, литературный отдел газеты составили: С. Ауслендер, А. Ахматова, Ю. Балтрушайтис, Андрей Белый, А. Блок, С. Бобров, К. Большаков, Ю. Бочаров, В. Брюсов, В. Волькенштейн, А. Глоба, Б. Глубоковский, Н. Гумилев, А. Дубровский, Н. Захаров-Мэнский, Е. Зозуля, Рюрик Ивнев, Н. Каржанский, Л. Копылова, Т. Краснопольская (Шенфельд), А. Кузьмин, К. Липскеров, О. Мандельштам, Н. Никандров, В. Патин, М. Пришвин, А. Ремизов, Н. Русов, Н. Рыковский, В. Рындзюн, Ю. Слезкин, И. Соколов-Микитов, Ф. Сологуб, Вл. Ходасевич, Ф. Чернов, В. Шершеневич, И. Эренбург. С нехудожественными материалами выступали А. Бачинский (печатавшийся ранее в символистских изданиях под псевдонимами Жагадис и Алеиск) и А. Лосев, известный в будущем философ и прозаик.

У большинства известных писателей публикации в «Жизни» учтены библиографиями, летописями жизни и творчества, собраниями сочинений и другими научными изданиями. Специально перечислены опубликованные в газете материалы Андрея Белого[987] и Федора Сологуба[988], в первом случае также опубликован присланный в газету, но не напечатанный материал. В общеизвестных изданиях названы публикации Ахматовой, Блока, Брюсова, Мандельштама, Ремизова, Ходасевича, Шершеневича, Эренбурга. Однако библиографии многих авторов или вообще отсутствуют, или несовершенны. Даже среди названных нами авторов из всех научных изданий Гумилева публикацию его стихотворения в «Жизни» учитывает лишь одно; публикация стихотворения Брюсова не включена в его основную библиографию[989].

Отметим также, что среди объявленных сотрудниками писателей в опубликованных на первой полосе каждого номера списках находим ряд тех, кто в газете на деле не сотрудничал. Среди них — М. Волошин, В. Инбер, В. Лидин, А. Н. Толстой, А. П. Шполянский, М. Кузмин, Георг Брандес, М. Первухин (Рим). А. П. Шполянский (будущий Дон-Аминадо) сам объяснил свою позицию:

Нам с достоверностью неизвестно, действительно ли он стал заведующим судебной хроникой, но ситуация оказывается объясненной.

М. Кузмин 29 апреля 1918 г. записал в дневнике: «Дома письмо от Ауслендера и приглашение в „Жизнь“»[992]. Это приглашение сохранилось:

Причин, по которым Кузмин приглашение обошел вниманием, мы не знаем, но, как кажется, можем предположить, почему в газете не печатался А. Н. Толстой. Противостояние Москвы и Петербурга имеет в данном случае конкретное наполнение: Ауслендер вспоминает давний скандал: в 1911 г. для маскарада Ан. Н. Чеботаревская по просьбе Толстого у кого-то из своих знакомых взяла обезьянью шкуру, которую Толстой отдал А. М. Ремизову, а тот, мастеря маскарадный костюм, отрезал от шкуры хвост, тем самым испортив ее. Мелкий эпизод Чеботаревская и Ф. Сологуб превратили в литературный скандал, устроив третейский суд, где во всем был обвинен Толстой. В результате скандала и суда Толстой счел необходимым покинуть Петербург и обосноваться в Москве[994]. Отзывы о Толстом в «Жизни» были неизменно благожелательны, но явная враждебность со стороны Ауслендера, одного из ведущих сотрудников, вряд ли могла быть не замечена.

Обозрение сотрудников и их вкладов в газету ограничим неизвестными или почти неизвестными авторами, не касаясь прославленных писателей.

Юрий Михайлович Бочаров (1887–1936) — журналист, впоследствии историк, профессор педагогического института им. Бубнова, один из авторов «Учебника истории классовой борьбы». Расстрелян. В «Жизни» напечатал стихотворение «Террорист» (№ 10, 4 мая).

Борис Александрович Глубоковский (1894–после 1932) — актер Камерного театра, прозаик, в 1918 издал «Трогательную повесть в XIV главах», печатался в журнале имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасном». В 1925 г. получил 10 лет лагерей, отбывал срок на Соловках, где много печатался в лагерной прессе, издал книгу о лагере «49». Основал соловецкий театр и руководил им. В 1932 освободился, вернулся в Москву тяжелым наркоманом. Существуют разные версии его смерти, но ни об одной нельзя уверенно сказать, что она правдива. В «Жизни» напечатал небольшую заметку «Чашка кофе и поэт» (№ 22, 22 мая), защищавшую поэтов, выступавших в литературных кафе.

Алексей Дубровский в 1917 г. в Орле издал небольшую книгу стихов «Бабочка поэтина сердца». В «Жизни» напечатал стихотворение «Душа колодец» (№ 34, 23 мая) и несколько статей.

Николай Николаевич Захаров-Мэнский (1895–1942) в 1917–1926 гг. выпустил три книги стихов, потом несколько сборников частушек, и в заключении, в лагере на станции Ахпун, — поэму «Борис Седов» (1936). Его имя в недавнее время воскрешено А. Л. Соболевым[995]. Пожалуй, стоит отметить разноречие: по данным А. Л. Соболева, он умер в лагере в Воронежской области, а И. Н. Розанов 29 марта 1948 со слов знакомой занес в дневник: «Он умер в 1942 году в апреле под Вологдой от голода»[996]. Кажется, вероятность второго больше. В «Жизни» Захаров-Мэнский писал небольшие хроникальные заметки, скрываясь под инициалами (напр., № 51, 26 июня).

Николай Каржанский (Николай Семенович Зезюлинский; 1879–1959) — литератор, член партии большевиков, присутствовал на партийных съездах, оставил воспоминания о Ленине. Однако утверждения Дона-Аминадо (см. выше) о какой-то особой близости с ним, как кажется, действительности не соответствуют. В «Жизни» напечатал большую статью «Поэты пролетарские и поэты непролетарские» (№ 35, 24 июня), где призывал пролетарских поэтов учиться технике у мастеров стиха, а затем ответил на письмо Д. Ратгауза в редакцию («Еще о пролетарских поэтах» — № 45, 19 июня), защищая свою позицию.

Любовь Федоровна Копылова (1885–1936) в 1918 г. издала сборник стихов «Благословенная печаль», бывший третьим и последним. С конца 1920-х писала прозу[997]. В 1918 году она была вполне популярной поэтессой, в газете напечатала два стихотворения («Не учила меня ни родная мать…», № 10, 4 мая — пасхальный; и «Вы напрасно целуете так любезно…», № 24, 24 мая).

Об Александре Петровиче Кузьмине мы знаем только по фрагменту из письма А. Борового к Андрею Белому, где он рекомендует его как «бывшего самарского помещика, для Москвы homo novus’а»[998]. Никаких биографических сведений о нем мы не обнаружили. В «Жизни» он напечатал два стихотворения: «Бумажный кораблик» (№ 48, 22 июня) и «Дали темно-синие, матово-лиловые…» (№ 56, 3 июля).

Николай Никандрович Никандров (наст. фамилия Шевцов; 1878–1964) — прозаик, чье творчество было весьма популярно в 1920-е, член партии эсеров. Уже в первом номере газеты его фамилия была упомянута в хронике с высокими оценками. Печатал публицистические статьи.

К сожалению, нам не удалось собрать никакой информации о поэте Викторе Патине, отметившемся в пасхальном номере газеты очень любопытной газэллой «Пой, созвездий светлых хор: Христос воскрес!..» (№ 10, 4 мая).

О деятельности журналиста с определенно фашистскими симпатиями, долго жившего в Италии Михаила Константиновича Первухина (1870–1928), вполне достаточную информацию находим в статье Стефано Гардзонио[999].

Николай Николаевич Русов (1883/84 — не ранее 1942) — весьма характерный персонаж московской литературной жизни 1910–1920-х, прозаик и публицист с претензией на философичность текстов[1000]. Его статьи и очерки появлялись в газете с самого первого номера, но довольно скоро сотрудничество прекратилось.

Николай Владиславович Рыковский (1884–1943) — поэт, издавший сборник «Черное кружево» в 1916 г. Был известным журналистом и сотрудником многих редакций, хотя стихи писал мало кому нравившиеся. Так, Вл. Ходасевич определил их: «Г-н Рыковский с большою галантерейностью носит пестрый галстучек дешевого модерна»[1001]. В «Жизни» он напечатал одно стихотворение «Я все миры благословил…» (№ 7, 30 апреля).

О Владимире Рындзюне, более известном под псевдонимом А. Ветлугин (1897–1953) в недавние годы опубликовано довольно много биографических статей[1002]. В «Жизни» печатал много материалов самых различных жанров.

Филарет Иванович Чернов (1878–1940) — поэт, не издавший ни одной книги, хотя его стихи в определенных кругах были широко известны. Однако наиболее полное собрание его произведений и материалов о нем было недавно издано тиражом 12 экземпляров[1003]. В пасхальном номере газеты находим публикацию одного его стихотворения «Что же?!» (№ 10, 4 мая).

Одним словом, мы имеем все основания согласиться с оценкой: «Общая картина литературного отдела газеты — весьма впечатляющая, в особенности если учесть, что век „Жизни“ оказался недолог: последний, 59-й номер вышел в свет 6 июля 1918 г., после чего „Жизнь“, наряду со всеми другими небольшевистскими периодическими изданиями, была запрещена»[1004]. Отметим, что эта судьба постигла газету, несмотря на то, что другие печатные издания упрекали ее в желании компромиссного сосуществования с большевиками. Уже с № 39 на полосах «Жизни» появляются белые пятна — знаки цензурных изъятий. В одном случае мы даже можем догадаться, о чем там шла речь: такое пятно появилось в № 49 от 23(10) июня в репортаже специального корреспондента «Жизни», подписавшегося К. М., под названием «Тамбовская революция». О событиях того времени читаем в историческом исследовании:

Конечно, мы не знаем и никогда, скорее всего, не узнаем, что конкретно писалось в газете, но понятно, что извещения о событиях, которые тщательно замалчивались и извращались много лет, были весьма опасны для печатного издания. Как нам любезно сообщил В. А. Дроздков, документы о закрытии газеты хранятся в Центральном государственном архиве Московской области (Ф. 66. Оп. 12. Ед. хр. 23 и 345).

Одним из существенных вопросов является генезис литературного отдела. Как и почему эти люди встретились в одной газете? Как кажется, здесь можно сделать некоторые наблюдения.

Прежде всего, стоит обратить внимание на состав авторов, которые печатались в отделе. Они явственно составляют две группы. В первую входят С. А. Ауслендер, А. И. Бачинский, Андрей Белый, А. А. Блок, А. А. Боровой, В. Я. Брюсов, Н. С. Гумилев, А. М. Ремизов, Н. Н. Русов, Федор Сологуб, В. Ф. Ходасевич, а также объявленные как авторы, но не напечатавшие ни одного текста М. А. Волошин, М. А. Кузмин и А. Н. Толстой. Общим знаменателем у всех этих авторов является то, что они печатались в изданиях книгоиздательства «Гриф», — отдельными книгами, как Ауслендер, Белый, Блок, Сологуб, Ходасевич, Волошин, Толстой, или же в каких-то коллективных изданиях. Было бы соблазнительно предположить, что ненадолго вернувшийся из германского плена в Москву С. А. Соколов (Сергей Кречетов) как раз и стал тем зерном, вокруг которого объединились эти значительные литературные силы. Однако в своих автобиографиях время своего пленения он определяет до лета или даже осени 1918 года, что делает такое предположение маловероятным. Скорее тут инициативу проявил А. А. Боровой, активно сотрудничавший в грифовском «Перевале» и запомнивший тех авторов, на которых можно было рассчитывать. Хотя надо сказать, что письма литераторов к Боровому далеко не всегда демонстрируют близкое знакомство. Таковы, например, письмо Блока к нему (даже без имени-отчества) и упоминание в его же письме к Н. А. Нолле-Коган[1006]. Но концентрация авторов, тесно связанных с одним издательством, его альманахом и журналом, не может не вызывать некоторых размышлений.

Несколько более очевидно присутствие в литературном отделе К. А. Большакова (он был постоянным автором газеты), С. П. Боброва, Р. Ивнева и В. Г. Шершеневича. Как кажется, отчасти поясняет этот ряд хроникальная заметка:

Такой сборник с подзаголовком «Художественное периодическое издание» вышел, помеченный Нижним Новгородом. В нем, помимо названных, печатались С. Спасский и А. Решетов (заслужившие похвалы в «Жизни» от К. Большакова), С. Третьяков, Б. Лавренев, А. Митрофанов, Н. Павлович и некоторые другие, менее известные, а то и вовсе безвестные авторы[1008]. Отметим, что круг этот был относительно устойчив: еще в январе 1916 г. И. Н. Розанов описал в дневнике вечер у литератора В. В. Васильева, на котором присутствовали сразу 6 авторов «Без муз»[1009]. Во второй половине существования «Жизни» постепенно стало нарастать присутствие этих авторов: в № 21 появляется стихотворение Большакова, в № 26 — Боброва, в № 40 — заметка Ивнева и, наконец, в № 57 состоялся дебют Шершеневича. Впрочем, газета вовсе не стремилась отказаться от участия «старых мастеров»: в последних 10 номерах печатались Федор Сологуб, Андрей Белый, С. Ауслендер, А. Блок, О. Мандельштам. Так что линия корректировалась, но не менялась.

Понятно, что всех проблем, возникающих в связи с существованием литературного отдела газеты, мы рассмотреть не в состоянии. Остановимся лишь на трех эпизодах, имеющих отношение не только к данной газете, но и к литературной и окололитературной полемике 1918 года.

В не раз названной работе Е. А. Тахо-Годи довольно подробно говорится о сотрудничестве И. Г. Эренбурга с «Жизнью» и последующем его отходе. Однако, как кажется, дело обстояло несколько иначе, чем то представлено исследовательницей. Она совершенно справедливо пишет о его статье «Две правды», помещенной во втором номере и посвященной анализу книги, выпущенной издательством «Задруга» и соединившей «Письма прапорщика-артиллериста» Ф. Степуна и газетные статьи «Из действующей армии» Б. Савинкова. Однако через два дня, 27 июля газета «Родина» помещает его «Письмо в редакцию»: «Не откажите дать место следующему заявлению: Ввиду обнаружившейся неприемлемости для меня политической позиции газеты „Жизнь“, я больше сотрудником ее не состою»[1010]. Судя по всему, суть этой неприемлемости состояла в нежелании принимать примиренчество по отношению к советской власти и большевикам. Никакой реакции «Жизни» на это не было, пока 5 июня Эренбург не опубликовал в газете «Возрождение» резкую статью «Стилистическая ошибка». И тогда С. Ауслендер повторил уже однажды сделанный им ход.

Напомним, что в 1915 г. поэт, прозаик и литературный критик Б. А. Садовской напечатал книгу статей «Озимь», где неожиданно резко напал на Валерия Брюсова и поэтов, которых считал его учениками, среди них на Н. Гумилева. И тогда Ауслендер ответил ему статьей, которую нельзя назвать иначе как отповедью[1011]. Особенно обратило на себя внимание многих, что автор вступился за честь Н. С. Гумилева, в тот момент бывшего в действующей армии.

В статье «Стилистическая ошибка» Эренбург очень близко подошел к Садовскому:

И, в свою очередь, Ауслендер отвечал ему очень похоже на то, как делал это в 1915 году:

Характерно, что многие аргументы Ауслендер повторяет почти буквально. «Все пошлые упреки» — ср. «Садовской повторил все пошлые, давно затрепанные обвинения»; «…Садовской переходит в лагерь врагов, в лагерь Буренина, Бурнакина и других» — ср. «…близкое соседство с мечтающим о карьере Буренина и Бурнакина Ильей Эренбургом»; «…„парнасец Гумилев“ с первого дня войны добровольцем-солдатом пережил все, что несла война» — ср.: «Николай Степанович Гумилев в качестве добровольца нижнего чина в рядах российской армии борется с этим злом…».

Через неделю, 18 июня в № 44, Ауслендер печатает письмо в редакцию под названием «Моим возражателям», где полемизирует уже не прямо с Эренбургом, а с его защитниками из газет «Возрождение» и «Новости дня», и на этом эпизод можно было бы считать законченным, если не обратить внимание на примечательный факт: за несколько дней до появления «Литературной демагогии» большой обзор современной поэзии в «Жизни» напечатал К. А. Большаков, и там он писал:

Своей статьей Ауслендер отвечает не только Эренбургу, но и сотруднику той же «Жизни», так оценивая «Молитву о России»:

Так внутри самой газеты разворачивается подспудная и вряд ли замечаемая читателями полемика между двумя поколениями авторов литературного отдела: «старшим» и «пассеистом» С. Ауслендером и «младшим» и «футуристом» К. Большаковым. И это свидетельствует о том, что революционные месяцы чрезвычайно быстро разводили писателей и журналистов: Эренбург заявляет о своем несогласии с политической позицией газеты, с номера № 36 о прекращении сотрудничества заявляет один из самых активных на начальном этапе публицистов — Г. Сандомирский (см. № 46), прекращает сотрудничество Н. Н. Русов (последняя публикация в № 22), покидает Москву, разуверившись в возможности существовать в советской России, Ауслендер. Так что, возможно, закрытие предотвратило распад газетного коллектива.

Второй эпизод, на котором мы хотели бы остановиться, связан с литературной деятельностью В. Г. Шершеневича и с определением им своей позиции в литературе. Он успел напечатать в газете всего две статьи, из которых первая, «О русском» (4 июля, № 57), является сугубо политической, хотя и написанной выразительным языком, не похожим на обычный язык политических статей, а вот вторая представляет определенный интерес для истории литературы.

«Жизнь» довольно регулярно предоставляла на четвертой полосе место для обзоров всякого рода: литературы философской, по искусству, о кооперации, общественно-политической и т. д. Среди них были и два обзора поэзии. Один — уже названная выше статья К. Большакова «За весь сезон», а вторая принадлежала перу Шершеневича и была опубликована в предпоследнем номере. Структура ее заглавия словно предвосхищала широко известную статью Валерия Брюсова 1922 года «Вчера, сегодня и завтра русской поэзии», а система аргументации вызывает в памяти акмеистические манифесты. Вот что писал в «Наследии символизма и акмеизме» Гумилев:

Сравните эти строки с гораздо менее известными:

В. А. Дроздков, наиболее основательный исследователь творчества Шершеневича и его окружения, пишет, что слово «имажионизм» появилось у него в книге «Зеленая улица»[1019]. Однако это не вполне точно. В книге читаем: «Я по преимуществу имажионист. Т. е. образы прежде всего. А так как теория футуризма наиболее соответствует моим взглядам на образ, то я охотно надеваю, как сандвич, вывеску футуризма…»[1020], — то есть речь идет не о литературном направлении, а о самоопределении поэта. Следующее употребление этой формы Дроздков фиксирует в сборнике «Без муз» (см. о нем выше), т. е. позднее, чем появилась газетная статья. Таким образом, перед нами фактически первый манифест имажинизма, еще называющего себя имажионизмом и представленного Шершеневичем едва ли не в единственном числе. Правда, далее он говорит о тех поэтах, которые «ныне выступают на арену уже чистыми имажионистами. Для примера я назову мало популярные в широких кругах имена С. Спасского, Л. Моносзона»[1021], но можно с уверенностью утверждать, что их имена были названы единственно с той целью, чтобы не оставаться в одиночестве. Для характеристики литературной политики Шершеневича прибавим, что стихи С. Спасского были очень сочувственно охарактеризованы в обзоре К. Большакова, да и книги Л. Моносзона не были им полностью отвергнуты[1022]. Как нам представляется, статья Шершеневича «Сегодня и завтра русского футуризма», еще тесно генетически связанная с его предшествующими теоретическим построениями и замаскированная под библиографический обзор, на деле является первой декларацией имажионизма-имажинизма как литературного направления.

Наконец, последний эпизод, который мы хотели бы здесь воспроизвести, относится к полемике, более связанной не с литературой, а с книгоиздательским делом, однако интерес представляет то, что ведет ее поэт, один из основателей группы «Центрифуга» С. П. Бобров, ведет под прикрытием и довольно искусно.

Уже незадолго до прекращения газеты, в № 47 от 21 июня появилась совершенно невзрачная заметка без заглавия в несколько строк, посвященная изданию сочинений И. А. Крылова и подписанная инициалами С. П. Б. Однако внимание заинтересованного читателя привлечет уже самое начало заметки:

Речь идет о том, что за месяц до того, 20 мая, в Литературно-издательском отделе Наркомпроса состоялось совещание, посвященное вопросу «национализации классиков», т. е. отмене монополии отдельных частных издательств на выпуск прибыльных собраний сочинений, весьма востребованных публикой. На этом совещании В. В. Вересаев, М. О. Гершензон, Ю. В. Готье и П. Н. Сакулин выступили с протестом против такого подхода[1023], что ехидный Бобров и назвал «вспучиванием». То есть получается выступление в поддержку советского декрета, который в штыки был встречен старой интеллигенцией. Но продолжается заметка хотя и с добродушным одобрением декрета, но все же вполне определенно поддерживая ту точку зрения, которую высказали на совещании его противники. Как сформулировал в дневнике один из «подписантов», «…большевики, наделав глупостей, желают, чтобы здравомыслящие люди покрыли их преступление, ибо ничем другим нельзя считать их декрет…»[1024].

И уже совсем незадолго до закрытия газеты Бобров (укрывшись под иным псевдонимом) пишет даже гораздо более резко:

Завершалась заметка совершенно утопически:

Таким образом, Бобров искусно варьирует свой стиль и подачу информации читателю (представляя как бы точки зрения различных авторов), давая понять, что кажущаяся неспециалистам совершенно абстрактной проблема принимает вполне конкретные очертания, выливаясь в тупое упрямство исполнителей, распространение невежества и в коррупцию.

Наши наблюдения показывают, что в деятельности как отдельных авторов литературного раздела газеты «Жизнь», так и его в целом, на протяжении недолгого срока издания проявлялись чрезвычайно показательные тенденции как времени, когда газета существовала, так и индивидуальных обстоятельств, связанных и с авторами, и с редакцией газеты. Остается немало сюжетов для дальнейших исследований и, возможно, публикаций материалов, практически неизвестных современным читателям, литературоведам, историкам журналистики.

Возникновение и краткое существование «Жизни» было тесно связано с общественно-политической и экономической обстановкой в России и, в частности, в Москве первой половины 1918 года. Если вкратце попробовать охарактеризовать ее, то получится примерно такая картина.

После октябрьских боев 1917 года, закончившихся победой революционных сил, на какое-то время Москва стала городом, опасным для открытых противников восторжествовавшего режима, показавшего готовность ради своих целей идти очень далеко[1026]. Однако до широких репрессий дело не дошло, Учредительное собрание было разогнано в Петрограде, что в условиях ширящейся изоляции основных центров России было воспринято несколько отстраненно, а после переезда большевистского правительства из Петрограда в Москву стало казаться, что новый порядок может вполне включать в себя демократические элементы, тем более, что официальная риторика большевиков эти надежды поддерживала. Монархические партии (вплоть до кадетов) были запрещены, значительная часть военных покидала город для присоединения к формирующимся белым армиям, крупные предприниматели в основном осознавали бесперспективность своих усилий и стремились вывести капиталы, однако средние и мелкие предприниматели надеялись на лучшее, культурный слой московского общества полагал, что со временем условия жизни нормализуются, социалистические партии до поры до времени чувствовали себя относительно свободно. Именно в этой обстановке газетно-журнальный магнат предреволюционного времени П. И. Крашенинников, делавший капитал на аполитичных изданиях, решил вложить деньги в создание ежедневной «качественной» газеты, умеренно оппозиционной, но в общем симпатизирующей революционным переменам.

Таким образом, речь должна идти о стратегии выживания целого издания, а не только отдельных людей, с ним связанных. Основные факты из истории газеты «Жизнь» известны. Ее первый номер, повторим, вышел 23 апреля 1918 года, последний, 59-й, — 6 июля. Собственно говоря, на этом заканчивается переходный этап русской революции, по крайней мере — в сфере культуры. Начавшись 26–27 октября 1917 года с резолюции, а потом и декрета о печати, прекращавших деятельность целого длинного ряда газет, он продемонстрировал удивительную последовательность советских властей в деле уничтожения малейшего свободомыслия.

На первой странице «Жизни», рядом со списком участников, каждый день печатался один и тот же текст:

Первый номер добавил сюда еще один программный текст:

Конечно, не бог весть какого размаха лозунги и обобщения, но можно понять, что газета собиралась информировать своих читателей о важнейших событиях, не впадая в излишний морализм и внутреннюю депрессию. В общем, это понятно. Руководили газетой идейные анархисты, для которых революция октября 1917 года была первым шагом к грядущему преображению мира вне государственного принуждения. Весна и начало лета 1918 года были последним этапом, когда на осуществление этой мечты можно было надеяться. И вся газета, и ее литературный отдел устраивались для того, чтобы реализовать две цели: принести прибыль инвестору и одновременно создать привлекательный образ становящейся России, для чего и были привлечены лучшие литературные силы того времени.

Литературный отдел «Жизни» — понятие довольно сложное, поскольку в явной форме он никак не был выделен из прочих материалов. Повторим, чтобы не отсылать читателей к недавно сказанному: было бы неверным относить к этому отделу материалы только изящной литературы, которых было сравнительно немного. В зависимости от задач дня авторы писали и печатали не только стихи и беллетристику, но и писательские заметки, произведения неопределенных жанров, публицистические статьи, очерки, эссе, а иногда даже и написанные в журналистских жанрах материалы. Так, С. Ауслендер напечатал в «Жизни» два рассказа, три материала под общей рубрикой «Страницы из дневника», большое количество очерков и публицистических статей, а также репортажей о значительных событиях истекших дней.

Поэтому мы определяли литературный раздел не только на основании очевидных или прямо указанных авторами жанров произведений (что, естественно, тоже учитывалось), а на основании известности автора как литератора. Таким образом получается, что литературный отдел газеты составили: С. Ауслендер, А. Ахматова, Ю. Балтрушайтис, Андрей Белый, А. Блок, С. Бобров, К. Большаков, Ю. Бочаров, В. Брюсов, В. Волькенштейн, А. Глоба, Б. Глубоковский, Н. Гумилев, А. Дубровский, Н. Захаров-Мэнский, Е. Зозуля, Рюрик Ивнев, Н. Каржанский, Л. Копылова, Т. Краснопольская (Шенфельд), А. Кузьмин, К. Липскеров, О. Мандельштам, Н. Никандров, В. Патин, М. Пришвин, А. Ремизов, Н. Русов, Н. Рыковский, В. Рындзюн, Ю. Слезкин, И. Соколов-Микитов, Ф. Сологуб, Вл. Ходасевич, Ф. Чернов, В. Шершеневич, И. Эренбург. С нехудожественными материалами выступали имевшие прямое отношение к литературе А. Бачинский (печатавшийся в символистских изданиях под псевдонимами Алеиск и Жагадис) и А. Лосев, известный в будущем философ и прозаик.

В дальнейшем мы не будем говорить о тех, о ком достаточно много известно (Ахматова, Балтрушайтис, Белый, Блок, Брюсов, Гумилев, Ивнев, Мандельштам, Пришвин, Ремизов, Соколов-Микитов, Сологуб, Ходасевич, Эренбург, сюда же отнесем и Шершеневича, о котором недавно появилась почти исчерпывающая книга В. А. Дроздкова). Не можем мы ничего сказать о таких персонажах, как Алексей Дубровский, Александр Кузьмин, Виктор Патин — более они нам на литературных подмостках не встречались. Неизвестна и судьба Краснопольской-Шенфельд. Таким образом, в поле нашего внимания попадут такие писатели, как С. Ауслендер, С. Бобров, К. Большаков, Ю. Бочаров, В. Волькенштейн, А. Глоба, Б. Глубоковский, Н. Захаров-Мэнский, Е. Зозуля, Н. Каржанский, Л. Копылова, К. Липскеров, Н. Никандров, М. Пришвин, Н. Русов, Н. Рыковский, В. Рындзюн, Ю. Слезкин, Ф. Чернов. Конечно, это далеко от социологического среза, но некоторые материалы для размышления судьбы этих людей нам все же дадут.

Начнем однако с человека, который в списке отсутствует, но участие в газете принимал — с Дона Аминадо. Вот как он описывает свою судьбу в тех же мемуарах:

Этот отрывок нуждается в некоторых комментариях, которые мы даем в следующей статье. Но, вероятно, это не слишком существенно. Существенно, что Дон-Аминадо идеализирует и газету, и свою проницательность. Газету потому, что ее историю излагает так: даже при соблюдении некоей объективности, Каржанский предупреждал редакторов о чрезмерной резкости, на что Новомирский отреагировал следующим образом: «На следующее утро газета вышла с напечатанным жирным шрифтом и на первой странице „Манифестом партии анархистов“», после чего была закрыта. На самом деле никакого «Манифеста» не было, а историю закрытия мы уже сообщили ранее. Идеализирует он и свою эмиграцию, потому что она была всего-навсего в Киев, воспринимавшийся как исконно русский город (об этом в «Жизни» писал С. Ауслендер), т. е. фактически он пошел тем же путем, что и многие из тех, о кем у нас еще будет речь. Но сама возможность сразу уехать в дальнюю эмиграцию оставалась.

О С. Ауслендере мы будем иметь возможность поговорить подробно, поэтому лишь вкратце опишем его путь. Еще до закрытия «Жизни», 25 июня он уехал в Нижний Новгород, где, видимо, узнал о судьбе хоть сколько-нибудь свободной печати после 6 июля, и двинулся дальше, на Восток. А. Г. Тимофеев полагает, что его воспоминаниям в газетных очерках можно доверять. Если это действительно так, то, доехав до Перми, Ауслендер вернулся в Москву. Однако согласно другим публикациям до Перми он так и не доехал (см. об этом ниже). Уже вскоре он снова пустился в путь и, «[п]осле неправдоподобных многодневных блужданий по лесам Вятской и Казанской губерний, когда казалось совершенно невозможным выбраться из злого плена совдепии, мы попали в начале сентября <…> в свободную Казань»[1029]. Но как раз в это время Казань занимают советские войска, а Ауслендеру и его спутникам не менее сложными путями удается попасть в Екатеринбург. С 28 ноября 1919 г. Ауслендер начинает печататься в газетах колчаковского Омска, причем уже первый его очерк «Адмирал» имел значительный успех, а в начале следующего года он печатал в газете «Сибирская речь» серию материалов «Из поезда Верховного Правителя». 14–15 ноября 1919 г. Омск заняли советские войска, но Ауслендеру удалось спастись: «Перед самой сдачей Омска советским войскам он выехал на лошадях — дальнейшая судьбе его неизвестна»[1030]. Сам он об этой дальнейшей судьбе повествовал так: «В 1920 году, когда затихла гражданская война и началась эпоха дружного, почти фантастического строительства, переменив несколько профессий, подошел к работе с ребятами. <…> работал в качестве рядового воспитателя в детских домах. В глухом таежном сибирском селе (300 верст от города и железной дороги) строили школу-коммуну (так назывались тогда детские дома)»[1031]. Его племянница рассказывала: «В этих переездах он потерял документы. В Томске жил у Владимира Михайловича Куткина, который и помог сделать новые. Паспорт был на другую фамилию (не помню), а имя — Сергей Никитич»[1032]. После возвращения в Москву в 1922 г. «[о]н восстановил свои документы — получил их по распоряжению Менжинского. Он его знал давно, они были в хороших, приятельских отношениях, встречались на писательских собраниях»[1033]. Кажется, А. В. Бурлешин справедливо усомнился во вмешательстве В. Р. Менжинского и вообще в знакомстве Ауслендера с ним[1034].

В дальнейшем он продолжал литературную и театральную деятельность, только сменил адресата — стал писать по преимуществу для детей. Работал в московском Театре юного зрителя, помогал организовывать аналогичные театры по всей стране. Однако в 1937 г. был арестован и расстрелян.

Сергей Павлович Бобров (1889–1971) известен как основатель группы «Центрифуга». В автобиографии он сообщал: «Эпизодически занимался живописью и ее теориями, более систематически теорией стиха, которая привела меня к работам по статистике, каковая меня и кормит. Работал по издательскому делу, книгоиздательства „Лирика“ и „Центрифуга“. <…> Пишу непонятно и сварливо, почему и должен предупредить моих дорогих читателей, что громадное большинство моих статей (а я их напечатал около двухсот), за исключением того, что печатается в „Центрифуге“, представляет собой жалостные обрывки моих писаний, оставляемые моими неоцененными редакторами в назидание мне: обычно печатается до 5/7 того, что пишу я, так что за многие вещи, публикуемые под моей фамилией, боюсь отвечать, откуда и предпочитаю печататься под псевдонимами»[1035]. В «Жизни» все так и было: стихи печатались под полной фамилией, а заметки о книгах — под псевдонимами С. П. Б. и Т. Айгустов. В них, как мы попытались показать в предыдущем разделе, шла довольно сложная идеологически окрашенная игра.

Бобров остался в советской России и до поры до времени был вполне доверенным лицом: служил в Наркомпросе, печатался в «Красной нови» и «Печати и революции», делал вполне успешную карьеру по статистической линии. В 1924 году он писал Жозефине Леонидовне Пастернак:

«Потом все кончилось, — рассказывал он М. Л. Гаспарову, — потребовалась статистика не такая, какая есть, а какая надобна; и ЦСУ закрыли». И далее от своего имени Гаспаров продолжал: «Закрыли с погромом: Бобров отсидел в тюрьме, потом отбыл три года в Кокчетаве, потом до самой войны жил за 101-м километром, в Александрове»[1037]. И литературная его работа была скукожена. Вот из тех же воспоминаний: «Все старшие участники помнили, как наука стиховедения была отменена почти на тридцать лет <…> У Бонди была книга о стихе, зарезанная в корректуре. Штокмар в депрессии сжег полную картотеку рифм Маяковского. Нищий Квятковский был принят в Союз писателей за считанные годы до смерти и представляемые в комиссию несколько экземпляров своего „Поэтического словаря“ 1940 г. собирал по одному у знакомых. Квятковский отбыл свой срок в 1930-х на Онеге, Никонов в 1940-х в Сибири, Голенищев<-Кутузов> в 1950-х в Югославии <…> Бобров появился на первом же заседании. Он был похож на большую шину, из которой наполовину вышел воздух…»[1038]

Константин Аристархович Большаков (1895–1938), по воспоминаниям, обладал редкостным даром фантазии, почему бывает непросто различить, где у него правда, а где вымысел. В реальности это означает, что мы достоверно не знаем, о его делах и даже местопребывании после закрытия «Жизни» и до 1922 г., которым он датирует свою демобилизацию из Красной армии с должности начальника крепости «Севастополь». 12 октября 1922 г. письмом в Госиздат он отказался печатать свою книгу, которая уже была оплачена по высшей ставке: «Прошу возвратить мне рукопись книги стихов „Ангел всех скорбящих“, оплаченную в 1921 (летом) и до сего времени неизданную. Издание ее в настоящее время и тем более позднее для меня с художественной стороны представляется совершенно невозможным»[1039]. Пока что нам остается только гадать, что послужило причиной такого решения. Но характерно, что с этого времени он издает только прозу, куда иногда попадают и стихи (как опубликованные, так и неопубликованные), что коренным образом меняет их функцию[1040]. Отметим также, что в советское время его проза все более дразняще маскируется под автобиографичность, заставлявшую большинство писавших о нем верить художественным произведениям. Характерный пример — его служба в армии в Первую мировую войну. На основании романа «Маршал сто пятого дня» все (и автор этих строк в их числе) писали, что с 1915 года он учился в Николаевском кавалерийском училище, где в свое время проходил курс Лермонтов. На деле же в 1916 г. он должен был пройти краткосрочный курс военного времени для прапорщиков в Чугуевском пехотном училище, но очень скоро покинул его, лето и осень 1916 провел в Москве вне армии; под Новый 1917 год снова надел шинель, был отправлен в Нижний Новгород в учебный батальон. Это решительно меняет всю ситуацию, связанную с его армейской жизнью. Вместо блестящего гвардейского офицера, он становится тягловой лошадкой войны. Впрочем, пока что нам не удалось обнаружить свидетельств его прямого участия в боевых действиях. Даже в то время, как он попадает в армию, он занимается какими-то тыловыми делами[1041]. Однако независимо от того, как ему служилось и как писалось прозой, судьба оказалась трагична: 15 сентября 1937 г. он был арестован и 21 апреля следующего 1938 г. расстрелян по обвинению в шпионаже.

4 мая 1918 в десятом номере «Жизни» появилось стихотворение «Террорист», подписанное Ю. Бочаров. Автор его Юрий Михайлович Бочаров (1887–1936) — журналист, впоследствии историк, профессор педагогического института им. Бубнова, член РКП (б), написал ряд брошюр об истории русского революционного движения, был одним из авторов «Учебника истории классовой борьбы». Но и это не помогло. 23 марта 1936 он был арестован в составе группы из 24 человек, включая Бочарова Е. М. (видимо, брата), приговорен Военной коллегией Верховного суда 2 октября 1936 по обвинению в контр-революционной и терористической деятельность. Расстрелян 3 октября 1936. Прах захоронен на территории Донского монастыря г. Москвы[1042].

Владимир Михайлович Волькенштейн (1883–1974), в отличие от всех предыдущих, прожил, насколько нам известно, долгую и спокойную жизнь, никогда не расставаясь с Россией-СССР. Отчасти это было связано, видимо, с тем, что его отец, известный петербургский адвокат, в 1890-е годы был шефом молодого юриста Владимира Ульянова. Сын же писал стихи, но чаще — драмы, которые ставились и имели успех. С 1911 г. был тесно связан с МХТ, написал первую книгу о Станиславском, затем — ряд монографий о теории драматургии и пр., много преподавал[1043].

Андрей Павлович Глоба (1888–1964) в «Жизни» печатал переложения из японской поэзии. Его жизнь также сложилась вполне благополучно. Он был автором нескольких стихотворных (оригинальных и переводных) сборников, но более всего стал популярен как драматург.

Борис Александрович Глубоковский (1894 — после 1932) был известной личностью начала 1920-х годов. Актер Камерного театра, прозаик, в 1918 он издал «Трогательную повесть в XIV главах», описывавшую быт гомосексуалистов того времени, печатался в журнале имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасном». В 1925 г. получил 10 лет лагерей, отбывал срок на Соловках, где много печатался в лагерной прессе, издал книгу о лагере «49». Основал соловецкий театр и руководил им. В 1932 освободился, вернулся в Москву тяжелым наркоманом. Существуют разные версии его смерти, но ни об одной нельзя уверенно сказать, что она правдива. В «Жизни» напечатал небольшую заметку «Чашка кофе и поэт» (№ 22, 22 мая), защищавшую поэтов, выступавших в литературных кафе.

Николай Николаевич Захаров-Мэнский (1895–1940) в 1917–1926 гг. выпустил три книги стихов, потом несколько сборников частушек, и в заключении — поэму «Борис Седов» (ст. Ахпун, 1936). Его имя воскрешено А. Л. Соболевым[1044]. 29 марта 1948 года со слов знакомой И. Н. Розанов занес в дневник: «Он умер в 1942 году в апреле под Вологдой от голода»[1045]. По данным А. Л. Соболева это случилось в лагере в Воронежской области. В «Жизни» писал небольшие хроникальные заметки, скрываясь под инициалами (напр., № 51, 26 июня).

Ефим Давидович Зозуля (1891–1941) напечатал в «Жизни» несколько корреспонденций из Петрограда, где тогда жил. Активно стал сотрудничать с большевиками, и в 1920-е годы был одним из чрезвычайно популярных писателей и журналистов (трехтомное собрание сочинений в 1927–1929, руководящий пост в журнале «Огонек»). В серии «Мастера современной литературы» издательства «Academia» вышел сборник статей о его творчестве (другие авторы, которым были посвящены книги, — Бабель, Зощенко, Кольцов, Пильняк, то есть Зозуля оказывался в числе самых престижных советских литераторов и журналистов). В 1930-е известность стала заметно уменьшаться, после ареста и расстрела Кольцова Зозулю перестали печатать. С началом войны ушел в ополчение, был артиллеристом, потом переведен во фронтовую газету, умер от ран[1046].

Николай Каржанский (Николай Семенович Зезюлинский; 1879–1959) — литератор, член партии большевиков, присутствовал на партийных съездах, оставил воспоминания о Ленине. Однако утверждения Дона-Аминадо в воспоминаниях о какой-то особой близости с вождем революции, гарантировавшей неприкосновенность, как кажется, действительности не соответствуют. В «Жизни» напечатал две статьи: «Памяти С. И. Мамонтова» (№ 17, 16 мая) и «Поэты пролетарские и поэты непролетарские» (№ 35, 24 июня), где призывал пролетарских поэтов учиться технике у мастеров стиха, а затем ответил на письмо Д. Ратгауза в редакцию («Еще о пролетарских поэтах» — № 45, 19 июня), где защищал свою позицию.

Любовь Федоровна Копылова (1885–1936) в 1918 году издала сборник стихов «Благословенная печаль», бывший третьим и последним. С конца 1920-х годов писала прозу[1047]. В 1918 году она была вполне популярной поэтессой, в газете напечатала 2 стихотворения.

Константин Абрамович Липскеров (1889–1954) опубликовал в «Жизни» лишь одно стихотворение, причем никак не связанное с его туркестанскими впечатлениями, принесшими ему хотя бы некоторую известность, но зато связанное, как кажется, с «Двенадцатью» и пророчащее гибель поэту (подробный анализ его см. ниже). В дальнейшем он, не переставая писать стихи, перестал их печатать, много переводил, много работал для театра. Автор самой значимой статьи о нем В. Перельмутер писал: «В его судьбе — ничего — ни старательно упрятанного, ни демонстративно выказанного. И, пожалуй, единственная загадка: как он уцелел? Не прячась и не изменяя ни образу мыслей, ни образу жизни. Может быть, именно поэтому — как знать! Подчас лучший способ спрятать что-либо — оставить на самом виду. Он „не привлекался“ даже после введения „сталинской“ уголовной статьи о, так сказать, „нетрадиционных ориентациях“. Хотя и эту сторону своей жизни не слишком таил»[1048].

Николай Никандрович Никандров (наст. фамилия Шевцов; 1878–1964) — довольно известный к тому времени прозаик, профессиональный революционер, член партии эсеров. Уже в первом номере газеты его фамилия была упомянута в хронике с высокими оценками. Печатал публицистические статьи. Все 1920-е годы печатался весьма активно, в 1929–30 гг. было издано пятитомное собрание сочинений. Однако в середине 1930-х гг. был подвергнут жесткой критике и был вынужден «перебиваться случайными заработками», хотя утверждение, что «как писатель Никандров вынужден был замолчать на целых 20 лет»[1049], — все же является преувеличением. В 1935 году вышел большой сборник его рассказов, а следующая после перерыва книга появилась в 1948 году. Правда, по-настоящему репрезентативные сборники действительно начали публиковаться только со второй половины 1950-х. «Умер Н<икандров> в нищете, в комнате, обстановка к<ото>рой состояла из ящиков, заменявших стол, кровать и стулья»[1050].

Николай Николаевич Русов (1883/84–не ранее 1942) — весьма характерный персонаж московской литературной жизни 1910–1920-х годов, прозаик и публицист с претензией на философичность текстов[1051]. Его статьи и очерки появлялись с самого первого номера, но вскорости сотрудничество в газете прекратилось. Довольно многочисленные его статьи появляются в печати до середины 1920-х годов, роман «Обломки» — двумя изданиями в 1924 и 1926 гг. После этого оказывается вытеснен в ведомственную печать, по крайней мере дважды ненадолго арестован, был вынужден официальным письмом заявить о разрыве с анархизмом, вычищен со службы и с большим трудом добился восстановления. В 1930-е годы напечатать даже вполне следующие канонам большевистской истории произведения о революции для него оказалось невозможным. Точная дата и обстоятельства смерти неизвестны.

Николай Владиславович Рыковский (1884–1943) — поэт, издавший сборник «Черное кружево» в 1916 году. Был известным журналистом и сотрудником многих редакций (весной 1918 — газеты «Раннее утро»), хотя стихи писал мало кому нравившиеся. Так, Вл. Ходасевич определил их: «Г-н Рыковский с большою галантерейностью носит пестрый галстучек дешевого модерна»[1052]. В последующие годы делал, насколько нам известно (его биография по-настоящему не написана) вполне успешную карьеру советского журналиста.

О Владимире Рындзюне, более известном под псевдонимом А. Ветлугин, в недавние годы опубликовано довольно много биографических статей[1053]. В «Жизни» печатал много статей самых различных жанров. Пунктиром — о его судьбе: бегство на территории Добовольческой армии, журналистская работа, потом Берлин, где его подобрал Есенин и сделал своим секретарем для поездки в Америку. На некоторое время в Америке задержался, потом ненадолго приехал в Европу, где печатал восторженные статьи об американской жизни. Вернувшись туда и попробовав себя в разных делах, стал участником успешных бизнес-проектов, видным кинематографическим деятелем.

Юрий Львович Слезкин (1885–1947) прислал из Петрограда в газету только один рассказ «Ситцевое платье» (21 и 24 апреля, 9 и 11 мая), но его судьба, пожалуй, заслуживает некоторого рассказа. В мае 1918 он становится одним из руководителей петроградского Союза деятелей художественной литературы, но через год оказывается в центре скандала в этом Союзе и уезжает в советский еще Чернигов. Оттуда через Харьков и Ростов — во Владикавказ, о чем известно прежде всего из разысканий булгаковедов, так как он с Булгаковым дружил. Отравляется в Москву, но по дороге в Полтаве попадает под суд за публикацию статьи в деникинской газете, однако до Москвы все же добирается. Там налаживает контакт с берлинскими «Веретеном» и «Накануне», вместе с Ауслендером создает кружок «Зеленая лампа» и, в общем, демонстрирует легкую оппозиционность. Естественно, к концу двадцатых его печатают намного меньше — до письма Сталину в 1933, после чего пришлось становиться настоящим советским писателем.

Филарет Иванович Чернов (1878–1940) — поэт, не издавший ни одной книги, хотя его стихи в определенных кругах были довольно широко известны. Он работал путевым обходчиком, тяжело пил и окончил жизнь в психиатрической больнице[1054]. В пасхальном номере газеты находим публикацию одного его стихотворения «Что же?!» (№ 10, 4 мая).

Итак, если попробовать подвести статистические итоги нашего внимания к литературному отделу случайно, в общем, выбранной газеты, то получится следующее. Из 36 авторов (исключены те, о ком не удалось собрать сведений, но включены Дон-Аминадо, Бачинский и Лосев) наиболее успешной оказалась судьба тех, кто оказался в эмиграции (Ремизов, Ветлугин-Рындзюн, Ходасевич и Дон-Аминадо). К ним можно присоединить и Балтрушайтиса, остававшегося вне власти ВЧК-ОГПУ, а конец жизни проведшего в Париже. Уничтожены советской властью были Ауслендер, Большаков, Бочаров, Гумилев, Захаров-Мэнский, Мандельштам, то есть 6 человек. Их не спасла ни служба в Красной армии (Большаков), ни занятия историей партии (Бочаров), ни работа с пионерами (Ауслендер). Аресты, лагеря и высылки ожидали Боброва, Глубоковского, Русова, Лосева. Ранняя смерть не без участия советских инстанций — Блока. Почти половина интересующих нас людей или прожила относительно спокойную жизнь без советской власти, или была ею травмирующе затронута.

Однако вполне естественно нашли себя в новой действительности многие писатели. До самой смерти был в почете член РКП(б) Брюсов. Не по своей воле оказавшийся за границей Соколов-Микитов под конец жизни трижды был награжден орденом Трудового Красного Знамени, до которого не дослужился Брюсов. Тот же орден получил Пришвин, а вдобавок еще и орден «Знак почета». У Эренбурга было и Трудовое красное знамя, но еще и два ордена Ленина, и три сталинские премии, не говоря уж обо всем другом. Рюрик Ивнев какое-то время служил секретарем Луначарского, потом прожил еще очень долгую жизнь вполне успешного советского писателя.

Спокойной и достойной жизни, насколько мы знаем, были удостоены вполне вписавшиеся в советскую литературу Волькенштейн, Глоба, Зозуля, Каржанский, Копылова, Липскеров, Рыковский, Шершеневич. Успешную карьеру ученого (несмотря на полную слепоту) продолжал Бачинский. Конечно, кому-то из них пришлось менять литературную специальность (как Липскеров из поэта и переводчика стал только поэтом, Копылова из поэтессы — прозаиком, Рыковский — журналистом), но в общем их беды и проблемы были скорее личного порядка, как у Липскерова, а не общего.

Но остаются еще Ахматова, с периодами долгого и тяжкого молчания, опускавшегося сверху, и Белый, который, как ни старался показаться советским, мало для кого таким был, и Сологуб, воспринимаемый как обломок прежней эпохи, и умерший в сумасшедшем доме Чернов, который формально был пролетарием из пролетариев, и Никандров со Слезкиным, о которых мы уже говорили.

Одним словом, стратегии выживания существовали. Но тактически реализовать их удавалось далеко не всегда. Даже эмиграция не гарантировала спокойной жизни. Если сотрудников газеты это не коснулось, то других — да: бедность, нередко завершавшаяся самоубийством, нацистские концлагеря, советские проверочные лагеря, а то и просто аресты, высылки, расстрелы «репатриантов». Тем более трудно было гарантировать себе жизнь и спокойствие, решившись сотрудничать с советской властью. Достаточно вспомнить те страницы мемуаров Эренбурга, где он размышляет, почему его оставили в живых и на свободе, чтобы понять: даже самый влиятельный литературный и литературно-политический деятель не мог себя чувствовать сколько-нибудь уверенно.

И это, видимо, главный итог наших наблюдений и размышлений.

Творчество С. А. Ауслендера в последнее время стало привлекать внимание историков литературы. В 2005 г. вышел представительный сборник его прозы под редакцией А. М. Грачевой, были защищены кандидатская и магистерская диссертации о его творчестве, появился ряд статей, воспоминания, новые тексты. Однако до сих пор довольно значительные периоды его жизни и творчества остаются или малоизученными или не изученными вообще. Едва ли не хуже всего известен 1918 год.

Напомним, как развивалась судьба Ауслендера, начиная с первых дней мировой войны. Он оказался в опасной ситуации: «Война захватила меня за границей. В ночь объявления войны переехал немецкую границу, был арестован, после некоторых передряг выслан в Швейцарию. В Россию добрался дальним северным путем через Париж, Лондон, Норвегию, Швецию»[1055]. 24 августа 1914 г. он уже был в Петрограде, где, судя по записям дневника М. А. Кузмина, вел привычный образ жизни известного писателя.

Наиболее аккуратно проследивший его жизнь этого периода А. В. Бурлешин так подводил итоги: «Сопоставив все известные высказывания Ауслендера о своем августе 1914-го, мы можем утверждать, что ночь 19 июля (1 августа) 1914 года Ауслендер провел на немецкой границе, а затем — в баварском полицейском участке и выбрался из Германии, совершенно не пострадав, в отличие от тысяч других русских путешественников. Все эти факты удивительным образом совпадают с сюжетом рассказа „Грозная весть“, который, кстати, был создан в августе 1914 года в Женеве. Не будет большой натяжкой предположить, что этот рассказ по жанру является путевым очерком»[1056]. Действительно очень похоже на правду, особенно если иметь в виду еще одно свидетельство в публицистике: «Для меня родина Петербург, там был мой дом: мои книги, мои вещи, мои родные и друзья, там я жил; часто счастливая судьба уносила меня очень далеко, но и в нежнейшей Флоренции, глядя утром на белые стены Сан-Миньято, и на той австрийской станции среди полупьяных австрийских запасных, где я впервые, в первый день войны, понял, что значит слово „враг“ и, дожидаясь ночью эшелона в печальных болотах Минской губернии, я знал всегда, помнил твердо, что есть мой Петербург, вернусь в этот с детства пленивший меня город»[1057]. Добавляя к этому сведения из других очерков мемуарного типа, можно определить его скитания летом 1914 года: после нервного утомления к началу лета, он с женой едет в Италию (видимо, более всего живет в Генуе), с началом войны возвращался из Италии через Австрию в Германию, на границе был задержан, но благодаря расположенности полицейского комиссара (по крайней мере, так его именует автор) переправился на пароходе через Боденское озеро, в неустройстве первых военных дней пересек границу Швейцарии и оказался на нейтральной территории.

Потом было возвращение кружным путем в Россию, 1914–1915 годы в Петрограде, а затем «прожил я долгие месяцы на фронте» («Розовый домик»)[1058] «в печальных болотах Минской губернии» («В Россию»). Алексей Бурлешин справедливо отметил, что «на фронте» здесь означает совсем не в боевых частях, а в так называемых «земгусарах», то есть в каком-то из подразделений Всероссийского Земского союза. Мы не знаем, был ли он призван или добровольно стал служащим Земсоюза. К этой организации относились современники и относятся сейчас по-разному. С одной стороны, к его служащим прилипла презрительная кличка «земгусары». С другой — не будем забывать, что среди прочих там служил и А. Блок. Хорошо знавшие Ауслендера полагают, что он служил достойно. См., например: «Сергей Ауслендер оказался на фронте, где в Земском Союзе неожиданно для всех, его знавших, проявил большую энергию, любовь к работе и распорядительности. Та неспособность к житейским делам, которая отличала его прежде и делала „поэтом“ в жизни, вдруг исчезла, и он почувствовал большую радость в нечаянно ему открывшейся практической работе. Таким отныне он остался до конца»[1059]. Как бы то ни было, с начала 1916 года[1060] и до конца 1917 или самого начала 1918 он был в прифронтовой полосе. Единственный выезд, о котором мы знаем, так был им описан: «В первой половине прошлого октября приехал я по делам службы в Москву. Впервые после революции выбрался я из нашего фронтового захолустья»[1061]. После недолгого пребывания в первопрестольной он вернулся к месту службы. 18 ноября 1918 года появляется его первая статья в омской газете «Сибирская речь», где он продолжит публиковаться на протяжении почти года — до 8 ноября 1919 г. А что было в интервале? Где Ауслендер был, что печатал? Полной информацией об этом мы не обладаем, но хотели бы предложить вниманию читателей ряд сведений о его жизни и деятельности в 1918 году.

В очерке «Розовый домик» читаем: «Потом революция, восторженная вера, потом темное томление духа, весенний Керенский, корниловская смута, унылые дождливые дни конца октября, сколько часов, дней, радостных и тягостных»; «и вот шесть месяцев жил беженцем в Москве» («В Россию»)[1062]. В московской литературной хронике впервые он упоминается 24 февраля, когда в Литературно-художественном кружке читает рассказы «В царскосельских аллеях» и «Московская принцесса», заслужив уничижительный отзыв Бунина[1063]. 15 марта Ауслендер участвует в официальном открытии кафе «Музыкальная табакерка», где читает «Московскую принцессу»[1064], 18 марта выступает там же на вечере «Живые альманахи»[1065], на следующий день замечен на обсуждении пьесы Л. Столицы в вечере на ее квартире[1066]. 20 марта снова участвует в «Живых альманахах»[1067], однако вскоре подписывает заявление о прекращении сотрудничества с кафе[1068]. «Живые альманахи» перемещаются в кафе «Десятая муза», и Ауслендер выступает на их вечере 21 апреля[1069]. В это время фиксируется его сотрудничество с газетами «Наш век» и «Раннее утро».

23 апреля в Москве вышел первый номер газеты «Жизнь», и на два с половиной месяца Ауслендер становится постоянным сотрудником этой газеты, причем не просто сотрудником со стороны, время от времени публиковавшим свои статьи в газете, — он работал там в полную силу.

Как нам представляется, в значительной степени это было связано с тем, что многие активные сотрудники газеты принадлежали к одному из типов «людей революции», для которого были характерны более чем скептическое отношение к императорской власти (напомним, что дело происходило еще до убийства императорской семьи), надежды на серьезные революционные преобразования в России и стремление помочь новой власти, но в то же время постепенное осознание того, что эта новая власть вполне определенно не желает сотрудничать с симпатизирующими ей, но не желающими слепо подчиняться гражданами. Наиболее яркими представителями такого типа среди постоянных авторов «Жизни» были Владимир Рындзюн, будущий автор «Записок мерзавца» и «Авантюристов гражданской войны» Александр Ветлугин, тогда только начинавший литературную деятельность[1070], и вполне известный, а в определенных кругах даже популярный Сергей Ауслендер.

В их лице мы получаем два варианта жизненной судьбы двух писателей. Оба они уходят из революционной Москвы к белым, но первый (Рындзюн-Ветлугин) выбирает путь эмиграции, выпускает несколько замеченных печатью того времени книг, на какое-то время становится спутником Есенина и Дункан и, сопроводив их в САСШ, остается там на долгое время (с кратковременным возвращением в Европу), сделавшись сперва издателем женского журнала, а затем — видным голливудским деятелем. Скончался в 1953 году, на 16 лет пережив Ауслендера. Тот же не хочет или не может отказаться от России, пусть даже советской, и находит себе в ней место, но и он «общей не уйдет судьбы». Но эта жизненная судьба предопределяется не только обстоятельствами, но и личной психологией, системой ценностей и пр. Не возьмемся здесь судить о Рындзюне-Ветлугине и о том, насколько его собственная психология спроецирована на психологию его героев, авантюристов и мерзавцев, в чем его постоянно обвиняли современники. Однако несомненным кажется, что для него литературная работа являлась именно работой, он хладнокровно и рассудочно писал свои статьи, подчиняясь условиям работы в том или ином издании и стремясь занять там одно из первых мест[1071].

Но ранее почти не попадавшие в поле зрения исследователей материалы, опубликованные Ауслендером в 1918 году, позволяют и лучше понять его психологию, и добавить некоторые подробности к описанию его жизни. Так, из очерка «Голубой Киев» мы узнаем, что приготовительный класс гимназии он проходил именно в Киеве[1072]. Во второй части «Страниц из дневника», получившей название «Розовый домик» (посвящены встрече с Б. Казарозой), и в последнем из напечатанных в «Жизни» материалов «В Россию» он много говорит о своей жизни в 1914–1918 гг.

На фоне Рындзюна-Ветлугина Ауслендер выглядит почти романтическим персонажем. Во всяком случае, таким его рисуют публикации в газете «Жизнь», особенно те, что написаны в особом жанре, не получившем, как кажется, развития. Речь идет о чем-то вроде «Заметок писателя»: на следующий день после события автор передает читателям свои наблюдения и выводы, подчиняя их не столько логике происходившего, сколько логике тех принципов, которые культивирует газета. Кажется, разницы нет, но она кроется в деталях. Рындзюн пишет как репортер, прямо с места события, и даже там, где пытается рассуждать, видно его приспособление не к общему духу, а к текущему моменту. Ауслендер в отличие от него пишет не сразу, а на следующий день, чтобы иметь возможность хотя бы минимально осмыслить свои впечатления, и осмыслить их эмоционально, в общем духе размышлений о России, русском духе, формах правления и т. д.

Приведем один пример. В 27-м номере на третьей странице, то есть практически вытеснив весь объем статей, помещен обширный репортаж «Съезд „совнархозов“». Почему так случилось — понятно. Этот съезд считался чрезвычайно важным. Как сообщают комментаторы полного собрания сочинений Ленина, «…на нем присутствовало 252 делегата, представлявших 5 областных, 30 губернских и значительное число уездных совнархозов, а также отделы ВСНХ, профсоюзные организации и фабзавкомы»[1073]. «Труды I Всероссийского Съезда Советов Народного Хозяйства. 25 мая — 4 июня 1918 г. (Стенографический отчет)» были выпущены в Москве в том же 1918 году, причем в книге было 500 с лишним страниц. Речь Ленина, открывавшая съезд, перепечатывалась неоднократно[1074].

Отчет «Жизни» на третьей полосе газеты предварялся таким фрагментом:

А добрую треть второй полосы занимало информационное сообщение, которое приведем лишь в самых важных моментах:

В следующем же номере Ауслендер печатает очерк «Символическая случайность», где сопрягает эти два события, причем сопоставление первого из приведенных нами текстов с «Символической случайностью» показывает, что и он (напомним, неподписанный) принадлежит Ауслендеру. Процитируем небольшие фрагменты этого очеркового текста:

Как легко увидеть, мы имеем дело со вполне искусным градуированием разнородного материала. Информация о съезде осмысляется в краткой вступительной заметке, несущей на себе явный отпечаток индивидуальности автора, предпочитающего, однако, остаться неизвестным. С нею сополагается другая, совсем сухая информация о пожаре, едва не превратившемся в полномасштабную катастрофу. И на основании этого создается уже абсолютно индивидуализированный текст, претендующий на осмысление не только двух разнородных событий, совпавших по месту и времени, но и на общий взгляд на современное состояние революционной России, неумолимо расколотой на два лагеря, ни один из которых не желает ни на иоту отступить от своих идеологических позиций.

Мы выбрали наиболее яркий и сохранивший все стадии становления итогового текста пример, но можно себе представить, как это происходило в других случаях с публицистикой Ауслендера. И если в начале издания газеты он говорил о том, что нужны (цитируем письмо к Кузмину) «бодрость, работа, главное не ныть», то с эволюцией русской жизни эволюционировала и его позиция. Он крайне негативно отнесся к исключению меньшевиков и правых эсеров из состава московского совета и ВЦИК, посвятив этому специальную колонку «Торжество победителей»[1079], а до того выказывал терпящим поражение социалистам свое сочувствие при описании заседания того же самого совета[1080]. Постепенно в его статьях и очерках все более и более определенно видно стремление освободиться от жизненных преград и перебраться куда-то вдаль — в Екатеринодар, в Туркестан, в Берген, в Шанхай… Его «Плавающие и путешествующие», в отличие от героев почти одноименного романа его дяди, стремятся к реальным путешествиям: «…комбинация с Бергеном оказалась неудачной, но уже шли разговоры о Сибири, — было ясно, что куда-то ехать необходимо. А куда? Вряд ли все, кем овладело это лихорадочное беспокойство, охота к перемене мест, знают точно, куда и зачем им необходимо ехать; знают только что кончилась та привычная, старая жизнь, нет больше милого шкапа, и куда-то ехать, что-то искать необходимо…»[1081]

И желание это объясняется не иррациональностью, а предельной рациональностью: «Оказывается, вчера во всем доме был повальный обыск. Перерыли все вещи, белье, письма, кровати, все… все… На дверях же объявление, что дом в ближайшие дни будет реквизирован и вся мебель должна быть оставлена для новых жильцов»[1082].

Называя других, он пишет, конечно, и о себе. А в финальном очерке, помещенном в «Жизни», «В Россию», он описывает путь из Москвы в Нижний Новгород, с тоской замечая: «Вот вижу все знакомое, милое, перелески, речки, поля зеленые и желтые — вот она, Россия, или только хрупкое видение благостной, мирной, трудовой, святой России, как среди песков Сахары перед умирающим от жажды путником возникает обольстительный и опасно-ложный мираж: тенистые пальмы, прозрачный, холодный ручей, зеленая трава…»[1083]

До поры до времени едва ли не единственным свидетельством о послеоктябрьской биографии Ауслендера был совершенно фантастический рассказ Зноско-Боровского: «После большевистского переворота он редактировал в Москве независимую газету „Жизнь“, в качестве корреспондента которой он отправился в Екатеринбург собирать данные об убийстве царской семьи. Так он оказался в Сибири. Так вела его судьба к роковому концу»[1084]. Как мы видели, редактором «Жизни» он не был, а сама эта газета была закрыта еще до цареубийства. Но пребывание в Екатеринбурге было вполне реальным. С конца июля 1918 г. город был под контролем чешских легионеров, затем — армии Колчака, так что спасение там выглядело вполне безопасным (впрочем, мы не знаем, была ли для него реальной опасность находиться у большевиков).

Но пойдем по порядку. Последнее, как кажется, существенное свидетельство в «Жизни» мы получаем 3 июля 1918. Опубликованная корреспонденция Ауслендера, которую мы уже цитировали, напечатана именно в этот день и в ней вполне правдоподобно, так что нет смысла сомневаться в ее реальности, описано, как он уезжает из Москвы в Нижний Новгород. Из рукописных документов мы знаем, что уехал он 25 июня, а 29-го отправил корреспонденцию из Нижнего в Москву[1085]. Этим опровергается мнение всего интернета, восходящее как к серьезным исследованиям, так и к бессмысленным перепечаткам, что поводом для отъезда послужил мятеж левых эсеров и закрытие газеты. Нет, он уехал без внешнего повода, если таковым не считать общую обстановку в стране. А. Г. Тимофеев полагает, что его воспоминаниям в газетных очерках можно доверять. Если это действительно так, то надо было бы поверить ему на слово: «В июне я проехал от Нижнего до Перми, имея поручения выяснить, поскольку возможно, что творится на Волге, а сам тая в себе надежду попасть в плен или… мало ли что случается в дороге. Но тогда мне это не удалось. Я приехал <так!> без особых приключений до Перми и вернулся обратно в Москву. В Нижнем, в Казани, в Перми все будто замерло… <…> В Москву я приехал через несколько дней после убийства Мирбаха и левоэсеровского мятежа»[1086]. Однако у нас есть возможность проследить его путешествия более внимательно и, как представляется, получить картину, более близкую к действительности.

25 июня, когда «Жизнь» еще выходила, он покинул Москву, рассказ о чем вошел в последний фельетон Ауслендера, напечатанный в «Жизни»[1087]. Сохранилось также несколько писем к А. А. Боровому, которые имеет смысл процитировать. В открытке, датированной 25 июня (нового стиля) он сообщает: «Дорогой Алексей Алексеевич, уезжая сегодня из Москвы, еще раз настойчиво напоминаю, что рассказ мой напечатан без конца. Думаю, что для редакции совсем нежелательно оставить рассказ в таком изуродованном виде, для меня же это совсем неприемлемо. Надеюсь, что конец будет напечатан в ближайшем номере. Всего хорошего. Ваш Сергей Ауслендер»[1088].

29 июня из Нижнего Новгорода: «Дорогой Алексей Алексеевич, сегодня прочел в „Своб<оде> России“ горестную весть о „Жизни“, но все же посылаю Вам материал, т. к. верю, что жизнь <так!> не умерла. До Перми доехать нельзя и потому еду по Каме и Белой до Бийска. Очень бы просил дать мне телеграмму по адресу: „Бийск пристань Каменских востребования Ауслендеру“, если „Жизнь“ будет, телеграфируйте одно слово: „Присылайте“, если нет — „не присылайте“. Кроме того, очень бы просил, если можно, прислать мне письмо о судьбе „Жизни“ по адресу: „Нижний Новгород Нижний базар дом Строганова Центромыло М. Ф. Аверину для С. Ауслендера“. Это письмо я получу на обратном пути. Если „Жизни“ не будет, то возможно, что я поселюсь около Нижнего до конца Августа, а то приеду в Москву через 10 дней, т. к. трудно надолго разрывать живую связь с газетой. Пока же буду посылать Вам материал. Здесь я видаю много людей и убедился, что „Жизнь“ имеет хороший успех, за ней следят и предпочитают другим газетам. Только „Жизнь“ мало присылает, на что мне жаловались газетчики, т. ч. что <так!> ее распространяют всю в первый же час, а другие остаются до позднего вечера.

Желаю Вам, редакции и „Жизни“ всего хорошего. Надеюсь получить весточки в Бийске и в Нижнем. Ваш Сергей Ауслендер.

Если „Жизнь“ не будет окончательно выходить, м<ожет> б<ыть>, В. В. Максаков будет так любезен и передаст мои дорожные фельетоны в „Ран<нее> Утро“, где я сотрудничал раньше?»[1089]

Наконец, 30 июня из Нижнего была отправлена еще одна открытка: «Дорогой Алексей Алексеевич, сегодня с радостью увидел опять „Жизнь“. Я послал Вам вчера заказной пакет. Допустил большую ошибку, вместо Бирска написал Бийск. Очень прошу изменить „Бирск“. Завтра я еду до Бирска или куда можно, и дней через 10 буду в Москве. Всего хорошего. Ваш С. Ауслендер»[1090]. Так что до Перми он скорее всего не доехал и вернулся в Москву. Вот какой он увидел ее в июле, после подавления восстания левых эсеров:

В результате описанных переживаний Ауслендер уже вскоре снова пустился в путь и, «[п]осле неправдоподобных многодневных блужданий по лесам Вятской и Казанской губерний, когда казалось совершенно невозможным выбраться из злого плена совдепии, мы попали в начале сентября <…> в свободную Казань»[1092].

Публикации предшествовало редакционное введение: «Автор статьи С. А. Ауслендер, сотрудник „Русских Ведомостей“, вместе с сенатором Временного правительства Т. И. Полнером и бывшим помощником главнокомандующего ген. Духонина В. В. Вырубовым перешел большевистский фронт и через Казань прибыл в Екатеринбург несколько дней тому назад». Таким образом, предыстория этого путешествия восходит еще к весне 1918 года, когда у кн. Г. Е. Львова, бывшего министра-председателя Временного правительства, перебравшегося после выхода в отставку в Тюмень, возник план: «Германо-советскому засилию мечтал он противопоставить свободную и бескорыстную помощь американского народа. Предприятие еще смутно рисовалось в его уме: нужно было добраться через объятую гражданской войной Сибирь до Владивостока. Нужны были средства и полномочия… Но уже тогда порешил он выписать из Москвы двух ближайших своих сотрудников по Земскому союзу. Пользуясь проездом одного надежного земца, он передал ему тряпочку, которую тот зашил в свое платье. На тряпочке этой князь крупными буквами начертал приглашение В. В. Вырубову и Т. И. Полнеру пробраться в Сибирь, чтобы предпринять дальше совместную поездку. Тряпочка благополучно нашла в Москве сотрудников князя, и они принялись за подготовку дальнего путешествия… Но внезапно планы князя Львова были прерваны. 28 февраля 1918 г. его арестовали»[1093]. Однако его соратники не отказались от идеи путешествия. Около 10 августа они двинулись в путь и в Нижнем Новгороде к ним присоединился Ауслендер с еще двумя спутниками.

Однако движение пароходов вверх по Волге было прекращено, и, подождав некоторое время, 17 или 18 августа они тронулись в путь. «Решили ехать путем далеким и неведомым, но другого нет. Пароходом до Северной ж.д., потом водой по Вятке до Камы. Другого пути не видно»[1094].

К сожалению, нам (будем надеяться, что пока) не удалось отыскать всего текста «страниц», поэтому о подробностях путешествия на лошадях с момента отъезда из Нижнего и до 31 августа мы можем только догадываться. Видимо, они мало чем отличаются от передвижения с 31 августа до 3 сентября, когда они договорились о том, что их довезут до Казани, где в тот момент советской власти не было. 4 сентября они прибыли в столь желанный город, но вскорости должны были с ним проститься: 10 сентября возникла реальная угроза сдачи города красным, что вызвало повальную эвакуацию. Еще до этого, 7 сентября путники оказались в уездном городе Лаишев недалеко от Казани, откуда на пароходе отправились в Симбирск, потом в Самару, а оттуда на поезде перебрались в Уфу, где расстались. 11 сентября Ауслендер уже в одиночестве добрался до Челябинска и на следующий день был в Екатеринбурге.

Сколько времени он там прожил, прежде чем переехал в Омск, мы не знаем. Но публиковался в газете «Зауральский край» он вполне регулярно. Под статьями находим, однако, противоречивые даты. Первая часть статьи «Осенние мысли» датирована: «20 октября. Омск»[1095], а вторая — «17–30 октября 1918, Семипалатинск»[1096]. Если учесть, что между этими городами расстояние около тысячи километров, одновременное нахождение и там, и там представляется маловероятным. Еще одна его статья в той же газете была опубликована в ноябре[1097]. С 18 ноября он печатается в омских изданиях — но библиография его сотрудничества с ними уже составлена А. Г. Тимофеевым и опубликована[1098].

Не обладая пока возможностью отследить все публикации Ауслендера во всех московских газетах, где он сотрудничал, а затем газетах и других городов, где побывал (Нижний Новгород, Казань, Пермь, Екатеринбург, Семипалатинск), мы представляем аннотированную библиографию его публикаций в газете «Жизнь» в апреле — июле 1918 г.

Датировки даются в том виде, в каком они присутствуют на номере, особые случаи оговариваются в примечаниях. Не повторяется год издания и подпись автора, если она использует его полное литературное имя — «Сергей Ауслендер».

23 (10) апреля, № 1. С. 4. Страницы из дневника. I. Философия съедобного.

28(15) апреля, № 6. С. 3. Страницы из дневника. II. Розовый домик.

4 мая (21 апреля), № 10. С. 1. Весенние соблазны [рассказ].

10 мая (27 апреля), № 12. С. 3. Голубой Киев.

16 (3) мая, № 17. С. 3. «Гады».

17(4) мая, № 18. С. 3. Большой день.

19 (6) мая, № 20. С. 4. Страницы из дневника. Вечер импровизаций.

22 (9) мая, № 22. С. 3. Сомнительные слухи.

28 (17) мая, № 27. С. 3. [Без подписи]. Съезд «совнархозов»[1099].

29 (16) мая, № 28. С. 3. Символическая случайность.

2 июня (20 мая), № 32. С. 3. Шалаш Робинзона Крузо.

6 июня (24 мая), № 35. С. 3. Фальшивый жест.

9 июня (27 мая), № 38. С. 3. Логика царствующих.

11 июня (29 мая), № 39. С. 3. Литературная демагогия.

15 (2) июня, № 42. С. 3. Плавающие и путешествующие.

16 (3) июня, № 43. С. 3. Торжество победителей.

18 (5) июня, № 44. С. 4. Моим возражателям (Письмо в редакцию).

23 (10) июня, № 49. С. 4. В царскосельских аллеях [рассказ].

26 (13) июня, № 51. С. 4. В царскосельских аллеях [окончание].

30 (17) июня, № 54. С. 3. В духоте.

3 июля, № 56. С. 3. В Россию.

В 1982 году Ю. М. Гельперин опубликовал стихотворение Константина Липскерова памяти Блока:

Трудно не заметить основное настроение стихотворения: смерть Блока не печальна, потому что она принесла освобождение от «горестных страстей» и от того, «что в днях его томило». Для поэтического некролога — странные мысли.

Кажется, мы можем понять, почему они возникли.

В 1918 г. Липскеров написал стихотворение, нигде потом не перепечатывавшееся и оставшееся затерянным на страницах недолговечной московской газеты «Жизнь». Оно опубликовано в первомайском номере, и как будто бы общее настроение, продиктованное первыми двенадцатью стихами, соответствует праздничному дню:

Стихотворение странное для последовательного «неоклассициста» Липскерова. Странность эта прежде всего чувствуется в рифмах. Ценитель и поклонник точной и чаще всего традиционной рифмы, здесь он трижды использует составную рифму с редкостным лексическим составом и не слишком точную. Особенно выделяются, конечно, «нé любо — не звенели бы» и «луж ломи — ружьями». Помимо этого обращают на себя внимание сугубо разговорные формы вроде «пáрней» (о других будет речь далее). И, конечно, нельзя не заметить, что здесь мы сталкиваемся с парадоксом, чем-то напоминающим вышеприведенный сонет: начавшись за здравие, стихотворение в прямом смысле слова кончается за упокой.

Как нам представляется, все эти странности вызваны тем, что стихотворение является реакцией на поэму Блока «Двенадцать», как она была прочитана младшим поэтом, только реакция эта не эксплицирована, а осталась «на глубине».

Прежде всего, ее маскирует иное время года: вместо зимы с вьюгой, холодным ветром, темнотой и огнями, у Липскерова весна и светлое время суток. Причем весна его очень напоминает блоковскую, которая «без конца и без краю»[1102]. Так, кажется уместным сближение стиховой организации стихотворения Липскерова с «Вербочками» Блока. Во втором случае перед нами трехстишия (складывающиеся в шестистишия, как и у Липскерова), состоящие из двух строк трехстопного хорея с дактилическими рифмами и такой же трехстопной строки с мужской, которая будет зарифмована с шестой строкой. У Липскерова трехстопный хорей заменен четырехстопным, все остальное буквально повторяется. К слову заметим, что первое мая приходилось в 1918 г. на Страстную неделю, т. е. вскоре после Вербного воскресенья.

Начинающие стихотворение Липскерова два слова «Так бывает» в русской поэзии (по данным Национального поэтического корпуса русского языка[1103]) не часты. Один из одиннадцати случаев, которые он мог знать — в знаменитом блоковском «Есть игра: осторожно войти…» (3, 26; остальное — Кантемир, Ржевский, Грибоедов, Мятлев, Случевский, Трефолев, Кузмин в «Курантах любви», юная Цветаева и дважды Ахматова). Для «сердце солнцем наполняется» Липскеров еще не мог знать напечатанное лишь через полгода блоковское «Я ношусь во мраке, в ледяной пустыне…» (4, 14; кстати сказать, Блок работал над его доделкой в мае 1918 года), но наверняка знал стихи Вяч. Иванова, из которых исходил и Блок, что отмечено комментаторами (4, 404). К области случайных совпадений, как нам кажется, следует отнести липскеровское «любо» в сопоставлении с «На чердаке» Блока (2, 137).

Зато следующие два трехстишия насыщены выражениями (прямо совпадающими или синонимичными им) из «Двенадцати». «Парни с ружьями» вполне соответствуют «нашим ребятам» («Как пошли наши ребята»), «ружья» у Блока существуют на равных правах с винтовками («австрийское ружье», «оплечь ружейные ремни»[1104], «за плечами — ружьеца»), Липскеровское «неразумные» сопоставимо с блоковскими «Загубил я бестолковый» и «бессознательный ты, право», «поступь» — не только «нежная поступь» Христа, но и вполне убедительная параллель к «Раздается / Мерный шаг». Но самое, на наш взгляд, очевидное — совершенно не соответствующее духу русского языка выражение: «…с ружьями, / Запрокинутыми вниз». Видимо, поэт имел в виду винтовки, повешенные за спиной стволом книзу, а не кверху, как положено по всем уставам. Но — «запрокинутые»? Форма очень непривычная[1105], и объясняется это, как мы полагаем, только одним — столь же грамматически сомнительными блоковскими строчками о Катьке: «Запрокинулась лицом, / Зубки светят жемчугом»[1106].

Идущие навстречу вооруженные люди охарактеризованы у Липскерова амбивалентно. Они «неразумные», но в то же время неразумье их безгрешное, они и «лютые», и «пригожие»[1107], звери — но божьи, «дети с душами огня». Они пьяны «волей» и «гулами» (ср. у Блока: «Гуляй, ребята, без вина»), к тому же следует учитывать, что в стихотворении Блока «Пожар» «вдали несутся гулы» (2, 133), которые потом преображаются в обманный «отдаленного восстанья / Надвигающийся гул…» (2, 136).

Еще раз лексика «Двенадцати» (повторимся, точные повторы и синонимы) концентрируется в предпоследнем трехстишии. Особенно, конечно, заметно это при сравнении со сценой убийства Катьки. Звук выстрела у Липскерова приглушен, но по сути он тот же, что и раскатистое «Трах, тарарах-тах-тах-тах-тах!» или «Трах-тарарах» у Блока. Его «смерть» откликается в «мертва, мертва», «выстрел» многократно подразумевается всей ситуацией и здесь, и ранее («Пальнем-ка пулей в Святую Русь»), и далее: «Выходи, стрелять начнем!», — а вслед за этим снова «Трах-тах-тах». На липскеровскую «кровь» в этой сцене у Блока есть только намек («простреленная голова»), но дальше будет названа прямо: «Али руки не в крови / Из-за Катькиной любви?», причем вечная рифма «кровь — любовь», только в разных падежных формах, повторяется и там, и там.

И наконец, вряд ли можно не упомянуть «родину» из последней строки стихов Липскерова. С 1912 г. раздел «Родина» существовал в «третьем томе» Блока как одна из его центральных частей. Только у Блока это понятие осложнено массой исторических, культурных, часто трагических ассоциаций, а у Липскерова это просто «юная родина». И здесь, пожалуй, имеет смысл вспомнить стихотворение З. Н. Гиппиус, названное «Юный март», с эпиграфом из «Марсельезы»: «Allons, enfants de la patrie …», что вполне возможно перевести как «Вперед, дети родины»:

Топика этой строфы отразилась в начале стихотворения Липскерова очень полно: «весна», «солнце», «снег/лед», «хмель/вино», при этом весна не наступила, а лишь приближается. Сюда же хорошо вписывается и «воля» из последней строки стихов Гиппиус. Конечно, топика эта во многом общая для поэтических откликов на Февральскую революцию, но, кажется, у Гиппиус она существует наиболее концентрированно, что вызывает в памяти именно «Юный март».

Мы отнюдь не хотим сказать, что Липскеров каким бы то ни было образом откликается на диалог Блока и Гиппиус, — к тому времени, когда было напечатано стихотворение, он еще просто не сформировался. Младший поэт, разделяя настроение, владевшее многими (в том числе и Гиппиус), фиксирует, что через год после «юного марта» на улицах появляются совсем иные «парни с ружьями», которых Блок изображает в своей поэме. И они становятся не только носителями какой-то высшей правды, как у Блока, которым дозволено даже убийство «виноватой» Катьки, но бездумными убийцами вовсе уже безвинных.

Последнее, что нам остается обсудить, — это вопрос о времени создания липскеровского стихотворения. В не раз уже упоминавшемся машинописном сборнике «Кочующий огонь» стихотворение датировано 1917 годом, что должно опровергать все наши рассуждения. Однако даже самый беглый анализ помет у стихотворений этого сборника показывает, что они делались задним числом и далеко не безупречно. Так, возле интересующего нас текста стоят написанные карандашом буквы «З л», что практически наверняка должно обозначать место публикации — сборник стихов Липскерова «Золотая ладонь» (М., 1922). Однако оно там отсутствует. Память подвела поэта. В других случаях она подводила его и в датировках. Так, стихотворение «На В. Ходасевича дружеская пародия» явно пародирует белые ямбы Ходасевича, которые тот начал писать лишь в начале 1918 года (наиболее отчетливо спародированный «Эпизод»), а последняя строка пародии откликается на какую-то из двух завершающих строк стихотворений Ходасевича — то ли «2-го ноября» (что вероятнее), то ли «Обезьяны». Первое из них было закончено 1 июня 1918 г., второе же и вовсе в 1919 году (хотя существовал вариант лета 1918 года). То есть пародия Липскерова никак не могла появиться ранее этого времени, но в машинописи сборника «Напрасней розы» оно датировано: «1916 г.»[1109]. Стало быть, датировкой «Так бывает, так случается…» в поздней машинописи мы можем пренебречь и исходить в расчетах из иных соображений. Terminus ante quem — 1 мая 1918, дата публикации. Поэма «Двенадцать» была напечатана 3 марта 1918, что вполне соответствует нашим рассуждениям о времени написания стихов — март — апрель 1918 года. Могли ли они быть созданы весной 1917 года? Представляется, что это чрезвычайно маловероятно. Эйфория «великой бескровной», ощущение братства с вооруженными людьми, как кажется, — единственно зафиксированные чувства у творческой интеллигенции того времени, и ожидать написанного в марте — апреле 1917 года стихотворения об убийстве поэта было бы невозможно. Иное дело весной 1918, после недавнего зверского убийства в больничной палате «парнями с ружьями» безоружных и беззащитных Шингарева и Кокошкина, да и другие инциденты того времени, которые свидетельствовали о наступившей возможности даже не красного террора, а полного разгула кровавой стихии. Блок эту стихию хотя бы отчасти оправдывал. Липскеров — скажем осторожно — ее опасался, и потому отвечал «Двенадцати» своим стихотворением.

Вопрос о достоверности и недостоверности мемуаров обычно поднимается в связи с довольно явственно определенным рядом книг: «Петербургские зимы» Г. Иванова, «На берегах Невы» и реже «На берегах Сены» И. Одоевцевой, «Курсив мой» Н. Берберовой, в некоторых особых случаях (например, для А. Ахматовой) — книги воспоминаний С. К. Маковского. Некоторые, в том числе и автор данных строк, испытывают свое мастерство источниковеда на проверке «Некрополя» и других воспоминаний Ходасевича. Остальная довольно многочисленная литература, рассказывающая о культурной жизни России предреволюционных первых пореволюционных лет, изданная авторами русской диаспоры, особых сомнений не вызывает, ей пользуются (или не пользуются), особенно не рефлектируя и надеясь на априорно установленную надежность фактов.

Однако время от времени исследователю, погруженному в свою тему, приходится сталкиваться с тем, что количество материала по ней весьма ограниченно, а значительную часть этого материала составляет именно мемуарная литература, о которой мало что можно априорно сказать. Приходится самостоятельно проводить операции по отделению достоверного, возможного, сомнительного, прямой лжи (намеренной или ненамеренной). В данном случае предметом нашего внимания будут известные мемуары Дона-Аминадо (Аминад Петрович Шполянский; 1888–1957) «Поезд на третьем пути»[1110].

Толчком к этой операции послужили занятия историей московской газеты «Жизнь» (1918), составом ее литературного отдела, судьбами связанных с нею писателей. Дон-Аминадо посвящает этой газете большой пассаж, насыщенный всяческими отсылками к именам и событиям давно прошедшего времени. Мы предлагаем двинуться прямо по следам его повествования. Итак, читаем:

Об аресте Сытина его агиографические советские биографии обычно умалчивают, однако мемуарист здесь не грешит против истины. 3 мая (20 апреля) 1918 в очередном «Несвоевременном письме» Горький писал: «В Москве арестован И. Д. Сытин, человек недавно отпраздновавший пятидесятилетний юбилей книгоиздательской деятельности. <…> Во Франции, в Англии, странах „буржуазных“, как это известно, Сытин был бы признан гениальным человеком и по смерти ему поставили бы памятник, как другу и просветителю народа. В „социалистической“ России, „самой свободной стране мира“, Сытина посадили в тюрьму, предварительно разрушив его огромное, превосходно налаженное технически дело и разорив старика»[1111]. Вполне вероятной выглядит и названная автором причина: у Сытина действительно было имение Берсеневка в 12 верстах от станции Крюково Николаевской железной дороги, а сам он был известен как ктитор московской церкви Воскресения Словущего.

Но вот проблема Петра Ивановича Крашенинникова так просто не решается. Почему-то из доступных нам документов эпохи этот присяжный поверенный, финансист, издатель многих газет и журналов выпал. В предшествующих фрагментах книги Дон-Аминадо вспоминает о нем в связи с журналом «Женское дело», «официальным редактором которого состоял Ив. Ив. Попов, сверкавший глазами, очками и, вероятно, какими-то неощутимыми, но несомненными добродетелями. Издательницей журнала тоже официально значилась „мамаша Крашенинникова“, а за спиной ее стоял мамашин сын, великолепный, выхоленный присяжный поверенный Петр Иванович, адвокатурой не занимавшийся, и развивавший большую динамику в настоящем издательском подворье на Большой Дмитровке. Календари, справочники, газеты-копейки, — главное быстро стряпать и с рук сбывать» (С. 579–580).

Конечно, можно допустить здесь первые искажения Дона Аминадо. Однако во вполне фактологически надежных мемуарах поминаемого им А. А. Борового (целиком не опубликованы, хранятся в РГАЛИ) находим такой пассаж:

К этому месту мемуарист делает примечание: «В 1918 г. — с чрезвычайной широтой и даже щедростью — он финансировал газету „Жизнь“, которую редактировали я и Д. И. Новомирский, но уже без всяких попыток вмешательства в характер газеты. Газета была ярко революционная, боровшаяся за Октябрь, но „оппозиционная“. Сам К. за какие-то „дела“ скоро угодил в Таганскую тюрьму, одновременно работая в ВСНХ, куда приезжал с конвойным. К. и в тюрьме сумел наладить крупное типографское дело. В 1926 г., находясь на свободе, по неизвестным мне личным мотивам он стрелял в своего маленького сына и в себя. Сын погиб, а он изрешетил себя, потерял глаз, но остался жив. Что стало с ним после — я не знаю».

Внимательный читатель заметит, что вот здесь-то Дон Аминадо впадает в противоречие. Согласно его воспоминаниям, Крашенинников попал в тюрьму одновременно с Сытиным, до начала газеты «Жизнь», а согласно Боровому — после ее закрытия. Второе предположение имеет намного больше оснований для утверждения в качестве основного, поскольку подтверждается современным материалом, официальным сообщением ВЧК о деле «Союза торговли и промышленности»:

Вряд ли за такой короткий срок Крашенинников успел дважды посидеть в тюрьме.

Далее Дон Аминадо переходит к описанию двух редакторов будущей газеты. Вот каковы они под его пером:

Сразу видно, что Борового автор воспоминаний хорошо знает и вполне адекватно описывает, тогда как с Новомирским знаком явно издали. Ему в это время не так уж много лет (всего 36), за плечами не 15 лет каторги, а семь (был приговорен к восьми, но вышел на год раньше), вернулся он действительно в 1917 году, вскоре после Февральской революции, но отнюдь не с каторги, а из-за границы, куда бежал (или скорее просто уехал), находясь в ссылке.

Идем далее: «…газета под редакцией Якова Новомирского будет называться „Жизнь“, а негласным покровителем ее намечен некто Каржанский, про которого говорили, что он писатель, и хотя и не большевик, но старый друг Ильича, жил с ним в одной квартире у Женевского сапожника, и вообще в любое время дня и ночи вхож в Кремль» (С. 631). Тут, конечно, употреблена спасительная формула «говорили», но на деле Каржанский вовсе не был такой влиятельной фигурой. Николай Семенович Зезюлинский (1879–1959) — был литератором, членом большевистской партии, присутствовал на партийных съездах, оставил воспоминания о Ленине, но ни о какой особой близости с ним речи не идет. И он вовсе не наблюдал за газетой с точки зрения ее благонадежности, а вполне печатался (см. публикации в № 17, 35 и 45). И позиция его вовсе не была охранительно-большевистской: две статьи призывают пролетарских поэтов учиться у старых мастеров стиха, третья посвящена памяти Саввы Мамонтова.

Пропустим незнание московской топографии (от ресторана «Прага» к Смоленскому рынку надо идти вовсе не по Поварской, как описывает это мемуарист, а прямо по Арбату), и остановимся на центральных моментах, показывающих уровень надежности мемуаров.

Между Боровым и автором происходит следующий разговор: «Вы конечно знаете, что на днях начинается в Кремле большой процесс, дело левых эсэров. — Еще бы не знать! Новомирский на этот процесс очень рассчитывает, собирается раздуть большое кадило» (С. 632). Никакого процесса эсеров весной 1918 года не было. Мало того, левые эсеры до 6 июля 1918 были союзниками большевиков и противостояли своим прежним товарищам по партии, оставшимся эсерами просто, без уточняющего эпитета. Историк Ю. Фельштинский пишет по этому поводу: «Весной 1918 года большевики, первоначально вместе с левыми эсерами, начинают широкую кампанию борьбы с оппозиционными социалистическими партиями как на местах, так и в центре. Беспощадно разгонялись, начиная с апреля, оппозиционные большевикам и левым эсерам местные Советы и рабочие конференции. А в ночь с 11 на 12 апреля молниеносным ударом были разгромлены московские анархисты, и партия их перестала существовать как политическая сила. 31 мая ВЦИК слушал доклад левого эсера Закса о разгроме „Союза родины и свободы“. А 14 июня были объявлены контрреволюционными и исключены из ВЦИКа эсеровская и меньшевистская фракции. Исключение это было произведено вопреки воле левых эсеров, занявших на заседании ВЦИК серединную позицию. Но факт оставался фактом: с 14 июня левые эсеры остались во ВЦИК и в местных Советах практически один на один с большевиками»[1114].

Дальше Аминадо затевает одну из существенных для его книги тем — отношения с А. Ветлугиным, тогда еще писавшим под своим настоящим именем Владимир Рындзюн. В свое время И. З. Белобровцева проследила ее на всем протяжении книги и показала, насколько по разным причинам существенна она для мемуариста. Она писала «…о глубокой обиде мемуариста на человека, не оправдавшего ожиданий. Как ведет себя писатель, не делающий вступать в объяснения, прилюдно выяснять отношения, скандалить? Он проделывает все это, но не как простой смертный, а как литератор — в своем творчестве»[1115]. И далее она показывает, как Аминадо меняет текст публикуемых им писем Ветлугина. Но можно было бы начать рассказ о его манипуляциях с самых первых фраз о выходе газеты и работе Рындзюна в ней.

Цитируем: «Через несколько дней „Жизнь“ вышла в свет. Анархисты напоминали о своих заслугах пред революцией, заявляли о своей лояльности, трижды подчеркивали свою независимость, производили осторожные вылазки и разведки, слегка критиковали и явно намекали на то, что место под солнцем принадлежит всем…» (С. 633).

На самом деле никакой защиты анархизма в первом номере «Жизни» не было. Была неподписанная заметка на третьей полосе (ее автором был Боровой), где говорилось: «Навстречу всему человеческому… вне мертвой схоластики партий, вне упрямого догматизма сектантов выходим мы на вольный простор жизни, утверждая свободу во всех планах человеческого творчества. <…> Безусловен для нас — человек, его свободные взлеты, неудержность его исканий, его постоянная неуспокоенность. Свободной неумолчной струей вольемся мы в поток жизни, пробивая толщу рутины, подмывая обветшавшие устои, обмывая весенними водами нас ждущий, молодой, зеленеющий берег!» А что же судебная хроника, для которой интересующий нас автор был взят в газету Доном Аминадо по рекомендации Борового? На 4-й полосе первого номера — статья Рындзюна «Европа и мы», никак не похожая на репортаж из зала суда. И хотя на протяжении апреля газета постоянно освещала процесс Дыбенко, Рындзюн как автор репортажей не фигурирует. Стало быть, его звали не на конкретное мало почетное место, а предоставляли свободу действий. Из незначительных по видимости писем Рындзюна к Боровому становится понятно, что для газеты они были людьми почти что одного ранга.

Цитируем мемуары далее: «Во втором номере появился первый отчет о знаменитом процессе. Отчет, по существу, намеренно-бесцветный, но с некоторыми не лишёнными остроты подробностями, касательно великолепия убранства зала, а также внешней характеристики подсудимых. Правда, пассаж о шевелюре Камкова был сделан с такой проницательной беспощадностью, что за самую голову его даже защита уже не дорого дала бы. Но в общем никакой запальчивости и раздражения, всё на месте, придраться не к чему» (С. 634). Поскольку никакого процесса не было, не было и такого репортажа, и пассажа о шевелюре Камкова. В этом втором номере Рындзюн (под инициалами В. Р.) напечатал довольно большой репортаж «У врат „рая“» о приезде посла Германии В. фон Мирбаха в Москву.

Ну и, наконец, повествование о конце «Жизни»:

Следует ли говорить, что ничего подобного на страницах «Жизни» напечатано не было, газета была весьма «умеренной», статьи теоретиков анархизма были, как и положено, сугубо теоретическими, да и вообще трудно было признать «Жизнь» органом анархистов. Радикально настроенные как анархисты, так и авторы иной политической ориентированности, с ней не раз расставались, ее критиковали за компромиссность в других изданиях, и «Жизнь» была вынуждена печатно же защищаться. Первая цензурная претензия («белое пятно» на второй полосе) обозначилась только в номере от 11 июня.

Да и свою собственную судьбу Дон Аминадо изложил невнятно. Вот как она выглядит в его мемуарах:

Этот отрывок нуждается в комментариях. Если читать фрагмент глазами человека, не занимающегося специально историей театра, то выходит, что Камерный театр был какое-то время назад переименован, но поставил скандальную «Леду». На деле же театр закрылся еще 12 февраля 1917 года, при старом режиме. Но, как вспоминал Таиров, «…все же ближайшей <т. е. 1917 года> осенью вновь висели на столбах афиши Камерного театра, извещая об открытии его сезона в новом помещении на Б. Никитской, № 19, во втором дворе»[1116]. А для названной постановки лишь использовалось старое здание Камерного: «Пьеса Анатолия Каменского „Леда“ исполнялась Новым театром Павла Валентиновича Коханского <по другим источникам — Кохманского> в бывшем помещении Камерного театра»[1117]. Смешно было бы предполагать, что Дон Аминадо не знал этого. В 1917 г. в Новом театре шла его пьеса «Весна 17-го года», а вокруг деятельности антрепренера в 1917 году затеялась целая полемика, вышедшая и в печать. Так, 26 июня в хронике «Театральной газеты» сообщалось:

Через несколько дней, 1 июля «Театральная газета» писала:

Трудно предположить, что эта постановка дожила до лета 1918 года. Но в это лето в Москве шла другая «Леда» — в постановке Н. М. Фореггера и оформлении А. А. Осмеркина в «Театре культов Изида», только было это не на Тверском бульваре в помещении Камерного театра, а на Петровских линиях. В воспоминаниях художника Федора Богородского читаем об этом спектакле: «Мы сидели в маленьком театрике, где шла пьеса Анатолия Каменского „Леда“. Достаточно разнообразная публика заполняла ряды небольшого зала. Здесь были и рабочие, и красноармейцы, и какие-то девицы, что лузгали семечки. Наконец открылся занавес. Футуристические декорации принадлежали моему новому знакомому (А. А. Осмеркину). Режиссером спектакля был Н. М. Фореггер»[1119].

Как кажется, здесь дело не только в слабеющей памяти мемуариста. Во-первых, осуждение порнографии Каменского-Кохманского-Фореггера отлично вписывалось в общую концепцию мемуарного повествования, хорошо выражаемую стихами М. Волошина:

На таком фоне позиция автора (не очень только понятно, в чем именно виновного перед большевиками) выглядит благородной и исторически оправданной.

Во-вторых, он, судя по всему, сводит какие-то счеты с разными чем-то неугодными ему предприятиями. Вот как описывается впервые увиденный еще в 1914 году театр: «В Камерном, на Тверском бульваре, мистерия за мистерией. Котурны, маски, жертвенники. Всё в хитонах, в туниках, а то и в саванах. Алиса Коонен три акта Шарля ван-Лерберга замогильным голосом на одной ноте декламирует, о законном браке слышать не хочет. А Таиров все уговаривает, да уговаривает, и все под музыку. И так до конца — туники, саваны, духота, томление, безнадёжность полная. Ночь в Крыму, все в дыму, ничего не видно… А театр набит битком. И бледнолицые барышни и эстеты в страшном восторге, потрясены, и аплодируют» (С. 560–561). Потом туда придет «народ» смотреть «Леду», как будто тоже поставленную Таировым. И в этом же ряду окажется газета «Жизнь»: «Через несколько дней „Жизнь“ вышла в свет. <…> Крашенинников прочитал номер от строки до строки и облегченно вздохнул: „Ночь в Крыму, все в дыму, ничего не видно… Если не сорвутся, дело пойдет на лад“» (С. 633–634). Такие разные явления описываются одной и той же поговоркой, что уравнивает их в системе общих характеристик эпохи.

Возвращаясь к описанию подготовки отъезда, отметим, что отчество известного литературоведа Фриче было Максимович, а не Максимилианович (тут он спутан то ли с Глебом Максимилиановичем Кржижановским, то ли с Георгием Максимилиановичем Маленковым), и комиссаром по иностранным делам он был специфическим — комиссаром не всей советской России, а всего лишь Моссовета. В момент же, описываемый Доном Аминадо, должность его называлась иначе: заведующий иностранным отделом Моссовета[1120]. Вряд ли такой мелкий начальник мог выдавать паспорта с визой. К тому же, если виза на выезд за границу у Аминадо была, то совершенно непонятно, почему он не сразу из Москвы едет в Киев, а добирается туда через Оршу, что несравненно удлиняет путь. Логично предположить, что никакой визы у него не было, а так проще было пересечь границу[1121].

Впрочем, таких относительно мелких несоответствий можно в книге набрать сколько угодно. Хотя бы такие короткие фразы: «Дору Каплан повесят и забудут <…> Элите нужен блеск и звук. На жертву, на подвиг, на тяжелый кольт в худенькой руке — ей наплевать» (С. 638). Увы, в них сразу 3 ошибки: Каплан звали не Дорой, а Фанни, ее не повесили, а расстреляли (и тело сожгли), покушение на Ленина было совершено из пистолета «Браунинг». Но гораздо серьезнее, что автор охотно меняет оптику своих наблюдений. Вот хотя бы о деятелях «Жизни»: «Остальные смылись с горизонта, и больше о них слышать уже не довелось» (С. 635). Готовы поверить ему на слово, что о Новомирском, Боровом, Юрии Бочарове он больше не слышал. Но неужели о С. Ауслендере, постоянном сотруднике газеты, — так-таки ничего? И даже статьи Евг. Зноско-Боровского в популярнейших «Последних новостях» не читал? А уж о Рындзюне-Ветлугине он подробно пишет, цитирует его письма, только почему-то пытается (довольно неловко) представить их различными людьми.

И, пожалуй, как окончательный вывод следует сказать, что комментированное издание «Поезда на третьем пути», которое выявило бы не просто упоминания лиц и событий, но еще и логику авторского видения, представляется тем необходимым шагом, который должен быть со временем сделан, несмотря на все трудности, которые тут очевидны.

Если мы поставим себе задачей понять, что такое развлечение вообще, как тип человеческой деятельности, то довольно скоро выяснится, что нынешний смысл слова далеко не совпадает с тем, который существовал с XVIII века. Современный словарь толкует его двояко, но по смыслу практически единообразно: или как существительное от глагола «развлечь», то есть «доставить кому-нибудь удовольствие приятным и веселым занятием», или «то, что развлекает, доставляет удовольствие»[1183].

Очень похоже трактует понятие и Большой академический словарь русского языка, однако следует отметить, что он фиксирует в данном случае значения исключительно XIX и начала ХХ века (Чернышевский, Мамин-Сибиряк, Островский, Писемский, Куприн, однокоренной глагол — еще и Писарев о Тургеневе, самое позднее — Арсеньев, «В горах Сихотэ-Алиня», т. е. конец 1900-х или самое начало 1910-х годов), и если мы вдумаемся в смысл этих словоупотреблений, то легко обнаружим, что в список развлечений попадают и чтение, и посещение театра, и прием гостей, и посещение собраний, и любовная интрига, и даже (согласно Куприну) «писание своих мемуаров и повестей». И тогда, вероятно, стоит прислушаться к Далю в версии Бодуэна де Куртене, который наряду со значениями «забава, потеха» дает и еще одно: «занятие для отдыху от умственного труда или от забот»[1184].

Тем самым чистое и беспримесное развлечение-удовольствие, к которому мы привыкли сегодня, индустрия развлечений, обретает возможность, а то и необходимость восприниматься как перемена занятий, вовсе не обязательно связанная с отрешением от тех главных интересов, которые волнуют человека, а деятеля культуры — тем более. В известном смысле можно понимать развлечение подобно тому, как Ю. Н. Тынянов понимал пародию: «…пародией трагедии будет комедия (все равно, через подчеркивание ли трагичности или через соответствующую подстановку комического), пародией комедии может быть трагедия»[1185]. Африканские путешествия и война для Гумилева были таким же развлечением, как покорение многочисленных девиц, нюханье эфира или прогулки по Царскому Селу с собакой Молли, поскольку они отвлекали его от основного жизненного дела — писания стихов и прозы.

Впрочем, тут верно и обратное. Если прогулки с собакой, сколько мы знаем, не послужили материалом ни для каких творческих достижений, то и любовные интриги, и война, и путешествия создавали почву для выявления самых разнообразных свойств его таланта. Развлечение уравнивалось с «делом величавым».

Как нам представляется, именно такое амбивалентное отношение к развлекательной культуре было характерно для главных писателей русского символизма. Наверное, проще всего было бы говорить о развлечениях этого круга на основании творчества кого-либо писателя не первого ряда, — например, В. Пяста, где высокий символизм — скажем, ивановская Башня и Академия стиха — соседствует с Башенным театром, сочинением «жор» и бегами. Но мы попробуем в заданном темой духе интерпретировать творчество и жизненные устремления некоторых писателей первого ряда.

Не будем касаться К. Д. Бальмонта, чей весьма оригинальный (но при этом наложивший явный отпечаток на кружок московских символистов) образ жизни вообще может быть истолкован как резкий и мгновенный переход от всепоглощающего дела к предельному даже не развлечению, а отрешению от жизненных реальностей в череде скандалов, любовных историй и прочих, часто совсем уж не укладывающихся в традиционные представления о приличиях эксцессов. Попробуем посмотреть с этой точки зрения на жизнь В. Я. Брюсова «героического периода» его творчества: со второй половины 1890-х до конца 1900-х годов.

Отбросим воспоминания страстных поклонников, желающих представить поэта в наиболее привлекательном виде, и обратимся к собственным его документам или воспоминаниям тех, кто заведомо хотел быть объективным (другое дело, насколько это получалось). Первым и главным из таких мемуаристов считается (порою справедливо) В. Ф. Ходасевич. Так вот, если читать его воспоминания, то получается, что развлечения Брюсова, помимо традиционных выпивки и любовных приключений, состояли в поедании пирогов с морковью и в не слишком удачной карточной игре. Меж тем дневники и переписка Брюсова, а также воспоминания Н. И. Петровской рисуют иную картину.

Начнем с воспоминаний. Если для Ходасевича общественная деятельность Брюсова (преимущественно руководящая) выглядела исключительно ареной приложения его личных амбиций, то Петровская воспринимала ее иначе. «Он был странно охвачен страстью общественной деятельности и в этот тусклый костер <…> бросал немалую часть себя. Художественный Кружок, рефераты, заседания, суды чести, участие в художественных президиумах, редакция „Скорпиона“[1186], „Русской Мысли“ — все это поглощало у короткого вообще человеческого дня дни и часы. Я как-то спросила одного молодого поэта:

— Каким представляет себе ваше поколение В. Брюсова в реальной жизни?

— Размеренным, конечно, методичным…

Рассказывают, например, что он писал стихи, запираясь, как в башне, у себя в кабинете, требуя вокруг абсолютной тишины, писал по хронометру, от такого-то до такого-то часа…

Смешно, но так думали и так думают многие»[1187].

В нашем контексте актуальность этого фрагмента заключается в том, что для стороннего наблюдателя деятельность Брюсова заключалась в строгом разделении работы и развлечения, что в дальнейшем своем изложении Петровская опровергает. А через несколько страниц она приоткрывает и другой аспект его отношения к свободному времяпрепровождению: «…ни в концерты, ни в театры мы почти никогда не ходили <…> серьезная музыка, да что, даже опера, наводили на него сон. Самый сладкий, запретный и неприличный сон. Какой-то новомодный режиссер Большого театра вывез почти все декорации для „Мадам Баттерфляй“ из Японии. Это было сенсационно, и вся Москва сбежалась слушать и смотреть. Мы тоже пошли. К концу первого акта В. Я. начал зевать, в начале второго просто заснул, а в конце его уехал на заседание Художественного Кружка. „Братьев Карамазовых“ я, благодаря ему, из двух представлений видела три четверти первого с грехом пополам. А на „Жизнь человека“ <…> он и совсем не пошел»[1188]. Она склонна объяснять это тем, что «современный театр его не удовлетворял. Он находил его обветшалым, слишком связанным с отжившими традициями»[1189], однако, как кажется, тут значительно сильнее другая сторона: общепризнанное, торжественное развлечение, где приходится выступать в роли пассивного участника, Брюсова не устраивает. Оно имеет смысл только тогда, когда в него можно вложить собственную активную и связанную с «делом» интенцию, тем самым перестраивая тип развлечения вообще. Из отдыха или забавы оно превращается в активно устраиваемый фрагмент жизни, теснейшим образом связанный с общими устремлениями поэта.

Любовная страсть становится в его восприятии инструментом познания. Ведь именно об этом свидетельствует логика построения статьи «Вехи. I. Страсть». С одной стороны, «страсть — прежде всего тайна. <…> Страсть — та точка, где земной мир прикасается к иным бытиям, всегда закрытая, но дверь в них»[1190]. Но с другой стороны, человеку невозможно отказаться от того, чтобы эту тайну раскрыть: «Мы знаем страсть в личинах любви, в личине инстинкта деторождения, но мы не видим ее истинного лица. Подсмотреть его есть надежда только в минуты перемены маск»[1191]. Но подсматривать можно только не закрывая глаз, не отдаваясь страсти полностью и безоглядно, и Брюсов сам в себе это видит. Об этом — известный фрагмент из его письма к З. Н. Гиппиус, написанного на страстной неделе 1907 года: «Меня почти ужаснуло одно выражение в вашем предпоследнем письме, вдруг опять открывшем, какая все-таки бездна лежит и не может не лежать между двумя человеками. Вы, говоря о каком-то поклоннике Людмилы Николаевны (о Розанове?), сказали: „обладателе, как и вы (т. е. как и я), разожженной плоти“. Боже мой! Вы, говорившая со мной, читавшая меня, писавшая обо мне статьи, осудившая понимание меня „несложными душами моих почитателей“, — неужели вы не знаете, что ко мне могут быть приложимы [чуть ли не все] разные эпитеты, [кроме именно этого] но именно не этот! Об этом говорят и кричат, во всю меру своего голоса, все мои стихи, все мои поступки, вся моя жизнь. Все что хотите: обман или добродетель, любопытство или притворство, но только не „разожженная плоть“. Этого никогда не было, нет и не может быть. В разных частях своего существа испытывал я „разожженность“, но только не в „плоти“, и уже если кто, так я должен применить к себе слова Лермонтова:

„Душа“ здесь, конечно, равняется вашей „плоти“, а „кровь“ это только „кровь“»[1192].

Об этом же свидетельствует и история первой настоящей связи Брюсова, уже достаточно разобранная, чтобы об этом говорить подробнее[1193]. Об этом — и история романа с Ниной Петровской, который практически исчерпал себя, когда из него был почерпнут нужный психологический материал для романа «Огненный ангел», и еще какое-то время связь продолжалась явно по инерции. Этот ряд без труда можно продолжить.

Казалось бы, самый радикальный способ отвлечения от реальности, то есть безоглядного развлечения, — переход в «les paradis artificiels». У нас нет сколько-нибудь надежных свидетельств о состоянии и поведении Брюсова в моменты наркотического опьянения, но в моменты опьянения алкогольного он производит на свидетелей впечатление совсем иное, чем, скажем, Бальмонт. Позволим себе напомнить фрагменты из рассказа Л. Д. Зиновьевой-Аннибал об одной ночи марта 1904 года.

«Пришел часов в 7 Бальмонт, посидели, пошли с Бальмонтом в трактир обедать. Здесь и началось несказанное. Очень быстро оба опьянели, т. е. Бр<юсов> и Бальм<онт> <…> Что касается Брюссова <так!>, то он пил мало, но внезапно побледнел и исступился по-своему мрачно и трагично, неописуемо. Он сказал мне о себе такие страшные признания, до того безвыходно трагичные, что я не смею верить в их действительность, и пришел в экстатическое помешательство на идее поклона в грязную землю Раскольникова. Но он был вменяем еще и даже незаметно пьян, мы трое пытались всеми силами утащить Бальмонта из трактира к Соколову в „Гриф“, куда нас звали к 9-ти вечера. <…> В „Грифе“, т. е. у Соколова и его жены Нины Петровской застали нескольких грифистов, и здесь-то началось совсем неописуемое. Это был не театр, а сон, и то кошмар, то сладкий восторг. <…> Говори<л> Брюссов о том, что он идет на поклон, лбом в грязную землю… были негодования слушателей, один господин плюнул в книгу и полез под стол (трезвый), всё было еще в кабинете. В столовой же Брюссов пригласил Вячеслава стать на колени перед Бальмонтом. Вячеслав сказал, что не стыдится стать на колени перед Богом в Бальмонте, но Бог мгновенен, и уже Бальмонт не тот, что был за минуту, и поэтому теперь он не встанет <…> Тогда Брюссов стал на колени, и Бальмонт тоже, и стали целоваться друг с другом. <…> Валерий причащал избранных сыром, требуя, умоляя нас всем святым принять от него священный кусочек, и всё время они оба глубоко мучились и бились. <…> Уйти из „Грифа“ было трудно, Валерий удрал раньше, а Соколовы умоляли нас, т. е. Вяч<еслава>, меня и Пояркова увести совсем опьяневшего Бальмонта»[1194].

Как кажется, довольно очевидно, что и кощунственное причащение сыром, и коленопреклонение перед Бальмонтом, и исступление вкупе со страшными признаниями, открыто спроецированными на Достоевского, — все это делалось Брюсовым совершенно сознательно и трезво в самом прямом смысле. «Незаметно пьян» и расчетливое бегство от пьяного Бальмонта свидетельствуют об этом с полной отчетливостью. Имитация опьянения превращается в способ построения и пропаганды определенного типа поведения. Тем самым развлечение трансформируется в жизнетворчество. Впрочем, с таким же успехом можно сказать и обратное: потребность в жизнетворчестве диктует Брюсову определенный тип развлечения.

Еще один чрезвычайно яркий пример развлечения, граничащего с жизнетворчеством, представляет собой брюсовский спиритизм, который воспринимается как один из наиболее перспективных путей к славе (наряду с творчеством в определенном духе). Напомним цитату из брюсовского дневника, которая, к сожалению, до сих пор чаще всего воспроизводится в отцензурованном редакторами первого издания виде. Вот она: «Талант, даже гений, честно дадут только медленный успех, если дадут его. Это мало! Мне мало. Надо выбрать иное. Без догматов можно плыть всюду <?>. Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу их: это декадентство и спиритизм. Да! Что ни говорить, ложны ли они, смешны ли, но они идут вперед, развиваются, и будущее будет принадлежать им, особенно если они найдут достойного вождя. А этим вождем буду я!»[1195]. Но при этом спиритизм в его преломлении становится явлением неоднозначным и противоречивым: тенденция к научности соединяется с фальсификацией, серьезность — с фривольностью, игра — с верой в ее реальность. Впрочем, мы уже имели возможность говорить об этом подробнее[1196].

Таким образом, брюсовское жизнетворчество находит свое выражение прежде всего в сфере развлечений, причем развлечений, предполагающих по логике вещей наибольшее отрешение от обыденной жизни. Видимо, именно в этой сфере Брюсову удавалось в наибольшей степени выразить свой жизнетворческий потенциал, невозможный в других областях.

Второй образец, на котором нам хотелось бы остановиться, — явление Башни Вячеслава Иванова. За последнее время она стала предметом серьезного документирования и разнообразных анализов. Вместе с тем, как кажется, рассмотрение ее активности сквозь призму «развлекательности» может добавить некоторые существенные подробности в понимание ее деятельности.

Прежде всего это относится к антиномичной природе самих собраний. С одной стороны, они, и это достаточно очевидно для многих, были вполне серьезным делом[1197]. Конечно, по подготовленности и организованности они уступали, скажем, Религиозно-философским собраниям, формализованным как явление общественной жизни (специальный зал, особое разрешение, система допуска на заседания, заранее готовящиеся доклады, ведение протоколов и пр.), но с другой мало чем уступали им по масштабу и насыщенности проблематики. В какой-то степени они даже выигрывали у своих «предшественников» в силу отсутствия ограничений различного порядка: неофициальность делала тематику более свободной, вплоть до того, что темы могли возникать спонтанно; импровизационность влекла за собой особый тон, невозможный для собраний иного типа, и т. д. Отсутствие же протоколов вовсе не мешало докладчикам или дискуссантам оформлять свои речи в виде статей.

С другой стороны, не менее очевидна была игровая и развлекательная стихия, постоянно присутствовавшая на «средах». Прежде всего это относится к реликтам журфикса, очевидным на Башне. Гостей не только кормили, пусть не слишком изысканно, но и поили, причем не только чаем (за ночь выпивалось несколько гигантских самоваров), но и вином. Они обладали некоторой свободой передвижения по квартире. Отсутствие точно фиксированного начала и конца «сред» вело к постоянному изменению состава присутствующих. Не обязательна была заранее выработанная повестка дня, ее могли заменять чтение стихов или прозы, беседа на современные темы — а в революционный год было что обсудить — или просто встреча без определенной программы. Как отчетливо игровой элемент встречи воспринималось сидение на полу на подушках. См. например, в описании среды от 18 января 1906: «Сначала мы, женщины — забираемся на кровать, потом я, видя человек 15 бунтарей мужского пола без седалищ, ибо стульев давно уже не хватало и вся мебель стульей породы была стащена давно в столовую, — соскочила и села на пол по-турецки. Образовался кружок на полу, и началось заседание. <…> Аничков тоже сел на пол… Когда он уходил, я подошла и сказала: „Ну что, Евг<ений> Вас<ильевич>! Не ожидали?“ — „Чего?“ — „Что сядете на пол…“ — „Нет, отчего, это ужасно весело!“» (С. 154). Были возможны и еще более смелые эксперименты (все-таки ограничивавшиеся меньшим кругом участников): «Дурачился Бердяев, его выбрали председателем, мы легли на ковер на пунцовую занавесь, головой на пунцовой <?> (твоей) подушке, к его ноге прикрепили звонок, и так он председательствовал. Тема — „О поле“» (С. 192). Подобного рода приметы можно было бы перечислять еще изрядное время.

Однако, как нам представляется, наиболее существенное с той стороны, которая нас в данный момент интересует, представляло собой постоянно существовавшее стремление внести в собрания ноту скептицизма по отношению к «серьезной» стороне дела. В письмах к М. М. Замятниной Зиновьева-Аннибал, хозяйка собраний, неоднократно описывает, как она стремится нарушать и даже разрушать серьезность собеседований различными способами: выступать с провокативными заявлениями, устраивать параллельные поэтические чтения, перетаскивать гостей из импровизированного зала заседаний в другие комнаты для более свободного препровождения времени.

Для людей, ценящих идеал «веселой легкости бездумного житья», серьезная сторона Башни выглядела пугающей. Не случайно мы привели здесь строку М. Кузмина: именно его дневниковые записи от 17 и 18 января 1906 г. показывают, насколько опасными ему казались «среды». Напомним одну из них: «Чудная погода с утра была для меня отравлена мыслью идти к Ивановым»; и далее: «Габрилович читал длиннейший и скучней реферат о „религии и мистике“ <…> Я несколько скучал, пока меня не вызвал Сомов в другую, „бунтующую“ комнату…»[1198]. Но даже некоторое примирение с духом «бунтующего» варианта собрания не сделало Кузмина завсегдатаем «сред». Для этого понадобилась еще одна, более значительная уступка духу развлечения.

Там же, на Башне, организовались еще два кружка: «Друзья Гафиза» и «Фиас», где стихия отвлечения от насущных дел и забот стала значительно более заметной. Если «Фиас» реализовался лишь в очень малой степени, то занятия «гафизитов» описаны весьма подробно[1199], так что напоминать о фактической стороне дела, видимо, не имеет смысла. Но само по себе подражание литературным, историческим и мифологическим персонажам и сюжетам придает развлечению легкий, иногда почти незаметный ореол серьезности. И при всем этом такая серьезность сама по себе переходит с уровня однолинейной невозмутимости на совсем иной, где все, если использовать много позже сказанные слова А. Ахматовой, «двоится или троится». Под стилизованными одеждами, которые конструировал преимущественно К. А. Сомов[1200], под мушками его же работы[1201], под легкой музыкой и танцами на самом деле скрывалось серьезное творчество, любовные кризисы, планы последовательных занятий[1202]. Но не менее важно для символистской природы всего предприятия, что его опознавательные знаки показывали различные ориентиры. Не только персидская (а отчасти и арабская) культура, но и ее преломление через гетевский «Западно-Восточный Диван», который уже в 1930-е Кузмин будет переводить, а также творчество других немецких писателей — прежде всего Гельдерлина и Августа фон Платена. Но не следует забывать и античную традицию (так, имя Л. Д. Зиновьевой-Аннибал Диотима указывало одновременно и на роман Гельдерлина, и на «Пир» Платона), и французский восемнадцатый век, органически входивший в культурный фон «Гафиза» вследствие занятий Кузмина «Похождениями Эме Лебефа». Органичен был также и современный общественный и литературный фон — от злословия по поводу писателей до роспуска Думы и Выборгского воззвания.

В своем эпистолярном дневнике под 1 августа Иванов записывал: «Заставили сказать вчерашние стихи и очень гутировали. Этим Feinschmecker’ам подавай как раз Gelegenheitsgedichte. Форма для них — все. И как хорошо дышится в этой атмосфере чисто-эстетического»[1203]. Речь идет о стихотворении «Напутствие», написанном к свадьбе знакомых Иванова Н. П. Анненковой-Бернар и С. А. Борисова и включенном впоследствии в раздел «Пристрастия» сборника «Cor ardens». Но существенно, в каком контексте Иванов сообщает его жене: «Я показал им записанные в кабинете стихи, кот<орые> не решился там прочесть вследствие их „интимности“. И Нине не очень хотелось чтения, но С<ергею> Ал<ексан>д<рович>у хотелось. Я и прочел. Вот они <…> Нравится ли тебе? Мне нравится. Я прихожу к сознанию, что все равно кому, о чем и на какой случай писать стихи. И лучше всего — на случай»[1204]. Вряд ли можно допустить, что Иванов не сознавал, к какому тексту он делает отсылку: «Стихи на случай сохранились; / Я их имею; вот они»[1205]. Напомним, что далее идет знаменитая «элегия Ленского», воспринимаемая, видимо, и как элемент структуры пушкинского романа, и как одна из самых прославленных русских оперных арий.

Не станем множить примеры, что можно сделать без малейшего труда. Очевидно, что для Иванова и его окружения развлечение делалось частью серьезнейшего внутреннего труда, включавшего в себя и жизнетворчество. Интенции людей этого круга даже в свободные часы, отданные вольному времяпрепровождению, простирались далеко за его пределы. Конечно, далеко не всегда эти интенции материализовывались в силу самых различных обстоятельств, но потенциально они были чрезвычайно велики. Как самый последний пример назовем уже упоминавшийся ранее «Башенный театр», единственное представление которого влекло за собой далеко идущие планы дальнейшей работы, побудило режиссера (В. Э. Мейерхольда) и главного инициатора театра (В. К. Шварсалон) отправиться в Грецию, где во время той же экскурсии под руководством Ф. Ф. Зелинского зародились некоторые художественные планы, отчасти реализовавшиеся уже в послереволюционные годы, о чем недавно написала Николетта Мислер[1206]. Но это уже другая история.

Уже более четверти века тому назад, в 1988 году, прозвучал наш доклад «Дневники в русской культуре ХХ века», который пришелся вполне ко времени: начало перестройки, чуть-чуть, со скрипом приоткрывающиеся архивы, слегка развязываются языки у свидетелей прошлого. В 1990 году он был опубликован и был принят вполне заинтересованно. Однако по прошествии 30 лет стало очевидно, что картина радикально переменилась, и эти перемены нуждаются в фиксации и осмыслении.

За прошедшее время резко увеличилось количество опубликованных дневников за весь ХХ век — от самого его начала и вплоть до актуальной современности. Появилось некоторое количество исследований[1207], что взывает к корректировке казавшихся когда-то верными утверждений.

Прежде всего это касается фразы: «…со второй половины двадцатых годов проблема дневниковости практически теряет свое значение»[1208], которая основывалась на суждении М. О. Чудаковой: «В общественном сознании современников-соотечественников документы уже не были потенциальными или реальными памятниками культуры — они воспринимались большей частью как потенциальные вещественные доказательства, свидетельствовавшие не в пользу их владельцев»[1209]. Она была не одинока. В издании своих дневников, появившемся чуть позже, В. Я. Лакшин писал: «После писем, потерявших обстоятельность и откровенности из-за привычных опасений перлюстрации, дневник был самым непопулярным жанром домашней литературы. В 30–40-е годы, как известно, сколько-нибудь понимавшие жизнь люди дневников не вели — на другой день после ареста они оказались бы на столе у следователя. Рассказы о тетрадях, предавших своих хозяев, не однажды были выслушаны мною»[1210]. Далее следует рассказ о дневнике Н. С. Ангарского (Клестова), сданном в ОР ГБЛ и тут же оказавшемся на Лубянке, а хозяин его — вскорости расстрелянным. Даже о судьбах дневников в более позднее, «вегетарианское» время Лакшин вспоминает так: «…случались недели и месяцы, когда я уносил бумаги из дома, прятал их за городом, в надежных местах, боясь, что они могут исчезнуть. Записывал конспект событий в маленьких блокнотах и на отдельных листках, рассчитывая переписать позднее, и частенько забывал об этом за наворотом событий»[1211].

Тем не менее простое перечисление показывает, что если годы сталинского властительства и не были годами «дневникового бума», то все же количество введенных за эти четверть века в научный оборот документов, относящихся не к началу ХХ века, а к его опасным для документов годам значительно увеличилось.

Без особенной системы назовем такие внушительные и в конце 1980-х годов практически никому неизвестные многотомные дневники М. М. Пришвина, многолетние и весьма обширные дневники А. К. Гладкова, считавшийся пропавшим дневник М. Кузмина 1934 года, поздние дневники Андрея Белого, дневники Д. Хармса, поздние записные книжки А. Ахматовой, которые многие склонны считать ее дневником, не получившим окончательного оформления, записи П. Н. Лукницкого, фиксировавшего и разговоры с Ахматовой (т. н. «Акумиана»), и собственно дневники, небольшой нежданно обнаружившийся фрагмент дневника М. А. Булгакова и настоящий дневник его жены, обширный дневник поэтессы В. Малахиевой-Мирович, дневники малоизвестного литератора С. К. Островской и Н. Н. Пунина, «Поденные записи» Д. Самойлова, дневники Б. А. Садовского и Евгения Шварца. Характерно, что в первых 10 томах замечательного альманаха «Минувшее» (то есть до 1990 года включительно) вообще не было напечатано ни одного дневника, а с 11-го выпуска они публикуются регулярно: Хармс, Кузмин, Оношкович-Яцына, Ремизов, Иннокентий Басалаев, Амфитеатров-Кадашев, Хин-Гольдовская, Анна Радлова, еще раз Басалаев, Н. П. Вакар — и мы называем только литераторов.

Заметно увеличился и перечень дневников, восходящих к началу века или даже к концу прошлого: «История моей души» М. Волошина, весь корпус «автобиографических сводов» Белого, длительный дневник К. И. Чуковского, не столь многолетний, но весьма насыщенный информацией дневник С. П. Каблукова, ранние дневники В. М. Жирмунского, фрагментарно ведшиеся записи Л. Д. Зиновьевой-Аннибал, сомнительные дневники Рюрика Ивнева и совершенно бессомненные — Веры Судейкиной (впоследствии Стравинской), Б. В. Никольского, Ф. Ф. Фидлера, Лидии Рындиной. К ним прибавляются эмигрантские — недавно изданный дневник Ирины Кнорринг (в двух томах), дневники Ремизова, Ладинского, фрагменты дневников Б. Поплавского… Список можно продолжать, но не в нем дело. Перечисление показывает, что стремление фиксировать события своей жизни и жизней окружающих оказывалось сильнее опасности. Умерли в заключении Хармс, Пунин, Радлова, побывал в лагере Гладков, перенес давление госбезопасности Лукницкий, изымались той же организацией дневники Кузмина, Белого, Булгакова, но аккуратные томики (или небрежно сложенные листки — кому как было удобнее) продолжали существовать.

Мы сейчас оставляем в стороне юношеские дневники, которые были весьма многочисленны, но рассматривались как малоценные и потому часто не доходили до архивов или действовавших по своему усмотрению исследователей. До сих пор вспоминается, как готовя издание стихов Вл. Ходасевича, мы не обратили внимания на издали показанные девические дневники жены его близкого приятеля Б. А. Диатроптова. Да и показывавший документы ее сын как-то небрежно махнул рукой: мол, ничего интересного. Для исследователя, занимающегося Ходасевичем, действительно ничего, поскольку они тогда даже знакомы не были. Но для историка культуры этот материал весьма нужен. Конечно, это тема для другого разговора, и, видимо, тексты такого рода должны обрабатываться особым образом, чтобы с ними можно было работать примерно как с big data, при всем различии объема материала. Материал различен, но это уравновешивается разнообразием эпох, идиостилей, психологических реакцией, то есть неоднородностью самих данных[1212].

Мы же сегодня обращаемся к документам, где доминирует не общность реакций, поступков и размышлений, а, наоборот, индивидуальность. При этом весьма характерна особенность: чем крупнее писатель, тем меньше он боится показаться «неинтересным», красуется перед собою и перед потенциальным читателем. И в этом, как кажется, состоит одна из причин потребности в дневнике: он является своего рода убежищем, где можно жить так, как тебе представляется нужным, не учитывая потребностей внешнего круга. Но, с другой стороны, это вовсе не означает, что литератору не важен его облик. Совсем наоборот: не оглядываясь на сиюминутные интересы, он часто озабочен тем, чтобы должным образом выглядеть в глазах тех, кто возьмет в руки дневниковые тетради. Иногда это выглядит самой настоящей манией, как в случае Андрея Белого. Недавно вышедший том его «Автобиографических сводов» включает целый ряд по-разному определяемых текстов, но в конечном счете они почти все стремятся к дневнику как к пределу. Но это не просто дневник, а «Ракурс к дневнику», как назван один из таких текстов. При этом необходимо иметь в виду, что существует трехтомник мемуаров Белого, существуют воспоминания о Блоке, существует недавно опубликованная «берлинская редакция» «Начала века», африканский дневник и другие тесты такого же рода. Сюда же необходимо добавить письма с сильнейшим автобиографическим началом, занимающие иногда по нескольку печатных листов, недавно изданную «Линию жизни», и так далее, и так далее. Это, в свою очередь порождает полухудожественные (вроде очерковых книг) и художественные тексты. Одни и те же факты предстают перед нами во множестве зеркал, и дневники тут имеют столь же существенное значение, сколь и собственно художественная проза. Не случайно один из текстов носит название «Материал к биографии», означен как могущий быть обнародованным только после смерти автора, но построен он в виде дневника (только членящегося по месяцам, а не по дням — впрочем, такое строение далеко не уникально).

Попробуем рассмотреть несколько примеров того, как работает дневник у нескольких примечательных литераторов, то есть понять его прежде всего не как свидетельство автора о своей жизни, а как литературный или квазилитературный жанр.

Нам представляется, что в первую очередь это определено функцией дневника в творческом сознании автора. Одно дело — если он выступает лишь как подспорье в работе, другое — если он является произведением, воспринимаемым как потенциально предназначенное для печати или оглашения в иной форме (чтение вслух, передача какому-либо другому человеку для ознакомления и т. д.). В зависимости от этих своих функций дневник и выстраивается, причем следует отметить, что здесь существенно не только реальное его существование, но и закладываемый потенциал. Мы попытаемся продемонстрировать этот потенциал на примере нескольких текстов дневникового типа, хотя организованных по-разному.

В качестве одного из образцов мы выбрали так называемый «Камер-фурьерский журнал» Вл. Ходасевича. Он представляет собой своего рода мнемонический текст, когда записываются лишь самые краткие сведения о событиях и сопутствующих им обстоятельствах. Если верить воспоминаниям Н. Н. Берберовой, то начало этому «журналу» было положено в 1922 году: «Накануне отъезда <…> он говорил о прошлом, которое в эти последние недели так далеко отошло от него, вытесненное настоящим. Отойдет еще дальше — сказал он, словно вглядываясь в свое будущее. Я попросила его записать кое-что на память — канву автобиографии, может быть, календарь его детства и молодости. Он подсел к моему столу и стал писать, а когда кончил, дал мне кусок картона»[1213]. Этот кусок картона (как характерно, что запись сделана не на бумаге, а на значительно более плотном материале!) сохранился в бумагах М. М. Карповича в Бахметевском архиве Колумбийского университета[1214]. Но вместе с тем в так называемой «коричневой тетради» из того же архива, заполнявшейся Ходасевичем явно в середине 1920-х годов (хотя точные даты нам и неизвестны) есть аналогичная запись. Если мы доверимся воспоминаниям Берберовой и согласимся, что ее вариант был записан в 1922 году, то второй был сделан значительно позже. Вот его текст:

Совершенно очевидно, что данный вариант записи, несколько сокращенный за счет начальных воспоминаний, которые не могут быть проверены, является значительно более полным, но вместе с тем — следующим по той же самой канве, что и предыдущий. Ходасевич не переписывает, а уточняет обстоятельства своей ранней жизни.

Возможно, мы имели бы основания вообще не привлекать эту запись к анализу, если бы одно обстоятельство: почти тут же Ходасевич начинает записи, имеющие подобие «дневниковости», однако на деле разворачивающие его воспоминания. 5 июля неизвестного нам года записано о событиях относительно современных, а затем следует весьма характерная подробная запись:

За этим следует еще один фрагмент, сохранившийся не с самого начала:

Не столь уж трудно понять, что дневниковая или квазидневниковая запись Ходасевича служит хотя бы отчасти своеобразным конспектом воспоминаний более позднего времени: «Конец Ренаты», «Брюсов» и «Андрей Белый», открывающие книгу «Некрополь», и «Виктор Гофман: К двадцатипятилетию со дня смерти». Среди трех далеко не полностью сохранившихся фрагментов этого «дневника» по крайней мере еще один также является своего рода подготовительной записью к воспоминаниям «О меценатах». Вот его вариант печатный: «Один писатель, знаменитый уже в ту пору, всучил Л-ву нуднейшую и длиннейшую свою поэму, получил по рублю за строчку, уехал за границу и там вдруг испугался, что недобрал. Прислал телеграмму: „Если журнал хочет сохранить моей идейное сочувствие, прошу дополнительно выслать пятьсот рублей“. Л-в, надо ему отдать справедливость, нашелся. В ответ он телеграфировал: „В сочувствии не сомневаемся, денег не высылаем“»[1226].

А вот как выглядит рукописный вариант: «В начале 1906 г. я видел буквально такую телеграмму Мережковского в „Золотое Руно“: „Если журнал хочет сохранить мое идейное сочувствие, прошу немедленно перевести столько-то (не помню) рублей авансом“. Рябушинский не послал, т. к. за Мер<ежковским> уже был аванс. Его рукопись (поэма [не помню названия] „Старинные октавы“) была уже в редакции. Эта поэма и напечатана в № 1 „Зол<отого> Руна“, но в дальнейшем идейное сочувствие Мер<ежковского> действительно прекратилось: больше он у Ряб<ушинского> не печатался».

Таким образом, мы отчетливо видим, что Ходасевич трансформирует «упоминательную клавиатуру» (выражение О. Мандельштама) в дневник, посвященный событиям прошлого, но записываемым подённо, чтобы впоследствии превратить обе эти предварительные стадии в завершенную мемуарную прозу. При этом, конечно, промежуточная стадия может опускаться: так, события, описанные в «Младенчестве», легко вычленяются уже из первоначального текста, минуя какой бы то ни было нам известный текст-посредник.

Если же мы обратимся к настоящему «Камер-фурьерскому журналу», то без особенного труда обнаружим, что он также вполне способен к потенциальному развертыванию.

Вот случайно выбранный из текста пример: «В Возрожд.<ение> (Вейдле). С ним у Viel. К Азову. За покупками. / Л. Берберов. — На бал писателей (Фохт, Зеелер, Поляков, Жаботинский, Городецкая, Цетлины, Маклаков, 3 Вейдле, Мандельштам, Смоленский, Каплун, Ремизов, Познер, Вишняки…) В Куполь (Каплун)»[1227]. На первый взгляд даже такой относительно развернутый текст абсолютно непонятен без комментария самого автора дневника. Однако вглядимся пристальнее — и увидим, что многое тут очевидно или легко расшифровываемо. Без особенных объяснений ясно, что такое «Возрождение» — редакция газеты. Упоминание имени В. В. Вейдле также вполне объяснимо: это близкий друг Ходасевича, также сотрудник «Возрождения». Понятно, почему они идут в кафе Viel — оно очень близко от помещения редакции: 2, rue Godot de Mauroy и 2, rue de Sèze (так же, как после писательского бала в «Coupole» — от «Лютеции» до него совсем недалеко).

Встреча с Вл. Азовым здесь — первая из упомянутых в «Камер-фурьерском журнале». Потом его имя в этом году мы находим еще 15 января. Конечно, можно оставить это имя на счет принципиально некомментируемого, однако все же есть некоторые основания предположить, что за этими разговорами кроются какие-то рассуждения о разрабатываемом проекте издания парижского «Сатирикона», первый номер которого вышел 4 апреля, т. е. меньше, чем через 3 месяца после упомянутой даты, и уже в нем в «Составе сотрудников» упомянуты и Азов, и Ходасевич, и Берберова[1228]. Сатириконское прошлое Азова дает основания предполагать, что он был одним из агентов М. Г. Корнфельда, редактора-издателя будущего журнала, по вербовке видных писателей в сотрудники.

Вряд ли нуждаются в комментариях «покупки» и имя племянника Н. Н. Берберовой, с которым, как и с другими ее родственниками, Ходасевич нередко общался. Зато сравнительно подробная запись о бале писателей дает основания для выяснения некоторых сопутствующих обстоятельств.

Писательский бал на «Старый Новый год» (13 января) в зале «Лютеция» на углу бульвара Raspaile и rue de Sèvre на протяжении довольно долгого времени был одной из достопримечательностей русской колонии, поскольку, с одной стороны, давал возможность общения в самом широком кругу, а с другой — служил благородному делу. В предыдущем году в хроникальной заметке писалось: «Союз писателей и журналистов возлагает большие надежды на сегодняшний бал. Материальные нужды Союза журналистов чрезвычайно велики. Союз русских писателей и журналистов существует с 1920 года, и за это время количество членов Союза достигло 400 человек. За очень редким исключением это — целая армия тяжело нуждающихся, часто совершенно безработных, людей. Огромное число русских журналистов занимается совершенно чуждой для журналиста профессией. чтобы только просуществовать. Даже те, кто работает постоянно в текущей зарубежной русской печати, не могут существовать на свой заработок. Приходится и этим искать где-то посторонний заработок. Скажу больше, даже знаменитые русские писатели, имена которых знает не только Россия, но и Европа, и те, за редкими исключениями, не могут существовать литературным трудом. Среди безработных журналистов много когда-то известных всей России имен, бывших редакторов, фельетонистов, публицистов. Много среди них людей такого преклонного возраста, что найти для них работу невозможно. Много больных, многосемейных. За последние годы Союзу приходилось часто оказывать помощь больным, нуждавшимся в оперативном лечении, страдающим истощением от постоянного голодания. Размеры ссуд, которые выдавал Союз, от 100 до 500 фр. Бюджет Союза не выше 50 000 фр. в год. Единственным источником средств являются два бала Союза»[1229].

Парижские газеты, в том числе и «Возрождение», где постоянно сотрудничал Ходасевич, всячески поддерживали интерес к балу. Так, в том же 1931 году первое известие с упоминанием имен Беллы Рейн и руководителя оркестра балалаечников Черноярова появилось уже 2 января[1230]. На следующий день в хронике сообщалось о программе новогоднего кабаре и об организации танцев. После двухдневного перерыва последовало новое известие: «Программа концерта и кабарэ на новогоднем балу печати обещает быть особенно интересной. Кроме объявленных уже выступлений, будут петь артистка оперы М. М. Монигетти, артист русской оперы г. Горский, выступят: балерина Мариинского театра Людмила Бараш со своим партнером Н. Дальским, болгарская ведетта Пенка Стойчева (жанр Жозефины Бек<к>ер), балерина Ирина Сусанина, известный артист г. Рафаэль исполнит несколько пьес из своего обширного репертуара на концертино»[1231]. И начиная с этого дня известия о пополнении программы идут ежедневно. 9 и 10 января заметки о грядущем бале приобретают особенно рассчитанный сентиментальный характер[1232]. Окончательные известия о регулярной программе появляются за два дня до бала, предваряясь стихотворением неизвестного автора:

И сразу после этого шла программа:

Накануне бала газета даже позволила себе маленькую и достаточно невинную мистификацию:

Ну и, наконец, во благовремении последовал отчет:

Даже для нас, людей иного поколения, опыта и культурной среды кратчайшие дневниковые записи оказываются вполне способными к развертыванию в более или менее связный текст, тем более они могли быть использованы Ходасевичем, уже осознавшим к тому времени, что одной из основных граней его таланта является талант мемуариста. Добавим, что предельным случаем такого дневника должно было бы быть нечто подобное дневнику С. П. Каблукова, где записи расширяются вклеиванием в текст газетных статей, повесток на заседания, чужих писем.

Иной тип протоколирования собственной жизни избирает М. Кузмин. Достаточно хорошо известен и более или менее исследован его основной дневник, ведшийся на притяжении 30 лет, с 1905 по 1935 год (далеко не все записи сохранились). Однако на деле он не был замкнут на одном себе. По-настоящему этот дневник должен восприниматься как существеннейшая, но далеко не изолированная часть значительно большего по объему эго-текста, теснейшим образом соприкасающегося с текстами художественными, которые у Кузмина очень часто вырастают из событий его собственной автобиографии.

Отчасти вопрос о необходимости подобного расширения объема был поставлен в диссертации А. Г. Тимофеева «Рабочие тетради М. Кузмина как литературный и биографический источник»[1236], однако автор, к сожалению, увлекся посторонними теме предметами и не сформулировал хотя бы предварительной гипотезы, необходимой, как нам кажется, в случае М. Кузмина: его основной дневник должен иметь своей интегральной частью многие материалы нетворческого или лишь отчасти творческого характера, отложившиеся на страницах преимущественно рабочих тетрадей автора. А как предварение к основному дневнику должны восприниматься и некоторые эпистолярные тексты, прежде всего письма к Г. В. Чичерину, в значительной степени строящиеся на тех же основаниях, что и «главный» дневник (ср. хотя бы описания отдельных моментов детства Кузмина со включенной в основной текст «Histoire édifiante de mes commencements» и с тем, что можно было бы назвать «беллетристической» частью дневника 1934 года). Из материалов же рабочих тетрадей следует назвать списки писем, ныне опубликованные с комментариями того же А. Г. Тимофеева[1237], списки произведений, как завершенных, так и незавершенных, планы произведений, так и оставшихся не написанными, списки литературы, которая должна быть прочитана для работы над произведениями, основанными на исторических событиях, а также обширные выписки из различных источников. Если квазидневниковый характер первых 4 групп записей более или менее понятен, и они в общем разворачивают высказывания из дневника типа: «Я живу почти от почты до почты» (29 июля 1906), «Нужно приниматься за „<Красавца> Сержа“, он пропишется месяца три» (18 июля 1907), «Читал о M-me Guyon» (2 января 1908), то на последнем типе записей следует остановиться несколько подробнее, поскольку он оказался неожиданно плодотворен для последующей литературы.

Печатая в 1922 году произведение неопределенного жанра «Чешуя в неводе (Только для себя)», Кузмин снабдил его небольшим предисловием: «Обладая слабою памятью, я принужден не только работы, но и простые ежедневные чтения сопровождать выписками. Книги, встречи и разговоры вызывают случайные мысли; это не специальные домыслы и соображения относительно наиболее интересных для меня предметов, а органическая внимательность; гадаешь и думаешь, как дышишь»[1238]. В первой биографии Кузмина Дж. Малмстад писал: «Схожие утверждения можно найти в извлечениях из дневника, которые он опубликовал в третьем номере сборника „Стрелец“ (1922) под заглавием „Чешуя в неводе“»[1239]. Нет сомнения, что в таком виде характеристика дневниковой природы «Чешуи в неводе» неверна, однако характерно, что она могла восприниматься именно так, — ведь и слова самого Кузмина из предисловия позволяют прочитывать текст сходным образом. И структурно отдельные фрагменты «Чешуи в неводе» не вызвали бы никакого удивления, попадись они читателю в дневниковом тексте, только снабженные годом и числом.

Но заметки подобного рода, практически ничем не отличающиеся от фрагментов «Чешуи…», мы находим в рабочих тетрадях Кузмина, по крайней мере тех, которые относятся к началу 1920-х годов. Тем самым еще раз подтверждается принцип квазидневниковости, достаточно широко используемый автором в своей повседневной практике. При этом следует подчеркнуть, что речь идет о совершенно свободном и независимом решении, а не о каких бы то ни было попытках тайнописи. Дневник как таковой обрастает массой дополнительных сведений, различных по своей прагматике. Что-то, как списки писем или работ, может показаться чисто техническим решением, что-то, как выписки, — вообще не дневником, но, как нам представляется, именно здесь и формируется специфика внутреннего отношения Кузмина ко времени и его обстоятельствам, вольно или невольно становящаяся в центр дневникового повествования. Во всяком случае, совершенно очевидно, как зерно, проросшее из воспоминаний, написанных летом 1906 года для тех друзей, которые будут слушать дневниковый текст, даст обильные плоды в дневнике 1934 года.

Второе зерно, проросшее из квазидневниковых текстов Кузмина, относится уже к 1990-м. «Записи и выписки» М. Л. Гаспарова начинаются предисловием: «У меня плохая память. Поэтому когда мне хочется что-то запомнить, я стараюсь записать»[1240]. Дважды нам приходилось говорить о сходстве этих двух текстов: самому М. Л. в частной беседе и на презентации книги, также в его присутствии. Оба раза он промолчал, хотя сходство двух цитат разительно. Сам же алфавитный принцип расположения, где после слова «Автор» идет «Автопародия», а за ней «Авария» очень напоминает самим же Гаспаровым опубликованный недатированный текст Кузмина без заглавия и неизвестной прагматики, о котором исследователь говорит: «Оно производит впечатление алфавитного указателя характерной топики собственного творчества (раннего и позднего), составленного самим поэтом. Алфавитный принцип организации текста в поэзии известен еще с ветхозаветных псалмов, в прозе применялся гораздо реже»[1241]. Но это алфавитное расположение столь же прихотливо, как и у Гаспарова:

«5. Друг, –

6. он редок как единорог, что завлек Александра Рогатого на заводи, где вырос город для счастья любви,

7. он слаще жасмина,

8. вернее звезды (в море, над лиловой тучей, в одиноком бедном окне).

9. Италия, вторая родина, нас примет!»[1242]

Сложное сплетение различных приемов, восходящих к одному и тому же автору и так или иначе (пусть даже очень опосредованно) связанных с дневниковым повествованием, приоткрывает возможности для создания текстов особого рода, дневниковость которых уже неочевидна и требует особенного внимания.

Наконец, последний круг вопросов, о которых хотелось бы здесь поговорить, связан с рядом особых явлений, получивших распространение именно в ХХ веке. Так, нам известен совсем не малый ряд дневников, которые так или иначе переписываются, причем относится это как к очень известным авторам, так и к совсем безвестным. Например, «Ракурс к дневнику» Андрея Белого — именно такой случай применительно к знаменитому писателю, который всегда был склонен к пересозданию своих произведений, начиная от стихов и кончая мемуарами. Но и дневник также не избегает этой участи, хотя он явно не рассчитан на распространение и лишь в настоящее время, через 80 с лишним лет после смерти автора, впервые опубликован в полном виде.

Второй подобный случай — недавно опубликованный в небольших извлечениях дневник Зои Дмитриевны Канановой (1891–1983), дочери Д. Н. Овсянико-Куликовского, антропософки, внимательной наблюдательницы времени. Вот как характеризует этот дневник публикатор: «Более 30 тетрадей, которые З. Д. Кананова назвала „Фрагменты из дневников“, хранятся в частном архиве. Это переписанные (иногда по нескольку раз) ею самой черновые записи, отредактированные для придания изложению стройности и последовательности. Текст дневников в обработанном виде явно рассчитан на читателя…»[1243].

Несколько менее значим в творческой судьбе автора (впрочем, кто знает? Может быть, через несколько десятков лет никто не будет помнить пьесу «Давным-давно», главный опус автора, а будут говорить о нем как о писателе дневника, сохранившем для потомков события с 1930-х по 1970-е годы), — дневник А. К. Гладкова. До недавнего времени он вообще не привлекал внимания читателей и исследователей. Однако после кропотливой работы С. В. Шумихина и М. Ю. Михеева стало понятно, что перед нами текст, заслуживающий всяческого внимания не только как фиксация событий, кажущихся его автору важными, но и как произведение особого жанра, именуемого дневником только условно.

Уже первый публикатор дневниковых записей Гладкова писал: «Свой дневник Гладков вел первоначально в разнокалиберных тетрадках, иногда на отдельных листках. В годы „большого террора“ отвозил время от времени накопившиеся записи на дачу в Загорянку, где жили родители, и его мама прятала их. <…> В середине 1950-х Гладков начинает вести дневник сразу на машинке, одновременно в свободные часы перепечатывая ранние части дневника. Тут возникает неизбежный вопрос об аутентичности перепечатанных записей Гладкова их первоисточнику. Подвергался ли дневник до 1954 года, когда он стал действительно синхронным, обработке? Выясняется, что подвергался. <…> Иные оговорки (казалось бы, мелочи) сразу ставят „аутентичность“ текста под сомнение своим анахронизмом. Так, в записи от 24 октября 1942 года: Гладков с женой едут из Москвы в Свердловск на премьеру „Давным-давно“ в эвакуированном ЦТКА: „В купе с нами какой-то эмгебешник“. Написать это в 1942 Гладков не мог: министерства в СССР были образованы только в 1946, до того же были наркоматы, и в рукописном тексте у Гладкова должно было быть „энкаведист“, „сотрудник органов“, „чекист“, но никак не „эмгебешник“»[1244]. И далее в качестве примера сравниваются тексты записи за памятный день 22 июня 1941 года на рукописных листках и в окончательной машинописи Гладкова. На самом деле все обстоит еще сложнее: нам уже случалось указывать, что запись на листке хронологически тоже явно не относится к памятному дню: она сделана шариковой ручкой (которых в 1940-х годах в СССР еще не было) и необычно разборчивым почерком. Совершенно очевидно, что это — не первоначальная запись, а один из перебеленных ее вариантов (таких могло быть несколько)[1245].

Но переработка идет в том же направлении, что и интенция первоначального текста, насколько мы можем о нем судить: день начала войны рисуется как столкновение рокового известия и реакции обычных горожан на него: «Везде кучками толчется народ. Сразу выстроились длинные очереди у булочных, продовольственных и сберегательных касс… Все возбуждены: молодежь смеется, у пожилых людей хмурые лица», — с описанием собственного состояния, где мешаются ожидание футбольного матча (Гладков был страстным болельщиком московского «Локомотива»; матч был отменен), поход с очередной девушкой в кафе, а затем и лишение ее невинности. Но при сохранении общей канвы событий Гладков педалирует то одну, то другую особенность происходящего. Он не переигрывает события, а слегка подправляет их изображение. Дневник становится, и не только у него, школой прозы.

Вот, с некоторыми сокращениями, записанное от руки (повторимся, шариковой ручкой):

А вот машинописный текст, находящийся в составе основного дневника:

Соединение в едином повествовании описания двух событий, абсолютно различных по типу, — рокового для всей страны и важного только для двоих, судя по всему, представляло для Гладкова проблему, требовавшую не только писательской смелости (в советские времена появление в печати такого текста было абсолютно исключено), но и точного уравновешивания двух стихий, «общественной» и эротической.

Еще одна функция, которую получает дневник в эти годы — возможность снятия табу. Речь идет о самых различных тематических обстоятельствах. Первое, что вспоминается, конечно, — различные политические мотивы. По нашим наблюдениям, выигрывали здесь люди наиболее осторожные. Уже приходилось писать, что литературовед и поэт И. Н. Розанов, дневник которого только недавно стал входить в научный оборот, довольно часто попадал в ситуации, которые могли бы привести к печальным для него последствиям. Однако он, будучи человеком предусмотрительным, всегда вовремя уходил от опасности. Так, еще с предреволюционных времен он был членом известного московского кооператива «Задруга». В начале 1920-х годов и весь кооператив, и прежде всего, конечно, его вдохновитель С. П. Мельгунов, попали в разработку ЧК, что в конечном счете привело к закрытию «Задруги» и высылке Мельгунова. Розанов же в какой-то момент исключает из своего дневника какие бы то ни было упоминания о «Задруге» и остается в Москве. Осенью 1921 года расстрелян Гумилев. На первых порах Розанов кипит, записывает всякие слухи и толки, но очень скоро прекращает упоминать убитого поэта в дневнике. В самом конце ноября и начале декабря того же года он записывает: «Последние дни целый ряд фактов о строгой предварит<ельной> цензуре. На прошлой неделе А. С. Яковлев сообщил, что при „Пересвете“ предполагалась критика, но запрещена. Потом ряд сведений о том, что Мещеряковым зачеркнут в бюллетене „Задруги“ ряд рецензий и статей (Кизеветтера, Полянского <?>). Сегодня узнал, что из моей выброшена 1 фраза. <…> Познакомился с Петр<ом>Орешиным, он жалуется, что цензура вычеркивает у него в стихах слово „Бог“»[1247]. Казалось бы, куда откровеннее, и ожидаешь продолжения фиксации тех же притеснений. Ничего подобного. Цензура пропадает со страниц дневника, как будто ее в советской стране не существует. В 1944–1945 годах Розанов ведет в МГУ семинар по поэзии русского символизма. Но стоило появиться постановлению «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», как семинар этот исчезает, как и складывавшаяся книжка о символистах. Заодно пропадает и Пастернак. У близкого друга П. Г. Богатырева арестован сын, трагически потом погибший Константин Петрович. Ни единого слова! Зато по возвращении реабилитированного из лагеря — подлинная радость[1248].

Но, конечно, далеко не все были так осторожны. Тот же Гладков регулярно и в самые жестокие годы записывает слухи, а с наступлением «вегетерианских» 1960-х начинает фиксировать прослушанные по западному радио передачи, новинки самиздата, рассказы о диссидентах, которые были на слуху. Но для него же было существенным и устранение еще одного табу — на сексуальные описания. Советская печать была весьма ханжески настроена, а Гладков отличался не только любвеобилием, но и желанием поведать об этом другим. И в этом отношении дневник, судя по всему, тоже был для него постоянной школой (приведенный выше пример не является единственным и даже наиболее откровенным)[1249].

Другие авторы дневников доверяли их страницам свои религиозные убеждения (см., напр., дневник Бориса Шергина[1250]), общими местами становятся рассказы о бытовых неурядицах всякого рода, не только случайных, но и спровоцированных советской жизнью. Вот совершенно случайные фразы из дневника Гладкова от 20 октября 1940: «На Северной дороге подорожали билеты пригородного сообщения. Загорянка из 3-й зоны стала 4-й зоной. Все ждут повышения цен на сахар, масло, повышения квартплаты и пр. В промтоварных магазинах можно видеть лежащие на полках еще недавно дефицитные товары и в том числе одежду. Это не значит, что у населения избыток одежды, а значит, что у него недостаточно денег». Дневник, таким образом, нередко превращался в изображение изнанки официальной советской действительности, пусть даже и продолжается запись совсем по-иному: «Форма комсостава армии становится все ярче и роскошней: золото, красный и синий цвета. Картина „Светлый путь“ не имела такого успеха, как другие комедии Александрова. Москва продолжает бредить „Большим вальсом“, который еще идет в нескольких кинотеатрах»[1251].

В заключение наметим еще одну тему: функциональные особенности писательских дневников. В ней отчетливо видны два набора возможностей для размышления. Первый относится к осознанию ценности самого процесса ведения дневника. В. Я. Лакшин обстоятельно отрефлектировал место дневника в собственном сознании. Рассказав о ранних отрывочных записях, он продолжал: «Вести дневник с большей регулярностью я стал на исходе 50-х годов. Подхлестнуло меня то обстоятельство, что, волею случая, я рано оказался среди людей литературы, начал встречаться с А. Т. Твардовским, регулярно сотрудничать в „Новом мире“. <…> [П]о своим филологическим занятиям я помнил, как дорог иногда случайно отмеченный современником факт или дата и сколь многое кануло в Лету неописанным, незапечатленным»[1252]. Далее он вспоминает дневники Никитенко, Погодина, Гольденвейзера, Маковицкого и продолжает: «На свой дневник я не смотрел как на притязание писательства или литературный жанр, но пользу его для пишущего довольно скоро ощутил. <…> [Т]о, что не фиксировалось на бумаге, начинало стираться в сознании или невольно трансформироваться уже два-три года спустя под влиянием книг, разговоров. Дневник напоминал мне порой то, что я начисто забыл, и поправлял то, что я помнил неточно»[1253]. Очень схоже писал в предисловии к своему «Новомирскому дневнику», изданному уже посмертно, А. И. Кондратович: «Мой дневник я расцениваю только как документ»[1254], и далее: «…подлинность — единственное достоинство документалистики, и чего нельзя никак в нее привносить, так этот как раз „художественность“, домысел, приблизительность»[1255]. И судя по опубликованным текстам (в печатные издания что у того, что у другого вошло далеко не все записанное), примерно таково и было их задание — стать Эккерманами не столько при Твардовском, сколько при «Новом мире» его эпохи. Но сам Твардовский, также ведший дневник, понимал его по-своему: «…это материалы, некий черновик „Главной книги“»[1256]. Таков, пожалуй, разброс писательских интенций: от стремления к строгой документальности до создания черновика главной книги, то есть самой жизни автора. Соответственно и исследователи должны отдавать себе отчет о намерениях автора, в каждом частном случае определяя роль и значение дневника как возможного исторического источника. Конечно, и при восприятии его как «истории моей души» (используя название дневника М. А. Волошина) необходимы некоторые коррективы, но они скорее основываются на знании того, что для автора было в данный момент закрыто. Для понимания роли писательского дневника как исторического источника необходима коррекция в гораздо более значительной степени.

Второй и последний из рассматриваемых здесь аспектов функциональных особенностей дневников по мере приближения к современности, связан с интервалом между созданием рукописи и ее обнародованием. Конечно, и в первой половине ХХ века бывали случаи, когда дневник становился «гласным»: читался друзьям и даже совсем не близким людям (как было в разобранных ранее случаях в круге Вяч. Иванова 1906–1907 гг.), планировался к публикации, хотя бы фрагментарно, как дневник Кузмина, а то и просто был напечатан, как дневники С. Р. Минцлова. Но это все же были скорее исключения. Для многих так оставалось и во второй половине ХХ века, и в этом смысле характерна запись Твардовского, продолжающая уже процитированную выше: «Слава богу, что о существовании этих тетрадок никто не знает, а если я кому и говорил о них, то это могло пониматься лишь в смысле „лаборатории“ писателя, и вряд ли кто верил в реальность этих тетрадок — хвастается, мол, как все пьяницы хвастаются своей организованностью и т. п.»[1257]. Но все чаще и чаще появляются дневники живых людей. Так, цитированный дневник Лакшина вышел еще при жизни автора, первая порция записей еще одного новомирского сотрудника, Льва Левицкого — тоже[1258]. Юрий Нагибин сдал рукопись своего дневника с объяснительным предисловием в издательство и вскоре скончался, не увидев книги. А за этим следует вообще постоянное издание дневников нынешнего времени. Наиболее известны, видимо, дневники Валерия Золотухина, не скрывающие имен и сути отношений между персонажами. Судя по нумерации, вышло или планируется к выходу уже как минимум 20 томов, начиная с 2004 года, не считая книг, обозначенных как «На плахе Таганки: Дневник русского человека» (1999), «Секрет Высоцкого: Дневниковая повесть» (2000 и переиздания), «Таганский дневник: Роман» (2002), «Дневники: „Все в жертву памяти твоей…“» (2005) и др. Издает дневники не слишком известный как писатель, но видный в прошлом литературный функционер Владимир Гусев. Наиболее отрефлектированно и осмысленно представляет свои литературные дневники Марк Харитонов, первый лауреат премии «Русский Букер». Они изданы под заглавиями «Стенография конца века» и «Стенография начала века». Наверняка есть и другие публикаторы собственных дневников при жизни, но вряд ли в ближайшее время это получит серьезное развитие: социальные сети, начиная с «Живого журнала», убивают такие дневники, закрепляя каждый момент собственной жизни, который почему-либо кажется существенным.

Таким образом писательский дневник в прошлом веке прихотливо меняет свою источниковедческую функцию, заставляя исследователя всякий раз ее отслеживать и соответственным образом объективировать свои выводы. В XXI веке, насколько можно судить по его началу, дневник все чаще и чаще становится публичным жанром, одним из выразительных средств строения собственного писательского облика.

Пристрастие русских символистов к творчеству Л. Н. Толстого хорошо известно. Фундаментальный труд Д. С. Мережковского «Л. Толстой и Достоевский» и многие работы, его дополняющие[1259], основательные статьи, написанные уже после смерти Толстого Вячеславом Ивановым и Андреем Белым, воспоминания В. Брюсова и З. Гиппиус, визиты Мережковских, А. М. Добролюбова и Л. Д. Семенова (а еще прежде — стоявших у руля «Северного вестника» А. Волынского и Л. Гуревич) к Толстому достаточно хорошо известны. Однако мы будем рассматривать не эти факты, а элементы подспудной, почти не выходившей на поверхность полемики ряда символистов с Толстым, упорно шедшей до самой его смерти. Мы попытаемся проследить два сюжета этой полемики.

В одной из основополагающих статей об отношении Брюсова к Толстому С. И. Гиндин писал: «Читавшие брюсовский очерк „На похоронах Толстого“ <…> хорошо знают, с каким преклонением относился Брюсов к личности и свершениям Л. Н. Толстого. <…> Деятельность Толстого была для Брюсова феноменом, связывавшим современность со всей прошлой и будущей историей человечества», — и в подтверждение этих слов цитировал черновой набросок, относя его ко времени создания «На похоронах Толстого»: «Он вне школ, его эпоха — целые века, его народ — все человечество. Говоря о Льве Толстом надо забыть все сегодняшнее, все малое, надо стать на ту точку зрения, откуда обсуждается поток истории в его целом, в его главных, основных руслах»[1260]. Из той же презумпции исходит и автор обзорной статьи «В. Я. Брюсов и Л. Н. Толстой» Э. Л. Нуралов[1261]. Нет сомнений, что для такого отношения были и есть весьма серьезные основания, к которым относятся: проанализированные С. И. Гиндиным брюсовские оценки «Хозяина и работника» и «В чем моя вера», дневниковые записи относительно чтения Толстого летом 1896 года[1262], учитываемая обоими названными авторами общая оценка «Воскресения» в дневнике Брюсова[1263], и, конечно, самое существенное — выяснение сути соотнесенности двух эстетических трактатов: «Что такое искусство?» Толстого и «О искусстве» Брюсова[1264]. Материалы, предлагаемые нами, не взывают к общей переоценке отношения Брюсова к Толстому, но, как кажется, вносят некоторые, и иногда довольно существенные, уточнения.

Начнем в хронологическом порядке.

17 сентября 1895 г. Брюсов писал своему приятелю В. К. Станюковичу: «Ознакомился я недавно с сочинениями гр. Толстого „В чем моя вера“ и „Царство Божие внутри вас“[1265] <…> Признаюсь, я сильно переменил мнение о Толстом, составленное на основании его напечатанных философствований (например, „О жизни“) и популярных разборов. Некоторые места восхищали меня, между прочим, как филолога. Впрочем, миросозерцание мое как раз противоположно идеям Толстого, так что все восхищения мои чисто платонические. Реальный вывод из них лишь тот, что я стал с бóльшим уважением относиться к последователям гр. Толстого, которых прежде чуть-чуть не осмеивал»[1266]. Обычно принято акцентировать внимание на «восхищении» и «умилении»[1267], но воспоминание о резком отвержении предшествовавших статей, слова о противоположности миросозерцания и осмеивании толстовцев оставались в тени. Как нам кажется, следует все же учитывать и те обертоны, которые здесь существуют.

По крайней мере с 1898 г. Брюсов начинает записывать отрицательные суждения о личности Толстого, его проповеди, даже о несомненно интересовавших самого Брюсова произведениях. На Рождестве упомянутого года в письме к Станюковичу он сообщал: «Недавно вернулись мы вновь из Петербурга. Там на этот раз посещал я всяких поэтов. Мережковский, лежа в постели (он был болен), кричал проклятия, катался и кричал: „Левиафан! Левиафан пошлости!“ (Это не обо мне, а о Л. Толстом)…»[1268]. В дневнике 9 декабря этот эпизод записан несколько подробнее: «После нас допустили на четверть часа к Мережковскому. Он лежал раздетым на постели. Сразу начал он говорить о моей книге[1269] и бранить ее резко. — Ее даже бранить не за что, в ней ничего нет. Я почти со всем в ней соглашаюсь, но без радости. Когда я читаю Ницше, я содрогаюсь до пяток, а здесь даже не знаю, зачем читаю. — Зинаида хотела его остановить. — Нет, оставь, Зиночка. Я говорю прямо, от сердца, а ты ведь, хоть молчишь, зато, как змея, жалишь, это хуже… И правда, он говорил от чистого сердца, бранил еще больше, чем меня, Толстого, катался по постели и кричал, „Левиафан! Левиафан пошлости!“»[1270].

В конце июня 1901 г. Брюсов делает большую запись в дневнике о беседах с Н. Н. Черногубовым, где мы выделим такой пассаж:

В это же самое время Брюсов решительно формулирует свое неприязненное отношение к Толстому этого периода: «Смертельно болен Лев Толстой. Ему пора умереть. Он пережил самого себя. Все надо было кончить „Воскресением“. А его теперешнее мелкое фрондерство, его игра на руку разным скудоумным революционерам его недостойны; точно так же, как и разные письма „Царю и его советникам“. Кстати, по поводу Л. Т. Помнится, М. И. обвинял „Мир Искусства“, что в нем нечего читать. Неправда. В нем печатается длинная статья Д. С. Мережковского о Толстом и Достоевском, и эта статья есть явление в нашей литературе замечательное, нечто классическое и создающее эпоху. Ее надо не читать, а изучать и учить наизусть»[1272]. И на следующий день: «Впрочем, вы мало читаете Достоевского, когда как он должен бы быть вашей настольной книгой. Собственно русская литература создала только этих четырех: Пушкин, Тютчев, Достоевский, Фет. Все остальное, не исключая Толстого и Лермонтова, „второй сорт“»[1273].

Здесь характерно многое, прежде всего, конечно, общая оценка нынешнего этапа жизни и проповеднических устремлений Толстого, доведенная до крайности («пора умереть»). Это и общая оценка художественного творчества Толстого как «второсортного». Это, наконец, встречающееся уже второй раз открытое сопоставление творчества Мережковского и Льва Толстого, при котором снова предпочтение отдается Мережковскому. Впервые это случилось при сравнительной оценке двух «великих произведений» 1895 года — толстовского «Хозяина и работника» и «Отверженного» Мережковского[1274]. Но в приведенном нами фрагменте письма соотнесены все творчество Толстого — и его анализ в работе Мережковского. Как кажется, подобные оценки включают в себя явственно ощутимый элемент сравнения двух методов искусства — толстовского и символистского, и предпочтение отдается, естественно, второму.

Наконец, стоит отметить уже констатированное исследовательницей столкновение эстетических принципов двух писателей, выявившееся в театральной критике Брюсова. Статья «Ненужная правда» и не опубликованная при жизни рецензия «„Власть тьмы“ в Художественном театре» (обе 1902) формулируют те точки расхождения, которых невозможно не почувствовать: «„Ненужную правду“ <…> можно рассматривать как трактат Брюсова на тему „Что такое театральное искусство?“, написанный поэтом из лагеря Метерлинка и Малларме, Толстым отвернутых, или как ответ Брюсова Толстому и Станиславскому, увлеченному художественным мастерством и эстетикой Толстого, его идеями добра, правды, простоты и общедоступности»[1275].

Но, говоря все это, не забудем отметить и то, что, по свидетельству жены Брюсова, относящемуся к самому началу 1906 года, «Валерий не позволяет, чтобы в его доме осуждали Толстого»[1276].

Осенью 1885 года Лидя (как ее называли все близкие) Зиновьева, которой еще предстояло стать сперва Лидией Шварсалон, а потом и Лидией Дмитриевной Ивановой, выступавшей в литературе под псевдонимом Зиновьева-Аннибал, записывает в дневнике текст, прагматика которого осознается довольно легко, особенно если учесть, что незадолго до того она переписывает там же письмо Льва Толстого к NN. Это черновик письма к лично не знакомому ей Л. Н. Толстому, которому она, как многие, готова доверить все самое сокровенное. Правда, первым своим эпистолярным исповедником она избирает К. Д. Кавелина. Ее письма к нему мы не знаем, но сохранился и опубликован ответ философа, написанный за полтора месяца до его смерти. О судьбе этой переписки Л. Д. рассказывала: «На мою просьбу повидаться с К. Д. Кавелиным мне отвечают отказом; а когда я тайно пишу ему, мне дают его ответ в день его смерти»[1277]. Вторым становится Толстой, и хотя письмо, судя по всему, отправлено не было, оно характерно своим тоном и отчаянной искренностью:

И как не похожи на это письмо более поздние свидетельства об отношении Зиновьевой-Аннибал к Толстому. Хотя, собственно говоря, на долгое время имя Толстого вообще пропадает из известных нам ее документов. Лишь в 1902 г. оно снова попадает в наше поле зрения. 26–27 января (8–9 февраля нового стиля) 1902 г. из Женевы она пишет Иванову, находившемуся в Афинах: «…взяла Толстого „Что такое искусство?“. Просмотрела почти всю статью. Наболтано, налгано необдуманно и нечестно, но 2 великие истины сказаны: Искусство — заражение и 2) Искусство должно быть понятным: grand art — Всенародное искусство <…> Перед завтраком я, Дотинька, попела экзерсисы и два романса. Потом писала и дочитывала Толстого. Мне очень пригодятся все haarsträubende чуши. Так целиком в рот дурацкого Адовратского идут»[1279]. В те же дни Иванову сообщала М. М. Замятнина: «В чудном уюте. Чудная женщина сидит на кушетке своей, читает Толстого об искусстве и изливает самые отборные ругательства на него, да и стоит он их. Сейчас, не зная уж, к<а>к еще его выругать, назвала его еще „недопеченным кирпичом“. Она и представляла, к<а>к он по-стариковски все это изрекает, каждую секунду слышатся взрывы смеха негодующего и брани затем, и цитировка какой-нибудь тупости ограниченной. А сейчас напала на место, где нашла, что он совершенно прав, именно, что поэзия и музы<ка> действительно не могут быть вместе соединены. Я со своей стороны и с этим не согласна, мне чудится единение»[1280].

Однако примерно в то же время жене писал сам Иванов, доверяя пронесшемуся слуху о смертельной болезни писателя: «Сегодня все думается о Толстом. Он должен быть счастлив, если сознает, что умирает. Вокруг умершего наверно будет смута. Вот и Толстой с Ибсеном погасли; за кем черед стать властителем дум?..»[1281].

Иванов стал напряженно думать о Толстом еще в молодости. В его так называемом «Интеллектуальном дневнике», ведшемся в 1888–1889 гг. в Берлине, он несколько раз прямо или косвенно упоминает это имя, однако суждения носят настолько абстрактный характер и настольно отвлечены от личности Иванова, что их трудно принять всерьез. Весьма глубокомысленна, например, запись: «Достоевский и Толстой два типичные выразителя русского духа. В нашем народе можно заметить это двойственное течение мысли. Но в обоих и много общего. И если это общие национальные черты нашего ума, мы мудрейший народ в мире»[1282]. Да, конечно, комментатор верно замечает, что в полном виде такое противопоставление стало обычным лишь после книги Мережковского, однако само по себе желание сопоставить двух писателей, из которых один к тому времени уже обрел гигантскую известность, а другой принадлежал к излюбленным авторам Иванова, не несет в себе, как кажется, сколько-нибудь принципиального смысла.

И чем далее, тем более мы замечаем в сравнительно немногих высказываниях Иванова о Толстом 1900-х годов отчетливо критические ноты, особенно там, где речь идет о Толстом как религиозном мыслителе и литературной фигуре. Так, уже совсем скоро после приведенного нами выше высказывания о Толстом и Ибсене как властителях дум следует весьма скептический пассаж: «Реформа религиозного сознания необходима. Религиозный вопрос теперь в центре теоретических вопросов. Говорю не о догмате и конфессии, а о „духовной основе“, религиозной стихии жизни. Нужен мыслитель, который бы открыл глаза невидящих на вопросы веры, и слуху неслышащих сделал бы внятными ответы Духа. Толстой обманул ищущих, религию и самого себя. Люди требуют, справедливо, как le grand Art, так и la grande Philosophie. Ницше и здесь сделал einen grossen Wurf. До сих пор богословствует схоластика и философствует схоластика; а демократия, побеждающая, действительная демократия не признает схоластики, und der Lebende hat Recht»[1283]. И еще через две недели, ссылаясь на текст предисловия Толстого к роману В. фон Поленца «Крестьянин», Иванов пишет: «…читала ли ты новую нахальную выходку Толстого в виде сжатой характеристики поэтов и других, как Ницше? Что последний „груб и безнравствен“, сказать легче, чем что он „нравствен и тонок“. Упрек за то, что забывают, говоря о поэтах, Тютчева, показывает, что великий самодур земли Русской не обижен от Бога даром чуткости. Но какая бесшабашность заносчивости в таких утверждениях, как: Фет — сомнительный поэт, Ал<ексей> Толстой — прозаический стихотворец, Некрасов — вовсе лишен поэтического дара и т. д. <…> Пушкин никогда не позволял себе произвола и своенравия, — хотя и не все угадывал, как бы мы ожидали: кажется, например, что ценимый им Гоголь все же не был им оценен в меру его еще скрытой силы»[1284].

Но высшего напряжения достигает его отвержение Толстого к 1906–1907 гг. Так, в письме к жене он говорил: «Забыл упомянуть, что Бакст при Серове рассказал, что Лев Толстой высказался обо мне. Напечатали где-то чье-то с ним interview. Он назвал всех новых поэтов „прыщами“ на русской литературе, кроме некоего Ратгауза (который пишет, говорят, какие-то старомодные банальности о звездах и волнах, вдохновлявшие уже Чайковского), и когда его спросили обо мне, он сказал, что не понимает ни слова в моих стихах. Heil dir im Siegerkranz[1285], „великий писатель земли русской“!»[1286]

И еще через год М. М. Замятнина заносит в свой дневник: «Вячеслав переоценивает ценности — все трещит. Поэзия и русская и всеобщая низвергается. Пушкин пережит — невыносимо холоден и искусствен, нет поэтической непосредственности. В русской литер<атуре> есть только гениальные начинающие Достоевск<ий> и Лерм<онтов>. Тючев <так!> гениальная бездарность. Пушкин всюду скучный моралист. Толстой понял, что литература <пропуск> и отказался от искусства. И литерат<ура> и скульптура — шарлатанство — музыка тоже. Только живописцы должны быть честны»[1287]. И высказывания 1920-х годов, например, такие: «…таков Толстой, <…> и как он мне чужд. <…> И в противоположность Гомеру, всем вещам говорящему „Да“, Толстой всему говорит некое „Нет“, отбрасывая на все явления мира тень»[1288]. Или другое: «Без сомнения, влияние Толстого-художника на русскую литературу в высшей степени значительно, чего нельзя сказать об его стиле или языке, взятых отдельно, даже если речь идет об его народных рассказах. Его синтаксис неправилен и лишен оригинальности. Лексика, которой он пользуется, не отличается ни новизной, ни исключительностью. Русский <литературный> язык он не усовершенствовал и даже не обогатил его сколько-нибудь существенно элементами народной разговорной речи»[1289].

Но вместе с тем всего лишь через полгода после того, как Иванов произносил слова, зафиксированные дневником Замятниной, он сообщал Брюсову: «Мне поручено Временным комитетом (Comité d’Initiative) по устройству всероссийского и международного чествования Льва Толстого в этом году (28 августа или позднее) известить тебя, что ты кооптирован Комитетом, и пригласить тебя высказаться, принимаешь ли ты избрание и согласен ли участвовать в работах Комитета по предварительной разработке и практическому осуществлению мер, долженствующих быть принятыми с целью организации предстоящего международного праздника русской мысли и литературы и придания ему соответствующего замыслу величия»[1290]. Незадолго до того он и сам был кооптирован в этот комитет, которому не суждено было практически действовать, но само согласие стать членом организации, созданной для чествования Толстого, очень показательно. Напомним, что после смерти Толстого Иванов пишет статью «Лев Толстой и культура», которую печатает сначала в «Логосе», потом в «Бороздах и межах», — одним словом, у нас есть все основания поверить записи М. С. Альтмана его слов: «…я грешен в непочтительном отношении к Толстому, и это развязывает мне руки, хотя я знаю, что эта вина на мне и что я обязан его почитать»[1291].

Как нам представляется, прослеживание эволюции отношения Брюсова и Вяч. Иванова к Льву Толстому как к писателю, мыслителю, учителю жизни демонстрирует одну весьма яркую особенность: внешнее, зафиксированное печатными текстами почитание далеко не всегда находит подтверждение в дневниках, письмах и мемуарах. Для них Лев Толстой существует в двух планах: с одной стороны — общепризнанный классик, а с другой — весьма ограниченный в своих воззрениях автор, лицемер в жизни, которому самое время убраться из современной литературы. И здесь-то, пожалуй, коренится наиболее существенная особенность отношения двух интересующих нас писателей к своему великому современнику: он стоит у них на пути, мешает литературному успеху, причем мешает не по известной формуле, сохранившейся в воспоминаниях Ахматовой о Блоке: «…я между прочим упомянула, что поэт Бенедикт Лившиц жалуется на то, что он, Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи. Блок не засмеялся, а ответил вполне серьезно: „Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой“»[1292]. Лев Толстой мешал и Брюсову и Вяч. Иванову вполне конкретно, как фигура живой литературы и литературной жизни. Начиная с появления «Воскресения» и приблизительно до 1907 г. вольно или невольно они вынуждены считаться с его существованием, с новыми его произведениями, статьями, известиями, исходящими от других и становящимися достоянием печати. В наибольшей степени это ощутимо, конечно, в истории с брюсовским «О искусстве», когда он был расстроен и обескуражен до того, что пошел на опрометчивый шаг, осмеянный многочисленными критиками, — произнес в предисловии: «И Толстой, и я». Прозаические замыслы не могли не восприниматься на фоне толстовской прозы, собственные оценки соотносились с толстовскими, и так далее. В меньшей степени такая внутрилитературная напряженность относится к Иванову: Толстой преграждал ему путь к тому, чтобы самому сделаться экстраординарной фигурой всей культурной жизни России уже во второй половине 1900-х. Но первый год Башни, сделавшейся в Петербурге явлением столь же значительным, как во всей России была Ясная Поляна; ряд принципиальных статей в «Золотом руне» 1907–1908 гг., возможности «Аполлона» и дискуссии о символизме в конце 1909 и начала 1910 гг. не могли не восприниматься им как безусловное утверждение на первом месте в русском символизме, а через это — и во всей русской литературе.

Именно из этого, как кажется, проистекает время от времени эксплицируемое отрицание символистами Льва Толстого.

1910 год во многом стал рубежным для русской литературы, особенно литературы русского модернизма. Это известно достаточно хорошо. Но вот что именно следует учитывать в качестве определяющих событий — это решает для себя каждый аналитик, обращающийся к актуальности такого времени. И если мы зададимся вопросом, что, собственно говоря, принес 1910 год русской литературе, то убедимся, что среди самых разнообразных его свершений довольно легко увидеть ряд событий, укладывающихся в отчетливо выраженную линию, где не так уж сложно увидеть причинно-следственные связи. Поскольку новейшая «Летопись литературных событий» до него еще не дошла, воспользуемся старой, опубликованной еще в 1972 г.[1293], и перечислим их. В январе появились «О прекрасной ясности» и «Первая книга рассказов» М. Кузмина, Л. Толстой дал свою известную оценку стихам Игоря-Северянина. В феврале умерла В. Ф. Коммиссаржевская. В марте и апреле Вяч. Иванов выступает с докладами в московском Обществе свободной эстетики и в петербургском Обществе ревнителей художественного слова, о чем мы еще будем говорить подробнее, выходит первая книга стихов М. Волошина и сборник «Студия импрессионистов». В апреле появляются «Кипарисовый ларец» Анненского и «Жемчуга» Гумилева. В мае — второе «Собрание стихов» З. Гиппиус, «Символизм» Белого и первый «Садок судей». В июне «Заветы символизма» Иванова и «О современном состоянии русского символизма» Блока публикуются в «Аполлоне», после чего следует значительная дискуссия, о которой см. ниже. В июле выходят «Луг зеленый» Белого и «Русские символисты» Эллиса. В августе ничего значительного с точки зрения нашего интереса не отмечено. С сентября Брюсов начинает заведовать литературным отделом «Русской мысли». В октябре появляется «Вечерний альбом» Цветаевой. В конце октября и в ноябре — уход и смерть Льва Толстого. В декабре выходят «За синими реками» Алексея Толстого (более ранний первый том «Сочинений» не является для нас существенным).

Что сюда не попало? Смерть Врубеля 1 апреля. Окончательное прекращение «Весов» и «Золотого руна», которые формально завершили издание двенадцатыми номерами за 1909 год, но фактически «Весы» закончились в марте[1294], а «Руно» — в конце июня[1295]. Исчезновение «с земного плана», как говорили оккультисты, А. Р. Минцловой, многие годы серьезно влиявшей на русскую литературу[1296]. Ну и некоторые другие события, которые представляются нам значительными для литературной истории этого года.

Но на самом деле, как то обычно и бывает в истории литературы, события, принявшие лавинообразный характер именно в 1910 году, имели свои корни в относительно недавнем времени. Нам представляется, что исходным пунктом, от которого имеет смысл вести литературную генеалогию 1910 года, является конец 1907-го.

17 октября этого года умерла жена Вяч. Иванова, писательница Л. Д. Зиновьева-Аннибал, что сильнейшим образом воздействовало не только на его личную жизнь, но и на весь строй литературных планов. По возвращении в Петербург и состоявшихся там 25 октября похорон, 1 ноября М. А. Кузмин записал в дневнике: «Зашел к Вяч<еславу> Ив<ановичу>, там эта баба Минцлова водворилась»[1297]. Именно с ней (а также с В. К. Шварсалон и Ал. Н. Чеботаревской) Иванов в начале 20-х чисел ноября поехал в Москву выполнять одно из решений, принятых вместе с покойной женой. Его падчерица записывала: «Числа 26 мы поехали в Москву. Вячеслава приглашал редактором в „Золотое Руно“ Рябушинский, они с Мамой тогда долго думали и решили, что нужно принять это приглашение — согласиться, т. к. нужно принять журнал, который можно направлять, пока нет своего журнала»[1298]. 26 ноября тут названо явно по ошибке: Иванов был в Москве не позже 20-го[1299]. Существенно, что все эти дни к нему постоянно приходила Минцлова и, видимо, наставляла в неотложных делах. Результатом переговоров явился написанный 23 ноября «меморандум», составленный Ивановым, согласно которому он получал практически полную редакторскую власть в журнале[1300]. Однако в конце концов Рябушинский властью делиться не пожелал, что было изложено в дневнике М. А. Волошина:

Таким образом, идею стать единовластным редактором большого журнала Иванов отбросил, но напряженные искания идейного плана у него только ширились. Плодом этих исканий явился дважды прочитанный в Москве в марте 1908 года доклад «Символизм и религиозное творчество», из которого выросла принципиальнейшая статья «Две стихии в современном символизме», опубликованная в третьем-четвертом и пятом номерах «Золотого руна»[1302], о мистических контекстах которой уже достаточно подробно написано Г. В. Обатниным[1303]. Ею Иванов начал путь, приведший в конце концов его к ситуации 1910 года.

Следующий момент, на котором следует остановиться, — весна 1909 г. и то, что за ней последовало. Первоначально события, нас интересующие, выглядели не слишком важными. Судя по всему, в марте (точная дата, к сожалению, неизвестна[1304]) Вяч. Иванов начинает читать для молодых поэтов лекции по теории стиха, которые вспоминавший об этом Вл. Пяст именовал «Про-Академией», а более поздние исследователи предпочитали называть просто Академией Стиха. Тогда же С. К. Маковский начинает еще очень нерешительные переговоры о создании давно мечтавшегося сугубо «петербургского» модернистского журнала. В августе эти переговоры приобретают уже вполне конкретный характер: 5 августа, после второго редакционного собрания, начинается приглашение сотрудников. В августе же москвич Э. К. Метнер получает от Ядвиги Фридрих и ее родных деньги на учреждение издательства, названного «Мусагет», которое явно претендовало на то, чтобы занять место слабеющего «Скорпиона» (в скобках отметим, что его активные участники, прежде всего Андрей Белый и Эллис, уговаривали Метнера в первую очередь организовать журнал). Однако, по справедливому наблюдению исследователя, «не меньше значило устное слово „мусагетинцев“, звучавшее в разных аудиториях и прежде всего в редакции издательства на Пречистенском бульваре»[1305]. Связующим звеном между этими двумя предприятиями оказывается А. Р. Минцлова, которая, с одной стороны, продолжает систематически общаться с Ивановым, все более и более активно обещая ему неведомые откровения, а с другой стороны — становится ближайшим наблюдателем, а отчасти и деятелем рождающегося «Мусагета»[1306]. В воспоминаниях Андрея Белого рассказывается о том, как она превращала издательство в экзотерический круг эзотерического братства, во главе которого должны стоять Белый и Иванов (или Иванов и Белый), а посредником между ними и «иными учителями» должна была стать она сама. Однако этот «мистический треугольник» просуществовал недолго: к весне 1910 года Белый вообще перестает верить в «сказки Минцловой», да и отношения Иванова с нею значительно ослабевают.

Видимо, в этот момент (самый конец 1909 и начало 1910 года) в сознании как Белого, так и Иванова на передний план выходят литературные проблемы, где Минцлова была им плохим помощником. Иванов руководит созданным осенью Обществом ревнителей художественного слова, в который формализовалась Академия Стиха, и обдумывает обобщающую работу, способную создать глобальную концепцию символизма, отталкивающуюся, конечно, от великих источников, но ориентированную на современное состояние русского его извода.

Белый же работает над статьями, составившими книгу «Символизм» (вышла в конце апреля 1910[1307]), и собирает книгу «Луг зеленый» (вышла в конце июля 1910), что также обращает его к теоретическим проблемам как символизма, так и литературы вообще. А в апреле 1910 г. он открывает «ритмический кружок», в котором принимают участие преимущественно молодые поэты, где выступает в качестве мэтра. Как кажется, одновременное обращение к глубокому теоретическому осмыслению символизма и к учительской деятельности, основанной на изучении формальных особенностей художественной речи, прежде всего стихотворной, является далеко не случайной и впоследствии откликнется в реальности существования постсимволистских кружков — «Цеха поэтов», возникшего осенью 1911 г., и «Молодого Мусагета», где Б. Пастернак читал первый свой публичный доклад «Символизм и бессмертие» (1912).

Практически на самом рубеже 1909 и 1910 годов, 30 ноября умирает Иннокентий Анненский. Сама по себе эта смерть была не слишком замечена литературной общественностью, но для 1910 года она оказалась важна по крайней мере в двух отношениях. Про выход в свет «Кипарисового ларца» мы уже сказали, но не отметили двух вещей. Первая — статья Вяч. Иванова «О поэзии Иннокентия Анненского», в которой не просто подводятся итоги творчества покойного поэта. Иванов определяет Анненского как одного из принципиальных противников того типа символизма, к которому принадлежит он сам. Названный здесь «ассоциативным», этот тип символизма осмысляется как чисто интеллектуальная забава, создание ребуса и его разгадка читателями, и тем самым низводится до степени низшего искусства. Характерно, что такая характеристика пришла к Иванову из доклада самого же Анненского «Поэтические формы современной чувствительности», где чрезвычайно схожая формула была применена к Брюсову: «Брюсов видит в них <словах. — А. Ч.> ряды загадок. Он ищет шифра. Он хочет создать универсальную колоду карт»[1308], причем карты эти воспринимаются отчасти как крапленые. Известно, что Иванов обиделся на этот доклад Анненского[1309], а теперь еще и отомстил посмертно. Такой жестокий расчет со своим недавним соратником по «Аполлону» был ему, видимо, необходим не только в очевидных теоретических целях, но и для целей весьма практических: ему необходимо было убедить возможных «еретиков», первым среди которых был, вероятно, Гумилев — ученик Анненского, только что одобренный Ивановым.

Второе соображение, связанное со смертью Анненского и появлением в свет «Кипарисового ларца», более или менее известно. В «Записных книжках» Ахматовой находим отчетливое воспоминание: «…я прочла (в брюлловском зале Русского музея) корректуру „Кипарисового ларца“ <…> и что-то поняла в поэзии»[1310]. В. А. Черных очень правдоподобно датирует это событие концом февраля[1311]. В апреле она венчается с Гумилевым, а в середине июня впервые читает стихи на Башне, с чего начинается долгая история выяснения того, как же Иванов отнесся к ее ранним стихам. В свете только что сказанного логично будет предположить, что ахматовское воспоминание: «Вячеслав Иванов, когда я в первый раз прочла стихи в Ак<адемии> стиха, сказал, что я говорю недосказанное Анненским, возвращаю те драгоценно<сти>, кот<орые> он унес с собой»[1312], — на деле вовсе не было похвалой. Понятна и запись о чтениях стихов Иванову: «…Вяч<еслав> очень равнодушно и [иронично] насмешливо [сказал] произнес: „Какой густой романтизм!“ Я тогда до конца не поняла его иронии. <…> О том, как он tête à tête плакал над стихами, потом выводил в „салон“ и там ругал довольно едко, я так давно рассказыва<ю>, что скучно записывать»[1313]. Ахматова относит все это к сфере проявления личных свойств Иванова, тогда как нам представляется, что он таким образом осуществлял свою программу литературного наставничества, так в полной мере и не реализовавшуюся.

Итак, мы в ходе изложения дошли до начала 1910 года, где несомненно главным событием стал доклад Вяч. Иванова, в печатном виде названный «Заветы символизма», и его обсуждения — сперва в московском Обществе свободной эстетики, а затем в течение трех заседаний в петербургском Обществе ревнителей художественного слова. Напомним довольно известный факт: акмеистический манифест Гумилева, статья «Наследие символизма и акмеизм», так называлась в тексте журнала[1314], но в оглавлении значилось: «Заветы символизма и акмеизм»[1315]. Довольно очевидно, хотя систематически и не разобрано, что в своей критике символизма Гумилев опирался прежде всего на «Заветы символизма», которые он слушал еще в виде доклада и даже выступал в обсуждении. И не случайно Ахматова в заметке «Коротко о себе» (очень коротко!) писала: «В 1910 году явно обозначился кризис символизма, и начинающие поэты уже не примыкали к этому течению. Одни шли в футуризм, другие — в акмеизм»[1316]. И в другом месте, в воспоминаниях о Модильяни:

«А далеко на севере»… в России умерли Лев Толстой, Врубель, Вера Комиссаржевская, символисты объявили себя в состоянии кризиса, и Александр Блок пророчествовал:

Вряд ли это случайно. Очень похоже, что она здесь опирается на предисловие Блока к «Возмездию»: «1910 год — это смерть Коммиссаржевской, смерть Врубеля и смерть Толстого. <…> Далее, 1910 год — это кризис символизма, о котором тогда очень много писали и говорили, как в лагере символистов, так и в противоположном. В этом году явственно дали о себе знать направления, которые встали во враждебную позицию и к символизму, и друг к другу: акмеизм, эгофутуризм и первые начатки футуризма»[1318]. При этом Ахматова, конечно, не могла не заметить блоковской ошибки, поскольку уж она-то хорошо знала, что «в десятом году Гумилев был еще правоверным символистом»[1319] и никакого акмеизма еще в помине не было. Стало быть, солидаризуясь с Блоком в остальном, она подтверждает неслучайность его выбора ключевых событий года.

Мы обратимся к одному из них — к произнесенному Ивановым докладу. К сожалению, мы не обладаем именно этой, устной версией[1320], но зато у нас есть возможность проследить, как менялся его текст на пути к журнальной редакции (интересующий нас фрагмент здесь полностью совпадает и с текстом, помещенным в сборнике «Борозды и межи»). Напомним, что Иванов говорит: «…обобщающее изучение легко различает два последовательных момента, характеристика которых позволяет взаимно противоположить их, как тезу и антитезу, и постулировать третий, синтетический момент <…> Пафос первого момента составляло внезапно раскрывшееся художнику познание, что не тесен, плосок и скуден, не вымерен и не исчислен мир, что много в нем, о чем вчерашним мудрецам и не снилось, что есть ходы и прорывы в его тайну из лабиринта души человеческой, только бы — первым глашатаям казалось, будто все этим сказано! — научился человек дерзать и „быть как солнце“, забыв внушенное ему различие между дозволенным и недозволенным, — что мир волшебен и человек свободен». На смену этому приходит «религиозно-нравственное испытание „антитезы“», заключающееся в том, что, с одной стороны, «символизм не хотел и не мог быть „только искусством“», а в наибольшей степени это выразилось в идеях мистического анархизма и в религиозном действии Мережковского и Александра Добролюбова.

Здесь Иванов ставит вопрос: «Что же предстояло тем, которые остались художниками?» — и так на него отвечает (цитируем нижний слой автографа): «Легче и посильнее было выйти из заклятого круга „антитезы“ отречением от навыка заоблачных полетов — капитуляцией перед наличною „данностью“. Этот процесс закономерно приводит к натурализму, который, на границах романтизма, обычно окрашивается бытоописательным <так!> юмором, а в области собственно „поэзии“ — к „прекрасной ясности“ шлифовального и ювелирного мастерства, с любовью возводящего „в перл создания“ все, что ни есть „красивого“ в этом, по всей вероятности, литературнейшем из всех столь подозрительных на вид миров. Названное ремесло обещает у нас приятный расцвет; и столь живое в эти дни изучение формального поэтического канона, несомненно, послужит ему на пользу»[1321]. В окончательном варианте ушли слова о «прекрасной ясности» и о «столь подозрительных на вид» мирах, зато были вписаны слова, ослабляющие жесткость заключения о «заоблачных полетах» и натурализме. К тому же был добавлен специальный осудительный параграф о «парнассизме», который должен быть снять остроту атаки на «прекрасную ясность».

Тем самым в окончательном, печатном варианте Иванов снижает явно прозвучавший в его словах пафос обличения бесплодных порываний от земли, явственно проявляющегося в современной литературе натурализма (с которым в крайних вариантах Иванов был знаком еще с осени 1905 года, когда на «Башне» читался знаменитый впоследствии рассказ Анатолия Каменского «Четыре») — и прямо названной по имени «прекрасной ясности».

Это последнее словосочетание цитирует название известной статьи М. Кузмина, которая появилась в первом за 1910 г. номере «Аполлона», статьи, во многом внушенной самим Ивановым[1322]. Таким образом Иванов довольно очевидно (по крайней мере, для узкого круга посвященных) сам же и конструировал не существующую в сегодняшней поэтической реальности символизма тенденцию, закрепленную в опубликованной декларации. Не существующую — поскольку статья Кузмина была специально посвящена прозе и только прозе, название союза писателей-кларистов было подброшено самим Ивановым и к реальности не имело никакого отношения, а утверждением «формального поэтического канона» занимался отнюдь не Кузмин, а тот же Иванов в Академии Стиха.

Далее в развитие действия вмешиваются уже не только литературные силы, но и личные. В мае происходит эпистолярная дискуссия между Эллисом и Вяч. Ивановым, в которой первый обвиняет корреспондента буквально в смертных грехах: «То, что Вы написали о Гумилеве <…>, я посовестился бы написать о Р. Вагнере. <…> Нельзя, по-моему, быть литератором и рыцарем Христа», и далее: «…когда все дело в великой и беспощадной борьбе за рыцарство, когда Вы термины последнего применяете к Гумилеву, к<ото>рый Венеру смешивает с Мадонной, я заявляю, что Вы — неблагородны до конца. <…> Нельзя игриво шутить священными и последними вещами, а весь Вы — только игра»[1323]. Трудно, однако, отделаться от впечатления, что Эллис этой ссорой отводил от себя скандал, который должен был разыграться, когда вышла его книга «Русские символисты» (напомним, в июле). Она была посвящена трем поэтам: Бальмонту, Брюсову и Белому, а Иванов, который имел немало оснований считать себя нисколько им не уступающим, был обойден практически полностью. Мало того, он должен был бы почувствовать себя оскорбленным вдвойне, если бы своевременно прочитал начало книги, где явно делаются отсылки к его идеям (осмысляемым как фиксирующие наступивший кризис символизма, о чем сам Иванов не говорил), и ее заключение, где Эллис почти повторяет слова из своих писем о лике Мадонны и о необходимости рыцарственного служения ему — в чем, повторимся, он решительно отказывал Иванову. Эксплуатируя ивановскую же логику и терминологию, Эллис фактически выбрасывает его за пределы сколько-нибудь значительных поэтов и мыслителей, связанных с русским символизмом.

В августе М. Кузмин, живший в то время на Башне Иванова, пишет рассказ «Высокое искусство», где очевидным образом настаивает на том, что прокламируемое Ивановым большое искусство нежизнеспособно для тех, кто идет по пути, который мог бы быть предопределен «кларизмом». Действительно, Иванов пишет: «В терминах эстетики, связь свободного соподчинения значит: „большой стиль“. Родовые, наследственные формы „большого стиля“ в поэзии — эпопея, трагедия, мистерия: три формы одной трагической сущности. Если символическая трагедия окажется возможной, это будет значить, что „антитеза“ преодолена: эпопея — отрицательное утверждение личности, чрез отречение от личного, и положительное — соборного начала; трагедия — ее воскресение. Трагедия всегда реализм, всегда миф. Мистерия — упразднение символа, как подобия, и мифа, как отраженного, увенчание и торжество чрез прохождение вратами смерти; мистерия — победа над смертью, положительное утверждение личности, ее действия; восстановление символа, как воплощенной реальности, и мифа, как осуществленного „Fiat“ — „Да будет!..“»[1324].

Герой рассказа Кузмина, изменяя своему дарованию, начинает писать нечто в духе «высокого искусства», т. е. собирается реализовать программу, заданную Ивановым как высший и заключительный пункт развития русского символизма. Оборачивается это полной неудачей и в результате — самоубийством (конечно, речь идет только о грубой схеме, сам рассказ сложнее). Таким образом Кузмин, как нам кажется, с полной определенностью отрекается от возможности использовать его искусство как оправдание «реалистического символизма».

О других откликах на прошедшую дискуссию уже написано немало, потому мы не будем о них специально говорить. Однако остается вопрос: почему сам Иванов не пожелал отстаивать свою позицию, как намеревался, о чем писал Брюсову в декабре? Судя по всему, причин здесь может быть несколько, но из возможных назовем две. Первая относится к личной жизни Иванова: во время летнего пребывания во Флоренции и Риме, в тех самых городах и буквально на тех же самых местах, где происходило в 1894–1895 гг. его сближение с Лидией Шварсалон, вскоре ставшей его второй женой, он обретал свою третью супругу — «Ее дочь», завещанную ему матерью. С августа по ноябрь он был в отъезде, поглощенный как научными разысканиям и в Немецком Археологическом институте, так и собственными интимными переживаниями.

Второе предположение относится к числу чисто гипотетических, однако же не вовсе невероятных. Уже достаточно давно и хорошо известно, что в Италии Иванов должен был встретиться с А. Р. Минцловой, которая, в свою очередь, обещала ввести его в круг неких неведомых наставников, обитающих неподалеку от Ассизи. Еще в ноябре 1909 г. она писала:

И в конце июля по старому стилю, 11 августа по новому, она писала ему из Судака в Рим:

Прямого ответа на то, кто эти «Они», в ее письмах нет, но вполне очевидно, что это кто-то вроде «великих посвященных», если воспользоваться названием популярной и хорошо знакомой Иванову книги Э. Шюре.

В Италию, как мы уже имели возможность сказать, Минцлова не приехала, и даже, если допустить, что все-таки приехала, то с Ивановым не встретилась. И ему скорее всего было не до нее, и Вера Константиновна вряд ли была готова его отпустить под власть той, кого с давних пор не любила. Таким образом, оккультная миссия Иванова оказалась невыполненной, а ее провал должен был заставить его внести коррективы в план, зашифрованный в «Заветах символизма».

Следующая его статья о символизме появилась лишь в 1912 году и была озаглавлена гораздо скромнее: «Мысли о символизме».

В декабре 2009 г. в одном из букинистических магазинов Петербурга автор этих строк встретил книгу, которая сразу же показалась интересной. Как чаще всего бывает, интерес этот оказался почти подсознательным, однако со временем выяснилось, что подсознание отреагировало верно.

Книговедческое описание с максимальной точностью воспроизведения особенностей экземпляра должно выглядеть так: «Лествица», поэма в VII главах, А. Л. Миропольского. «Ко всем, кто ищет» — как предисловие Валерия Брюсова. Москва MCMIII. Книгоиздательство «Скорпион». 80 с. Экземпляр хорошей сохранности, но без обложек, в любительском ситцевом переплете. Перед авантитулом (на котором значится просто «Лествица») частично вплетена, частично вложена разрезанная на две части бандероль. На вплетенной части красной краской напечатано то же название: «Лествица», фоном для которого служит зодиакальный знак Скорпиона; на вложенной части значится: «Печатано 199 номерованных экземпляров. №» — и синим карандашом: 70[1365].

На титульном листе помета чернилами: «15 февраля 1903 г. Одесса». В тексте брюсовского предисловия — карандашные пометы: отчеркивания по полям и в тексте и знаки NB (на с. 8–9 и 12). На странице (23) с посвящением:

карандашная запись: «Осиновый кол в могилу Коневского». Далее в тексте (также карандашом) отчеркнут (с пометой NB) эпиграф из Кюхельбекера в посвятительном стихотворении «Ивану Коневскому» Брюсова (с. 25), во втором стихе самой поэмы («Надвигались ратью летучей») стык первого и второго слова подчеркнут и помечено: «сочетание неудобное!»; на с. 30 исправлена опечатка («крововая надпись»), подчеркивание с пометой NB — в последнем стихе на с. 49 («А мир бестелесный, нам, странник, не нужен»). В приложенных к книге списках изданий Миропольского-Березина и «Скорпиона» карандашными крестиками отмечены те, которые, видимо, имелись в библиотеке автора помет.

Почему появилось практически бессознательное ощущение ценности книги? Если начинать рефлектировать по этому поводу, то здесь следовало бы, видимо, сказать о том, что пометы обличают не только современника, но и современника посвященного. Он знает имя Коневского, помечает те книги «Скорпиона», которые у него имеются, фиксирует дату обретения поэмы Миропольского. Стало быть, его суждения приобретают статус не реакции профана, случайно столкнувшегося с достаточно эзотерическим трудом малоизвестного писателя, а отклика хотя бы в какой-то степени посвященного. И тут возникает вопрос — в какой именно степени? Помета о «сдвиге» (если пользоваться терминологией А. Крученых), пожалуй, не говорит ничего. А вот о Коневском — говорит. Вольно или невольно автор пометы уподобляет Коневского упырю, который теперь, после поэмы Миропольского, уже не сможет воскреснуть. Логика довольно прихотливая, но тем не менее очевидная. Остается только подумать, кто же в Одессе 1903 года мог подобным образом реагировать на новую книгу книгоиздательства «Скорпион».

Если бы речь шла об Одессе 1914–1916 годов, то вариантов было бы достаточно много. Поэтическая молодежь того времени старалась быть в курсе всего, что происходило в русской поэзии, чтобы самим не отставать от века. А десятилетием ранее? Изо всех пришедших в голову имен наиболее вероятным показалось имя пушкиниста Николая Осиповича Лернера (1877–1934). Он жил в Одессе, был одним из немногих в то время обитавших там людей, которым новейшая русская литература могла казаться любопытной, явно обладал разнообразными историко-литературными интересами, а стало быть, мог историзировать и современность… Особенно любопытным выглядит в этом отношении подчеркивание эпиграфа из В. К. Кюхельбекера, товарища Пушкина по Лицею. Конечно, на месте, без проверки удостовериться в верности догадки было невозможно, но вероятность была вполне значительной, чтобы рискнуть заплатить немалую цену.

Сразу скажем, что первоначальная догадка получила полное подтверждение. Сохранилась переписка Лернера с В. Я. Брюсовым за довольно долгий промежуток времени, и именно в ней удалось отыскать подтверждение многим предположениям.

12 ноября 1902 г. Лернер писал своему уже достаточно близкому эпистолярному знакомому (им много лет не удавалось увидаться, и не очень понятно, встретились ли они в конце концов лично; кажется, лишь единожды): «Не откажите в услуге: пришлите мне, с налож<енным> платеж<ом>, „Лествицу“ Миропольского и вышедшие томы Пушк<ина>, в нов<ом> изд<ании> Ефремова»[1367]. На открытке, отправленной 5 декабря, он повторял просьбу, уже в несколько более ультимативном тоне: «Отчего не высылаете мне „Лествицы“?»[1368] Около 18 декабря (таков почтовый штемпель, а точной даты нет: как бывало нередко в его практике, письмо помечено только: «1902») Брюсов отвечал ему: «„Лествицы“ в моем распоряжении нет, и вообще у Скорпиона, ибо было издано 190 экз. и в первую неделю они разошлись сполна»[1369]. И, наконец, последние сомнения уничтожает письмо Лернера от 1 февраля 1903 г.: «Прочитал „Лествицу“. Удивляюсь — простите — как Вы, любящий † Коневского, написавший такие прекрасные стихи к его „тихому праху“, могли допустить, чтобы г. Миропольский вколотил в его могилу свой осиновый кол, — и не только этому не помешали, а еще и помогли, поддали жару. Не гневайтесь на меня, но Вам г. Березин не товарищ, и Вы должны были оставить его с его „Одиноким трудом“. Белинский был недоволен, когда П<ушкин> дал свое имя „Вастоле“. Вы тоже обязаны (noblesse oblige) дорожить своим именем и не имеете права давать его всякой белиберде, лезущей под Ваш флаг. Простите: не мог Вам этого не сказать. Dixi et animam meam levavi!»[1370]. На письмо это Брюсов не откликался: с одной стороны, он был весьма занят делами журнала «Новый путь» и подолгу пребывал в Петербурге; с другой стороны, обвинения Лернера он должен был отчасти принять и на свой счет, поскольку принимал деятельное участие не только в издании поэмы, но и в создании ее окончательного текста[1371].

Внимательный читатель, однако, заметит, что есть некоторое противоречие в датах: Лернер пишет Брюсову уже 1 февраля (и, стало быть, книгу он получил незадолго до того: он имел обыкновение читать книги сразу и высказываться немедленно), а владельческая запись датирована 15 февраля. Ясность в этот туман вносит письмо Лернера к К. И. Чуковскому от 5 января из Кишинева:

Итак, Лернер писал Брюсову, уже составив свое мнение по экземпляру К. И. Чуковского. Не исключено, что и тот экземпляр, который оказался в наших руках, был куплен для Лернера не Брюсовым в Москве, а в Одессе Чуковским, которого он специально просил в том же письме: «…купите и пришлите мне экз<емпля>р „Лествицы“. (Не знаю, сколько она стоит, деньги я Вам верну)». Возможно даже и то, что Чуковский, прочитав поэму Миропольского и не вдохновившись ею, отдал приятелю ту же самую книгу, что в его руках уже была. Это уже не так важно.

После этого тема кажется как будто бы исчерпанной: больше «Лествица» в переписке ни с Чуковским, ни с Брюсовым не упоминается. Однако эпистолярный диалог явно выходит за пределы одной темы. Лернер отзывается не только о «Лествице», но и о других книгах, которые получает от Брюсова, а получает среди них почти все скорпионовские и почти все издания самого Брюсова. Кое-что он рецензирует, а в письмах откликается еще на многое. Мы не станем здесь делать полного обзора этой тематической линии уже опубликованной нами переписки Лернера с Брюсовым, а сосредоточимся на том, что имеет непосредственное отношение к приведенным записям.

18 марта 1902 г. Лернер просил Брюсова: «Я обещал старшинам здешнего университетского клуба прочесть недели через три публичную лекцию „О русских символистах“. А т. к. в Кишиневе книг не достанешь, то я и прошу Вас, зная Вашу всегдашнюю любезность, прислать мне следующие книги:

1) Книга Раздумий. СПб. 1899

2) А. Березин. Одинокий труд. М., 1899

3) Еще что-нибудь, что признаете нужным.

„Скорпион“ пусть за это уменьшит число выговоренных мною экземпляров моей книги. Не стал бы я Вас беспокоить, если бы имел хоть малейшую возможность добыть эти книжки помимо Вас»[1373]. И 26 марта Брюсов отвечает ему: «Дорогой друг Николай Осипович! Ни „Русских Символистов“, ни „Книги Раздумий“ — я не могу достать. Первые — распроданы окончательно, а вторая лежит где-то на складе (ее издавал Бальмонт) и ни в магазинах, ни у меня ее нет. „О<динокий> Т<руд>“ посылаю. Но Вы не сетуйте. Все эти три книги достаточно плохи и о новой поэзии дают слишком мало понятия. Чтобы оценить ее (т. е. новую поэзию) надо читать французов, немцев, англичан — особенно самых новых — Верхарна, Гриффина, Ренье, Демэля, Рильке. Стоит ли говорить о разных детских попытках — в буквальном и переносном смысле; ибо когда я участвовал в „Рус<ских> Символистах“, мне не было и двадцати лет»[1374]. Лекцию Лернер прочитал, на основании прочитанного написал некий текст (сперва речь шла о статье, которую он готовился напечатать отдельной брошюрой, потом даже о небольшой книжке, — ничто никогда не вышло)[1375], но обсуждение проблем символизма этим не началось и не закончилось.

Самого Брюсова Лернер постоянно хвалил, называл в числе своих самых любимых поэтов, читал его стихи знакомым (в том числе в конце 1902 года совсем еще юному Чуковскому, которого рекомендовал вниманию Брюсова), в том числе и девицам, удостаиваясь за это упреков от их матерей. Кстати приведем один фрагмент из письма к Брюсову, свидетельствующий о том, что инскрипты понимались Лернером как вполне актуальное средство полемики. Получив «Urbi et Orbi», он написал Брюсову 28 октября 1903:

Совершенно понятно, что если «маленькая приятельница» и существовала, то стишки все равно написал сам Лернер. Но существенна форма их представления: критическое суждение в форме реальной маргиналии.

Вместе с тем, превознося самого Брюсова и его сочинения, Лернер зачастую с едкой иронией, ему вообще присущей, писал о других поэтах-символистах. И первое же такое суждение было о Коневском, что вызвало достаточно жесткую полемику. Получив от Брюсова «Северные цветы на 1901 год» Лернер написал ему: «Мне чрезвычайно нравится Ваша умная, острая и веселая затея: морочить публику и потешаться над нею. Воображаю, как Вы хохочете, когда какой-нибудь идиот не на шутку хвалит драму m-me Гиппиус или стихи Коневского. Вообразите, что на днях один психопат мне пресерьезно расхваливал… Ваши „альковы“ и „криптомерии“. Я, который знаю Валерия Брюсова, смеялся в душе и думал, что, видно, и впрямь mundus vult decipi.

Кстати: знаете ли, кто был первым русским декадентом (или „символистом“, конечно, не в стиле Тютчева)? — Это бессмертный автор стихов:

(Refrain:) Чепуха, чепуха, это просто враки etc…

Впрочем, это шутки. <…> Когда будете издавать следующий выпуск „Сев<ерных> Цв<етов>“ (которые, что бы ни говорило Ваше предисловие, ничего не имеют общего с дельвиговским альманахом), не откажите сообщить мне, и я Вас позабавлю какой-нибудь чепуховиной не хуже стихов Анаст. Мирович или Миропольского: — чем я хуже?»[1377].

26 июля (датируем письмо по почтовому штемпелю) Брюсов едва ли не с негодованием отвечал ему: «Меня удивляет, что Вам хочется дешевыми шутками соперничать с „критиком с Бутырской стороны“. Я не буду с Вами спорить о значении и достоинствах современных поэтов; я охотно предоставляю всем иметь их собственные мнения, и нам с Вами для общности дум и чувств было бы совершенно достаточно тех творцов, которых мы равно любим и ценим: Пушкина, Баратынского, Тютчева, Лермонтова, Фета… Но мне хотелось бы, чтобы и мои мнения уважались, и Вам, зная, как мне дорог хотя бы Ив. Коневской, незачем было в письме ко мне глумиться над ним. Скажите о новой поэзии: „Она мне не нужна, я ее не понимаю“, — и я не стану возражать Вам. Но когда Вы объявляете всех молодых поэтов шарлатанами, я обязан вступиться и сказать Вам, что говорить так — легкомысленно»[1378]. 8 августа, получив это письмо, Лернер отвечал: «Стыдно автору таких стихотворений, как „Осенние Цветы“, быть в обществе Ивана Коневского и Анастасии Мирович. Преемство традиции старых „Сев<ерных> Цветов“ Вам не принадлежит: Вы ищете иных путей в искусстве, чем те, которых искала старая поэзия, и дай Вам Бог поближе подойти к истине; но со старой поэзией у Вас общего очень мало»[1379]. Завершая эту эпистолярную полемику, 11 августа (по штемпелю) Брюсов написал Лернеру: «…я был затронут Вашим письмом. Больше я не буду о нем вспоминать, а Вы забудьте мой ответ, и мы будем квиты. Кстати: тот Ив. Коневской, на которого Вы так жестоко нападаете, недавно, на днях, погиб трагически: утонул, купаясь в р. Аа, в Лифляндии. Его настоящая фамилия Ореус; отец его (сообщивший мне это известие) небезызвестный боевой генерал, чьи статьи бывали в „Русс<кой> Старине“. Со смертью моего друга Ореуса-Коневского прекратится, видимо, и их род (в живых только его отец и дядя — люди весьма пожилые)»[1380].

Но смирившись внешне (вероятно, желая получить для издания книгу Лернера, которая впоследствии обретет название «Труды и дни Пушкина»), Брюсов не смирился внутренне. В своем дневнике, вспоминая о начале отношений, он рассказывал: «Переписывался с Н. О. Лернером. Барт<енев> напечатал мою заметку о книге „Пушкинские дни в Одессе“, а не его (не Лернера). Узнав об этом, я написал ему письмо, объясняя, что это произошло без моего ведома. Отсюда возникла переписка. По поводу „Сев<ерных> Цв<етов>“ и стихов Ореуса мы чуть не поссорились. Конечно, мне все равно, что за мысли у этого ловкого еврейчика, но я не мог, не должен был терпеть его отзывов о Коневском и Балтрушайтисе»[1381].

И уже в 1904 году Лернер признал правоту Брюсова, высоко оценив поэзию Коневского, даже написал впоследствии о нем статью, которую тот же Брюсов устроил в готовившуюся «Книгу о русских поэтах последнего десятилетия». Впрочем, этот сюжет уже обстоятельно изложен в печати[1382].

Последнее, что необходимо, — высказать некоторые догадки о судьбе экземпляра. В последние годы жизни Лернер, а после его смерти вдова интенсивно переписывались с директором Литературного музея В. Д. Бонч-Бруевичем. Из этой корреспонденции становится ясно, что плохо себя чувствовавший и находившийся в тяжелом материальном положении[1383] Лернер продавал в музей не только собранные им рукописи и рисунки разных лиц, но и некоторые книги. Между ним и Бонч-Бруевичем существовала договоренность, что до его смерти вся пушкиниана остается в его распоряжении, после чего должна быть продана в музей[1384]. В то же время книги, не относившиеся к его основной специальности, он продавал или был готов продать. Так, любопытно свидетельство в письме от 10 апреля 1934: «Нашел у себя редкую книгу, которая вполне уместна в Музее Критики, если там ее еще нет: „Русские критики“ А. Л. Волынского, Спб., 1896, прекрасной сохранности, экземпляр в переплете, с автографом Волынского. Книга очень редка. Он сам мне рассказал ее печальную историю. Она долго лежала невыкупленная в типографии, откуда он брал отдельные экземпляры, платя за них поштучно (обычная в те времена писательская судьба); в типографии случился пожар, и почти весь завод погиб частью от огня, частью от воды при тушении»[1385].

Какое-то время после его смерти библиотека оставалась у наследников[1386] и не разрознивалась. В изданиях Российской национальной библиотеки неоднократно упоминается о том, что книжное собрание Лернера поступило в это государственное хранилище в годы блокады[1387]. С выразительной подробностью описано это в работе о выдающемся библиографе Ю. А. Меженко: «Он передал Библиотеке в мае 1942 года ценнейшее собрание пушкиноведа Н. О. Лернера. С Васильевского острова в Публичную библиотеку несколькими рейсами на специально выделенной горкомом партии трехтонке было перевезено 20 тысяч книг»[1388]. И время от времени мы читаем более или менее подробные сообщения, такого типа: «Сотрудники сектора книговедения принимают участие в изучении редких книг из фондов РНБ. Проводится работа по выявлению экземпляров, ранее входивших в состав личных библиотечных собраний государственных, политических деятелей, а также представителей науки и культуры России, а также — работа по выявлению и описанию книг с дарственными надписями. В значительной мере реконструированы личные книжные собрания П. Н. Милюкова, Д. И. Выгодского и семьи Радловых. В рамках данного проекта ведется работа по составлению каталога библиотеки Н. О. Лернера. Начата работа по выявлению книг из библиотеки Ю. Тынянова и описанию библиотеки М. Н. Слонимского»[1389]. Или: «Например, в библиотеке хранится основная часть книжного собрания известного пушкиниста Н. О. Лернера. Страницы его книг испещрены полемическими замечаниями владельца, дополнениями, исправлениями и библиографическими справками, которые могут стать самостоятельным предметом исследования»[1390]. Ведется работа по описанию инскриптов из этой библиотеки[1391].

Однако тем не менее книга из собрания каким-то образом ушла. Вряд ли она была продана в предвоенные годы: по тем временам подлинная ценность ее была неизвестна и задорого продать ее было вряд ли возможно. А сам Лернер понимал, что на деле книга редка (вспомним рассказ Брюсова в письме к нему). Так что, видимо, судьбу книги следует списать на случайность или на злонамеренность какого-то «зачитывателя». Отметим, что довольно легко возникающее предположение о том, что «Лествица» прежде была в коллекции А. К. Тарасенкова (что связано с ситцевым переплетом, характерным для собрания Тарасенкова), опровергается прежде всего отсутствием штемпеля и владельческой надписи «Ан. Тарасенков», а во вторую очередь — той пометой, которую мы полагаем принадлежащей переплетчику: собиратель переплетал сам.

И, наконец, в заключение: в течение года после покупки этой книги Ланга-Миропольского автору статьи совсем незадорого удалось купить и две остальные его книги — «Одинокий труд» (М., 1899; под псевд. Александр Березин) в магазине «Вишневый сад» на Трубной улице в Москве, и «Ведьма. Лествица» (М.: Гриф, 1905) — на аукционе М. Я. Чапкиной[1392].

Личность Александра Александровича Смирнова (1883–1962) в последнее время несколько неожиданно привлекла внимание разных исследователей. Общую характеристику его жизни и научной деятельности дали Б. С. Каганович и М. Ю. Эдельштейн[1393], ряд статей был посвящен отдельным аспектам его жизни и творчества[1394], вместе с тем появилось несколько публикаций его эпистолярного наследия[1395]. Все они вкупе обрисовывают чрезвычайно выразительный и многогранный облик человека, воспитанного и выросшего в культуре начала ХХ века, прошедшего через испытания гражданской войны в Крыму и в Харькове, а затем вынужденного приспосабливаться к реалиям советского времени. Он начинал как поэт и прозаик символистского лагеря[1396], потом стал известен как кельтолог и романист, стал приват-доцентом, а впоследствии доцентом и профессором Петербургского / Ленинградского университета, преподавал в Институте истории искусств, служил в Пушкинском Доме, много переводил и писал различных предисловий для издательства «Academia», со временем стал крупным специалистом по Шекспиру, был известным шахматистом и теоретиком шахмат, любопытны его искусствоведческие занятия. Но вместе с тем он был (особенно до начала советской идеологической экспансии) человеком, склонным к неожиданным жизнетворческим построениям. Это могло быть завивавшееся вокруг него невинное зубоскальство, как в известной пародийной пьесе «Кофейня разбитых сердец», где он выведен с довольно ехидной аттестацией «бывший евнух»[1397], а могли быть и достаточно рискованные эксперименты, о которых мы кое-что узнаем из писем к давней приятельнице Соне Делонэ, а больше — из публикуемых писем.

Они невелики по общему объему, но являются довольно существенным дополнением к корпусу писем к Делонэ. Первые два письма выразительно рисуют те настроения Смирнова в начале его долгого парижского пребывания, о которых он умалчивал, переписываясь со своей корреспонденткой, остальные же хотя бы до некоторой степени восстанавливают картину его жизни осенью 1906 года, когда переписка с Делонэ прервалась.

Вальтер Федорович Нувель (1871–1949) — чиновник Министерства Императорского двора, один из активных участников петербургской культурной жизни конца XIX и начала ХХ в. Он был близок к кружку «Мир искусства», дружил с Бенуа, Сомовым, Дягилевым (с которым близко сотрудничал в эмигрантский период и под конец жизни даже написал книгу воспоминаний о работе с ним), являлся одним из основателей «Вечеров современной музыки» и по-дилетантски сам сочинял музыку, дружил с Мережковскими и был среди первых обсуждавших с ними идею их «церкви», входил в интимный круг знакомств Вяч. Иванова и М. Кузмина. В 1900-е его если не все в артистическом Петербурге любили, то все знали.

Первое упоминание о его интересе к Смирнову находим в письме Гиппиус к самому Нувелю от 20 июня / 3 июля 1904, но сразу же в очень характерном контексте: «Если бы вы читали Антона Крайнего так же внимательно, как Смирнова…»[1398]. Молодой поэт и критик из круга «Нового пути» явно пришелся по душе значительно более старшему человеку. Мы слишком мало знаем об их общении и о тех интересах, которые связывали их между собой, но, как кажется, публикуемые письма рисуют две основные их сферы: с одной стороны, серьезная работа в собственно филологической сфере, где Смирнов проявлял немалое усердие, а с другой — различные «эскапады», в первую очередь сексуальные. Широкая панорама этих двух областей его жизни представлена во вступительной статье Дж. Малмстада к тому писем к Соне Делонэ, здесь же имеет смысл подчеркнуть, что эти интересы были очень во многом вызваны (если не сказать резче — спровоцированы) общением с Нувелем. Не сбрасывая со счетов мнение Б. С. Кагановича: «…во всем этом был сильный элемент позерства, игры и эпатажа, иногда граничивших с инфантилизмом»[1399], — мы все же не считаем возможным элиминировать этот элемент из его многостороннего портрета.

А что касается Нувеля, то его портрет, который рисуется на основании доступных нам материалов (воспоминания А. Н. Бенуа, переписка и дневники Сомова, Кузмина, Вяч. Иванова, письма различных корреспондентов к нему самому), в первую очередь высвечивает интеллектуальную сторону жизни, теснейшим образом соединенную с проповедью переживания искусства как наслаждения не только духовного, но и физического, дарующего человеку легкость всех сопутствующих переживаний. И едва ли не самую точную формулировку этого переживания дает фрагмент из первого же сохранившегося письма Смирнова: «Напряженность полового акта, конечно, превосходит по остроте созерцательное наслаждение искусством, но по количеству энергии второе, м<ожет> б<ыть>, не уступит первому». Очень похоже на то, что здесь перед нами не собственное рассуждение младшего из друзей, а согласительный пассаж, присоединение к точке зрения старшего.