Благодаря современному экономическому росту, который определяется как непрерывный рост дохода на душу населения при увеличении численности населения (Kuznets 1966), уровень благосостояния стал выше и коснулся он большего числа людей на планете, чем можно было себе представить когда-либо до начала этого экономического роста. Более того, он начался не так давно, вероятно, уже в середине XIX и определенно не раньше конца XVII века. Когда современный экономический рост возник среди нескольких народов и современный капитализм начал приобретать свои характерные черты, в этот же момент начала появляться разница в богатстве народов. Капитализм одновременно и формировал структурные изменения, необходимые для поддержания современного экономического роста до настоящего времени, и реагировал на них. Более высокий уровень жизни, которым сопровождался современный экономический рост, стимулировал попытки повторения достижений Великобритании и США, которые первыми достигли успеха. Однако очевидные лишения, которым ранний капитализм подверг существовавшие в то время общества, оттолкнули от него другие общества. Кроме того, связь между капитализмом и современным экономическим ростом на ранних этапах увидеть было сложно. Поэтому начиная со второй половины XIX века распространение как современного экономического роста, так и капитализма происходило рывками и неравномерно.

Даже по мере того, как благотворный эффект современного экономического роста становился все более заметен в ведущих промышленных странах, распространение капитализма в других странах сдерживалось местными социальными, политическими и культурными условиями, как показано во втором томе «Распространение капитализма».

Тем не менее все вместе эти очерки свидетельствуют о том, что капиталистическая система координирования экономической деятельности с помощью сигналов рынка, направляемых всем его участникам, была основной причиной материальных успехов, столь очевидных во всем мире к началу XXI века. Но когда мы определяем капитализм как экономическую систему, которая генерирует современный экономический рост, возникает вопрос, может ли сохраняться продолжающийся рост дохода на душу населения и, следовательно, может ли сохраняться капитализм как экономическая система. Это вопросы, которые рассматриваются в очерках второго тома.

Однако в очерках второго тома не рассматривается вопрос: «Почему капитализму и современному экономическому росту потребовалось так много времени для того, чтобы начаться?». На этот вопрос стараются ответить очерки первого тома, «Подъем капитализма». Их ответ в основном заключается в том, что было трудно, очень трудно, скоординировать различные факторы, необходимые для строительства и поддержки постоянных поселений, хотя такие усилия обычно повышали доход на душу населения (что экономисты называют «интенсивным экономическим ростом»). Кроме того, было еще труднее в течение длительного времени поддерживать координацию в условиях происходивших одно за другим потрясений, возникавших по естественным причинам в результате как внешних событий, так и внутренних конфликтов. Отчего бы проблемы ни возникали — будучи вызваны природными катастрофами, эпидемиями, военными поражениями или неудачами правителей — они имели общую черту: потерю результатов достигнутого ранее прогресса без закладывания фундамента для последующего восстановления. Поэтому красной нитью через очерки первого тома проходит стремление определить, какие черты современного капитализма присутствовали в каждое время и в каждом месте и, далее, почему различные предшественники капитализма не перенесли отката назад, а впоследствии продолжили рост и населения, и дохода на душу населения с предыдущих уровней.

Какие черты современного капитализма наиболее заметны и как эти черты проявлялись в прежние времена? В научной литературе фигурируют разнообразные понятия — аграрный капитализм, промышленный капитализм, финансовый капитализм, монополистический капитализм, государственный капитализм, кланово-кумовской капитализм и даже креативный капитализм. Какая бы конкретная разновидность капитализма ни определялась этими терминами, их коннотации почти всегда негативны. Это происходит потому, что слово «капитализм» было изобретено и затем использовалось критиками капитализма во времена первой глобальной экономики, которая явственно возвысилась после 1848 года, и распространения капитализма по всему миру до 1914 года. Однако в условиях возрождения глобальной экономики в начале XXI века ученые соглашаются с тем, что может быть много разновидностей капитализма и что в каждой из них есть относительные преимущества (Hall and Soskice 2001).

Четыре элемента, однако, являются общими для каждой разновидности капитализма, какими бы ни были ее характерные черты:

1. права частной собственности;

2. договоры, исполнение которых обеспечивается третьими сторонами;

3. рынки с чуткими ценами; и

4. оказывающее поддержку правительство.

Михаэль Юрса (глава 2) представляет основанные на археологических источниках новые толкования экономического опыта древних экономик, опираясь на обширный анализ свидетельств о Вавилоне. В своей предыдущей работе (Jursa 2010) он сделал вывод о том, что Вавилон в VI веке до н. э. достиг более высоких уровней процветания, чем в более ранние периоды своей истории.

Одним словом, то, что стало западным капитализмом, описанным в последующих главах, в своих основных чертах проявилось и было отражено в исторических документах задолго до возникновения греческих городов-государств или Римской империи. Тем не менее человеческая жизнь была ненадежна, многие оставались больными и голодными и даже представители элит могли быть произвольно подвергнуты смерти, их имущество — конфискации, а работников заставляли трудиться, не обеспечивая пищей и одеждой. Более того, обширные строительные проекты, осуществлявшиеся царскими властями, видимо, в основном финансировались за счет военной добычи, собранной во время постоянных набегов на окружающие территории, в особенности финикийские. Едва ли это было основой стабильного экономического роста и в еще меньшей степени внедряло в общество капиталистический образ мысли.

Экономическое процветание Вавилона сохранилось и в период господства Персии. Затем, в 331 году до н. э., оно было прервано завоеванием Александра Македонского и последующим делением бывшей империи на отдельные сатрапии. Тем не менее вплоть до возникновения ислама основные элементы экономического успеха Вавилона — ирригация полей с зерновыми культурами и рощи финиковых пальм в сочетании с отарами овец и стадами крупного рогатого скота, обеспечивавшие высокую продуктивность сельского хозяйства, — поддерживали высокие стандарты жизни в городах, созданных между двумя реками Месопотамии и вдоль них (Памук, глава 8).

Меж тем начали разрастаться греческие города-государства, доминировавшие в восточном Средиземноморье с 1000 года до н. э. и до подъема Римской империи. В процессе зарождения идеи республиканского правления и закладки интеллектуального фундамента западной философии они также смогли сочетать возраставшую плотность населения с ростом дохода на душу населения. Последние открытия современных археологов демонстрируют, что в Древней Греции наблюдался значительный интенсивный экономический рост, основанный на технических новшествах, разделении труда, обширной торговле и радикальных улучшениях в финансовой и договорной сферах, происходивший на фоне благоприятных институциональных рамок, как показано Аленом Брессоном в главе 3. Однако римские легионы произвели еще одну военную революцию, образовав постоянную профессиональную армию вместо наемных пехотных частей, которые предпочитали разрозненные греческие города-государства, сочетавшие легионы с поддержкой военным флотом в той форме, которая была хорошо отработана Афинами на пике их классической славы (Hale 2009). Распространяя греческие принципы в финансах, праве и исполнении договоров до самых дальних уголков растущей империи, римляне довели греческие прецеденты до еще более активного роста населения и уровня жизни. Как показал Виллем Йонгман в главе 4, в Западной империи и население, и доход на душу населения во II веке уменьшила Антонинова чума, а в Восточной империи прогресс остановила Юстинианова чума VII века.

Легендарный Шелковый путь, который веками пересекали ищущие выгоды торговцы, демонстрировал, что даже народы, ограниченные внутренним пространством Евразии, могли заниматься дальней торговлей и создавать независимые технические новшества. Более всего известны согдийские торговцы, благодаря которым европейцы задолго до Марко Поло узнали о существовании Шелкового пути и о невероятном богатстве хана Хубилая в XIII веке. И здесь современные археологи нашли удивительные свидетельства процветания, сконцентрированного на торговых рынках Самарканда и Бухары, которые не только продолжительное время соединяли различные китайские государства с Черным морем и восточным Средиземноморьем, но и продлевали торговые пути на юг в Индию и на север до самой Балтики. Вся эта торговля, однако, велась под надзором воевавших друг с другом правителей, от чьей благожелательности зависела судьба разных торговцев, что, как показал Этьен де ла Весьер в главе 5, не являлось благоприятным фоном для подъема капитализма.

Все эти ранние эксперименты сочетания интенсивного экономического роста с экстенсивными торговыми связями в пределах Евразии и расширявшимися до Северной Африки, временами внезапно прекращались, но самым общим и глубоко проникающим был удар, нанесенный в середине XIV века «черной смертью». В то время вся Евразия и большая часть Северной Африки были активно вовлечены в дальнюю торговлю, и это стало причиной столь быстрого и полного распространения бубонной чумы по всему континенту (Abu-Lughod 1989). В главах с 6 по 8 рассказывается о великих цивилизациях, участвовавших в евразийской торговле до «черной смерти» и затем по-разному реагировавших на разрушение торговли и гибель населения до наступления Нового времени.

Императорский Китай в то время занял ведущую позицию самой развитой и густонаселенной страны в мире. Рой Бин Вонг в главе 6 прослеживает сложность политического и экономического устройства Китая в условиях последовательных эпидемий чумы, голода и варварских нашествий, усугубленных морскими варварами, от их первоначального контакта до восстания тайпинов, длившегося с 1850 до 1864 год. Вместо того чтобы рассматривать длинный путь истории Китая как абсолютный восточный деспотизм, основанный на контроле и поддержании крупномасштабных ирригационных систем, он находит, что масштаб империи накладывал ограничения на командные возможности центрального правительства и оно было вынуждено договариваться со своими подданными, особенно с местными элитами, для создания желательных для них условий. Это означало поддержку рынков земли, труда, товаров первой необходимости и предметов роскоши, а также институциональные установления, которые развивались в течение длительного времени и доказали свою жизнеспособность на протяжении последовательной смены династий. Проблема ограниченности ресурсов, с которой столкнулось общество, имевшее по европейским стандартам высокую плотность населения, была сложна, однако нашла свое решение, в мягкости налогообложения при отсутствии долгосрочных займов центрального правительства и частных корпораций, в противоположность европейскому стилю капитализма.

Тиртханкар Рой в главе 7 исследует индийский субконтинент, где различные военные государства стремились установить и устанавливали господство во внутренних районах страны, а ряд торговых портов пытались извлечь выгоду из торговых связей как с остальной Азией, так и с соперничающими империями на западе, пока динамичная деятельность Английской Ост-Индской компании не подчинила себе и конкурирующих военных вождей и морских торговцев. Коммерческие центры все больше ориентировались на запросы европейских рынков, но за счет традиционной промышленности, особенно изделий из хлопка. Индийский хлопковый текстиль стал первой жертвой деиндустриализации, которая столь широко охватила мир в XIX веке. Военные вожди в глубине страны отступили на свои первоначальные территории, где они могли сохранить приносящие ренту привилегии. Разрушительные экономические последствия политического правления ищущих выгоду корпораций, которые Адам Смит высмеивал на примере правления Голландской Ост-Индской компании на Островах пряностей и на Индонезийском архипелаге в XVIII веке, стали еще более очевидными во времена правления Английской Ост-Индской компании в Индии XIX века.

Шевкет Памук в главе 8 прослеживает поучительную историю возникшей после «черной смерти» Османской империи и сопровождавшей ее экономической практики от самых истоков в возникновении ислама в VII веке. Хотя Средний Восток претерпел значительные институциональные изменения в века, предшествовавшие «черной смерти», а также и после, элита независимых торговых городов не играла такой важной роли, как в Западной Европе (и ранее в финикийских и греческих городах-государствах). Города часто находились под управлением центральных властей и их приоритеты определяли экономическую реакцию местных ремесленников и торговцев. И не география, которая была вполне благоприятна для торгового взаимодействия, и не религия, которая оказалась вполне приспосабливаемой под воздействием экономических факторов, а заинтересованность центральных властей в установлении стабильных иерархий ограничила реакцию Османской империи на проблемы, возникшие в XIX веке в результате экономического подъема западноевропейских стран.

Карл Гуннар Перссон в главе 9 анализирует, как конкурировавшие государства, образовавшиеся из остатков Западной Римской империи, пытались отстоять свою независимость от захватчиков-грабителей, какого бы происхождения они ни были, и некоторую степень экономической самодостаточности в свете распада традиционных торговых связей. Выдвинутая Евсеем Домаром трилемма (Domar 1970) о том, что свободный труд, свободная земля и ищущие ренты землевладельцы не могут сосуществовать долго, оказалась верной в отношении средневековой Европы. Но все возможные решения трилеммы — принудительный труд, ограниченный доступ к земле или поиск внешней защиты от отбирающих ренту землевладельцев — были опробованы по всей средневековой Европе. Новые модели торговли между сотнями появившихся независимых государств создавали почву для подъема капитализма в Западной Европе. Объяснение крепостничества в России, которое дал Домар, оказывается, применимо только к России, так как только там землевладельцы могли призывать высшую власть для реализации крепостного права. Во всей остальной Европе распространялся свободный и мобильный труд, особенно в городах, возникших вдоль традиционных торговых путей.

Разнообразные эксперименты внутри Европы вели к подъему капитализма в том виде, в каком он возник в последующие века. Лучано Пеццоло в главе 10 сравнивает восстанавливавшиеся после опустошения «черной смертью» города-государства Геную, Венецию и Флоренцию, каждый со своей особенной политической системой. Все три в значительной мере опирались на семейные связи, что было характерно для поздних капиталистических подражателей после 1850 года, однако каждый делал это своим особым способом. Захват Генуэзской республики постоянной корпорацией Дом святого Георгия оказался весьма успешным, возможно, потому, что влиятельные семейства Генуи признавали важность сменяемости друг друга в руководстве корпорации. Венецианские семейства закрыли доступ к политике для новых семейств и с помощью контроля над системой конвоев препятствовали также появлению новых конкурентов. Флорентийские семейства, разделенные жестоким противоборством, призывали чужаков для поддержки одной или другой стороны до тех пор, пока не было растрачено состояние города. Экономическая удача всех трех городов в конечном счете перешла к новым торговым городам, образовавшимся на атлантическом побережье Европы.

Голландцы, которые вышли из Тридцатилетней войны с относительно небольшими потерями, позволили себе небольшой спекулятивный вираж с экзотическими разновидностями тюльпанов, но в основном они были сосредоточены на перекачивании продуктов Ост-Индии через свои порты, объединенные в рамках Голландской Ост-Индской компании (VOC–Vereenigde Oost-indische Compag-nie). Оскар Гельдерблом и Йост Йонкер в главе 11 проанализировали, почему самая большая в мире акционерная компания во время своего создания в 1607 году смогла создать так много богатства и процветания для экономики Нидерландов в период своего золотого века, но не смогла выдержать конкуренции чужаков, вторгшихся в их прибыльную торговлю. Попытки разделить рынок с Английской Ост-Индской компанией и подавить конкуренцию других европейских государств, включая Францию, Данию, Швецию и даже Австрию (после Вены Габсбурги получили контроль над южными Нидерландами в 1715 году) в конце концов провалились из-за политических ограничений, наложенных на корпорацию, которая после 1620 года никогда больше не смогла расширить исходный капитал. Восстановились и прежние торговые пути вдоль древнего Шелкового пути и через Индийский океан, как отмечено в предшествующих главах о Китае, Индии и арабском халифате.

Тем не менее в пору своего расцвета в качестве независимой суверенной республики Соединенные Провинции представляли собой завидный пример возможностей, высвобождаемых торговым капитализмом даже без создания капитализма промышленного. Мирная конкуренция между портовыми городами в Нижних Землях и позднее между провинциями Нидерландов на севере привела к специализации продукции. Легкость транспортировки товаров и людей по широкой сети водных путей обеспечивала обширные рынки для особых продуктов каждого города или провинции, приводя к повышению производительности во всех Нижних Землях. Успешное восстание в северных провинциях, в конечном счете признанное Вестфальским миром 1648 года, создало ситуацию, в которой торговые элиты, правившие городами Соединенных Провинций, могли вводить более высокие налоги и привлекать займы под более низкие проценты, чем их коллеги в южных провинциях. С городов, остававшихся в испанских (позднее австрийских) Нидерландах, по-прежнему взимались налоги в пользу далеких монархов или в Мадриде, или в Вене.

Европейский меркантилизм был соревнованием между атлантическими портовыми городами, которое требовало наиболее эффективной комбинации ресурсов с тем, чтобы пожинать прибыли, ожидавшиеся от новых рынков, созданных благодаря европейским географическим открытиям. Новые рынки включали области, открытые европейцами по другую сторону Атлантики, и морской путь к сказочным Индиям и Островам пряностей. Патрик О’Брайен в главе 12 убедительно утверждает, что только Британии удалось мобилизовать свои военно-морские и торговые организации для того, чтобы добиться окончательного превосходства над конкурирующими державами Испании, Франции и Нидерландов. Тридцатилетняя война (1618–1648) принесла населению Центральной Европы опустошение, сравнимое с «черной смертью». Тридцать лет постоянных боев создали новые военные технологии и новые средства государственного финансирования, направленные прежде всего на оплату военных расходов и установившие основу для полутора веков государственного строительства по всей Западной Европе. Когда Оливер Кромвель одержал победу в Гражданской войне, постоянно направляя свою Армию нового образца в походы и используя дешевые чугунные пушки для разрушения стен средневековых замков в Ирландии, Уэльсе и Шотландии, он также создал налоговую базу для содержания постоянного военного флота в будущем. По мнению О’Брайена, начиная с этого времени были заложены важнейшие основы британского капитализма и последующие монархи оставили без изменений новую налоговую систему, которая генерировала возраставшие поступления, пропорциональные торговле, проходившей через британские порты и расширявшейся по следам морских побед.

Когда торговые государства конкурировали, испытывая различные подходы к капитализму для эксплуатации возможностей поселения и торговли с Азией и Америками, различные европейские страны сталкивались с прежде изолированными народами в Африке южнее Сахары, во внутренних областях Северной Америки и, о чем известно больше всего, в Латинской Америке. Контакты европейцев с этими прежде неизвестными обществами имели долговременные последствия и для населения, с которым происходил контакт, и для будущего капитализма. Уничтожение коренного населения и его практическое порабощение конкистадорами из Испании под предводительством Кортеса в Мексике и Писарро в Перу навсегда останется пятном на истории капитализма. Но, как показал в главе 13 Ричард Сальвуччи, испанские, а потом и португальские предприятия сначала едва ли имели протокапиталистический характер. Только когда последующие поколения колониальных правителей адаптировались к радикально изменившемуся соотношению земли и труда, вызванного истреблением коренных американцев, они стали способны эксплуатировать регион экономически, что привело к колониальной экспансии по всей Латинской Америке. Серебро, добываемое и экспортируемое в больших и растущих количествах и в Европу, и в Индию и завершавшее свой путь в основном в Китае, хотя оно и служило на протяжении около двух веков испанским монархам для финансирования их военных предприятий, на деле играло незначительную роль в налоговой поддержке вице-королей Мексики и Перу. Табачные и сахарные монополии были гораздо важнее с точки зрения налогов, и государственная эксплуатация значительно больше соответствовала докапиталистическим тенденциям, вплоть до создания обрахе, или текстильных фабрик, которые копировали предприятия, появившиеся в XVIII веке в Англии.

Так как европейские рынки этих товаров продолжали расширяться, эти монополии, основанные на плантациях, в больших количествах использовали рабский труд, что вело к работорговле. Это также отождествляется с подъемом капитализма, даже до такой степени, что продвижение капитализма в британской промышленности отождествляется с прибылями, которые получали британские рабовладельцы от экспорта рабов с западных берегов Африки в британскую, испанскую и португальскую Америку.

Мортен Джервен в главе 14 обращается к сложной системе торговых отношений, которая развилась на западном побережье Африки для обеспечения трансатлантической работорговли. Африканские вожди с готовностью предоставляли рабов, нужных британским работорговцам, прибывавшим из Бристоля или Ливерпуля, но только после того, как они устанавливали цены на рабов относительно европейских и азиатских товаров, поставлявшихся европейскими торговцами. В результате со временем цены на рабов выросли и африканцы расширили области, откуда поставлялись рабы, глубже внутрь континента. Перед закатом работорговли развилась дополнительная торговля и другими товарами, такими как перец, пальмовое масло и красное дерево, которые стали основой торговли между Старым Калабаром и Бристолем после 1807 года и конца британской работорговли. Поддержание дальних коммуникаций и финансирования для того, чтобы качественный индийский текстиль мог доставляться из Англии, а самый прибыльный состав рабов, в свою очередь, мог поставляться из Африки на сахарные плантации Карибских островов, для постоянной деятельности потребовало установления личных отношений между африканскими вождями, такими как Антера Дьюк в дельте Нигера, и британскими капитанами кораблей, такими как Томас Джонс из Бристоля.

Энн Карлос и Фрэнк Льюис в главе 15 показывают, что похожая реакция на европейских торговцев возникала среди североамериканских индейцев, которые, уже ведя активную дальнюю и местную торговлю, быстро превратили связи с европейцами в широкую торговую деятельность на североамериканском континенте. Хотя дарение, входившее долгое время в наблюдавшиеся антропологами индейские традиции, стало частью регулярных взаимоотношений компании Гудзонова залива с коренными американцами, оно было лишь знаком вежливости для начала серьезной торговли товарами, которая происходила на ежегодных рынках. Количество и разнообразие товаров, которые индейские племена покупали у европейских торговцев, продолжало возрастать, особенно когда за бобровые шкурки стали предлагаться более высокие цены. Таким образом, первые контакты представителей европейских капиталистов с коренным населением и в Латинской Америке, и в Африке, и на диких просторах Северной Америки могли вызывать гибкую реакцию, ведущую к взаимовыгодному обмену, и часто так и происходило.

Ник Харли в главе 16 разгадывает непрерывную головоломку о том, как европейский меркантилизм в результате развился в европейскую индустриализацию. Хотя в своей работе он показал, что британская промышленная революция имела место, ее развитие в современный экономический рост было более постепенным и в меньшей степени продвигалось простым введением фабричной системы в текстильную отрасль, какими бы яркими ни были и по сей день эти символы раннего капитализма. В конечном итоге британский промышленный опыт легко мог быть повторен почти во всей расположенной рядом Европе, но этого, как правило, не случалось. Отсутствие такой имитации было обусловлено неэкономичностью цен на факторы производства в Европе для принятия британской технологии, которая отличалась интенсивностью использования энергии, использованием капитала и экономией труда. Движущая сила такого различия, скорее всего, происходила из сельского хозяйства, производительность труда в котором в Англии была заметно выше, чем в континентальной Европе, за исключением Нидерландов.

И Нидерландам, и Англии удалось организовать экономически эффективную систему сельского хозяйства, создав стимулирующие договоры между пользователями и владельцами земли для поддержания и попыток нового увеличения высоких уровней продуктивности ориентированного на рынок производства. По мере того как продолжала развиваться британская промышленность и расти расширившаяся за моря торговля, особенно во время продолжительных войн с Францией, которые достигли кульминации в 1815 году, европейцы искали различные пути для повторения британского успеха, достаточно часто защищая отечественного производителя от британской продукции. Только после 1850 года благодаря политическим изменениям в большинстве европейских стран стала возможна успешная конкуренция, начиная с увеличившейся продуктивности сельского хозяйства. Принятие вариантов британских институциональных установлений, особенно в отношении представительного правительства, которое поддерживало капиталистические предприятия на транспорте, в сельском хозяйстве, в промышленности, оказалось в результате ключом к успеху, но в большинстве случаев даже в Европе это реализовалось не раньше середины XIX века (Cardoso and Lains 2010).

Джереми Атак в главе 17 анализирует образцовый случай процветающего капитализма — Соединенные Штаты Америки, — отмечая важность английской формы акционерной корпорации и управления британскими монархами с самого начала движения колонизации. Столкнувшись с практически бесконечными пространствами земли и стремясь получить выгоду от экспорта всего, что можно было вырастить или собрать, колонисты в этой tabula rasa делали все, чтобы извлечь как можно больше прибыли. Экспансия населения, численность которого быстро росла, но которое всегда оставалось высокооплачиваемым, как в сельском хозяйстве, так и в центрах торговли, остается одним из чудес экономического развития, которое продолжилось и в XXI веке. Атак определяет корпорацию с ее ориентированностью на прибыль (это верно даже для правительств городов и государств) в качестве определяющего капиталистического института для экономического успеха Америки и создания постоянных препятствий для гегемонии государства.

Американский Юг с его все более своеобразным институтом плантаторского рабства создавал активные трения с северными штатами, где сельское хозяйство, основанное на семейных фермах, пожалуй, также было коммерческим, хотя, возможно, это было не так ярко выражено. Эта нарастающая напряженность десятилетиями сдерживалась политическими компромиссами, соединенными с экспансией на запад, — пока не было достигнуто западное побережье. К началу Гражданской войны Соединенные Штаты уже были самой большой капиталистической экономикой в мире, а к ее концу их армия стала самой крупной и мощной военной силой в мире. Крупномасштабные промышленные корпорации, которым долгое время предшествовали десятки тысяч мелких предприятий, особенно на севере, теперь обрели свое лицо, и по сей день двигая американский экономический рост и политические конфликты.

Подъем капитализма и проблемы, которые он поставил перед существовавшими экономическими, коммерческими, политическими и даже религиозными структурами, были особенно очевидны современным европейским наблюдателям, начиная с возраставшего количества серебра, поступавшего на европейский рынок во второй половине XVI века, и его влияния на торговые связи и военные возможности конкурировавших государств. Хосе Луис Кардозо в главе 18 утверждает, что современники, анализируя примеры и следствия подъема капитализма, создали новую науку политической экономии, которая повлекла за собой важные политические последствия. Magnum opus Адама Смита был построен на долгой традиции размышлений его предшественников о выгодах многосторонней торговли, но явственно пытался предписать разумную экономическую политику государственной власти (см. книгу V Богатства народов). Его оптимизм по поводу возможностей взаимовыгодной торговли, ведущей к накоплению богатства и счастью все более цивилизованных обществ, не имел немедленных политических последствий, но он, несомненно, оказал большое влияние на переход Британии к свободной торговле после 1848 года.

В тот же год Карл Маркс и Фридрих Энгельс опубликовали свой «Манифест Коммунистической партии», предсказывая коллапс капитализма из-за его внутренних противоречий, так как он требовал растущих рынков одновременно с растущей эксплуатацией рабочих. Однако в этот же год Джон Стюарт Милль опубликовал свою книгу «Основы политической экономии» — вершину классической экономики, превозносившую цивилизационные возможности грядущего устойчивого состояния, скорого наступления которого он ожидал. Оба этих противоречащих друг другу взгляда на будущее капитализма были полностью опровергнуты распространением капитализма, который обошел весь мир в следующие полтора столетия, что делает еще более странным то, что в XXI веке по-прежнему звучат отголоски обоих этих взглядов.

Принимая неизбежность постоянного изменения экономической эффективности различных экономик прошлого, создатели этой истории подъема капитализма составили новую метатеорию, контрастирующую с существующими трактовками истории капитализма. В первых теориях, созданных в начале XX века, до ужасов Первой мировой войны, проступало ощущение триумфальности. После травмы, нанесенной Великой депрессией, следующее поколение историй представляло собой поиск альтернативных форм экономической организации. Разделение мира после Второй мировой войны на западный капитализм в различных формах, конкурирующий с экономиками, управляемыми центральным планированием, привело к следующему набору метатеорий, часто с целью оправдания альтернативных экспериментов в экономиках так называемого третьего мира. Современное поколение в исторической науке, владея обновленным опытом глобализации приблизительно с 1980-х годов, ищет новую убедительную метатеорию, которая позволила бы использовать опыт прошлого для преодоления проблем настоящего.

Разнообразие политических реакций на коллапс экономик с центральным планированием в 1990-х годах выявило трудности выбора правильных действий для достижения современного экономического роста. Если некоторые версии современного капитализма для стран с переходной экономикой конца XX века выглядели более привлекательными, чем другие, то требуемые для их успешного воспроизведения институты оказалось трудно создать и впоследствии поддерживать (см. главу 16 Нила и Уильямсона, завершающую второй том). Проблемы изменения традиционных политических структур для эффективно — го применения возможностей материальных улучшений, становившиеся все более очевидными в различные периоды, в прошлом не были легко преодолимы, но иногда это удавалось. Какие именно черты были важнейшими в успешных изменениях политических установлений, дополнявших динамичные изменения в успешных экономиках, можно только предполагать, но экономисты, политологи и историки прилагают огромные усилия для того, чтобы вскрыть критически важные элементы в немногих поддающихся исследованиям успешных примерах.

Интенсивнее всего изучается случай Британии, при этом политическим установлениям, неразрывно связанным с великой Славной революцией 1688–1689 годов, обычно отводится почетное место. Асемоглу и Робинсон (Acemoglu and Robinson 2012) утверждают, что парламент, который низложил Якова II, был открыт для широкого диапазона экономических интересов, от наследственных землевладельцев до международных торговцев различных религиозных и географических ориентаций. Норт и Уэйнгаст (North and Weingast 1989) утверждают, что парламент ограничил хищнические наклонности монарха, заставив его принять установленные парламентом условия создания новых налогов, привлечения новых займов и основания новых предприятий. Созданные таким образом механизмы «заслуживающего доверия обязательства» были важными аспектами британской конституции (все еще, однако, не зафиксированными в письменной форме), которые позволили впоследствии процветать предпринимателям и в результате привели к промышленной революции. Однако большинство исследователей этого эпизода истории считают, что события были гораздо более сложными и что требовалось большое разнообразие механизмов обязательств, некоторые из них предшествовали изменению режима 1689 года, а другим потребовалось намного больше времени, чтобы прочно закрепиться (Coffman, Leonard, and Neal 2012). Независимо от этого все прочие случаи зарождающегося капитализма должны сравниваться с примером Британии по различным параметрам помимо собственно экономических, но особенно в отношении политических и правовых институтов.

С XIX века и до настоящего времени препятствия на пути к имитации преодолевались национальными государствами различными способами. Теперь мы знаем, что новшества в странах-последователях внедрялись помимо простой мобилизации капитала в возможно большем количестве для применения новейших технологий. Для того чтобы воспроизведение было успешным, требовались также политические, социальные, культурные и, пожалуй, психологические корректировки. Координация этих различных процессов, определяющих любую экономику, является фундаментальной проблемой, которая должна быть решена для того, чтобы капитализм или его альтернативы вообще смогли функционировать. Координация начинается с комбинирования различных факторов производства для создания желательных товаров и услуг; затем начинается более сложный процесс распределения продукции между рассеянными в пространстве и различающимися в потребностях потребителями; кульминацией является решение мучительной проблемы компенсации собственникам различных факторов производства.

Хотя проблемы координации многообразны и сложны, вероятно, их можно успешно анализировать в качестве попыток преодоления различных дилемм, трилемм и других задач, встающих перед экономиками вне зависимости от той степени, в которой они являются капиталистическими, или промышленными, или рыночно ориентированными. Например, современные макроэкономисты в конце XX века выявили теоретическую основу специфической трилеммы, встающей перед участвующими в мировой экономике национальными государствами. Доступ к мировым рынкам капитала требует свободного движения капитала за границу и из-за границы, доступ к мировым товарным рынкам становится больше при фиксированных курсах валют, а поддержание спокойствия во внутренних делах требует независимой денежной политики. К сожалению, все три желательных режима экономической политики не могут поддерживаться одновременно. В конечном итоге от одного из трех желательных режимов приходится отказываться (Obstfeld and Taylor 2004).

Рассмотрение этой конкретной трилеммы предоставляет полезный аналитический инструмент для оценки развития мирового капитализма начиная с середины XIX века. Произошедший ранее этого времени, приблизительно в период между Вестфальским договором 1648 года и Венским договором 1815 года, подъем стран с экономикой торгового капитализма в Западной Европе предоставляет интересный набор экспериментов ведущих держав — Нидерландов, Соединенного Королевства и Франции — в различной степени сосредоточенных на фиксированных обменных курсах (Нидерланды), мобильности капитала (Соединенное Королевство) и независимой денежной политике (Франция) (Neal 2000). Стоит еще раз отметить, что урок долго длившейся конкуренции, прежде всего движимой необходимостью финансирования возраставших военных расходов в последовательных войнах с 1648 до 1815 год, заключался в том, что поддержание мобильности капитала, как установили британцы, было наиболее важным (см.: O’Брайен, глава 12).

Евсей Домар обозначил другую, более фундаментальную, трилемму в своей классической работе, выдвинув гипотезу о трех элементах аграрной структуры, которая предшествовала современной — свободная земля, свободные крестьяне и неработающие землевладельцы, — которые никогда не могли существовать одновременно. Для стабильной сельскохозяйственной экономики как минимум один из этих элементов должен быть удален. Оседлое сельское хозяйство периодически страдало от неожиданных набегов, и фермеры нуждались в военной защите, которая обычно обеспечивалась неработавшими землевладельцами. В этом случае приходилось жертвовать или свободной землей (Западная Европа) или свободой крестьян (Восточная Европа). Домар иллюстрирует свою гипотезу несколькими примерами, почерпнутыми из его глубокой начитанности в российской истории и появлявшейся литературы о прибыльности рабства на американском Юге. Неудача в возобновлении крепостничества в Британии и в Европе к западу от Эльбы после «черной смерти», которая изменила соотношение земли и труда в пользу закабаления, однако, остается вопросом, который Домар охотно передал историкам и политологам. Перссон в главе 9 и Сальвуччи в главе 13 данного тома вносят свой вклад в исследование других проявлений трилеммы Домара.

Для самых ранних периодов, в которые доминировал подъем и в итоге падение империй, интересным является вопрос о том, должны ли были империи, опиравшиеся на сухопутную деятельность, стать командно-управляемыми за счет развития рыночных возможностей, в то время как морские империи были больше подготовлены к диверсификации своих реакций на внешние удары, выходя на новые рынки. Среди возможных примеров — доступ к новым источникам покупки продуктов питания, получение военной поддержки в форме наемных войск или избежание эпидемий путем ограничения доступа к портам. Если сухопутные империи в длительной перспективе были нестабильны по своей природе, то каким образом египетская (Allen 1997) или китайская (Wong 1997) империи, будучи однажды основанными, смогли так долго просуществовать? Каковы были долгосрочные следствия для сельскохозяйственных усовершенствований и подъема капитализма попыток Римской империи расселить профессиональных солдат вдоль все более удаленных границ империи — попыток, более успешно повторенных позднее Австро-Венгерской империей, и даже Шведской империей, в сравнении с обычным привлечением наемных войск в Афинах, потом итальянских городах-государствах и в конечном итоге в Великобритании?

Сэр Джон Хикс в «Теории экономической истории» (Hicks 1969) пытался решить эту проблему, поставив провокативную дилемму. Начиная с предположения о том, что человеческие общества имеют тенденцию организовываться или сверху вниз (командные экономики), или снизу вверх (традиционные экономики), Хикс предположил, что, хотя рыночно ориентированные экономики могут возникать время от времени для обеспечения эффективного распределения ресурсов или товаров, на протяжении большей части истории этот тип экономики не был преобладающим. Сталкиваясь с потрясениями, будь то природные катаклизмы, военные вторжения или чума, общества естественным образом стремились отреагировать на них командной экономикой, чтобы как можно скорее мобилизовать ресурсы для противодействия новой проблеме. Однако те общества, которые были ограждены от потрясений, склонялись к сохранению неограниченного традиционного использования ресурсов вне зависимости от того, было ли их распределение оптимальным для общества в целом или нет. Так как экономики либо сталкивались, либо не сталкивались с потрясениями, они становились или командными, или традиционными. Поэтому рыночная экономика всегда будет в опасности. Ее или столкнут на обочину командующие в экономике силы, или ей останется зачахнуть из-за безразличия общества. «Командный вариант» был первопричиной неудач ранних примеров рыночно ориентированного капитализма в преодолении потрясений. В работах Карла Маркса в разных формулировках говорится о двух разновидностях командной организации, которые должны привести к коллапсу капитализма: внутренние противоречия между экономическими правителями, или революция, ведущая к диктатуре пролетариата. Среди более поздних рассуждений в этом ключе можно назвать работу Раджана и Зингалеса (Rajan and Zingales 2003), в которой утверждается, что укоренившиеся капиталисты могут душить созидательные реакции на потрясения, и работу Раджана (Rajan 2010; Раджан 2013), в которой говорится о том, что укоренившиеся политические руководители в ответ на потрясения могут вести ошибочную политику. «Традиционный вариант» мог бы объяснить общие ошибки примитивных обществ на пути к процветанию, но мог быть и причиной краха развитых экономик либо потому, что капиталисты оказывались не способны к новшествам (Schumpeter 1950; Шумпетер 1995), либо потому, что рабочие оказывались не способны реагировать на новые возможности потребления (Bell 1976).

Хикс предположил, что подъем ориентированных на рынок экономик зависел от независимых городов-государств, которые управлялись властями, приверженными поддержке дальней торговли. География Средиземноморья оказалась особенно благоприятна для поддержания таких экономик, лучшими примерами которых служат Венеция и Генуя. Однако вопрос о том, почему Карфаген, процветавший еще до появления Римской империи центр торгового опыта финикийцев, не смог одолеть Рим, Хикс не рассматривал, за исключением замечания о том, что рыночно ориентированные общества были уязвимы в случае конфликтов с обществами как командными, так и традиционными. Однако в разделе о Китае, написанном Роем Бин Вонгом (глава 6 этого тома), показано, что дилемма Хикса может быть решена бюрократическими элитами и в сухопутных империях, если они смогут эффективно синтезировать эквивалент островной самодостаточной и обороноспособной экономики.

Альтернативное решение дилеммы Хикса заключается в концентрации на важности развития финансового рынка государственного долга. Хикс опирался на аргументы своего друга Т. С. Эштона, объясняя, как Британии удалось избежать и традиционности, и командности, отвечая на вызовы со стороны испанцев, французов и голландцев в XVIII веке. По мнению Эштона (T. S. Ashton 1948), британские процентные ставки, понимаемые как стоимость капитала, постоянно снижались на протяжении XVIII века вслед за падением доходности государственных займов. Проблема, связанная с этим аргументом, заключается в том, что процентные ставки по государственным займам во всей остальной Европе были еще ниже, и задолго до XVIII столетия (глава 10 этого тома). Тем не менее можно привести ряд примеров стран, в которых финансовая революция предшествовала устойчивому расширению экономики (Rousseau 2003). Если правительство имеет возможность быстро привлечь средства, продавая свои облигации потенциально крупной и разнообразной группе богатых инвесторов, оно затем может использовать этот денежный рычаг для приобретения ресурсов, необходимых для борьбы с внешними потрясениями. Соответствующие рынки для необходимого труда, капитала, товаров, или услуг в таком случае будут расширяться и становиться все более способными эффективно реагировать на последующие потрясения. Таким образом, тенденция к установлению командных экономик отклонится от этого направления и перейдет в тенденцию к расширению и углублению рыночных экономик. Этот аргумент служит примером того, насколько важно внимание, уделенное в отдельных главах этого тома адаптивности имеющихся институтов в ответ на внешние потрясения. Появились ли элементы командной экономики? Поддерживались ли они в ущерб рынку ресурсов или конкретных товаров? Если происходила реакция рынка, то как она финансировалась? За счет принудительных займов, принудительной циркуляции валюты или привлечения внешних источников снабжения путем предложения оплаты в суверенных облигациях? Возможно, Маркс был прав, когда указал на создание в Британии после 1688 года истинно национального долга, прямо финансируемого за счет обязательства парламента обслуживать его конкретными налоговыми поступлениями, как на ключевой элемент в подъеме современного капитализма!

Гребер, Д. (2015). Долг: Первые 5000 лет истории. Москва: Ад Маргинем.

Норт, Д. (1997). Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. Москва: Начала.

Норт, Д., Дж. Уоллис, Б. Вайнгаст (2011). Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. Москва: Издательство Института Гайдара.

Раджан, Р. (2013). Линии разлома. Скрытые трещины, все еще угрожающие мировой экономике. Москва: Издательство Института Гайдара.

Шумпетер, Й. (1995). Капитализм, социализм и демократия. Москва: Экономика. Abu-Lughod, J. (1989). Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350.

New York: Oxford University Press.

Acemoglu, D. and J. Robinson (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. New York: Crown Publishers.

Allen, R. C. (1997). «Agriculture and the Origins of the State in Ancient Egypt», Explorations in Economic History 34: 135–154.

Appleby, J. (2010). The Relentless Revolution: A History of Capitalism. New York: W. W. Norton.

Ashton, T. S. (1948). The Industrial Revolution, 1760–1830. Oxford University Press.

Aubet, M. E. (2001). The Phoenicians and the West: Politics, Colonies and Trade. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Beaud, M. (2001). A History of Capitalism, 1500–2000. New York: Monthly Review Press.

Bell, D. (1976). The Cultural Contradictions of Capitalism. New York: Basic Books.

Broadberry, S. and K. O’Rourke, eds. (2010). The Cambridge Economic History of Modern Europe, 2 vols. Cambridge University Press.

Cardoso, J. L. and P. Lains, eds. (2010). Payingfor the Liberal State: The Rise of Public Finance in Nineteenth-century Europe. Cambridge University Press.

Coffman, D., A. Leonard, and L. Neal, eds. (2013). Questioning Credible Commitment: Perspectives on the Rise of Financial Capitalism. Cambridge University Press.

Domar, E. (1970). «The Causes of Slavery or Serfdom: A Hypothesis», Journal of Economic History, 30 (1): 18–32.

Drobak, J. N. and J. V. C. Nye, eds. (1997). The Frontiers of the New Institutional Economics. San Diego: Academic Press.

Findlay, R. and K. H. O’Rourke (2007). Power and Plenty: Trade, War and the World Economy in the Second Millennium. Princeton University Press.

Floud, R. and D. N. McCloskey (1981). The Economic History of Britain. Vol. I: 1700–1870. Cambridge University Press.

Graeber, D. (2011). Debt: The First 5,000 Years. Brooklyn, NY: Melville House Publishing.

Hale, J. R. (2009). Lords of the Sea: The Epic Story of the Athenian Navy and the Birth of Democracy. New York: Viking Press.

Hall, P. A. and D. Soskice, eds. (2001). Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage. Oxford University Press.

Harris, R. (2009). «The Institutional Dynamics of Early Modern Eurasian Trade: The Corporation and the Commenda», Journal of Economic Behavior and Organization, 71 (3): 606–622.

Hatton, T. J. and J. G. Williamson (2008). Global Migration and the World Economy: Two Centuries of Policy and Performance. Cambridge, MA: The MIT Press.

Hicks, J. R. (1969). A Theory of Economic History. London: Oxford University Press.

Hutton, J. (1795). Theory of the Earth, with Proofs and Illustrations, 2 vols. Edinburgh: William Creech.

Jones, E. L. (1988). Growth Recurring: Economic Change in World History. Oxford: Clarendon Press.

Jursa, M. (2010). Aspects of the Economic History of Babylonia in the First Millennium BC: Economic Geography, Economic Mentalities, Agriculture, the Use of Money and the Problem of Economic Growth. Munster: Ugarit-Verlag.

Kuznets, S. (1966). Modern Economic Growth: Rate, Structure, and Spread. New Haven: Yale University Press.

Marx, K. (c. 1932). Capital, the Communist Manifesto and Other Writings, ed. Max Wast-man. New York: The Mordern Library.

Morris, I. (2010). Why the West Rules — for Now: The Patterns of History and What They Reveal About the Future. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Moscati, S. (2001). The Phoenicians. London and New York: I. B. Tauris.

Neal, L. (1990). The Rise of Financial Capitalism: International Capital Markets in the Age of Reason. New York: Cambridge University Press.

—. (2000). «How it All Began: The Monetary and Financial Architecture of Europe from 1648 to 1815», Financial History Review, 7 (2): 117–140.

North, D. C. (1990). Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

—. (1997). «Theoretical Foundations», in Drobak and Nye (eds.), p. 6.

—. (2005). Understanding the Process of Economic Change. Princeton University Press.

North, D. C. and B. Weingast (1989). «Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutional Governing Public Choice in Seventeenth-Century England», Journal of Economic History, 49 (4): 803–832.

North, D. C., J. Wallis, and B. Weingast (2010). Violence and Social Orders: A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

O’Brien, P. (1988). «The Political Economy of British Taxation, 1660–1815», Economic History Review 41: 1–32.

Obstfeld, M. and A. Taylor (2004). Global Capital Markets: Integration, Crisis, and Growth. New York: Cambridge University Press.

Ogilvie, S. (2007). «‘Whatever Is, Is Right’? Economic Institutions in Pre-industrial Europe», Economic History Review, 60 (4): 649–684.

O’Rourke, K. H. and J. G. Williamson (1999). Globalization and History: The Evolution of a Nineteenth-century Atlantic Economy. Cambridge, MA: The MIT Press.

Parthasarathi, P. (2011). Why Europe Grew Rich and Asia Did Not: Global Economic Divergences, 1600–1850. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Pomeranz, K. (2000). Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton University Press.

Rajan, R. (2010). Fault Lines: How Hidden Fractures Still Threaten the World Economy. Princeton University Press.

Rajan, R. and L. Zingales (2003). Saving Capitalism from the Capitalists: Unleashing the Power of Financial Markets to Create Wealth and Spread Opportunity. Princeton University Press.

Rosenthal, J.-L. and R. B. Wong (2011). Before and Beyond Divergence: The Politics of Economic Change in China and Europe. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Rousseau, P. (2003). «Historical Perspectives on Financial Development and Growth», Federal Reserve Bank of St. Louis Review, 85 (4): 81–105.

Schumpeter, J. A. (1950). Capitalism, Socialism, and Democracy, 3rd edn. London: George Allen and Unwin.

Thompson, E. A. (2011). Trust is the Coin of the Realm: Lessonsfrom the Money Men in Afghanistan. Karachi, New York and Oxford: Oxford University Press.

Williamson, J. G. (2006). Globalization and the Poor Periphery before 1950: The 2004 Ohlin Lectures. Cambridge, MA: The MIT Press.

Wong, R. B. (1997). China Transformed: Historical Change and the Limits of European Experience. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Благодаря начавшимся в xix веке раскопкам в Ираке, Сирии и Иране явились миру остатки древних цивилизаций Ближнего Востока, процветавших в III, II и I тысячелетиях до н. э. Среди этих находок отдельно стоят письменные источники — свыше 250 000 глиняных табличек с клинописью. Если говорить о древнем мире, то этот корпус в количественном отношении уступает лишь источникам на греческом языке; сохранилось больше текстов на древних ближневосточных шумерском, ассирийском и вавилонском языках, чем на латыни (Streck 2011). Приблизительно 80 % древнего ближневосточного корпуса текстов имеет социально-экономическое содержание, будучи кладезем информации по экономической истории, простирающейся до периода, очень близкого к возникновению первых стратифицированных городских сообществ.

Несмотря на изобилие количественной и качественной текстовой информации, существует очень мало широких исследований древней экономической истории Ближнего Востока, которые опирались бы на теоретические рамки и модели и на правильное понимание первоисточников, в то же время уделяя внимание экономическому развитию во времени и изменениям в экономических показателях[2]. Исследование затрудняется наличием огромного количества филологических сведений, с которыми необходимо совладать для целей обобщения, неравномерным распределением данных (van de Mieroop 1997), а также недостаточным объемом археологических исследований, касающихся общего демографического развития, экономических показателей и уровня жизни[3].

Древние месопотамские общества были «сложными крестьянскими обществами»: сильно стратифицированными, воздвигающими города обществами с относительно высокой степенью урбанизации (Bang 2006: 55). Природные условия в значительной степени определили экономическую деятельность (напр., Postgate 1994; Potts 1997; Wilkinson 2003; Wirth 1962). В южной Месопотамии можно выделить четыре главные экологические зоны: центральная аллювиальная долина, иссеченная реками и ирригационными каналами; болотистые дельты рек и другие заболоченные зоны; степь, граничащая с аллювиальным районом (царство пастухов); и города. Главными видами экономической деятельности, связанными с этими зонами, были поливное земледелие, охота и рыболовство, овцеводство, ремесла и другие виды городской, не связанной с сельским хозяйством, деятельности. В более гористой северной Месопотамии рельеф позволял смешивать поливное и дождевое земледелие. Главная зерновая культура, ячмень, на юге дополнялась финиками: южномесопотамское земледелие было построено на двух важнейших культурах, а не на одной. Кунжут был главным источником растительного жира, а ячменное пиво и, позже, «пиво» из сброженных фиников были главными напитками. Важно, что в южной Месопотамии, где возник урбанизм, была нехватка важнейших природных ресурсов, особенно металла, камня и хорошего дерева, и их всегда приходилось покупать в соседнем Иране, Леванте и Анатолии и, через Персидский залив, в Индии и Аравии.

Различные формы социально-экономической организации, принятые обществами, которые процветали в этой среде, часто рассматриваются как варианты одной базовой модели[4]. Следуя терминологии Liverani (2011: 41–44), эта модель основана на противопоставлении «домашнего» и «дворцового» режимов производства. Основой первого является деревня, сельскохозяйственное производство находится точно или приблизительно на уровне натурального хозяйства; производители и землевладельцы — одни и те же лица, преобладает самопотребление, обмен же ограничен, локален и по преимуществу является взаимным; полная экономическая специализация труда в основном отсутствует. Этот сектор экономики подчинен «дворцовому» (или институциональному) сектору, в котором преобладают крупные храмовые и дворцовые хозяйства. Здесь производители находятся в подневольном положении по отношению к собственникам средств производства (особенно земли); внутри институционального хозяйства имеется специализация труда и перераспределение товаров. Основой этого сектора экономики является город, т. е. он тесно связан с процессом урбанизации. Институциональный сектор в своем выживании зависит от (сезонного) труда и излишка, производимого в «домашнем» секторе экономики. Начиная особенно со II тысячелетия и далее, этот излишек централизованно собирается посредством системы сбора дани (см.: Liverani 2011: 52–53; Renger 2002, 2003, 2004; а также, например, Van de Mieroop 1999: 113–14; его подход освещен в Graslin-Thome 2009: 116–118).

Существование других режимов производства допускается сторонниками этой модели. Имеется общее соглашение о том, что во все периоды истории Месопотамии с конца IV тысячелетия до н. э. и далее (Powell 1994) частная собственность на землю (хотя и не обязательно на пахотную землю) признавалась и защищалась законом. Однако существует значительное диахроническое расхождение — и столь же значительное расхождение во взглядах между учеными — в том, какой вес следует присваивать этой и другим основанным на экономических стратегиях натурального хозяйства в сравнении с двумя секторами экономики, институциональным и (основанным на деревне) домашним (и общинным), взаимодействие между которыми служит фундаментом для основополагающей модели месопотамской экономики. Сложные системы бюрократически управляемого перераспределения в рамках крупных институциональных хозяйств, безусловно, имели огромное значение в III тысячелетии. Согласно одним ученым, по сути, все население южной Месопотамии было объединено в такие хозяйства, хотя в более поздние периоды в жизни огромного большинства населения преобладало натуральное производство на мелких участках[5]. Другие не спешат присоединяться к столь широким обобщениям (напр., Liverani 2011: 43; Van de Mieroop 1999: 115) или подчеркивают существование «частного» сектора экономики наряду с «институциональным сектором» также в III тысячелетии до н. э. (напр., Garfinkle 2012: 27), но соглашаются с тем, что на протяжении всех трех тысячелетий письменной древней истории Ближнего Востока преобладание натурального производства и «дворцового» сектора экономики оставило в лучшем случае ограниченное поле для экономических феноменов, которые могут быть классифицированы как «капиталистические» в том смысле, что они зависят — как было определено во введении к настоящему тому — от поддерживаемого государством взаимодействия права частной собственности, контрактных отношений и рынков, управляемых предложением и спросом.

Эта «двухсекторная» парадигма месопотамской экономики была разработана преимущественно на основе данных III тысячелетия до н. э. и лучше всего согласуется с этими данными. Значимость этой модели для более поздних периодов вызывает вопросы — и эти вопросы ставятся. В то время как продолжительное существование и актуальность «домашнего» и «институционального» (или «дворцового», если следовать Ливерани) режимов производства остаются вне сомнений, изменения в их кумулятивном экономическом весе требуют более гибкого применения двухсекторной модели к более поздним периодам месопотамской истории. Самое серьезное основание для сомнений являют собой имеющиеся документальные свидетельства о торговле на дальние расстояния (а также внутренней), которые доказывают существование рыночной и ориентированной на получение прибыли коммерции, поддерживаемой сложными социальными и правовыми институтами[6], а также относящиеся к I тысячелетию до н. э. свидетельства периода экономического роста, происходившего, кроме прочего, за счет возросшей монетизации и рыночной ориентации экономического обмена. Эти феномены будут разбираться в оставшейся части данной главы.

Общества в Месопотамии могли получать важные ресурсы, такие как металл, из соседних регионов путем применения насилия — устраивая вооруженные набеги, обложив их данью или путем институционального обмена дарами с иностранными правителями (напр., Veenhof 2010: 40–41). Чаще всего, однако, такие товары приобретались через торговлю. Лучшие тому свидетельства относятся к первой половине II тысячелетия. В особенности данные из северной Месопотамии, т. е. Ассирии, относящиеся приблизительно к 1850 году до н. э., документируют ориентированную на получение прибыли коммерцию в области текстиля, а также цветных и ценных металлов, которая может быть классифицирована как «капитализм» в соответствии с определениями, приведенными во введении. Караванная торговля в древней Ассирии документирована корпусом из 25 000 клинописных таблиц (напр., Dercksen 2004; Veenhof 2008, 2010). Приведем здесь ее основную структуру. Центром ассирийской торговли был город Ассур, расположенный на реке Тигр. Ассирийские и иностранные купцы ввозили в Ассур ткани и медь (с юга), олово и лазурит из Ирана; кочевники привозили из городских окрестностей шерсть, из которой в Ассу-ре ткали ткани в домашних мастерских, которыми часто управляли женщины (как правило, это были жены купцов). Ассирийские торговцы платили за эти товары серебром. Это серебро (и золото) зарабатывалось за счет экспорта этих товаров в Анатолию.

Права царя Ассура в отношении этого ключевого аспекта экономики города были ограниченны. Главная административная власть принадлежала городской ассамблее, коллективному органу, состоявшему из представителей городских элитных (купеческих) семей и управлявшему также муниципалитетом, который был экономическим центром города. Притом что город, представленный муниципалитетом, имел монополию на некоторые товары (метеоритное железо и лазурит), его основная функция в экономике заключалась в гарантии контрактов, в определении правовых рамок для всей торговли, что включало в себя гарантию стабильности системы мер и весов и чистоты ценных металлов в торговом обороте, а также в установлении дипломатических отношений с другими региональными центрами, от которых зависела ассирийская караванная торговля. Город также принимал меры для ограничения конкуренции для своих купцов со стороны торговцев из других городов (Veenhof 2010: 51–52). Двусторонние договоры гарантировали ассирийским купцам право проживания в иностранных городах, в том числе право основывать торговые колонии, экстерриториальные права, неприкосновенность и защиты от разбоя (Eidem 1991: 189). Муниципалитет также собирал налоги на товары в торговом обороте. Город делегировал определенную часть своих полномочий администрациям нескольких «колоний», основанных ассирийскими купцами в торговых кварталах городов Анатолии; в своих отношениях с анатолийцами ассирийские торговцы могли рассчитывать на поддержку местных представителей своего города.

Институты фактически существовавшей торговли обильно документированы. Торговые фирмы обычно были семейными, но караваны часто финансировались за счет «акционерных фондов» (naruqqum, на ассирийском языке «мешок денег» [Veenhof 2010: 55]). Примерно до дюжины инвесторов — члены семьи и деловые партнеры купца, но также и просто богатые граждане Ассура — собирали ресурсы, учитываемые по золотому стандарту, в единый фонд для финансирования путешествия купца. Такие инвестиции обычно делались на десять лет с расчетом на удвоение вложенных средств плюс дополнительная прибыль. Часто выдавались и получались кредиты; на долги начислялись проценты, иногда также сложные проценты. Долговые расписки могли передаваться; это были оборотные документы, аналогичные средневековым векселям. Купцы были в курсе ценовых колебаний и рыночных механизмов и старались извлечь из них выгоду, когда только возможно. Ими двигало стремление к престижу, что нашло свое отражение в их больших домах, обнаруженных при раскопках, и также к прибыли, как было сказано в одном предостережении, адресованном не в меру старательному торговцу: «ты любишь деньги, но ненавидишь свою жизнь».

Эти ассирийские купцы представляют собой лишь самый известный случай месопотамских торговцев на дальние расстояния, работавших в таких условиях, которые, несмотря на все участие государства — часто экспортные товары были излишками царских или храмовых хозяйств, и в I тысячелетии торговцы на дальние расстояния часто бывали царскими купцами — имели все признаки рыночной и ориентированной на получение прибыли торговли[7]. Даже когда купцы действовали в интересах государства, они лично несли на себе риск за свои действия и следовали различным стратегиям его минимизации (Graslin-Thome 2009: 381–428; Jursa 2002). Таким образом, рыночный обмен преобладал в мире торговли, особенно торговли на дальние расстояния, на протяжении древней истории Ближнего Востока. Этот сектор экономики был сферой предпринимательской деятельности, которую можно эффективно проанализировать с помощью — например — понятий неоклассической теории. Тем не менее можно утверждать, в соответствии с «двухсекторной моделью», что пример древней Ассирии и сфера торговли (на дальние расстояния) в целом не характерны для экономических структур, доминировавших в истории большей части древнего Ближнего Востока, и для жизни, которую вело подавляющее большинство его населения. Как отмечает один из самых горячих защитников роли частного предпринимательства в Месопотамии III тысячелетия до н. э., очевидно, что «люди древнего мира часто руководствовались в своих действиях мотивом получения прибыли и <…> направленные на экономию решения принимались в древности», но притом, что «значительный сегмент городского населения <…> свободно мог заниматься предпринимательской деятельностью», «наибольшая часть населения <…> была абсолютно зависимой от институтов, контролировавших труд» (Garfinkle 2012: 153). Только в случае I тысячелетия до н. э. и, в частности, южной Месопотамии в конце VII, в VI и в начале V веков до н. э. (об этом периоде говорят как о «долгом шестом веке») можно доказать, что произошел общий переход экономики к операциям рыночного характера. Результатом этого перехода стал интенсивный экономический рост, совпавший с экстенсивным экономическим ростом — возможный случай «мальтузианской сингулярности»[8]. На протяжении оставшейся части данной главы будут обсуждаться соответствующие исторические свидетельства.

Основная экологическая и технологическая структура экономической жизни Вавилона в I тысячелетии до н. э., и в том числе в «долгом шестом веке», которому будет в основном уделено внимание на этих страницах, существенно не отличалась от структуры более ранних периодов: Вавилон все еще был преимущественно аграрным обществом, зависевшим от поливного земледелия, сконцентрированного на двух главных культурах: ячмене и более трудоемком, но и более продуктивном выращивании фиников. Овцеводство было третьим основным видом сельскохозяйственной деятельности.

Внутри этих рамок определенный набор взаимозависимых экологических, демографических и политических факторов вызвал структурные экономические изменения. К VIII веку до н. э. климатическая аномалия, в значительной мере способствовавшая кризису ближневосточного мира примерно на рубеже тысячелетий, прекратилась: климат стал более влажным, речная система в аллювиальной долине Месопотамии стабилизировалась, и условия для сельскохозяйственного производства в южной Месопотамии заметно улучшились. Численность населения увеличилась, и началась фаза роста урбанизации (Adams 1981). В политическом отношении подъем Нововавилонской империи в конце VII века положил конец продолжительному периоду волнений и войн. Будучи центром империи, простиравшейся от Леванта до подножий Иранского нагорья, Вавилон мог пожинать плоды как мира, так и господствующего имперского положения.

Совместное действие этих факторов спровоцировало расширение экономики и далеко идущие изменения[9]. Этот процесс можно подробно проследить благодаря огромному количеству качественных и не столь обильных, но все же очень многочисленных количественных данных. Мы сосредоточимся здесь на «долгом шестом веке», начавшемся с подъема Вавилона в конце VII века и окончившемся в 484 до н. э., когда вавилонские восстания против Ксеркса и персидских репрессий вызвали существенные сбои в социально-экономической жизни страны. Более 20 000 клинописных табличек документируют этот период (Jursa 2005); значительно большее их число остаются неопубликованными. Результат этой экономической трансформации в период длиной 130 лет («долгий шестой век»), последовавший за падением Ассирии (612 год до н. э.) и подъемом Вавилона, можно обрисовать следующим образом. Сельскохозяйственное производство в целом выросло и имело четкую рыночную направленность. Значительная (хотя и не поддающаяся количественной оценке) часть городского населения имела профессии, не связанные с сельским хозяйством; наблюдалась высокая степень специализации труда. Большая часть городской и сельской рабочей силы состояла, впервые за всю историю Месопотамии, не из подневольных, а из свободных наемных работников, которые получали рыночную плату в серебряных деньгах. Экономика была монетизирована больше, чем когда бы то ни было — серебро не только служило средством расчетов в крупных сделках, но и работало в повседневных расчетах. Мало кто среди городского населения мог полностью оставаться в стороне от монетарной экономики. Модели потребления говорят о существенно более высоком уровне благосостояния, чем в более ранние периоды вавилонской истории.

Взаимосвязь этих феноменов, которая будет более подробно описана ниже, может быть установлена через «модель коммерциализации» в духе Смита (см., напр., Hatcher and Bailey 2001: 121–173 и Millett 2001; Jursa 2010a: 783–800 о применении модели к настоящему времени). Демографические изменения — один важный стимул для сельскохозяйственного и коммерческого развития и технологического прогресса, содействие государства — другой. Благодаря прибыльности контролируемых государством инвестиций в сельскохозяйственную инфраструктуру и в целом щедрым государственным расходам[10], росту численности населения и сопутствующему процессу урбанизации был запущен (и, в свою очередь, поддерживался им) цикл экономического развития с позитивной обратной связью. Это привело к увеличению спроса и росту производства — как совокупного, так и на душу населения. Урбанизация позволила повысить степень разделения труда и экономической специализации, что вело к повышению производительности. Будучи административными, религиозными и экономическими центрами, города были очагами высокого потребления и зависели от растущего пула несельскохозяйственной рабочей силы. Открывая рыночные возможности, они стимулировали рост объема излишков сельскохозяйственного производства. Полученный в результате небольшой экономический рост не только отменил (на время) мальтузианскую угрозу, сопутствующую демографическому росту, но и позволил заметно (и измеримо) повысить общий жизненный уровень по сравнению с более ранними (и более поздними) периодами. Рассмотрим кратко некоторые источники, подтверждающие эту модель[11].

Демографический рост в Вавилоне с VII века и далее лучше всего просматривается в результатах археологических исследований больших территорий. Согласно Adams (1981: 178), начавшийся в этот период долгосрочный демографический рост привел к пятикратному (или более того) увеличению численности населения в регионе в течение пяти-семи сотен лет. Другие оценки более консервативны (Brinkman 1984), однако точно установлено, что в рассматриваемый период в Вавилоне жило значительно больше людей, чем в предыдущие века. Люди также жили в более крупных поселениях: городские поселения непропорционально выросли в результате «довольно внезапной, вероятно направляемой государством, политики формирования поселений» (Adams 1981: 178).

Аграрная база экономики пережила глубокую структурную трансформацию (Jursa 2010a: 316–468). Благодаря проектам строительства каналов и спонсируемым государством схемам восстановления почвы площадь культивируемых земель увеличилась. Сельскохозяйственное производство стало также более интенсивным в качественном отношении. В орошаемом земледелии были повышены посевные нормы и уменьшено пространство между бороздами по сравнению со стандартами II и III тысячелетий до н. э. Благодаря произошедшему в результате увеличению вложений труда и ресурсов вавилонское зерновое земледелие в VI веке до н. э. производило в среднем на 25 % больше дохода, чем в предыдущие периоды. Кроме того, очень многие землевладельцы в этот период предпочитали выращивание фиников поливному земледелию и обращали поля в пальмовые сады. Мир и спонсируемые государством усовершенствования ирригационной системы способствовали этому охватившему все общество тренду, направленному на долгосрочные инвестиции в сельское хозяйство. Для этого процесса существуют обильные документальные свидетельства в текстовой форме. Приведу лишь один пример: сельскохозяйственную трансформацию региона вокруг города Ниппур в центральном Вавилоне можно проследить в письменных источниках за период в четыре столетия (Jursa 2010a: 405–418). Ниппур, в конце VIII века представлявший собой регион культивации зерновых культур, в VI веке пережил определенное развитие[12] и изменился, к V столетию перейдя на характерный для этого периода более интенсивный режим двух культур. Важно, что сбор фиников не только давал большие урожаи на единицу площади по сравнению с орошаемым земледелием, но и был более производителен по количеству вложенного труда (на 10–100 % (Jursa 2010a: 51–52)). Преобладание садоводства в сельскохозяйственной системе данного периода является ключевым фактором для всей экономической структуры: оно вызвало охвативший все общество рост доступного сельскохозяйственного излишка и привело к увеличению производительности на душу населения сельскохозяйственного труда и, следовательно, крупнейшего сектора экономики.

Сельскохозяйственное производство диверсифицировалось под влиянием рынков (в особенности городских). В пригородах распространилось производство сельскохозяйственной продукции на продажу. Два примера служат иллюстрацией имеющихся документов. В одном архиве табличек содержатся документы, относящиеся к выращиванию на продажу лука, что прямо стимулировалось рынками Вавилона и предпринимателями, которые специализировались на продаже этого нишевого продукта: фермеры выращивали большие объемы лука, имея договорные обязательства перед посредниками, которые занимались продажей их продукции (Jursa 2010a: 216–18; Wunsch 1993, 2010). Один храмовый архив показывает, что экономическое существование крупного институционального хозяйства, которое, согласно традиционному пониманию «дворцовой экономики», должно было быть по сути своей самодостаточным, на самом деле было бы невозможно без рынка — этот храм продавал до половины своего сельскохозяйственного дохода на рынке за серебро — деньги, которые расходовались главным образом на оплату наемного труда и покупку животных, особенно овец (Jursa 2010a: 572–576). Такие феномены, как эти, не вписываются в изложенное выше традиционное представление об экономике Месопотамии.

В более ранние периоды истории Месопотамии неотчеканенное серебро служило в качестве валюты счетов и стандарта ценности, а также высокоценных денег, которые физически переходили из рук в руки только в обмен на дорогие товары (см.: Graslin-Thome 2009: 238–254 и Jursa 2010a: 469–474). Эта роль серебра изменилась в ходе первых веков I тысячелетия до н. э. В VIII веке серебро использовалось все еще в соответствии с относительно «традиционной» схемой использования денег — серебро в основном использовалось в сделках с высокой стоимостью между профессиональными торговцами и богатыми клиентами. К VI веку эта ситуация изменилась, и серебряные деньги перестали быть непрактичными дорогими деньгами, какими являлись до этого. Многие виды сделок практически всегда осуществлялись с помощью денег, при этом не было таких сделок, в которых деньги были неприменимы. В городском контексте практически все товары и услуги были доступны при оплате серебром, от найма специализированной и неспециализированной рабочей силы до покупки продуктов. Сельские жители зарабатывали деньги в основном в качестве наемных работников в городе и в местах ведения крупного строительства в сельской местности, а также путем продажи выращенных для этой цели сельскохозяйственных культур на городских рынках.

Важность серебра отражена также в терминологии, которая впервые различает качество и степень чистоты серебра, за что в итоге начиная приблизительно с 545 года до н. э., государство начало брать на себя ответственность. Монеты должны были быть в обращении по крайней мере в период Ахеменидов, если не раньше, но вавилонская терминология была консервативной и продолжала игнорировать их существование. Все формы серебра, отчеканенного или нет, взвешивались вплоть до периода эллинизма, так что их стоимость зависела от их собственной ценности. Распространение монетарной экономики вызвало развитие новых форм контрактов, в том числе инновационные виды предприятий на основе делового партнерства. Существовали двусторонние (или многосторонние партнерства) в дополнение к товариществам коммандитного типа, состоявших из одного (или более) инвесторов и одного (или более) агентов. Здесь вавилонское право достигло значительной степени абстракции. Компания имела собственное юридическое лицо; ее активы рассматривались отдельно от активов инвесторов (Jursa 2010b). Существовали правовые и институциональные требования для широкого использования производственного кредита, хотя практика банковских вкладов развилась в Вавилоне лишь в конце V — начале IV столетия. Эти мероприятия организовывались с различными целями: содержание таверны и пивоварение, ремесленное производство, небольшие сельскохозяйственные предприятия, региональная и дальняя торговля. Однако деловое партнерство преимущественно было способом финансирования небольших предприятий. Инвесторов, как правило, было двое или трое, а вложенные суммы оставались относительно скромными. В большинстве случаев они представляли стоимость одного или нескольких ослов, или одного или нескольких рабов, редко — стоимость дома. Финансовые возможности отдельных деловых компаний не превосходили возможностей богатых частных домохозяйств и даже не приближались к возможностям институциональных хозяйств.

Серебро обращалось на рынке. Для Вавилона рассматриваемого периода работу товарных рынков можно наблюдать с конца VII века и далее на основе качественных и весьма богатых количественных данных; для более поздних веков I тысячелетия имеется чрезвычайно богатая коллекция данных в «Астрономических дневниках» — текстах, в которых собраны серии астрономических наблюдений, а также данные о ценах и прочих «земных» явлениях (см., напр., Pirngruber 2012). Цены были явно подвержены сезонным колебаниям и законам спроса и предложения. Статистическое доказательство убедительно: цены колебались непредсказуемо, не могли быть предугаданы потребителями и были тесно связаны через замещение и взаимодополняемость (Pirngruber 2012, Temin 2002, van Leeuwen and Pirngruber 2011). Транспортные издержки и, следовательно, операционные издержки в целом, были низкими по сравнению с другими древними цивилизациями благодаря повсеместному присутствию водных путей сообщения.

Тем не менее, пожалуй, не следует переоценивать эффективность вавилонского рынка. Как и в случае Египта в поздней Античности, для которого выдвигался аналогичный аргумент (Rathbone 1997), это были рынки со «сравнительно» хорошей динамикой, «сравнительно» интегрированные рынки: «крах» был обычным явлением[13]. Возможно, к этим вавилонским рынкам может оказаться применимой концепция «базарной экономики» Бэнга, разработанная им для греко-римского мира на основе сравнительных данных (Bang 2006, 2008): «стабильная и сложная деловая среда, характеризующаяся неопределенностью, непредсказуемостью и локальной сегментацией рынков» (Bang 2006: 79). Такое наложение стабильной институциональной основы для коммерции и нестабильности, возникающей в результате действия случайных внешних факторов, безусловно полезно и применимо к вавилонским данным, однако не столь очевидно, что мы можем увидеть здесь фундаментальное качественное различие, а не плавные различия, которые отделяли древние рынки от, скажем, аналогичных институтов в Европе Нового времени.

Социальные структуры формировали развитие факторных рынков. Социально-экономическая среда была особенно благоприятна для развития рынка труда. В этот период происходил демографический рост, поэтому рабочая сила была доступна. Тем не менее у «дворцового» сектора экономики, храмовых хозяйств и приближенных к царскому двору не было в распоряжении запаса зависимых работников, которых было бы достаточно для огромных государственных инвестиций в сельскохозяйственную инфраструктуру и амбициозные проекты государственного строительства. Существенный сегмент населения не был институционально связан и свободно мог искать работу; и даже те, кто находился в зависимости от институтов, имел определенную степень свободы в том, чтобы независимо работать по найму, как, например, квалифицированные рабы в частной собственности (Dandamaev 1984). Значительная часть рабочей силы нанималась по контрактам, основанным на договоренностях между двумя сторонами, которые в принципе заключали контракт по своей собственной свободной воле. Размер оплаты труда служил предметом переговоров между сторонами и зависел от спроса и предложения: во время сбора урожая, например, строители могли извлечь выгоду из нехватки рабочей силы, требуя грабительски высокой платы. Историческая динамика зарплат следовала динамике цен на сырье (Jursa 2010a: 673–681).

Массовый наем рабочей силы хорошо отражен в документах храмовых архивов (Beaulieu 2005; Jursa 2010a: 661–681). Для государственных строительных проектов наемный труд был столь же важен, или даже еще более важен, чем принудительный труд. Городское ремесленное производство зависело от монетизированного обмена и от доступности наемной рабочей силы; это также вело к ремесленной специализации и к появлению новых ремесел. Лучше всего в этом смысле документировано кузнечное дело (Payne in Jursa 2010a: 688–694), пекарство (Hackl in Jursa 2010: 708) и прачечное дело — сегмент экономики, где женщины также выходили на рынок (Waerzeggers 2006). Значительная, если не наибольшая, часть находившейся в частной собственности земли сдавалась свободным арендаторам или рабам на аналогичных условиях. В иных случаях рабы фигурируют в области частного земледелия, выполняя надзорные, управляющие функции; среди обычной рабочей силы они появлялись лишь изредка (Dandamaev 1984: 252–278; Jursa 2010a: 234–235). Наконец, государственная система принудительного труда и военной службы опиралась на доступность работников и военных, которых собственники земель, обремененных налоговыми и служебными обязательствами, могли нанять в качестве замены для себя; такая замена хорошо оплачивалась наличными деньгами (Jursa 2011; van Driel 2002).

Можно выделить три основных типа землевладения: институциональные (царские и храмовые) владения; земля, принадлежавшая частным лицам; и владения, жалованные государством общинам в обмен на военную службу и налоги (Jursa 2010a: 171–205, 316–468; van Driel 2002). Институциональные владения — обширные, но часто с дефицитом рабочей силы, возделывались с помощью наемных работников и свободных (или, реже, находящихся в рабстве) арендаторов; от имени царя или храмов они часто управлялись частными исполнителями, которые вносили элемент предпринимательства в управление государственными землями. Полученные в дар царские земли возделывались получателями этих земель или свободными арендаторами. Многое известно о земле в частной собственности — самом инновационном секторе вавилонского землевладения в этот период. Выращивание фиников частными лицами на небольших частных участках было в VI веке самым интенсивным и самым производительным видом сельского хозяйства, который стал предшественником изменений в аграрной сфере (Jursa 2010a: 760). Доступ к аренде земли отчасти регулировался личными отношениями, порой весьма длительными, напоминающими патрон-клиентские отношения, однако существует достаточно свидетельств, указывающих на заключение краткосрочных договоров аренды и быструю смену арендаторов, что говорит о том, что как арендаторы, которые обычно были свободными людьми, так и землевладельцы проявляли достаточную гибкость. Был возможен широкий диапазон экономических отношений между арендаторами и арендодателями, что отражает взаимодействие экономических и социальных сил на «рынке аренды». В целом контрактное право и обычаи создали стабильные и предсказуемые институциональные рамки, и, кроме институциональной сферы и ее частичной опоры на труд зависимых людей, в источниках содержится мало информации об использовании ограничений и применении власти со стороны землевладельцев.

Права собственности были обычно хорошо определены и хорошо защищены; институциональные права (или права государства) на землю пересекались с правами частной собственности лишь в нескольких очевидных случаях. Земля, возделанная посредством государственного вмешательства, облагалась определенного рода налогами и трудовой повинностью, а храмы могли наложить на определенные владения рудиментарное требование десятины. Ни в том ни в другом случае, однако, не было запрета на отчуждение такой земли частными собственниками. Фактически только царская земля, дарованная военным, не могла продаваться (но могла закладываться, сдаваться в аренду и переходить по наследству); во всех остальных случаях не было абсолютно никаких юридических запретов на покупку и продажу земли. В действительности царская и храмовая земля отчуждалась очень редко и только в чрезвычайных обстоятельствах; однако смена собственников земли, находившейся в частной собственности, очень хорошо отражена в документах. Можно обоснованно говорить о земельном рынке: права собственности гарантировались законом, а свойства и качества земли были решающими факторами в определении цены. Тем не менее встроенность этого рынка в социум определяла рамки, в которых он функционировал; существовали ментальные установки, предписывавшие всеми силами избегать продажи земли, поэтому большинство сделок были вынужденными; и даже при этом землю предпочитали продавать равным по социальному положению. Из-за этих социальных ограничений доступ к культивируемой земле путем покупки был затруднен для людей со стороны. Когда такие сделки заключались, как правило, следует предполагать, что они совершались в условиях существенного дисбаланса между влиятельностью и экономическими ресурсами «внешнего» покупателя и продавца.

Если сосредоточиться на данных о производстве, что и было сделано на предыдущих страницах, превосходная работа вавилонской экономики в ходе «долгого шестого века» (по стандартам данного региона в древности) очевидна; ее рост был как интенсивным, так и экстенсивным. Рост производительности труда на душу населения наиболее очевидным образом следует из общего перехода в сельском хозяйстве от выращивания зерновых к садоводству. Эта характеристика экономики может выделиться еще рельефнее, сконцентрироваться на потреблении и уровне жизни (Jursa 2010a: 804–816). О вопросах методологии см., например, Morris (2004, 2005) и Scheidel (2010). В отсутствие надежных и подробных археологических исследований, касающихся тех данных, по которым можно судить об уровне жизни (телосложение, питание, смертность и ожидаемая продолжительность жизни, болезни, жилье), следует использовать текстовые данные. Оплата труда в пшенице, т. е. то количество пшеницы, которое можно было купить на среднюю дневную оплату труда неквалифицированного свободного рабочего, представляет собой грубый, но эффективный индикатор реального дохода. В большинстве древних и средневековых обществ преобладает дневная плата в размере 3,5–6,5 литров пшеницы (Scheidel 2010), однако вавилонцы в «долгом шестом веке» зарабатывали 9,6–14,4 литров, существенно больше, чем их месопотамские предшественники в конце III — начале II тысячелетия до н. э. (4,8–8 литров). Это серьезный показатель необыкновенно высокого уровня благосостояния на протяжении значительной части «долгого шестого века». Сравнение документов о приданом и наследстве времен Старого (ок. 2000–1600 годов до н. э.) и Нового Вавилона, в которых даются подробные списки предметов домашнего обихода и материальных ценностей в целом, указывает в том же направлении: городские хозяйства VI века до н. э. владели значительно более широким рядом предметов домашнего обихода, чем их социальные аналоги XVI и XVII веков, а приданое и наследство было значительно богаче (Jursa 2010: 806–811). Эти данные подтверждают обобщенные выше результаты производственно ориентированного исследования; они дают нам связную картину периода сравнительного процветания, который наступил благодаря экономическому росту вследствие повышения производительности сельского хозяйства, стимулам растущего городского населения и культуре сравнительно свободного экономического обмена при низких транзакционных издержках. На протяжении значительной части «долгого шестого века» экономика также выиграла от потоков богатства, поступавших благодаря имперскому доминированию на существенной территории Ближнего Востока.

Вклад государства в создание и поддержание этой динамичной экономики был, вероятно, решающим. Нововавилонскому царству, а позже Персидской империи в основном удалось поддерживать мир на своей территории, что было решающей предпосылкой для экономического развития в «долгом шестом веке». Во-вторых, финансируемые государством крупномасштабные строительные проекты, направленные на культивацию и мелиорацию земель, частично трансформировали сельский пейзаж. Схемы, по которым раздавались наделы царской земли в VII и начале VI века до н. э., дали первоначальный импульс культивации бесплодной или недостаточно используемой земли вокруг городов после десятилетий войн и волнений. Корона сформировала институциональный, административный и технический фундамент сельского хозяйства Нового Вавилона. Она продвигала коммерческое развитие, способствуя предпринимательской деятельности на границе между институциональной и частной экономикой. Она также вмешивалась в денежную систему, вводя различные способы защиты качества серебра (и пытаясь установить фиксированные процентные ставки). После инвестиций в аграрную инфраструктуру наиболее важным вкладом нововавилонских царей в расширение экономики в период их правления была их дорогостоящая строительная деятельность. Огромные новые храмы, дворцы, городские стены и прочие оборонительные сооружения в стране финансировались в значительной степени за счет дани и трофеев из Ассирии, Сирии и Леванта. Благодаря этим строительным предприятиям в денежное обращение поступали большие средства, которые временно позволили множеству неквалифицированных городских работников существовать главным образом на заработанные деньги, поскольку они могли найти себе работу на протяжении большей части года. Имперское доминирующее положение, таким образом, лежит в корне инфляционного процесса, в результате которого серебро упало в цене примерно на треть по сравнению со II тысячелетием до н. э., впервые в истории Месопотамии позволив серебру функционировать в качестве денег на все случаи жизни. Более того, требуемые государством (денежные) налоги и военная служба способствовали росту монетизации экономического обмена; желая того или нет, налогоплательщики были вынуждены вступить в монетарную экономику.

В заключение скажем, что та картина, которая возникает из чтения предложенных здесь исторических свидетельств, представляет собой некоторый ограниченный вариант истории успеха по Смиту, как иногда бывает и в случае с другими экономиками прошлого. Данный случай интересен потому, что он имел место в столь ранний период, а также благодаря своим частным особенностям, комбинации демографических и климатических факторов longue durée (время большой длительности) с определенными, имеющими значительно более временный характер, элементами l'histoire conjoncturelle (циклическая история и история событий), если воспользоваться терминологией Броделя. В частности, продвижение аграрного развития и монетизации обмена, которое привело к экономическому росту и повышению благосостояния, произошло благодаря доминирующей имперской позиции. Соответственно, политические же изменения как косвенный результат завоевания Вавилона персами (539 год до н. э.) стали причиной завершения столь благополучного VI века; новый правящий класс поставил процветание страны в такие рамки, которые в конечном итоге подорвали основу этого процветания.

В конце V века и позже, после неудачного восстания против персидского господства, благоприятное положение традиционных городских вавилонских элит, которые были главными действующими факторами экономического роста в предшествующий период, пошатнулось. Государственная политика больше не служила их экономическим интересам, как было во времена нововавилонского царства и, благодаря институциональной инерции, в первые десятилетия персидского правления. Расширение крупного землевладения среди персидской знати и вавилонских сторонников персидского правления внесло в социально-экономическую систему Вавилона класс агентов, благосостояние которых зависело от использования ими политической власти, а не от коммерции и сельскохозяйственного бизнеса, основанных на стабильной правовой системе и общем признании прав собственности. У новой элиты было больше власти для принуждения рабочей силы, чем у высших городских классов в Вавилоне VI века, и, возможно, имелась тенденция к извлечению из провинции как можно большего объема ресурсов. Уровень оплаты труда упал, и, если доступные нам схематичные данные прочтены верно, уровень благосостояния начал стагнировать, если не снижаться. В перспективе longue durée процесс изменения и расширения аграрной сферы, начатый в «долгом шестом веке», продолжился в последующие века и заложил основу для исключительного процветания Ирака в начале исламского периода. Развитие, однако, не было линейным. Исключительный экономический рост в VI веке был создан в результате счастливой комбинации долгосрочных фоновых экономических и климатических условий и значительно более краткосрочных политических факторов. С исчезновением последних эта недолговечная мальтузианская сингулярность завершилась.

Adams, R. McC. (1981). Heartland of Cities: Surveys of Ancient Settlement and Land Use on the Central Floodplain on the Euphrates. University of Chicago Press.

Andreau, J. et al., eds. (1997). Economie antique. Prix etformation des prix dans les economies antiques. Entretiens d’archeologie et d’histoire 3. Saint-Bertrand-de-Com-minges: Musee Archeologique Departemental.

Attinger, P., W. Sallaberger, and M. Wafler (2004). Anndherungen 4, Mesopotamien. Die altbabylonische Zeit. Orbis Biblicus et Orientalis 160/4. Fribourg and Gottingen: Academic Press/Vandenhoeck and Ruprecht.

Baker, H. D. and M. Jursa, eds. (2005). Approaching the Babylonian Economy: Proceedings of the START Project Symposium Held in Vienna, 1–3 July 2004. AOAT 330. Munster: Ugarit- Verlag.

Bang, P. F. (2006). «Imperial Bazaar: Towards a Comparative Understanding of Markets in the Roman Empire», in Bang et al. (eds.), pp. 51–88.

—. (2008). The Roman Bazaar: A Comparative Study of Trade and Markets in a Tributary Empire. Cambridge University Press.

Bang, P. F. et al., eds. (2006). Ancient Economies, Modern Methodologies: Archaeology, Comparative History, Models and Institutions. Bari: Edipuglia.

Beaulieu, P.-A. (2005). «Eanna’s Contribution to the Construction of the North Palace at Babylon», in Baker and Jursa (eds.), pp. 45–73.

Brinkman, J. A. (1984). «Settlement Surveys and Documentary Evidence: Regional Variation and Secular Trend in Mesopotamian Demography», Journal of Near Eastern Studies 43: 169–180.

Charpin, D. and F. Joannes, eds. (1991). Marchands, diplomates et empereurs. Etudes sur la civilization mesopotamienne offertes a Paul Garelli. Paris: ERC.

Clancier, Ph. et al., eds. (2005). Autour de Polanyi. Vocabulaires, theories et modalites des echanges. Paris: De Boccard.

Dahl, J. (2010). «A Babylonian Gang of Potters: Reconstructing the Social Organization of Crafts Production in the Late Third Millennium BC Southern Mesopotamia», in Kogan et al. (eds.), pp. 275–306.

Dandamaev, M. A. (1984). Slavery in Babylonia from Nabopolassar to Alexander the Great (626–331 BC). DeKalb, IL: Northern Illinois University Press.

Dercksen, J. G. (2004). Old Assyrian Institutions. Leiden: Nerderlands Instituut voor net Nabije Oasten (NINO).

Diakonoff, I. M., ed. (1982). Societies and Languages of the Ancient Near East: Studies in Honour of I. M. Diakonoff. Warminster: Aris and Phillips.

Driel, G. van (2002). Elusive Silver: In Search of a Rolefor a Market in an Agrarian Environment. Aspects of Mesopotamia's Society. Leiden: NINO.

Eidem, J. (1991). «An Old Assyrian Treaty from Tell Leilan», in Charpin and Joannes (eds.), pp. 185–207.

Garfinkle, S. J. (2012). Entrepreneurs and Enterprise in Early Mesopotamia: A Study of Three Archives from the Third Dynasty of Ur (2112–2004 BCE). Bethesda, MA: CDL Press.

Goldstone, J. (2002). «Efflorescences and Economic Growth in World History: Rethinking the ‘Rise of the West’ and the Industrial Revolution», Journal of World History 13: 323–389.

Graslin-Thome, L. (2009). Les echanges a longue distance en Mesopotamie au ler millenai-re. Une approche economique. Paris: De Boccard.

Hatcher, J. and M. Bailey (2001). Modelling the Middle Ages: The History and Theory of England's Economic Development. Oxford University Press.

Hausleiter, A. et al., eds. (2002). Material Culture and Mental Spheres. Rezeption archao-logischer Denkrichtungen in der Vorderasiatischen Altertumskunde. Internationales Symposium fur Hans J. Nissen, Berlin, 23.-24. Juni 2000. AOAT 293. Munster: Ugarit-Verlag.

Hilgert, M., ed. (2011). Altorientalistik im 21. Jahrhundert: Selbstverstandnis, Herausfor-derungen, Ziele. Mitteilungen der Deutschen Orient-Gesellschaft 142(2010). Deutsche Orient- Gesellschaft zu Berlin.

Jursa, M. (2002). Prywatyzacja i zysk? Przedsfebiorcy a gospodarka instytucjonalna w Mezopotamii od 3 do 1 tysiq clecia przed Chr [Polish: Privatization and Profit? Entrepreneurs and Institutional Households in Mesopotamia from the Third to the First Millennium BC]. Poznan: Poznanskie Towarzystwo Przyjaciol Nauk.

—. (2005). Neo-Babylonian Legal and Administrative Documents: Typology, Contents and Archives. Guides to the Mesopotamian Textual Record 1. Munster: Uga-rit-Verlag.

—. (2010a). Aspects of the Economic History of Babylonia in the First Millennium BC: Economic Geography, Economic Mentalities, Agriculture, the Use of Money and the Problem of Economic Growth. With contributions by J. Hackl, B. Janko-vic, K. Kleber, E. E. Payne, C. Waerzeggers, and M. Weszeli. AOAT 377. Munster: Ugarit-Verlag.

—. (2010b). «Business Companies in Babylonia in the First Millennium BC: Structure, Economic Strategies, Social Setting», in Wissa (ed.), pp. 53–68.

—. (2011). «Steuer. D. Spatbabylonisch», Reallexikon der Assyriologie 13 (1/2): 168–175.

—. (in press a). «Factor Markets in Babylonia from the Late Seventh to Fourth Century BC», Journal of the Economic and Social History of the Orient.

—. (in press b). «Market Performance and Market Integration in Babylonia in the ‘Long Sixth Century’ BC», in van der Spek et al. (eds.).

Kogan, L. et al., eds. (2010). City Administration in the Ancient Near East: Proceedings of the 53rd Rencontre Assyriologique Internationale, vol. II. Winona Lake, IN: Eisenbrauns.

Landes, D. S., J. Mokyr, and W. J. Baumol, eds. (2010). The Invention of Enterprise: Entrepreneurship from Ancient Mesopotamia to Modern Times. Princeton University Press. Larsen, M. T. (1982). «Your Money or Your Life! A Portrait of an Assyrian Businessman», in Diakonoff (ed.), pp. 214–245.

Leeuwen, B. van and R. Pirngruber (2011). «Markets in Pre-Industrial Societies: Storage in Hellenistic Babylonia in the Medieval English Mirror», Journal of Global History 6: 169–193.

Leick, G., ed. (2007). The Babylonian World. London and New York: Routledge. Liver-ani, M. (1998). Uruk la prima citta. Roma and Bari: Laterza.

(2011). Antico Oriente. Storia societa economia. Rome and Bari: Laterza. Manning, J. G. and I. Morris, eds. (2005). The Ancient Economy: Evidence and Models. Stanford University Press.

Matthews, R. (2003). The Archaeology of Mesopotamia: Theories and Approaches. London and New York: Routledge.

Morris, I. (2004). «Economic Growth in Ancient Greece», Journal of Institutional and Theoretical Economics 160: 709–742.

—. (2005). «Archaeology, Standards of Living, and Greek Economic History», in Manning and Morris, pp. 91–126.

Pamuk, δ., and M. Shatzmiller (2014). «Plagues, Wages and Economic Change in the Islamic Middle East, 700–1500», Journal of Economic History, 74.

Pirngruber, R. (2012). «The Impact of Empire on Market Prices in Babylon in the Late Achaemenid and Seleucid periods, ca. 400–140 B.C». Ph. D. Thesis Vrije Uni-versiteit Amsterdam.

Postgate, J. N. (1994). Early Mesopotamia: Society and Economy at the Dawn of History, 2nd edn. London and New York: Routledge.

Potts, D. T. (1997). Mesopotamian Civilization: The Material Foundations. London: Ath-lone Press.

Powell, M. (1994). «Elusive Eden: Private Property at the Dawn of History», Journal of Cuneiform Studies 46: 99–104.

Radner, K. and E. Robson, eds. (2011). The Oxford Handbook of Cuneiform Culture. Oxford University Press.

Rathbone, D. (1997). «Prices and Price Formation in Roman Egypt», in Andreau et al. (eds.), pp. 183–244.

Renger, J. (2002). «Wirtschaftsgeschichte des alten Mesopotamien. Versuch einer Standortbestimmung», in Hausleiter et al. (eds.), pp. 239–265.

—. (2003). «Oikos, Oikoswirtschaft», Reallexikon der Assyriologie, 10 (1/2): 43–45.

—. (2004). «Palastwirtschaft», Reallexikon der Assyriologie, 10 (3/4): 276–280.

—. (2005). «K. Polanyi and the Economy of Ancient Mesopotamia», in Clancier et al. (eds.), pp. 45–65.

—. (2007). «Economy of Ancient Mesopotamia: A General Outline», in Leick (ed.), pp. 187–197.

Scheidel, W. (2010). «Real Wages in Early Economies: Evidence for Living Standards from 1800 BCE to 130 °CE», Journal of the Social and Economic History of the Orient 53: 425–562.

Spek, R. J. van der, B. van Leeuwen, and J. L. van Zanden, eds. (in press). A History of Market Performance from Ancient Babylonia to the Modern World. London and New York: Routledge.

Stol, M. (2004). «Wirtschaft und Gesellschaft in altbabylonischer Zeit», in Attinger, Sallaberger, and Wafler (eds.), pp. 643–975.

Streck, M. P. (2010). «GroBes Fach Altorientalistik. Der Umfang des keilschriftlichen Textkorpus», in Hilgert (ed.), pp. 35–58.

Temin, P. (2002). «Price Behaviour in Ancient Babylon», Explorations in Economic History 39: 49–60.

Van de Mieroop, M. (1997). «Why Did They Write on Clay?» Klio 79: 1–18.

—. (1999). Cuneiform Texts and the Writing of History. London and New York: Routledge. Veenhof, K. R. (2008). «The Old Assyrian Period», in Wafler (ed.), pp. 13–263.

—. (2010). «Ancient Assur: The City, its Traders, and its Commercial Network», Journal of the Social and Economic History of the Orient 53: 39–82.

Waerzeggers, C. (2006). «Neo-Babylonian Laundry», Revue d’Assyriologie 100: 83–96.

Wafler, M., ed. (2008). Annaherungen 5, Mesopotamia. The Old Assyrian Period, part I. Or-bis Biblicus et Orientalis 160/5. Fribourg and Gottingen: Academic Press/Van-denhoeck and Ruprecht.

Wilkinson, T. J. (2003). Archaeological Landscapes of the Near East. Tucson: University of Arizona Press.

Wirth, E. (1962). Agrargeographie des Irak. Hamburger Geographische Studien 13. Hamburg: Institut fur Geographie und Wirtschaftsgeographie.

Wissa, M. ed. (2010), The Knowledge Economy and Technological Capabilities: Egypt, the Near East and the Mediterranean Second Millennium B. C. — First Millennium A. D. Proceedings of a Conference Held at the Maison de la Chimie Paris, France 9–10 December 2005. Aula Orientalis Supplementa 26. Barcelona: Aula Orientalis.

Wunsch, C. (1993). Die Urkunden des babylonischen Geschaftsmannes Iddin-Marduk. Zum Handel mit Naturalien im 6. Jahrhundert v. Chr. Groningen: Styx.

—. (2010). «Neo-Babylonian Entrepreneurs», in Landes et al. (eds.), pp. 40–61.

Zawadzki, S. (2005). «The Building Project North of Sippar in the Time of Nabonidus», in Baker and Jursa (eds.), pp. 381–392.

МОЖЕМ ЛИ мы говорить о капитализме в древнегреческом мире, приблизительно с 800 года до н. э. и до начала нашей эры? Или этот вопрос полностью лишен смысла? Оправданно ли проведение параллели между историческим развитием древнего классического мира, сначала Греции, а затем Рима, и развитием европейской «капиталистической революции» в раннее Новое время и Новое время? Должны ли мы использовать более широкое определение «капитализма» для того, чтобы осмыслить «капиталистические аспекты» таких обществ, как те, что существовали в классическом Cредиземноморье? Всё это вполне осмысленные вопросы. Но для начала следует подчеркнуть, что включение экономики существовавших в прошлом государств, таких как Вавилон или государства классической античности, в дискуссию о «капитализме» заключает в себе ряд самых желательных преимуществ. Во-первых, это позволяет нам вернуться к диалогу об экономическом развитии в перспективе longue durée, который был прерван на десятилетия. Во-вторых, что не менее интересно, не только возможные сходства, но и противоположности в организации этих сложных экономических систем прошлого и современных «капиталистических» обществ ведут к взаимным вопросам о формах их экономического развития. По-новому может быть также поставлен не теряющий актуальности вопрос о том, почему экономические системы классического античного периода «не смогли» совершить «большого скачка» к современному капитализму и вообще современности.

Тема возможной «капиталистической» природы античной экономики активно обсуждалась в немецких академических кругах в конце XIX — начале XX веков. Это был период индустриализации, который сопровождался радикальной трансформацией не только организации производства, но и социальной организации в целом. За период продолжительностью в три поколения, приблизительно с 1830 по 1900 год, все еще преимущественно аграрное общество, где сельское хозяйство и ремесла составляли основную массу производства, было вытеснено и на смену ему пришел мир преимущественно городской, где преобладали тяжелая промышленность и массовое, ориентированное на рынок, производство. Банки и фабрики стали основой структуры нового социально-экономического пейзажа. Капитализм, или то, что таковым представлялось, можно было проанализировать как сочетание, с одной стороны, новой финансовой системы, способной мобилизовать огромные финансовые средства, и, с другой стороны, новых методов производства и организации, направленных на массовое производство; при этом в самом центре этой конфигурации был научный прогресс. Эта структура позволила очень сильно повысить количество энергии и производства на душу населения. Она также поставила под сомнение традиционные ценности и формы общественной жизни старого режима, преобладавшего в течение столетий. В Европе, а именно в Германии, переход к новой социальной системе оказался особенно быстрым. Прорыв был настолько мощным и впечатляющим, что не мог не вызвать дискуссий среди общественных мыслителей, экономистов и историков в новых и замечательно активных немецких университетах. Кроме того, в этом мире все еще был в самом зените престиж классического мира, и представители элитных кругов были, как правило, погружены в латинскую и греческую культуры. Поэтому неудивительно, что был поставлен вопрос о том, могли ли Греция и Рим, эти престижные цивилизации прошлого, с их колоссальными достижениями в искусстве, литературе и философии, пережить похожую трансформацию. Это стало отправной точкой дискуссии о природе античной экономики, которая ведется до сих пор.

Фактически в самом начале споры о природе античной экономики развились в рамках дискуссии о том, какую политику следовало принять Германскому рейху. От свободной торговли скоро отказались как от британского фокуса, направленного на завоевание иностранных рынков. Немецкое государство поддерживало политику государственного вмешательства и закрытого экономического развития с высокими импортными и низкими экспортными пошлинами, направленными на завоевание зарубежных рынков. Эта политика «национальной экономики» была принята и теоретически развивалась в различных кругах немецкой академической среды. Немецкая историческая школа экономики постулировала целостный подход и яростно противостояла британским защитникам экономического либерализма и их концепциям, основанным на предпочтениях индивидуумов на открытом рынке.

Это были исторические предпосылки дискуссии о природе античной экономики. Главный вопрос заключался в том, разделяла ли античная экономика черты нового «капиталистического общества». На этот вопрос давались диаметрально противоположные ответы. Однако большинство участников спора разделяло эволюционную точку зрения, пропитывавшую европейскую мысль того времени, которая предполагала, что каждый «этап» в истории человечества характеризовался особой формой экономической и социальной организации. Среди самых видных фигур исторической школы был Карл Бюхер, питавший сильнейший интерес к античной экономике. С его точки зрения, античный мир не только игнорировал капитализм, но представлял собой антимодель капиталистического общества, как он доказывал в своей книге о «подъеме национальной экономики» (Bucher 1968 [1893]). Для него капиталистическая экономика должна была определяться существованием, с одной стороны, основного капитала в форме машин, сырья и соответствующих зданий, а также, с другой стороны, существованием абстрактного капитала в форме кредитов, облигаций, акций и других финансовых инструментов. Финансы обеспечивали связь между составляющими экономики. Для Бюхера античный мир не имел каких-либо «признаков капитализма» и находился на этапе домашнего производства и потребления. Каждое домохозяйство стремилось удовлетворить собственные нужды. Самодостаточность была также девизом и для государства. Торговля и деньги играли незначительную роль. Только намного позже, после этапа «городской экономики» (Средние века), смогла развиться национальная экономика, соответствовавшая эпохе капитализма. Легко видеть, почему Бюхер стал лидером направления, которое скоро было названо «примитивистской» школой древней экономики.

Наиболее известными оппонентами этой теории были историки Эдуард Мейер и Карл Юлиус Белох, которые, напротив, усматривали в античном мире необыкновенно «современное» экономическое развитие (Finley 1979, Schneider 1990). Они отстаивали идею о колоссальном и беспрецедентном развитии городов и городского населения, введении чеканки монет и вообще использовании денег, а также мощном развитии торговли. Согласно Мейеру, можно было также наблюдать существование фабрик и конкуренции между городами с целью выгодного представления своей продукции на зарубежных рынках. Кроме того, Мейер считал, что «большие деньги» (das GroEkapital) стали причиной исчезновения мелких ферм. В таком описании древнегреческая экономика предстает очень похожей на современную. Именно поэтому, в противоположность Бюхеру, Мейер и Белох могут быть определены как «модернисты». След эволюционизма можно заметить в описании различных фаз развития древнегреческой экономики, которые предполагались аналогичными западноевропейским фазам развития в Средние века, раннее Новое время и Новое время.

На самом деле, с самого начала должно было быть ясно, что крупные фабрики и конкуренция между городами с целью вывода продукции своего производства на зарубежные рынки не были характеристиками античной экономики. Это не означает, что не могло существовать крупных ремесленных мастерских. Такие мастерские, конечно же, могли существовать, и на них работали обычно несколько десятков работников (иногда до 120, как в случае метека Кефала, жившего в Афинах в IV веке, о чем упомянул Лисий в речи XII(19) [Todd 2000], Лисий 1994, с. 140–141), но они были редки. Даже если они могли быть организованы на базе технического разделения труда (со специализацией работы в мастерской), они не требовали существенного объема капитала, так как технологии, которые являются основанием для значительных инвестиций в станки (как во времена промышленной революции) попросту отсутствовали. Кроме того, соперничество между древними торговыми городами было нормой. Однако эти города обычно стремились получить торговые привилегии у других государств, а не состязаться в продаже своей продукции по более низким ценам на открытом рынке.

Таким образом, если вопрос о существовании капитализма ставится в смысле наличия или отсутствия крупной промышленности в античном мире (будь то Греция или Рим), то ответ на него, безусловно, будет отрицательным. Но уже во времена зарождения спора между «примитивистами» и «модернистами» в ходе этого спора о «капиталистической природе» античной экономики можно заметить интересный поворот. Вопросы вышли за пределы наличия или отсутствия фабрик. Ведь если Мейер был совершенно не прав, когда полагал, что в античном мире существовали фабрики, сравнимые с фабриками его времени, то не прав был и Бюхер, определяя экономику античного мира как экономическую систему, построенную на самопотреблении и игнорировании рынка и финансов. Отсюда Роберт Пёльман понял, что в античной экономике капитал преобладал через мощное развитие торговли, процентных займов, ренты и рабства (Pohlmann 1925). Античный «дух капитализма» проявлялся в существовании людей, целиком посвящавших себя поискам прибыли. Это была практика хрематистики, или торговли деньгами, осуждаемая Аристотелем. Знаменитое salve lucrum («да здравствует прибыль»), начертанное у входа в один из домов в Помпеях, могло бы быть их девизом.

Идеи Пёльмана были на одной волне с «Современным капитализмом» (1902) Вернера Зомбарта (Зомбарт 1904). Действительно, на том этапе свой карьеры находившийся под сильным влиянием марксистских идей, Зомбарт отстаивал существование двух классов населения — держателей капитала и работников, лишенных каких-либо прав собственности на средства производства. Он также подчеркивал, что капитализм требовал особого расположения ума, которое характеризуется отсутствием связи с каким-либо конкретным национальным интересом, а также в высшей степени рациональным подходом к социальным или экономическим явлениям. В соответствии с предрассудками своего времени, Зомбарт связывал капитализм с иудаизмом (Sombart 1913, Зомбарт 2005). В его глазах одной из ключевых характеристик новой капиталистической фирмы была бухгалтерская система двойной записи. Она была изобретена в Средние века в мире итальянских торговых городов, но до полного совершенства была доведена только с полным развитием капитализма. Зомбарт считал, что рациональное управление капиталистической фирмой без этой системы было невозможно.

Во многих смыслах Макс Вебер, который по праву остается гигантом среди теоретиков того периода, предложил идеи, близкие к идеям Зомбарта. Вебер полагал, что истоки капитализма находились в протестантизме (Weber 1930 [1904–1905], Вебер 2013). Кроме того, он настаивал на том, что в развитии капитализма сыграло свою роль рациональное отношение к жизни и труду в целом. Здесь решающим фактором (более значимым, чем система двойной записи в бухгалтерии, роль которой отстаивал Зомбарт) стало отделение капитала в капиталистической фирме от индивидуальной собственности (Swedberg 1998: 7–21; Weber 1968 [1921–1922]). Конечно, эти элементы абсолютно отсутствовали в древности, чему Вебер, что интересно, уделил особое внимание (Weber 1976 [1909]). Сам Вебер не воздерживался от использования термина «капитализм» применительно к античной экономике при условии, что его значение сводилось к обозначению существования развитой морской торговли, банковской деятельности, плантационного хозяйства и, конечно же, рабства (Love 1991: 9–55). Однако для него отсутствие специфических черт капиталистического развития имело также и негативную сторону. Систематическое пренебрежение усовершенствованием сельского хозяйства и отсутствие технического прогресса в производстве обрекло этот мир на экономическую стагнацию. Ограниченный рост мог продолжаться до тех пор, пока независимые города или государства были способны использовать возможности, предлагаемые фрагментированным Средиземноморьем. Стагнация с начала и до конца была решающей характеристикой античной экономики. В определении Вебера это был «идеальный тип» античной экономики (Swedberg 1998: 193–196). Унификация Средиземноморья и установление римского правления с его колоссальным увеличением роли государства запустили фатальный для экономики античного мира процесс упадка, который нельзя было остановить.

Таково было состояние научной дискуссии в 1920-е годы. Любопытно, что эта дискуссия застыла, дойдя до конца 1980-х годов в форме окаменелости. Она сосредоточилась лишь на самой примитивистской стороне Вебера, как было со знаменитой «Античной экономикой» Мозеса Финли (Finley 1999 [1973]). Вплоть до предыдущего поколения все еще предполагалось, что Древняя Греция представляла собой общество, в котором доминировала элита, состоявшая из богатых землевладельцев, которые жили в городах и эксплуатировали бедную деревню, где люди жили в полнейшей нищете. Преобладавшая ортодоксальная точка зрения признавала существование торговли, но эта торговля предполагалась ограниченной, поскольку считалось, что она функционировала почти исключительно ради обеспечения предметов роскоши для элиты. Финансовые операции при таком понимании должны были оставаться примитивными и в основном заключаться в практике частных ростовщиков. Могло происходить увеличение численности населения или даже рост объемов производства. Но такой (ограниченный) рост имел бы чисто экстенсивный характер, т. е. был бы механическим результатом роста численности населения. Но интенсивного роста с соответствующим ростом доходов на душу населения не предполагалось. Отсутствие роста производительности связывалось с отсутствием технического прогресса, в свою очередь коренившегося в отсутствии интереса элиты к любого рода инвестициям в исследования.

Вывод был очевиден: стагнирующая экономика и общество, основанное на сборе земельной ренты с бедных эксплуатируемых крестьян, вряд ли могут быть определены как капиталистические. Именно поэтому также возможный «капиталистический» аспект классической античной экономики теперь был полностью исключен из общей картины. Если бы такое видение было верным, для Древней Греции не было бы места в мировой истории капитализма.

Эта, казалось бы, столь авторитетная ортодоксальная позиция сейчас полностью утратила актуальность. Последние исследования (Bowman and Wilson 2009; Scheidel 2012; Scheidel, Morris, and Sailer 2007) создали новую, гораздо более динамичную, картину античной экономики в целом. Это не делает античную греческую экономику «современной капиталистической экономикой». Но среди передовых обществ этого периода, соответствующего отрезку времени приблизительно с 1000 года до н. э. по 1700 год н. э., когда основная масса выпускавшейся продукции являлась продукцией сельскохозяйственного производства, Древняя Греция (а после нее Римская империя в начале своего существования) демонстрирует признаки исключительно динамичного общества и экономики. Наблюдался удивительно интенсивный рост, основанный на очень благоприятных глобальных институциональных рамках, разделении труда, экстенсивной торговле, радикальных улучшениях в финансовой и договорной практике, а также технических нововведениях.

Это не делает Древнюю Грецию истинным капиталистическим обществом, если мы ограничим определение капиталистического общества до такого, в котором созданный человеком капитал (а не земля) является главным фактором производства и где накопление капитала в рамках конкурентных рынков играет ключевую роль в определении экономических институтов. Однако Древняя Греция по праву занимает свое место в мировой истории капитализма, так как служит источником сравнительной информации для последующего и более продвинутого экономического развития, а также просто благодаря своему фундаментальному и долговечному вкладу в технологии, науку и экономические институты в перспективе longue durée.

Измерение роста, наблюдавшегося в прошлом, всегда представляет собой сложную задачу. Мы можем использовать только косвенные данные, на основании которых можно сделать оценку роста. Хотя сами цифры, полученные в результате такой оценки, постоянно будут объектом споров, факт происходившего роста вне сомнений, и это полностью меняет картину стагнирующего общества в старой парадигме. Именно в этом смысле выражение «богатые эллины» лучше всего характеризует древнегреческую экономику (Ober 2010). Экономический рост греческого мира не происходил в изоляции внутри Средиземноморья. Он вызывал более обширный рост, в котором Запад занял отчетливую лидирующую позицию после 200 года до н. э. и, в свою очередь, был частью этого роста. Данные статистики кораблекрушений в период с 700 года до н. э. до начала нашей эры (рис. 3.1) неопровержимо свидетельствуют об исключительном росте торговли и, следовательно, глобального процветания в этот период. После приблизительно 50 года амфоры сменились бочками. Поскольку амфоры являются лучшим обозначением места кораблекрушения, а деревянные бочки гниют, это также означает, что кораблекрушения перестали быть столь надежным источником косвенных данных об экономической деятельности в период после I века, каким они были для предшествующего периода.

РИС. 3.1.

Средиземноморские кораблекрушения, датируемые в диапазоне ста лет, показанные в соответствии с равной вероятностью крушения в любой год диапазона для каждого крушения

Источник: Wilson 2011a: 35, рис. 2.4.

Для Древней Греции археологические данные (количество населенных мест и их размер) также представляют неопровержимое свидетельство мощного демографического роста в период с начала I тысячелетия до н. э. и концом IV века до н. э., хотя и при наличии региональной специфики (Scheidel 2007: 44–47). Более точно, начиная приблизительно с 750 года по 300 год до н. э. численность населения могла вырасти вчетверо (некоторые ученые утверждают, что значительно выше), а иммиграция из самой Греции привела к тому, что группы греческого населения осели в Южной Италии, на Сицилии, а также в Северной Африке и вокруг Черного моря (Morris 2006b).

Вне всяких сомнений, материковая Греция и Киклады около 300 года до н. э. были населены гуще, чем в конце XIX столетия. После 300 года до н. э., однако, начался медленный спад, по крайней мере в материковой Греции и на островах, который стал более заметным в конце периода эллинизма. Напротив, в Малой Азии и на соседних с ней островах демографический рост продолжался до конца периода эллинизма, а это означает, что существование региональной специфики и контрастов в развитии также нуждается в объяснении, как и первоначальный всплеск численности населения в Греции. Как смогла Греция прокормить своих людей, которых становилось все больше? Этот вопрос требует ответа тем более, что, согласно археологическим данным, не только увеличивалась численность населения, но росло также производство и потребление на одного человека.

Это новое процветание можно видеть и в коллективном, и в частном потреблении. Общественные блага, такие как канализация, фонтаны, стадионы, бани, а также общественные сады, праздники и иногда библиотеки в то время предоставляли услуги, которые в основном не были известны другим цивилизациям. Качество этих услуг резко выросло в конце классического периода и достигло высшей точки в период эллинизма. Что касается частного потребления, то оно широко засвидетельствовано количеством товаров, доступным значительно большей, чем пять веков назад, доле населения в классический период, а самого высокого значения этот показатель достиг в период эллинизма. Дома были больше по площади и обычно оснащались черепичной крышей и резервуаром для воды; обычными предметами потребления были одежда, основная домашняя утварь (например, столовые приборы, горшки и сковороды из керамики и металла), как правило, достаточное количество умеренно разнообразной пищи, а также ванны, металлические дверные замки, детские игрушки и надгробные камни для умерших (даже рабы иногда могли рассчитывать на небольшой памятник), о чем свидетельствуют как детали вазовой росписи, так и многочисленные археологические находки (Morris 2004, 2005; Ober 2010).

Это не делало Грецию обществом потребления в современном смысле этого слова, так как в ней все еще преобладала нужда, а не изобилие. Но по крайней мере это было общество, в котором значительная часть населения получила доступ к широкому набору базовых товаров, и даже товаров почти роскошных. Этому не было прецедентов до начала Нового времени в Англии и Нидерландах (где уровень потребления был, несомненно, еще выше). То же самое можно сказать о годовом приросте капитального дохода на душу населения, даже если этот прирост лежал в диапазоне 0,07–0,14 % (Ober 2010: 251). Совокупный темп роста в течение очень длительного периода существенно превышал показатели любого другого общества того времени. То же самое наблюдение было бы верным и в случае любого другого общества до прорыва, произошедшего в Голландии, а затем в Британии в начале Нового времени. Это означает, что древнегреческой экономике удалось также избежать обычной мальтузианской ловушки, когда рост доходов на душу населения быстро нейтрализуется демографическим ростом.

Чтобы осмыслить этот рост греческого мира в архаический и классический периоды — рост, который также имел место в новых эллинизированных регионах эллинистического мира, мы должны отметить, что он очевидным образом привязан к оригинальному институту: новой и специфической форме города-государства. До масштабного крушения в конце бронзового века политические и экономические институты греческого мира не отличались от институтов империй Ближнего Востока, особенно могущественных месопотамских царств. Это был мир со сложным дворцовым хозяйством, построенный на дани, выплачиваемой царю в натуральной форме местными крестьянскими общинами (Shelmerdine, Bennet, and Preston 2008). Вскоре после 1200 года до н. э. в микенской Греции, как и в ближневосточных царствах, начался процесс разрушения (Deger-Jalkotzy 2008). После этого общего кризиса в конце бронзового века восточные государства восстановились на похожей основе, где в натуральной форме выплачивалась дань, а царь снабжал продовольствием своих слуг, чиновников и солдат. Однако в I тысячелетии до н. э. мы можем наблюдать также увеличение роли ценных металлов, преимущественно необработанного серебра, в переносе стоимости. Куски серебра, надлежащим образом взвешенные, могли использоваться в сделках государством, храмами и даже людьми. Но все же серебро не было уникальной и универсальной формой оплаты или сохранения стоимости. Все еще были обычны платежи зерном или другими товарами, например при оплате труда. Однако серебро в качестве денег играло все большую роль в Вавилоне VII и VI веков (то же самое можно сказать о Месопотамии и наиболее развитых частях Ближнего Востока в период Ахеменидов). Отсюда возникла новая, хотя и специфическая, форма рыночной экономики (Jursa 2010: 4б9–753).

Нам не следует забывать о том, что альтернативным для греческого города-государства институтом в архаическом и классическом мире была основанная на сборе дани империя. В конце архаического периода, после 525 года до н. э., все восточные империи были объединены в одну Персидскую империю, которая переживала удивительный период роста и успеха (Bedford 2007). Не стоит умалять привлекательность этой системы и бросаемый ею вызов. Если в средиземноморско-ближневосточном мире этого времени существовал «институциональный выбор», то это был выбор между греческой моделью организации и иерархической бюрократической империей, в которой доминировала одна нация — персы.

Греческий мир пошел по совсем другому пути. После крупного падения в конце бронзового века он реорганизовался на новой основе (Morris 2006a). Новый мир железного века был основан на мириадах мелких государств, каждое из которых развило свой особый характер и часто воевало с соседями (Hall 2007). В начале железного века аристократия землевладельцев и военачальников господствовала над крестьянами и сконцентрировала в своих руках как управление подневольным трудом, так и налоги в натуральной форме, а также предметы роскоши, которые привозились с Ближнего Востока торговцами с дальними странами (Morgan 2009; Osborne 2009: 35–65). Однако вместо того, чтобы превратиться в более крупные государства, которые собирали бы дань и последовательно разрушали и вбирали в себя своих соседей, эти государства избрали другой путь.

Глубина разрушения предыдущей дворцовой системы бронзового века, безусловно, служила необходимой предпосылкой для возникновения этого особого пути, по которому стал развиваться греческий мир. Появление железа и других технологий, а также новый старт в торговле с дальними странами принесли новое благосостояние. Можно предположить, что эти аристократические государства с легкостью могли приобщиться к выгодам этого нового благосостояния. Но непрекращающиеся распри между городами-государствами привели к другому равновесному состоянию. Правящие классы нуждались в военной помощи крестьян для поддержки независимости города-государства. По этой причине они должны были наделить обычных людей беспрецедентными политическими привилегиями. Солдаты из числа крестьян владели собственным оружием и доспехами и поэтому не могли быть превращены в массу нищих и политически безгласных зависимых сельских жителей. Даже притом что такое объяснение нуждается в более тонкой доработке (Krentz 2007), оно все же выдерживает критику. В течение длительного периода большинству городов-государств не удавалось разрушить и поработить своих соседей (Osborne 2009: 161–189). Кроме того, до краткого персидского вторжения в начале V века материковой Греции ни разу не угрожали внешние враги. (Если бы это происходило, микрогосударствам на смену пришли бы несколько или даже одно единое и мощное государство, или же агрессору легко удалось бы победить.) В результате возникла оригинальная ситуация равновесия как между городами-государствами, так и между аристократией и народом (Morris 2009).

Вместо мира, подчиненного одному суверену, или мира, в котором ограниченное количество богатых аристократов противостояло бы народу, крайне бедному и лишенному каких-либо политических прав, мы видим наделенный самосознанием народ с преуспевающим средним классом крестьян-фермеров, которые могли противостоять стремлению аристократии монополизировать политическую власть. Это была не демократия. Демократия была специфическим явлением в самом конце архаического — начале классического периодов. Но это сочетание военных и экономических возможностей крестьян-фермеров послужило основой для особой формы политического контракта внутри города-государства. Для архаического и классического греческого мира было характерно возникновение ряда политических соглашений, которым подчинялась жизнь общества.

Как это бесконечно повторялось в законах и указах уже во второй половине VII века до н. э., закон обсуждался и принимался голосованием членов сообщества и относился к каждому из них. Особые правила были призваны предотвратить монополизацию власти в городе небольшой группой или одним человеком. Это не означает, что этого никогда не случалось, но поразительная черта политической жизни Древней Греции заключалась в том, что крайние олигархические или тиранические режимы (диктаторские, как сказали бы мы сегодня) всегда оказывались нестабильными и в конце концов рушились и что рано или поздно власть регулярно возвращалась к новым, более эгалитарным, системам. Нет никакой случайности в том, что в конце архаического периода эфесский философ Гераклит смог провозгласить следующее: «Должно народу биться в пользу закона — в пользу исконного — словно за стены» (Heraclitus tr. Waterfield [2000]: 45 fragment 53 = Diels-Kranz [1951–1952] fragment 22B₄₄ = Diogenes Laertius Lives of Eminent Philosophers 9.2.2–3 Long [1964], Гераклит 2012, с. 191).

Иными словами, в древнегреческом мире правил закон. Закон обеспечивал фундаментальную институциональную основу для развития частной собственности и безопасного заключения контрактов. В классической и эллинистической Греции в случае нарушения контракта стороны могли обратиться в суд. Это было особенно важно для торговли с дальними странами, так как города обеспечивали юридические рамки, необходимые для безопасности сделок (см.: Cohen 1973; Lanni 2006: 149–174, где рассматривается ситуация в Афинах). Это, в свою очередь, обеспечивало институциональную стабильность, которая представляла собой лучший стимул для частной инициативы и экономического прогресса. В то время как в архаическом мире только богатые обладали правом голоса в городе, демократия соответствовала фазе распространения реальных гражданских прав на всех членов сообщества. Этому режиму предстояло стать стандартным в конце классического периода и на протяжении периода эллинизма. В конце периода эллинизма этот контракт был решительно нарушен, а установление господства Рима над Грецией также принесло с собой режим, при котором монополия на политическую власть принадлежала элите.

Торговля, как внутренняя в пределах города, так и торговля с внешним миром, греческим и не греческим, имела первостепенное значение для экономики Древней Греции. Особой чертой греческого города было существование двух институтов: агоры, или внутреннего рынка, и эмпориона, т. е. рынка, ориентированного на внешнюю торговлю (Bresson 2000: 263–307). Агора была рынком, куда каждый мог принести свою продукцию и свободно ее продать под защитой закона. В древнегреческих городах налоги были сравнительно невысокими, примерно 10 % на сельскохозяйственную продукцию. Это означает, что у крестьян и других производителей был стимул доставлять на рынок намного больше продукции, чем на Ближнем Востоке, где налоги были значительно выше. Греческие рынки обеспечивали более чем удобный выход для случайных излишков; они также давали стимул производителям сконцентрироваться на поставке конкретной продукции для конкретных рынков. Это означало, что с течением времени, хотя из соображений безопасности в изменчивом мире производство основных продуктов питания на фермах никогда не прекращалось, имела место реорганизация продукции с целью ее продажи на рынке. Когда-то популярное представление о греческом сельском хозяйстве, пораженном рутиной и неэффективностью и ориентированном только на самодостаточность, должно быть полностью забыто. Греческие фермеры прекрасно знали, как с выгодой использовать возможности рынка.

То, что было верно в границах города-государства, было тем более верно в отношении международной торговли. Международная торговля была чрезвычайно деятельна и играла ключевую роль в жизни городов. Она была важна также в установлении международного разделения труда. Уже в конце архаического периода (800–480 год до н. э.), а все больше и больше в классический период, растущее греческое население в самой Греции не могло прокормиться продуктами местного производства. Центр греческого мира (материковая и эгейская Греция) массово импортировал зерно из «новых миров», которые были созданы греческими колонистами в предыдущие столетия. Афины знамениты в этом отношении, так как их население во второй половине IV века зависело от импортных поставок зерна, которое составляло от двух третей до трех четвертей в общем объеме (Whitby 1998). Однако большинство других городов-государств южной материковой и эгейской Греции также массово ввозили зерно из Южной Италии, с Сицилии, из Кирены (Bresson 2011), Египта и черноморских районов. Для оплаты этого импорта греческие города продавали ценные товары, такие как масло, вино, ремесленные изделия и предметы роскоши, или платили серебром, которое добывали в больших количествах.

Демографический рост в Древней Греции был бы невозможен без этой сети торговых партнеров, которые продавали зерно, а также необработанные металлы и ткани. Доступ к «дешевому» импортному зерну (поскольку Греция никогда не смогла бы вырастить такое огромное количество зерна или других товаров, которые импортировала) также позволил Греции специализироваться на производстве высококачественной продукции. Будучи далекой от существования в форме закрытого общества, ориентированного исключительно на удовлетворение самых насущных потребностей своего населения, Древняя Греция приняла участие в первой «мировой экономике», основанной на торговле с дальними странами. Торговля с дальними странами существовала и до этого во множестве контекстов. Например, в ассирийской колонии Канеш в Анатолии в начале II тысячелетия до н. э.: олово и ценные шерстяные ткани ввозились из Ассирии в Анатолию, а золото и серебро вывозились в обратном направлении (Veenhof 1997: 338–339, Veenhof and Eidem 2008: 82–90). Дорогостоящие товары все еще были приоритетным предметом торговли с дальними странами в Месопотамии I тысячелетия до н. э. (Graslin-Thome 2009).

Специфика греческого мира заключалась в том, что благодаря морскому транспорту и высокоразвитой торговой сети торговля с дальними странами шла не только дорогостоящими вещами, но и оптовыми партиями потребительских товаров. Инициатива производства зерна (кроме Египта, который представлял собой другой мир, даже после того, как греки получили власть над этой страной в 332 году до н. э.), выбор производства всегда были в руках фермеров, вне зависимости от их социального положения. Кроме того, инициатива торговых путешествий всегда принадлежала частным лицам, хотя иногда города могли выступить в качестве частных покупателей, стремясь получить лучшую часть существовавших на международном рынке товаров. Однако даже в этом случае фактическая перевозка товаров всегда оставалась в руках частных лиц. Но торговцам был нужен как капитал, так и защищающая их правовая система. Греция и в этом отношении была удивительно прогрессивна.

Роль рынка в древнегреческой (и древнеримской) экономике по-прежнему вызывает среди ученых самые горячие споры. Вопрос о рынке самом по себе связан с вопросом о торговле с дальними странами, хотя вообще это разные вопросы. Разумеется, торговля с дальними странами представляется одной из самых очевидных форм успеха античной экономики. В самом деле, сейчас, по всей видимости, все согласны с тем, что в начавшемся в древнегреческом мире (и, как следствие греческого прорыва, во всем Средиземноморье) дальнем торговом обмене наблюдался устойчивый и значительный рост. Этот факт, даже при определенных недостатках, присущих способу косвенной оценки объемов торговли, раз и навсегда может быть доказан статистическими данными о кораблекрушениях в Средиземноморье с архаического периода до конца периода эллинизма (см. рис. 3.1 выше). Покупаться и продаваться могло все, от основных продуктов питания, таких как зерно, вино и масло, до более утонченных предметов, таких как керамика, мебель, оружие, одежда, духи и книги, а также необработанные материалы или полуфабрикаты, такие как железо, медь и свинцовые слитки, шерсть, древесина и мрамор. Свидетельства этой торговли на дальние расстояния, как в форме кораблекрушений, так и в виде археологических находок на суше и в письменных источниках, сейчас имеются в огромном количестве, и отрицать их значимость больше невозможно.

Это не означает, что древний мир Средиземноморья был рынком совершенным или единым, который можно сравнить с современным рынком. В самом деле, несмотря на торговлю с дальними странами, существование которой нельзя отрицать, очевидно также присутствие региональной специфики (о периоде эллинизма см.: Reger 2011). Что касается Рима, то спор об интеграции рынка развивается в основном в связи с величиной торговых оборотов и уровнем благосостояния участников торговли (Wilson et al. 2012). Следует также отметить, что, кроме затрат, связанных с уровнем развития технологий в то время, существенное различие между древним Средиземноморьем и сегодняшним миром заключается в том, что значительная часть товаров попадала на рынок в результате политических ограничений: так было, например, при персидских сатрапах или эллинистических царях, когда они продавали или иногда отдавали (что было еще хуже для рыночного равновесия) на международный рынок зерно, собранное ими в качестве дани. Конечно же, это сильно влияло на деятельность производителей, которые были включены в рыночную систему города-государства. То же самое происходило при массовом порабощении иностранных, как правило, «варварских» племен. Это оказывало мощное разрушительное действие на возможный «рынок труда».

Фундаментальным нововведением древнегреческого мира было создание нового денежного инструмента: отчеканенного ценного металла (Howgego 1990, 1995: 1–18; Kroll 2012; Meadows 2008; Schaps 2004). Кроме технической стороны этой системы и базовых требований, необходимых для ее введения (наличия обильных источников ценных металлов в области Эгейского моря), трансформация денег из необработанного серебра (которые использовались на Ближнем Востоке и в Греции до введения отчеканенных денег) в монеты означала радикальную трансформацию роли денег в общественных отношениях. В месопотамской и в целом в восточносредиземноморской традиции деньги были сугубо личной собственностью. Это был товар, избираемый партнерами в сделке, и его точный состав определялся главными участниками сделки. В этом отношении государство вело себя точно так же, как и любой храм, банкир или землевладелец. В греческом же мире отчеканенные деньги означали, что город присутствовал во всех сделках, что все сделки касались города и потенциально всех его жителей. Заключение сделок в городе означало использование только той валюты, которую город наделил статусом законного платежного средства. Таким образом, сфера дорогих сделок находилась под контролем города. Эти сделки теперь были социализированы: вместо объекта чистого сопоставления сил частных лиц они стали частью сети взаимного обмена, которая определяла греческий город (о позднеклассическом и эллинистическом периодах см.: Bresson 2005a). Именно это имел в виду Платон, когда в «Государстве» (2 зб9с-371е) определил греческий город как сообщество, члены которого постоянно заключали сделки друг с другом к обоюдной выгоде (Bloom 1991: 46–48).

Таким образом, в зависимости от региона с конца архаического или с классического периода и позже монеты стали основной формой денег в греческом городе. Чеканка монет началась с электрума, искусственного сплава золота и серебра, на западе Малой Азии во второй половине VII века до н. э. Эта интегрированная денежная система стала уникальным и радикальным нововведением в мире того времени (Bresson 2009). Позже, в первой половине VI века до н. э., возникли первые случаи употребления чистого золота и чистого серебра. Эти два ценных металла преобладали в наиболее важных сделках (где использовались тяжелые серебряные или даже золотые монеты). Более легкие серебряные монеты, и даже бронзовые монеты с фидуциарной стоимостью, впервые введенные во второй половине V века, использовались даже в самых мелких сделках. Этот гибкий инструмент дал возможность инвестировать, например в торговлю или иной коммерческий бизнес (очень прибыльную деятельность в случае успешного путешествия).

В широком контексте скорость обращения капитала позволила финансировать любую деловую операцию. Так было в границах города, а также за его пределами, поскольку монеты с международным признанием стоимости (греки называли их «греческими деньгами») позволяли осуществлять быстрый и удобный перенос стоимости. Не подлежит также сомнению, что деньги в форме монет были инструментом государственного строительства и нового режима сбора налогов (von Reden 2007: 58–83; 2010: 18–47).

Кроме того, кредиты, выдаваемые напрямую отдельными людьми, группами «друзей», банками или святилищами, эффективно способствовали деловой активности (Chankowski 2011; Cohen 1992: 111–189; Gabrielsen 2005; Millett 1991: 109–217). Греческие города-государства в обычном порядке занимали средства, как внутри, так и вне своих границ (Migeotte 1984). Следует подчеркнуть, однако, что торговли долговыми инструментами не было ни в отношении частного, ни в отношении государственного долга (Andreau 2006). В этом, конечно же, заключается поразительное отличие от Европы Нового времени (Brewer 1989).

Исследователи деловых партнерств в мире греческих городов раньше сетовали на примитивность этих деловых партнерств. Отсутствие капиталистической фирмы, с ее развитой организационно-правовой формой, партнерством с ограниченной ответственностью и юридическим лицом предприятия, могло служить достаточным доказательством отсталости античной экономики. Те же самые замечания обыкновенно делались об отсутствии бухгалтерской системы двойной записи — единственной системы, с помощью которой можно измерить прибыльность капитала.

Действительно, современного типа капиталистической фирмы не существовало в Античности, ни в Греции, ни позднее в Риме. Нам даже следует отметить, что, будучи очень далеки от попыток создания постоянных организаций, предприниматели прилагали все усилия к разбиению своих предприятий на независимые друг от друга части. Например, вместо создания крупных коммерческих фирм партнеры соглашались сотрудничать только на основе единовременного предприятия. В нем могло участвовать множество инвесторов и один или несколько активных партнеров (торговцев и судовладельцев). Но они собирались вместе для одного путешествия и одного предприятия. После того как прибыль была разделена, обязательства, созданные контрактом, аннулировались. Для существования структуры подобного вида могло быть множество причин.

По знаменитому определению Коуза, капиталистическая фирма, в первую очередь, определяется как альтернатива координации производства и распределения через внешние рынки (Coase 1937). Однако, парадоксально и в отличие от средневекового мира, обращение к рынку в Античности было настолько простым, что не усматривалось необходимости в строительстве постоянных фирм в строгом смысле этого слова. Инвесторы могли заключить договор с рядом различных предприятий и таким образом минимизировать риски и максимизировать прибыль, наилучшим для себя образом выбирая объекты для инвестиций. Поскольку эти сделки можно было рассматривать как последовательность отдельных сделок, рассчитать доход на вложенный капитал было просто. Здесь не возникало необходимости в сложных бухгалтерских расчетах, которые были обязательны для средневековых торговых фирм, в первую очередь, потому, что только при условии точного бухгалтерского учета было возможно распределение прибыли между партнерами фирмы. Однако любопытно также, что они не представляли собой концентрированных форм организации, которые можно наблюдать уже в начале II тысячелетия до н. э. в ассирийской колонии Канеш (Veenhof 1997; Veenhof and Eidem 2008: 90–93). Греческий бизнес действовал в совсем других институциональных рамках, был географически более разнообразен, но при этом имел сравнительно хорошие правовые гарантии и его организация была менее концентрированной и более фрагментированной, однако поэтому и более гибкой.

Если мы хотим найти «фирмы» в Античности (хотя и часто только с одним собственником), то это сделать несложно. Их следует искать в основном (но не исключительно) в сельской местности, где на крупных фермах работали рабы. Внутри фермы рынок переставал существовать и рабы должны были подчиняться приказам, как солдаты в армии. Действительно, рынок создавал условия для существования фирмы, так как, с одной стороны, здание фермы, орудия и работников можно было купить на рынке, а с другой стороны, ферма производила продукцию для рынка. Инвестиционный капитал можно было взять в долг, что делало ферму абсолютно «капиталистическим» предприятием. Однако на повседневной основе, и это является ключевым отличием от современного капиталистического мира, фермер не обращался к рынку. Будучи далек от него, он делал все возможное для того, чтобы к нему не обращаться. Притом что кредит является центральным явлением в деятельности современной капиталистической фирмы (будучи необходимым для покупки сырья или инвестиций, требуемых данным контрактом), он не играл никакой роли в производственной деятельности античной фирмы, где фермер или его агент изо всех сил старались произвести на ферме все что только можно (например, семена, орудия, продукты, тягловый скот и т. д.) и максимизировать денежный доход от продажи урожая (Bresson and Bresson 2004). Именно поэтому бухгалтерия не развилась так, как в позднее Средневековье или Новое время. В греческом мире, однако, возникла изощренная бухгалтерская система одинарной записи, как можно видеть на примере крупных поместий в Египте Птолемеев или на Делосе, для управления крупными и сложными финансовыми операциями святилища Аполлона.

Рабство также является совершенной иллюстрацией специфического вида ограничения, которое античное государство накладывало на рынок. Образ рабства долгое время связывался с отсталыми и неуклюжими формами экономики. Ничто не могло бы быть столь далеко от истины. В действительности, практиковавшаяся в Древней Греции форма рабства, традиционно называемая системой рабского труда[14], была не только совместима с ориентированной на рынок экономикой и интенсивным ростом, но только в связи с ней имела смысл.

По общему признанию, в материковой Греции в течение некоторого времени существовали различные формы принудительного труда. Первым его видом (хронологически первым в реальном применении) был труд крестьянских общин, которые должны были работать на земле своего господина (Garlan 1988: 85–106). Это была форма коллективной зависимости, как и в хорошо известном случае спартанских илотов (Hodkinson 2008). Этих крестьян нельзя было продать на рынке. Но их зависимость переходила по наследству. Это была система, в течение долгого времени преобладавшая в Южной Греции, в традиционных городах Спарты и Крита. Эти города характеризовались слабой связью с рынком, среди прочего в связи со своим желанием (в разной степени) отгородиться от международной торговли. Однако этой традиционной модели противостояли города, организованные по афинской модели, при которой каждый город объединял свою территорию, собирал вместе свои ресурсы и создавал ниши внутренних рынков. В этих городах основу труда составлял труд рабов, которых покупали и продавали на международном рынке, в то время как любая форма рабства для местного населения была запрещена. Чаще всего рабы поступали с негреческих, «варварских» территорий вокруг Эгейского моря или дальше от него (Garlan 1988: 45–55). Очевидным образом, эта система сохранялась благодаря фактору силы — в основе которого лежала эффективная военная организация свободного населения, ядро которого составляли граждане. Доля рабов в общем населении всегда была предметом дискуссий. Точно известно одно: в самых развитых греческих городах классического и эллинистического периодов рабство было массовым явлением. Рабы были заняты во всех возможных видах деятельности, как это можно видеть на примере Афин (Fisher 2003: 34–78). Они работали в сельском хозяйстве как на семейных фермах, так и (в большем количестве) в хозяйствах, которые специализировались на массовом производстве, ориентированном на рынок (особенно в изготовлении масла и вина, где требовалось много рабочей силы). То же самое относится к добыче полезных ископаемых (которое, учитывая производственные условия того времени, было сопряжено с многочисленными человеческими жертвами), а также к укладке камня и всем формам ремесла, от керамики до текстиля и изготовления оружия. Рабы также могли использоваться в качестве секретарей, учителей и управляющих, женщин обычно принуждали к проституции. Свободные работники также присутствовали во многих областях и трудились бок о бок с рабами, что можно было наблюдать на общественных стройках (Feyel 2006). Однако не должно быть сомнений в том, что после архаического периода — по крайней мере в самых развитых греческих городах, богатых капиталом и торговыми сетями, — основная часть общего объема продукции как в сельском хозяйстве, так и в ремеслах производилась рабами.

Экономическое влияние рабства на производство было колоссальным. Использование рабства не было «неэкономичным» в том смысле, что оно отрицательно повлияло бы на производство. Экономический анализ римской системы рабовладения в части стоимости раба, прибыльности и ограничений управления (Scheidel 2012) также полностью верен и для греческой системы. Главной причиной использования рабства был рынок, не только потому, что рабская рабочая сила обеспечивалась посредством рынка, но потому, что он давал возможность повысить отдачу на инвестиции (ROI), хотя и без повышения производительности труда. Свободные работники никогда не согласились бы на те ужасающие условия, в которых трудились рабы на рудниках (например) или, в широком смысле, на нескончаемые дни, проводимые в труде (Scheidel 2007: 62–63). Но у рабов не было иного выбора, кроме как принять эти условия, если они хотели избежать страшных наказаний со стороны своих хозяев. То, что рабы были прямым средством, помогающим увеличить доход на инвестиции и обойти узкий участок автоматической работы, прекрасно сформулировал Аристотель (Politics 1.4.3 1253b 34–39, tr. Barker [1948: 14], Аристотель, т. 4, 1983, с. 381: «если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли бы на кифаре, тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы»). Это не означает, однако, что рабство воспрепятствовало нововведениям (об этом см. ниже).

Главными причинами существования рабства были следующие: (1) относительный дефицит рабочей силы (по сравнению с доступными ресурсами), если подразумевать под этим высокий спрос на товары или услуги, которые могли производиться рабами, и высокую оплату труда свободных работников; (2) накопление капитала и физический доступ к людям, которых можно обратить в рабство (Scheidel 2008). Таким образом, можно легко объяснить, почему в классических Афинах рабство получило такое массовое развитие. Добывавшиеся рабами богатые серебряные руды Лавриона (в Южной Аттике) (Rihll 2010) давали колоссальную прибыль. В свою очередь, эта прибыль обеспечивала как сравнительно высокие доходы для свободного населения (Loomis 1998), так и значительный капитал для покупки рабов на международном рынке. В то время огромная «варварская» периферия могла обеспечить столько рабов, сколько было необходимо. В этом смысле рабы серебряных рудников Лавриона были в самом сердце системы, так как добываемое ими серебро позволяло афинянам массово закупать или захватывать новых чужеземных рабов.

Сильно увеличивая общее количество рабочей силы, рабство было одним из основных факторов ускоренного экономического роста в классическом и эллинистическом мире. Поскольку рабы чрезмерно эксплуатировались в качестве рабочей силы, а компенсация за их труд им не выплачивалась, от рабов, как правило, не ожидалось воспроизводства (хотя репродукция имела место, ее было недостаточно для поддержания числа рабов на постоянном уровне). Поэтому рабовладельческая система опиралась на постоянный приток с более или менее варварской периферии свежей рабочей силы, состоявшей из мужчин, женщин и детей, которых обращали в рабство после войны, захватывали в ходе пиратских набегов или которые попросту продавались своими семьями. Таким образом, совокупный спрос на рабов, если и не держался на одном уровне, то постоянно присутствовал и может рассматриваться как фундаментальная характеристика древнегреческой экономики (то же самое можно сказать и о римской экономике, где спрос на рабов достиг головокружительных масштабов в последние века республики и в начале имперского периода).

Стоимость воспитания этой рабочей силы в мире греческих городов была почти нулевой. За исключением стоимости их приобретения и перевозки на рынки рабов эта деятельность приносила только доход. Для всего древнего мира в совокупности мировое соотношение используемой в производстве рабочей силы было сильно смещено в сторону рабства, так как рабы в силу ограничения перемещались из зон низкой технической продуктивности в зоны высокой технической продуктивности, где их использовали для работы, колоссально превосходящей по своему уровню ту, которую они выполняли бы в своем родном окружении. Но, конечно же, выигрывали от этого дополнительного дохода на инвестиции и от полученного объема производства греки. Мир греческих городов никогда не смог бы столь интенсивно расти без рабства. В этом смысле нет никаких сомнений, что на старый вопрос о том, была ли «греческая цивилизация основана на рабском труде» (Finley 1983: 97–115), следует ответить положительно.

Поскольку в большинстве областей производительность труда чрезмерно эксплуатируемого раба неизменно превышала производительность свободного работника, рабство служило катализатором роста, больше всего в условиях античного мира, где рабам давалось достаточно стимулов для поддержания минимального уровня естественной репродукции. Это максимизировало доход на инвестиции для покупателей рабов. Таким образом, становится ясно, что рабство служило решающим фактором в процессе роста древнегреческого мира. Оно позволило осуществить массовое и быстрое повышение объемов производства, поставляемого на рынок. В краткосрочной перспективе оно также вызывало рост прибыли держателей капитала и способствовало процессу его концентрации.

Изначально в мире, где существовало всего несколько зон с высокопродуктивной рабовладельческой экономикой, города, которые предпочитали использовать рабов, выигрывали за счет колоссального сравнительного преимущества. Города, которые придерживались традиционных форм использования рабочей силы, оказывались на периферии или приходили в упадок. Так было до тех пор, пока преимущество существовало по сравнению с теми территориями, где еще не было принято рабство; иными словами, до тех пор, пока продукция ферм или мастерских, где трудились рабы, могла найти рынок, обеспечивающий производителям хорошую прибыль. Связь рабства и торговли, особенно морской торговли с дальними странами в Средиземноморье, является секретом «золотого века» конца архаического и классического периодов. Города, расположенные в области Эгейского моря, могли массово продавать изготавливаемые рабами на фермах товары трудоемкого производства или высококачественные ремесленные изделия целому ряду покупателей, особенно в странах восточного Средиземноморья — Египте и Персии.

В каком-то смысле эти государства были богаты и развиты, но эксплуатация рабочей силы в них не была основана на рабстве. Определенные греческие товары могли понадобиться им для государственных нужд, как в Египте, или для нужд и государства, и аристократической элиты, как в Персидской империи. То же самое относилось и к предводителям «варварской периферии», которых привлекало греческое оружие, предметы роскоши и вино. Наконец, греческие товары нужны были во многих греческих городах, более или менее недавно основанных в новых колониях Средиземноморья, и в различных негреческих городах-государствах восточного и западного Средиземноморья, где могла существовать система использования рабского труда, но она не приобрела такого массового размаха, как в эгейских греческих городах. В эллинистический период это сравнительное преимущество могло частично поддерживаться. Победа над Персидской империей и создание греческих царств на востоке даже открыло новые рынки. В то же время, однако, набирающий скорость перенос в западное Средиземноморье технологий и институтов (массовое рабство), которые были ключевыми для достижений предыдущего периода, начал в различной степени способствовать росту в разных областях Эгейского моря. Этот процесс был, конечно же, напрямую связан с политической экспансией Рима, ставшего колоссальным автономным полюсом роста.

Когда Рим завоевал весь средиземноморский мир, превратив его в единую империю и потенциальный рынок, сравнительное преимущество греческих торговых городов начало развеиваться. Рабство могло вводиться везде, хотя и в разной пропорции — в римском Египте оно, вероятно, составляло всего около 7–15 % (Scheidel 2008:106). Однако все меньше оставалось не охваченных рабовладельческой системой территорий, которые могли вбирать в себя продукцию центрального элемента рабовладельческой экономики. Иными словами, само существование системы рабского труда неизбежно начало влиять на рост. Яркая особенность роста в античном мире в целом заключается в том, что, хотя в течение некоторого времени сохранялся высокий уровень благосостояния, римский мир вошел в фазу негативного роста, который со временем ускорился. Недостаток, или противоречие, основанного на рабстве роста заключался в том, что он также препятствовал созданию крупного класса платных работников, которые могли также представлять рынок, возможно, широкий.

Учитывая, что на протяжении всего периода Античности сельское хозяйство представляло собой центральную отрасль производства, намного опережавшую по значимости остальные, и что в сельском мире предположительно всегда преобладали устоявшиеся, шаблонные процессы, долго считалось, что в целом технологические нововведения в Античности были очень ограниченными. Однако такой подход более не является приемлемым. Тем не менее по-прежнему верно, что систематическое применение науки для технологических инноваций, будучи одной из главных характеристик современной капиталистической экономики, в Античности оставалось неизвестным, несмотря на отдельные замечательные, доказавшие свое фундаментальное значение примеры приложения науки к технологиям.

Даже представление о застывших во времени сельскохозяйственных методах должно быть оспорено. Древнегреческое сельское хозяйство не было целиком построено на неэффективных рутинных процессах, домашнем производстве и самодостаточности. Разумеется, определенной рутины было не избежать. Прежний опыт привел к нежеланию рисковать при наличии неопределенности, связанной с неопределенностью климатических, военных или рыночных условий. Домашнее потребление в мире, где наземный транспорт был очень дорогим, тоже имело прямой смысл; это означало, что семья и рабы производили большую часть необходимых им продуктов питания. Но тем не менее весьма удивительным образом древнегреческое сельское хозяйство не было обречено на низкую производительность и неэффективность. Оно переживало крупные трансформации если не в основных методах производства (несмотря на частные нововведения и определенные значимые усовершенствования, такие как водяные мельницы или масляный пресс, которые, однако, касались лишь отдельных этапов производственного процесса), то в своей структуре и ориентации. Например, переход от выращивания зерна к производству вина или масла позволил резко повысить количество калорий, получаемых с одного гектара (см.: Йонгман, глава 4 этого тома). Таким образом, сельское хозяйство также все больше ориентировалось на рынок, постоянно стремясь к улучшению семян и не забывая о селекционном разведении скота и севообороте.

При этом большим препятствием для древнегреческого сельского хозяйства была нехватка дешевых и хороших металлических орудий, удобрений (что особо остро ощущалось в связи с тем, что средиземноморский климат не благоприятствует выпасу скота) и энергии из источников помимо человека и животных. В этом смысле это были ограничения, с которыми сталкивались почти все традиционные сельскохозяйственные системы до промышленной революции. Повышение урожайности в древнегреческом сельском хозяйстве было, конечно же, намного более скромным, чем мощный скачок британского сельского хозяйства в XVIII веке. Однако для своего времени оно было весьма примечательным.

Технологические нововведения в Древней Греции составляют длинный и впечатляющий список. Он отражает предпринимательский дух, который стремился к инновациям и риску (Greene 2000, 2007 и 2008; Wilson 2002 и 2008). В некоторых секторах, таких как энергетика (использующая энергию воды), технологический фундамент античного мира оставался без изменений до «промышленной революции» (термин, который, кажется, снова в почете) XVIII–XIX веков. Среди этого длинного списка нововведений нам следует отметить предметы, которые сегодня стали для нас настолько привычными, что мы можем забыть о том, что у них есть история, например переплетенная книга в том виде, в котором она существует сегодня (Roberts and Skeat 1983), стеклянная бутылка (Stern 2008) или уже упомянутые деньги в виде чеканных монет. Анализ технических нововведений в двух областях поможет проиллюстрировать их форму и последствия.

Первая область — это технология кораблестроения, пережившая радикальные трансформации в конце архаического периода (McGrail 2008; Wilson 2011 а и b). Переход на технологию шипового соединения (которое было известно на Востоке уже во II тысячелетии до н. э.) вместо сшитых друг с другом планок, применявшихся для обшивки греческих кораблей архаического периода, позволил строить намного более крупные и крепкие корабли. Если греческие торговые корабли архаического периода редко имели грузоподъемность более 30 метрических тонн, то в позднем классическом и эллинистическом периодах их грузоподъемность, как правило, достигала от 60 до 100 тонн, а некоторых — до 120 тонн (и, возможно, выше). После 100 года до н. э. грузоподъемность кораблей продолжала расти, часто превышая 100 тонн, а в некоторых случаях достигая 300–500 тонн (Wilson 2011b: 214–215). Усовершенствования в оснастке и в технологии изготовления якорей (которые первоначально делались из камня, а позже из железа и свинца, что позволяло им лучше цепляться за дно), использование для промера глубины лотов, более сложных шестов для промера глубины и трюмных помп также стали вкладом огромного значения в технологию навигации. Строительство более защищенных портов и маяков по модели знаменитого Александрийского маяка — предвосхищая еще более впечатляющие проекты периода империи — началось в эллинистический период (Blackman 2008). Сюда же относится использование кранов для загрузки и разгрузки кораблей.

Без этих нововведений было бы невозможно построить устойчивую сеть для перевозки тысяч амфор (которые в конце классического периода обычно умещались на корабль уже в количестве 3000 штук), тысяч тонн зерна и других разнообразных товаров, которые перевозились путем прямой морской навигации в открытом море в различные очень далекие порты Средиземноморья (Arnaud 2011; Wilson 2011a). Это действительно имело огромное значение для процесса международного разделения труда и роста в мире греческих городов и эллинистических царств.

Еще одним сектором, где наблюдались впечатляющие нововведения, была энергетика: здесь появилась водяная мельница (Wikander 2008). Это изобретение III века до н. э. получило значительно более широкое развитие в Античности, чем ранее предполагалось (Wilson 2002). Впервые стало возможно, благодаря сложному соединению колес и шестеренок, преобразовать энергию текущей воды и использовать ее для конкретной цели, сначала для помола зерна с помощью вращательного движения. Теперь определенно известно, что эта новая технология была быстро воспринята. Следующий шаг был сделан в период Римской империи, когда соединение шатуна с кривошипом позволило преобразовать вращательное движение водяного колеса в возвратно-поступательное движение. Этот принцип был положен в основу водяной пилорамы в Иераполисе (первая половина III века) — нововведения, которое позже было зафиксировано в различных частях Римской империи, особенно в применении к распилу камня (Ritti, Grewe, and Kessener 2007). Общепризнана связь современной капиталистической системы со способностью овладевать технологиями использования разнообразных источников энергии, что является ключевым фактором устойчивого роста. Поразительно, что первая действующая система преобразования энергии была изобретена и широко использовалась древними греками.

Общеизвестно, однако, что, несмотря на все свое значение, водяная мельница не была «универсальным» источником энергии. Это означает, что, несмотря на свое колоссальное значение, она повлияла лишь на ограниченные сегменты производственного процесса. Например, в производстве зерна энергия воды имела решающее значение только для процесса помола зерна, но, конечно же, не оказала решительно никакого влияния на собственно производство зерна (Zelener 2006). Только «универсальные» источники энергии Нового времени принесли революцию в каждый сегмент этого производственного процесса. Это побуждает нас переосмыслить успехи, но также и ограничения, свойственные нововведениям времен Античности.

Традиционно считалось, что рабство было важным фактором, ограничивавшим технологический прогресс (Michell 1940: 167–168). Дешевая рабская рабочая сила (как утверждалось) должна была подавлять стремление к технологическому прогрессу. Эта позиция формулировалась в то время, когда предполагалось, что в Античности не происходило ни роста, ни технологического прогресса — т. е. существовало два мнения, сейчас полностью опровергнутых. Что требует объяснения сегодня, это то, каким образом сравнительно значимый прогресс мог идти бок о бок с рабством (Rihll 2008).

Как было отмечено выше, нормальным явлением была конкуренция между фермерами и ремесленниками и стоимость покупки рабов и управления ими подлежала тщательному отслеживанию. Фундаментальная причина, по которой рабство существенно не препятствовало технологическому прогрессу, заключалась в базовой стоимости раба, т. е. в инвестициях в капитал, а затем стоимости его содержания в условиях хаотичного рынка (что оправдывало существование условной вольной, которая предполагала, что освобожденный должен работать на своего господина, когда это потребуется, а в остальное время должен обеспечивать себя сам). Как только очередное нововведение становилось доступным по разумной цене, оно широко распространялось, что доказывается распространением водяной мельницы, технологии, экономившей массу затрат животной (а иногда и рабской) силы. На конкурентном рынке использование новых технологий и рабов в сравнении всегда было более привлекательно, чем использование только рабов. Если, пожалуй, некоторый инновационный потенциал и терялся, то лишь потому, что рабы (по меньшей мере те, что работали в тяжелейших условиях рудников или крупных латифундий) не были напрямую заинтересованы в нововведениях. Но даже это было бы неверно в отношении рабов, которые независимо работали в лавке или мастерской и платили фиксированную сумму своим хозяевам, так как нововведения могли позволить им быстрее накопить нужную сумму денег, чтобы выкупить свободу.

У технологического прогресса было две отправные точки. Прежде всего и в большинстве случаев его источником была производственная способность конкурировавших друг с другом независимых фермеров или ремесленников, которые стремились к нововведениям, чтобы получить больше прибыли или вообще остаться на рынке. Внедрение усовершенствований означало экономию времени и денег. Нововведения могли состоять в переносе уже известных технологий. Так было с переносом какого-либо метода из одного направления производства в другое, как, например, получившая повсеместное распространение в эллинистический период технология заливки в формы при изготовлении керамических изделий (Rotroff 1997 и 2006). Так было и с принятием технологий, созданных в другом географическом регионе, как, например, уже упомянутое выше шиповое соединение для кораблестроения, разработанное в Греции в конце архаического периода, но возникшее на востоке Средиземноморья; и с ротационной мельницей, возникшей на западе Средиземноморья, но заимствованной и усовершенствованной греками в эллинистический период. Нововведения могли также быть результатом создания совершенно новой технологии, как, например, выдувание стекла в Финикии и Иудее в начале I века до н. э. (Stern 2008), или новой машины, как в случае водяной мельницы или, позже, водяной пилорамы.

Однако еще одним источником нововведений иногда служили и научные исследования. Такие исследования, например, проводились математиками и естествоиспытателями в Музее Александрии, которых цари из династии Птолемеев приглашали в музей начиная с III века до н. э., собирая их по всему греческому миру, а также членами других школ, таких как школа Архимеда из Сиракуз (также III век до н. э.). Шестерня, винт, шатун и поршень были «побочными продуктами» этих абстрактных (и, безусловно, не направленных непосредственно на получение прибыли) исследований, которым суждено было оказаться решающими в создании таких машин, как водяная мельница, винтовой пресс (в Античности использовавшийся для дробления маслин и винограда) и архимедов винт (применявшийся в качестве насоса на кораблях и в рудниках).

Это ставит знаменитый вопрос о существовании (или отсутствии) за этими достижениями «рационального сознания». Есть мнение, что «Просвещение» и новая культура, систематически ориентированная на прогресс, представляют собой новый фактор современного капитализма и промышленной революции (Mokyr 2009). Предполагается, что эта новая культура, в свою очередь, основана на новом достоинстве, обретенном буржуазией в XVIII и XIX веках, и позже на ее свободе новаторства в экономической сфере (McCloskey 2010). Этот подход был назван «идеалистическим» (Clark 2012). Действительно, систематические научные исследования, ориентированные на получение прибыли, и «новое достоинство» буржуазии являются одной из частей уравнения промышленной революции. Однако сложно представить, как могло бы стать возможным это новое отношение, если бы оно не было основано на ранее происходившей экономической трансформации, анализ которой в ключе «исторического материализма» дает нам столь фундаментальное ее понимание. Но этот краткий экскурс в современность побуждает нас рассмотреть вопрос о возможном «античном Просвещении».

Существовал ли в античном мире такой подход к рациональным формам поведения, и, таким образом, потенциально к рациональным формам экономического поведения, которое можно наблюдать во время промышленной революции? Очень просто доказать существование «рационального подхода» в поведении свободных граждан в Древней Греции, так как они систематически стремились основывать свои решения на вероятности успеха или неудачи, а не на религиозных или иных формах традиционных убеждений. Самые передовые ученые эллинистического периода были способны осознать, что земля круглая, и довольно точно определить ее размер. Во II веке Птолемей в «Географии» описывал мир своего времени, где каждая точка задавалась координатами широты и долготы. Что же касается применения науки к технологическому прогрессу, то возможно даже доказать, что даже для современной промышленной революции эмпирические открытия, пробы и ошибки и, в широком смысле, скорее ненаучные, чем научные процессы сыграли решающую роль на первом этапе (Allen 2009; Аллен 2014). Любопытно, что абстрактные принципы термодинамики были разработаны Карно лишь в 1820-е годы, т. е. спустя сто лет после внедрения парового двигателя Ньюкомена (Mokyr 2009: 124–144).

В течение долгого времени древнегреческий мир переживал беспрецедентный экономический рост. Для этого роста имелись фундаментальные причины, которые заключались в оригинальном институте города-государства. Благодаря верховенству закона было установлено равенство сторон в контракте и равенство граждан в собрании. Но это, в свою очередь, также вызвало внедрение сравнительно эффективного внутреннего и международного рынка, который использовал ресурсы средиземноморской среды с бесплатной энергией, а именно энергией ветра (Bresson 2005b). Это также способствовало активному разделению труда и выдающемуся прогрессу.

Если чеканные деньги облегчали накопление капитала и создание огромных состояний, то яркой чертой греческих городов остается существование многочисленного класса обеспеченных людей, которые в полной мере использовали выгоды существовавшей модели города-государства. Что касается низшего класса, то в его пользу действовали городские системы защиты, посредством которых город удерживал разумные цены на минимальный набор продуктов и даже обеспечивал услуги городских врачей по доступным ценам. В античной Греции бывали периоды жестокого дефицита продуктов, но, за исключением периодов войны, случаи массового голода, типичные для ближневосточного средиземноморского мира, здесь были неизвестны. Неравенство доходов в среднем древнегреческом городе было определенно меньше неравенства, существовавшего в большинстве более поздних обществ, и, конечно же, намного меньше, чем неравенство, имевшееся в современных ему восточных аналогах. Это в значительной степени способствовало глобальному экономическому успеху мира античных городов-государств. Эти достижения были вытеснены победившими римлянами, которые установили значительно менее эгалитарный режим. Парадоксально, что именно унификация Средиземноморья и использование возможностей «единого» рынка с соответствующим разрушением старой модели городов-государств подготовила падение всей системы. Колоссальные торговые прибыли, которые в прошлом обеспечивались за счет модели центр — периферия (где центр извлекал выгоду из непрерывного поступления рабов), теперь были исключены. Кроме того, расширение социального разрыва между элитой и народом теперь стало неизбежно, так как первая категория больше не испытывала давления, вынуждавшего ее идти на какие-либо социальные или политические уступки. Это, в свою очередь, противодействовало распространению нововведений, связанных с существованием рынка, так как уменьшало стимул большинства людей к улучшению условий их жизни. Наконец, подавляя свободу речи и свободу политических дебатов, это непоправимо вредило потенциалу научного прогресса. После регулярного роста до конца эллинистического периода, число математиков и естествоиспытателей регулярно снижается в период Римской империи, пока, наконец, в V веке не становится ничтожно малым (Keyser 2010). Контраст с атмосферой бурного научного прогресса в мире античных городов-государств с архаического по эллинистический период разителен.

Остается упомянуть о паровом двигателе, так как, несмотря на нюансы непосредственного эффекта этой новой технологии (Mokyr 2009: 123–126), она все же символизирует новую капиталистическую промышленную революцию и стала, собственно, ее движущей силой, если не сразу, то по меньшей мере в XIX веке. Стоимость энергии в форме топлива (только дерево) оставалась в Античности в целом чрезвычайно высокой (кроме римской Британии, где, что любопытно, уголь начал, по всей видимости, использоваться в огромных количествах). Однако центр средиземноморского мира был лишен угля, который мог обеспечить альтернативный источник энергии. Хотя в Александрийской школе при Героне был сформулирован принцип парового двигателя (Keyser 1992), оставались фундаментальные технические проблемы в области качества металлов и их производства, без решения которых реальный паровой двигатель не мог быть разработан. Однако в фундаментальном смысле отсутствие угля в центре средиземноморского мира означало, что по базовым причинам стоимость разработки паровой машины была абсолютно вне обсуждения (Bresson 2006).

По этим причинам, так как «двигатели роста» прошедших веков перестали работать, Римская империя оказалась уязвимой по отношению к экзогенным потрясениям. Именно в этом смысле, и только в этом смысле, ход истории древнегреческого мира, за которой последовала история Римской империи, оказался прерванным. Для развития не хватало вовсе не особой идеологии, которая отсутствовала предположительно из-за постоянного пренебрежения рантье своей ролью предпринимателей. Произошло разрушение центрально-периферийной модели получения прибыли и юридически эгалитарной модели греческого города-государства, что вызвало прекращение направленных на получение прибыли рациональных исследований и разрушение позитивного отношения к свободным дебатам и научным исследованиям. Применяя вместо статичной парадигмы «идеального типа» веберианской модели динамичный новый институциональный подход, мы можем лучше понять сложную историю классического античного мира, его беспрецедентный рост особого «капиталистического» типа, а также его недостатки и в конечном счете провал.

Аллен, Р. (2014). Британская промышленная революция в глобальной картине мира. Москва: Издательство Института Гайдара.

Аристотель. (1983). Сочинения: в 4 т. Т. 4. Москва: Мысль, 1983.

Вебер, М. (2013). Избранное. Протестантская этика и дух капитализма. Москва: Центр гуманитарных инициатив, 2013.

Гераклит Эфесский. (2012). Все наследие: на языках оригинала и в русском переводе. Москва: Ад Маргинем Пресс.

Зомбарт, В. Современный капитализм: в 2 т. Москва: Типо-литография Т-ва И. Н. Кушнерев и Ко, Пименовская ул., соб. д., 1904.

Зомбарт, В. (2005). Собрание сочинений: в 3 т. Т. 2. Санкт-Петербург: Владимир Даль.

Лисий. (1994). Речи. Москва: Ладомир.

Allen, R. C. (2009). The British Industrial Revolution in Global Perspective. Cambridge University Press.

Andreau,J. (2006). «Existait-il une dette publique dans l’Antiquite romaine?» in Andreau et al. (eds.), pp. 101–114.

Andreau, J., C. Beaur, and J.-Y. Grenier, eds. (2006). La dettepublique dans Thistoire. Paris: Comite pour l’Histoire economique et financiere de la France.

Archibald, Z. H., J. K. Davies, and V. Gabrielsen, eds. (2005). Making, Moving and Managing: The New World of Ancient Economies, 323–31 BC. Oxford Books.

—. (2011). The Economies of Hellenistic Societies, Third to First Centuries BC. Oxford University Press.

Arnaud, P. (2011). «Ancient Maritime Trade and Sailing Routes in their Administrative, Legal and Economic Contexts», in Wilson and Robinson (eds.), pp. 59–78.

Barchiesi, A. and W. Scheidel, eds. (2010). The Oxford Handbook of Roman Studies. Oxford University Press.

Barker, E. (1948). The Politics of Aristotle, trs. E. Barker. Oxford: Clarendon Press.

Bedford, P. R. (2007). «The Persian Near East», in Scheidel et al. (eds.), pp. 302–329. Blackman, D. J. (2008). «Sea Transport, Part 2: Harbors», in Oleson (ed.), pp. 638–670. Bloom, A. (1991). The Republic of Plato, trs. A. Bloom, 2nd edn. New York: Basic Books. Bowman, A. and A. I. Wilson (2009). Quantifying the Roman Economy: Methods and Problems. Oxford University Press.

Bresson, A. (2000). La cite marchande, Bordeaux: Ausonius.

—. (2005a). «Coinage and Money Supply in the Hellenistic Age», in Archibald et al. (eds.), pp. 44–72.

—. (2005b). «Ecology and Beyond», in Harris (ed.), pp. 94–114. (2006). «La machine d’Heron et le cout de l’energie dans le monde antique», in Lo Cascio (ed.), pp. 55–80.

—. (2009). «Electrum Coins, Currency Exchange and Transaction Costs in Archaic and Classical Greece», Revue Belge de Numismatique et de Sigillographie 140: 71–80.

—. (2011). «Grain from Cyrene», in Archibald et al. (eds.), pp. 66–95.

Bresson, A. and J.-J. Aubert (in press). «Accounting in Greece and Rome», in Bresson et al. (eds.).

Bresson, A. and F. Bresson (2004). «Max Weber, la comptabilite rationnelle et l’eco-nomie du monde greco-romain», Cahiers du Centre de Recherches Historiques (EHESS) 34: 91–114.

Bresson, A., E. Lo Cascio, and F. R. Velde, eds. (in press). The Oxford Handbook of Ancient Economics. Oxford University Press.

Brewer, J. (1989). The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783. New York: Knopf.

Bucher, K. (1968 [1893])— Industrial Evolution. Trs. from the third German edn. New York: A. M. Kelley.

Calder, W. M. III and A. Demandt (1990). Eduard Meyer. Leben und Leistung eines Uni-versalhistorikers. Leiden and New York: Brill.

Chankowski, V. (2011). «Divine Financiers: Cults as Consumers and Generators of Value», in Archibald et al. (eds.), pp. 142–165.

Clark, G. (2012). Review of Mokyr 2009, Journal of Economic Literature 50 (1): 85–95.

Coase, R. H. (1937). «The Nature of the Firm», Economica 4 (16): 386–405.

Cohen, E. E. (1973). Ancient Athenian Maritime Courts. Princeton University Press.

—. (1992). Athenian Economy and Society: A Banking Perspective. Princeton University Press.

Dal Lago, E. and C. Katsari, eds. (2008). Slave Systems: Ancient and Modern. Cambridge University Press.

Deger-Jalkotzy, S. (2008). «Decline, Destruction, Aftermath», in Shelmerdine (ed.), pp. 387–416.

Diels, H. and W. Kranz (1951–1952). Die Fragmente der Vorsokratiker. Griechisch und Deutsch von Hermann Diels. Herausgegeben von Walther Kranz, sixth edn. Hildesheim: Weidmann.

Feyel, C. (2006). Les artisans dans les sanctuaires grecs a travers la documentationfinancie-re en Grece. Paris: De Boccard.

Finley, M. I. (1983 [1981]). Economy and Society in Ancient Greece, ed. with introduction by B. D. Shaw and R. P. Saller. London: Penguin Books.

—. (1999 [1973 and 1985]). The Ancient Economy. Berkeley: University of California Press.

Finley, M. I., ed. (1979). TheBdcher-Meyer-Controversy. New York: Arno Press.

Fisher, N. R. E. (1993). Slavery in Classical Greece. Bristol Classical Press.

Gabrielsen, V. (2005). «Banking and Credit Operations in Hellenistic Times», in Archibald et al. (eds.), pp. 136–164.

Garlan, Y. (1988). Slavery in Ancient Greece. Ithaca and London: Cornell University Press.

Graslin-Thome, L. (2009). Les echanges a longue distance en Mesopotamie au ler millenai-re. Une approche economique. Paris: De Boccard.

Greene, K. (2000). «Technological Innovation and Economic Progress in the Ancient World: M. I. Finley Re-Considered», Economic History Review 53: 29–59.

—. (2007). «Late Hellenistic and Early Roman Invention and Innovation: The Case of Lead-Glazed Pottery», American Journal of Archaeology 111: 653–671. —. 2008. «Historiography and Theoretical Approaches», in Oleson (ed.), pp. 62–90. Hall, J. M. (2007). «Polis, Community and Ethnic Identity», in Shapiro (ed.), pp. 40–61. Harris, William V., ed. (2005). Rethinking the Mediterranean. Oxford University Press. Harris, W. V. and K. Iara, eds. (2011). Maritime Technology in the Ancient Economy: Ship Design and Navigation. JRA Supplementary Series 84. Portsmouth, RI: Journal of Roman Archaeology.

Heinen, H., ed. (2010). Antike Sklaverei. Ruckblick und Ausblick. Stuttgart: Steiner.

Hodkinson, S. (2008). «Spartiates, Helots and the Direction of the Agrarian Economy: Toward an Understanding of Helotage in Comparative Perspective», in Dal Lago and Katsari (eds.), pp. 285–320.

Howgego, C. J. (1990). «Why did Ancient States Strike Coins?» Numismatic Chronicle 150: 1–25.

—. (1995). Ancient History from Coins. London and New York: Routledge.

Jursa, M. (2010). Aspects of the Economic History of Babylonia in the First Millennium BC: Economic Geography, Economic Mentalities, Agriculture, the Use of Money and the Problem of Economic Growth. Munster: Ugarit-Verlag.

Keyser, P. T. (1992). «A New Look at Heron’s ‘Steam Engine’», Archive for History of Exact Sciences 44: 107–124.

—. (2010). «Science», in Barchiesi and Scheidel (eds.), pp. 859–881.

Krentz, P. (2007). «Warfare and Hoplites», in Shapiro (ed.), pp. 61–84.

Kroll, J. H. (2012). «The Monetary Background of Early Coinage», in Metcalf (ed.), pp. 33–42.

Lanni, A. (2006). Law and Justice in the Courts of Classical Athens. Cambridge University Press. Lo Cascio, E., ed. (2006). Innovazione tecnica eprogresso economico nel mondo romano. Bari: Edipuglia.

Long, H. S. ed. (1964). Diogenes Laertius. Vitae philosophorum. Oxford: Clarendon Press. Loomis, W. T. (1998). Wages, Welfare Costs and Inflation in Classical Athens. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Love, J. R. (1991). Antiquity and Capitalism: Max Weber and the Sociological Foundations of Roman Civilization. London and New York: Routledge.

Manning, J. G. and I. Morris (2005). The Ancient Economy: Evidence and Models. Stanford University Press.

McCloskey, D. (2010). Bourgeois Dignity: Why Economics cant Explain the Modern World. University of Chicago Press.

McGrail, S. (2008). «Sea Transport, Part 1: Ships and Navigation», in Oleson (ed.), pp. 606–637.

Meadows, A. (2008). «Coinage», in Oleson (ed.), pp. 769–777.

Metcalf, W. E., ed. (2012). The Oxford Handbook of Greek and Roman Coinage. Oxford University Press.

Michell, H. (1940). The Economics of Ancient Greece. Cambridge University Press.

Migeotte, L. (1984). Lempruntpublic dans les citesgrecques. Paris: Les Belles Lettres.

Millett, P. (1991). Lending and Borrowing in Ancient Athens. Cambridge University Press.

Mokyr, J. (2009). The Enlightened Economy: An Economic History of Britain 1700–1850. New Haven: Yale University Press.

Morgan, C. (2009). «The Early Iron Age», in Raaflaub and van Wees (eds.), pp. 41–63.

Morris, I. (2004). «Economic Growth in Ancient Greece», Journal of Institutional and Theoretical Economics 160: 709–742.

—. (2005). «Archaeology, Standards of Living, and Greek Economic History», in Manning and Morris (eds.), pp. 91–126.

—. (2006a). «The Collapse and Regeneration of Complex Society in Greece, 1500–500 BC», in Schwartz and Nichols (eds.), pp. 72–85.

—. (2006b). «The Growth of Greek Cities in the First Millennium BC», in Storey (ed.), pp. 27–51.

—. (2009). «The Eighth-Century Revolution», in Raaflaub and van Wees (eds.), pp. 64–80.

Ober, J. (2010). «Wealthy Hellas». Transactions of the American Philological Association 140: 241–286.

Oleson, J. P., ed. (2008). The Oxford Handbook of Engineering and Technology in the Classical World. Oxford University Press.

Osborne, R. (2009). Greece in the Making, 1200–479 BC. London and New York: Routledge.

Parkins, H. and C. Smith (1998). Trade, Traders and the Ancient City. London and New York: Routledge.

Pohlmann, Robert von (1925). Geschichte der sozialen Frage und des Sozialismus in der antiken Welt, 2 vols. Munich: C. H. Beck.

Raaflaub, K. A. and H. van Wees (2009). A Companion to Archaic Greece. Chichester and Malden, MA: Wiley-Blackwell.

Reden, Sitta von (2007). Money in Ptolemaic Egypt: From the Macedonian Conquest to the End of the Third Century BC. Cambridge University Press.

—. (2010). Money in Classical Antiquity. Cambridge University Press.

Reger, G. (2011). «Inter-Regional Economies in the Aegean Basin», in Archibald et al. (eds.), pp. 368–389.

Rihll, T. (2008). «Slavery and Technology in Pre-Industrial Contexts», in Dal Lago and Katsari (eds.), pp. 127–147.

—. (2010). «Skilled Slaves and the Economy: The Silver Mines of the Laurion», in Heinen (ed.), pp. 203–220.

Ritti, T., K. Grewe, and P. Kessener (2007). «A Relief of a Water-Powered Stone Saw Mill on a Sarcophagus at Hierapolis and its Implications», Journal of Roman Archaeology 20: 138–163.

Roberts, C. H. and T. C. Skeat (1983). The Birth of the Codex. Oxford University Press.

Rotroff, S. I. (1997). Hellenistic Pottery: Athenian and Imported Wheelmade Table Ware and Related Material, 2 vols. Princeton, NJ: American School of Classical Studies at Athens.

—. (2006). «The Introduction of the Moldmade Bowl Revisited: Tracking a Hellenistic Innovation», Hesperia 75: 357–378.

Schaps, David M. (2004). The Invention of Coinage and the Monetization of Ancient Greece. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Scheidel, W. (2007). «Demography», in Scheidel, Morris and Saller (eds.), pp. 38–86. (2008). «The Comparative Economics of Slavery in the Greco-Roman World», in Dal Lago and Katsari (eds.), pp. 105–126.

Scheidel, W., ed. 2012. The Cambridge Companion to the Roman Economy. Cambridge University Press.

Scheidel, W., I. Morris, and R. P. Saller, eds. (2007). The Cambridge Economic History of the Greco-Roman World. Cambridge University Press.

Schneider, H. (1990). «Die Bucher — Meyer Kontroverse», in Calder and Demandt (eds.), pp. 417–445.

Schwartz, G. M. and J. J. Nichols (2006). After Collapse: The Regeneration of Complex Societies.

Tucson: University of Arizona Press.

Shapiro, H. A. (2007). The Cambridge Companion to Archaic Greece. Cambridge University Press.

Shelmerdine, C. W., ed. (2008). The Cambridge Companion to the Aegean Bronze Age. Cambridge University Press.

Shelmerdine, C. W., J. Bennet, and L. Preston (2008). «Mycenaean States: Economy and Administration», in Shelmerdine (ed.), pp. 289–309.

Sombart, W. (1902). Der moderne Kapitalismus. Vol. I: Die Genesis des Kapitalismus. Leipzig: Duncker and Humblot.

—. (1913). The Jews and Modern Capitalism. Trs. from the German edn 1911. London: Unwin.

Stern, E. M. (2008). «Glass Production», in Oleson (ed.), pp. 520–547.

Storey, G. R. (2006). The Archaeology of Preindustrial Cities. Tuscaloosa: The University of Alabama Press.

Swedberg, R. (1998). Max Weber and the Idea of Economic Sociology. Princeton University Press.

Todd, S. C., trans. (2000). Lysias (The Oratory of Classical Greece). Austin, TX: University of Texas Press.

Veenhof, Klaas R. (1997). «Modern Features of Old Assyrian Trade», Journal of theEco-nomic and Social History of the Orient 40: 336–366.

Veenhof, K. R. and J. Eidem (2008). Mesopotamia: The Old Assyrian Period. Gottingen: Vandenhoeck and Ruprecht.

Waterfield, R. (2000). The First Philosophers: The Presocratics and Sophists. Trs. with commentary R. Waterfield. Oxford University Press.

Weber, M. (1930 [1904–1905]). The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. English trs. T. Parsons and A. Giddens. London and Boston: Unwin Hyman.

—. (1968 [19 21–1922]). Economy and Society: An Outline of Interpretative Sociology, ed. G. Roth and C. Wittich. New York: Bedminster Press.

—. (1976 [1909]). The Agrarian Sociology of Ancient Civilizations. London and Atlantic Highlands, NJ: Humanities Press.

Whitby, M. (1998). «The Grain Trade of Athens in the Fourth Century BC», in Parkins and Smith (eds.), pp. 102–128.

Wikander, O. (2008). «Sources of Energy and Exploitation of Water Power», in Oleson (ed.), pp. 136–157.

Wilson, A. I. (2002). «Machines, Power and the Ancient Economy», Journal of Roman Studies 92: 1–32.

—. (2008). «Machines in Greek and Roman Technology», in Oleson (ed.), pp. 337–366.

—. (2011a). «Developments in Mediterranean Shipping and Maritime Trade from the Hellenistic Period to AD 1000», in Robinson and Wilson (eds.), pp. 33–59.

—. (2011b). «The Economic Influence of Developments in Maritime Technology in Antiquity», in Harris and lara (eds.), pp. 211–233.

Wilson, A. I. and Robinson, D., eds. (2011). Maritime Archaeology and Ancient Trade in the Mediterranean. Oxford University Press.

Wilson, A. I., P. F. Bang, P. Erkamp, and N. Morley (2012). «A Debate on the Market», in Scheidel (ed.), pp. 287–317.

Zelener, Y. (2006). «Between Technology and Productivity», in Lo Cascio (ed.), pp. 303–318.

СОВРЕМЕННЫЙ ортодоксальный взгляд на экономику Древнего Рима в последние десятилетия был весьма прямолинейным: подавляющее большинство населения жило c минимальными или близкими к минимальным средствами существования, и эта ситуация мало изменилась за весь период римской цивилизации (Finley 1985; Jongman 1988: 15–62). Имевшееся там богатство принадлежало исключительно малой горстке землевладельческой элиты, а великолепие, к примеру, римской общественной архитектуры было великолепием империализма. Слабо развитая римская экономика пребывала в застое и роста в ней не наблюдалось. Это был образцовый мир longue durée, где никогда ничего не менялось, а объяснялась эта стагнация культурными предпосылками: преобладавшая система ценностей запрещала элите заниматься торговлей и производством. В результате эти секторы экономики оставались мелкими, а рынки — незначительными. Элита, без сомнения, была склонна к стяжательству, но при этом не создала инновационного экономического рационализма, нацеленного на максимизацию прибыли. За пределами военной сферы интерес к технологическим нововведениям отсутствовал. Элита имела землевладельческий менталитет, отличалась склонностью избегать риска и часто заботилась скорее о самодостаточности, чем о максимизации прибыли. Рынок не единственный институт, который в результате остался неразвитым; то же самое относилось к банковскому сектору и денежной системе. Государство не разработало экономической политики, кроме налоговой для обеспечения своего дохода, так как не могло ни осмыслить экономику как концепт, ни увидеть в ней свою роль. В результате всего этого экономика не росла. Теоретически, и вслед за сторонниками субстантивистской экономической антропологии (и ее предшественниками, относившимися к исторической школе немецкой экономики), считалось, что современная экономическая теория неприменима к этому культурному объяснению экономической стагнации в Греции и Риме. Таким образом, историки античной экономики последних десятилетий совершили поворот совершенно в другом теоретическом направлении от своих коллег, занимающихся более поздними историческими периодами.

Со своей стороны этого великого раздела, историки более поздних периодов были довольны собственными историями, которые чаще всего начинались примерно с 1000 года: до этого «ничего не происходило». Изменения пришли только с ростом торговых городов и торговой буржуазии в Средневековье и Новое время (или даже только с началом промышленной революции). Для периода между этими моментами историки Античности и более поздних периодов, таким образом, использовали простую модель исторического развития, в которой движение происходило только в одном направлении. Обсуждение античной экономики преимущественно сводилось к тому, чем она не являлась и почему.

Преимущество этой пессимистической модели заключалось в том, что она подчеркивала отличие нашего современного процветающего капиталистического мира от мира далекого прошлого, в котором не было современного экономического роста. Это был продукт осознания того, что доиндустриальное прошлое действительно является иностранным государством и потерянным для нас миром. Никто больше не мог написать то, что однажды написал Михаил Ростовцев:

Слабое место этого противопоставления современного мира и доиндустриального прошлого заключается в том, что оно слишком легко игнорирует возможность изменений в доиндустриальном обществе, а также отличия до-индустриальных обществ друг от друга. Не все доиндустриальные общества жили с минимальными средствами к существованию. Благосостояние некоторых из них было намного выше, хотя и без промышленной революции и современного экономического роста (Allen 2009).

Наши предшественники периода Возрождения, например, четко осознавали эти различия и рассматривали классическую Античность (а точнее, Древний Рим) как эпоху, превосходившую их собственную. Учитывая, что в их время, например, 35 000 человек жили в руинах Рима, который когда-то вмещал миллион жителей, их восхищение и благоговение вполне понятны. Рим был и веками оставался источником вдохновения и восхищения — в культурном, административном и экономическом отношениях. Это восхищение начало угасать только тогда, когда Европа Нового времени впервые стала превосходить Древний Рим на ранних этапах промышленной революции. Римские инженеры задали высокие стандарты, и в Риме использовалось больше железа и других материалов, чем в каком-либо предшествующем обществе (и во многих последующих), но Рим не построил Железного моста и не овладел энергией пара. Таким образом, высокая оценка достижений Рима была вытеснена либеральным оптимизмом по поводу Нового времени и новым романтическим медиевизмом, который отрицал то, что Средние века вообще были темным периодом, вместо этого утверждая, что Средние века были колыбелью нового мира.

Конечно, экономика современных стран намного более успешна, чем экономика стран доиндустриальной эпохи. В среднем мы живем по меньшей мере вдвое дольше, нас значительно больше, но при этом наш уровень жизни намного выше, чем в любой момент доиндустриального прошлого. Наконец, этот уровень жизни повышается буквально с каждым годом, и весьма существенно, и это повышение охватывает все большую часть мирового населения. Прошлое и в самом деле превратилось в другую страну. И тем не менее это не обязательно означает, что весь до-индустриальный период сжимается в неизменяемый мир, где жизнь всегда была тупа и коротка. Одна из популярных моделей доиндустриальных экономических изменений — мальтузианская: с ростом населения падает маржинальная производительность труда, и, соответственно, трудовой доход. Этот процесс отодвигался назад в результате возникновения таких разрушительных препятствий для роста народонаселения, как голод и эпидемии, когда уменьшение численности населения снова позволяло повысить производительность труда. Таким образом, долгосрочные тренды роста населения и его благосостояния развивались в противоположных направлениях. Исторический вопрос заключается в том, все ли было здесь учтено: правда ли, что нельзя было убежать от Мальтуса?

Интересно, что едва ли проводилась какая-либо эмпирическая проверка этого пессимистического современного ортодоксального взгляда. Критике подвергался тезис о том, что римская элита не занималась торговлей и производством, но едва ли кто-нибудь пытался измерить реальные экономические показатели: нам всем казалось, что мы знаем о том, что римская экономика не показывала особо выдающихся результатов, и никто из нас никогда не представлял, как мы могли бы эмпирически измерить экономические показатели. Все, что делало большинство из нас, сводилось к обсуждению возможных объяснений стагнации. Реальные же данные представляют собой настоящую проблему, так как за некоторым исключением у нас нет архивных или иных документальных источников, из которых мы могли бы получить статистику. Самое большое исключение представляет собой римский Египет, где благодаря сухим пустынным условиям сохранилось несколько наборов административных документов, написанных на папирусе. Но даже они составляют лишь малую толику тех материалов, которые находятся в распоряжении историков Нового времени, хотя их, без сомнения, достаточно для того, чтобы показать, что во времена Древнего Рима как государственные, так и частные административные записи велись в изобилии.

Кроме Египта, почти вся современная история Древнего Рима была написана на основе античных литературных источников, авторы которых в основном принадлежали к элите. Эти отрывочные свидетельства, как правило, лишены какой-либо надежной количественной информации и, по самой крайней мере, требуют серьезного анализа предпочтений, влиявших на объективность их авторов. Таким образом, непосредственные данные о зарплатах и ценах чрезвычайно скудны. Современные историки, интересующиеся Древней Грецией и Римом, могут не осознавать, что, например, гениальные реконструкции римского ВВП часто бывают основаны на горстке данных (Goldsmith 1984; Hopkins 1980; Lo Cascio and Malanima 2009; Maddison 2007; Мэддисон 2012; Scheidel and Friesen 2009; Temin 2013). Это все равно что реконструировать изменения ВВП США в XX веке на основании данных чуть больших по объему, чем цена гамбургера в Кентукки в 1930-е, автомобиля в Виргинии в 1960-е, зарплата электрика в Сан-Франциско в 1990-е и налоговый доход, полученный с деревни в Луизиане в 1940-е годы (см.: Scheidel 2010, где дается информация о зарплатах и ценах). Иными словами, эти реконструкции составлены из данных, взятых из очень различных регионов и периодов, и не дают возможности дифференцирования во времени и пространстве. Рост как процесс изменения во времени в этих реконструкциях остается невидимым. И все же ничего лучшего попросту нет. Поэтому, хотя большое количество количественных построений могут представляться реальным результатом, это впечатление обманчиво.

Однако в последние несколько лет наметился потенциал совершенно другого методологического подхода к исследованиям. Хотя у нас нет письменных свидетельств об экономической деятельности в Риме, у нас есть материальные остатки римской цивилизации. Современные археологи Рима далеко ушли от стереотипа Индианы Джонса и заняты общей реконструкцией экономической и социальной жизни прошлого (кроме множества других вопросов). Они пользуются прогрессивными методологиями, результаты которых могут ближе подвести нас к реалиям жизни античного мира. Эти новые методологии можно разделить на три группы. Первая группа связана с повышенной детализацией современных раскопок, сюда входит археометрия. Вторая группа — это археология поселений, в частности полевые исследования, включающие сбор данных с большой площади для реконструкции моделей расселения и землепользования. Третья группа включает совокупный анализ классов находок, например столовой посуды, амфор или останков кораблекрушений. Если одно кораблекрушение заключает в себе умеренный интерес, то анализ хронологии и географического распределения всех известных кораблекрушений во много раз более информативен. Следуя профессиональной традиции, археологи зачастую по-прежнему концентрируются на уникальном и частном, однако эта традиция начинает меняться под действием важных исследований совокупных наборов данных. В частности, многие из этих данных позволяют построить временные ряды и, таким образом, проанализировать экономические изменения во времени. С переходом от объяснений культурного характера к реальным показателям использование археологических данных, представляющих собой косвенные источники для определения классических переменных, таких как численность населения, производство и потребление, приобрело большую, чем когда-либо, актуальность.

Эти новые категории исторических свидетельств и новые методы потребовали новых видов объяснения, помимо тех, что опираются на культурные соображения. Современная экономическая теория нерешительно заняла более значимую, чем раньше, позицию в обсуждении этой темы, хотя и сводящуюся к определению соответствующих переменных (Jongman 1988, хотя здесь отражен значительно более пессимистичный взгляд; Jongman 2012b). Наконец, и, опять же, в отличие почти от всех исследований последних лет, здесь потребовались некоторые серьезные количественные построения.

Новые данные временных рядов действительно противоречат современной ортодоксальной точке зрения, согласно которой в древнеримском обществе преобладала крайняя нищета и стагнация и где ничто и никогда не менялось. В самую первую очередь я покажу, что в течение последних нескольких столетий до нашей эры во многих частях Древнего Рима происходил мощный рост численности населения, и не только в центральных его районах, но и на многих недавно завоеванных территориях, а вслед за этим последовал столь же мощный спад, начавшийся по большей части в конце II века (и временное восстановление в период поздней Античности на востоке империи, но не на западе). Хронология этого процесса лучше всего прослеживается в римской Италии, где в результате десятилетий полевых исследований стала видна мозаика изменений в моделях и плотности расселения с железного века до раннего Средневековья (Ikeguchi 2007; Launaro 2011). Сами археологи часто подчеркивали уникальный характер региона, с которым они работали, но сейчас стало уже предельно ясно, что почти все регионы Италии следовали некоторой модели роста населения, вероятно с конца IV или начала III века до н. э. и приблизительно до некоторого момента во II веке (Jongman 2009; Lo Cascio and Ma-lanima 2005). После этого начался демографический спад, иногда резкий. Очевидно, что во времена Римской империи территория заселилась до беспрецедентной плотности, чтобы затем, в период поздней Античности и начала Средних веков, снова резко опустеть. На рис. 4.1 показано наложение двух демографических реконструкций в двух регионах, Неттуно и долины Альбенги, для иллюстрации их поразительного сходства.

Италия, более того, ни в коем случае не была уникальной: в других регионах также видна высокая плотность населения в древнеримский период. В Рейнланде, например, детальные археологические исследования, проведенные в нескольких исключительно хорошо изученных регионах, дали, пожалуй, лучшие оценки очень долгосрочных трендов численности населения в Европе. Во времена Римской империи плотность населения здесь намного превышала плотность в предыдущий и последующий период (рис. 4.2).

Значения плотности населения во многих частях империи того времени были превышены только в современный период, и суммарная численность населения империи выросла по меньшей мере до 60 млн человек, если не намного больше (как утверждают некоторые ученые, до 90–100 млн человек) (Scheidel 2007a). С ростом населения города еще больше увеличились в числе и в размере (см. ниже, с. 134). В Римской империи урбанизация была значительно более глубокой, чем в любом последующем обществе в доиндустриальной истории Европы: городов в ней было больше, они были крупнее и стиль жизни в них был решительно более урбанистическим.

Вопрос на миллион долларов, конечно, состоит в том, хорошо ли все это. Подавляла ли высокая плотность населения производительность труда и, таким образом, уровень жизни (как я когда-то утверждал и как некоторые по-прежнему утверждают), или такая плотность населения была продуктом экономического успеха и процветания (как я начал утверждать позднее) (Jongman 1988, 2007b; Scheidel and Friesen 2009). Достигла ли плотность населения опасной близости к мальтузианскому потолку и объясняет ли это последующий упадок, сначала в конце II века, а потом начиная с середины VI века, когда в империи свирепствовали опустошительные эпидемии? Или уровень жизни не страдал от роста численности населения, а для его последующего снижения существует немальтузианское объяснение? Аналогично, росли ли так сильно города, потому что привлекали массы отчаявшихся и обездоленных крестьян, как утверждается до сих пор, или же это происходило из-за нараставшего благотворного разделения труда между городом и деревней, роста спроса на городские товары и услуги и, таким образом, на городскую рабочую силу (Hopkins 1978; Jongman 2003a)? Развивались ли города из-за растущего благосостояния, становясь двигателями дальнейшего экономического роста? Росла ли динамика численности населения и благосостояния в противоположность суровой мальтузианской теории или нет? Возможно, оба этих тренда были частью одной и той же экономической истории успеха?

РИС. 4.1.

Тренды плотности населения по данным полевых исследований, суммарные значения по регионам

Источник: De Haas, Tol, and Attema 2010; Fentress 2009.

РИС. 4.2.

Динамика плотности населения в Рейнланде (на км2)

Источник: Zimmermann et al. 2009: 377.

Я утверждаю, что, судя по ключевым показателям деятельности, в производстве и потреблении, как совокупном, так и на душу населения, происходил резкий рост начиная с III века до н. э. или иногда несколько позже, длившийся до того момента, когда древнеримская экономика достигла впечатляющей вершины своего развития в I веке до н. э. — I веке н. э., продержавшись на ней, пожалуй, до середины II века (de Callatay 2005; Hong et al. 1994). Как я уже говорил выше, мы не располагаем серьезными данными о зарплатах в Древнем Риме, не говоря уже о такой информации за сколько-нибудь продолжительный период. Если, однако, проявить некоторую изобретательность, то появится одно хорошее исключение. У нас есть надежная серия данных о предполагаемых ценах на рабов из дельфийских манумиссий (Hopkins 1978: 161). Согласно этим записям, именно в период массового притока рабов во II–I веках до н. э. цены манумиссий, и, следовательно, цены на рабов, росли. Так как цены на рабов представляют собой чистый приведенный будущий трудовой доход выше минимального прожиточного уровня, это означает, что в течение этого периода доходы действительно росли (Domar 1970; Jongman 2007b: 601–602).

РИС. 4.3.

Население и потребление на душу населения в Неттуно

Источник: De Haas, Tol and Attema 2010.

Имеются надежные археологические данные, свидетельствующие о том, что повышение уровня жизни в самом деле происходило. Один из примеров следует из анализа данных полевых исследований о населении и потреблении товаров с высокой эластичностью спроса по доходу. Обратимся еще раз к данным по Неттуно, но на этот раз мы будем сравнивать данные временных рядов реконструированных значений численности населения с данными временных рядов осколков амфор и тонкой посуды. И то и другое представляет собой товары с высокой эластичностью по доходу и поэтому может служить хорошими маркерами увеличения благосостояния. Сами по себе ряды данных о потреблении амфор и тонкой посуды, однако, представляют умеренный интерес, поскольку мы знаем, что выросла и численность населения: мы хотим видеть изменения в потреблении на душу населения. Таким образом, демографические данные для Неттуно, показанные на рис. 4.2, были использованы как делитель при реконструкции показанного на рис. 4.3 тренда потребления амфор и тонкой посуды на душу населения.

РИС. 4.4.

Датированные кости животных в Римской империи

Источник: Jongman 2007b 613–614, на основе King 1999.

Аналогичную динамику можно обнаружить и в данных о рационе древних римлян. Количество костей животных, найденных в местах, населенных римлянами, и используемых в качестве косвенного индикатора потребления мяса, показывает быстрый рост с конца IV века до н. э. в Италии, а также в провинциях после их покорения Римом. На рис. 4.4 показан график этих данных для Римской империи в целом, хотя некоторые регионы, конечно же, представлены лучше других.

Такую же динамику можно увидеть в увеличении установленной мощности рыбоводческих хозяйств и рыбозасолочных установок вдоль берега (Wilson 2006). Очевидно появление торгового спроса на дорогую белковую пищу. Недавно полученные данные из главной клоаки Геркуланума обнаруживают исключительно богатый и разнообразный рацион жителей города в 79 году, и не только среди жителей элитных домов. Аналогично данные о пищевых растительных культурах свидетельствуют о поразительных улучшениях в наборе фруктов и овощей, которые потреблялись на северо-западе Европы после римского завоевания (Bakels and Jacomet 2003). Интересно, что в значительной мере это разнообразие не сохранилось после гибели Римской империи.

РИС. 4.5.

Хронология эксплуатации угля в римской Британии

Источник: Malanima 2013; Smith 1997: 322–324.

Производство сырья и производственных товаров также демонстрирует аналогичную динамику. Как показывают результаты анализа ледяных кернов в Гренландии, с I века до н. э. по II век н. э. отмечались моменты сильного роста металлического загрязнения в результате горнодобывающей деятельности, которую вели римляне, а динамика эксплуатации угля в римской Британии (рис. 4.5) также указывает на рост в ранний римский период, снижение во время кризиса III века, восстановление в IV веке и, наконец, полный упадок с окончанием римского правления (de Callatay 2005; Hong et al. 1994; Malanima 2013).

Дендрологические данные из Германии говорят о том, что строительная деятельность пережила всплеск в период Римской империи, после чего резко уменьшилась. Замечательное свойство дендрологических находок заключается в том, что возраст предметов из дерева определяется по древесным кольцам, и хронологическое разрешение, таким образом, составляет всего один год. На рис. 4.6 показано количество найденных деревянных предметов в год.

РИС. 4.6.

Хронология потребления древесины в Западной Германии (количество датированных дендрологических находок в год). Автор очень благодарен д-ру Томасу Франку из лаборатории дендроархеологии Кельнского университета за получение и оцифровку этих данных

Источник: Holstein 1980.

РИС. 4.7.

Строительство общественных зданий в римской Италии (количество зданий)

Источник: Heinrich 2010.

Недавно проведенная реконструкция хронологии строительства общественных зданий в римской Италии (рис. 4.7) указывает на устойчивый рост количества театров, амфитеатров, галерей, общественных бань и тому подобных зданий приблизительно до 170 года, затем резкий обрыв этой тенденции и мощное снижение с начала III века (Heinrich 2010). Это, конечно же, мерило не только покупательной способности общества, но и приверженности элиты гражданской культуре и общественной жизни. Я пишу «элиты», потому что эти строительные проекты финансировались именно местной элитой.

Таким образом, римская экономика не только показывала существенный и непрерывный рост численности населения и совокупных объемов производства, но древние римляне также в течение некоторого времени имели высокий доход на душу населения, как видно из улучшения их рациона и материальной культуры. Я считаю, что существуют надежные основания полагать, что Древний Рим достиг таких уровней экономического развития, которые еще долго не могли быть воспроизведены, разве что, пожалуй, в Британии и Нидерландах Нового времени.

Наконец, важно подчеркнуть, что процветание не ограничивалось немногочисленной элитой, состоявшей из имперских магнатов. Римская материальная культура достигала даже скромных домов в отдаленных провинциях. Столовая посуда из красной керамики, терра сигиллата, производилась в колоссальных объемах, экспортировалась и затем копировалась в имперских масштабах, после чего обнаруживалась археологами как в городах, так и в небольших крестьянских хозяйствах. В городском обществе видно присутствие крупного процветающего класса субэлиты. В Помпеях, например, могла существовать политическая элита, состоявшая, вероятно, из сотни семей, однако в городе было по меньшей мере около пятисот очень больших и искусно украшенных домов, в которых могли жить только обеспеченные семьи, владевшие полудюжиной или дюжиной домашних рабов (Wallace-Hadrill 1994). Кроме сотни семей свободнорожденной городской элиты, многие, если не большинство владельцев остальных четырех сотен этих роскошных домов были вольноотпущенниками, которые после выкупа свободы продолжили карьеру, начатую еще в рабстве в качестве секретарей, счетоводов, торговых посредников и т. п. (Jongman 1988; 2007a; Aubert 1994). У этих людей существовало много возможностей для социального продвижения. В результате, что, пожалуй, удивительно, социальное неравенство в Риме было, возможно, не столь велико, как в некоторых других обществах доиндустриальной эпохи (Milanovic, Lindert, and Willamson 2011). В течение некоторого времени древнеримское общество было не только весьма процветающим, но и относительно инклюзивным (ср.: Acemoglu and Robinson 2012).

Если древнеримская экономика действительно была столь успешной, как я полагаю, то кое-что нуждается в объяснении. Самое скептическое объяснение заключалось бы в утверждении, что все это было продуктом римского империализма и длилось ровно столько времени, сколько доход от этого империализма прокладывал себе путь через (итальянскую) экономику (Scheidel 2007b). В пользу этого объяснения говорят три обстоятельства. Во-первых, это объяснение обращает должное внимание на масштаб римской ненасытности и жестокости на этапах формирования империи. Рим вкладывал в войну колоссальные усилия, но колоссальным было и первоначальное перемещение капитала (в том числе и рабского человеческого капитала) и последующий поток доходов от вымогательства и налогообложения (и не всегда легко отличить одно от другого). Во-вторых, оно обращает внимание на важность Рима как крупной политико-экономической единицы. В предыдущих исследованиях империя часто рассматривалась как множество городов с их территориями, не более. Размер, безусловно, имеет значение. В-третьих, в этом объяснении заключается обоснование последующего экономического упадка империи.

Нет сомнений в том, что огромные суммы переводились из провинций империи в ее центр, однако последствия этого не столь очевидны. Много лет назад Кейт Хопкинс выдвинул альтернативную оптимистическую модель: римское налогообложение в богатых внутренних провинциях, таких как Малая Азия, и расходование этих денег в итальянском центре и в пограничных провинциях стимулировало эти внутренние провинции к развитию экспорта с целью заработать обратно те деньги, которые они выплатили в качестве налогов (Hopkins 1980, 2002). Затем это дало стимул для интеграции далеко отстоящих друг от друга территорий, которая оказалась полезной всем.

Для реальной проверки этих моделей итальянские примеры совсем не подходят, так как и сценарий роста, и сценарий эксплуатации в результате привели бы к процветанию Италии. Настоящая проверка должна установить, что происходило в провинциях: процветали они или бедствовали под властью Рима? На мой взгляд, они процветали, и я считаю, что мы располагаем достаточной информацией для подтверждения этого. В демографическом плане нет сомнений в том, что после первоначального завоевания численность населения выросла во многих, если не во всех, захваченных провинциях. Столь же очевидно, что эти провинции были все сильнее связаны с имперской экономикой. Они начали производить продукцию для отдаленных рынков и потреблять продукты и производственные товары из других далеких земель.

В недавнем исследовании римской Бетики (современная Андалусия) очень подробно показано, каким образом этот регион был присоединен к римским рынкам и какую пользу он из этого извлек, отчасти благодаря экспорту оливкового масла в город Рим (Haley 2003). В самом Риме Монте Тестаччо, искусственный холм, состоящий в основном из выброшенных амфор из-под масла из Бетики, указывает на размер этого экспорта. Он составляет 580 000 кубометров, что указывает на импорт 7,5 млн литров оливкового масла в год только из этого источника поставок. Район Рейна и римская Британия представляют собой другие очевидные и хорошо изученные примеры провинциальных регионов, которым пошло на пользу пребывание в составе Римской империи: как уже говорилось выше, рацион жителей этой части Европы с приходом Рима испытал невероятные улучшения, так же как и домашние условия, или материальная культура внутри дома. Как известно любому полевому археологу, римские слои несравнимо богаче тех, что находятся под и над ними. В них больше гончарных изделий и они более высокого качества, больше кухонной утвари, которая также более высокого качества, а также намного больше железа и бронзы в инструментах, замках, петлях, плитах и множестве других предметов. Кроме того, есть явные признаки множества технологических нововведений, произошедших после римского завоевания. Жить в Римской империи было хорошо, и хорошо было быть завоеванным Римом. Зачем еще было варварам пытаться проникнуть в империю, если не ради пользы, которую они могли от нее получить?

Если римский империализм не может служить объяснением процветания, которое распространилось далеко за пределы имперского центра, то нам нужно другое объяснение этого успеха, а также последовавшего за ним упадка. Поэтому мы сосредоточимся на классических факторах, таких как институты, разделение труда и технологии, и нам следует различать факторы, объясняющие первоначальный рост, и факторы, объясняющие наступивший в итоге упадок (это могут быть, а могут и не быть, одни и те же факторы).

Если говорить о каком-либо долговечном аспекте наследия Древнего Рима, то это, конечно, римское право, вернее, римское гражданское право. До сегодняшнего дня оно остается фундаментом многих современных правовых систем, успешно справляясь со множеством сложных проблем, которые могли бы повредить экономике. Оно гарантировало частную собственность, препятствовало нечестному поведению в бизнесе и позволяло с относительной легкостью приводить в действие условия контрактов, даже по прошествии длительного времени. Сейчас нам известно, в противовес прежнему скептицизму, что закон применялся в реальной жизни широко и грамотно, как в крупных, так и в мелких контрактах, в судебных разбирательствах и в административных документах (Terpstra 2013). Эти юридические документы сохранились на деревянных табличках для письма в окрестностях Везувия, во влажной почве вдоль Адрианового вала в Британии и в еще меньшем количестве в некоторых других регионах. Они также сохранились в большом количестве на папирусах римского Египта. Закон применялся и упрощал сделки.

Таким образом, римское право, безусловно, сыграло свою роль в истории римского экономического успеха. С другой стороны, трудно понять, каким образом оно может объяснить начало этой истории. Оно развилось, по всей видимости, относительно поздно и в основном как реакция на спрос со стороны все более усложняющегося общества. Наконец, его самые впечатляющие моменты проявились лишь в поздний период империи, а именно когда экономика испытывала реальные трудности. Поэтому римское право не может объяснить ни возникновение роста, ни наступивший в итоге упадок.

Мы также можем видеть, что как государство, так и частные предприятия широко применяли администрирование для содержания в порядке своих дел. По каждому налогоплательщику в римском Египте сборщик налогов хранил записи предыдущего года вместе с записями текущего, чтобы проверять их соответствие, а воинские части вели подробные записи выплат и других финансовых операций: солдаты получали значительную часть своего жалованья в виде записей на свой сберегательный счет, который вела администрация части. Сохранились хозяйственные записи одного крупного поместья в римском Египте, и снова мы видим подробное ведение дел (Hopkins 1991; Rathbone 1991). Выдача зерна (порядка 400 кг в двенадцати ежемесячных порциях по 33 кг каждая) приблизительно 200 000 взрослым гражданам мужского пола в городе Риме была хорошо отлажена, так как получатель должен был предъявить индивидуальный жетон в определенный день у определенной стойки, одной из сорока пяти, в Porticus Minucia, где хранились списки порядка 150 получателей в этот день и за этой стойкой (Jongman 1997). Велись также реестры точных обмеров земли для целей налогообложения и для учета собственности и земли под залогом. Точно так же центральная администрация города Рима вела записи о каждом отдельном солдате (которых было 300 000 человек или в отдельные моменты даже больше) и причитающихся ему выплатах. Уже в начале своей истории Рим каждые пять лет проводил перепись населения и собственности. Ведь до введения профессиональной армии в 107 году до н. э. требовалось вести учет способных к службе, а также учет состояния граждан, так как от богатства в значительной степени зависели политический статус и право голоса (Nicolet 1976). Таким образом, империя решительным образом зависела от письменной документации, а также достаточного распространения грамотности для ее полноценного использования (Hopkins 1991). Однако нет указаний на то, что, кроме переписи населения, на ранних этапах экономического подъема в Риме использовалась какая-либо еще письменная документация. Конечно, записи велись в Египте и до времен Рима, но в самой Италии как сами записи, так и письменная хозяйственная документация, по всей видимости, скорее последовали за экономическим расцветом, чем вызвали его.

Это подводит меня к более общему вопросу управления и бюрократии. Римские императоры I и II веков постоянно говорили о важности хорошего управления. Мы можем цинично проигнорировать такую претензию, но в Риме правил закон. Римские императоры советовались с юристами, чтобы обеспечить соответствие своих решений правовым прецедентам. При Августе система сбора провинциальных налогов, ранее приватизированная, была переведена в центральное управление, хотя бы для того, чтобы избежать злоупотреблений предыдущего периода. Также со времени Августа развилась система имперской бюрократической администрации с отдельными департаментами, такими как казначейство, в которой работали как имперские рабы, так и вольноотпущенники (Millar 1977; Weaver 1972). Ничего подобного ранее не существовало, даже при том, что Август в обычной манере воспользовался прежней моделью, по которой действовали старшие римские чиновники, использовавшие своих личных слуг для государственных дел. Разница заключалась в масштабе, и это была большая разница.

Это центральное правительство обеспечивало инфраструктуру, такую как дороги для империи, гавани, огромные складские комплексы, как те, что были в Остии и Портусе, баснословно дорогие акведуки, которые часто оставались главными каналами городского водоснабжения до Нового времени, а также выплаты для города Рима и других (Hodge 1992; Keay et al. 2005; Laurence 2002; Rickman 1971; Robinson and Wilson 2011). Римляне республиканского и начала имперского периодов были скорее гражданами, чем подданными, и имели право на связанные с этим статусом привилегии. Например, граждане Рима иногда получали крупные денежные выплаты. Ежемесячно им выдавались щедрые порции зерна для покрытия примерно половины потребностей семьи в продуктах питания. Каждый день можно было видеть, как около семи тысяч римских граждан мужского пола возвращаются домой со своей месячной порцией пшеницы весом 33 кг — наглядное напоминание о преимуществах имперского правления. Во II веке жители городов Италии получали выплату аналогичного размера монетами (alimenta) (Jongman 2002). Гладиаторские бои представляли собой великолепное развлечение в Риме и многих других городах империи (Hopkins 1983). В Риме эти бои устраивались на деньги императора, поэтому никто не мог затмить его, но в других городах за эти представления в основном платили местные чиновники.

Одним из преимуществ римского правления была внешняя и внутренняя безопасность. Начиная с эпохи Августа pax Romana обеспечивал большую безопасность, чем могло достигнуть какое-либо из доиндустриальных государств, и, конечно же, на пике экономического успеха в ранний имперский период значительно сократились пиратство и разбой. В этот период римские города не нуждались в защитных стенах и их не имели. То же самое относилось и к внешней безопасности в то время. Профессиональное римское войско не только крайне редко проигрывало сражение, но часто одно лишь присутствие его превосходящей военной мощи производило настолько устрашающее впечатление на потенциальных врагов, что они даже не задумывались о вступлении в бой (Campbell 1984). Римские легионы были лучше обучены, лучше оплачены, лучше вооружены и лучше управлялись, чем какие-либо их противники. До конца II века они, безусловно, экономически окупались тем миром, который поддерживали.

Деньги — еще один важный институт развитой экономики, и снова нет сомнений в том, что Рим и в этой сфере добился впечатляющих результатов. В период ранней империи Рим, по сути, создал (хотя и с некоторыми исключениями) единую интегрированную и стабильную денежную систему, покрывавшую большую часть его территории и содержавшую номиналы, достаточные для расчетов в любых сделках, от фидуциарных мелких бронзовых монет до серебряных денариев и далее до дорогих золотых ауреусов стоимостью почти равной минимальному годовому запасу пропитания одного человека (Burnett 1987). Последние исследования показали, что чеканка монет применялась очень широко. Денежный запас на душу населения был чрезвычайно велик по стандартам доиндустриальной экономики, и сейчас имеются многочисленные свидетельства широкой монетизации мелких сделок даже в отдаленных районах (Duncan-Jones 1994; Harl 1996; Harris 2006; Howgego 2009; Jongman 2003b). Система также хорошо работала в том смысле, что до конца II века инфляция или вовсе отсутствовала, или была крайне незначительной, а ее буйство началось уже гораздо позднее. Успешное создание и поддержание этой денежной системы на протяжении четырех самых благополучных веков римской экономической истории, таким образом, является свидетельством достижений Древнего Рима, но опять же, трудно представить себе, каким образом это можно использовать в объяснении начала его подъема или наступившего впоследствии упадка.

По сравнению с другими странами региона Рим относительно поздно начал выпускать собственные монеты, и даже тогда он выпустил их поначалу только в Южной Италии, где в начале III века до н. э. им приходилось конкурировать с южноитальянской греческой монетой. В 211 году до н. э., в ходе Второй Пунической войны, Рим наконец ввел систему с более легким серебряным денарием, который оставался фундаментом римской денежной системы до середины III века. Запас (серебряных) денег вырос во II и I веках до н. э. с ростом численности населения, размеров империи и объемов производства и потребления на душу населения (Hopkins 1980:109). Рост объема чеканки серебряных монет затих в конце I века до н. э., когда Рим начал чеканить и золотые ауреусы. С этого момента для оценки суммарного запаса денег должны были добавляться эти золотые монеты. Как упоминалось выше, количество золотых, серебряных и бронзовых денег на душу населения было, вероятно, выше, чем даже в самых развитых европейских странах Нового времени (Jongman 2003b).

Эта система начала распадаться в конце II века. В предшествующие века Рим лишь изредка и ненамного портил свои монеты, в основном, как представляется, после неурожайных лет и, соответственно, досадно низкого налогового дохода (в отсутствие государственного долга это был единственный инструмент в руках государства). Эта ситуация всерьез начала меняться в 160-е годы, но поначалу это происходило очень медленно. Причина видится в сочетании низких налоговых сборов после Антониновой чумы, увеличения военных расходов для урегулирования беспорядков на границах и проблем в тех районах добычи руды, например в Испании, которые осложнили чеканку новых монет для покрытия государственных расходов. В этот период также впервые начали расти цены. В Египте, единственном регионе, о котором у нас имеются более или менее пригодные данные, после Антониновой чумы многие цены почти удвоились (Scheidel 2002; однако см.: Bagnall 2002). После гибели столь огромного числа людей количество денег на душу населения резко выросло. Так как совокупная денежная масса (м) и скорость циркуляции (V) остались приблизительно на прежнем уровне, сокращение числа транзакций (т) за счет снижения численности населения должно было привести к росту цен (p) в классическом уравнении MV = PT. Именно это обстоятельство, а не все еще весьма небольшая порча монет, должно было вызвать инфляцию в конце II века. Денежная система отреагировала на кризис, а не спровоцировала его.

Кроме чеканки монет, в Риме существовал банковский сектор. Принято рассматривать действовавший в Древнем Риме банковский сектор как относительно примитивный: он не мог создавать деньги, а банкиры были недостаточно богаты для того, чтобы справляться с самыми высокими социально-экономическими требованиями (Andreau 1999; Finley 1985). Для этого оставались необходимыми частные сделки между членами землевладельческой элиты. Из-за отсутствия надежных свидетельств трудно сказать, что могли и чего не могли обеспечить римские банкиры. Для столь крупной империи было важно, что деньги могли передаваться и действительно передавались на бумаге из одной ее части в другую. Реализовывались крупные общественные проекты, финансировались сложные предприятия, такие как плавание в Индию на больших торговых судах, хотя мы и не вполне представляем себе, как именно осуществлялось такое финансирование. Древнеримская экономика не была ограничена нехваткой капитала.

Денежная интеграция представляет собой лишь один аспект более общей истории экономической интеграции на огромной территории империи. Люди, товары и услуги могли перемещаться и действительно перемещались на колоссальные расстояния, соединяя рынки в одну большую систему. Средиземноморье, конечно, было центральным узлом, который способствовал дешевому транспорту в центре и который поддерживался качественной инфраструктурой хороших портов и складов (Robinson and Wilson 2011). Морское судоходство чрезвычайно выросло во II веке до н. э., когда Рим стал главенствующей силой в Средиземноморье, сначала на западе, но вскоре также и на востоке, с такими торговыми узлами, как Родос и Делос. Самым очевидным признаком расцвета судоходного дела служит массовое увеличение количества датированных кораблекрушений (см. настоящий том, с. 77). Однако не только Средиземноморье демонстрировало рост торговли с дальними странами. В портах Красного моря наблюдался расцвет торговли с Индией (Nappo 2007).

Гавани соединялись реками и наземным транспортом с удаленными от моря рынками. Рейн и другие реки во Франции и других регионах связывали средиземноморскую экономику с Северо-Восточной Европой и Англией. Дорогостоящая сеть имперских дорог — качественно построенных, с мостами и туннелями там, где это необходимо, — оставалась непревзойденной до Нового времени. Разумеется, первоначальный импульс к их строительству исходил из военных задач, однако с самого начала дороги также использовались для частных путешествий и перевозок.

Благотворный эффект заключался в возникновении новой, намного более обширной и более интегрированной «глобальной» экономики, в которой могли быстро распространяться передовые технологии и где товары теперь могли перевозиться для продажи на значительно большие расстояния, существенно повышая качество жизни даже вполне обыкновенных римлян. Империя становилась все более интегрированной благодаря сети коммуникаций и транспорта на дальние расстояния. В ее самой зрелой форме, когда рынок стал достаточно большим, за этой интеграцией часто следовало увеличение местного производства имитаций.

На сугубо местном уровне римские виллы часто располагались точно вдоль дорог, чтобы было проще доставлять собственную продукцию на городские рынки и путешествовать с большим комфортом. Хороший пример — Аппиева дорога из Рима в Капую, построенная в конце IV века до н. э. Ее строительство последовало за римским завоеванием этого города, но оно также было частью более крупной схемы осушения плодородных Понтинских болот. Дорога способствовала строительству новых вилл и усилению коммерческой составляющей сельского хозяйства вдоль своего маршрута и стала одновременно и реакцией на рост городов, который начался точно в этот период, и новым стимулом для этого роста. Если взглянуть на хронологию, становится очевидным, что глобализация римской экономики и рост торговли с дальними странами последовали за предшествующим ростом городов и рыночного сельского хозяйства. Именно там на самом деле находился источник роста.

Находясь в высшей точке своего подъема, Римская империя была исключительно урбанизированным обществом (Hanson 2011). Она включала в себя порядка 2500 городов, из которых более 400 находились только в Италии. Во времена своего расцвета римское общество было обществом городским. Города играли ключевую роль в экономике. В отличие от средневекового мира, между городом и деревней не существовало экономической, социальной или юридической границы. Землевладельческая элита жила в основном в городах, получая ренту со своих сельскохозяйственных владений. Таким образом, и в отличие от феодального мира, городская экономика была основана на крупнейшем секторе экономики, а не находилась на ее периферии. Города служили соединительными узлами в сети местного обмена между городом и деревней, а также в системе транспорта и коммуникаций на дальние расстояния. Таким образом, империя управлялась из городов и римская культура была городской культурой. Даже в небольших римских городах были общественные здания, такие как храмы, форум, галереи или баня. Все эти сооружения были узнаваемо римскими, где бы они ни были построены, в Британии или в Сирийской пустыне.

Римские города не только были более многочисленными, чем города, возникшие спустя много лет после них, но многие были еще и намного крупнее. Существовало множество городов с населением в несколько тысяч жителей и по меньшей мере полдюжины городов с населением от 100 000 до 200 000 человек. Над всем этим возвышалось несколько действительно крупных городов, каких мир не видел ни до, ни долгое время после. Римский Карфаген, Александрия и Антиохия каждый имели по 200 000-500000 жителей, а суммарное население составляло порядка миллиона. Наконец, был сам город Рим. В течение последних двух или трех столетий до нашей эры ко времени Августа его население выросло до порядка миллиона жителей — размера, с которым не мог сравниться ни один город до появления китайских городов династии Сун, или Лондона около 1800 года, в первые этапы промышленной революции (Jongman 2003a). В начале периода империи, вероятно, 5 % ее населения жило в городах с населением более ста тысяч жителей.

Важность этих крупных городов состоит в том, что хотя, как утверждают многие, подавляющее большинство городов были небольшими, основная часть городского населения жила в крупных или даже очень крупных городах, которые сильно превосходили по своим размерам европейские города Средневековья и Нового времени. В экономическом, социальном и культурном плане это была настоящая жизнь большого города. Это не часто признается, однако отсюда вытекают важные следствия. Римский опыт городской жизни был воистину городским, со сложным и тонко организованным рынком специализированных городских товаров и услуг и продвинутым разделением высококвалифицированной рабочей силы. Это относилось и к производству, и к строительству, и к торговле продовольствием, и к финансовым услугам. Покупательная способность элиты была огромна, и таким же был спрос на товары, которые должны были поступать издалека. Римляне, жившие в провинциях, могли рассчитывать на получение керамики или продуктов, произведенных в отдаленных уголках империи, а также могли поддерживать связь с родственниками на другом конце известного им мира.

В доиндустриальной экономике всегда есть одно условие, которое должно выполняться для того, чтобы такой урбанизм был успешен: рост продуктивности сельского хозяйства. Поддержка несельскохозяйственного сектора возможна только при достаточно продуктивном сельском хозяйстве. Это тем более важно в условиях высокой плотности населения. В конечном итоге проблема таких сельскохозяйственных систем заключается в снижении производительности труда в сельском хозяйстве под давлением численности населения. В Римской империи, и особенно в ее ключевых регионах, плотность населения действительно была сравнительно высокой, и над ней навис мальтузианский призрак падения производительности труда и низких трудовых доходов. Это столкнуло бы экономику в модель Яна де Вриса адаптации крестьян к росту населения: крестьяне избегают рынка и стараются производить все необходимое самостоятельно (de Vries 1974: 4–17; Boserup 1965). Какие были возможности у римских крестьян избежать этого мрачного сценария снижения производительности труда?

Как мы уже видели, начало роста городов в конце IV — начале III века до н. э. в Италии происходило одновременно с подъемом нового сельского хозяйства, производившего вино и оливковое масло на довольно больших фермах (их часто называют эллинистическими виллами, но этот термин слишком пышен для крупной фермы) (Terrenato 2001). Объем производства этих ферм очевидным образом был слишком велик для собственного потребления, и неудивительно, что они часто располагались вблизи каких-либо каналов транспорта. Их рынок находился в недавно основанных или расширившихся городах. Это требует подробного анализа их деловой логики: каким образом они избежали бедственной перспективы снижения производительности труда? Ответ заключается в выборе сельскохозяйственных культур: производство вина и масла давало возможность получить в пять раз больше калорий с гектара, чем выращивание зерновых (Jongman 2007b). Поэтому, если римляне пили достаточно вина и потребляли достаточно олив и оливкового масла, то часто упоминаемый демографический потолок поднимался в один прием. Эти рыночные культуры позволяли существовать значительно более крупным популяциям, как в городах, так и в деревне. Производить эти культуры было также экономически выгодно, поскольку они представляли собой дорогостоящие калории. Те несколько дошедших до нас из ранней имперской Италии значений цен говорят о том, что вино было, вероятно, впятеро дороже на одну калорию, чем пшеница, а масло по меньшей мере вдвое. Поэтому выручка с одного гектара этих культур могла быть в десять или даже двадцать раз выше. Конечно, выращивание этих культур было еще и трудоемко, поэтому и затраты также были выше, но даже приблизительно не настолько выше. Частичный переход на вино и масло предотвратил кошмар падения производительности сельскохозяйственного труда, позволил воспользоваться ростом населения и был очень прибыльным.

Поскольку эти калории стоили больше, то переход к ним, конечно же, зависел от предшествующего повышения благосостояния. А такое повышение потом, в свою очередь, могло стать предпосылкой для дальнейшего роста. В принципе, здесь мы имеем два возможных варианта. Первый — это благосостояние, принесенное римским империализмом. В конце IV — начале III веков до н. э. Рим завоевал Италию. Загадка состоит в том, что переход произошел не только на римских территориях, а по всей Италии, до римского завоевания (Terrenato 2001). Повышение благосостояния не было чисто римским феноменом. Второй вариант — климат. Ведь приблизительно в это время начался период так называемого римского климатического оптимума (McCormick et al. 2012). Теоретически более благоприятный климат можно рассматривать как технический прогресс: производственная функция поднимается сама, поскольку при тех же количествах земли, капитала и труда теперь производится больше, чем раньше. Это привлекательное объяснение, даже при том, что данные еще не столь надежны, как хотелось бы.

Таким образом, имперская экономика представляла собой равновесную систему высокого уровня, в которой могла быть высокой суммарная факторная производительность, так как высок был уровень благосостояния и поддерживалась система государственных институтов и услуг, которую империя могла позволить себе только благодаря своей успешности. Эта система начала ослабевать в конце II века, когда население империи было растерзано так называемой Антониновой чумой, что открыло путь нараставшему гнету и военным потрясениям (Jongman 2012a; Lo Cascio 2012). Для запада это означало конец, а для востока — большое восстановление, по крайней мере до случившейся в VI веке Юстиниановой чумы.

При прочих равных условиях такая серьезная эпидемия, как Антонинова чума, могла повысить производительность труда и трудовые доходы. Так случилось после «черной смерти» в XIV веке. Однако представляется, что этого не произошло во II веке — начале III. Существует несколько спорных египетских источников, указывающих на повышение реальных зарплат непосредственно после Антониновой чумы, но основная масса свидетельств указывает не только на сокращение экономики, но и на снижение благосостояния обычных людей (Bagnall 2002; Scheidel 2002). Города сильно пострадали, и городская элита часто уезжала в свои деревенские поместья. Поэтому ткань гражданской культуры в городах начала распадаться. Устраивалось меньше гладиаторских боев, государственное строительство остановилось (рис. 4.7), а видные граждане больше не выступали, как раньше, в роли общественных благотворителей (рис. 4.8). Эту роль начало брать на себя христианство с его идеалом жертвования бедным и нуждающимся.

Торговля с дальними странами во многих регионах прекратилась, как и производство рыночных товаров (Erickson-Gini 2010). Морская торговля с Индией, также пострадавшая от экономического кризиса, практически остановилась (Nappo 2007). В деревнях видны признаки не только резкого демографического спада, но и концентрации владений (Duncan-Jones 2004). Мелкие фермы и даже мелкие поместья почти исчезли. Во многих регионах в этот период начали доминировать по-настоящему крупные и все более укрепленные владения. В правовой системе это выросшее неравенство выразилось в эрозии ценности гражданства и усилении нового социального и правового разграничения внутри гражданства между знатью, обладавшей статусом и имуществом, и чернью, которая в наказание могла получить побои, пытки или распятие (Garnsey 1970) — Поэтому в целом представляется, что римская цивилизация стала развиваться в направлении, отличном от принятого Европой в XIV веке, и это направление больше напоминало второе закрепощение Восточной Европы. Рим из инклюзивного общества превратился в более экстрактивное (Acemoglu and Robinson 2012). Равновесие высокого уровня было разрушено.

РИС. 4.8.

Благотворительные акты в (части) Малой Азии

Источник: Zuiderhoek 2009: 18

Одним из объяснений такого поворота событий может служить окончание периода благоприятных погодных условий (McCormick et al. 2012; Jongman 2012b). Как и в годы, предшествовавшие «черной смерти», в течение нескольких лет перед Антониновой чумой погода была наихудшей за долгое время, и это было лишь началом периода ухудшения климата продолжительностью в несколько веков (Campbell 2010).

Прошло некоторое время, прежде чем демографический и экономический упадок конца II века сказался на других сферах, и достижения императоров династии Северов конца II — начала III века в этом отношении воистину впечатляют; однако неизбежное должно было случиться в условиях военных и политических проблем в полувековой период с 235 по 284 год. После этого история стала развиваться в новом русле, с большим различием между восточной и западной частями империи: запад неуклонно приходил в упадок, в то время как восток испытывал чудесное оживление, сопровождавшееся мощным ростом численности населения, бурным развитием коммерческого сельского хозяйства, например в Иудее, возобновлением морской торговли с Индией и возрождением городской жизни во многих сферах. Одной из причин тому действительно могло стать наступление более прохладного и влажного периода, нанесшее вред северо-западу, но при этом благоприятное именно для регионов Леванта. На востоке этот новый период процветания длился до прихода к власти Юстиниана, когда новая эпидемия, на этот раз настоящей чумы, унесла колоссальное количество жизней. Интересно, что, как стало видно сейчас, этой эпидемии также предшествовало значимое климатическое явление. Экономика восточной части империи никогда по-настоящему не восстановилась.

Мэддисон, Э. (2012). Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории. Москва: Издательство Института Гайдара.

Acemoglu, D. and J. A. Robinson (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. New York: Random House.

Allen, R. (2009). «How Prosperous Were the Romans? Evidence from Diocletian’s Price Edict (AD 301)», in Bowman and Wilson (eds.), pp. 327–345.

Andreau, J. (1999). Banking and Business in the Roman World. Cambridge University Press.

Aubert, J.-J. (1994). Business Managers in Ancient Rome: A Social and Economic Study of In-stitores, 200 B. C.—A. D. 250. Leiden: E. J. Brill.

Bagnall, R. (2002). «Effects of Plague: Model and Evidence», Journal of Roman Archaeology 15: 114–120.

Bakels, C. C. and S. Jacomet (2003). «Access to Luxury Foods in Central Europe during the Roman Period», World Archaeology 34: 542–557.

Boserup, E. (1965). The Conditions of Agricultural Growth. London: Allen & Unwin.

Bowman, A. and A. Wilson, eds. (2009). Quantifying the Roman Economy: Methods and Problems. Oxford Studies in the Roman Economy I. Oxford University Press.

Burnett, A. (1987). Coinage in the Roman World. London: Seaby.

Campbell, B. M. S. (2010). «Nature as Historical Protagonist: Environment and Society in Preindustrial England: The 2008 Tawney Memorial Lecture», Economic History Review 63: 281–314.

Campbell, J. B. (1984). The Emperor and the Roman Army 31 B. C.-A. D. 235. Oxford University Press.

de Callatay, F. (2005). «The Greco-Roman Economy in the Super Long-run: Lead, Copper and Shipwrecks», Journal of Roman Archaeology 18: 361–372.

De Haas, T., G. Tol, and P. Attema (2010). «Investing in the Colonia and Ager of Antium», Facta 4: 225–256.

de Vries, J. (1974). The Dutch Rural Economy in the Golden Age 1500–1700. New Haven: Yale University Press.

Domar, E. (1970). «The Causes of Slavery or Serfdom: A Hypothesis», Economic History Review 30: 18–32.

Duncan-Jones, R. P. (1994). Money and Government in the Roman Empire. Cambridge University Press.

—. (2004). «Economic Change and the Transition to Late Antiquity», in S. Swain and M. Edwards (eds.), Approaching Late Antiquity: The Transformation from Early to Late Empire. Oxford University Press, pp. 20–52.

Erickson-Gini, T (2010). Crisis and Renewal: Nabataean Settlement in the Central Negev during the Late Roman and Early Byzantine Periods. Oxford: Archaeopress.

Fentress, E. (2009). «Peopling the Countryside: Roman Demography in the Albenga Valley and Jerba», in Bowman and Wilson (eds.), pp. 127–161.

Finley, M. I. (1985). The Ancient Economy, 2nd edn. London: Chatto and Windus.

Garnsey, P. D. A. (1970). Social Status and Legal Privilege in the Roman Empire. Oxford University Press.

Goldsmith, R. W. (1984). «An Estimate of the Size and Structure of the National Product of the Early Roman Empire», Review of Income and Wealth 30: 263–288.

Haley, E. W. (2003). Baetica Felix: People and Prosperity in Southern Spainfrom Caesar to Septimius Severus. Austin: University of Texas Press.

Hanson, J.W (2011). «The Urban System of Roman Asia Minor and Wider Urban Connectivity», in Bowman and Wilson (eds.), Settlement, Urbanization, and Population. Oxford Studies on the Roman Economy. Oxford University Press, pp. 229–275.

Harl, K. W. (1996). Coinage in the Roman Economy.,300 B. C. to A. D. 700. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Harris, W. V. (2006). «A Revisionist View of Roman Money», Journal of Roman Studies 96: 1–24.

Heinrich, F. B. J. (2010). «Publieke constructies in Romeins Italie (225 v-.Chr.-425 n. Chr.): een conjuncturele benadering», in P. Attema and W. Jongman (eds.), Ar-cheologie en Romeinse economie. Special issue of Tijdschrift voor Mediterrane Ar-cheologie, 44: 14–21.

Hodge, A. T. (1992). Roman Aqueducts and Water Supply. London: Duckworth.

Holstein, E. (1980). MitteleuropaischeEichenchronologie. Mainz: von Zabern.

Hong, S., J. P. Candelone, C. C. Patterson, and C. F. Boutron (1994). «Greenland Ice Evidence of Hemispheric Lead Pollution Two Millennia ago by Greek and Roman Civilizations», Science 265: 1841–1843.

Hopkins, K. (1978). Conquerors and Slaves. Cambridge University Press.

—. (1980). «Taxes and Trade in the Roman Empire (200 B. C.-A. D. 400)», Journal of Roman Studies 70: 101–125.

—. (1983). Death and Renewal. Cambridge University Press.

—. (1991). «Conquest by Book», in M. Beard et al., Literacy in the Roman world. Ann Arbor: Journal of Roman Archaeology Supplement 3, pp. 133–158.

—. (2002). «Rome, Taxes, Rents and Trade», in W. Scheidel and S.von Reden (eds.), The Ancient Economy. Edinburgh University Press, pp. 190–230.

Howgego, C. (2009). «Some Numismatic Approaches to Quantifying the Roman economy», in Bowman and Wilson (eds.), pp. 287–295.

Ikeguchi, M. (2007). «A Method for Interpreting and Comparing Field Survey Data», in P. Bang, M. Ikeguchi, and H. Ziche (eds.), Ancient Economies and Modern Methodologies. Bari: Edipuglia, pp. 137–158.

Jongman, W. M. (1988). The Economy and Society of Pompeii. Amsterdam: J. C. Gieben and ACLS Humanities Ebook.

—. (1997) «Lemma ‘cura annonae’», in H. Cancik and H. Schneider (eds.), Der Neue Pauly. Enzyclopadie der Antike, vol. III. Stuttgart/Weimar, pp. 234–236.

—. (2002). «Beneficial Symbols: Alimenta and the Infantilization of the Roman Citizen», in W. Jongman and M. Kleijwegt (eds.), After the Past: Essays in Ancient History in Honour of H. W Pleket. Leiden: E. J. Brill, pp. 47–80.

—. (2003a). «Slavery and the Growth of Rome: The Transformation of Italy in the First and Second Century BCE», in C. Edwards and G. Woolf (eds.), Rome the Cosmopolis. Cambridge University Press, pp. 100–122.

—. (2003b) «A Golden Age: Death, Money Supply and Social Succession in the Roman Empire», in E. Lo Cascio (ed.), Credito e moneta nel mondo romano. Bari: Edipuglia, pp. 181–196.

—. (2007a). «The Loss of Innocence: Pompeian Economy and Society between Past and Present», in J. J. Dobbins and P. W. Foss (eds.), The World of Pompeii. London: Routledge, pp. 499–517.

—. (2007b). «The Early Roman Empire: Consumption», in W. Scheidel, I. Morris, and R. P. Saller (eds.), The Cambridge Economic History of the Greco-Roman World. Cambridge University Press, pp. 592–618.

—. (2009). «Archaeology, Demography and Roman Economic Growth», in Bowman and Wilson (eds.), pp. 115–126.

—. (2012a). «Roman Economic Change and the Antonine Plague: Endogenous, Exogenous, or What?» in E. Lo Cascio (ed.), pp. 253–263.

—. (2012b). «Lemma ‘Formalism-substantivism debate’», in The Encyclopedia of Ancient History. New York/Oxford: Wiley-Blackwell.

—. (forthcoming). «The New Economic History of the Roman Empire».

Keay, S., M. Millett, L. Paroli, and K. Strutt (2005). Portus: An Archaeological Survey of the Port of Imperial Rome. Archaeological Monographs of the British School at Rome 15. London: British School at Rome.

King, A. (1999). «Diet in the Roman World: A Regional Inter-site Comparison of the Mammal Bones», Journal of Roman Archaeology 12: 168–202.

Launaro, A. (2011). Peasants and Slaves: The Rural Population of Italy (200 B. C. to A. D. 100). Cambridge University Press.

Laurence, R. (2002). The Roads of Roman Italy: Mobility and Cultural Change. London: Taylor and Francis.

Lo Cascio, E., ed. (2012). L'impatto dellapeste Antonina. Bari: Edipuglia.

Lo Cascio, E. and P. Malanima (2005). «Cycles and Stability: Italian Population before the Demographic Transition (225 B. C.-A. D. 1900)», Rivista di Storia Economica, 21 (3): 197–232.

—. (2009). «GDP in Pre-Modern Agrarian Economies (1–1820 ad): A Revision of the Estimates», Rivista di Storia Economica n. s. 25 (3): 391–419.

Maddison, A. (2007). Contours of the World Economy, 1–2030: Essays in Macroeconomic History. Oxford University Press.

Malanima, P. (2013). «Energy Consumption and Energy Crisis in the Roman World», in W. Ham (ed.), The Ancient Mediterranean Environment between Science and History. Leiden: E. J. Brill, pp. 13–36.

McCormick, M., U. Buntgen, M. A. Cane, E. R. Cook, K. Harper, P. Huybers, T Litt, S. W. Manning, P. A. Mayewski, A. F. M. More, K. Nicolussi, and W. Tegel (2012). «Climate Change during and after the Roman Empire: Reconstructing the Past from Scientific and Historical Evidence», Journal of Interdisciplinary History 43 (2): 169–220.

Milanovic, B., P. H. Lindert, and J. G. Williamson (2011). «Pre-industrial Inequality», The Economic Journal 121 (551): 255–272.

Millar, F. (1977). The Emperor in the Roman World (31 B. C.-A. D. 337). London: Duckworth.

Nappo, D. (2007). «The Impact of the Third Century Crisis on the International Trade with the East», in O. Hekster, G.de Kleijn, and D. Slootjes (eds.), Crises and the Roman Empire: Proceedings of the Seventh Workshop of the International Network Impact of Empire (Nijmegen, June 20–24, 2006). Leiden: E. Brill, pp. 183–199.

Nicolet, C. (1976). Le metier de citoyen dans la Rome republicaine. Paris: Gallimard.

Rathbone, D. (1991). Economic Rationalism and Rural Society in Third-Century ad Egypt: The Heroninos Archive and the Appianus Estate. Cambridge University Press.

Rickman, G. E. (1971). Roman Granaries and Store Buildings. Cambridge University Press.

Robinson, D. and A. Wilson (2011). Maritime Archaeology and Ancient Trade in the Mediterranean. Monograph 6. Oxford Centre for Maritime Archaeology.

Rostovtzeff, M. (1957). The Social and Economic History of the Roman Empire, 2 vols., 2nd edn. Oxford University Press.

Rowan, E. (forthcoming). «Sewers, Archaeobotany and Diet at Pompeii and Herculaneum», in M. Flohr and A. Wilson (eds.), The Economy of Pompeii. Oxford Studies on the Roman Economy. Oxford University Press.

Scheidel, W. (2002). «A Model of Demographic and Economic Change in Roman Egypt after the Antonine Plague», Journal of Roman Archaeology 15: 97–114.

—. (2007a). «Demography», in W. Scheidel, I. Morris, and R. Saller (eds.), The Cambridge Economic History of the Greco-Roman World. Cambridge University Press, pp. 38–86.

—. (2007b). «A Model of Real Income Growth in Italy», Historia 56 (3): 22–46.

—. (2010). Prices and other Monetary Valuations in Roman History: Ancient Literary Evidence.http://www.stanford.edu/~scheidel/NumIntro.htm.

Scheidel, W. and S. Friesen (2009). «The Size of the Economy and the Distribution of Income in the Roman Empire», Journal of Roman Studies 99: 61–91.

Smith, A. H. V. (1997). «Provenance of Coals from Roman Sites in England and Wales», Brittannia 28: 297–324.

Temin, P. (2013). The Roman Market Economy. Princeton University Press.

Terpstra, T. T (2013). Trading Communities in the Roman World: A Micro-economic and Institutional Perspective. Leiden: E. J. Brill.

Terrenato, N. (2001). «The Auditorium Site and the Origins of the Roman Villa», Journal of Roman Archaeology 14: 5–32.

Wallace-Hadrill, A. (1994). Houses and Society in Pompeii and Herculaneum. Princeton University Press.

Weaver, P. R. C. (1972). Famila Caesaris: A Social Study of the Emperor s Freedmen and Slaves.

Cambridge University Press.

Wilson, A. (2006). «Fishy Business: Roman Exploitation of Marine Resources», Journal of Roman Archaeology 19: 525–537.

Zimmermann, A., J. Hilpert, and K. P. Wendt (2009). «Estimates of Population Density for Selected Periods between the Neolithic and a. d. 1800», Human Biology 81 (2–3): 357–380.

Zuiderhoek, A. (2009). The Politics of Munificence in the Roman Empire: Citizens, Elites and Benefactors in Asia Minor. Cambridge University Press.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ история евразийского масштаба — трудная тема, особенно в долгосрочном периоде и с источниками, написанными на всех возможных наречиях и алфавитах: китайский, гандхари, пали, латинский, арабский, персидский, армянский, согдийский, тамильский, арамейский, греческий и итальянский представляют собой лишь некоторые из языков, бывших в ходу у купцов на разных азиатских дорогах в древности и в Средние века. Поэтому вполне естественно, что исследования экономической истории трансазиатской торговли с самого начала имели европоцентристский уклон. Эти исследования в первую очередь ставили своей задачей найти ракурс для размышления об истории и власти Запада, поэтому построить исследования вокруг запада было проще, чем пытаться разобраться с не-западными языками. Вопрос о происхождении европейского капитализма был в этом отношении центральным, будь его истоки в итальянских торговых городах XIII века или в возможностях морского судоходства Европы XVI и XVII веков. Я, разумеется, включу в настоящую главу эту европейскую точку зрения, и в особенности замечательные результаты, собранные специалистами по римским папирусам и итальянским архивам касательно азиатской части торговли, которую вели Рим, Венеция или Генуя. Но я постараюсь тем не менее в самую первую очередь представить азиатскую, а вернее, среднеазиатскую точку зрения на трансазиатскую торговлю, учитывая, что Средняя Азия с Индийским океаном была одной из двух главных артерий торговли в этот период. Торговля в Самарканде совершенно не отражена в западных документах и не имеет очевидной связи с ростом Запада и поэтому была оставлена без внимания в этом европоцентричном поиске истоков капитализма. Я сосредоточусь на торговле шелком, которая, безусловно, была торговлей самой дальней, хотя буду проводить сравнения с более «региональными» случаями, под которыми я понимаю дальнюю торговлю, связывающую лишь отдельные части древнего мира, как, например, торговля перцем в Индийском океане от Малабарского берега до Египта. Я постараюсь провести сравнения для оценки экономической важности этих разнообразных видов торговли.

Безусловно, полезно вначале определиться с хронологией. Трансазиатская торговля, если и была важна в отдельные периоды, обычно весьма непродолжительные, определенно не была непрерывной до XI века. Так называемый Шелковый путь — это не научное понятие, а сравнительно недавно возникший образ (1877) — веками оставался редко посещаемым и не был, как часто думают, постоянным мостом между Востоком и Западом.

Тонкий ручеек китайского шелка мог пересечь Евразию до II века до н. э.: шелк находили в различных древних могильниках Европы и Азии, от кельтских в Гальштате до Керамейкос в Афинах и могильника в Пазырыке. У Шелкового пути был некий проходивший через скифский мир предшественник, о котором мы не знаем почти ничего, за исключением того, что имела место некоторая циркуляция шелка. Однако шелк не был достаточно важен для того, чтобы быть отмеченным в каком-либо письменном источнике — а греческие источники нельзя рассматривать как равнодушные по отношению к Азии. Шелк, перемещавшийся по неизвестным причинам и через неизвестных людей, мог играть только небольшую роль в экономике этих обществ, возможно, как самый редкий и экзотический знак определенного социального статуса наряду с несколькими более важными (см. находки в Пазырыке). Некоторые другие товары намного лучше подходят для анализа дальней торговли в Азии глубокой древности, такие как, например, лазурит, который добывался в уникальном руднике в долине реки Кокчи в районе Памира и продавался уже в IV тысячелетии до н. э. в Месопотамию и Египет, а позже в Индию, но не на север и не в Китай (Herrmann 1968).

Отправная точка Шелкового пути хорошо описана в истории китайских династий. Поскольку династия Хань стремилась к образованию альянса с кочевыми племенами Центральной Азии в конце II века до н. э., китайские посольства были нагружены подарками, среди которых важную роль играли штуки шелка. Таким образом в Центральной и Западной Азии образовался рынок, стремившийся к более регулярным контактам с Китаем вне зависимости от политических событий. Первыми отреагировали на эти политические посольства организацией экспедиции в Китай в I веке до н. э. купцы из индо-иранских пограничных земель, Гандхары (современный северный Пакистан), а затем из Бактрии (северный Афганистан) — областей, которые в скором времени, в I веке н. э., были объединены в Кушанскую империю. Эти купцы были привычны к дальней торговле — в V веке до н. э. торговцы из Балха уже продавали драгоценные камни (лазурит, сердолик?) вдоль Инда. Во II веке до н. э. Чжан Цянь, первый китайский посланник в Центрально-Западной Азии, написал о Бактрии в своем отчете, что «некоторые из жителей — купцы, путешествующие на повозках или кораблях в соседние страны и иногда проделывающие по нескольку тысяч ли» (Shiji, 123.3162; ли примерно равен половине километра). За несколько поколений эти купцы сумели основать торговые колонии на севере Китая. В некотором смысле создание Шелкового пути можно рассматривать как сочетание старой ближневосточной торговли с экспансионистской политикой Хань. Эти системы срослись.

Отправная точка дальней морской торговли была совсем другой. Прямая торговля между Красным морем и западным берегом Индии, где для навигации использовались муссоны, несомненно, приобретала все большую важность с момента «открытия» этого способа Гиппалом около 100 года до н. э. Береника, крупнейший торговый порт римского Египта на Красном море, достигла апогея своего развития в I веке, когда Плиний Старший (xii.41) писал: «по самым скромным расчетам, Индия, Китай и Аравийский полуостров получают от нашей империи 100 миллионов сестерциев ежегодно — это сумма, в которую обходится нам наша роскошь и наши женщины». Из этих 100 миллионов половина отдавалась за арабские духи, и мы не знаем, какая доля от оставшейся половины приходилась на китайский шелк, который ввозился в Индию кушанскими купцами, а также на специи. Учитывая эти объемы, утверждалось, что налог в размере 25 % на импортные товары мог быть важным источником дохода римского государства в I и II веках. Объем этой торговли, как показывают раскопки в Беренике (Sidebotham 2011), резко упал с середины II века до середины IV, а затем, до конца V века, происходил мощный рост.

Материковая торговля могла погибнуть в III веке, когда Китай сотрясали междоусобицы и расколы, в то время как Кушанская империя была разрушена в результате вторжения Сасанидов. Шелк редко упоминается в латинских источниках III века. Два последних свидетельства об этом ушедшем периоде относятся к III веку: текст, в котором упоминается кушанское торговое сообщество в Ганьсу и серия деловых писем, так называемые согдийские Старые письма (La Vaissiere 2005: chapter 2), в которых описывается гибель индийских купцов в 313 году в Лояне. В обоих источниках купцы из Кушанской империи ассоциируются с новыми приезжими, согдийцами. Изначально они были учениками и помощниками кушанских купцов и прибывали из бедных тогда северных районов Центральной Азии (Самарканд, Бухара, Ташкент). Часть слов согдийского делового лексикона имеют бактрийское происхождение, а самые первые согдийские купцы были известны в Индии. Из Старых писем следует, что в главных городах внутреннего Китая и Ганьсу существовали согдийские торговые сообщества, организованные в сети. Есть свидетельства замены в IV веке бактрийских купцов согдийскими и возобновления Шелкового пути в V веке после упадка, а затем и перерыва длиной около двух веков.

С V по первую половину VIII века Шелковый путь, возможно, достиг своей вершины при согдийцах в качестве главных купцов, занимавшихся дальней караванной торговлей в Центральной Азии. В отличие от древнего периода, о котором в лучшем случае сохранились лишь отрывочные сведения, до середины VIII века у нас есть обильные доказательства, как археологические, так и текстовые, непрерывной торговли на суше. Согдийская диаспора была главным проводником континентального экспорта и импорта предметов роскоши для Китая и таким образом контролировала главный трансазиатский торговый маршрут. Кроме шелка, согдийцы торговали мускусом, рабами, драгоценными металлами и камнями, мехами, изделиями из серебра, янтарем, древностями, бумагой, специями, бронзой, куркумой, нашатырем, лекарственными растениями, карамелью, духами и т. д. (Schafer 1963; Skaff 1998b). В VIII веке согдийская торговля была сильно сокращена в результате двух событий. Завоевание Согдианы арабами происходило медленно и тяжело и частично разрушило страну, в то время как сам Китай был опустошен во время мятежа Ань Лушаня в 755 году. У нас очень мало информации о периоде с середины VIII по конец IX века, учитывая отсутствие китайских и арабских источников о Центральной Азии. Непрерывные войны во всей Центральной Азии, безусловно, ослабили согдийскую торговлю. Хотя о некоторых согдийских купцах, путешествовавших в Китай, все еще говорится в источниках первой трети X века, после этого упоминания о них прекращаются.

Между тем морская торговля с Китаем выросла и в XI веке перевесила континентальную караванную торговлю. Известно, что по меньшей мере со времен Античности дальняя морская торговля достигала Китая. Однако представляется, что в античности восточное направление торговли, между Индией и Китаем, было развито меньше, чем западное, между Индией и Римской империей. Морская торговля между Ираном, Цейлоном, Индонезией и Китаем фактически развилась в эпоху Сасанидов (с 224 по 651 год). На западе сасанидский Персидский залив опередил по значению Красное море. Некоторые остатки сасанидских складов были обнаружены археологами на берегах Персидского залива и Индийского океана, и представляется, что династия Сасанидов вела агрессивную коммерческую политику (Kervran 1994, 1999; Whitehouse and Williamson 1973). Персидские купцы были известной фигурой на морских торговых путях в Южный Китай. Однако имеется текст VI века, написанный несторианцем Козьмой Индикопловом, содержащий иерархию торговых путей Азии, которая указывала на то, что большую часть шелка Персия получала караванами, а не морем (Cosmas Indicopleustes, ii: 45–46). Однако в IX веке упадок материковых торговых путей мог вызвать подъем морской торговли с отправной точкой в Персидском заливе (Сираф, раскопки Уайтхауза). Об этой торговле свидетельствуют несколько арабских и персидских книг, в особенности «Силсилат ат-Таварих». В китайских источниках говорится, что в главных портах южного Китая размещались персидские, зороастрийские, мусульманские и христианские колонии. Что касается археологии, то в ходе раскопок крупного торгового порта в Сирафе были найдены тысячи черепков китайской керамики, а позже и фарфора, так же как и во всех остальных мусульманских портах, контактировавших с Индийским океаном. Для сравнения, в Самарканде после десятилетий раскопок были найдены лишь несколько черепков фарфора (Sokolovskaia and Rougeulle 1992).

В Центральной Азии торговля велась в основном не между западом и востоком, а между севером и югом. В X веке Саманиды возобновили торговлю по старому северо-западному согдийскому пути, проходившему из Ирана в южную Россию и на Урал, а также по северовосточному пути, который вел к тюркским племенам. Эти пути были уже знакомы согдийцам, но в совсем других экономических условиях. Более одного миллиона саманидских монет было обнаружено на востоке Европы. Напротив, в Китае не было найдено ни одной саманидской монеты. Дошедшие до нас археологические и письменные источники не дают нам оснований полагать, что в этот период Китай был связан с Западом активной караванной торговлей.

Представляется, что в X веке дальняя торговля в Азии претерпела изменения. Теперь мы должны говорить не о Шелковом пути, а, скорее, о существовавшей в Азии многогранной дальней торговле. С передачей технологии изготовления шелка на Запад в VI веке Ближний и Средний Восток постепенно обрел самодостаточность (Jacoby 2004), в то время как в самом Китае шелк отчасти уступил серебряным слиткам свою роль средства расчетов. Основная часть оставшейся торговли должна была быть морской: в Центральной Азии существовавшие ранее сети распались пополам на западную мусульманскую сеть, которая, по всей видимости, была политически представлена империей Караханидов — ее территория четко соответствует зоне коммерческой экспансии самаркандских купцов, описанной в географических текстах X века — и на восточную уйгурскую сеть, в которой торговля велась между Турфаном и китайскими государствами. Фактическое взаимодействие между этими сетями было очень ограниченным. Материковый Шелковый путь сократился до очень небольшой тропинки приблизительно с 750 по 1100 год, а после монголов вовсе исчез на фоне нараставшей значимости региональных сетей.

Создание Монгольской империи в XIII веке с коммерческой точки зрения было гигантской перегруппировкой этих торговых сетей, так как монголы использовали в разнообразных ролях как мусульманских, так и уйгурских купцов. Унификация Евразии позволила китайскому шелку, который все еще имел сравнительное ценовое преимущество из-за обильного производства в Китае, снова выйти на рынки Европы (Jacoby 2010). Однако это восстановление Шелкового пути как такового стало возможным только при поддержании безопасности и целостности пути на всем его протяжении до Ближнего Востока, а именно при снижении стоимости охраны за счет официальной охраны со стороны монголов. Упадок быстро наступил в XIV веке, когда между различными улусами и внутри них шли усобицы, эффект которых усугубила «черная смерть». После этого образ Шелкового пути больше не актуален, если он когда-либо вообще таковым был, учитывая сложное устройство торговли в Азии.

Как основной продукт производства на севере Китая, шелк повсеместно присутствовал в экономической жизни. Он питал как частные коммерческие сети, так и государственную налоговую систему. Налоговая система династии Тан совмещала сбор зерна, трудовой повинности и налогов в натуральной форме, которые выплачивались тканями. В областях с шелковым производством, в основном на севере Китая, этот налог равнялся 20 футам шелка и 3 унциям шелка-сырца на человека. До IX века стандартная штука шелка, которая в середине периода Тан составляла 12 метров в длину и 0,56 в ширину, служила квазивалютой. Крупные суммы могли выплачиваться штуками шелка, а иногда шелк был необходимым требованием. Важная роль, которую он играл начиная с династии Хань до середины периода Тан (VIII век), служила доказательством недостаточного производства монет. Позже его значение уменьшилось — с 780 года налоги должны были выплачиваться монетами вместо товаров — хотя время от времени, в случае дефицита монет, натуральные платежи могли возобновляться.

Так как китайское государство широко контролировало распределение шелка через систему налогообложения, частный коммерческий экспорт, понимаемый как торговля мелких или крупных профессиональных купцов, был лишь одной из двух основных возможностей передачи шелка на Запад; вторая возможность заключалась в действиях государства. К сожалению, в связи с характером имеющихся источников нам известно значительно больше о второй, чем о первой возможности, хотя некоторое сравнение провести можно.

В сфере государственных отношений существовало две главные причины для передачи шелка в другие регионы Азии. Первая из них — дипломатические отношения с кочевниками или уплата им дани, в то время как включение части Азии в торговую сферу Китая представляло собой вторую причину.

Однако также ясно, что на западной получающей стороне были купцы. Если на востоке китайское государство эффективно контролировало экономику, то из Центральной Азии на запад штуки шелка распространялись и продавались с помощью частных сетей центральноазиатских купцов. Поэтому нам следует рассмотреть два пограничных процесса: как шелк тёк из рук кочевой элиты (шелк как дань) или китайских чиновников (шелк как деньги) в руки самих торговцев.

Понятие ортак чрезвычайно важно для связи аспектов Шелкового пути, относящихся к дани и к коммерции. Чаще всего в долгосрочной перспективе Китаю приходилось покупать мир с северными кочевыми соседями, выплачивая им большую дань, как правило, штуками шелка. Они легко перевозились через пустыню Гоби и были диковинным товаром для кочевых племен при их производственных знаниях и возможностях. Этот шелк мог использоваться для собственных нужд, особенно как социальный инструмент маркирования иерархии среди элиты кочевых племен. Но внутреннего потребления определенно было недостаточно для того, чтобы впитать тысячи или сотни тысяч штук шелка, ежегодно высылаемых китайским государством. Огромные количества шелка были готовы к передаче дальше, на запад, из центров кочевого мира, как правило, из самой Монголии, или с верхней излучины Хуанхэ, или с северной стороны Тянь-Шаня. Здесь можно представить себе несколько возможных вариантов. Безусловно, штуки шелка могли использоваться как валюта внутри империй кочевников: сохранились тексты, свидетельствующие о выплатах воинам Тюргеша в штуках шелка (Tabari, 1689). Однако главными посредниками были торговцы.

В период монгольской империи монгольские правители и купцы были связаны особыми отношениями, которые назывались ортог, фромортог по-турецки. Торговец ортак в Монгольской империи — это купец, чей капитал обеспечивал монгольский князь или чиновник (Allsen 1989; Endicott-West 1989). В словаре династии Юань это слово объясняется как «название практики, в рамках которой государственные средства, используемые в торговле, распределялись в качестве капитала для получения процентов» (процитировано в: Endicott-West 1989: 130). Семьдесят процентов прибыли отходило государству, а тридцать — купцу ортак (Sen 2006: 431, где цитируется Yuanshi 94.2402). Купцы ортак вскоре стали главными игроками в империи, преуспевая, например, в сборе налогов с Китая и Ирана (Aigle 2005: 12jf., 141Е) для своих монгольских хозяев. Система купцов ортак простиралась далеко за пределы монгольской империи. Например, в конце XIII — начале XIV веков всю торговлю между Малабарским берегом и Ираном контролировали два брата Тиби. Первый брат, Малик-уль Ислам, контролировал главную базу в Персидском заливе, остров Кейс, и служил монголам в качестве ортак, собирая по их требованию налоги с Фарса. Другой брат был визирем правителя Малабарского берега.

Далее в тексте историка Вассафа аль-Хазрата мы видим Фахруддина, сына Малик уль-Ислама, выступающего в качестве посла и ортак между иранскими ильханами и монгольской династией Юань в Китае:

Что касается экономической истории, то важность связи ортак между купцами и монгольским государством заключалась главным образом в том, что она позволяла перемещать дань в собственно торговлю. Это был важнейший экономический инструмент, с помощью которого налоги на Китай и Иран становились капиталом для купцов посредством дани, выплачиваемой монголам.

Нас, естественно, интересует, не уходит ли этот институт своими корнями в еще более далекое прошлое, в особые отношения между согдийцами и турками. Мы можем быть уверены в том, что купцы ортак были хорошо известны до монгольского периода. Это понятие существовало в словаре Кашгари XI века, а до этого упоминалось в уйгурских документах IX и X веков (Hamilton 1986: 138). Однако самое раннее свидетельство, указывающее не на название, но на сам институт, относится к самому началу участия согдийских купцов в экономической жизни Турецкой империи (Тюркского каганата), около 567 года:

Маниах был купцом ортак тюркского кагана Сизабула и предлагал повысить прибыль, получаемую им за счет китайской дани, продавая ее на основные рынки Азии, Сасанидам — в предыдущей попытке — и грекам. Однако этот институт на раннем этапе своего существования четко не отделяется от дипломатии; это развитие произошло в течение шести веков, отделявших Маниаха от его монгольских коллег.

Китайские империи расширялись на территории Центральной Азии в основном в эпохи династий Хань и Тан, а объединение Китая с Центральной Азией произошло в монгольский период. Стоимость содержания армий и администрации в Центральной Азии имела большое значение и весьма дотошно изучалась в эпоху Тан (Skaff 1998a: 81ff.).

Самым удобным способом покрытия этих расходов была перевозка свернутого в штуки шелка. Жалованье солдата или администратора высчитывалось сначала в зерне, затем в монетах, а потом конвертировалось и уже выплачивалось в стандартных рулонах шелка. Например, вместо того чтобы посылать 7200 литров проса из внутреннего Китая или 160 килограммов бронзовых монет, администрация в 745 году каждые шесть месяцев выдавала управляющему среднего уровня в армии Дуньхуаня 83,5 штук шелка. Существуют тщательно составленные документы, в которых говорится о том, что армия отправляла в китайские армии и колонии в Центральной Азии груженные тысячами штук шелка конвои, — эта картина сильно отличается от обычной идеи караванной торговли. В один и тот же день два конвоя, везущие в общей сложности 15 000 штук шелка, отправлялись из армии, размещенной в Дуньхуане, в государственное хранилище в 700 километрах на восток, возвращая солдатское жалованье (Trombert 2000: 109–111). Определенно то же самое происходило на ранних этапах китайской колонизации Центральной Азии, так как есть документы конца III века, в которых говорится о тысячах штук шелка, хранившихся на китайских военных складах в Центральной Азии, в то время как некоторая часть этого шелка направлялась на покупку зерна для солдат (Lin 1985: 235, 291).

Следующий шаг для этих рулонов шелка в их продвижении на Запад известен из китайских документов и арабских текстов о Центральной Азии: штука шелка была местной валютой, за которую на рынке можно было покупать товар. Целая экономическая система родилась из потребностей китайской армии: например, оптовым продавцам зерна платили штуками шелка за муку для китайских солдат. Похожим образом, когда Самарканд в 712 году сдался арабским армиям, подлежавшие выплате суммы были прописаны в договоре в серебряных дирхамах, а за ними сразу следовали курсы их конвертации в те товары, которыми фактически предстояло выплачивать контрибуцию, и среди этих товаров были стандартные штуки китайского шелка (La Vaissiere 2005: 271). В важные периоды китайского колониального присутствия в Центральной Азии Шелковый путь лучше описать как административный процесс доставки наличных денег на покрытие сделок, заключаемых в различных денежных зонах.

Возникает вопрос, существовала ли торговля шелком, использовавшимся в административных целях, в дополнение к той, что была создана самими торговцами. В долгосрочном плане в любое время частная торговля, ведущаяся в направлении от Китая на Запад, могла быть приведена в полный хаос или вовсе оказаться разрушенной вмешательством государства. Отправка шелка на Запад с китайской армией или китайскими дипломатами за государственный счет могла только разрушить торговые сети, связывавшие внутренний Китай и Центральную Азию. И наоборот, это открывало возможности для торговцев, действовавших дальше на западе, от контролировавшейся китайцами Центральной Азии до Среднего и Ближнего Востока, о чем свидетельствует готовность Маниаха быть ортаком тюркского кагана между Центральной Азией, Ираном и Византией. Хотя у нас нет точных фактов о частных торговцах в Китае, разорившихся из-за такой практики, социологические данные говорят о том, что в период кульминации китайского владычества над Центральной Азией, когда 5 миллионов штук шелка ежегодно посылались в Ганьсу и Синьцзян, сыновья авторитетных в Китае западных купеческих семей оставляли работу торговцев и караванщиков для того, чтобы отправиться служить в государственном управлении или в армии. Армия нанимала бывших караванщиков для отправки огромных грузов шелка на Запад. Имеются точные социологические данные об этом явлении, которое, по всей видимости, подтверждает вышеприведенное рассуждение о разрушении частных сетей, вызванном китайским завоеванием Запада (La Vaissiere and Trombert 2004: 958).

Следует, однако, также сказать, что эти периоды административного включения Китая в жизнь Запада в целом нечасты, так как происходили не более чем на протяжении четырех веков из тех четырнадцати, в течение которых Китай проявлял интерес к Западу до монголов. В любом случае, они более редки, чем периоды, в течение которых Китай платил дань кочевникам. Размер этой дани весьма заметно изменялся и в большинстве случаев был не столь велик, как размер дани, выплачиваемой тюркам или уйгурам в периоды общего политического упадка в Северном Китае.

Нормальной ситуацией должна была стать частная торговля. К сожалению, у нас нет данных, счетных книг или статистики, чтобы оценить ее объемы. Единственная количественная информация, известная нам о периоде Тан, заключается в том, что один богатый купец в Пайканте, небольшом торговом согдийском городе под Бухарой, располагал 5000 штуками шелка для выкупа своей жизни у арабского генерала Кутейба ибн Муслима, когда в начале VIII века арабы вторглись на эти территории (Tabari: 1188–1189). Для периода Монгольской империи у нас есть информация о некотором имуществе богатых итальянских купцов и компаний в Италии, а также о размере некоторых комменд в Иран, Индию или Западную Азию (Bautier 1970: Lopez 1943), но ни одной из Китая. Однако в теоретическом примере из средневекового «Руководства по торговле» генуэзского агента Пеголотти (1866) фигурирует капитал в 25 000 золотых флоринов для торгового путешествия по суше в Китай в первые десятилетия XIV века. В исламских источниках содержатся несколько фактических примеров, доказывающих, что в морской торговле фигурировали намного большие объемы товаров: один каримский купец пять раз проделал путь по морю в Китай, и в последний раз, в 1304 году, он привез оттуда в Египет «300 бухаров шелка [примерно 40 т] 450 ратлей мускуса [195 кг] огромное количество китайских гончарных изделий и великолепную коллекцию инкрустированных золотом сосудов из нефрита, состоявшую из больших блюд» (Lane and Serjeant 1948: 114). Нам известно, что налоги, уплаченные на эти товары, составили 300 000 дирхамов, что приблизительно эквивалентно — но только для налогов! — 25 000 флоринов капитала из примера Пеголотти.

Из приведенной выше хронологии следует, что эта торговля была тесно связана с отсутствием каких-либо политических неурядиц. Торговля резко замедлялась или вовсе прерывалась во времена войн, грабежей, вторжений: после нашествия на Ганьсу северной Вэй в 439 году центральноазиатские купцы были схвачены и высланы, вместе со значительной частью населения провинции, в Северо-Восточный Китай, и лишь поколение спустя долгосрочные контракты были возобновлены и царь Согдианы смог прислать посольство, чтобы потребовать их исполнения (Weishu 102.2270). Путешествия в эти трудные времена были возможны только огромными караванами, в которых участвовали сотни купцов, с частной охраной и вьючными животными, что резко увеличивало стоимость транспорта в отличие от значительно меньших групп, перемещавшихся весьма свободно (когда они получали официальный паспорт) в не столь опасные периоды. По всей видимости, проблемы доверия при путешествиях на дальние расстояния решались на семейственной основе.

Было бы крайне интересно оценить количество товаров, перемещаемых по Шелковому пути в соответствии с этими различными возможностями. Но, если это невозможно, у нас тем не менее есть несколько мыслей относительно того, сколько товаров официально отправлялось на Запад китайским государством. В первой половине VIII века более 5 миллионов кусков ткани — преимущественно шелка, но также и высококачественной конопляной материи — ежегодно посылались правителями династии Тан по Шелковому пути в качестве жалованья войскам и администрации в Ганьсу и Центральной Азии.

Это количество следует сравнить с количеством штук шелка, которыми выплачивалась дань северным кочевым племенам. Как правило, эти цифры весьма туманны. Например, один из текстов говорит о том, что в период наибольшего укрепления могущества тюрков, в 560-е и 570-е годы, боровшиеся за власть над северным Китаем династии Чжоу и Ци выплачивали тюркам по 100 000 кусков шелка ежегодно в обмен на ненападение и, возможно, помощь в борьбе с другой династией (Zhoushu 50.911). Обе династии, таким образом, опустошали свою казну, чтобы завоевать расположение тюрков и получить их военную поддержку. Тот шелк, который Маниах и его согдийцы предлагали кагану продавать в Персидской империи, представлял собой ту самую дань. Однако 100 000 здесь означает «множество», а не какое-либо точное количество. Однако что касается первых десятилетий IX века, то здесь мы на более твердой почве: китайские источники называют цифру 500000 штук шелка, ежегодно выплачиваемых уйгурам (Beckwith 1991). Эта цифра подтверждена независимым источником, мусульманским послом в Уйгурском каганате (Tamm b. Bahr, 1948: 283).

Монгольский период уже был совсем другим, поскольку серебро и бумажные деньги сменили шелк в этой роли, так что в этот период в Центральной Азии мог бы возникнуть серебряный путь. Однако представляется, что если исходить не из текстов, написанных средневековыми историками или писателями, а из реальных уйгурских документов, то мы увидим, что налоги, теоретически исчислявшиеся в серебре, фактически довольно часто выплачивались в натуральном выражении, особенно в шелковой пряже. Оживление торговли шелком на европейских рынках может быть связано не только с динамикой деятельности мусульманских купцов в империи, но и с явлением, в точности напоминающим зафиксированное в период Тан, то есть с ролью шелка как валюты (Schurmann 1956).

Благодаря этим цифрам становится очевидно, что административный поток шелка на Запад был максимальным в периоды китайского военного превосходства в Центральной Азии и тогда, когда шелк был валютой, то есть в периоды династий Хань и Тан. Известные нам объемы шелка в качестве дани и шелка как валюты соотносятся как один к десяти. Хотя тексты ничего не говорят об этом, может оказаться неслучайным, что арабы преследовали очень агрессивную политику завоеваний в Центральной Азии именно в период наибольшего выхода шелка из Китая династии Тан на Запад в первой половине VIII века.

Китайская армия в Центральной Азии с ее колоссальными тратами шелковых рулонов создала некоторые потоки весовых товаров. Например, в одном армейском документе из рутинной практики описывается, как 600 килограммов стали были отправлены из района Тянь-Шаня в китайскую армию, примерно в 2500 километрах к востоку (Trombert 2000: 99), а согдийский правитель предложил доставить зерно в китайскую армию, ведущую военную кампанию, примерно в 1000 километрах к северо-востоку.

Однако по количеству товаров, караванная торговля значительно уступала морской. К примеру, один текст описывает огромный караван VI века в 600 верблюдов, которыми управляли 240 согдийских купцов. Среди прочих товаров в нем были 10 000 штук шелка, то есть приблизительно 5 тонн шелка из потенциальной общей загрузки порядка 120 тонн. Есть упоминание и о еще большем караване в начале X века между Центральной Азией и Верхней Волгой, состоявшем примерно из 3000 вьючных животных, которые, если это были верблюды, могли нести на себе около 600 тонн. Однако прибывший с Малабарского берега Индии примерно в 150 году корабль, описанный в папирусе из Музириса, который, к сожалению, уникален, мог иметь груз, эквивалентный целому большому каравану, а средний корабль из тех, что использовал Рим в торговле с Индией, имел грузоподъемность 300 тонн (De Romanis 2012). Сто двадцать таких кораблей в I веке ежегодно отправлялись в Индию с суммарной загрузкой около 36 000 тонн; для перевозки такого веса караваном потребовалось бы 180 000 верблюдов. Из источников явно следует, что такие огромные караваны отправлялись нечасто и что в периоды ослабления трансазиатской торговли их было всего несколько в год. В то время как караванная торговля не могла развиваться технологически, китайские джонки XIV века могли перевозить втрое больше, чем корабль из Музириса (Sen 2006: 425).

Для мирного периода первой половины VIII века цены и расходы поддаются расчету. Транспортные расходы плюс доход купцов удваивали стоимость штуки шелка между Дуньхуанем на восточной окраине Центральной Азии и Самаркандом с 14 до 28 серебряных монет (La Vais-siere 2005: 271), при этом следует учесть, что серебро в Дуньхуане было значительно более редким. При тех же данных в Самарканде 1 грамм золота имел покупательную способность 84 граммов шелка. На западном конце этого пути максимальная цена на шелк в Византийской империи при Юстиниане была законодательно зафиксирована на уровне 8 номисм за фунт, что эквивалентно 36,4 грамма чистого золота за 324 грамма шелка-сырца, то есть в соотношении 1 к 9, а в более поздний период правления Юстиниана в соотношении (Oikonomides 1986: 34), что указывает на высокую волатильность цен в зависимости от политического контекста (войны с турками и персами для византийских императоров означали войны со своими поставщиками шелка).

Во время краткого оживления Шелкового пути в результате повышения безопасности перемещения по суше из-за объединения степей монголами, то есть с 1290-х до начала 1340-х годов, перед самым прекращением его использования, цена простого шелка, доставлявшегося из Китая в Италию, утроилась (Lopez 1952: 75). В книге «Руководство по торговле» дается довольно точное описание системы безопасности на дорогах в первой половине XIV века, а также представление о фактических транспортных расходах отдельно от расходов на обеспечение безопасности:

Это должно было означать крайне низкие, порядка 3–4 %, общие транспортные расходы для монгольской части путешествия.

Через несколько лет, когда из-за волнений начались перерывы с поставкой шелковых рулонов в Монгольскую империю, цена шелка на рынках Италии мгновенно удвоилась.

Экспансия Китая в Центральную Азию обсуждалась при дворе императора, и при этом звучали различные варианты «за» и «против» этих походов. Из этих обсуждений, велись ли они в эпоху Хань или в эпоху Тан, вполне очевидно, что Китай никогда не рассматривал эти завоевания как экономически выгодные. Их очень высокие расходы служили поводом для резкой критики, в то время как фактическими аргументами служили только военные или дипломатические соображения (Skaff 1998a: 62ff.). Поскольку внешняя торговля с Центральной Азией была всецело в руках центральноазиатской диаспоры, от китайских купцов не исходило никакого внутреннего социального импульса в пользу этих завоеваний. Однако источники, рассказывая о некоторых целенаправленных обсуждениях этих вопросов, иногда упоминают торговлю. Один из аргументов, повторяющийся в текстах, — создание потока центральноазиатских купцов в Китай: блокада и высокие налоги, установленные правителем Турфана, были причиной, выдвинутой императором для завоевания оазиса в 640 году, хотя этому шагу противились некоторые придворные, говоря о высокой стоимости содержания армии так далеко от центральной равнины. Более того, династия Тан осознавала пользу этих иностранных купцов с точки зрения снижения стоимости содержания армии: на северо-восточной границе, в Маньчжурии, вдали от центральной Азии, династия Тан применяла систематическую политику формирования сообществ иностранных купцов (La Vaissiere 2005: 143). За счет активного торгового присутствия, возможно, снижались непомерные расходы на военное присутствие династии Тан в этих отдаленных регионах. В широком смысле возможно, что правительство обязывало согдийцев отмечаться в реестрах населения наравне с китайцами, с тем чтобы облегчить себе задачу отслеживания их деятельности и передвижений по китайской территории. Правительство также позволяло этим иностранным купцам расплачиваться на рынках серебряной монетой. Распространение согдийской торговли в китайских провинциях и сосредоточенный в руках согдийцев контроль над определенными аспектами торговли в столице были плодами осознанной политики династии Тан, направленной на продвижение роли иностранных купцов в торговле. Хотя обычно считается, что весьма негативное отношение образованных китайцев к коммерческим профессиям закончилось только со второй половины VIII века — что привело к возникновению торговой цивилизации династии Сун в XI веке, — на практике династия Тан с момента своего прихода к власти прибегала к эффективным услугам этих иностранных купцов (La Vaissiere and Trombert: 2004).

Нас, естественно, интересует, привело ли это развитие согдийской торговли в самом Китае и ее ориентация на шелк к эволюции в сторону некоторых форм раннего капитализма. Действительно, один текст, весьма изолированный и исходящий из литературного источника, интригует:

Учитывая имя Хэ Юаньмина, предполагается, что он сам был согдийского происхождения. Этот пример указывает на интеграцию дальней торговли с производством и на отделение капитала от работы. Есть похожие примеры из Центральной Азии, относящиеся к X веку, но касающиеся только региональной торговли (Sims-Williams and Hamilton: 1990).

Рассчитать общий дисбаланс участия Китая в Шелковом пути невозможно, учитывая скудный набор имеющихся документов, однако такой расчет потребовал бы учесть не только огромную реальную стоимость поддержки там китайского присутствия и частную торговлю купцов Центральной Азии на караванных путях, но и участие этих купцов в торговле в Китае, возможное повышение объемов производства — если пример Хэ Юаньмина может быть обобщен — и снижение расходов для Китая. Хотя при династии Тан существовало несколько очень мощных китайских коммерческих компаний, тем не менее иностранцы, по всей видимости, могли предложить нечто такое, чего у китайцев не было. Шелковый путь был еще и путем коммерческих навыков, характер которых нам неизвестен из-за нехватки каких-либо юридических текстов.

Очевидно, что международная торговля играла важную роль в деятельности этого оазиса в Центральной Азии, и считается, что торговля сыграла также важную роль в развитии находящихся там государств. Однако на самом деле у нас нет никаких количественных данных, а текстовые данные о древнем периоде очень ограниченны. Существует одно текстовое доказательство тому, что экономика царства Крорайна, в III веке находившегося на Таримской равнине, зависела от китайского шелка, который был предметом крупнейших сделок. Китайский паломник, проделавший путь в Центральной Азии в эпоху Тан, написал о Согдиане: «Как родители, так и дети думают о том, как стать богатыми, и чем они богаче, тем больше их уважение друг к другу <…> Крепкие телом возделывают землю, остальные [половина] зарабатывают деньги [занимаясь бизнесом]». И далее о Самарканде: «здесь собраны ценные товары из множества других государств». Другие китайские источники прибавляют: «Они превосходные коммерсанты и любят прибыль; как только мужчина достигает двадцатилетнего возраста, он отправляется в соседние страны; они есть всюду, где есть возможность заработать». Эти свидетельства подтверждаются и другими наблюдениями современников о согдийцах. Так, один армянский географ пишет: «Согдийцы — богатые и трудолюбивые купцы, которые живут между Туркестаном и Арианой» (La Vaissiere 2005: 160).

Однако все еще предстоит показать, что глобальный рост, который, вне всякого сомнения, происходил в Центральной Азии с IV по X век, был связан с международной торговлей, а не прогрессом в сельском хозяйстве. Например, распространение согдийских поселений к северу, в район Семиречья, у северных предгорий Тянь-Шаня (северная Киргизия), обычно представляется как следствие того, что таким образом проходил Шелковый путь. Однако результаты археологических раскопок показывают, что с самого начала это были сельскохозяйственные предприятия, организованные на неосвоенных землях знатью, которая создавала эти города, и что лишь позже торговцы стали их использовать для остановок в пути. Более того, если мы обратимся к общей картине по всей Азии, то важность международной торговли в Центральной Азии должна была уравновешиваться относительно скудным населением этих регионов. Если согдийцев могло быть несколько сот тысяч, то численность населения в Турфане, одном из поворотных пунктов Шелкового пути, никогда не превышала 50 000 человек (Skaff 1998: 365ff.). Эти цифры следует сравнить с 70–80 миллионами ханьских китайцев при династии Тан (Pulleyblank 1961), а также с миллионами жителей других крупных государств того времени. Даже в Турфане, как было недавно показано, большая часть населения никоим образом не была связана с международной торговлей (Hansen 2005).

Однако в центре спора об экономическом значении Шелкового пути в экономической истории древности и средневековья, собственно, находятся страны-получатели, а не Китай или страны, лежавшие на пути оттуда. Утверждается, что, каким бы малым ни был объем торговли предметами роскоши, ее значение для обществ-получателей было тем не менее огромно. Валлерстайн в своем исследовании капиталистического роста в Европе XVI века, пренебрегая торговлей роскошью в пользу торговли весовым товаром, по всей видимости, сильно недооценил тот факт, что каждый предмет роскоши, который привозился издалека, представлял огромную ценность, которая компенсировала небольшое количество этих предметов. Более того, в антропологическом смысле предметы роскоши были главным инструментом социальной дискриминации (Schneider 1977). Действительно, это хорошо видно на примере раннего Средневековья: в Византийской империи шелковая одежда была основным политическим инструментом имперского порядка, ношение которой строго регламентировалось. Специальная официальная организация была создана для ведения дел, относившихся к торговле шелком, и контроля его распределения в Византийской империи (Oikonomides 1986: 34Е). Позднее различные мусульманские империи и монголы использовали жалование роскошной одежды правителем или его представителями в качестве основного инструмента выделения выдающихся представителей элиты (Allsen 1997: 79f.). Однако такой переход к антропологическим причинам оставляет открытым главный вопрос о том, стал ли сам по себе шелк источником более активной экономической деятельности, чем другие товары внутреннего производства, которые точно так же могли использоваться как инструмент социальной дискриминации. Использование шелка, возможно, ослабило внутренний рост стран-получателей, так как товар на вершине иерархии был импортным, не играя никакой роли в увеличении производства в стране. Создание промышленности представляет собой уже другой вопрос, предполагающий передачу технологии — всем известна история о монахах, которые привезли в Византию яйца шелковичных червей в своих посохах — или по меньшей мере постоянный поток сырья, что в условиях транспорта того времени означало производство в соседних странах. До этой передачи и говоря об очень дальней и хрупкой торговле с исходной точкой в далеком Китае, нет оснований предполагать наличие какого-либо экономического роста, вызванного этой торговлей роскошью.

Монгольская империя — это, конечно же, другой вопрос. Традиционная важность роскошных импортных тканей как социального маркера в кочевых обществах в совокупности с завоеванием большей части Евразии дала невиданный в предыдущие века импульс активной, благоприятствующей торговле политике монголов. Торговцы ортак монгольских князей, присутствовавшие во всей империи, несомненно имели доступ к ресурсам гигантского масштаба. Политика монголов не ограничивалась торговлей, включая также крупные переселения, особенно ткачей, как, например, переселение в 1221 году ткачей из Герата в Бишбалык к северу от Турфана (Allsen 1997: 40), или переселение самаркандцев к северу от Пекина (Pelliot 1927).

Однако в большей своей части историография искажена европоцентристским взглядом на эту тему. Действительно, в отсутствие исторических документов, касающихся торговли с Китаем, сочинение Марко Поло и книга Пеголотти «Руководство по торговле» считаются лучшими источниками о монгольской торговле. Следовательно, важность прямого северного пути из итальянских колоний на Черном море в Китай преувеличивается. Специалисты итальянских архивов больше сорока лет назад продемонстрировали, что китайский шелк, прибывавший по этому пути, был низкого качества, на итальянских рынках был дешевле шелка со Среднего Востока и что он всегда играл лишь ограниченную роль в общем количестве доступного в Европе шелка. На материале архивов Лукки, главного города средневековой европейской торговли шелком, Ботье показал, что вся потребность Лукки в китайском шелке покрывалась шелком-сырцом в объеме шести повозок с верблюжьей запряжкой (Bautier 1970: 289). Фактически территории, на которые опирались итальянские города на Черном море, никогда не простирались дальше Табриза в Иране и Ургенча к югу от Аральского моря. Дальше на восток, как бы ни был знаменит Марко Поло, число западных купцов, которые действительно воспользовались этим путем в Китай, было весьма ограниченным, а западные колонии Алмалык и Ханбалык были не особенно густо населены (Petech 1962). Более того, недавно появилось утверждение о том, что даже для присутствия Венеции и Генуи на Черном море главной причиной была не дальняя торговля, а скорее региональная и средиземноморская торговля весовым товаром, таким как зерно. Дальняя торговля была ценным дополнением, но она была отдана на откуп частным торговцам без прямого участия этих двух соперничавших городов (Di Cosmo 2010). Что касается Европы, то по-настоящему важная торговля шла, как всегда, весовым товаром на морских окраинах исламской и византийской земель, от Таны на севере до Сирии на юге. Главное, что открыл Pax Mongolica — это доступ в Иран, либо непосредственно с северносирийского берега, либо через Золотую Орду. У Пеголотти есть несколько абзацев, посвященных дороге в Китай, и целые страницы о дороге в Табриз. Что касается Азии в картине мира, то главной торговлей была, как всегда, исламская, второе место занимала уйгурская торговля. Похожая картина наблюдается в морской торговле: в конце XIII века Марко Поло напоминает нам, что на одну часть перца, который вывозился в Европу с Малабарского берега, приходилось сто частей, которые вывозились в Китай.

При этом мы ограничены нынешним состоянием историографии. За исключением исследований Олсена, скорее качественных, чем количественных (Allsen 1997, 2001), очень немногое было сделано в области реальных основных коммерческих отношений в монгольский период — отношений между Китаем и Ираном. Остается надеяться, что сотни персидских, чагатайских, арабских или армянских документов ждут своего прочтения в виде манускриптов и использования для реконструкции этой торговли с точки зрения реальной экономической истории Азии. Для целей этих исследований тем не менее все же возможно установить важность трансазиатского обмена путем изучения потоков серебра из Китая на запад, то есть преимущественно на исламский Средний Восток. Монголы создали гигантскую защищенную коммерческую зону преимущественно среди территорий Ильханидов в Иране, Ираке и Сирии, Золотой Орды в западной степи и в Китае, в которой валютой служил серебряный слиток, сом, последствия чего можно наблюдать во всех европейских монетных дворах, как внутри, так и извне Монгольской империи. В этот первый серебряный век новые монеты очень белого серебра, происходившего, вероятно, из Юньнани, чеканились от Кипра и Трапезунда до Бангладеш, по всей Азии, бывшей в контакте с Монгольской империей. Фактическим следствием монгольского Шелкового пути был, на самом деле, первый серебряный век (Kuroda 2009).

Большая часть этого серебра проходила через обычных посредников на Среднем Востоке. Причина этого ясна из исследований Олсена, посвященных чрезвычайному стремлению монгольской знати к роскошным тканям из исламского мира. Кроме дани и депортаций, монголы платили за ценную ткань насий (золотую парчу) из исламских стран своими соммо, а также шелком через сети купцов ортак во всей своей империи. В то время как Средний Восток получал китайское серебро и, конечно же, шелк, хотя у нас нет такой же статистики, как для Европы из итальянских архивов, он также получал и европейское серебро. Этот феномен повсеместно отражен во всех источниках этого периода, и серебро тоннами направлялось на Средний Восток. У нас, однако, нет возможности провести различие между тем, что было связано с обычной средиземноморской торговлей, и тем, что было связано с монгольским Шелковым путем.

Следует, однако, сделать два замечания, указывающих на реальную экономическую важность монгольского периода в долгосрочной перспективе. Во-первых, этот период был весьма ограничен во времени: что касается описанного Пеголотти северного пути, из Китая к Черному морю, то фактически им регулярно пользовались самое большее на протяжении пятидесяти лет — примерно с 1290 по 1343 год — период безопасных путешествий был прерван борьбой за правопреемство, как было отмечено самим Пеголотти. Южные пути, проходившие через мусульманские части империи, продержались лишь немногим больше, примерно с 1260 по 1335 год. Позже, когда разгорелась политическая борьба, оба пути быстро пришли в упадок, особенно после 1360-х годов. Торговля вернулась в Египет и Сирию (Ashtor 1983: 64 т.). Второе, и главное, замечание заключается в том, что эта торговля была полностью встроена в политику. Монголы не раздумывая разрушили итальянские торговые порты на Черном море, что, несомненно, принесло им большой выигрыш, по чисто политическим соображениям — оспаривание там власти монголов. Сходным образом, если в китайских и персидских источниках мы видим рост влияния группы ортак при дворах монгольских правителей, то причина этого в том, что главной целью этой группы был, по всей видимости, контроль сбора китайских и иранских налогов, а не создание защищенной правовой среды для торговли, и со сменой политики они обычно теряли все. Так было даже с большими купцами, внешними по отношению к системе. Например, глава ранее упомянутой династии Тиби на острове Кейс стремился занять положение откупщика налогов в Фарсе, но в итоге лишился большого количества денег из-за политических интриг при монгольском дворе, и власть в Персидском заливе перешла к соперникам — династии Ормуз (Aubin 1953: 89–100). Упадок торговли шелком в Центральной Азии в период распада Монгольской империи в 1340-е годы показал также, что Монгольская империя в долгосрочной перспективе не изменила организацию торговли в Азии и, что весьма возможно, ослабила ее. Китайская торговля вернулась к морю, которое монголы никогда не контролировали.

Монгольский период — это эксперимент в том, что могло бы быть торговой политикой первой реальной мировой империи; но западная историография искажена из-за своего интереса к тем широким возможностям, которые открылись для западных купцов. Если бы мы должны были по-настоящему оценить монгольский период в целом, то реорганизация торговых сетей была, вероятнее всего, искусственной и в конечном счете разрушительной. Многие из основных торговых городов Центральной Азии, такие как Самарканд или Балх, или в Иране и Ираке — Багдад, были разрушены, и пришедшее на смену государство Тамерлана не принесло никаких улучшений. Мы не знаем, как торговые сети могли быть восстановлены в Центральной Азии после распада Монгольской империи, однако некоторое их оживление произошло в начале XV века на востоке (Rossabi 1990), а в долгосрочной перспективе мусульманские купцы развили торговлю, весьма похожую на ту, которая существовала пятьсот лет назад в эпоху Саманидов, торговлю между мусульманской Центральной Азией, Россией и Сибирью (Burton 1993).

Торговля товарами, шедшими из Китая на Средний Восток, была не непрерывным и часто политически обусловленным явлением, никогда не позволяла себе ничего большего, чем ограниченный рост, в основном между посредниками, и никак не подтверждает грандиозные теории, в основу которых положена важность этой торговли. Что касается торговли шелком в древности и Средневековье, то источники, которыми мы располагаем, не дают возможности показать, что она сама по себе стимулировала рост в Иране или Византии. Более того, расходы на транспорт и охрану при путешествиях на такие расстояния просто исключали возможность какой-либо международной специализации. Три периода политически мотивированного заметного снижения транспортных издержек ни в коей мере не являются показателем системных экономических изменений; они не только были полностью уязвимы по отношению к внешним политическим потрясениям, но и сами представляли собой такие потрясения.

Однако по-настоящему действенным фактором роста было знание, хорошо известный процесс передачи технологий. Приход на Запад технологий изготовления шелка и бумаги привел к созданию новых отраслей, в то время как появление западного хлопка в средневековом Китае таких последствий не имело. Было бы наивно, однако, выстраивать здесь слишком прямую причинно-следственную связь. Часто знание приходило, но следствий из этого не было. Например, сейчас мы располагаем архивными документами, из которых следует, что бумага была известна в доисламском Иране, однако использовать ее начали лишь через несколько столетий. Еще одно обстоятельство заключается в том, что передача знания часто не была связана непосредственно с торговлей, за исключением знания дороги: беженцы, миграция, религиозные связи были столь же, а, возможно, и еще более, важны. Кто-то из беженцев привез секреты изготовления стекла в Китай, кто-то из монахов передал технологию изготовления шелка в Византию, кто-то из паломников распространил методы орошения карез по всем сетям паломничества хадж.

На самом деле еще большее значение имело нечто более общее, само знание о существовании других, созданные дипломатией и торговлей основы географии мира, особенно среди стран Среднего Востока, расположенных в центре всего взаимодействия. Уже в поздней древности был создан образ мира с идеей о четырех (или более) правителях мира (китайском, индийском или иранском, правителе кочевников, греческом), вероятно, зародившийся в Индии и пропитывавший всю Азию до X века: этот образ известен от дворцов Омейядов до китайских буддийских текстов и согдийской живописи (La Vaissiere 2006). Удивительно, что при этом разделении мира китайцы были преимущественно искусными мастерами, а кочевники — профессиональными воинами. Каковы бы ни были нерегулярно перемещаемые объемы, международное разделение труда намечалось, если собственно не осознавалось. Мусульманские географы унаследовали эти основы географии и развили свое, значительно более широкое, представление о мире. У них было фактическое, хотя и пестрое, знание всей Евразии и Африки, от Японии до Мадагаскара и Сенегала. Их центральное расположение позволяло им контролировать потоки информации между различными крупными частями мира на протяжении большей части Средневековья. Монгольское завоевание сломало эту монополию на знание.

После срыва попыток сицилийских королей в XII веке интегрировать мусульманское знание географии в христианский мир, новостью для Европы XIII века стало открытие возможности торговли, которая в долгосрочной перспективе оказалась более важной, чем уже существовавшая торговля. Именно это привело португальцев мимо Африки в Индийский океан в поисках специй и христиан. Через двести лет после неудачной попытки генуэзских братьев Вивальди, но при этом в рамках прямой интеллектуальной преемственности, Бартоломеу Диаш и Васко да Гама смогли проделать путь в Индийский океан. Похожим образом испанцы пришли в Америку под руководством генуэзского мореплавателя Христофора Колумба, этого заблудившегося средневекового путешественника, который почерпнул свои чисто средневековые знания географии мира из книги XIV века Ymago mundi, написанной Пьером д’Элли. В удивительно стройной попытке сломить центральное положение мусульман ранняя династия Мин поддерживала морские экспедиции Чжена Хэ (1405–1433), в которых знания мусульман о морских путях были применены во благо Китайской империи.

В некотором смысле и поскольку Мин в итоге положила конец этим попыткам, можно утверждать, что mirabilia Марко Поло в долгосрочной перспективе имели большее значение, чем насильно изменявшиеся монгольской знатью направления торговли: не собственно товары, которые эти отдельные генуэзские и венецианские купцы привезли обратно, а знание мира за пределами мира исламского, глубину Азии, полностью забытой с тех пор, как Феофилакт Симокатта изобразил тюрков и Китай на второй фазе Шелкового пути. Представляется ошибкой пытаться обосновать одними лишь экономическими причинами существовавшую в монгольский период материковую торговлю, которая рассматривается с точки зрения экономики и экономического расширения Европы XVI века. К XIII веку значимой торговлей уже была морская, и ее важность только продолжала нарастать, в то время как караванная торговля достигла своего технологического предела за полтысячелетия до Чингисхана. Но для того чтобы понять настоящую связь между материковым Шелковым путем и ростом в Европе, мы должны выйти за пределы экономической истории и принять во внимание мобилизующую силу недавно созданной Ymago mundi.

All the Chinese texts are quoted according to the standard Zhonghua Shuju edition.

Aigle, D. (2005). Le Fars sous la domination mongole. Politique etfiscalite (xilie-XIVe s.), Cahier de Studia Iranica 31. Paris: Association pour 1’Avancement des Etudes Iraniennes.

Allsen, T. (1989). «Mongolian Princes and Their Merchant Partners, 1200–1260», Asia Major 2 (2): 83–126.

—. (1997). Commodity and Exchange in the Mongol Empire: A Cultural History of Islamic Textiles. Cambridge University Press.

—. (2001). Culture and Conquest in Mongol Eurasia. Cambridge University Press. Ashtor, E. (1983). Levant Trade in the Later Middle Ages. Princeton University Press.

Aubin, J. (1953). «Les princes d’Ormuz du XIIIe au XVe s.», Journal Asiatique 241: 177–238.

Bautier, R.-H. (1970). «Les relations economiques des Occidentaux avec les pays d’Orient, au Moyen Age, points de vue et documents», in M. Mollat (ed.), So-cietes et compagnies de commerce en Orient et dans Г Ocean Indien. Actes du huitieme colloque international d'histoire maritime. Paris: SEVPEN, pp. 263–331.

Beckwith, C. (1991). «The Impact of the Horse and Silk Trade on the Economies of T’ang China and the Uighur Empire», Journal of the Economic and Social History of the Orient 34: 183–198.

Burton, A. (1993). Bukharan Trade, 1558–1718. Bloomington, IN: Indidana University Press. Cosmas Indicopleustes (1968–1973). Trs. W. Wolska-Conus, Topographie chretienne, 3 vols. Sources Chretiennes, 141, 159, 197. Paris: Editions du Cerf.

De Romanis, F. (2012). «Playing Sudoku on the Verso of the ‘Muziris papyrus’: Pepper, Malabathron and Tortoise Shell in the Cargo of the Hermapollon», Journal of Ancient Indian History 27: 75–101.

Di Cosmo, N. (2010). «Black Sea Emporia and the Mongol Empire: A Reassessment of the Pax Mongolica», Journal of the Economic and Social History of the Orient 53: 83–108.

Endicott-West, E. (1989). «Merchant Associations in Yuan China: The Ortog», Asia Major 2(2): 127–154.

Hamilton, J. (1986). Manuscrits ouigours du IXeXe siecle de Touen Houang. Paris: Peeters.

Hansen, V. (2005). «The Impact of the Silk Road Trade on a Local Community: The Turfan Oasis, 500–800», in E.de la Vaissiere and E. Trombert (eds.), Les Sogdiens en Chine. Paris: EFEO, pp. 283–310.

Herrmann, G. (1968). «Lapis-Lazuli: The Early Phases of its Trade», Iraq 30: 21–57.

Jacoby, D. (2004). «Silk Economics and Cross-Cultural Artistic Interaction: Byzantium, the Muslim World, and the Christian West», Dumbarton Oaks Papers, 58: 197–240.

—. (2010). «Oriental Silks Go West: A Declining Trade in the Later Middle Ages», in C. Schmidt Arcangeli and G. Wolf (eds.), Islamic Artefacts in the Mediterranean World: Trade, Gift, Exchange and Artistic Transfer. Venice: Marsilio, pp. 71–88.

Kervran, M. (1994). «Forteresses, entrepots et commerce. Une histoire a suivre depuis les rois sassanides jusqu’aux princes d’Ormuz», Itineraires dOrient. Hommages a Claude Cahen. Res Orientales vi. Bures-sur-Yvette: GECMO, pp. 325–351.

—. (1999), «Caravanserails du delta de l’Indus. Reflexions sur l’origine du cara-vanserail islamique», Archeologie islamique 8–9: 143–176.

Kuroda, A. (2009). «The Eurasian Silver Century, 1276–1359: Commensurability and Multiplicity», Journal of Global History 4: 245–269.

La Vaissiere, E. de (2005). Sogdian Traders: A History. Leiden: Brill. (2006). «Les Turcs, rois du monde a Samarcande», in M. Compareti and E. de la Vaissiere (eds.), Royal Nawruz in Samarkand: Proceedings of the conference held in Venice on the pre-Islamicpainting at Afrasiab. Supplemento 1, Rivista degli Studi Orientali, vol. 78. Pisa/Roma: 147–162.

La Vaissiere, E. de and E. Trombert (2004). «Des Chinois et des Hu. Migrations et integration des Iraniens orientaux en milieu chinois durant le Haut Moyen-Age», Annales. Histoire, Sciences Sociales, 59 (5–6): 931–969.

Lane, A. and R. B. Serjeant (1948). «Pottery and Glass Fragments from Littoral, with Historical Notes», Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland, 2: 108–133.

Lin, M. (1985). Loulan Niya chutu wenshu. Beijing: Wenwu chubanshe.

Lopez, R. (1952). «China Silk in Europe in the Yuan Period», Journal of the American Oriental Society 72: 72–76.

Lopez, R. S. (1943). «European Merchants in the Medieval Indies: The Evidence of Commercial Documents», Journal of Economic History 3: 164–184.

Menander Protector (1985). In R. C. Blockley (trs.), The History of Menander the Guardsman. ARCA, 17. Liverpool: Francis Cairns.

Oikonomides, N. (1986). «Silk Trade and Production in Byzantium from the Sixth to the Ninth Century: The Seals of Kommerkiarioi», Dumbarton Oaks Papers 40:33–53.

Pegolotti, F. B. (1866). Cathay and the Way Thither, trs. H. Yule, vol. III. London: Hakluyt Society, pp. 143–173.

Pelliot, P. (1927). «Une Ville musulmane dans la Chine du Nord sous les Mongols», Journal asiatique 21 (1): 261–279.

Petech, L. (1962). «Les marchands italians dans l’empire mongol», Journal asiatique 25O: 549–574.

Pliny (1945). Natural History, vol. IV, books 12–16, trans. H. Rackham. Loeb Classical Library 370. Cambridge, MA: Harvard University Press, p. 63.

Pulleyblank, E. (1961). «Registration of Population in China in the Sui and Tang Periods», Journal of the Economic and Social History of the Orient 4: 289–301.

Qi, D. (2005). «The Hejiacun Treasure and Sogdian Culture», in E.de la Vaissiere and E. Trombert (eds.), Les Sogdiens en Chine. Paris: EFEO, pp. 107–121.

Rossabi, M. (1990). «The Decline of the Central Asian Caravan Trade», in J. Tracy (ed.), The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World. Cambridge University Press, pp. 351–371.

Schafer, E. (1963). The Golden Peaches of Samarkand: A Study of Tang Exotics. Berkeley: University of California Press.

Schneider, J. (1977). «Was There a Precapitalist World-System?» Peasant Studies 6 (1): 20–29.

Schurmann, H. (1956). «Mongolian Tributary Practices of the Thirteenth Century», Harvard Journal of Asiatic Studies 19(3/4): 304–389.

Sen, T. (2006). «The Formation of Chinese Maritime Networks to Southern Asia, 1200–1450», Journal of the Economic and Social History of the Orient 49 (4): 421–453.

Sidebotham, S. (2011). Berenike and the Ancient Maritime Spice Route. Berkeley: University of California Press.

Sims-Williams, N. and J. Hamilton (1990). Documents turco-sogdiens du IXe-Xe siecle de Touen- houang, Corpus Inscriptionum Iranicarum, II/III. London: SOAS.

Skaff, J. (1998a). «Straddling Steppe and Sown: Tang China’s Relations with the Nomads of Inner Asia (640–756)». Unpublished dissertation, University of Michigan.

—. (1998b). «Sasanian and Arab Sasanian Silver Coins from Turfan: Their Relationship to International Trade and the Local Economy», Asia Major 9 (2): 67–115.

Sokolovskaia, L. and A. Rougeulle (1992). «Stratified Finds of Chinese Porcelains from Pre- Mongol Samarkand (Afrasyab)», Bulletin of the Asia Institute 6: 87–98.

Tabari (1879–1901). Tarikh al-rusul wa-l-muluk, ed. M. J.de Goejr et al., 15 vols. Leiden: Brill.

Tamin b. Bahr (1948). In V. Minorsky (trs.), «Tamiin ibn Bahr’s Journey to the Uyghurs», Bulletin of the School of Oriental and African Studies 12(2): 275–305.

Trombert, E. (2000). «Textiles et tissus sur la Route de la Soie. Elements pour une geographie de la production et des echanges», in M. Cohe, J. P. Drege, and J. Gies (eds.), La Serinde, terre d'echanges. Paris: La documentation fran^ai-se, pp. 107–120.

Vassaf, Tajziyat al-amsar wa tazjiyat al-a‘sar (1871), trs. H. M. Elliot, in The History of India, as told by its Own Historians. The Muhammadan Period. London: Trub-ner & Co.

Whitehouse, D. and A. Williamson (1973) «Sasanian Maritime Trade», Iran 11: 29–49.

ВЫЗВАЛ ли капитализм индустриализацию? Было ли это необходимо или достаточно? Многие наши ответы на подобные вопросы зависят от того, как мы будем рассматривать технологические изменения с XVI по XIX век. Если мы считаем, что капитализм как экономическая система сделал возможными технологические изменения, ведущие к индустриализации, тогда в Европе был капитализм, а ни в каких других регионах мира его не было. Если капитализм в той форме, в которой он практиковался в Европе, не произвел решающих технологических изменений, то мы можем использовать термин «капитализм» для описания экономической практики в других регионах мира; по меньшей мере мы сможем отделить проблемы объяснения индустриализации от проблем объяснения капитализма. Преимущества отделения капитализма от индустриализации становятся еще яснее, когда мы переходим к XX веку и рассматриваем опыт индустриализации в Советском Союзе и в Китае. Если мы примем в качестве предпосылки, что для создания индустриализации капитализм не был ни необходим, ни достаточен, мы можем сформировать наше понимание связи между ними в Западной Европе и Северной Америке путем рассмотрения более ранних периодов, как внутри, так и вне западного контекста.

Индустриализация требует мобилизации и концентрации капитала. Крупные частные фирмы и хорошо развитые финансовые рынки второй половины XIX века служат подтверждением тесной связи между требованиями индустриализации и институтами капитализма. Повторяющиеся случаи важнейших технологических изменений, которые сделали возможным создание новых отраслей производства, рынков и товаров, зависели от различных видов финансирования, лучше всего обеспечиваемого хорошо развитыми рынками капитала. Невозможно представить себе современный экономический рост без искусно организованных финансовых рынков и крупных фирм, часть из которых доминируют на своих рынках. Эта непосредственная связь между капитализмом и современным экономическим ростом прослеживалась и в ранних исторических эпохах, направляя историков экономики многих регионов мира на поиски институтов и практик, похожих на европейские. Некоторые из этих научных подходов неявно следуют по пути корректировки эмпирического предположения: от (1) практика раннего европейского капитализма Нового времени создала экономический рост и динамику к (2) только практика раннего европейского капитализма Нового времени могла обеспечить экономический рост к (3) отсутствие практики раннего европейского капитализма Нового времени означает отсутствие экономического роста.

В данной главе проанализирована история китайской экономики до развития в конце XIX века капиталистических фирм и рынков, изменивших китайскую экономику, и сделана попытка исследовать эту последовательность предположений. Для этого я установил различие между экономическим ростом в качестве общей категории и индустриализацией в качестве более специфического вида экономического роста. Я утверждаю, что китайская экономика обладала тремя из четырех признаков, которые, по мнению редактора Ларри Нила, присущи капитализму. Их наличие в экономике, которая не является капиталистической, по крайней мере по критерию наличия крупных фирм, способных накапливать значительные объемы капитала и контролировать важнейшие части своих рынков, означает, что и вне капиталистической системы можно найти права частной собственности, юридически защищенные договоры и рынки, устанавливающие цены. Четвертый признак Нила — «поддержка со стороны правительства» — более сложен для анализа. Нам кажется, что не имеет большого смысла рассматривать в качестве «поддержки» любые действия правительства и его политику, которые не применяются с целью воздействовать на экономические условия и возможности. По этому критерию ведение войн европейскими государствами раннего Нового времени, несмотря на их позитивные экономические последствия, пожалуй, в основном не входит в категорию правительственной поддержки возможностей роста здоровой экономики — если при этом не смотреть только на победителей и не игнорировать потери, понесенные соперниками, стремившимися к достижению выгод, доставшихся другим.

Для оценки возможностей экономического роста до индустриализации имеет значение эффективность институтов частной собственности, юридической защиты договоров, а также устанавливающих цены рынков. Китайская экономика фактически демонстрировала все эти признаки, хотя и без создания высокой концентрации капитала фирмами, способными доминировать на конкретных рынках. Мобилизация природных и финансовых ресурсов и управление ими в Китае — в отсутствие существовавших в Европе в раннее Новое время различных рынков капитала и фирм, контролирующих значительные капиталы, — указывает на наличие государственной поддержки экономического роста, которую мы не находим в Европе. Хотя эти китайские фискальные механизмы никак нельзя рассматривать просто как заменители, они помогают нам понять, как китайская экономика раннего Нового времени была способна расти без институтов европейского торгового капитализма. Кроме того, наличие торгового капитализма в Европе не означало, что те экономики, в которых торговый капитализм был особенно развит, непременно становились также лидерами в создании промышленного капитализма, что мы видим на примере Голландии. Наконец, те идеи и институты, которые оживляли китайскую политическую экономию до конца XIX столетия, продолжают оставаться ключевыми концептуальными ресурсами и реальной практикой в экономических преобразованиях в Китае ХХ века, даже если и не столь очевидным образом, как в случае европейского перехода от торгового к промышленному капитализму. Без осознания важности политической экономии позднего императорского Китая для последующих экономических изменений было бы чрезмерным упрощением предположить, что китайская практика раннего Нового времени представляет проблемы, а новые иностранные институты представляют возможности. Полуправда позволит пройти лишь полпути.

По одному из европейских представлений об имперских деспотах, установившемуся с начала Нового времени, такой правитель владеет всей землей в государстве. По некоторым европейским воззрениям, в восточных империях нет ни частной собственности, ни реальной разницы между богатством правителя и его государства. В случае Китая представление о правителе, контролирующем по собственному желанию все ресурсы страны с возможностью по своей прихоти присваивать себе землю своих людей, является заблуждением. Ранние правители империи с определенным успехом добивались развития независимых крестьянских фермерских хозяйств, способных платить налоги для поддержки своего государства. Но эти правители были уязвимы по отношению к власти семей, владевших обширными землями, которые могли оградить свои территории от государства и его бюрократического управления. В последующие века политическая идеология делала акцент на сообществе малых землевладений в поддержке государства, в то время как в реальности в сельском хозяйстве сохранялись, и в некоторых местах даже росли, большие поместья. Некоторые из крестьян, обрабатывавших земли таких владений, были обращены в подневольное состояние, что ограничивало их мобильность и доход (Wu Tingyu 1987). Сохранение крупного землевладения в структуре экономики в период поздней Китайской империи, а в терминах мировой истории — в раннее Новое время, происходило в различных формах, но, несмотря на эти проблемы, сельскохозяйственные налоги обеспечивали как минимум половину, а часто более двух третей дохода государства в период с конца XIV по начало XIX века. Позднее имперское государство было способно до некоторой степени соответствовать стремлению ранней империи основывать налоговые поступления на фермерских крестьянских хозяйствах. С X по XIII век, однако, прямые сельскохозяйственные налоги оказывались менее значимыми, чем то, чего можно было ожидать в результате устремлений ранней империи, или то, что продемонстрировала практика поздней империи.

Каковы бы ни были различия в землевладении между богатейшими и беднейшими слоями сельскохозяйственного общества, масштаб сельскохозяйственной культивации почти всегда определялся небольшими участками, которые обрабатывали индивидуальные крестьянские домохозяйства. Общественная организация сельскохозяйственного производства основывалась на семейном фермерстве при изменяющихся природных условиях. Улучшенные технологии пахоты, посева, удобрения, прополки и сбора урожая после III века распространились по всей империи, однако их результатом всегда были усовершенствования в семейном фермерстве, а не другие формы сельского хозяйства. Начиная с X века возникает контраст между северной частью империи, доминировавшей в сельском хозяйстве на засушливых землях, и распространенном на юге возделывании риса на затопляемых полях — феномен, который привел некоторых ученых к утверждению о китайской сельскохозяйственной революции между VIII и XII веками (Elvin 1973: 113–130). Эта «революция» включала улучшения в подготовке почвы, более интенсивном использовании удобрений и в выведении новых разновидностей семян, дающих более высокие, более насыщенные или ранние урожаи. На юге в особенности это означало улучшение технологий орошения и более развитую систему ирригации. Наконец, рост коммерческого спроса на товарные культуры, превосходивший базовые продовольственные объемы зерна, вызвал использование земель, которые ранее не возделывались.

Этот набор изменений в сельском хозяйстве Китая, рассматриваются они в качестве революции или нет, произошел за несколько веков до европейских сельскохозяйственных изменений раннего Нового времени, также рассматриваемых некоторыми учеными как революция. Обе эти трансформации демонстрируют улучшенные технологии, делающие возможной более высокую сельскохозяйственную отдачу, которая, в свою очередь, была связана с увеличившимся торговым оборотом зерна и возможностью для сельского хозяйства в некоторых частях Китая и Европы поддерживать более многочисленное городское население, не нуждающееся в выращивании собственных продуктов питания. В других отношениях изменения в сельском хозяйстве Китая были иными. Во-первых, они требовали большего изменения технологий и финансовых инвестиций, так как применение развитых ирригационных систем на больших и разнообразных по ландшафту площадях требовало капитала для построения и обслуживания таких систем. Во-вторых, китайская сельскохозяйственная революция подняла производительность и увеличила производство без изменения основ организации производства в крестьянском хозяйстве; это повышало жизнеспособность существующего общественного устройства, а не продвигало социальные изменения, как в случае английского «огораживания». В-третьих, что, возможно, самое удивительное, три основных признака изменений в европейской сельскохозяйственной технологии XVIII века все вместе ранее наблюдались в северном Китае и вместе они не появляются более нигде — плуг с изогнутым железным отвалом, сеялка и конная мотыга. Другие же революционные новшества, появившиеся в Китае на много веков ранее, например ирригационные технологии, не были теми же, что использовали европейцы, если европейцы вообще их использовали, пока не прошло значительное время после их собственной аграрной революции.

Расширение сельского хозяйства Китая в период династии Сун (960–1279) совместно с улучшениями в транспорте сделали возможным появление новых типов городов, ориентированных на торговлю, в которых ремесленное производство вышло на новый уровень. Эти изменения были вызваны совместными усилиями простых людей по развитию выращивания товарных культур и производства ремесленной продукции и государства, стремившегося улучшить судоходные пути для транспортировки товаров на большие расстояния. Новые институты облегчали рост торговли внутри империи, а также между ее прибрежными районами и областями за ее пределами (Elvin 1973: 131–199). Развитие сельского хозяйства на основе затопляемых рисовых полей позволило повысить интенсивность использования земли для производства риса. Хотя специалисты расходятся в оценках того, насколько распространено было использование затопляемых рисовых полей в эпоху династии Сун, они подтверждают, что масштаб производства риса вырос достаточно для того, чтобы купцы могли вести дальнюю рисовую торговлю, покупая рис и у крестьян и богатых домохозяйств и продавая его брокерам, которые, в свою очередь, поставляли его в розничные магазины больших и малых городов. Развитие сельского хозяйства включало также возделывание новых полей на засушливых землях и выращивание товарных культур. Увеличение объемов ремесленного производства текстиля стало возможно благодаря расширенным посадкам хлопка, конопли и разведению шелковичных червей. Продовольственные культуры, за исключением зерна, стали товарными; сахарный тростник выращивался в южных частях империи, а фрукты и овощи — во многих ее районах. Потребление в Китае лекарственных растений и трав, а также продуктов рыболовства также увеличивалось в коммерческом плане. В лесных районах велись коммерческие посадки деревьев и бамбука; это обеспечивало сырье для производства бумаги, лаковых изделий и корзин (Qi Xia 1987: 139–181).

Рост рынка в середине имперского периода в Китае определенно не затронул все части империи в равной степени, в отличие от средневековой Европы, где коммерция распространилась повсеместно. Свидетельства торгового роста во многих частях империи, однако, не оставляют сомнений в том, что знакомое сочетание сельскохозяйственного роста, урбанизации и развития ремесел имело место в середине имперского периода в Китае. Рост торговли до некоторой степени зависел от создания кредитных инструментов, которые позволяли купцам продавать товары в одном районе и получать плату за них в другом. Использование кредита компенсировало неспособность медной и железной монеты обеспечивать с необходимой скоростью поддержку растущей торговой экономики. Развитие этих кредитных методов было теснейшим образом связано с растущими аппетитами государства Сун к ресурсам, когда оно сталкивалось с военными угрозами. Государство оплачивало снабжение пограничных войск ваучерами, которые можно было погасить где угодно в империи, часто другими товарами, которыми распоряжалось государство. Развился вторичный рынок покупки и продажи кредитных инструментов. Непрерывные усилия государства по увеличению доходов включали избыточную печать бумажных денег, что подрывало денежную и кредитную системы (Mou 2002). Впрочем, до начала этого процесса государство на протяжении около двух веков активно пользовалось преимуществами растущей рыночной экономики.

Развитие экономики решающим образом зависело от распространения интенсивного сельскохозяйственного производства. Импульс от увеличившихся возможностей по формированию природной среды с помощью управления водными ресурсами принес как заметные и позитивные экономические выгоды, так и менее заметные и более тревожные экологические проблемы. Например, осушение земель в нижнем течении реки Янцзы началось в VIII веке и было в основном завершено в XIII веке. Дополнительное осушение земель происходило вдоль берегов залива Ханчжоу к югу от реки (Shiba 1998). Появление отвоеванных у моря осушенных территорий во многом напоминает золотой век голландских проектов по освоению пространств Северного моря, осуществленных примерно через восемь веков после аналогичных проектов у реки Янцзы (de Vries and Woude 1997: 27–32). Первоначальные работы по возведению морских стен, обводных каналов и окруженных дамбами земель были предприняты властями, которые мобилизовали рабочую силу и капитал для освоения земель. Целью этих вложений было не просто создание экономических возможностей для крестьян; целью было позволить большему количеству крестьян платить налоги. В течение более чем ста лет, начиная с 1263 года, правительства Юань и Мин сильно зависели от зерна, собираемого на искусственно орошаемых землях в шести префектурах вдоль реки Янцзы. Во времена династии Юань примерно из 40 % доходов империи, которые поступали от зерна из этих земель, около 40 % поступало из земель, которые государство считало своей непосредственной собственностью (Shiba 1998).

Последующие века оставили нам свидетельства того, как общины распоряжались и оплачивали ирригационные системы, регулировавшие приток и отток воды с затопляемых рисовых полей. Некоторые делали это в виде пропорциональных сборов с домовладений в соответствии с количеством земли, обслуживаемой системой (Li 2012). Такие системы могли поддерживаться в экономическом и экологическом смысле в течение длительного времени. С одной стороны, мы можем думать о таких порядках в коммуне как о примере эффективности общественных институтов и, следовательно, в некотором роде традиционной активности, но мы с таким же успехом можем рассматривать это как систему, основанную на соотношении цена/качество, которая воспроизводит плату за услуги, которые монопольный поставщик мог бы установить в рыночных условиях. Государство также играло роль в управлении водными ресурсами, но уровень производимых им усилий понижался. После эры чиновничьего надзора в XVIII веке государство в значительной степени уступило контроль над проектами управления водными ресурсами местным элитам (Morita Akira 2002). Этот вид самоуправления в значительной мере повторял предпринимавшиеся правительством шаги по отказу от некоторых типов надзора за общинными зернохранилищами, в которых хранилось зерно для использования в голодный весенний период, особенно востребованное в неурожайные годы (Will and Wong 1991). Для управления водными ресурсами это политическое послабление означало, что элиты могли управлять ресурсами общин для извлечения собственной выгоды без присутствия чиновников в качестве арбитров различных интересов. Но оно также означало, что люди, особенно богатые и влиятельные, могли пользоваться менее заметным присутствием государства, получая доход от создания затопляемых рисовых полей при осушении болот и строительстве дамб.

Например, в районе среднего течения Янцзы было две волны расширения возделывания риса при создании затопляемых рисовых полей, одна из которых началась в конце XIV века и закончилась в начале XVII, а вторая началась в конце XVII и в XVIII веке и спала к концу XIX века. Это произошло в результате осуществленного во всей империи нововведения первого императора династии Мин (правил в 1368–1398 годы) по созданию временного штата чиновников, которые должны были организовывать строительство и ремонт 40 987 резервуаров и запруд, 4162 каналов и 5418 дамб и плотин в различных частях империи. Когда базовая инфраструктура управления водными ресурсами была построена или отремонтирована, забота о содержании и иногда расширении проектов управления водными ресурсами ложилась на местное население. Возможности местной элиты действовать в собственных интересах за счет интересов других означали, что чиновники бывали иногда вынуждены применить принуждение, чтобы установить другое распределение выгод. Использование государством административных методов было направлено на выявление интересов общества, которым угрожали искатели личной выгоды, нарушавшие экологический баланс, делая территорию более подверженной наводнениям (Perdue 1982; Will 1985).

Развитие проектов управления водными ресурсами для повышения продуктивности сельскохозяйственных земель и улучшения транспортных путей включало сочетание государственного управления распределением ресурсов, рабочей силы для выполнения крупных проектов и усилий местных общин по управлению затратами и доходами, зависящими от ирригационных каналов, необходимых для сельского хозяйства затопляемых рисовых полей. Совместные усилия государства и общины по управлению водными ресурсами были связаны с товарным производством и обменом. Организационные усилия чиновников, направленные сверху вниз, как и организационные установления местных элит и обычных людей, направленные снизу вверх, способствовали обслуживанию и развитию рыночной экономики, в которой многие продукты сельского хозяйства и ремесел происходили из аграрных хозяйств, служивших первичными элементами товарного производства и потребления. Помимо изменяющейся роли государства в проектах управления водными ресурсами, в середине эпохи императорского Китая для экономики имело большое значение то, что чиновники раннего Нового времени поддерживали распространение передового опыта на отсталые районы. Эти усилия включали селекцию семян, повышение урожайности, а также ремесленные технологии. И чиновники, ученые составляли сельскохозяйственные руководства, детализировавшие информацию об урожайности и методах культивирования. Опубликованная в 1708 году энциклопедия по ботанике Гуань Цюньфанпу («Увеличенная флора») включала раздел о зернах, о растениях для текстильных волокон, овощах и деревьях. Император из династии Цин Цяньлун лично написал предисловие к обширному сборнику по сельскому хозяйству, озаглавленному Шоуши тункао («Компендиум работ и дней») (Deng 1993).

Дошедшие до нас скудные данные, с помощью которых можно вычислить или предположить уровень продуктивности земли, указывают на улучшения, произошедшие с X по XVIII век по крайней мере в некоторых районах. Некоторые из немногих ученых, которые собрали разрозненную информацию, не согласны друг с другом в вопросе относительной важности технологических улучшений и роста урожайности (Li Bozhong 2003; Liu 2013). Вне зависимости от точных уровней урожайности и их изменения с течением времени, или различий между регионами, в условиях сельского хозяйства с затопляемыми рисовыми полями земля могла быть заселена более плотно, чем в зонах с фермами, возделывающими сухие земли. Благодаря нараставшему развитию ремесленной продукции домашних хозяйств в раннее Новое время возникла аграрная экономика, где рынок был базовым институтом, который в значительной мере поддерживался государственной политикой, осознающей выгоды рыночного обмена.

С XVI по XVIII век развитие торговых городов, через которые в ближние и дальние местности поступали товарные культуры и продукция ремесленников, происходило во многих районах империи. В некоторых районах, таких как Цзяннань, окрестности Шанхая или дельта Жемчужной реки, в которой расположен сегодняшний Гуанчжоу, развилось больше рынков и торговли, чем на северо-западе и юго-западе Китая. Но даже те части империи, которые были менее всего затронуты коммерцией, не были свободны от развития торговли. Другие территории, вроде северного Китая и юго-восточного побережья, имели активную торговую экономику, которая в обоих случаях была связана с торговлей через границы империи. В северокитайской провинции Шаньдун, например, крестьянские хозяйства развивали ремесла и обработку пищевых продуктов, чтобы дополнить выращивание урожая. Они занимались изготовлением одежды из хлопка и шелка, производством бумаги, обработкой табака и зерна, создавали благовония и гончарные изделия. Среди жителей приморских районов были как профессиональные рыбаки, так и домохозяйства, производившие соль. Специализированные рынки зерна и хлопка свидетельствуют о торговом обороте товаров повседневного спроса; существовали рынки, на которых крестьянские хозяйства могли купить соевые бобы для производства удобрений, сырье вроде хлопка для ремесленного производства и инструменты для сбора урожая (Xu Tan 1998). В Центральном Китае развитие торговли происходило за счет возросшего производства риса, которое стало возможным благодаря распространению метода его выращивания на затопляемых полях начиная с XVI и XVII веков, к XVIII веку приобретшее национальное значение в качестве ключевого источника запасов пищи для главного торгового района страны вдоль реки Янцзы. В дополнение к этой крупной дальней торговле рисом, выращенным крестьянскими хозяйствами для продажи на рынке, другие хозяйства начали выращивать и продавать другие товарные культуры, в том числе хлопок, табак и чай. На местном рынке обращалась и другая сельскохозяйственная и ремесленная продукция, произведенная в этой местности, включая конопляную ткань, железо, уголь и бумагу, а также товары, завезенные в эту местность, такие как соль (Ren Fang 2003). Кроме деревень с крестьянами, выращивающими сельскохозяйственные культуры и производившими ремесленную продукцию, были и хозяйства, занятые горным делом и рыболовством. Представление времен ранней эпохи Мин об оседлом аграрном обществе трансформировалось в связанную с ним, но иную реальность — аграрное общество с торговой составляющей, в котором движение товаров и ресурсов было главной чертой оседлого общества, в основном состоявшего из крестьянских хозяйств.

Самые развитые рынки Китая были в нижнем течении реки Янцзы, обычно называемом Цзяннань. В дополнение к процветавшим там рынкам универсального характера, где продавались краска индиго, пищевое растительное масло и бумажная продукция, сформировались специализированные рынки хлопка-сырца, шелковой нити, листьев тутового дерева, зерна, шелковых тканей, чая и других товаров повседневного спроса. Рынки в Цзяннане были соединены с рынками в других частях империи. Купцы из Цзяннаня ездили в другие части империи, а группы купцов из других частей империи приезжали в Цзяннань. Цзяннань также вел международную торговлю (Fan Jin-min 1998; Zhang Haiying 2002). Некоторая продукция сельских ремесленников Цзяннаня обладала, без сомнения, более высоким качеством, чем изготовленная в других местах империи. Связи между такими производившими текстиль крестьянскими хозяйствами и городскими фирмами, завершавшими производственный процесс, создавали набор более тесных и насыщенных производственных связей, чем было типично для других местностей. Но даже в таких условиях высокого развития торговли производство и обмен поддерживали жизнеспособность сельскохозяйственного сообщества, состоящего из мелких крестьянских хозяйств. Говоря в целом, по всей империи крестьянские хозяйства были задействованы в рыночном обмене. Многие производили товарные культуры, другие же занимались ремесленным производством. Холмистые местности были заняты под растущее возделывание чая, табака и краски индиго, которая использовалась для получения синей хлопчатобумажной ткани. Все крестьянские хозяйства должны были покупать на рынке железные инструменты для выращивания урожая и гончарную продукцию для потребления и хранения пищи. Крестьянские хозяйства были, таким образом, и рыночными производителями, и рыночными потребителями.

Морская торговля купцов из юго-восточной прибрежной провинции Фуцзянь позволяет нам проанализировать торговые связи с точки зрения преимуществ этой конкретной местности, которая была вовлечена в торговлю внутри империи и за ее пределами. Растущая в XVIII веке торговля с Тайванем, административно являвшимся в это время частью провинции Фуцзянь, открыла доступ на материковый рынок для тайваньского риса и сахара. Среди товаров, которые перемещались на север вдоль береговой линии, были предметы из Юго-Восточной Азии, такие как сандаловое дерево, акульи плавники, перец, олово и благовония, но продукты Фуцзяня были более многочисленны, они включали чай, табак, текстиль, бумагу, керамику, подготовленные для длительного хранения продукты и конфеты, лекарственные травы и фрукты — многие из этих продуктов относились к характерным для данной местности. Некоторые корабли шли в Тяньцзинь, а другие — дальше на север до Маньчжурии. На обратном пути они привозили ремесленную и сельскохозяйственную продукцию, типичную для районов на севере и рядом с Янцзы — различные виды шелка и атласа, лекарственные травы, пшеницу, бобы, соль, красные финики и сушеные мидии (Ng 1983: 133–167).

Некоторые виды сложного производства возникали в особых местах, не связанных с сельским хозяйством. Спрос государства на элегантный шелк и утонченную керамику стимулировал производство качественной продукции. Из непрерывного и изменяющегося производства гончарных изделий и текстиля мы знаем, что китайцы должны были иметь способность передавать знания о сложных производственных технологиях. Уровень сложности производства керамики, особенно фарфора в Цзиндэчжэне, а также различных шелковых тканей, производившихся в больших и малых городах Цзяннаня, предполагал появление и передачу значительных технологических знаний (Fan Shuzhi 1990: 188–231; Finlay 2010; Liang Miaotai 1991). Однако сегодня у нас недостаточно эмпирических данных о передаче технических знаний, которые позволили бы нам провести документированное сравнение китайской и европейской практики. Представляется, что китайские ремесленные гильдии были не так заинтересованы или успешны в сохранении знания внутри гильдии, как европейские. Движение технологий, которые могли практиковаться в сельских домовладениях, из городов в сельскую местность было базовой чертой раннего Нового времени в китайской истории, которое лучше всего заметно на примере текстиля из хлопка. Мы также видим развитие многих центров производства гончарных изделий, обмен технологиями между которыми представляется единственным разумным объяснением сходства орнаментов, если не единого уровня технического совершенства. Влияние государственного производства и потребления не ограничивалось текстилем и гончарными изделиями. Императоры также любили получать в подарок часы и самодвижущиеся устройства. Так как они часто ломались, двору пришлось организовать ремонтные мастерские; научившись чинить эти механизмы, китайские мастера научились и сами делать эти вещи. От императорского хозяйства технологии распространились к мастерам, работавшим в богатом Цзяннане и южном порту Гуанчжоу, где вкус к часам появился у богатых потребителей и в Цзяннане, и в южном Китае (Pagani 2001). В течение XVIII века иностранцы могли даже купить эти «зарубежные» товары в Китае в том случае, если их привезенные из Европы подарки не перенесли путешествия.

В то время, когда любовь китайского двора к заграничным механическим устройствам все больше проникала в общество, шелк и фарфор, производившиеся для двора специальными мастерскими, стали основой более широкого ремесленного производства, продукты которого пользовались высоким спросом в Европе раннего Нового времени и в колониальной Америке. Эти шелк и фарфор, вместе с другими ремесленными продуктами, произведенными как искусными художниками, так и сделанными в крестьянских хозяйствах, в качестве товара участвовали в обороте дальней торговли. Внутри империи исключительно распространенным товаром, торговавшимся на дальние расстояния, было зерно. Несколько групп купцов, выделявшихся в своих регионах, вели торговлю или внутри их собственных провинций, или, в некоторых случаях, на более широких пространствах. Двумя крупнейшими группами были купцы Шаньси и купцы Хуэйчжоу (Zhang Haipeng and Wang Yanyuan 1995; Huang Jianhui 2002). Купцы Шаньси специализировались на поставках зерна войскам, расквартированным в северо-западном Китае. За эти услуги им выдавались лицензии на покупку соли. Кроме того, купцы Шаньси начали развивать торговлю Китая чаем и текстилем с монголами и русскими. Купцы Хуэйчжоу из провинции Аньхой также стали вести торговлю солью, а также многие другие виды торговли в южной половине империи. Кроме того, купцы из Фуцзяня были важнейшими участниками морской торговли между прибрежными районами Китая и ЮгоВосточной Азией. В противовес образу Китая, закрытого для внешней торговли после остановки правительством в начале XV века экспедиций Чжэн Хэ, частная торговля продолжалась, иногда расширяясь, иногда сокращаясь, отчасти в зависимости от степени, в которой государство пыталось ограничить частную внешнюю торговлю.

Основные торговые пути страны проходили вдоль рек. Наиболее важной из них была Янцзы и притоки, которые питали реку в верхнем и среднем течении. Торговля шла по реке Хуай и Желтой реке на севере и Жемчужной реке на юге, так же, как и по различным рекам в северовосточной и центральной частях империи. В дополнение к речной торговле использовались важные торговые пути, проходившие с юго-запада через центральный Китай в столицу Пекин, пути из Урумчи на северо-западе в Пекин и в Шанхай, пути через Северный Китай (Niu Gu-anjie 2008). К западу от Урумчи располагались центральноазиатские оазисы, особенно знаменитые в ранние века тем, что через них проходил Шелковый путь. Из портов прибрежного Китая шли морские пути в Корею, Японию, на Тайвань и Рюкю, а также в Юго-Восточную Азию и через нее далее на запад. Чтобы понять институты, которые продвигали процветающую торговую экономику на широких просторах китайской аграрной империи и за ее пределы, в следующем разделе мы рассмотрим более подробно, как были организованы производство и обмен.

Ву Чэнмин и его коллеги предполагают, что объем торговли в начале XIX века составлял около 400 миллионов лянов серебра — во времена, когда доходы правительства составляли примерно от 10 до 15 % от этой суммы. Для двух наиболее важных товаров — зерна и хлопковой ткани — он считал, что более 20 % зерна и 15 % хлопковых тканей проходили через дальнюю торговлю, при балансе местной и региональной торговли. Разумеется, «региональная» торговля в Китайской империи по масштабам территории соответствовала крупным европейским странам (Xu and Wu 2000: 173–178). Размеры и объем китайской торговли означают, что основные экономические проблемы обмена решались в рутинном порядке. Группы китайских купцов раннего Нового времени, которые использовали для дальней торговли внутри и за пределами империи различные сухопутные и водные пути, успешно разрешали основные вопросы по установлению доверия, безопасному финансированию и разрешению споров. Но мы имеем, в особенности по сравнению с некоторыми европейскими примерами, намного меньше информации о тех видах формальных и неформальных институтов, которые использовались для достижения этой циркуляции товарного обмена.

Родство и землячество обеспечивало важные принципы объединения людей в сети, служившие базой для развития доверительных взаимоотношений. Родственные отношения, которые были важны в Южном Китае при образовании деловых предприятий, сформировали одну из моделей китайского делового поведения (Faure 1989; Ruskola 2000). Ассоциации по землячеству, устанавливавшиеся купцами, находившимися за пределами своих родных городов, давали людям доступ к более широким и насыщенным связям, чем они могли получить сами по себе. Однако, несмотря на важность родственных и земляческих отношений в китайской торговле, встречались бесчисленные случаи, когда странствующие купцы договаривались о торговых предприятиях с людьми, которых они, возможно, знали не очень хорошо. В руководствах для купцов советовалось проявлять осторожность со своими товарами и деньгами, находясь на дороге или на реке, и достойно держаться перед другими (Lufrano 1987). В случае некоторых товаров очевидно, что торговая марка или имя производителя свидетельствовало об уровне качества товаров, как это заметно на примере торговли между Шаньси и Монголией ((Liu Jiansheng et al. 2005: 206).

Китайские предприятия, помимо семейных, имели различные организационные формы, в которых родственные связи и землячество играли большую роль. В целом китайская торговая практика включала в себя механизмы по мобилизации капитала и разрешению споров, в которых использовались как существующие институты, так и государственное регулирование и судебная власть. Хотя эти институты и для финансовых рынков, и для разрешения торговых споров очень сильно отличались от институтов, возникших в Европе в раннее Новое время, мы не можем легко вывести из организационных различий между ними какие-либо базовые различия в их сравнительной эффективности в различных контекстах.

В случае некоторых видов торговли у нас есть информация о том, как был организован обмен. Купцы из юговосточной провинции Фуцзянь обслуживали морские пути на север к портам в пределах империи, на восток к острову Тайвань и на юг к портам стран Юго-Восточной Азии. Судовладельцы в XVIII веке подлежали государственной регистрации; одни путешествовали вместе с грузом; другие нанимали капитана и команду, чтобы они перевозили товар самостоятельно. Другие же брали партнеров, особенно для дальних плаваний в Юго-Восточную Азию, которые было дороже организовать и для которых использовались более крупные корабли. Более тысячи судов обслуживали прибрежные пути на север в 1720-е годы, и несколько десятков более крупных судов уходили в Юго-Восточную Азию каждый год. Информация о конкретных путешествиях позволяет сделать вывод, что купцы, чьи товары были погружены на корабль, часто бывали родственниками. В редких случаях, когда есть свидетельства о корабле, совершавшем отдельные путешествия, одни купцы фигурируют по несколько раз, другие сменяются. Финансирование морской торговли купцами из Фуцзяня происходило за счет долевого участия групп лиц в капиталах конкретных путешествий (Chen Zhiping 2009: 91–93). Когда возникали споры об ответственности за риски в путешествиях, которые оказывались неудачными или не вполне удачными, они часто разрешались внутри существующей сети связей. Но когда в торговые споры бывали вовлечены купцы из различных стран, для вынесения решения по требованиям сторон могли быть призваны чиновники (Chen Zhiping 2009: 260–276).

Купцы с кораблей, разгружавшие свои товары в портах Фуцзяня, продавали их лицензированным государством торговым посредникам, которые подтверждали количество, качество и цены товаров и записывали совершённые операции. Эта базовая организация торговли была обычна для многих районов империи. С точки зрения государства, торговые посредники должны были обеспечивать честную и эффективную деятельность по обмену товарами, движущимися по различным торговым путям империи. Особенно важными считались посредники в Кантоне (который сейчас известен под мандаринским китайским именем Гуанчжоу), связанные с европейскими купцами. Они отвечали за общественный порядок и управление экономическими отношениями с иностранцами. Чиновники рассматривали присутствие зарубежных купцов в качестве источника социальных трений, а также торговых споров.

Открытие Пола Ван Дайка и анализ более чем сотни двуязычных контрактов между китайцами и голландцами, датчанами или шведами показывают, что контракты были крайне необходимы для установления доверия между зарубежными купцами и китайцами. Но контракты не обязательно составлялись в рамках китайских законов. Не было и китайских судов, куда легко могли быть переданы споры. Вместо этого контракты представляли собой письменные соглашения, описывавшие условия сделки. Они могли включать китайских купцов, получавших товары в кредит или одалживавших средства у зарубежных купцов, что не допускалось китайским законодательством. Однако государство не оставалось безразличным к решению споров. Контракты были введены в процесс разрешения споров; следственная команда из купцов, переводчиков и (иногда только) чиновника рассматривала суть конкретного спора и давала властям рекомендацию, как наилучшим образом разрешить спор. Один из двух высших государственных чиновников, или генерал-губернатор, или чиновник министерства по налогам и сборам, управлявший сбором налогов на внешнюю торговлю (хоппо), утверждал предложение или просил следственную команду предложить альтернативу. Суждения, которые чиновники считали особенно полезными и имеющими значение для решения будущих споров, могли возводиться в статус закона императорским эдиктом. Многие споры касались долгов китайских торговых посредников зарубежным купцам. Проблема заключалась не в том, что такие долги были запрещены законом, а в том, как практически разрешить ситуацию так, чтобы иностранные купцы продолжали вести торговлю, которую чиновники облагали бы налогами (Van Dyke 2011: 31–49).

С современной точки зрения может показаться, что закон в Китае XVIII века не был эффективен, но с точки зрения преимуществ по сравнению с европейским ранним Новым временем существовали многочисленные суды, которым были подсудны различные типы споров по поводу контрактов, и, видимо, китайские обычаи давали еще один способ для купцов использовать правительство и закон для решения споров. Сложно дать количественные показатели касающихся применения закона обычаев раннего Нового времени с точки зрения экономического эффекта, но рост торговли фарфором, чаем и шелком с Европой и колониальной Америкой позволяет предположить, что китайский набор институтов, касавшихся внешней торговли, не сильно подавлял обмен. Более серьезным фактором, противодействовавшим этой торговле, было возраставшее в Европе беспокойство, вдохновленное европейским меркантилизмом, по поводу оттока серебряных слитков для оплаты этих товаров, что способствовало созданию замены в виде опиума. Для поставленных в настоящей главе целей в отношении использования контрактов во внешней торговле Китая с европейцами важно их сходство с контрактами, которые использовались внутри империи в намного более частых и широких операциях внутри Китая.

Купцы, которые вели дальнюю торговлю в пределах империи, использовали контракты так же, как и европейские купцы, торговавшие на сравнимых пространствах в Европе. Хотя китайцы не выработали различных институтов права, созданных в раннее Новое время в Европе, китайские чиновники участвовали в разрешении торговых споров. В целом число дел, которые рассматривали местные магистраты, в XVIII веке выросло. Этот процесс означал появление специалистов по ведению судебных дел, представлявших интересы сторон и дававших советы магистратам, которые искали решение, основанное на наборе прецедентов и норм или законов, которые иногда были собраны на уровне провинций (Macauley 1999). Многие коммерческие дела, как и в кантонской торговле с европейцами, касаются вопроса долгов — у так называемых странствующих купцов (кэшан) возникали проблемы с задолжавшими им торговыми посредниками. На общем уровне чиновники старались укрепить переговорную способность странствующих купцов в отношениях с посредниками; в специфических случаях споров они искали для сторон возможность прийти к взаимному согласию.

К концу XIX века государство поддержало создание купеческой организации, название которой (shanghui) переводилось на английский язык как chamber of commerce («торговая палата»), для управления процессом разрешения споров под надзором властей (Ch’iu Peng-Sheng 2008; Fan Jinmin 2007). Процесс разрешения споров зависел от наличия контрактов и процесса принятия решения с привлечением на основные и дополнительные роли чиновников и самих купцов.

Некоторые торговые фирмы, состоявшие из главного офиса в одном городе и отделений в других городах, избегали сложностей, возникавших при рыночных операциях между странствующими купцами и пребывавшими на постоянном месте торговыми посредниками. Среди фирм купцов Шаньси, например, фирма сама по себе могла быть образована двумя или большим числом участников, внесших капитал и разделяющих функции управления, или одни лица предоставляли капитал, а другие осуществляли управление; для второго случая и тем лицам, которые предоставили капитал, и тем, которые осуществляли управление, давались акции, которые определяли их долю в прибыли фирмы (Liu Jiansheng et al. 2005). Одним из способов, которым инвесторы распределяли свои риски, было владение акциями нескольких фирм; инвесторы формировали сеть лиц, которые в любом произвольном месте, как правило, инвестировали вместе с другими более чем в один бизнес. Фирмы Шаньси были иногда организованы с главным офисом в одном городе и отделениями в двух или более других городах. Баланс счетов и отчеты об операциях каждой из этих фирм и между этими фирмами определяли очень ясные правила (Liu Jiansheng et al. 2005: 172, 204). Китайские фирмы чаще всего были партнерствами с капиталом, вложенным в различных объемах, и с функциями управления, часто находившимися в руках лишь одного из партнеров. Китайские предприниматели с большими объемами капитала часто инвестировали во множество фирм, иногда с одними и теми же партнерами, и, таким образом, существовала сеть инвесторов, участвовавших в различных партнерствах. Партнеры имели доли в соответствии с объемами инвестированного капитала; в бизнесе по выпариванию соляного раствора в Сычуане фирмы могли привлечь дополнительный капитал, добавляя акции к уже имеющимся (Zelin 2005: 38–45).

Китайские фирмы раннего Нового времени редко вырастали до такой степени, что становились доминирующими игроками на каком-нибудь рынке. Иными словами, они не становились торговыми капиталистами в смысле концентрации больших объемов капитала и получения контроля над рынком определенных товаров. Основными исключениями из такого правила были китайские купцы, выбранные государством для проведения операций с европейскими купцами в Кантоне, и купцы, лицензированные государством для покупки и продажи соли. В обоих случаях эти предприниматели, собиравшие значительные объемы капитала для конкретных операций, были способны сделать это благодаря институциональным условиям, созданным государством. Хотя особенности каждого из этих случаев отличались от набора особенностей, сформировавшихся в морских торговых компаниях европейских стран, занимавшихся международной торговлей, можно сказать, что тут в действиях государства сработала сходная логика по предоставлению особых возможностей по накоплению средств для проведения капиталистических операций. Но в случае Китая созданные и регулируемые государством торговые операции составляли незначительную часть торговой экономики империи. Фирмы на рынке обычно были многочисленны и требовали небольших объемов капитала, который мог быть собран с помощью партнерства лиц, которые, имея дополнительный капитал, выбирали инвестиции в другое партнерство, а не увеличивали вклад в единственный бизнес. Торговая экономика не имела особой нужды в рынках капитала, способных мобилизовать значительные объемы капитала для ограниченного числа крупных фирм.

Сочетание неформальных и формальных механизмов на рынке капитала и в решении торговых споров в Китае предполагало отличную от европейского опыта связь между обычаями и законом. Европейский закон использовал кристаллизацию и кодификацию обычая в формальный закон. Но китайский закон работал с социальным механизмом разрешения споров более тесным и взаимосвязанным образом. Обычай (фэнсу) в китайском означает местные традиции, которые правительственные установления и закон иногда могут принимать, а в других случаях — не принимать; но в каждом случае закон и обычай воспринимаются отличными один от другого. Мобилизация капитала явственно зависит от доверия между людьми, которые близки друг другу в силу родственных связей или землячества, но для определения их долей в капитале конкретного предприятия составлялись более формальные документы. В то же время эти документы были юридическими в том смысле, что чиновники использовали их в решении трудных споров, и бытовыми в широком смысле, так как они составлялись самими людьми для детализации их соглашений.

Когда мы обращаемся к рынкам земли и труда, возникает похожий набор проблем. Активный рынок земли существовал в Китае раннего Нового времени, но операции были институционно организованы иначе по сравнению с новыми земельными договорами. Два аспекта китайских земельных договоров, видимо, происходили из-за ограничений, налагаемых обычаями. Во-первых, договоры обычно относятся к земле, которую, прежде чем продать другим, сначала предлагали родственникам. Во-вторых, многие договоры включали пункт, предусматривавший выкуп или повторное приобретение земли в будущем по некоей оговоренной цене; такие договоры даже могли позволять будущим поколениям добиваться возврата земли, проданной предками (Yang Guozhen 2009). Точно так же на рынке труда мы видим, что в тех случаях, когда европейские домохозяйства отправляли членов семьи из дома на заработки в качестве прислуги или работников, члены китайских семей чаще оставались дома, иногда выполняя такую же работу, за которую европейцы получали деньги, и не выходили на более явный и формальный рынок труда. Таким образом, обычаи, очевидно, играли большую роль в случае китайского рынка. И в случае рынка земли, и в случае рынка труда мы можем обоснованно утверждать, что эффективность китайских рынков была ограничена традициями, из-за чего возможности более эффективного использования ресурсов не были реализованы. Но этот вывод зависит от предположений по поводу земли и использования труда, которые могут быть не вполне применимы к ситуации в Китае раннего Нового времени, о чем говорится ниже.

Вне зависимости от вида собственности, возделывание сельскохозяйственной земли в Китае почти всегда происходило на небольших участках. Следовательно, функции производства, в которых была задействована земля, не изменялись такими же способами, которые могли возникнуть в случае экономии масштаба. Такой экономии масштаба можно было достигнуть с помощью некоторых механических технологий, позволяющих возделывать землю большими участками, что изменило бы соотношение капитал/труд и сделало процесс более выгодным. Но в отсутствие экономических стимулов относительных цен факторов производства, делающих капиталоемкие технологии более выгодными, или наличия технологий для достижения таких видов производства, остается не вполне ясным, насколько большое значение имела бы продажа земли более широкому кругу лиц, чем уже было возможно в большинстве районов Китая. Традиционные ограничения, требующие продавать землю прежде всего родственникам, представляются в большинстве случаев не слишком значимыми. Практика продажи земли с возможностью ее выкупа или возвращения повредила бы эффективности, если бы производительность земли была значительно выше при обработке покупателем, а не продавцом. Но если это не так, то опять остается неясным, какие могли быть экономические потери от возможности выкупа проданной земли.

Китайские чиновники были озабочены тем, что продажи земли часто осуществлялись семьями, разорившимися в тяжелые времена, и правительство стремилось расширить их возможности по восстановлению благосостояния, допуская возвращение ранее проданной земли. В раннее Новое время чиновники стремились к поддержке роста концентрации земли в руках богатых и создании домохозяйств, сдающих землю в аренду или не использующих ее, в меньшей степени, чем в раннюю императорскую эпоху.

Сохранившиеся земельные договоры свидетельствуют о том, что в Китае раннего Нового времени земля переходила из рук в руки со значительной быстротой (Yang Guozhen 2009). В результате в некоторых районах могла, но не должна была, возрасти концентрация землевладений. Даже когда люди становились землевладельцами, скупая у других землю, базовой единицей производства оставалось домохозяйство, которое обрабатывало землю в качестве арендатора, если не было ее владельцем. Масштабы и сочетание капитала, земли и труда значительно не изменялись в результате существования рынка земли. Государство не стремилось видеть землевладение более концентрированным, и чиновники старались упростить сложные условия востребования проданной земли продавцом, который сохранял права возврата на участок, отчужденный у него или у его родственников много лет назад. Улучшения сельскохозяйственной производительности достигались за счет технологий, подходящих для данного масштаба обработки.

Важность крестьянских хозяйств в Китае раннего Нового времени в качестве базовой единицы производства в масштабах империи была обусловлена как выращиванием сельскохозяйственных культур, так и ремесленным производством домохозяйства. Такое домохозяйство можно считать малой фирмой, производящей различную продукцию, труд в которой обычно распределялся по различным направлениям, некоторые из них относились к выращиванию урожая, а другие — к ремесленной деятельности. Типичное гендерное разделение труда было закреплено в выражении «мужчина пашет, женщина ткёт» (нанэн нучжи). Желание и способность китайского домохозяйства расширять производственную деятельность для получения дохода при удержании всех членов семьи дома контрастировало с предпочтениями и механизмами европейских домохозяйств раннего Нового времени, где наемный труд давал возможность, особенно для покидавших свои дома молодых женщин, наняться в услужение в других домохозяйствах или на другую работу. В Европе раннего Нового времени рынок труда развился более широко и в сельских, и в городских условиях (Knot-ter 2001; Lucassen 2001; Schlumbohm 2001). В Китае раннего Нового времени были люди, работавшие в качестве наемных рабочих в сельском хозяйстве, но ими становились только те, кто был полностью лишен земли и не имел денег на аренду или владение. Так как индивидуальное домохозяйство было единицей производства и обычно соединяло сельскохозяйственную и ремесленную деятельность, развитие рынка труда было более ограниченным, чем в Европе раннего Нового времени. С точки зрения экономики это различие может пониматься как еще одно несоответствие между фирмой и рынком в этих двух частях мира раннего Нового времени.

Иными словами, в Китае раннего Нового времени рынки капитала и труда были развиты меньше, чем в Европе того времени, но это не означало, что фирмы были в меньшей степени способны комбинировать капитал и труд для эффективной деятельности. Как мы могли видеть, чиновники определенно способствовали выживаемости малых аграрных домохозяйств в качестве единицы сельскохозяйственного и ремесленного производства. В общем, как мы рассмотрим более подробно далее, китайское государство раннего Нового времени было прорыночным, но в некоторых основных аспектах антикапиталистиче-ским. Правительство не благоприятствовало концентрации земли, контролю над рынком со стороны немногих крупных фирм или созданию большой безземельной популяции, зависящей от наемного труда. Это, однако, не означало, что государство не стимулировало и не поддерживало экономический рост.

Определить государственную поддержку экономического развития непросто. Может показаться заманчивым анахронистически примерить политические решения, бывшие полезными в XX веке, к более ранним эпохам, или возвести политические ходы, поддержавшие экономику в одной части света, в ранг эталона для определения потребностей в другой части света. Тем не менее возможность и уместность государственной поддержки экономического развития очевидным образом должна варьироваться в зависимости от того контекста, в котором оказывается правительство — разумеется, в аграрном до-индустриальном обществе возникают ситуации, весьма отличные от тех, в которых произошла индустриализация, а также от тех, в которых индустриализация стала осознанным стремлением. В моем понимании государственная поддержка экономического развития приходит в результате успешных сознательных усилий по улучшению экономических условий. Государства могут иметь различные мотивы помимо экономического развития, но, с моей точки зрения, понятие государственной поддержки не должно включать случаев незапланированных последствий; скорее, лишь те примеры, в которых сознательное намерение сочетается с определенной долей успеха, могут считаться примерами государственной поддержки.

Учитывая это, рассмотрим базовую ориентацию китайских чиновников на поддержку экономики — комплекс действий, основных для китайских представлений о хорошем управлении. В отличие от рекомендаций, которые предлагались европейским правителям в таких текстах, как «Государь» Макиавелли, значительная часть древнекитайских текстов, написанных с VI по IV век до н. э., то есть в период до первого имперского объединения в 221 году до н. э., содержали рекомендации правителям, как наилучшим образом убедить людей в том, что они являются совершенными правителями. Множество советов исходило из необходимости материального обеспечения людей, которые жили в условиях неопределенности подверженных капризам природы будущих урожаев и проблем, которые могли вызвать государственные сборы на содержание войска. Материальное благосостояние было связано, что неудивительно для аграрного общества, с владением землей и способностью пожинать плоды своего труда без чрезмерного обременения налогами. Логическая первоочередность удовлетворения насущных потребностей людей перед тем, как они смогут осознать более абстрактные темы справедливости и правосудия, делала усилия правительства по материальному обеспечению главным условием достижения политической легитимности. Из этого следовал вывод о том, что люди, особенно элита, имеют право восстать против не оправдывающих надежд правителей. Фискальные принципы, вытекавшие из древних представлений о хорошем управлении, сохранили свое влияние и в раннее Новое время (Wong 2012).

Предполагалось, что усилия китайского государства по облегчению налогового бремени позволят людям стать богаче, что еще больше увеличит экономику, из которой государство сможет черпать ресурсы в будущем. Если общество может разбогатеть, то, даже если государство временно обеднеет, оно сможет впоследствии получить необходимые ему ресурсы. Но если общество истощено, то государство, пусть и богатое в некоторый момент, также обеднеет, поскольку не будет иметь возможности увеличить свои доходы в будущем на покрытие текущих расходов. В основу этого подхода положено представление о важности ограничения потока ресурсов, направленного от людей к государству, для того, чтобы позволить людям процветать и быть способными в будущем обеспечить государство необходимыми ресурсами. Согласно китайским воззрениям, материальный успех людей имеет фундаментальное значение, являясь основой, на которой стабильно зиждется разумное правительство. Основным условием, необходимым для успешной работы такого подхода, были крестьянские домохозяйства, способные выплачивать государству налоги. Общество крупных землевладельцев, собирающих ренту с арендаторов, поставило бы влиятельную элиту между государством и простым народом. Поэтому в китайском политическом мышлении делался акцент на важности землевладения, а производство и налогообложение были привязаны к этим институциональным условиям.

Несколько раз на протяжении долгой имперской истории китайское правительство также прибегало к косвенному налогообложению. Но, что удивительно с точки зрения европейской истории, косвенное налогообложение с XVI по XIX век не начало все более заменять собой прямые налоги. Вопросы о том, должно ли государство напрямую контролировать определенные виды производства и распределения и должно ли облагать налогом товарное сырье, возникали несколько раз, однако предположительно никакого убедительного соглашения о том, каким должно быть налогообложение торговли, до конца XX века достигнуто не было. Крупный спор произошел при дворе династии Хань во времена правления императора Ву (правившего в 187–141 годах до н. э.) относительно того, следует ли государству непосредственно контролировать производство и распределение соли и железа. Оппоненты идеи официального контроля заявляли, что государство вмешивалось в процесс обогащения людей через производство и торговлю. Сторонники государственной монополии хотели помешать богатым купцам получать всю прибыль от контроля важных товаров и обеспечить государству доход от контроля продаж соли. Они были против сосредоточения контроля ключевых ресурсов в руках нескольких богатых людей, что мы сочли бы капиталистической практикой, утверждая, что государство могло и хотело обеспечить более широкий оборот ресурсов в соответствии со спросом и предложением (Hsiao 1979: 457–462). Похожие дебаты о роли государства в экономике возникли снова в середине XI века как реакция на расширение государственных монополий и налогообложения торговли министром финансов Ван Аньши, опять же с целью финансирования насущных военных расходов (Li Hua-rui 2004; Liu 1959). Однако на протяжении большей части китайской истории сельскохозяйственные, а не торговые налоги обеспечивали основную массу ресурсов китайским имперским государствам. Какое бы давление ни оказывали военные расходы на государственную казну, эти расходы оплачивались в основном за счет привлечения доходов с земель. Такая зависимость от крестьянских хозяйств как главного источника фискальной и политической поддержки для государства привела к постоянному акценту на мягком налогообложении людей и на установлении уровня расходов исходя из имеющихся доходов.

К началу Нового времени государственная поддержка крестьян, осваивающих новые земли для расширения своей производственной базы, создала противоречие между экономической выгодой и экологическими издержками. Выбор китайских чиновников и народа в отношении землепользования ясно проявился в вопросе управления лесными угодьями. Расчистка земли от леса с целью культивации сельскохозяйственных культур на первый взгляд представляет собой однонаправленное движение к постоянному уменьшению площади лесного покрова в Китае. Расчистка горной местности в среднем и нижнем течении реки Янцзы, как правило, быстро приводила к истощению недавно расчищенной земли (Osborne 1998). На севере Китая постепенное уменьшение площади лесов по мере того, как крестьяне расчищали землю и использовали лес в качестве топлива, продолжалось еще долго после 1850 года и не было остановлено правительством республиканской эпохи, выступавшим за восстановление лесов (Pomeranz 1993: 120–145). Но за этой картиной постоянного упадка, ведущего к кризису, просматриваются попытки управления лесными угодьями с целью стимулировать, если не навсегда обеспечить, их сохранение. Например, правительства на юге Китая классифицировали лесные площади как общественную собственность и устанавливали правила, ограничивавшие доступ к ним и определявшие дозволенное их использование (Menzies 1994: 75–98). Не был прост и компромисс между экономической прибылью и охраной природы. Купцы Хуэйчжоу, управлявшие торговлей лесом, который использовался в качестве топлива для фарфоровых печей Цзиндэчжэня, стремились ухаживать за лесами, в которых рубили деревья, используя эти леса в качестве возобновляемого ресурса (Menzies 1994: 77). Они осознавали необходимость экономически разумного плана управления ценным коммерческим ресурсом для предотвращения его быстрого истощения.

Указание на осознание китайцами пагубного влияния некоторых видов использования ресурсов, таких как леса, конечно же, не отрицает долгосрочного и крупномасштабного процесса сокращения площади лесного покрова и растущей проблемы нехватки топлива. Однако наличие многочисленных институциональных установлений, направленных на управление лесными угодьями, которые рассматривались и в качестве общественного блага, и в качестве частного блага, в целях как сохранения общественного достояния, так и экономического использования, говорит нам о том, что Китай боролся с проблемами, которые в других частях света стали проблемой компромисса между охраной природы и экономической прибылью. Государство Цинь также явно заботилось об одних землях как священных и символических местах, а о других — как об императорских охотничьих угодьях. Чиновники и элита преследовали различные стратегии землепользования, отражавшие конкурировавшие запросы рынка, охраны священных и символических мест и зависимость бедных сообществ от леса — еще один пример того, как по-разному может быть построено управление ресурсами с помощью рынка, приказов и обычаев.

Говоря об управлении водными ресурсами, мы также обнаруживаем, что в Китае имеется богатый опыт управления водными потоками для транспортных целей, орошения сельскохозяйственных земель и предотвращения наводнений. Иногда проекты управления водными ресурсами были направлены прежде всего к одной цели, но часто встречались конкурировавшие между собой приоритеты и интересы, которые делали процесс принятия решений в лучшем случае сложным, а в худшем — неудачным. В некоторых случаях вода представляла собой общественный товар, или по крайней мере ресурс, требующий государственных инвестиций в инфраструктуру. Однако вода была также ресурсом, который мог регулироваться местными организациями, которые распределяли воду для орошения и взимали с людей плату за обслуживание проектов контроля водных ресурсов в соответствии с прогнозом выгоды, которую каждый из них получал в результате орошения. Права собственности на воду были как менее разработанными, так и более сложными, чем права на землю. Как и в случае с разрушением лесных угодий, к началу Нового времени китайцы начали сталкиваться с экологическими проблемами, регулируя водные потоки вдоль своих крупных рек.

Безусловно, государственная поддержка контроля водных ресурсов отчасти была вызвана заботой о собственной выгоде — расширение производственной базы повышало экономическую выработку, которую государство могло обложить налогами. Это можно рассматривать как максимизацию хранения богатства, так как в результате у людей создавалась способность генерировать дополнительное богатство, которое позволяло государству собирать больше налогов. Поразительно, что, кроме стремления введения нормирования, государству удавалось мобилизовать капитал и рабочую силу для крупных проектов водного контроля в стиле командной экономики и в то же время позволить организациям в местных сообществах управлять оросительными системами в соответствии с расчетами выгод и издержек. Государство также пыталось соблюдать баланс интересов производителей и купцов по отношению к оросительной воде и транспортным маршрутам, памятуя о том, что богатые люди, стремясь к осушению новых земель, подрывали жизнеспособность транспортных маршрутов и подвергали соответствующие районы все большей опасности наводнений, сокращая площадь водной поверхности. Как и в вопросах управления земельными ресурсами, усилия китайцев по достижению конкурировавших между собой целей с необходимостью означали неспособность выполнить пожелания всех сторон. Но подобные ситуации, пожалуй, необычные для других государств в начале Нового времени, в Новое время стали значительно более обычными.

Что касается рынков и торговли, то отношение государства к ним менялось. Государство контролировало производство и продажу соли как источника государственного дохода. Некоторые торговые сети, как и сети по продаже зерна, активно продвигались чиновниками как средство обеспечить сглаживание годовых колебаний в пределах конкретных регионов за счет изменения перемещений между ними. Китайские чиновники обычно разрешали торговлю в империи XVIII века при минимальном налогообложении и регулировании. За исключением государственной монополии на производство и распределение соли торговля облагалась налогом в нескольких портах по низким ставкам, в определенные годы составляя менее 5 %, а в другие чуть более 10 % в общих государственных доходов с конца XVII по начало XIX века (Zhou Zhichu 2002). Эти небольшие ставки могли еще сильнее снижаться на зерно, чтобы дать купцам стимул к перевозке товара по маршрутам, обеспечивавшим снабжение тех, кто страдал от дефицита зерна. Чиновников серьезно заботили поставки зерна, так как обеспечение зерном считалось основой социальной безопасности и, соответственно, политической стабильности. Чиновники, служившие в регионах, полагавшихся на торговый импорт, активно поддерживали рыночный принцип спроса и предложения среди людей, входивших в их юрисдикции с тем, чтобы эти люди получали прямую выгоду от импорта зерна. Чиновники же в регионах, экспортировавших зерно, беспокоились об исходящих потоках зерна в неурожайные годы. По всей империи чиновники проявляли смесь различных подходов к удерживанию зерна вне рынка. Когда они подозревали, что накопление зерна было рыночной манипуляцией горстки богатых и влиятельных людей, они классифицировали такую деятельность как неприемлемый способ поднятия цен путем придержания товара. Однако чиновники также замечали, что удерживание зерна вне рынка было необходимо для его доставки на другие рынки, где цены были выше; такие перемещения зерна из районов с низкими ценами в районы с высокими ценами понимались как полезные (Wong 1999).

Изменчивость экономической политики в зависимости от географического расположения региона, в котором она применялась, отражала понимание государством различных проблем и возможностей, существовавших в разнообразных природных и социальных контекстах. В большинстве развитых торговых районов чиновники в основном стремились обеспечить беспрепятственное функционирование рынков. В менее экономически развитых районах чиновники стремились обеспечить производство и определенно не позже чем в середине XVIII века ожидали, что увеличение производства повысит объемы торговли. Прибрежные районы, где люди стремились к морской торговле и имели для этого возможности, представляли особые трудности и особые перспективы. В конце XVII века новая династия Цинь не была уверена в верности населения, жившего на юго-восточном побережье; создание помех для торговли рассматривалось как приемлемая экономическая цена за повышение политической безопасности. В другие времена чиновники осознавали важность морской торговли для населения прибрежных районов (Wong 2004). К 1500 году позднее имперское государство располагало сложной традицией политических шагов для формирования экономической деятельности, как для увеличения доходов, так и для достижения стабильного социального порядка. Выбор официальной политики колебался. Два общих подхода определяют конечные точки имевшихся возможностей. Во-первых, государство могло выбирать между политикой активной помощи или вмешательства для контроля или направления экономической деятельности; так, например, регулировалась горная добыча и обмен зерна, поставлявшегося для расквартированных на северо-западе войск, на соляные ваучеры (Terada Takanobu 1972: 80–119). Во-вторых, государство могло удовлетвориться наблюдением за частным сектором и даже неформально делегировать ответственность или полагаться на других в достижении своих целей; среди примеров тому рыночный надзор и опора на элиту в борьбе с голодом (Mann 1987; Will 1990). Между крайними точками государственного контроля и косвенного мониторинга располагались всевозможные действия по перенаправлению, сосредоточению или ограничению экономической деятельности частного сектора.

При значительном разнообразии методов, на протяжении XVIII века существовало базовое соглашение о типе экономики, к стабилизации и расширению которого стремились чиновники с целью поддержания такого общества, в котором большая часть населения оставалась в деревнях, где производились как товарные культуры, так и ремесленная продукция. Чиновники, как правило, сходились в том, что видели основную опору в аграрных налогах, а также в их небольшом размере. Так как на протяжении значительной части XVIII века они могли и хотели перемещать свои ресурсы по стране, минуя границы между провинциями, не только в столицу, но и в другие районы, где существовал спрос на определенную продукцию, будь он вызван неурожаем или военными расходами, у чиновников не было особой необходимости занимать деньги — они могли перемещать ресурсы в пространстве вместо того, чтобы занимать деньги, которые возвращались бы из будущих налогов. Таким образом государство направляло усилия, по меньшей мере частичные, на дополнение и расширение естественной рыночной сферы. Кроме того, оно стремилось уравновесить логику обычного обращения в некотором районе, по крайней мере в отношении зерна, с требованиями рыночного обмена, отправляя зерно на большие расстояния. Способы циркуляции по правилам рынка, обычая и государства оказались долговечными и были взаимосвязаны, дополняя друг друга, при этом также ограничивая и определяя те действия, которые предпринимались в границах каждого из них.

Во всех районах государство инвестировало как в контроль водных ресурсов, так и, особенно на протяжении большей части XVIII века, в поддержание крупных запасов зерна для помощи бедным и для защиты населения в целом от неурожаев. Государство понимало, что легкое налогообложение позволяло удержать у людей больше богатства, что, в свою очередь, уменьшало вероятность возникновения среди них социального конфликта, повышало их производительность и вероятность уплаты ими налогов. Для оценки элементов китайской экономической политики и практики, повторявших существовавшие в других частях света, а также тех, что были более характерны именно для этого региона, последний раздел настоящей главы содержит сравнение экономики Китая до 1850 года с экономикой других империй, Европы, а также Китая после 1850 года.

Bray, F. (1984). Science and Civilization in China. Vol. VI: Biology and Biological Technology. Cambridge University Press, Part 2.

Burbank, J. and F. Cooper (2010). Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton University Press.

Chan, W. (1980). «Government, Merchants and Industry to 1911», in John Fairbank and Kwang-ching Liu (eds.), Cambridge History of China. Vol. XI: Late Ch'ing, part 2, 1800–1911. Cambridge University Press, pp. 416–462.

Chen Zhiping (2009). Minjian wenshuyu MingQingDongnan zushangyanjiu [Non-offi-cial Documents and Research on Lineage Merchants in Southeast China during the Ming and Qing Dynasties]. Zhonghua shuju.

Ch’iu Peng-sheng (2008). Dang faluyu jingji: Ming QingZhongguo de shangyefalu [When Law Meets the Economy: Ming Qing Chinese Commercial Law]. Wunan tus-hu chuban gongsi.

Deng, Gang (1993). Development versus Stagnation: Technological Change and Agricultural Progress in Pre-modern China. Greenwood Press.

Elvin, M. (1973). The Pattern of the Chinese Past. Stanford University Press.

Fan Jinmin (1998). Ming Qing Jiangnan shangye defazhan [The Development of the Ming Qing Period Jiangnan Commercial Economy]. Nanjing daxue chubanshe.

—. (2007). Ming Qing shangshi jiufen yu shangye susong [Ming Qing Commercial Dispute Resolution and Commercial Disputes]. Nanjing daxue chubanshe.

Fan Shuzhi (1990). Ming Qing Jiangnan shizhen tanwei [A Study of Ming Qing Era Jiangnan Market Towns]. Fudan daxue chubanshe.

Faure, D. (1989). «The Lineage as Business Company: Patronage versus Law in the Development of Chinese Business», in Second Conference on Modern Chinese Economic History. Academia Sinica, pp. 347–376.

Finlay, R. (2010). The Pilgrim Art: Cultures of Porcelain in World History. University of California Press.

Grove, L. (2006). A Chinese Economic Revolution: Rural Entrepreneurship in the Twentieth Century. Rowman & Littlefield.

Hicks, J. (1973). A Theory of Economic History. Oxford University Press.

Hsiao, K. (1979). A History of Chinese Political Thought, vol. I. Trs. F. W. Mote. Princeton University Press.

Knotter, A. (2001). «Problems of the ‘Family Economy’: Peasant Economy, Domestic Production and Labor Markets in Pre-industrial Europe», in M. Prak (ed.), Early Modern Capitalism: Economic and Social Change in Europe, 1400–1800. Routledge, pp. 135–160.

Huang Jianhui (2002). Ming Qing Shanxi shangren yanjiu [Studies of Ming Qing Era Shanxi Merchants]. Shanxi jingji chubanshe.

Koll, E. (2003). From Cotton Mill to Business Empire: The Emergence of Regional Enterprises in Modern China. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center.

Li, B. (2003). «Was There a ‘Fourteenth-Century Turning Point’?» in Paul Jakov Smith and Richard von Glahn (eds.), The Song-Yuan-Ming Transition in Chinese History. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center.

Li, C. (2012). «Beneficiary Pays: Forging Reciprocal Connections Between Private Profit and Public Good in Hydraulic Reform in the Lower Yangzi Delta, 1520s-1640s», Toung Pao 98: 385–438.

Li Huarui (2004). Wang Anshi bianfa yanjiu shi [A History of Research on Wang Anshi’s New Policies]. Renmin chubanshe.

Liang Miaotai (1991). Ming Qing Jingdezhen chengshi jingji yanjiu [Studies of the Ming Qing Period Jingdezhen Urban Economy]. Jiangxi renmin chubanshe.

Liu, G. (2013). «Agricultural Productivity in Early Modern Jiangnan», in B. K. L. So (ed.), Economic History of Lower Yangzi Delta in Late Imperial China. Routledge.

Liu Jiansheng et al. (2005). Ming Qing Jinshang zhidu bianqianyanjiu [Studies of Institutional Change among Ming Qing Era Shanxi Merchants]. Shanxi ren-min chubanshe.

Liu, T C. (1959). Reform in Sung China: Wang An-shih (1021–1086) and his New Policies. Harvard University Press.

Lucassen, J. (2001). «Mobilization of Labour in Early Modern Europe», in Maarten Prak (ed.), Early Modern Capitalism: Economic and Social Change in Europe, 1400–1800. Routledge, pp. 161–174.

Lufrano, R. (1987). Honorable Merchants: Commerce and Self-Cultivation in Late Imperial China. University of Hawaii Press.

Macauley, M. (1999). Social Power and Legal Culture: Litigation Masters in Late Imperial China. Stanford University Press.

Mann, S. (1987). Local Merchants and the Chinese Bureaucracy, 1750–1950. Stanford University Press.

Menzies, N. (1994). Forest and Land Management in Imperial China. Macmillan Press. Morita, Akira (2002). Shindai no suiri to chi'ikki shakai [Qing Dynasty Water Control and Local Society]. Chugoku shoten.

Mou Kenhe (2002). Songdai xinyong piaoju yanjiu [Studies of Song Dynasty Credit]. Yunnan daxue chubanshe.

Ng, C.-K. (1983). Trade and Society: The Amoy Network on the China Coast 1683–1735. National University of Singapore Press.

Niu Guanjie (2008). 17–19 shiji Zhongguo de shichangyu jingjifazhan [Chinese Markets and Economic Development, 17th-19th Centuries]. Huangshan shushe.

Osborne, A. (1998). «Highland and Lowlands: Economic and Ecological Interaction in the Lower Yangzi Region under the Qing», in M. Elvin and T. Liu (eds.), Sediments of Time. Part I: Environment and Society in Chinese History. Cambridge University Press, pp. 203–234.

Pagani, C. (2001). Eastern Magnificence and European Ingenuity: Clocks in Late Imperial China. University of Michigan Press.

Perdue, P. (1982). «Water Control in the Dongting Lake Region during the Ming and Qing Periods», Journal of Asian Studies 41 (4): 747–765.

Pomeranz, K. (1993). The Making of a Hinterland: State, Society, and Economy in Inland North China, 1853–1937. University of California Press.

—. (2000). The Great Divergence: Europe, China and the Making of the Modern World Economy. Princeton University Press.

Qi Xia (1987). Songdai jingji shi [Song Dynasty Economic History], Vol.I. Shanghai renmin chubanshe.

Rawski, T. (1989). Economic Growth in Pre-war China. University of California Press.

Ren Fang (2003). Ming Qing Changjiang zhongyou shizhen jingji yanjiu [Studies of the Market Economy in the Middle Yangzi Region during the Ming Qing Period]. Wuhan daxue chubanshe.

Rosenthal, J. L. and R. B. Wong (2011). Before and Beyond Divergence: The Politics of Economic Change in China and Europe. Harvard University Press.

Ruskola, Teemu (2000). «Conceptualizing Corporations and Kinship: Comparative Law and Development Theory in a Chinese Perspective», Stanford Law Review, 52 (6): 1599–1729.

Schlumbohm, J. (2001). «Labour in Proto-industrialization: Big Questions and Micro-answers», in M. Prak (ed.), Early Modern Capitalism: Economic and Social Change in Europe, 1400–1800. Routledge, pp. 125–134.

Shiba, Y. (1998). «Environment versus Water Control: The Case of the Southern Hangzhou Bay Area from the mid-Tang Through the Qing», in Mark Elvin and T. Liu (eds.), Sediments of Time. Part 1: Environment and Society in Chinese History. Cambridge University Press, pp. 135–164.

Terada Takanobu (1972). Sansei shonin no kenkyu [Research on the Shanxi Merchants]. Dohosha.

Van Dyke, P. (2011). Merchants of Canton and Macao: Politics and Strategies of Eighteenthcentury Chinese Trade. Hong Kong University Press.

Vries, J. and A. van der Woude. (1997). The First Modern Economy: Success, Failure and Perseverance of the Dutch Economy, 1500–1815. Cambridge University Press.

Wang Kui (2008). Qingmo shangbu yanjiu [A Study of the Late Qing Dynasty Ministry of Finance]. Renmin chubanshe.

White, L. (1998). Unstately Power. Vol. I: Local Causes of China's Economic Reforms. M. E. Sharpe.

Will, P. E. (1985). «State Intervention in the Administration of a Hydraulic Infrastructure: The Example of Hubei Province in Late Imperial Times», in S. R. Schram (ed.), The Scope of State Power in China. SOAS and Chinese University Press, pp. 295–348.

—. (1990). Bureaucracy and Famine in Eighteenth-century China. Stanford University Press. Will, P.-E. and R. B. Wong (1991). Nourish the People: The State Civilian Granary System in China, 1650–1850. University of Michigan Center for Chinese Studies.

Wong, R. B. (1999). «The Political Economy of Agrarian China and its Modern Legacy», in T. Brook and G. Blue (eds.), China and Capitalism: Genealogies of Sinological Knowledge. Cambridge University Press, pp. 210–45.

—. (2002). «The Political Economy of Chinese Rural Industry and Commerce in Historical Perspective», Etudes Rurales (Le retour du marchand dans la Chine rurale) 161–162: 153–164.

—. (2004). «Relationships between the Political Economies of Maritime and Agrarian China, 1750–1850», in G. Wang and C.-K. Ng (eds.), Maritime China and the Overseas Chinese Communities. Harrassowitz Verlag, pp. 19–31.

—. (2012). «Taxation and Good Governance in China, 1500–1914», in B. Yun-Ca-salilla and P. K. O’Brien with F. Comin Comin (eds.), The Rise of Fiscal States: A Global History, 1500–1914. Cambridge University Press.

Wu Tingyu (1987). Zhongguo lidai tudi zhidu shigang [A History of Chinese Land Systems]. Jilin daxue chubanshe.

Xu, D. and C. Wu, eds. (2000). Chinese Capitalism, 1522–1840. Macmillan Press.

Xu Tan (1998). Ming Qing shiqi Shandong shangpinjingji de fazhan [The Development of Shandong’s Commercial Economy in the Ming-Qing Period]. Zhongguo shehui kexue chubanshe.

Yang Guozhen (2009). Ming Qing tudi qiyue wenshu yanjiu [Studies of Land Contract Documents of the Ming Qing Era]. Zhongguo renmin daxue chubanse.

Zhang Haiying (2002). MingQingJiangnan shangpin liutongyu shicang tixi [Commercial Circulation and Market Structures in Ming Qing Era Jiangnan]. Huadong shifan daxue chubanshe.

Zelin, M. (2005). The Merchants of Zigong: Industrial Entrepreneurship in Early Modern China. Columbia University Press.

Zhang Haipeng and Wang Yanyuan, eds. (1995). Hui shangyanjiu [Studies of Huizhou Merchants]. Anhui renmin chubanshe.

Zhou Zhichu (2002). Wan Qingcaizheng jingjiyanjiu [Research on Late Qing Fiscal Administration]. Jilu shushe.

ЛЮБОЕ общее описание капитализма в Индии требует учета двух характеристик этого региона. Во-первых, история ведения бизнеса с внешним миром исчисляется у индийцев тысячелетиями. Индийский субконтинент в течение длительного времени занимал центральную позицию на пересечении сетей торгового и культурного обмена благодаря береговой линии длиной в тысячи миль, удобному доступу из Африки и Юго-Восточной Азии, наличию искусных мастеров и прочной традиции мореплавания. Во-вторых, в пределах индийского субконтинента наблюдалось и до сих пор наблюдается чрезвычайное региональное разнообразие. Например, если берега и дельты обычно участвовали во внешней торговле, то возвышенности, широкие затопляемые поймы рек и засушливые зоны в глубине субконтинента были вовлечены в нее намного менее активно; отчасти из-за этого различия бизнес купцов и банкиров, располагавшихся внутри субконтинента, был иного сорта, чем у их коллег с побережья. Эти свойства, а именно предрасположенность к связям с внешним миром и огромное разнообразие между деловыми фирмами, характеризовали индийскую историю с самых ранних ее периодов. Ввиду большого постоянства этих свойств любое общее описание индийского капитализма должно охватывать продолжительный период.

В этой главе представлено такое описание. Сюжет, положенный в его основу — это с одной стороны взаимодействие между разнообразием и различиями, а с другой — попытки региональных государств преодолеть это разнообразие и различия. Под разнообразием имеется в виду присутствие двух разных капитализмов, один из которых существовал в столицах могущественных империй, сформировавшихся во внутренних, лишенных выхода к морю районах, а другой присутствовал на побережье, управлявшемся более слабыми государствами. Первый опирался на торговлю зерном и налоговую систему, второй — на внешнюю торговлю. Дистанция между ними преодолевалась благодаря имперскому стремлению присоединиться к морской торговле. Эти попытки, как будет показано, увенчались относительным успехом в XVII веке, а также спорадически и раньше. Ход событий резко сменил направление в результате торговли между Индией и Европой, когда впервые в истории Индии управлявшееся купцами прибрежное государство получило власть над внутренними государствами. Таким образом была заложена основа для процесса конвергенции этих двух миров. Значение этого изменения нельзя полностью осознать без его соотнесения с диалектическим движением, присущим индийскому капитализму.

В этой главе потребуется часто использовать два понятия: капитализм и конвергенция. Что я имею в виду под этими терминами? «Капитализм», как правило, фигурирует в сравнительной истории экономики в трех различных ипостасях: как способ производства в ортодоксальном марксизме; как международная торговля в анализе мировых систем; как институты в сегодняшнем дискурсе о международном развитии. Я проигнорирую ортодоксальное определение по причинам, которые объяснены в следующем разделе; первая половина главы будет посвящена торговле, а вторая — институтам. В свою очередь, «конвергенция» будет означать или увеличение обмена между различными торговыми порядками, или большее сходство между ними в институциональном смысле.

В 1960-е и 1970-е годы марксистская историография вслед за «Капиталом» Маркса определяла капитализм через производственные отношения, и особенно через широкое использование наемного труда (Desai 1991). Это определение нельзя просто применить в глобальной и сравнительной истории, так как понятие производственных отношений слишком сильно привязано к конкретным местам производства и поэтому не вполне мобильно. Один из вариантов заключался в том, чтобы обозначить Европу как капиталистическую, а не-Европу как некапиталистическую. «Проникновение капитализма, — пишет Роберт Бреннер, — в „третий мир“ через торговлю и капитальные вложения не только не смогло принести с собой капиталистическое развитие экономики, но воздвигло препятствия для такого развития», позволив «старым способам производства» глубже укорениться в Индии и Китае (Brenner 1977: 26). Сегодня такой подход не нашел бы сочувствия. В Индии его расцвет наблюдался в ходе так называемых дебатов о «способе производства», в рамках которых звучали рассуждения о том, как правильно охарактеризовать индийскую аграрную систему в том виде, в котором она развилась после колониальной эпохи (Patnaik 1990). Они угасли полностью, не оставив никакого материала для будущего обсуждения. Эти дебаты, в ходе которых больше внимания уделялось семантике, чем реальной истории, продемонстрировали отсутствие убедительного подхода к истории бизнеса и неспособность должным образом учесть присущее индийской практике разнообразие.

Интересно, что в своих ремарках об Индии, которые начали появляться в печати до публикации «Капитала», Маркс шел по другому пути в понимании экономических систем, в котором акцент ставился скорее на государстве, чем на отношениях между трудом и капиталом. Возможно, этот акцент возник из знаменитого убеждения Маркса в том, что частная собственность в Азии не существовала (Thavaraj 1984). Так это или нет, именно эта концепция привела к самой влиятельной попытке прочтения истории капитализма в Индии.

В 1969 году на эту тему была опубликована одна статья (Habib 1969). Она была написана в ключе интерпретационных исследований, где концепция капитализма использовалась для проведения широких различий между экономическими траекториями Запада и Востока. В предыдущих описаниях азиатского бизнеса использовались такие понятия, как мелкорозничный (Якоб Корнелис Ван Лер), докапиталистический (Юлиус Герман Беке) и нематериалистический (Макс Вебер). Статья Хабиба следовала другой традиции, заложенной Джеймсом Миллем и Карлом Марксом, и была сосредоточена на отношениях между империей Великих Моголов и крупными купцами и банкирами. В статье утверждалось, что централизованное и жаждущее доходов государство сделало капиталистов слишком зависимыми от «паразитической» системы «прямой аграрной эксплуатации со стороны мелкого правящего класса» (Habib 1969: 77). Видимо, за пределами управлявшихся из центра городов предпринимательству индийских капиталистов не находилось выхода.

Несмотря на различия в моделях капитализма, до 1980-х года их объединяло общее допущение, состоявшее в том, что индийский капитализм являл собой несовершенную версию того капитализма, который проявился в своей чистейшей манифестации на современном Западе. Это предположение имплицитно присутствовало в интерпретациях мировой и индийской истории. Часто употреблялось понятие «класса» при определении отличительных черт индийской практики, в особенности ее особой модели экономических изменений в период британского колониального правления, в то время, когда экономическое неравенство в мире достигло беспрецедентного уровня (Bagchi 1982).

Это допущение было поставлено под сомнение, когда в 1980-е и 1990-е годы были проведены исследования морской торговли вдоль побережья. В ходе этих исследований был выявлен совсем другой порядок предпринимательства, существовавший в ранний период Нового времени, который не вписывался в картину политически зависимого бизнеса. В этом мире государства были меньше и слабее, чем те, что находились в глубине субконтинента, владевшие капиталом купцы вели бизнес иного рода, чем те, что находились в городах империи, иными были и отношения между государством и купцами. Исследования торговли в Индийском океане показали не только глубину зависимости коммерческого успеха европейцев в Гуджарате, Короманделе и Бенгалии от расположения, содействия и сотрудничества индийских купцов и банкиров, но и то, насколько небольшим было непосредственное влияние, которое оказывали империи, находившиеся в глубине субконтинента, на предпринимательство прибрежных районов[15]. Широкие полосы береговой линии управлялись государствами, удаленными от тех, что формировались внутри — обстоятельство, которое позволило Английской Ост-Индской компании получить порты, в которых она могла беспрепятственно править. Было показано, что торговля в Индийском океане и стратегическая роль Индии в качестве транзитного пункта существовали еще в глубокой древности. Исследование также показало, что в результате упадка империи Великих Моголов предприниматели прибрежной зоны могли стать более амбициозны в политическом смысле и даже приблизиться к сотрудничеству с европейцами. В этом смысле коммерциализация начала Нового времени рассматривалась как подготовительный этап для купеческой империи XVIII века.

Историография торговли внутри субконтинента и историография торговли в прибрежной зоне сходились в одном. В рамках и той и другой историографии считается, что «потенциала» их предпочтительной версии капитализма было недостаточно для того, чтобы привести к полноценному индустриальному обществу[16]. В изложении Хабиба этот потенциал не был реализован из-за того, что торговцы были слишком зависимы от деспотического государства. Другие постарались заменить картину зависимых капиталистов картиной свободных и институционально прогрессивных капиталистов XVIII века. В таком прочтении индийские предприятия были «продвинутыми» (Perlin 1983: p. 69; Ray 1995: 455). Но они потеряли свободу переговоров после консолидации европейского колониального правления в регионе. Индийские купцы все больше ориентировались на Европу и направлялись европейскими капиталистами.

В этом смысле эти две истории, одна о мире бизнеса империи Великих Моголов, правившей в долине Ганга, а другая о мире бизнеса прибрежных районов, объединились в одну, которую мы можем назвать прерванной историей капитализма. Актуальность и целесообразность этой истории обусловлены тем, что многие индологи ощущали необходимость объяснить тот факт, что Индия в XIX веке не смогла стать страной в той же мере капиталистической, в какой была Западная Европа, что привело к такой историографии, в которой «преобладали дурные предзнаменования колониального завоевания и упадка» (Washbrook 2007).

Возвращение к этому грандиозному рассказу об упадке и гибели не является целью настоящей главы. Для этого есть две причины. Во-первых, идея упадка и гибели выглядит странно на фоне капиталистического возрождения, случившегося в Южной Азии в последнее время. Действительно ли это возрождение было чем-то обязано торговому наследию колониальной Индии? История же упадка и гибели подразумевала бы неправдоподобное отсутствие такой связи. Во-вторых, помешало ли перспективе капитализма колониальное правление — вопрос риторический. Вместо этого мы должны использовать проведенные исследования для того, чтобы заняться реальной историей бизнеса, то есть, в моем понимании, обращать больше внимания на продвигаемые ими эмпирические утверждения.

До сих пор в индийской историографии начала Нового времени морской и сухопутный миры остаются отдельными мирами. Каждый из них формирует предмет различной специализации, отчасти потому, что различаются соответствующие архивы, до конца XVIII века, когда документы Ост-Индской компании начинают указывать на значительный интерес к долине Ганга. Между этими двумя специальными направлениями даже разгорелся жаркий спор по поводу того, какое из них ближе к истине в вопросе о причине экономического упадка XVIII века (Marshall 2003).

Содержащееся в настоящей главе утверждение состоит в том, что эти два вида торгового предпринимательства, первый из которых был ориентирован на сушу, а второй на морскую торговлю, не являются альтернативными интерпретациями истории, а должны быть объединены в общую картину разделенного надвое мира бизнеса. Этот дуализм между сушей и морем на века опередил наступление Нового времени, поскольку в его основе лежали географические особенности. Однако он также представлял собой поле для политических действий, так как государства, расположенные в глубине субконтинента, стремились контролировать море, хотя средств у них для этого было недостаточно, пока в 1600 году эти попытки не увенчались относительным успехом. После этого индо-европейская торговля добавила новое измерение в эту политическую ситуацию, постоянно укрепляя побережье в военном и политическом смысле.

Чтобы увидеть, как развивалась политика, проходя через эти стадии, нам нужно начать с намного более ранних времен[17].

С первого взгляда на карту индийского субконтинента становится ясно, что до эпохи парового двигателя его топография представляла для любого купца, занятого дальней торговлей, одновременно и большие преимущества, и большие недостатки. Бросающееся в глаза географическое преимущество региона заключалось в протяженной береговой линии, удобно расположенной в середине морского маршрута, соединявшего Юго-Восточную и Западную Азию. Оба этих региона были частью древних морских торговых сетей. Товары с Конканского и Малабарского берегов Индии поступали через Аравийское море, Персидский залив и Красное море на рынки Западной Азии, Средиземноморья, Европы и Северной Африки, а через Бенгальский залив точно так же шли товары из Бенгалии и Короманделя на рынки Бирмы, Камбоджи, Суматры, Явы и Китая.

С другой стороны, стоимость перевозки весовых товаров по суше была, как правило, очень велика. Если данные, собранные в XVIII и XIX веках, могут служить ориентиром, то стоимость перевозки одной тонны груза на одну милю в повозках была вдвое или втрое выше стоимости перевозки на корабле, а перевозка караванами быков была вдвое или втрое выше стоимости перевозки в повозках. Эти различия были обусловлены количеством времени, необходимого для перевозки товаров, а также присущими этим видам перевозки разнообразными рисками и обесценением груза. Стоимость перевозки караваном по крупным путям, пересекавшим Гималаи, стала астрономической, учитывая небольшую грузоподъемность вьючных животных и высокий риск их гибели. Повозки, запряженные волами, были пригодны для транспортировки товаров на расстояние нескольких миль и не годились для перевозок на дальние расстояния. Повозки редко использовались даже для ограниченного транзита в центральных и южных горных районах (см. карту 7.1). Корабли не могли перемещаться на большие расстояния вне бассейнов Инда и Ганга, так как навигация была возможна всего на нескольких реках помимо гималайских горных потоков. На Бенгальской равнине с плотной сетью судоходных рек, морфология рек менялась от одного района к другому так сильно, что каждая местность обладала своим знанием в области кораблестроения и навигации. Эта ситуация не способствовала развитию систем массового транспорта. В Бенгальской равнине и в низовьях Ганга и Инда, где можно найти относительно спокойные и глубоководные реки, судоходство ограничивалось сезонными колебаниями уровня воды, а также наличием ила, водоворотов, внезапным образованием песчаных отмелей и пиратскими нападениями (Roy 2011a).

КАРТА 7.1.

Географические зоны Индии

Ввиду относительно легкого доступа к океанам с побережья и относительно затрудненного доступа к побережью из глубины субконтинента торговля в древности приобрела ярко выраженный особый характер. Организованная торговля и банковское дело развивались по двум направлениям — на побережье и в имперских городах. Купцы и банкиры на побережье кормились морской торговлей; те же, что находились внутри субконтинента, прямо или косвенно зависели от системы земельных налогов и, в ограниченной степени, от торговли на суше. Морская торговля обеспечивала столь необходимые прибрежным государствам доходы, но самой по себе ее было недостаточно для содержания больших армий и аппарата чиновников. Мощные политические узлы, как правило, размещались внутри субконтинента, в тех государствах, которые использовали доходы от затопляемых зон.

Существовали исключения из этой картины. Пожалуй, самым важным примером крупного государства, которое объединило сушу и море, было южноиндийское государство Чола II тысячелетия до н. э., которое располагалось в дельте реки Кавери, одной из самых крупных и географически наиболее доступных речных дельт полуострова. Трудно найти где-либо подобные примеры. Дельта реки Ганг, для сравнения, была больше по площади, но значительно менее доступна и с суши, и с моря. Насколько хорошо удалось государству Чола достигнуть интеграции, также представляет собой спорный вопрос.

В зависимости от направления торговли и состава фигурировавших в ней товаров, прибрежные кластеры преимущественно были ориентированы на внешний рынок, тогда как кластеры, находившиеся внутри субконтинента, в основном были ориентированы на местное потребление. Эти два мира постоянно находились в контакте друг с другом. Крупные караванные пути пронизывали Деканское плоскогорье, проходя вдоль речных долин полуострова. Тем не менее из-за указанной выше стоимости перевозки грузов караванная торговля никак не могла быть достаточно мощной, чтобы перевозить большие объемы продукции внутренних сельскохозяйственных обществ. Вместо этого выгодно было перевозить относительно дорогостоящие товары, не требующие больших объемов. Самыми важными среди этих рыночных товаров были ткани, специи, шелка, жемчуг, тонкая керамика, золото и драгоценные камни, такие как лазурит.

Прибрежные торговые кластеры имели доступ к этим ценным компактным товарам. Но они также имели доступ и к тем разнообразным товарам, которые производились в непосредственной близости. Несмотря на огромную длину побережья, порты не вырастали в случайном порядке. На самом деле древние индийские порты почти без исключения располагались в дельтах рек, которые, с одной стороны, спасали их от бушующих муссонов, а с другой — обеспечивали простой способ приобретения сырья, продуктов и рыночных товаров. Связь между морем и сушей устанавливалась с помощью рек. Порт Камбей на реке Махи, Сурат на реке Тапи, Бхаруч на реке Нармада, Арикамеду на Южном Пеннаре, Тамралипти/Тамлук на реке Рупнараян, Саптаграм/Сатгаон на реке Сарасвати, Мачилипатнам в дельте реки Кришна, Хугли на Бхагирати, Баласор/Балешвар с хорошим доступом в Будибаланг и Субарнареху, Сонаргаон на реке Шиталакшья, Старый Гоа на реке Мандови, малабарские порты Музирис (о точном расположении которого до сих пор ведутся споры) и Коллам/Квилон на внутренних реках — все эти порты были легко доступны как с моря, так и из внутренних районов по рекам, на которых они располагались. Фундаментальный разрыв между двумя мирами торговли на суше и на море по-прежнему сохранялся, так как те реки, на которых были расположены эти узлы, как правило, были судоходными не на всем своем протяжении, а лишь на несколько миль, хотя долина реки часто обеспечивала простой сухопутный караванный путь. Судьба этих портов в долгосрочной перспективе зависела от местных географических факторов. Они приходили в упадок и оказывались заброшенными потому, что реки, на которых они были построены, заносились илом или меняли русло. Таким образом, успех торговой деятельности зависел от нестабильной среды соответствующего региона.

Отражая тот же тип зависимости, муссоны задавали отчетливый сезонный характер торговле, работе портов и ритму транспортных перевозок. Даже самые важные порты функционировали как сезонные ярмарки, в которых зимой происходила кипучая деятельность, сменявшаяся долгими периодами затишья. Цезарь Фредерик заметил этот феномен в Беторе, важнейшем порту португальской торговли в нижней Бенгалии в 1565 г., где «каждый год строилась деревня», а по окончании сезона сжигалась[18]. То же самое происходило в Чауле, еще одном важном порту Конкана. Пристани имели импровизированный характер. Конструкции кораблей и лодок, строившихся в различных районах побережья, составляли поразительное разнообразие, очевидно, в связи с тем, что их строители были вынуждены решать типичные для данной местности задачи. Например, конструкция корабля должна была адаптироваться к муссонам, а не к океанским течениям. Занятые адаптацией к местным ограничениям, индийские кораблестроители обращали меньше внимания на дальние путешествия и сопряженные с ними проблемы. Поэтому, даже при том, что азиатская торговля предоставляла достаточно выгодных возможностей купцам на побережье, индийская торговая система была технологически плохо оснащена для путешествий за пределы Аравийского моря или Бенгальского залива. Знание о том, как нужно строить большие корабли, существовало, однако не нашло коммерческого применения. Путешествия, которые могли длиться месяцы вместо недель, не представляли особой проблемы ни для купцов, ни для корабелов.

Задолго до начала нашей эры и почти 1500 лет после него самые могущественные государства Индии образовывались в сотнях миль от берега. За редким исключением они поддерживали лишь очень слабую и непрямую связь с побережьем или прибрежными государствами. В свою очередь, империи Маурьев и Сатаваханов (ок. 320 года до н. э. — ок. 100 года н. э.), империя Гуптов (ок. 250–550), Кушанская империя (200–0 годы до н. э.) и даже значительно более поздние Делийский султанат (1206–1526), империя Великих Моголов (1526 — ок. 1750), и Виджаянагар (1336–1565) были фактически отрезаны от моря. Их столицы были расположены на расстоянии месяцев, а то и целого года пути от ближайшего морского порта. Как уже говорилось выше, в некоторой степени преодолеть это расслоение удалось государству Чола (850–1280), выросшему на юго-восточном берегу Индии, где дельты рек были шире и лучше доступны из глубины субконтинента, а также отличались обилием плодородных почв.

Хотя расположенные внутри субконтинента государства находились далеко от побережья, по мере своего роста они предпринимали попытки контролировать берег или налаживать более прочные контакты с прибрежным торговым миром. Государства, существовавшие преимущественно на земельные налоги, все же были заинтересованы в строительстве дорог для обеспечения маршрутов военных поставок. Время от времени империи также обеспечивали большие отрезки сухопутных маршрутов и соединяли их с морем. До начала нашей эры империя Сатавахана добилась такой интеграции для снабжения торговли между Индией и Римом из Коромандела. Кушанская империя в начале нашей эры наладила сухопутное сообщение между верхней долиной Инда и Центральной Азией. Империя Гуптов в западно-центральной Индии обеспечила сообщение между политическим центром в Удджайне и побережьем Гуджарата. Чола в XII веке достигла необыкновенной интеграции суши и моря.

Таким образом, эта ситуация существования двух различных торговых кластеров, один из которых был ориентирован на океан, а другой — на сушу, с недостаточно тесным контактом или обменом между ними, была открыта попыткам внутренних государств создать стабильный в военном и политическом отношении доступ к морю. Успех в этом направлении начал формироваться начиная с XIII века с медленным распространением ислама на юг и восток.

Около 1206 года генерал афганского военачальника и правителя Мухаммада Гури, происходивший из тюркских мамлюков, построил могущественное государство в северной Индии, положив начало Делийскому султанату. Примерно в это же время другие предводители выкраивали себе владения в восточной части долины Ганга. В последующие столетия, когда Делийский султанат обрел мощь, маршруты военных поставок проникли из Дели в Гуджарат, Декан и Бенгалию, и поселения северян в этих регионах выросли, как и торговые контакты. Распространение северной политической власти и паназиатской дворцовой культуры на юг и восток происходило не так, как раньше. Во-первых, оно поддерживалось массовым расширением маневренной кавалерии. Пожалуй, военная технология служит лучшим объяснением возможности удержания отдаленных аванпостов империи. Во-вторых, ислам обеспечивал принцип сотрудничества между общинами, которые колонизировали границы, расчищали леса, а иногда обеспечивали солдат для государства.

С 1300 по 1600 год власть Дели и его вассалов выросла достаточно для того, чтобы открыть военно-торговые маршруты с востока на запад, с севера на юг и через Гималаи. Завоевание вассалами Дели Малвы, Декана, Гуджарата и Бенгалии стало основанием, на котором могла строиться устойчивая интеграция дорог, внутренних речных путей и моря во времена империи Великих Моголов в XVII веке.

Эти события не влияли на долгосрочный процесс коммерциализации в этом регионе. Имперские государства по-прежнему существовали в основном на земельные налоги. Береговые государства все еще были небольшими, полуавтономными и только временами становились союзниками империй, расположенных внутри субконтинента.

КАРТА 7.2

Торговые пути в Индии ок. 1650 года

Стоимость перемещения кавалерии на холмистые берега Западной Индии или в болотистую Бенгалию все еще была слишком высока. Султанат, моголы, Виджаянагарская империя были заинтересованы во внешней торговле, но преобладающая часть их дохода поступала от земли, и военная аристократия опиралась на доходы с земель.

Несмотря на эти существенные элементы преемственности, индо-исламские империи укрепляли торговые сношения в регионе. Это происходило по двум главным направлениям. Они интегрировали рынки в более обширный азиатский исламский мир, соединив, например, Индию с Шелковым путем. Соединяя, во-вторых, Северную Индию с Южной, Восточную с Западным Деканом, Бенгалию и дельту Ганга с имперским центром, тем самым стимулируя торговлю вдоль Ганга, этим империям удалось создать несколько морских портов, которые более прочно были внедрены в государства, находившиеся на суше. Эти порты, Сурат в могольской провинции Гуджарат, Хугли в могольской Бенгалии и Мачилипатнам в Короманделе (один из портов деканского государства Голконда, см. карту 7.2) представляли, если не в экономическом, то в политическом смысле, более тесную интеграцию государств в глубине субконтинента и морской торговли.

Было бы трудно объяснить появление европейской торговли на индийских берегах без упоминания этой предшествующей, более глубокой, интеграции.

Интерес европейцев к индийским товарам принял серьезные масштабы после того, как Васко да Гама открыл морской путь в Индию вокруг мыса Доброй Надежды (1498) в обход арабских и средиземноморских купцов, контролировавших индо-европейскую торговлю через Западную Азию. Этот интерес сначала был косвенным. Хлопковые ткани закупались в Индии для оплаты индонезийских специй. Текстиль был также удобным средством обмена в африканской торговле рабами и слоновой костью. В свою очередь, боевые кони из Западной Азии были удобным средством платежей за индийские ткани. Кони за ткани и ткани за специи были древними формами обмена в мире Индийского океана. Этот интерес со стороны Португалии воплотился в часть морской торговли, вызвав частичное ответвление торговли специями между Европой и Азией, осуществлявшейся по суше или через Средиземное море. Однако в середине XVII века Индия стала чуть ли не центральной фигурой в этом процессе. Спрос на индийские хлопковые ткани в Европе вырос, а серебро, приходившее из испанской Америки, заменило собой все остальные предметы в роли средства обмена в Индии, тем самым отвязав торговлю между Индией и Европой от торговли в Азии.

В XVI веке португальские мореходы все еще могли думать об основании империи на море, не считаясь с арабскими и местными купцами на западном берегу Индии, так как империя, находившаяся в глубине субконтинента, все еще имела недостаточно сил на море для контроля побережья. Но в XVII веке и Сурат и Мачилипатнам были административными центрами провинций. Когда Голландская и Английская Ост-Индские компании пришли в торговлю в поисках индийских тканей (ок. 1615), они не были достаточно сильны в военном отношении для того, чтобы думать о борьбе с внутренними индийскими государствами. Поскольку о завоевании не могло быть и речи, им необходимо было обосноваться в существующих имперских портах, заключив соглашения с Агрой, или Голкондой, или же с одним из более мелких государств, которые обычно приветствовали иностранных купцов, так как получали через них доход от торговли и защиту от неспокойных соседей. Такая поддержка со стороны внутренних индийских государств давала северным европейцам преимущество над португальцами и в той же мере помогала внутренним индийским государствам создать фактор сдерживания португальцев.

В мире Индийского океана европейцы представляли два организационных принципа, которые не были присущи этому региону. Оснащение и знания, необходимые для межконтинентальных торговых путешествий, составляли один из этих принципов. Размеры кораблей в XVII и XVIII веках были в целом меньше, чем во время пика португальского могущества (с середины до конца 1500-х), но при этом они все же были больше тех, что использовались в индийской береговой торговле, и достаточно велики, чтобы вместить множество пушек. Воплощая не только потенциал для насилия, технология кораблестроения позволила свести знание рынков за пределами Азии с азиатскими товарами. Она также оказала глубокое воздействие на технологический прогресс на побережье. Благодаря этой технологии распространилось знание о чугунном литье, и индийское кораблестроение и навигация подтянулись к европейским стандартам. Второй отличительной чертой торговли между Индией и Европой, более актуальной для английских и голландских купцов, являлось основание акционерной компании, неизвестной в этом мире. Благодаря акционерной организации эти фирмы были значительно более крупными и приспособленными для преодоления рисков, чем семейные фирмы, правившие индийским торговым миром. Они также более узко специализировались на конкретных товарах, не обязательно на предметах роскоши. А будучи специализированы, они нуждались в долгосрочных контрактах. Поэтому ярмарочный характер торговли на индийских берегах оказался несовместим с европейским подходом к трансокеанскому бизнесу.

Хотя это считалось их сильными сторонами, учрежденные короной компании имели и свои слабые стороны. Английская компания была образована на основе монополии, предоставленной ей королевской властью. Однако у нее практически отсутствовали эффективные меры для реализации этой монополии. Ей приходилось делиться своими монопольными торговыми правами с собственными работниками, находившимися за рубежом, чтобы дать им достаточно стимулов работать на компанию и справляться с огромными рисками, присущими заокеанской торговле в раннее Новое время. Однако это обстоятельство служило источником фундаментального конфликта между собственниками и агентами. Агенты могли злоупотребить привилегией, или так могло казаться со стороны. Агенты, в свою очередь, чувствовали необходимость защищаться в негостеприимном мире, которого не понимали собственники. Таким образом, границы деятельности компании не были четко определены и это создавало условия для существования колоссальной сети частных торговцев и работников компании, занимавшихся частной торговлей. Некоторых наказывали, но большая их часть выживала без какого-либо действенного контроля.

Историки торговли между Индией и Европой напоминают нам, насколько глубока была зависимость европейцев от индийских партнеров и агентов в ведении своего бизнеса. Построение сетей кооперации было очень важной частью торговли. В документах о европейском бизнесе мы встречаем несколько видов местных фирм. Самым богатым и политически влиятельным классом были банкиры. В Сурате и Мачилипатнаме правила группа, которую Ашин Дас Гупта назвал купцами-судовладельцами (Das Gupta 2001). Такие люди, как Мулла Абдул Гафур, владевший большим количеством кораблей, курсировавших по западноазиатскому маршруту, были, как и владельцы созданных королевским указом компаний, постоянными главами торговой фирмы, которые не принимали непосредственного участия в технологической и навигационной части бизнеса. Они нанимали капитанов судов и отдавали часть своих торговых прав в качестве стимула для эффективного проведения собственных сделок. С такими группами европейцы активно не сотрудничали, но должны были сохранять с ними дружественные отношения, поскольку они обладали существенным политическим влиянием.

С другой стороны, европейцы регулярно взаимодействовали с банкирами. Индийские банковские фирмы того времени имели тесные связи с провинциальным, а иногда и имперским, двором, так как многие из них ссужали деньги правителям и финансировали ведение войн. Большие деньги обращались в кругах знати и городских купцов в Индии моголов. Основную клиентуру банкиров Агры XVII века, например, составляла военно-политическая элита того же города (Habib 1964). История отдельных фирм остается редкостью. Однако нам многое известно об одной фирме, Джагат Сетх в Бенгалии, которая имела лицензию на различные денежные операции, обычно находившиеся в компетенции государства. Она была настолько же крупной и могущественной, насколько сомнительным был контроль бенгальского набоба над денежной системой, а деньги в Бенгалии были ценны благодаря торговле Индии с Европой. Когда испанское серебро стало поступать в Индию в больших количествах, бизнес лицензированного обмена денег вырос. В вопросах перевода, обмена и краткосрочных кредитов европейцы в основном полагались на респектабельные индийские семейные фирмы. Эта зависимость усиливалась во время войны и привела к ранжированию этих фирм по шкале лояльности и дружественного расположения.

Две общие черты этих индо-европейских партнерств заслуживают особого внимания. Во-первых, почти всегда европейцы заключали контракты с теми людьми, которых они считали лидерами в их сообществах. Социальное лидерство следовало использовать для бизнеса, так как едва ли был какой-либо еще способ добиться исполнения контрактов. У европейцев не было достаточного влияния, и они не могли прибегать к местным законам для этой цели. В Сурате и Мачилипатнаме была сильная администрация, но не было четко определенных рамок коммерческого права. Ни одно торговое сообщество не имело достаточно власти для того, чтобы подчинять остальных своим законам. Закон в том виде, в котором он существовал, соответствовал внутренним нормам сообщества и приводился в действие его лидерами и старейшинами. Таким образом, индо-европейский бизнес создавал, использовал, а иногда и усиливал иерархию. Во-вторых, широкая сеть контрактов ослабила, если не уничтожила, ярко выраженный сезонный характер большей части прибрежной торговли предыдущей эпохи. Текстильные контракты были круглогодичными и загружали бизнес-составляющую торговли круглый год, хотя транспортная ее составляющая по-прежнему подчинялась графику муссонов.

Была и еще одна отличительная тенденция в торговле между Индией и Европой: необходимость концентрации в пространстве. Хотя ткачи были рассеяны по большим территориям, имело смысл побуждать некоторые торговые и обрабатывающие единицы обосновываться рядом со складами, которые назывались фабриками. Сам по себе масштаб бизнеса и физическая концентрация конечного рынка в морском порту сделала такое концентрированное расположение экономически выгодным для всех участников. В этом отношении вариантов в Сурате и Мачилипатнаме было немного, поскольку был очень высок риск нападения голландцев на эти созданные англичанами объекты. Это был один из мотивов для европейских купцов образовывать новые торговые поселения.

Три портовых города, которые британская Ост-Индская компания основала в Индии (ок. 1630–1690), были много больше, чем просто городские центры. Бомбей, Мадрас и Калькутта не были ярмарками и торговыми центрами в том виде, в котором все еще ими являлись индийские порты. Вместо этого они представляли собой профессионально специализированные города, преимущественно занятые продажей текстиля, предшественники модели урбанизации XIX века. Они были отделены от могольских городов внутри субконтинента. Эти три порта по-новому определили отношения между географией и торговлей. За исключением Калькутты и, пожалуй, португальского Гоа, порты располагались в тех городах, которые не опирались на речную торговлю для доступа к внутренним районам. Они даже не располагались на сколько-нибудь значимых реках. Даже Калькутта, расположенная на реке, не особенно активно пользовалась этой рекой в своем основном бизнесе. Вместо этого эти порты были обращены в Индийский океан, а поскольку их было три, они могли подумать об интеграции в прибрежной торговле и навигации (см. карту 7.3, на которой обозначены региональные и береговые торговые сети). Они, таким образом, были надежнее защищены с моря, чем местные береговые государства, и могли служить прибежищем для тех местных капиталистов, которые стремились покинуть беспокойные внутренние государства.

КАРТА 7.3.

Морские маршруты и порты в Индии с европейским присутствием, ок. 1700 года

В самом начале своего существования Бомбей, Мадрас и Калькутта представляли собой небольшие портовые города, основанные отчасти случайно, подверженные атакам врагов и без надежного будущего. И все же с началом распада империи Великих Моголов в начале XVIII века эти хорошо обороняемые города компаний выросли, так как представляли собой более безопасную среду для индийских купцов и ремесленников. Впервые в истории Индии капитал, мастерство ремесленников и предпринимательство бежало изнутри страны на побережье. То, что было ручейком во второй половине XVIII века, в начале XIX превратилось в наводнение. Пожалуй, лучшей иллюстрацией этой тенденции служат весьма приблизительные данные о численности населения этих городов. С 1680 по 1800 год совокупная численность населения Дели, Агры и Лахора упала с 1,2 млн до 300 тыс., тогда как население Мадраса, Бомбея и Калькутты выросло с 100 тыс. — 200 тыс. до свыше миллиона.

Историки торговли видят в возникновении и мгновенном росте Бомбея, Мадраса и Калькутты отклонение торговли от установившихся в прошлом центров — Сурата, Мачилипатнама и Хугли. На самом деле новые города выиграли также и от привлечения капитала из долины Ганга и представляли собой иную деловую культуру в береговой Индии. Во-первых, Мадрас и Бомбей разрушили географически обусловленную зависимость портовых городов от внутренней навигации и внутренних дорог. Это были, в еще большей степени, чем Сурат, ориентированные на океан порты. Во-вторых, Сурат и Мачилипатнам были городами, не принадлежавшими торговцам; в этих городах торговцы не устанавливали законов, в отличие от Бомбея, Мадраса и Калькутты.

Затем, к 1800 году, значение торговли между Индией и Европой изменилось. Теперь она представляла собой смещение равновесия в политической власти между сушей и морем. Мир морской торговли восторжествовал над сухопутной торговлей. До этого переходного момента существовал отчетливый разрыв между внешней торговлей и политической властью. Сильные государства не образовывались на побережье. Территории компаний сломали этот порядок. Судьбы бизнеса были все еще привязаны к судьбам государства. Этот фактор не изменился в портовых городах. Однако в этих городах государство находилось в руках торговцев, и в этом заключалась новизна.

С точки зрения стоимости ведения торговли подъем британской колониальной империи не повлек за собой непосредственных изменений. Однако благодаря этому подъему европейская частная торговля освободилась от оков, хотя и неэффективных, которыми она была стеснена во времена монопольного положения компании. В первой половине XIX века в этих трех портовых городах возникли новые компании самых разных направлений. Все это привело к увеличению масштабов стабильных сделок прибрежных купцов с поставщиками ресурсов и товаров внутри субконтинента. Все это также вызвало образование партнерств между европейскими частными купцами и индийскими капиталистами. Некоторые из этих новых компаний не смогли остаться на плаву. Выплавка железа в угольных печах — один из примеров. С другой стороны, некоторые направления, такие как производство и экспорт индиго, до своего исчезновения стали источником не одного состояния. Торговля опиумом привела индийских и европейских частных торговцев и купцов с китайского побережья в отношения глубокой взаимозависимости, благодаря которым возникли такие гибридные англо-китайско-индийские города, как Гонконг и Сингапур. Корабелам парси в Бомбее была выгодна торговля между Индией и Китаем и между Индией и Бирмой, которая сформировалась в начале XIX века. Экспорт хлопка, а также производство и экспорт чая выжили и стали крупными направлениями инвестиций. В целом в эту новую эру в партнерстве между Индией и Европой возник фундамент капиталистического паназиатского предпринимательства, охватившего сушу и море и готового к более серьезным испытаниям промышленной эры. Без космополитической основы Бомбея и Калькутты нельзя объяснить последующую индустриализацию этих двух городов, совершенно исключительную в бедных тропиках.

В значительной степени эта предпринимательская активность была ограничена основанными компанией портовыми городами. Степень отчуждения этого мира от политической экономии долины Ганга резко проявилась во время Великого индийского восстания 1857 года. В одном из своих аспектов это восстание представляло собой бунт свободного альянса недовольных индийских военных и землевладельческой аристократии — причем и те и другие в основном происходили из верхних районов долины Ганга — против господства компании. У этих групп были весьма различные причины для противостояния компании, что в итоге стало одной из причин его провала. Однако другой аспект этого восстания продемонстрировал поддержку режима со стороны индийских капиталистов. Ни в одном из трех портов не было угрозы военных действий. Эти порты воистину являлись очагами контрсопротивления, в основном благодаря находившимся там индийским банкирам и купцам, которые демонстрировали свою поддержку режима компании тем, что обеспечивали безотказное функционирование цепей поставок. Находилось немного примеров среди купцов, поддерживавших древний режим, даже в глубине субконтинента. В соответствии с моим пониманием индийской истории, восстание представляло собой последний оплот этих режимов внутри страны, и их поражение продемонстрировало, насколько решительно лояльность капиталистов переключилась на космополитический торговый режим побережья.

Завершив повествовательную часть, я хотел бы перейти к качественным аспектам описанных изменений. Привела ли конвергенция этих двух видов капитализма к институциональной конвергенции? Различались ли институты капитализма индийцев и европейцев, в глубине субконтинента и на побережье?

Современное определение капитализма как совокупности институтов обязано рассуждениям Макса Вебера в «Общей истории экономики» о «рационально-правовом государстве» как одной из двух предпосылок возникновения рыночной экономики, где второй предпосылкой является «экономическая этика» (Collins 1980). Акцент Вебера на необходимости формального правового кода, основанного на гражданстве, особенно актуален для истории экономики XIX века, когда происходила формализация экономических законов не только в Европе, что Вебер изучил подробнейшим образом, но и за пределами Европы и на территориях, управлявшихся европейскими колониальными державами. В 1980-х годах новая институциональная история экономики вобрала в себя парадигму Вебера как свою собственную и сообщила ей отличительный поворот, поставив акцент на транзакционных издержках и важности твердо соблюдаемого права частной собственности как одного из условий снижения транзакционных издержек (North 1986).

В 1990-х годах в дополнениях к новой институциональной истории экономики делался акцент на важности социальных норм и высказывалась мысль о том, что формирование бюрократического государства и социальных норм могло привести к другим, иногда альтернативным, рамкам регулирования и, в свою очередь, капитализма. Невеберианское направление в новой экономической социологии подчеркивало, что в разнообразных доиндустриальных видах рыночного обмена доверие и стабильные контракты достигались и без посредства государства. В аналитической истории экономики ассоциации, основанные на нормах, противопоставлялись ассоциациям, основанным на правилах, в интерпретациях торговли в период до Нового времени и подъема Запада (Greif 2006; Грейф 2014). Гипотеза о том, что социально санкционированное посредничество и гарантированное государством исполнение договорных законов могло служить заменой в снижении транзакционных издержек в ряде видов обмена, также была уже известна в экономической антропологии и африканской истории экономики (Landa 1994; Lonsdale 1981). Отношения между социальной нормой и позитивным правом также заняли важное место в правовой и экономической литературе (McAdams 2001).

Известно отстраненное отношение Вебера к Индии, отчасти потому, что он не распространял институциональную парадигму на Индию и Китай, ограничиваясь вместо этого расплывчатым «этическим» подходом в рассуждениях о не-западных обществах. Но продвинулась ли дальше Вебера в этом отношении новая институциональная история экономики? К сожалению, нет. В современных прикладных исследованиях есть тенденция полагать, что рационально-правовая парадигма была импортирована с Запада на не-Запад (см. рассуждения в: Roy 2011b). Это верно в том смысле, что законы и правовые процедуры были лучше кодифицированы после колониального завоевания. Это неверно в отношении содержания законов о собственности. Надежность права собственности не была серьезным пунктом различия между Европой и Индией в XVIII веке или ранее. Ведь в доиндустриальном мире индийцы торговали столько же, сколько и европейцы. Из этого должно было следовать, что частная собственность рассматривалась соответствующими государствами как полезная и стоящая защиты. Это не означает, что политический контекст не имел значения. Он имел значение не потому, что государствам удавалось или не удавалось защитить частную собственность, а по другой причине. Государства получали налоги или брали взаймы у различных видов бизнеса и, следовательно, могли выбирать союзников из различных групп в бизнесе, поощряя развитие фирм тех или иных направлений в зависимости от политического порядка. Политика в Индии не подавляла, но и активно не продвигала предпринимательство, а укрепляла его дуалистический характер.

Что можно сказать о социальных нормах? Грейф говорит, что «самоуправляющиеся организации, основанные на интересе, а не на родстве» (Greif 2006: 26; Грейф 2014: 51) сыграли основную роль в модернизации Европы, в то время как семейственные этнические картели существовали в таких торговых зонах Старого Света, как Индия и Китай. Ранний расцвет глобального бизнеса в Западной Европе был результатом характера коммерческих ассоциаций в этом регионе, сокращая разброс в транзакционных издержках и обеспечивая основу для формирования коммерческого права. Отсюда следует, что в неевропейских обществах законы ассоциации и контрактов сформировались поздно и часто заимствовались с Запада в ходе колонизации, завоевания и других видов принудительного контакта. Это рассуждение о нормах приводит нас к формулировке актуального вопроса. Был ли индийский бизнес основан на семейственности или на ассоциации?

Историки экономики древней Индии полагают, что индийские торговые группы доисламского периода формировали коллективные образования и что эти коллективы бывали как семейственного, так и несемейственного типов. В индуистских Дхармашастрах и буддийской литературе содержится много материала о городских гильдиях. Эти литературные источники не указывают на то, что семейственный тип был единственным типом гильдий. Но они указывают на то, что семейные гильдии играли заметную роль в общественной жизни. Обязанности царя по отношению к торговцам были сформулированы в Дхармашастрах в рамках защиты касты, а не защиты профессий (Roy 2010). Семейные ассоциации, таким образом, имели в Индии особую морально-религиозную силу, происходившую из согласованности между строгими правилами заключения браков и предполагаемой чистотой характера. Эта черта была, безусловно, характерной для индийского капитализма. Заключение браков в пределах определенного сообщества практиковалось во многих деловых сообществах мира. Но представление о чистоте характера как о функции брака нигде не было настолько общепринятым, как в Индии. Нет нужды говорить о том, что до Нового времени моральные качества были очень важным активом в бизнесе.

Материальная поддержка религиозных институтов также в основном приходила от купцов и работала как объединяющий фактор для купцов, расположенных далеко друг от друга. Джайнизм и буддизм были религиями торговцев и далеко передавались с путешествующими купцами. В южной Индии путешествующие индуистские купцы закладывали храмы вдоль торговых путей, служившие местом отдыха, средством обеспечить связи внутри сообщества, а также, возможно, укрепленными хранилищами зерна и ценностей. Эти группы путешествующих купцов служили связью между аграрным и морским мирами бизнеса до определенной степени. Действительно, слабая политическая связь между сушей и морем подтолкнула некоторые группы путешествующих купцов к тому, чтобы стать организованными военно-политическими организациями. Они действовали изнутри гильдий. Часто они были стратегическими союзниками расположенных на суше государств. Они содержали многочисленные базы и представляли собой широко раскинувшиеся сети, опиравшиеся на мощные кодексы поведения. Эти кодексы могли быть столь сильны, что, как было известно, старшие члены сообщества наказывали нарушителей смертью. Хотя эти признаки в той или иной степени могли быть обнаружены в богатых торговых группах как в Северной, так и в Южной Индии, большое количество свидетельств, говорящих о симбиозном существовании купцов и правителей, а также гильдий, действовавших на дальние расстояния, относится к средневековой Южной Индии.

Интересно, что, насколько нам известно, в момент своего расцвета средневековые гильдии Южной Индии не были образованы по принципу семейственности. Этот момент наступил в ранние века II тысячелетия или в поздний династический период государства Чола. Историки полагают, что с возникновением отрезанной от моря аграрной империи Виджаянагар в XIV веке эти группы имели тенденцию становиться более оседлыми, оставляли свою военно-политическую роль и, возможно, отступали к семейственной и кастовой модели ассоциации. В значительной степени эти утверждения умозрительны, однако предостерегают от классификации индийских коммерческих институтов как статичных или принадлежащих лишь к одному типу.

У нас нет достаточных знаний о коммерческих институтах в те столетия, которые непосредственно предшествовали торговле между Индией и Европой, для того, чтобы делать общие утверждения. Более надежная позиция заключается в предположении о господстве разнообразия, а не единообразия. В портовых городах, крупных центрах бизнеса и в переговорах с государством определенная степень несемейственной кооперации была весьма общепринятой. Реликты этих профессиональных ассоциаций можно было обнаружить в Гуджарате XVIII века. В конце XVIII века похожие ассоциации можно было видеть в Бенаресе (Варанаси) (Bayly 1983). С другой стороны, когда гильдия или ассоциация имела дело с дефицитными активами — знанием, деньгами или землей, — представлялось, что гильдия превращалась в семейственную, кастовую единицу. Партнеров по бизнесу редко привлекали из групп, с которыми еще не было установлено связи через родство, брак или узы касты или сообщества. Любая ассоциация, которой было необходимо заручиться доверием, поскольку она работала с ценным капиталом, как правило, пользовалась выстроенными в социуме отношениями для обеспечения такого доверия.

Наблюдались ли систематические различия между внутренним и береговым мирами в отношении институтов бизнеса? В лучшем случае можно заняться умозрительными рассуждениями на эту тему. Возможно, что купцы и банкиры, координировавшие систему государственных доходов и торговлю зерном, были важнее для государства, чем купцы, участвовавшие в морской торговле, поскольку торговый доход — лишь один из источников дохода прибрежных государств, а налог на землю являлся главным доходом для всех государств. Эта ситуация иногда могла привести к эксплуатационной зависимости купцов от государства. Однако чаще она позволяла купцам, координировавшим государственные доходы, становиться государственными служащими и требовать и получать разнообразные привилегии в области банковских и налоговых послаблений. Политическая роль этих купцов повышалась в периоды войн и падения налоговых сборов. В сравнении с ними купцы и банкиры побережья были слабее связаны политически, и в этой степени, пожалуй, больше опирались на системы поддержки в собственных сообществах. Именно с этими группами вели бизнес европейцы.

В XVII веке, когда европейцы расширили торговлю до берегов Индии, организации, о которых они постоянно писали, имели в своем центре влиятельных купцов и банкиров. Эти семейные фирмы представлялись европейцам в социальном смысле чрезвычайно изолированными. В большинстве частей света заключение сделки с иностранцами отмечалось совместной трапезой. В Индии приглашение европейцев в обеденную зону в доме индийского купца было бы святотатством. Столь же строгие ограничения удерживались в отношении изоляции женщин — о чем европейцы, большинство которых были молодые мужчины, горько сетовали. Чем богаче бизнес-сообщество, тем строже были ограничения. Будучи так жестко лишены права войти в личную и социальную сферу индийских купцов, европейцы пришли к выводу, что индийская этика бизнеса была ограничена их домом и была понятна только родственникам этих купцов. В этой картине, возможно, присутствует некоторое преувеличение и упрощение. В определенной степени изолированность, которую наблюдали европейцы, могла быть реакцией на само присутствие европейцев в этой среде. Тем не менее эта картина могла быть недалека от реальности. Местные литературные источники этого времени подтверждают преобладание эндогамных сообществ в бизнесе.

Индийский бизнес достаточно хорошо приспособился к преобладанию семейных фирм и морально-культурному характеру коммерческого права. Сделки на факторных рынках заключались в основном внутри сообществ и регулировались кодексами, которые понимали только их члены. Сделки на товарных рынках в основном заключались путем продаж на аукционах и не нуждались в проработанной и эксплицитной системе формальных законов. Зависимый от внешних условий и сезонов характер всей дальней торговли сообщил торговым отношениям условный и непостоянный характер. При ярмарочном стиле торговли аукционы и продажи на месте были более распространены, чем долгосрочные контракты на поставку крупных партий товара.

Разница в характере фирм в бизнесе — семьи в индийском контексте и компании у европейцев — соприкасается с важным спором об индийском бизнесе после прихода европейцев. В ряде ранних обсуждений вопроса о торговле в Индийском океане делались попытки объяснить, почему бизнес индийских купцов прибрежной зоны пришел в упадок, а европейцы преуспели в Индийском океане. Фредерик Лейн считал, что ответ кроется в оснащении кораблей пушками; Андре Гундер Франк утверждал, что ответ следует искать в доступе к испанскому серебру из Америки (Frank 1998; Lane 1979). Дж. ван Лер, Уильям Морленд и А. Чичеров были выдающимися представителями школы, которая относила успех Европы и упадок в Азии на счет различий в организации бизнеса (Das Gupta 2001). Все они признавали существование больших объемов торговли в Индийском океане до прихода европейцев, но при этом все считали индийских купцов консервативными, даже отсталыми, в вопросах организации бизнеса. Семейные фирмы и опора на розничный бизнес, которую ван Лер назвал «мелкорозничной», делали их по отдельности слабыми и незначительными. Оспаривая эту точку зрения, Ашин Дас Гупта продемонстрировал крупный масштаб некоторых торговых судовладельческих фирм, торговавших в Аравийском море, и имевшийся у них политический и финансовый капитал (Das Gupta 2001). Собственное объяснение, которое Дас Гупта дал упадку, в который пришли дела индийских капиталистов, заключалось в наблюдавшемся тогда упадке обширных империй в Западной и Восточной Азии, который ослабил азиатских капиталистов, раньше торговавших между крупными торговыми узлами под защитой этих режимов.

Сейчас мы знаем, что этот вопрос некорректен. По всей вероятности, упадка индийского судоходства не было вовсе, как не было и особой конкуренции. Европейцы с самого начала обосновались на трансокеанских маршрутах, тогда как индийцы торговали в Аравийском море и Бенгальском заливе. На берегу исчезли лишь некоторые группы, такие как купцы-судовладельцы. При этом возникло множество новых групп, как в сфере торговли, так и в сфере морских перевозок, в портовых городах, где частные европейские торговцы предлагали им капитал и доступ к рынку. Парси представляют собой один из самых известных примеров. В целом было больше случаев адаптации, чем упадка. Происходило креативное разрушение старого азиатского купечества и подъем нового класса, который действовал в паназиатском масштабе. Базар (bazaar), если воспользоваться термином, который в этом контексте популяризовал Раджат Рэй, оказался чрезвычайно адаптивным (Ray 1995).

Эти истории упадка и выживания вызывают вопрос о том, почему индийские прибрежные торговцы не присоединились к трансокеанской торговле. Единственный способ получить надежный ответ на этот вопрос заключается в изучении способа организации этих фирм и их способности преодолевать риск. Торговля в Индийском океане заключала в себе экономию на масштабе, и европейцы могли действовать масштабно. Английские и голландские торговые предприятия отличались в своей организации не только от индийских фирм, но и от португальской королевской монополии (Steensgaard 1974). Они действовали на основе долевой собственности, что позволяло им объединять большие объемы капитала, рассеивать и делить риски, а также строить сложную инфраструктуру, состоявшую из портов, фабрик, гаваней и кораблей. Монопольная грамота, полученная англичанами от королевы, также снизила конкуренцию, позволила торговать в больших масштабах и, в свою очередь, позволила делать больше инвестиций в военную составляющую и торговую инфраструктуру. Индийцы, организованные вокруг общин и семей, были слишком разобщены для формирования крупных профессиональных предприятий. Будучи семейными фирмами, они должны были избегать риска, чтобы не подвергать семью опасности (Das Gupta 2001).

Недавно проведенное экономистами, изучающими торговлю в раннее Новое время, исследование показало, что, решив одну проблему — масштаба — европейцы получили другую, а именно неисполнение контрактов. Когда они впервые попали в Индийский океан, они покупали все, что продавалось на базарах, обычно при помощи посредников, нанятых из местных деловых сообществ. Но с увеличением объема сделок покупки наличного товара на рынке должны были смениться долгосрочными контрактами. По сравнению с индийскими торговыми фирмами того времени, Английская Ост-Индская компания была специализированной фирмой. Она занималась всего несколькими товарами, но покупала их в очень больших количествах. Будучи специализированной, компания год за годом заключала контракты с одним и тем же набором поставщиков и выплачивала авансы на целый год вперед.

Продажа товаров по контракту не была неизвестна в Индии, но контракты такого объема, заключавшиеся одной фирмой, не имели прецедентов в истории. Сделки по контракту были рискованными. В торговле между Индией и Европой стороны контракта не были защищены ни государственным правом, ни общим для них обычаем. Поэтому конфликты по поводу условий контрактов и их исполнения были чрезвычайно распространенным явлением. Неслучайно купец-путешественник Жан-Батист Тавернье посвятил целую главу своего знаменитого рассказа о путешествиях (ок. 1660) предмету практиковавшегося в Индии «мошенничества» (Tavernier 1889). Из-за этих конфликтов торговля между Индией и Европой приобретала ощущение нестабильности. Тема неисполнения контрактов, долго остававшаяся в тени из-за одержимости историков вопросами «подъема» и «упадка» этнических групп, теперь вошла в историографию торговли между Индией и Европой (см.: Kranton and Swamy 2008; Roy 2011c). Сейчас мы видим, что компания решала проблему нестабильности, опираясь на суверенную власть. Было бы надуманно объяснять колониальные завоевания политической реакцией на проблему неисполнения контрактов, но остается фактом то, что никакая другая реакция не была столь эффективной.

Территориальные приобретения ставят вопрос о собственной организационной структуре компании. Были ли ее территориальные приобретения запланированы или случайны? Есть два полностью противоположных взгляда на этот вопрос, в зависимости от интерпретации того, какого рода была на самом деле Английская Ост-Индская компания. С одной стороны, можно рассматривать ее как единую командно-контрольную систему, в которой агенты действовали в соответствии с пожеланиями собственников, а собственники знали, что делают агенты. Такое понимание соответствовало бы образу компании, представленному во влиятельном исследовании Энн М. Карлос и Стивена Николя, которые утверждают, что учрежденные королевской властью компании были аналогичны современным транснациональным корпорациям в том, что и те и другие разделяли стратегии, позволявшие управляющим экономить на транзакционных издержках и снижать оппортунизм агентов (Carlos and Nicholas 1988). Если собственники действительно контролировали действия агентов, то, следовательно, решающие шаги по завоеванию и строительству портов в Индии делались при полной осведомленности собственников и под их командованием.

С другой стороны, такие историки, как Голден Фурбер, считают, что сам по себе шаг к собственным портам был сделан агентами не в соответствии с осознанным решением сверху, а при неосведомленности собственников компании и несмотря на их сопротивление. Иными словами, территориальное завоевание стало результатом раздвоения личности внутри фирмы. Будучи далека от современной иерархической фирмы, компания стала предшествующей современности формой партнерства между оседлыми торговцами и банкирами с одной стороны и странствующими моряками и военными с регулируемыми привилегиями на ведение собственной торговли — с другой. Фурбер писал:

Эти два класса — торговцы из Сити и действующие в другой стране агенты, моряки и военные — действительно разделяли общий интерес в прибыли от азиатской торговли, но иным образом не были дружественны друг другу. Местные агенты, действуя в качестве торговцев, были склонны, скорее, объединяться с индийской элитой. Решающим изменением баланса в этом партнерстве могла стать попытка моряков и военных установить сферу политического влияния без учета пожеланий собственников их компании. В период с 1690 по 1760 год разрыв между ними увеличивался, как раз в то время, когда распад империи Великих Моголов и англо-французские войны в Индии после Войны за австрийское наследство и Семилетней войны предоставили средства и мотивацию тем, кто считал империю более прибыльной, чем торговля.

Такие споры о том, насколько отличной была европейская организация и что означало это отличие для индийской истории, разрешить нелегко, поскольку ответ будет зависеть от того, что мы пытаемся объяснить. Теория политического авантюризма и теория успеха в бизнесе весьма различны. Однако не может быть никакого спора о том, что территориальная экспансия в конечном итоге была успешной также потому, что города компании представляли, в институциональном смысле, совершенно другой мир по сравнению с индийским побережьем. Это были суверенные законообразующие зоны, где закон творился торговцами — неслыханная на побережье концепция. Эта концепция привлекала не только европейских купцов, но и существенное количество индийских купцов. Миграция капитала усилила портовые города и лишила боевой мощи внутренние районы страны.

В институциональном смысле колонизация оказала неоднозначное влияние на индийское бизнес-сообщество. Конгломерат семейственных групп ранее зависел от царя как гаранта юридической автономии бизнес-сообществ. Государство компании неосознанно ослабило эту гарантию, создав новые суды, которые могли своими решениями отменять правила сообщества. С самого начала своей работы в портовых городах этим судам приходилось решать возникавшие внутри сообществ споры, с которыми обращались в суд недовольные выскочки, которых раздражало управление старейшин. Портовые города также давали возможность образовывать деловые партнерства между членами различных сообществ, что влекло за собой обмен капиталом, информацией и опытом между социально не связанными группами, и поэтому нуждались в правовых рамках, которые были бы менее культурно обусловлены и более формальны (Roy 2011b).

Видим ли мы, в таком случае, растворение сообществ в XIX веке? Нет. Огромный парадокс колониального законодательства в Индии заключался в том, что оно, прежде всего, включало в себя дуалистический принцип — общее право Англии для европейцев и, по умолчанию, общиннорелигиозное право для индийцев. В результате, хотя эти суды могли тестировать юридическую автономию общины и испытывать ее на прочность, в судах также наблюдался уклон в сторону решения споров в пользу индийской традиции. Также и по другим причинам, хотя споры по поводу традиции множились, традиция не обязательно ослаблялась. Усиление коллективных связей было одной из стратегий, которые преследовали лица, входившие в незнакомые формы предприятий или заключавшие сделки с незнакомыми людьми. В результате возникли противоположные тенденции, что объясняет, почему общины просуществовали до XX века, отражая атаки изнутри и снаружи, а также почему судебные тяжбы о разделе имущества между старыми семьями в бизнесе непрерывно длятся и по сей день.

В этот краткий обзор вошли две пересекающиеся темы: конвергенция между торговыми мирами прибрежной зоны и внутренних районов субконтинента и непростая, но неизбежная встреча очень разных культур ведения бизнеса. Факт взаимодействия этих двух процессов не может вызывать сомнений, но многие аспекты этого взаимодействия остаются неизвестными.

Глобализация XIX века беспрецедентным образом изменила форму этих процессов. Железные дороги и паровые суда вызвали беспрецедентного масштаба интеграцию на суше и на море. Железные дороги внесли огромные изменения в стоимость ведения торговли на суше. Британская империя, состоявшая из разнообразного набора регионов мира с общим официальным языком и взаимно совместимыми правовыми режимами, снизила транзакционные издержки во взаимодействии частей империи. Империя, следовательно, сыграла решающую роль в увеличении спектра взаимодействия от сырья к капиталу, труду и технологиям. Экономические законы, особенно в сфере торгового обмена, расширили сферу действия контрактов. Железные дороги и новая торговая деятельность привлекли капитал из Лондона. Новые валютные режимы снизили риски заокеанского инвестирования. Уничтожение рабства способствовало импорту рабочей силы из Азии на тропические плантации.

Но несмотря на то что все это происходило в XIX веке, значение этих преобразований нельзя осознать вне контекста конвергенции между внутренними районами субконтинента и его побережьем, начавшейся много столетий назад.

Грейф, А. (2014). Институты и путь к современной экономике. Уроки средневековой торговли. Москва: ГУ — ВШЭ.

Bagchi, A. K. (1982). The Political Economy of Underdevelopment. Cambridge University Press.

Bayly, C. A. (1983). Rulers, Townsmen and Bazaars: North Indian Society in the Age of British Expansion 1770–1870. Cambridge University Press.

Brenner, R. (1977). «The Origins of Capitalist Development: A Critique of Neo-Smit-hian Marxism», New Left Review 104: 25–92.

Carlos, A. and S. Nicholas (1988). «‘Giants of an Earlier Capitalism’: The Chartered Trading Companies as Modern Multinationals», Business History Review 62: 398–419.

Chaudhuri, K. N. (1978). The Trading World of Asia and the English East India Company, 1660–1760. Cambridge University Press.

Collins, R. (1980). «Weber’s Last Theory of Capitalism: A Systematization», American Sociological Review 45: 925–942.

Das Gupta, A. (2001). The World of the Indian Ocean Merchant, 1500–1800. Oxford University Press.

Desai, M. (1991). «Capitalism», in T. Bottomore (ed.), A Dictionary of Marxist Thought. Blackwell.

Frank, A. G. (1998). ReOrient: Global Economy in the Asian Age. University of California Press.

Furber, H. (1940). Review of A. Mervyn Davies, Clive of Plassey: A Biography, Charles Scribner’s Sons, 1939, American Historical Review 45: 635–637.

—. (1951). John Company at Work: A Study of European Expansion in India in the Late Eighteenth Century. Harvard University Press.

Greif, A. (2006). Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessonsfrom Medieval Trade. Cambridge University Press.

Habib, I. (1964). «Usury in Medieval India», Comparative Studies in Society and History 6: 393–419.

—. (1969). «Potentialities of Capitalistic Development in the Economy of Mughal India», Journal of Economic History 29: 32–78.

Kerr, R., ed. (1824). A General History and Collection of Voyages and Travels Arranged in Systematic Order, vol. VII. London: Hakluyt Society, pp. 178–181.

Kranton, R. E. and A. V. Swamy (2008). «Contracts, Hold-up, and Exports: Textiles and Opium in Colonial India», American Economic Review 98: 967–989.

Landa, J. T (1994). Trust, Ethnicity, and Identity: Beyond the New Institutional Economics of Ethnic Trading Networks, Contract Law, and Gift-Exchange. University of Michigan Press.

Lane, F. (1979). Profits from Power: Readings in Protection Rent and Violence-controlling Enterprises. Albany, NY: State University of New York Press.

Lonsdale, J. (1981). «States and Social Processes in Africa: A Historiographical Survey», African Studies Review 24: 139–225.

Marshall, P. J., ed. (2003). The Eighteenth Century in Indian History. Oxford University Press.

McAdams, R. H. (2001). «Signalling Discount Rates: Law, Norms, and Economic Methodology», Yale Law Journal 110: 625–689.

North, D. (1986). Institutions and Economic Growth: An Historical Introduction. Ithaca: Cornell University Press.

Patnaik, U., ed. (1990). Agrarian Relations and Accumulation: The «Mode of Production» Debate in India. Oxford University Press.

Perlin, F. (1983). «Proto-Industrialization and Pre-Colonial South Asia», Past andPre-sent 98: 30–95.

Prakash, O. (1985). The Dutch East India Company and the Economy of Bengal 1630–1720. Princeton University Press.

—. (1998). European Commercial Enterprise in Pre-colonial India. Cambridge University Press.

Ray, R. K. (1995). «Asian Capital in the Age of European Domination: The Rise of the Bazaar, 1800–1914», Modern Asian Studies 29: 449–554.

Riello, G. and P. Parthasarathi, eds. (2010). The Spinning World: A Global History of Cotton Textiles, 1200–1850. Oxford University Press.

Riello, G. and T. Roy, eds. (2010). How India Clothed the World: The World of South Asian Textiles 1500–1850. Brill.

Roy, T (2010). Company of Kinsmen: Enterprise and Community in South Asian History 1600–1940. Oxford University Press.

—. (2011a). «Where is Bengal? Situating an Indian Region in the Early Modern World Economy», Past and Present 213: 115–146.

—. (2011b), «Law and the Economy of Early Modern India», in D. Ma and J. L. van Zanden (eds.), Law and Long-term Economic Change: A Eurasian Perspective. Stanford University Press.

—. (2011c). «Indigo and Law in Colonial India», Economic History Review 64: 60–75.

—. (2012). India in the World Economyfrom Antiquity to the Present. Cambridge University Press.

Steensgaard, N. (1974). The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. University of Chicago Press.

Tavernier, J. B. (1889). Travels in India by Jean Baptiste Tavernier, Vol. II. Macmillan.

Thavaraj, M. J. K. (1984). «The Concept of Asiatic Mode of Production: Its Relevance to Indian History», Social Scientist 12: 26–34.

Wallerstein, I. (1986). «Incorporation of Indian Subcontinent into Capitalist WorldEconomy», Economic and Political Weekly 21: PE 28-PE39.

Washbrook, D. (2007). «India in the Early Modern World Economy: Modes of Production, Reproduction and Exchange», Journal of Global History 2: 87–111.

С VIII ДО КОНЦА XI века экономика в регионе Среднего Востока была одной из самых оживленных в мире. Экономическое процветание в период так называемого Золотого века ислама основывалось прежде всего на растущей продуктивности сельского хозяйства. Экономика стран, расположенных между двумя крупными морскими пространствами, Индийским океаном и Средиземным морем, а также в центре главных межконтинентальных маршрутов, также характеризовалась мощной сетью городов и широким спектром производственной деятельности. Процессы все более глубокого разделения труда, роста новых профессий и умений в сферах производства и услуг, а также в сельском хозяйстве, высокий уровень грамотности и длинный список технических нововведений указывают на то, что это был период интенсивного роста и экономического расцвета в Ираке Аббасидов. В этот период развились сложные институты предоставления кредитов, коммерческие и другие деловые партнерства, дальняя торговля и судоходство. Эти институты были завезены в Италию в VIII или IX веке, заложив основу европейской комменды и способствуя развитию европейских институтов бизнеса, коммерции и финансов в последующие века (Abu-Lughod 1989; Ashtor 1976; Lombard 1975; Udovitch 1970, 1975). Начиная с XI века, однако, центр притяжения начал перемещаться в направлении от городских центров Среднего Востока к торговым государствам Италии, а позднее Нижних Земель и Англии (Abu-Lughod 1989; Ashtor 1976; Shatzmiller 2011)[19].

Уже давно ведется спор о том, послужила ли причиной этого отклонения серия внешних потрясений, таких как крестовые походы, монгольское завоевание, «черная смерть» и изменение межконтинентальных торговых путей. Общепризнано, что каждое из этих внешних потрясений оказало значительное и продолжительное воздействие на экономику стран этого региона. Однако «черная смерть» оказала свое суровое воздействие и на другие регионы мира, и больше всего на Европу. Очевидно, что Северо-Западная Европа погасила это потрясение и намного более позитивно ответила на него в последующие века (Borsch 2005; Pamuk 2007). Перемещение межконтинентальных торговых путей в Атлантический океан несомненно повлияло на регион. К этому времени, однако, Средний Восток уже начал отставать от Южной и СевероЗападной Европы.

В этой главе я сначала рассмотрю эволюцию институтов данного региона в трех различных областях, земельном режиме, частных финансах и государственных заимствованиях, чтобы показать, что за тысячу лет от подъема ислама до нового времени произошло много перемен. Хотя эти перемены часто были реакцией на меняющиеся обстоятельства, они также отражали существовавшую социальную структуру и соотношение сил в этих обществах. Я также утверждаю, что то, как города и городские образования были связаны с государством, то, как городские образования были включены в государственную политику, и то, как они влияли на формирование институтов, является ключом к пониманию долгосрочных финансовых и экономических изменений в рассматриваемом регионе. Даже при том, что местные городские советы, во главе которых стояла знать и местные ремесленники, в том числе гильдии в эпоху Османской империи, имели большую автономию, политическая власть в регионе была сконцентрирована в руках правителя и окружавшей его государственной элиты. Напротив, влияние различных социальных групп, не только землевладельцев, но и купцов, производителей и менял, на вопросы экономики, в том числе на политику центрального правительства, оставалось ограниченным. Политическая конфигурация и соответствующие институты сохранились и в новое время. В результате общества Среднего Востока не развили более независимых от государства и государственной элиты и больше благоприятствующих частному сектору институтов.

Я начну с некоторых оценок населения для того, чтобы дать общее представление о масштабе. В Средние века, с VII по XV столетие, численность населения исламских государств Среднего Востока, включая Иран и Северную Африку, но не включая Анатолию, по оценкам варьировалась от 20 до 35 миллионов человек. Эти цифры ясно показывают, что население Среднего Востока было значительно меньше, чем в странах Южной Азии и Китая в тот же средневековый период. Его численность была приблизительно сравнима с численностью населения Южной и Западной Европы в начале Средних веков, но население последних начало опережать население Среднего Востока по численности примерно после 1100 года. Более того, хотя численность населения этих трех других территорий существенно выросла с XVI по XVIII век, численность населения Среднего Востока сильно не менялась до XIX века (Issawi 1981; McEvedy and Jones, 1978).

Достаточное количество данных о зарплатах и ценах на Среднем Востоке в Средневековье и раннее Новое время позволило в последние несколько лет узнать больше о долгосрочных трендах в зарплатах и доходах в этом регионе и сравнить их с существовавшими на соседних территориях. Ниже я предпочитаю приводить полученные выводы в качественной форме, так как связанный с существующими оценками предел погрешности как для Среднего Востока, так и для Европы не допускает высокой точности, особенно в отношении ранних периодов.

Как показало недавно проведенное исследование, из-за двух долго продолжавшихся демографических циклов, первый из которых известен как Юстинианова чума, начавшаяся в середине VI века и длившаяся до IX века, а второй известен как «черная смерть», начавшаяся в середине XIV века, а также из-за периода интенсивного роста, известного как Золотой век, покупательная способность дневной зарплаты неквалифицированного работника и средний доход на Среднем Востоке не только продемонстрировали существенные флуктуации в средней и дальней перспективе, но и остались значительно выше прожиточного минимума на протяжении большей части средневекового периода. По оценкам, покупательная способность зарплаты неквалифицированного работника в этом регионе в средневековый период оставалась по большей части от 1,3 до 2,0 раз выше прожиточного минимума, а средний доход оставался в основном в интервале от двух до трех прожиточных минимумов (Pamuk and Shatzmiller 2014).

Прямые сравнения зарплат и доходов на Среднем Востоке и в Европе за период до XIII или XIV века в данный момент невозможны, так как у нас нет надежных оценок реальных зарплат или ВВП на душу населения для большинства европейских регионов или стран. Тем не менее представляется, что с VIII по X век, а возможно, и до более позднего момента приблизительно в XI веке, реальные зарплаты и доходы в наиболее процветавших регионах Среднего Востока были выше, чем в наиболее процветавших регионах Европы. После этого момента, однако, начало возникать расхождение между Средним Востоком и отдельными частями Европы. Части Среднего Востока, Ирак, Иран и Сирия, но не Египет, пострадали от монгольских нашествий в XIII веке, хотя долгосрочные последствия этих вторжений могли и не быть столь существенны, как полагают многие. Более важно, что в Южной, а затем и Северо-Западной Европе начали устойчиво расти зарплаты и доход на душу населения. Различия в доходе и уровне жизни между наиболее процветавшими районами Среднего Востока и Южной Европы, если не Северо-Западной Европы, начали проявляться к первой половине XIV века, перед приходом «черной смерти».

Первоначальные последствия «черной смерти» для Среднего Востока были сходны с последствиями для большей части Европы, так как реальные зарплаты и доход на душу населения резко вырос в обоих регионах. Однако с восстановлением населения реальные зарплаты начали снижаться. Как показывают результаты недавно проведенного исследования, во многих странах Европы реальные зарплаты в конце XVIII века были не выше, чем в XV. Аналогично, согласно недавним оценкам ВВП на душу населения, во многих случаях средние доходы в конце XVIII века были не выше, чем максимальные показатели, достигнутые после «черной смерти» (Allen 2001; Alvarez-Nogal and Prados de la Escosura 2013; Broadberry et al. 2010; van Zanden 1999). Долгосрочные тренды на Среднем Востоке были в этом отношении аналогичны. По нашим оценкам, реальные зарплаты в Каире и Стамбуле около 1780-х годов были не выше, чем максимальные показатели XV века. Крупное исключение из этой картины наблюдалось в Северо-Западной Европе, Нижних Землях и Британии, где, по оценкам, в раннее Новое время, задолго до промышленной революции, доходы на душу населения, но не зарплаты, начали превосходить достигнутые во времена «черной смерти» показатели.

Следует также проявлять осторожность и не переоценивать различия в реальных зарплатах и среднем доходе между Европой и Средним Востоком в эпоху до промышленной революции. Различия в городских зарплатах между более развитыми регионами Европы, то есть Англией и Нижними Землями и Восточным Средиземноморьем до XIX века редко превосходили соотношение два к одному. Различия же между остальной Европой и Восточным Средиземноморьем были еще менее существенными до периода после промышленной революции. Возникающий разрыв был обусловлен не упадком на Среднем Востоке, а ростом зарплат и доходов сначала в Южной, а затем и в Северо-Западной Европе. По этой причине более корректно говорить о подъеме в Европе, чем об упадке на Среднем Востоке в период позднего Средневековья — раннего Нового времени (Özmucur and Pamuk 2002; Pamuk 2007).

Институты и институциональные изменения в последние десятилетия были определены как ключевые переменные, помогающие объяснить большие различия в экономических показателях разных обществ. Исходя из успешного опыта Западной Европы и стран европейской цивилизации, Дуглас Норт и другие утверждают, что долгосрочные экономические изменения достигаются потому, что рамки, в которых происходят эти изменения, последовательно укрепляют стимулы для организаций участвовать в обмене и производственной деятельности. В институциональной экономике и среди историков экономики является признанным тот факт, что институциональные изменения обычно происходят не в направлении самых эффективных результатов, а общество редко приходит к институтам, способствующим экономическому росту, или создает такие институты. В большинстве случаев институты поддерживают деятельность, которая ограничивает, а не расширяет возможности. Точно так же в большинстве случаев государство не укрепляет стимулы к производственной деятельности, а действует в качестве инструмента передачи ресурсов от одной группы другой или содействия своему собственному выживанию за счет других. Иными словами, процесс институциональных изменений не всегда благоприятствует экономическому росту (Acemoglu and Robinson 2012; North 1990; Норт 1997).

Достаточного понимания того, как определяются экономические институты и почему они отличаются друг от друга в разных странах, нет. Институциональная экономика предлагает ряд причин, или определяющих факторов институтов. Наиболее важными среди них являются (1) география, или обеспеченность ресурсами; (2) религия или, вообще говоря, культура; и (3) социальный конфликт, или политическая экономия. На экономические институты на Среднем Востоке, несомненно, повлияла география, или обеспеченность ресурсами. Самый важный пример в этом отношении — Египет, где земельный режим, налоговые институты и роль центрального правительства были сформированы в значительной степени нуждами поливного земледелия. За исключением Египта, однако, в географическом плане или в смысле обеспеченности ресурсами этот регион не сильно отличался от других умеренных регионов мира. Хорошее расположение также может быть существенным стимулом экономического развития. Фактически расположение Среднего Востока между Европой и Азией дало значительные возможности для коммерческого развития, так как позволило этому региону сильнее развернуться в сторону Индийского океана в эпоху Средних веков, когда Европа проходила период мрачного Средневековья. Точно так же трудно отрицать, что перемещение торговых путей в Атлантический океан оказало на регион свое влияние. К этому времени, однако, Средний Восток уже начал отставать от Южной и Северо-Западной Европы. По этим причинам я не рассматриваю географию или обеспеченность ресурсами в качестве главного определяющего фактора для институтов региона или первопричины долгосрочного изменения в его относительном экономическом развитии.

Религия и/или культура давно выдвигается в качестве первопричины различий в экономических результатах между Средним Востоком и Западной Европой. В своем исследовании исламских обществ Вебер акцентирует контрасты между этими обществами и обществами Западной Европы в ряде областей, в том числе в религии и праве, а также в политической системе (Weber 1968; Вебер 2010). В более поздней работе Тимура Курана (Kuran 2010) утверждалось, что препятствия для экономического развития в прошлом, а в некоторых случаях и в настоящем, кроются в том, что институты Среднего Востока уходят корнями в исламское право, в том числе наследственное право, коммерческое право и другие. В результате, заявляет автор, даже при том, что институты Среднего Востока могли не вызвать упадка экономической деятельности, они превратились в помеху, оставаясь действующими на протяжении веков, тогда как Запад развил институты современной экономики. Культура и религия, конечно же, повлияли на институты в регионе. Однако, как и Вебер, Куран минимизировал существенные различия, существовавшие внутри Европы и внутри Среднего Востока, и представил идеализированные версии обществ, институтов и схем долгосрочных экономических изменений в каждом из этих двух регионов. В результате он упустил из виду институциональные изменения в исламских обществах, изменения в исламском праве и разновидности ислама, возникшие как реакция на множество различных условий. Он также склонен минимизировать, если не игнорировать, большой корпус свидетельств, указывающих на то, что исламские общества часто обходили или адаптировали те религиозные правила, которые, как представляется, не допускали изменений, в том числе экономических. Более того, исламское право не было автономной сферой, изолированной от этих обществ. Например, недавно проведенное исследование в архивах Османской империи показало, что политическая власть активно участвовала в интерпретации закона и повседневном отправлении правосудия в Османской империи раннего Нового времени (Gerber 1994; Hallaq 2005; Udovitch 1970). Если допустить, что так называемые исламские правила могут изменяться или обходиться, становится необходимо понять, почему и как это происходит.

Авторы последних работ по институциональной экономике, которые объясняют экономические институты с помощью социального конфликта, или политической экономии, утверждают, что, так как различные группы и отдельные лица обычно получают выгоду от разных экономических институтов, как правило, имеет место конфликт по поводу выбора экономического института. Институциональные изменения, даже в том случае, если они благоприятны для общества, будут встречать сопротивление со стороны тех социальных групп, которым угрожает утрата экономической ренты или политической власти. Следовательно, процесс институционального изменения включает существенный конфликт между различными группами, который в итоге разрешается в пользу групп с большей экономической или политической властью. Распределение политической власти, в свою очередь, определяется политическими институтами и распределением экономической власти. По этой причине политическая экономия и политические институты часто рассматриваются как основные определяющие факторы экономических институтов и направления институциональных изменений (Acemoglu and Robinson 2012; Ogilvie 2007; Rodrik, Subramanian, and Trebbi 2004).

В той же научной литературе также утверждается, что для долгосрочного экономического роста институты должны не только предлагать стимулы узкой элите, но и открывать возможности более широкому слою общества. Возникновение институтов, обеспечивающих стимулы для инвестирования в землю, физический и человеческий капитал или технологии, более вероятно тогда, когда политическая власть находится в руках относительно широкой группы с существенными инвестиционными возможностями. Государство может быть крупным игроком в этом контексте, так как часто именно оно принимает решения о правилах и часто обеспечивает принудительные меры для их исполнения.

В недавнем исследовании на эту тему (Acemoglu, Johnson, and Robinson 2005a) предложено объяснение тому, почему сильные права собственности возникли в Западной Европе, особенно в Британии и Нидерландах, начиная с XVI века. Авторы утверждают, что Атлантический океан — открытие путей в Новый Свет, Африку и Азию, а также построение колониальных империй — способствовал процессу роста Западной Европы с 1500 по 1850 год не только за счет прямого экономического эффекта, но также косвенно, вызвав фундаментальные институциональные изменения. Атлантическая торговля в Британии и Нидерландах изменила баланс сил, обогатив и укрепив торговые интересы за пределами королевского круга, включая различных заморских купцов, работорговцев и колониальных плантаторов. Через этот канал она способствовала возникновению политических институтов, защищавших торговцев от королевской власти. Иными словами, они утверждают, что торговля в Атлантическом океане сыграла ключевую роль в укреплении сегментов буржуазии и в развитии капиталистических институтов в этих странах. Напротив, подчеркивают авторы, там, где власть короны была относительно бесконтрольной, например в Испании, Португалии и Франции, эта торговля была монополизирована и регулируема, корона и ее союзники стали главными выгодополучателями экспансии в Атлантический океан, и этих вызванных атлантической торговлей институциональных изменений не произошло. Те регионы, у которых не было простого выхода в Атлантический океан, например Венеция или Генуя, с другой стороны, не получили ни прямой, ни косвенной выгоды от торговли в Атлантическом океане.

Этот аргумент также означает, что причинно-следственные отношения между институтами и экономическим развитием не обязательно направлены в одну сторону, от институтов к экономическому развитию. Экономическое развитие или его отсутствие также влияет на институты и их эволюцию. Иными словами, точно так же, как экспансия торговли в Атлантическом океане помогла торговцам сформировать капиталистические институты в Северо-Западной Европе, низкий уровень экономической трансформации в экономике стран Среднего Востока мог ограничить экономическую и политическую власть, которой располагали торговцы и производители. Этот низкий уровень экономического развития помогал поддерживать другой набор институтов, не благоприятствовавший торговцам или частному сектору в целом.

Важные перемены в исламских обществах стали происходить в середине IX века, когда начался наем солдат и офицеров не из крупных и мелких городов Ирака и Сирии или из бедуинских племен Аравийской пустыни, а с окраин империи. Одна из главных причин этого сдвига заключалась в дефиците рабочей силы, который был отголоском Юстиниановой чумы VI века и продолжал ощущаться по меньшей мере до IX века, а возможно, и позже. Еще один мотив заключался в том, чтобы исключить участие солдат в политической борьбе и сохранить их верность центральному правительству. Новая политика означала, что военных стали набирать не из той социальной группы, к которой относилось остальное общество. Когда эти военные, и особенно их потомки, постепенно ассимилировались в обществе, представители местного населения были практически лишены возможности войти в круг правящей военной верхушки. Эта отчужденность военной элиты от остального общества в силу происхождения, обычаев и даже языка стала отличительной чертой многих средневековых исламских обществ (Blaydes and Chaney 2013: 9–12; Crone 1980: 74–81; Kennedy 1986: 158–162). Позже, в эпоху Османской империи, использование системы девширме для найма солдат и государственных чиновников из сыновей христианских крестьян еще больше закрепило этот разрыв между государственной элитой и остальным обществом, хотя после XVI века Османская империя упразднила эту систему. Хотя ввезенные в страну рабы играли важную роль как солдаты и офицеры в армии и как государственная элита, их число и роль в экономике оставались ограниченными, особенно после восстания черных рабов, зинджей, на плантациях в Ираке в IX веке. Кроме занятых в армии и правительстве, большинство рабов на Среднем Востоке в эпоху Средневековья и раннего Нового времени работали в качестве домашней прислуги.

С ростом влияния новой военной и политической элиты начались изменения в городской политике и социальной организации. Новая государственная элита, до некоторой степени в сотрудничестве с религиозной элитой, начала преобладать в городской политике. Эта новая городская политическая конфигурация вскоре начала формировать политические, а также экономические институты. Экономическая политика и практика правительства начала отражать интересы и приоритеты новой военной и политической элиты. Предприниматели, или частный сектор, состоявший из торговцев и ремесленников, по-прежнему располагал существенной экономической властью. Было множество богатых купцов, и правительство, как центральное, так и местное, зависело от различных услуг, которые они оказывали. Однако купцы и производители частного сектора играли небольшую роль в формировании институтов (Lapidus 1984: 117–130). Известно, что исламское право не рассматривает город как особую единицу, и, по мнению некоторых, это один из недостатков исламского права, помогающий объяснить долгий период экономического застоя в регионе (Kuran 2010; Weber 1968; Вебер 2010). На самом деле как отсутствие города в исламском праве, так и неспособность купцов формировать институты в предпочтительном для них направлении объясняется относительной слабостью открытых для общества институтов и отсутствием политической автономии у городов (Cahen 1970: 522).

Отношения между правительством и купцами не были отношениями равных. Правительства терпимо относились к деятельности последних и даже поощряли ее. Но в то же время государственная элита противостояла экономическим и институциональным изменениям, когда считала, что эти изменения приведут к изменению существующего порядка, в результате чего она утратит свое политическое влияние. Со своей стороны, купцы не могли добиться достаточно сильного совпадения интересов со своими правителями, которое позволило бы им влиять на правительство с тем, чтобы оно направило свои материальные и военные ресурсы на продвижение их собственных коммерческих интересов. Безусловно, они не могли объявить I’etat c’est moi, хотя в лучшие времена могли бы, вероятно, сказать I’etat n’est pas contre moi (Udovitch 1988).

Явным и важным исключением из этой картины были купцы-карими («могущественные»), которых уже давно поддерживало правительство и которые играли большую роль в дальней торговле Египта с Индией и Китаем, особенно в торговле специями в Индийском океане в XII–XIII веках (Ashtor 1978; Labib 1976). Очевидно, однако, что они располагали ограниченной политической властью и влиянием на государственную политику. В этот период большие и малые города Среднего Востока находились под контролем центрального правительства и назначенных губернаторов. Купцы карими участвовали в политике лишь косвенно, так как власти устанавливали ограничения на их капитал и свободу торговли. Хотя в ранний период государственная политика предусматривала поддержку карими, в XIV и особенно XV веках она развернулась против них. В дополнение к ухудшавшимся экономическим условиям в Египте потеря былого положения купцами карими была обусловлена чрезмерными налогами и попытками правителей из Мамлюков заполучить контроль над торговлей специями путем введения государственной монополии.

Всем государствам позднего Средневековья и раннего Нового времени приходилось решать общий набор экономических проблем. Самые фундаментальные из них были связаны непосредственно с поддержкой существования самих государств. Снабжение столицы, армии и, в меньшей степени, других городских зон, налогообложение, поддержка и регулирование дальней торговли и обеспечение непрерывного предложения денег были одними из важнейших задач экономической политики[21]. В своей экономической политике государства не преследовали общественные интересы в каком-либо абстрактном смысле этого понятия. Вместо этого как цели, так и устройство экономической политики, а также институтов, связанных с ее реализацией, формировались под действием социальной структуры и социального и политического влияния, которое оказывалось на государство. В случае Османской империи экономические институты и политика правительства в Стамбуле намного сильнее начали отражать приоритеты центральной администрации после успешной централизации, проведенной Мехмедом II во второй половине XV века. Влияние различных социальных групп на эту политику оставалось ограниченным.

Одним из приоритетов было жизнеобеспечение городских зон, которое рассматривалось как необходимое для политической стабильности (Geng 1989; Inalcik 1994: 44–54). Центральное правительство хотело обеспечить стабильные поставки товаров, в особенности для столицы, и очень хорошо осознавало критическую роль, которую в этом играли купцы. С территориальным расширением империи и включением в нее в XVI веке Сирии и Египта дальняя торговля и контроль межконтинентальных торговых путей становились все более важными и даже критичными для решения этих задач.

Акцент на жизнеобеспечении также повлек за собой важное разграничение между импортом и экспортом. Импорт поддерживался, поскольку увеличивал доступность товаров. В результате в Османской империи никогда не практиковался протекционизм в качестве экономической политики. Она не старалась защитить своих производителей от конкуренции, например со стороны индийских производителей тканей в XVII и XVIII веках. Напротив, экспорт дозволялся только после удовлетворения потребностей внутренней экономики. Как только возникала вероятность дефицита, правительство не раздумывая ограничивало деятельность купцов и запрещало экспорт базовых товаров, особенно продовольствия и сырья.

Еще одним приоритетом для Османской империи была задача держать под контролем другие социальные группы. Точно так же, как она старалась предотвратить возникновение влиятельной землевладельческой элиты в сельских районах, центральная администрация Османской империи старалась предотвратить быстрое накопление в руках купцов, членов гильдий, бывших государственных служащих и налоговых откупщиков. Местные гильдии в эпоху Османской империи были наделены немалой автономией. Городская знать, участвовавшая в местных советах, приобрела существенное влияние и в XVII–XVIII веках начала контролировать значительные части системы откупа налогов. Центральная бюрократия не хотела отдавать этим группам больше власти. Тем не менее она продолжала вести с ними переговоры и настраивать одну группу против другой. Отчасти из-за противостояния центральной администрации местная знать не могла скоординировать коллективные действия и изменить формальные политические институты в свою пользу, даже в моменты наибольшего влияния в XVIII веке[22].

Отношение правительства к торговцам и в целом к частному сектору оставалось неоднозначным. С одной стороны, частные компании считались незаменимыми для функционирования городской экономики. Государство часто поощряло деятельность купцов, больших и малых, более или менее независимых от гильдий производителей, а также менял, пока они помогали поддерживать городскую экономику. Когда купцы находили возможность заниматься своим бизнесом при меньшем вмешательстве государства, они часто процветали (Hanna 1998). И все же деятельность купцов иногда приводила к повышению цен на сырье, из-за чего возникала нагрузка на систему гильдий и в целом на городскую экономику. Поэтому центральная администрация часто полагала своей главной задачей контроль над купцами, а не их защиту. Однако контролировать купцов было намного сложнее, чем гильдии. Гильдии были закреплены в одном и том же месте, а купцы могли перемещаться. Нет необходимости говорить о том, что официальное отношение к финансистам и менялам было столь же неоднозначным (Inalcik 1969; Islamoglu and Keyder 1977).

Один из самых крайних примеров государственной политики Османской империи по отношению к своим купцам — поставки мяса в столицу. Ко второй половине XVI века Стамбул еще раз стал крупнейшим городом Европы. Государство прилагало все усилия к тому, чтобы удерживать низкие цены на продукты в столице. Для этого оно часто старалось использовать систему ценового потолка. Поставки мяса в столицу зависели от большого количества живых животных, перемещаемых своим ходом или по морю. Но когда объявленные потолки цен на мясо устанавливались на уровне ниже рыночных, купцы отказывались поставлять животных в столицу. В ответ Османская империя начала выделять богатых купцов и поручать им поставки мяса в столицу. Купцы, получавшие такое распоряжение, часто терпели большие убытки, в результате которых их состояние резко уменьшалось. Неудивительно, что они старались уклониться от этой обязанности. Вскоре государство начало выбирать для этого поручения купцов, занимавшихся незаконной деятельностью или в чем-то провинившихся перед правительством. Этот пример говорит о том, что, когда купцы нужны были государству для обеспечения городов и особенно столицы, в важных случаях оно могло идти на весьма недружественные по отношению к ним меры. Эта жесткая практика была смягчена после XVI века, и столица начала все больше полагаться в поставках мяса на рынок (Greenwood 1988).

Такая практика не означала, однако, что Османское государство регулярно экспроприировало собственность купцов или членов гильдий. На самом деле Османское государство проводило разграничение между собственностью частных купцов и членов гильдий и собственностью государственных служащих. Активы, накопленные государственными служащими, особенно высокопоставленными чиновниками в ходе их карьеры, рассматривались как собственность государства, и часто, если не регулярно, конфисковались после смерти или окончания службы чиновника. Напротив, государство обычно не занималось экспроприацией активов частных лиц. Одно важное исключение имело место во время ожесточенной борьбы между центральным правительством и провинциальной городской знатью на рубеже XVIII–XIX веков, когда центральное правительство начало экспроприировать владения выдающихся представителей городской знати на том основании, что многие из этих активов были накоплены за счет откупа налогов и других сделок с государством. В этом контексте может быть полезно провести разграничение между институтами, формирующими и обеспечивающими исполнение контрактов, и институтами, обеспечивающими право собственности (Acemoglu and Robinson 2005). Как было во многих других обществах, предшествовавших Новому времени, институты, имевшие тенденцию поддерживать рынки и обеспечивать исполнение контрактов, в Османской империи начала Нового времени функционировали лучше, чем институты, связанные с защитой прав собственности.

В своем недавнем исследовании Нелли Ханна (Hanna 2011) высказала важные соображения о деятельности и жизненных траекториях ремесленников-предпринимателей в Египте в эпоху Османской империи. Ремесленники-предприниматели находились на вершине ремесленного сообщества, но были скромнее самых крупных торговцев. Как правило, их не стесняли гильдии и они действовали как небольшие капиталисты, занимаясь производством тканей, сахара, масла и кожи. Они поддерживали тесные связи с сельской местностью, диверсифицировали свою деятельность и инвестиции в местную и дальнюю торговлю и откуп налогов. Ханна подчеркивает ограничения, накладываемые командной экономикой, и утверждает, что экономический рост в Египте в XVII–XVIII веках обеспечил много возможностей ремесленникам-предпринимателям для накопления, а также купцам. Тем не менее ни ремесленники-предприниматели, ни купцы не получали особой поддержки со стороны государства. Напротив, даже в хорошие времена они должны были быть готовы к вторжениям и посягательствам со стороны государства и государственной элиты. Последняя не только налагала и собирала налоги и старалась регулировать деятельность купцов и ремесленников, но и сама занималась предпринимательством, что самое важное, в области откупа налогов, к которому имела особый, если не исключительный, доступ. Экономический рост кончился с началом суровой борьбы внутри государственной элиты в 1760-е годы. Мамлюки, или ввезенная в страну элита рабского происхождения, в конечном итоге захватили контроль над экономикой и политикой в Египте, вытеснив купцов и ремесленников-предпринимателей и установив свои собственные сети не только в области откупа налогов, но и в сфере производства и торговли.

Купцы Османской империи, так же как и купцы этого региона в средневековый период, смогли развить торговые сети и обширное присутствие в Южной Азии и Северной Африке. Однако в долгосрочной перспективе османским и особенно мусульманским купцам повредило то, что они не могли контролировать важную часть торговли с Европой. Одним из важных препятствий для мусульманских купцов были ограничения, введенные против них в Европе. Начиная с XII века большинство европейских стран издавали законы, запрещающие длительное пребывание, постоянное проживание или занятие коммерцией иностранцев, в том числе мусульман. Были и другие факторы, ослаблявшие положение османских купцов в Европе. В то время как правительства европейских стран часто поощряли, оказывали содействие и поддержку купцам, которые были их подданными или гражданами, правители или правительства Среднего Востока не считали защиту купцов из числа своих подданных, действовавших за пределами их стран, достойными их внимания. Одна из самых важных причин этого заключалась в том, что эти правительства не считали, что деятельность купцов за границей не приносила ни дохода, ни каких-либо других фискальных выгод государственной казне.

Главное, что следовало понимать местным купцам, действовавшим за границей, — это то, что их государству такая деятельность была безразлична и что, соответственно, в случае необходимости они не получат от него никакого содействия или поддержки. В результате те мусульманские купцы, которые хотели торговать в других странах, направили свою энергию на те регионы, где население было преимущественно мусульманским или где существовали крупные мусульманские общины, то есть Центральную, Южную и Юго-Восточную Азию и до некоторой степени Северную Африку. Они проявляли активность и в торговле с Европой, но начали отставать от немусульманских османских купцов, которые смогли воспользоваться своими растущими международными сетями и связями с европейскими купцами (Gilbar 2003). К XVIII веку мусульманские купцы были по большей части исключены из быстро росшей европейской торговли. Тот факт, что богатейшие османские купцы не были мусульманами — это были в основном греки или армяне, — еще более осложнял процесс преобразования имевшейся у них экономической власти в политическое влияние в XVIII–XIX веках.

Успех центральной администрации Османской империи в контроле над купцами, городской знатью и другими группами не означает, что устойчивое клише о сильных деспотических государствах Среднего Востока соответствует истине. На самом деле, во многих отношениях власть и возможности Османской империи были ограниченны. Например, лишь малая часть налогов, собиравшихся с крестьян и городских производителей в большой империи, достигала центральной казны. Наибольшая часть налоговых доходов фактически удерживалась местной элитой, которая контролировала систему откупа налогов. Как показало недавно проведенное исследование, по количеству собиравшихся на душу населения налогов центральная администрация Османской империи в XVII–XVIII веках существенно отставала от всех европейских государств даже после корректировок на разницу в уровне дохода на душу населения (Karaman and Pamuk 2010). География также играла здесь важную роль.

Большие размеры и огромное географическое разнообразие империи существенно осложняло Османскому государству задачу сбора налогов и вообще проведение эффективной политики. Опять же из-за большого масштаба местным элитам было трудно координировать свои действия с тем, чтобы заставить центральную администрацию изменить политические институты, а также чтобы получить больше власти.

Хотя политика правительств в данном регионе по отношению к местным купцам характеризовалась значительной долей неоднозначности, те же самые правительства хотели и были готовы предоставлять правовые, коммерческие и иные привилегии европейским купцам начиная уже с XII века. Эти привилегии давались не потому, что исламские правительства принуждались к этому со стороны более могущественных европейских государств. Путем предоставления этих привилегий правители стремились увеличить оборащение товаров, особенно предметов роскоши, на местных рынках и повысить государственный доход от торговли. Еще одним мотивом было использование этих привилегий в качестве инструмента внешней политики и приобретения влияния и дружбы в Европе. Среди привилегий, которые предоставлялись европейским купцам, были пониженные тарифы или даже полное освобождение от некоторых видов пошлин. Очевидно, что местные купцы не имели в этом процессе особенного права голоса, так как такие привилегии часто ставили их в невыгодную позицию по отношению к европейским коллегам (Inalcik 1973).

Эти привилегии играли важную роль в произошедшем в последующие столетия переходе больших сегментов дальней торговли Среднего Востока, а также прибрежных и дальних перевозок, к европейским купцам. В результате ослабления местных купцов им стало еще труднее влиять на торговую политику своего правительства или изменять коммерческие или экономические институты в регионе. С ростом торговли через Атлантический океан купцы Cеверо-Западной Европы существенно увеличили свое влияние. Они смогли не только осуществлять большие институциональные изменения в своих странах, но и побуждать правительства своих стран к более действенной защите и развитию их интересов на Среднем Востоке. Таким образом, после XVI века местным купцам стало еще труднее конкурировать с европейцами.

Увеличив свою экономическую и политическую власть, европейские государства и торговцы стали также влиять на направление институциональных изменений в регионе. Привилегии, предоставлявшиеся европейским купцам, были существенно расширены в XVIII веке. Они перестали быть односторонними грантами и начали называться «капитуляциями» из-за множества заголовков, под которыми они группировались в оригинальных латинских текстах в эпоху Cредневековья (van den Boogert 2005). К XIX веку из-за этих привилегий местным торговцам было все труднее конкурировать на общих условиях с европейцами и они стали поразительным примером эксклюзивных институтов. Упразднение капитуляций оказалось возможным только после Первой мировой войны и распада Османской империи.

До конца XI века экономика Среднего Востока была одной из самых оживленных в мире. В исламских государствах была мощная сеть городов, широкий спектр производственной деятельности, их экономика находилась на высокой ступени коммерциализации и монетаризации и имела множество связей с другими регионами Старого Света. Однако начиная с XI века центр притяжения начал перемещаться в направлении от городских центров исламских государств к торговым государствам Италии, Нижних Земель и Англии. Тем не менее различия в уровне жизни между двумя этими регионами оставались небольшими до промышленной революции. Городские зарплаты на Среднем Востоке не имели долгосрочной тенденции к снижению в эпоху раннего Нового времени. Это, а также другие обстоятельства, указывает на то, что, вероятно, правильнее говорить о подъеме Европы, чем об упадке Среднего Востока.

В данной главе было сказано, что, несмотря на растущие расхождения с Западной Европой, в эпоху Средневековья и раннего Нового времени на Среднем Востоке происходило множество институциональных изменений. Чтобы объяснить направление институциональных изменений, в главе была рассмотрена внутренняя организация обществ Среднего Востока и то, каким образом их социальная и политическая организация могла повлиять на политические и экономические институты. В эпоху позднего Средневековья и раннего Нового времени политические институты, а также экономическая политика и практика на Среднем Востоке часто отражали интересы и приоритеты государственной элиты. Частный сектор, землевладельцы, торговцы, производители и менялы обладали значительной местной властью и автономией, но формальные политические институты не позволяли им в достаточной степени представлять свои интересы в центральном правительстве и в политике центрального правительства. Более того, этим группам никогда не удавалось достаточно энергично обозначить свои интересы для своих правителей, что позволило бы им оказывать влияние на правительство для продвижения собственных коммерческих интересов. Со своей стороны, государственная элита считала, что торговцы и частный сектор незаменимы для функционирования экономики. Государство относилось к их деятельности терпимо и даже поощряло ее. Когда купцы находили возможность заниматься своим делом при меньшем вмешательстве государства, они часто процветали. Но в то же самое время государственные элиты противодействовали экономическим и институциональным изменениям, когда считали, что эти изменения приведут к изменению существующего порядка, в результате чего она утратит свое политическое влияние. Поэтому институциональные изменения оставались выборочными и прежде всего отражали интересы и приоритеты государства и государственной элиты.

Различия в государственной политике и институциональном окружении между Западной Европой и Средним Востоком на протяжении Средних веков оставались ограниченными. Однако с развитием торговли через Атлантический океан торговцы в западноевропейских странах существенно увеличили свое экономическое и политическое влияние. Они смогли не только осуществлять большие институциональные изменения в своих странах, но и побуждать правительства своих стран к более действенной защите и развитию их интересов на Среднем Востоке. Таким образом, после XVI века местным купцам стало еще труднее конкурировать с европейцами. Поскольку они начали отставать от европейских купцов даже в своем собственном регионе, им стало еще труднее влиять на торговую политику своего правительства или изменять коммерческие или экономические институты в желаемом направлении. С начала XIX века экономическая политика и институциональные изменения на Среднем Востоке также начали отражать растущую мощь европейских государств и компаний.

Слабые стороны торговцев и в целом частного сектора на Среднем Востоке сохранились и в XX веке. Когда Великая депрессия привела к провалу аграрной экономической модели и ускорила дебаты об индустриализации, если не положила им начало, по всему региону звучали утверждения о том, что частный сектор не мог бы выдержать такой мобилизации ресурсов. Считалось, что полагаться на предпринимателей и закон спроса и предложения было бы расточительно и не позволило бы вызволить экономику из ловушки. В результате во главе индустриализации в Турции в 1930-е годы стала государственная элита и государственные предприятия в рамках стратегии под названием «этатизм». Эта модель была воспроизведена после Второй мировой войны в Египте, Сирии, Ираке и странах Северной Африки, и замещавшая импорт индустриализация проводилась не частными предприятиями, а государственным сектором (Richards and Waterbury 1996: 173–204).

Как недавно заметил один из ведущих политологов этого региона, одним из самых важных элементов исторического наследия Среднего Востока сегодня является огромное несоответствие между экономической и политической властью торговцев и экономической элиты в целом. Как было и в прошлом, торговцы в большей части современного Среднего Востока могут разбогатеть, но они не могут рассчитывать на приобретение политической власти или влияния (Özbudun 1996: 135–137). Такое отсутствие у экономической элиты политической власти и возможности влиять на экономические институты лучше, чем какой-либо другой отдельный фактор, чем географическое положение или обеспеченность ресурсами, чем ислам или культура, объясняет растущее экономическое расхождение между Западной Европой и Средним Востоком в эпоху позднего Средневековья и раннего Нового времени.

Асемоглу, Д. и Дж. Робинсон. (2015) Экономические истоки диктатуры и демократии. Москва: ГУ — ВШЭ.

Норт, Д. (2007). Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. Москва: Начала.

Abu-Lughod, J. L. (1989). Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350. Oxford University Press.

Acemoglu, D. and S. Johnson, (2005). «Unbundling Institutions», Journal of Political Economy 113: 949–995.

Acemoglu, D. and J. Robinson (2006). «Economic Backwardness in Political Perspective», American Political Science Review 100: 115–131.

—. (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity and Poverty. London: Profile Books.

Acemoglu, D., S. Johnson, and J. Robinson (2005). «The Rise of Europe: Atlantic Trade, Institutional Change and Economic Growth», American Economic Review 95: 546–579.

Allen, R. C. (2001). «The Great Divergence in European Wages and Prices from the Middle Ages to the First World War», Explorations in Economic History 38: 411–447.

Alvarez-Nogal, C. and L. Prados de la Escosura (2013). «The Rise and Fall of Spain (1270–1850)», Economic History Review 66: 1–37.

Ashtor, E. (1972). «Banking Instruments between the Muslim East and the Christian West», Journal of European Economic History 1: 553–573.

—. (1976). A Social and Economic History of the Near East in the Middle Ages. University of California Press.

—. (1978). Studies on the Levantine Trade in the Middle Ages. London: Variorum.

Blaydes, L. and E. Chaney (2013). «The Feudal Revolution and Europe’s Rise: Political Divergence of the Christian and Muslim Worlds before 1500 ce», American Political Science Review 107 (1): 16–34.

Boogert, M. H. van den (2005). The Capitulations and the Ottoman Legal System, Qadis, Consuls and Beratlis in the 18th Century. Leiden and Boston: Brill.

Borsch, S. J. (2005). The Black Death in Egypt and England. Austin, TX: The University of Texas Press.

Broadberry, S., B. Campbell, A. Klein, M. Overton, and B. Van Leeuwen (2010). «British Economic Growth, Some Preliminary Estimates, 1300–1850». Unpublished manuscript.

Cahen, C. (1970). «Economy, Society and Institutions», in P. M. Holt, Ann K. Lambton, and B. Lewis (eds.), Islamic Society and Civilization. Cambridge University Press, pp. 511–538.

—. (1971). «Ikta», in Encyclopedia of Islam, 2nd edn. Leiden: Brill.

Cipolla, C. M. (1963). «The Economic Policies of Governments», and «The Italian and Iberian Peninsulas», in M. M. Postan, E. E. Rich and E. Miller (eds.), The Cambridge Economic History of Europe, Vol. III. Cambridge University Press, pp. 397–429.

Çizakça, M. (1996). A Comparative Evolution of Business Partnerships: The Islamic World and Europe with Specific Reference to the Ottoman Archives. Leiden: Brill.

Crone, P. (1980). Slaves on Horses: The Evolution of the Islamic Polity. Cambridge University Press, pp. 74–81.

Cuno, K. (1992). The Pasha's Peasants. Land, Society and Economy in Lower Egypt, 1740–1858. Cambridge University Press.

Darling, L. T. (1996). Revenue-Raising and Legitimacy: Tax Collection and Finance Administration in the Ottoman Empire, 1560–1660. Leiden: Brill.

Gedikli, F. (1998). Osmanli δirket KUltUrU, XVI–XVII. Yuzyillarda Mudarebe Uygulamasi. Istanbul: Iz Yayincilik.

Genç, M. (1987). «A Study of the Feasibility of Using Eighteenth Century Ottoman Financial Records as an Indicator of Economic Activity», in H. Islamoglu-In-an (ed.), The Ottoman Empire and the World Economy. Cambridge University Press, pp. 345–373.

—. (1989). «Osmanli Iktisadi Dunya Goruδunun Ilkeleri», Istanbul Universitesi Ede-biyat FakUltesi Sosyoloji Dergis 3 (1): 175–185.

—. (1995). «Esham», in Islam Ansiklopedisi Ankara: Turkiye Diyanet Vakfi.

Gilbar, G. (2003). «The Muslim Big Merchants-Entrepreneurs of the Middle East, 1860–1914», Die Welt des Islams 43: 1–36.

Goldstone, J. (2002). «Efflorescences and Economic Growth in World History: Rethinking the ‘Rise of the West’ and the Industrial Revolution», Journal of World History, 13: 323–389.

Greenwood, A. (1988). «Istanbul’s Meat Provisioning: A Study of the Celepkesan System», Ph.D. dissertation, University of Chicago.

Hanna, N. (1998). Making Big Money in 1600: The Life and Times of Ismail Abu Taqiyya, Egyptian Merchant. The American University in Cairo Press.

—. (2011). Artisan Entrepreneurs in Cairo and Early-Modern Capitalism (1600–1800). Syracuse University Press.

Ibrahim, M. (1990). Merchant Capital and Islam. Austin, TX: University of Texas Press.

Inalcik, H. (1969). «Capital Accumulation in the Ottoman Empire», The Journal of Economic History 29: 97–140.

—. (1973). «Imtiyazat», in Encyclopedia of Islam, 2nd edn.

—. (1980). «Military and Fiscal Transformation in the Ottoman Empire, 1600–1700», Archivum Ottomanicum 6: 283–337.

—. (1994). «The Ottoman State: Economy and Society, 1300–1600», in H. inalcik and D. Quataert (eds.), An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914. Cambridge University Press, pp. 9–409.

Islamoglu, H. and Q. Keyder (1977). «Agenda for Ottoman History», Review, Fernand Braudel Center 1: 31–55.

Issawi, C. (1981). «The Area and Population of the Arab Empire: An Essay in Speculation», in A. L. Udovitch (ed.), The Islamic Middle East 700–1900. Princeton, NJ: Darwin Press, pp. 375–397.

Jennings, R. C. (1973). «Loans and Credit in Early 17th Century Ottoman Judicial Records», Journal of the Economic and Social History of the Orient 16: 168–216.

Karaman, K. and δ. Pamuk (2010). «Ottoman State Finances in Comparative European Perspective, 1500–1914», The Journal of Economic History 70: 593–627.

Kennedy, H. (1986). The Prophet and the Age of the Caliphates: The Islamic Near Eastfrom the Sixth to the Tenth Century. Longman, pp. 158–162.

Keyder, C. and F. Tabak, eds. (1991). Landholding and Commercial Agriculture in the Middle East. Albany, NY: State University of New York Press.

Kuran, T. (2010). The Long Divergence: How Islamic Law Held Back the Middle East. Princeton University Press.

Labib, S. Y. (1976). «Karimi», in Encyclopedia of Islam, 2nd edn.

Lamb ton, A. K. S. (1953). Landlord and Peasant in Persia: A Study of Land Tenure and Land Revenue Administration. London: Oxford University Press.

Lapidus, I. (1984). Muslim Cities in the Later Middle Ages. New York: Cambridge University Press.

Lombard, M. (1975). The Golden Age of Islam, trs. J. Spencer. Amsterdam: North Holland.

McEvedy, C. and R. Jones (1978). Atlas of World Population History. Harmondsworth: Penguin Books.

Mandaville, J. E. (1979). «Usurious Piety: The Cash Waqf Controversy in the Ottoman Empire», International Journal of Middle East Studies 10: 289–308.

Miller, E. (1963). «France and England», in M. M. Postan, E. E. Rich and E. Miller (eds.), The Cambridge Economic History of Europe, Vol. III. Cambridge University Press, pp. 282–91.

North, D. C. (1990). Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge University Press.

Ogilvie, S. (2007). «‘Whatever Is, Is Right?’. Institutions in Pre-Industrial Europe», Economic History Review 60: 649–684.

Özbudun, E. (1996). «The Continuing Ottoman Legacy and State Tradition in the Middle East», in L. Carl Brown (ed.), Imperial Legacy: The Ottoman Imprint on the Balkans and the Middle East. Columbia University Press, pp. 133–157.

Özmucur, S. and δ. Pamuk (2002). «Real Wages and Standards of Living in the Ottoman Empire, 1489–1914», The Journal of Economic History 62: 292–321.

Özvar, E. (2003). Osmanli MaliyesindeMalikdne Uygulamasi. Istanbul: Kitabevi.

Pamuk, Ş.(2004). «Institutional Change and the Longevity of the Ottoman Empire, 1500–1800», Journal of Interdisciplinary History 35: 225–247.

—. (2007). «The Black Death and the Origins of the Great Divergence inside Europe, 1300–1600», European Review of Economic History 11: 289–317.

Pamuk, Ş.and M. Shatzmiller (2014). «Plagues, Wages and Economic Change in the Islamic Middle East, 700–1500», Journal of Economic History 74.

Pryor, J. H. (1977). «Origins of the Commenda Contract», Speculum 52: 5–37.

Richards, A. and J. Waterbury (1996). A Political Economy of the Middle East, 2nd edn. Boulder, Westview Press.

Rodrik, D., A. Subramanian, and F. Trebbi (2004). «Institutions Rule: The Primacy of Institutions over Geography and Integration in Economic Development», The Journal of Economic Growth 9: 131–165.

Salzman, A. (1993). «An Ancien Regime Revisited: Privatization and Political Economy in the Eighteenth Century Ottoman Empire», Politics and Society 21: 393–423.

Shan, S. J. (1962). The Financial and Administrative Organization and Development of Ottoman Egypt, 1517–1798. Princeton University Press.

Shatzmiller, M. (2011). «Economic Performance and Economic Growth in the Early Islamic World, 700–1000», Journal of the Economic and Social History of the Orient 54: 132–184.

Tsugitaka, S. (1997). State and Rural Society in Medieval Islam: Sultans, Muqta's and Fal-lahun, Leiden: Brill.

Udovitch, A. L. (1962). «At the Origins of the Western Commenda: Islam, Israel, Byzantium», Speculum 37: 198–207.

—. (1970). Partnership and Profit in Medieval Islam. Princeton University Press.

—. (1975). «Reflections on the Institutions of Credits and Banking in the Medieval Islamic Near East», Studia Islamica 56: 5–21.

—. (1988). «Merchants and Amirs: Government and Trade in Eleventh Century Egypt», Asian and African Studies 22: 53–72.

Weber, M. (1968). Economy and Society, ed. G. Roth and C. Wittich, 3 vols. New York: Bedminster Press.

Zanden, J. L. van (1999). «Wages and the Standard of Living in Europe, 1500–1800», The European Review of Economic History 3: 175–197.

СРЕДНЕВЕКОВАЯ Европа была практически построена на руинах, оставленных распавшейся Римской империей (McCormick 2001; Wickham 2005, 2009). Но на протяжении этого долгого периода восстановления, вплоть до раннего Нового времени, Европа превращалась из экономического болота в наиболее передовой регион мира. Около 1500 года в передовых областях Европы, куда входили Испания, Англия, Нижние Земли и Италия (включавшая в основном Северную и Центральную Италию), ВВП на душу населения в три-пять раз превышал прожиточный минимум, оценивающийся примерно в 400 долларов в постоянных ценах 1990 года (см. табл. 10.1). Такой вывод выглядит парадоксальным в свете популярного, но предвзятого представления о средневековой Европе как о культурно отсталой, институционально неразвитой и экономически и технологически стагнирующей.

Средневековая Европа стартовала с позиции, в которой многие достижения развитой специализации и оживленной торговли были утеряны. Города были покинуты, дороги и мосты не ремонтировались, монетные дворы и мастерские были закрыты, а с продвижением арабской цивилизации после падения Западной Римской империи средиземноморский мир был на пороге распада вдоль религиозных границ. Но в VIII веке, после веков опустошительных эпидемий, политической раздробленности и катастрофических демографических потрясений население снова начало устойчиво расти. Европе удалось не только восстановить и заново населить свои города, а также заново наладить дальние сообщения, но ей, кроме того, удалось достичь уровней технологического, экономического, культурного и институционального развития, никогда ранее не встречавшихся в мировой истории. Это восстановление было связано с региональной специализацией, которую стимулировали торговля и «смитовские» силы возраставшего разделения труда, создававшие рынки для товаров, услуг и факторов производства. Увеличение населения также делало возможным более высокий уровень совокупного спроса, являвшегося необходимым условием для расходов на более производительные инвестиции, характеризовавшиеся «высокими постоянными издержками и низкими переменными издержками», таких как дороги, мосты, корабли, водяные и ветряные мельницы.

Развитие торговли и рынков в послеримской средневековой Европе не прошло незамеченным. Это развитие, обычно под названием «торговая революция», не без оснований находилось в центре исследований (Britnell 1993; Favier 1987; Lopez 1971). Вместе с историей развития технологии (White 1962) эти исследования развивали динамическую интерпретацию средневековой экономики. Этот взгляд оспаривал преобладавшие пессимистические взгляды, опиравшиеся в основном на ограничения мальтузианских условий. Такие ученые, как М. Постан и Э. Ле Руа Ладюри, обратили внимание на последствия роста населения в странах с ограниченным количеством земли, которая в итоге становится непреодолимым ограничением. В такой интерпретации средневековая экономика в долгосрочной перспективе не может избежать стагнации из-за предполагаемой технологической инерции. Постулат о недостаточной реакции технологического прогресса на ограничения ресурсов является краеугольным камнем мальтузианской интерпретации доиндустриальной экономики, где периоды относительного процветания в лучшем случае рассматриваются как временные явления. Положительный технологический шок увеличил бы доход на душу населения только в краткосрочной перспективе и в конечном итоге привел бы к постоянному увеличению численности населения с доходом на уровне прожиточного минимума в долгосрочной перспективе. Постулат о недостаточности технологического прогресса, однако, оспаривается идеей о разделении труда, которое не только увеличивает производительность труда, но также ведет к «обучению на опыте», за счет которого продолжает расти производительность.

Привлекательность мальтузианской интерпретации доиндустриальной экономической истории кроется в ее простоте: доход и численность населения имеют эндогенный характер, а детерминистский результат заключается в доходе на душу населения, остающемся на уровне прожиточного минимума (см. недавнюю формулировку мальтузианского подхода у Кларка [Clark 2008, Кларк 2012]). Однако стандартная интерпретация мальтузианской модели есть не что иное, как особый случай более широкой модели. Как только постоянный технологический прогресс переходит в устойчивое состояние, доход может оставаться на уровне выше прожиточного минимума, что на самом деле и происходило во многих местах средневековой Европы. Результат будет зависеть от соотношения сил между уменьшением отдачи и степенью технологического прогресса (Persson 1988). В определенном смысле интерпретация эпохи Средневековья может быть представлена как противоборство между динамическими «смитовскими» и стагнирующими «мальтузианскими» силами (Persson 2010: 60–73). Их комбинация допускает различия в уровнях дохода в средневековой Европе, которые в значительной мере не вписывалась в рамки экономики прожиточного минимума.

Основной вопрос состоит не в том, существовали ли рынки, а в том, насколько глубоко рынки пронизывали повседневную жизнь. Последние исследования подкрепляют мнение о том, что рынки, хотя часто и несовершенные, были или становились более всеобъемлющими, чем представлялось ранее. Рынки для нестандартизованных товаров оставались узкими, а товары были менее стандартизованы, чем сегодня, поэтому трудно оценить, насколько предполагаемые колебания, скажем, цен на землю относительно равновесной цены, были связаны со спецификой конкретного переговорного контекста или с семейными или родственными ограничениями, или же с принуждением со стороны землевладельческих элит. Большой разброс цен в то или иное время не может скрыть, что движение цен во времени и пространстве достаточно быстро отражало спрос и условия предложения. Постоянно углублявшееся разделение труда и региональная специализация построены на оживленной торговле и ее чувствительности к изменениям в относительных ценах. В дальнейшем будет показано, что земля, кредит и товарные рынки определенно не были ограничены Центральной Европой, но существовали и в таких периферийных ее частях, как Скандинавия (Franzen 2006: 44–58, 102–25). Права собственности были обычно хорошо определены, а процедуры обмена достаточно стандартизированы. Местные суды были давно готовы решать споры по поводу кредитов и долгов. Ценность денег была известна на самой периферии Европы, о чем рассказывают исландские саги: воин Халльдор смог легко обнаружить, что король Харальд Суровый пытался заплатить ему после кампании порченой монетой, и отказался участвовать в новой кампании. Вот тебе и «за короля и отечество»!

Нельзя отрицать, что в конце I тысячелетия становилось все больше несвободы. Рынки действовали в контексте, где присутствовало принуждение, в частности, в отношении труда. Хотя колебания цен создавали проблемы прежде всего для бедных, принуждение было еще хуже. Как отмечено Кристофером Дайером, «все наши свидетельства о мнении крестьян предполагают, что они не испытывали благодарности за то, что были ограждены от рыночных сил» (Dyer 2005a: 427).

Однако, как мы увидим, несвобода в форме рабства и крепостной зависимости не была ни настолько распространена, ни настолько постоянна, как принято думать. Полноценное рабство имело ограниченное распространение и практически исчезло почти во всей Европе в начале II тысячелетия, хотя рабы продолжали продаваться с запада на восток Средиземноморья. Поскольку значительная часть населения находилась в крепостной зависимости, были затронуты не только рынки труда, но также и рынки земли, так как крепостные встречали препятствия при покупке земли и заключении договоров аренды. На условия договоров с землевладельцами влияла сила принуждения со стороны господ. Несмотря на эти ограничения, товарный рынок и рынок производственных факторов восстановились и оживились, особенно в местах, близких к городским и торговым центрам. Товарные рынки восстановились первыми, но за ними скоро последовали ожившие рынки земли и, разумеется, рынки труда. Хотя неформальный кредит существовал бок о бок с развитием земельного и товарного рынков, решительные инновации в сфере банков и финансов наступили в последние века эпохи Средневековья.

Экономические системы в различной степени опираются на приказ. Это верно и для капиталистической системы: рабочие свободно соглашаются работать определенный период времени в фирме, но работа построена на командах. В средневековой экономике элемент приказа и принуждения охватывал то, что в капиталистической экономике относится к сфере договоров между независимыми покупателями и продавцами товаров, факторов производства и (трудовых) услуг. Средневековая экономика демонстрирует сначала подъем, а потом уменьшение несвободы, которая прежде всего является отказом в праве свободного заключения договоров на рынке. Однако в конечном итоге несвобода дала дорогу системе, признающей индивидуальные права на заключение договоров на всех рынках.

Евсей Домар, более всего известный как создатель модели экономического роста, предложил убедительную, хотя, как он сам признавал, неполную теорию крепостного права и рабства[23]. Домар концентрируется на проблеме взимания ренты землевладельческой элитой в том случае, когда крестьяне получают предельный продукт. В экономике с изобилием земли предельный продукт был примерно равен среднему продукту, то есть землевладельцы не могли извлечь земельную ренту из свободного крестьянина, которой получал предельный продукт. В основе этой ситуации лежат крестьянские свободы: свобода выбора работодателя и свобода географической мобильности. Net leybeigen, dann sye haben freien zug, как гласит изречение того времени. Если ты не крепостной, то у тебя есть право уйти, чтобы найти новый и лучший договор. Как следствие, земельная рента будет стремиться к нулю, пока нет отказа в свободе работникам. Чтобы закрепить земельную ренту в экономике с изобилием земли, землевладельцам нужно ограничивать возможности для переговоров, даваемые правом freien zug. Крепостное право было в своей основе способом для землевладельца отрицать или ограничить мобильность труда, чтобы устанавливать доход «прожиточного минимума» ниже уровня предельного продукта, тогда как рыночные силы помогали бы крестьянам договариваться о лучших экономических условиях.

Рента, взимаемая с несвободных крестьянских хозяйств, варьировалась в зависимости от времени и места. В обмен на право пользования участком пахотной земли и за доступ к общей земле крестьянин платил натуральную или денежную ренту и/или выполнял работу в барском владении. Кроме того, существовал ряд обязательств и платежей, связанных с браком, merchet, с передачей имущества между поколениями, heriot, и вступительными платежами. Между землевладельцами и закрепощенными крестьянами происходил постоянный конфликт, в процессе которого последние сопротивлялись новым или старым обязательствам, наложенным на них. Эффективность наведения порядка на территории определялась числом беглых крестьян, которые могли пойти на риск и добраться до свободной пограничной земли. Упадок крепостного права, с точки зрения Домара, происходит тогда, когда нехватку труда заменяет нехватка земли после веков непрерывного роста населения. Когда труд искал землю и предельный объем производства на свободных пограничных землях заметно упал, можно было ожидать роста земельной ренты. Теперь землевладельцы могли рассчитывать на рыночные силы для извлечения ренты из труда, а не использовать силу приказа и накладывать ограничения на права личности. Несмотря на элегантность и простоту, теория Домара не может охватить всей сложности европейского опыта.

Для того чтобы сделать доход крестьянина ниже предельного продукта труда, землевладельцы должны были договориться не переманивать людей друг у друга в поиске рабочей силы для обработки своей свободной земли. Фактически землевладельцы должны были образовать картель потребителей (монопсонистический картель), устанавливающий ренту, которую должны были платить крестьяне. В случае возникновения недостатка трудовых ресурсов у всех членов картеля образовывалась неиспользованная земля, и вследствие этого у каждого землевладельца появилось бы искушение заработать намного больше, предложив домохозяйствам слегка меньшую ренту и таким образом заполнив незанятую землю. Когда все землевладельцы следовали этой стратегии, земельная рента уменьшалась. Существуют огромные координационные издержки и высокий риск неудачи в координации и контроле запрета найма беглецов и остановки передвижения крестьян на землю, на которую аристократия пока еще не распространила свои права собственности. Разумно утверждать, что чем больше незанятой земли, тем сложнее соблюдать необходимую дисциплину внутри картеля. Хорошо известно, что картели по своей природе нестабильны. Однако когда труд становится уже не столь редким, стабильность картеля может повыситься. Политика короны, центральной власти, была решительно необходима для поддержания согласия между землевладельцами в том, что они не будут конкурировать между собой за рабочую силу из других владений, что мы можем назвать правилом «не нанимать беглых крестьян». Соблюдение этого правила было сложно отслеживать без помощи государства, за исключением густонаселенных местностей. Если бы землевладельцы могли переложить на государство административные и надзорные издержки, связанные с беглыми крестьянами, то стабильность крепостного права стала бы более вероятной. Однако до содействия государства было далеко. Государство могло провозгласить права собственности на пограничные земли и поднять таким образом доходы, облагая налогами жителей таких земель. На землях, которые не были пограничными, государство часто конкурировало с землевладельцами за ренту. С этой точки зрения государство имело мало заинтересованности в поддержании крепостного права или в содействии его установлению.

Местные землевладельцы могли заявить свою юрисдикцию над своими территориями, но они нуждались в государстве и/или в содействии других землевладельцев, чтобы преследовать беглых крестьян за пределами своей территории. Практика различалась, но землевладельцам не всегда удавалось доказать, что имелась персональная связь между землевладельцем и крепостным. Если таковой не было, землевладелец имел мало шансов на возвращение беглого крестьянина. Важность этой проблемы возросла с ростом городов. Stadtluft machtfrei, как тогда говорилось. Угрозы здоровью в городах были, вероятно, большей проблемой для беглого крестьянина, чем риск быть возвращенным во владение[24]. Хотя возможно, что землевладельцы соблюдали соглашение и не конкурировали друг с другом в поиске рабочей силы, хотя бы в пределах ограниченной географической зоны, было намного труднее расширить такое соглашение на нанимателей в городах, особенно когда города становились все более независимыми от аристократической юрисдикции. Высокий уровень урбанизации может, следовательно, рассматриваться как несовместимый с крепостным правом.

Факты свидетельствуют, что несвобода вновь возникла в Западной Европе со значительной задержкой после гибели Римской империи (Bonnassie 1990: 154–164; Wickham 2005: 570–579). Важнейшим новым элементом в средневековой несвободе стала передача крепостных во власть частного правосудия их господ, произошедшая в IX и X веках, и примерно на век раньше почти по всей Франции. Упадок Рима, по всей видимости, связывается с ослаблением и центральной, и местной власти и увеличением прав крестьян над их собственным трудом и землей. В областях, не затронутых римской цивилизацией, крестьянство имело традиции независимости и самостоятельного владения, а аристократия была слабой. Многие части Европы по-прежнему не были христианизированы, и, следовательно, церковь отсутствовала в качестве землевладельца. Через века после падения Рима ослабевшая аристократия не была достаточно сильна, чтобы установить ограничения на мобильность рабочей силы или чтобы установить дисциплину картеля потребителей, от чего больше всего выигрывало крестьянство.

В то время как элементы принуждения в крепостном праве в завершающие века I тысячелетия становились сильнее, по-прежнему сохранялись неосвоенные земли, и часто аристократы были вынуждены поддаваться давлению рынка и предлагать более щедрые условия договоров для привлечения или удержания рабочей силы. Географически изолированные территории, такие как Каталония или Нижние Земли, хорошо иллюстрируют эту ситуацию. Восстановление аристократии, хотя и с разными временными рамками в континентальной Западной Европе, очевидно, было основным направлением развития (Feller 2007: 169). Сопротивление крестьян, отмеченное в документах во многих частях Италии, могло несколько замедлить процесс, и сила принуждения со стороны господ даже внутри небольших территорий значительно колебалась, хотя со временем эти различия постепенно стирались (Figueras 2005: 480–481). В целом в бедных трудовыми ресурсами пограничных районах заселенные территории были организованы на основе взаимного согласия крестьян, что ясно демонстрирует средневековая история Испании во времена Реконкисты (MacCay 1977).

Концентрация землевладения в руках светской и церковной элиты если не предшествовала крепостному праву, то определенно была связана с ним. На самом деле наложение аристократией обременений и повинностей часто было следствием военных захватов, таких как каролингская оккупация и подчинение Восточной Германии (Саксонии) в конце VIII века, встретившие в середине IX века яростное сопротивление местного крестьянства. Процесс захвата земли аристократией набрал обороты в VIII веке, и главными его жертвами были свободные крестьяне, что приводило к периодическим, в основном неудачным, крестьянским восстаниям. В других частях Европы местные землевладельцы использовали каждый признак слабости государства, чтобы потребовать право на сбор налогов и платежей, ранее собиравшихся государством.

XI и XII века свидетельствуют о попытках увеличения платежей, взимаемых с крестьян. Хотя свободное крестьянство не было уничтожено полностью, его влияние уменьшилось. Однако имевшаяся у землевладельческих элит сила принуждения никогда не была абсолютной. Традиционные права крестьянства замедляли натиск землевладельцев, но последние обладали преимуществом, поскольку вершили суд и вели записи. Однако возможности судопроизводства у местной аристократии увеличивались, что влекло за собой негативные последствия для крестьянства. Mals usos, или дурные обычаи, то есть произвольные взыскания, накладывались как на арендаторов, так и на свободных собственников. Но в каждом конкретном месте обычно можно было увидеть широкое разнообразие договорных форм, от тяжело обремененных крепостных до свободных арендаторов с более легкими обязательствами и свободных собственников. Единственной группой работников, улучшившей свое социальное положение, были рабы, которые были повышены до юридического статуса крепостных. Неверное представление о пределах европейской несвободы частично является следствием ограниченности существующих письменных источников. Во владениях, особенно церковных, велись записи, и они уцелели; свободные же собственники-крестьяне записей не вели.

Точное распределение трудовых ресурсов неизвестно, но в основном крепостные были, по словам Кристофера Дайера, «существенным меньшинством». Хотя это обобщение было озвучено в связи с Англией, оно, возможно, в целом верно для средневековой Западной Европы, за исключением Скандинавии с его многочисленным независимым крестьянством.

Крестьянские домохозяйства оставались важнейшим местом сельскохозяйственного производства, даже когда значение консолидированного владения, вотчины, стало возрастать с установлением крепостного права. Вотчинам принадлежали земли, обрабатываемые крепостными, которые были обязаны исполнять трудовые повинности в вотчине своего господина. Пределы и природа трудовых повинностей варьировалась, но обычно выражалась в днях в неделю, колеблясь от одного до трех, или в эквивалентном количестве недель в году. Крепостные также возделывали свой участок земли, выращивая продукты для собственного потребления и торговли на рынке. Эта форма управления производством была, однако, менее распространенной и менее постоянной, чем обычно считается. Вотчинные организационные формы, которые европейские ученые часто называют двухчастными[25], никогда не задействовали большинство сельскохозяйственных производителей, даже в тех зонах, где были наиболее широко распространены. Кроме того, крепостное право не обязательно было связано с трудовой повинностью во владении, управляемом светским или церковным господином. Было весьма распространено разделение всего владения или большей его части на управлявшиеся крестьянами наделы, с которых эти крестьяне платили ренту землевладельцу.

Почему движение по направлению к вотчинной организации получило ускорение в IX веке, не вполне ясно, и это явление не относилось ко всей Европе. Ядро вотчинной организации находилось в зоне между реками Луара и Рейн, то есть в бывшей империи Каролингов. Позднее оно распространилось на восток, но практически отсутствовало или было слабым в Южной Франции, Скандинавии и Восточной Европе. В Италии вотчины были менее консолидированными, а права синьоров в важнейших районах, таких как Тоскана, — более слабыми (Wickham 1996). Непосредственная связь между управлением производством на античных плантациях, где трудились рабы, и управлением производством в вотчине отсутствует. Фактически вотчинное производство не возникало до конца VIII века во Франции, возможно, оно возникло на век раньше в некоторых районах Нижних Земель, где, в отличие от Италии, не было истории производства на античных плантациях. Английские вотчины могут быть прослежены до времен, предшествующих нормандскому завоеванию, что опровергает утверждение, что вотчины были привезены нормандцами. В действительности на родине нормандцев, во французской Нормандии, едва ли есть какие-нибудь следы вотчин. Более того, если вотчинное производство давало существенную часть общего объема продукции в сельском хозяйстве, оно никогда не было преобладающим источником сельскохозяйственного производства. В Англии в конце XIII века примерно четверть пахотной земли находилась под непосредственным вотчинным управлением, такая же доля была свободной землей, а свободные и несвободные арендаторы возделывали остальное (Campbell 2000: 55–58).

Одна из интерпретаций подъема вотчинного производства заключается в том, что к концу I тысячелетия товарные рынки начали развиваться, и вотчинная организация позволила увеличить производство излишков на продажу. Этот аргумент также предлагается в качестве объяснения восточноевропейского крепостного права в раннее Новое время (Kula 1976). Однако есть смысл задуматься об эффективности вотчинного производства. У крепостных отсутствовала мотивация, и естественное стремление увильнуть от работы делало необходимым затратный надзор за усердием работников. Более вероятное объяснение рассматривает вотчинную организацию как способ обеспечить ренту в форме трудовой повинности в то время, когда крестьянские домохозяйства было трудно дисциплинировать. Следует помнить, что подчинение независимого крестьянства не обходилось без открытого сопротивления. Расширение вотчинного сектора существенно различалось в разных регионах. В Нижних Землях, в зоне, входящей в современные Северную Францию, Бельгию и Нидерланды, вотчинная организация возникала в густонаселенных регионах, подходящих для зернового производства, но практически отсутствовала в зонах осушенных территорий, таких, как Голландия и прибрежные части Фландрии, которые были заселены намного менее плотно.

В этом отношении северная часть Нижних Земель напоминала Северную Германию, которая была колонизирована, как минимум частично, людьми из Нижних Земель (van Bavel 2010). Вероятно, что картельное соглашение было легче контролировать в плотно населенных зонах, где местные землевладельцы действительно могли наблюдать друг за другом и возвращать беглых крестьян.

Несвобода не обязательно была связана с расширением вотчинной организации производства. Арендаторы могли быть лишены права передвижения, но не нести трудовые повинности. Ренты и другие сборы оплачивались деньгами или в натуральной форме. В Каталонии, например, вотчины практически отсутствовали, а крепостное право — нет. Каталонский случай служит иллюстрацией сложной динамики местной аристократии, стремившейся расширить свою силу принуждения в отношении крестьян, которая иногда ограничивалась центральной властью, и возможностей крестьян по освоению пограничных земель, на которые аристократия не имела прав собственности (Freedman 1991). Стратегия аристократии колебалась между попытками установить более жесткий контроль над крестьянами и уступками в районах, граничивших с пригодными для культивации землями. Крепостное право появилось в Каталонии намного позже, чем в остальной континентальной Европе, не ранее XI века.

Швеция и Норвегия находились в исключительном положении, которое характеризовалось недостатком рабочей силы по отношению к пригодной для освоения земле. Их крестьянство не поддалось власти аристократии, как произошло южнее, в остальной Европе. Корона была крупным землевладельцем до Реформации, особенно в зонах недавних поселений, например в Cеверной Швеции, и не была заинтересована ограничивать мобильность потенциальных поселенцев. Крепостное право никогда не было введено, хотя попытки привязать арендаторов к владению предпринимались и в Швеции, и в Дании, когда во второй половине XIV и середине XV веков обострилась нехватка рабочей силы (Buchert Netterstpm 2005; Myrdal 2012). Рабство в Швеции исчезло позже, чем на континенте, но бывшие рабы стали не крепостными, а мелкими фермерами. В Швеции свободные крестьяне-землевладельцы оставались единственной и самой важной профессиональной группой, а после «черной смерти» вотчинное производство, как и в Дании, уменьшилось, и барские земли, которые никогда широко не распространились, все активнее сдавались в аренду крестьянским домохозяйствам (Henriksen 1995; Myrdal 1999, 2012). Крестьяне на земле, принадлежавшей короне, платили налоги государству, а арендаторы на земле, принадлежавшей аристократии, были свободны от налогов, но платили ренту. На практике разница между налогами и рентой становилась размытой. В Дании и в датских частях Южной Швеции ситуация отличалась. Вотчинное производство было более заметно, но крепостное право не было полностью введено до конца эпохи Средневековья, за исключением Ютландии. Позднее появление крепостного права в Дании, а также его отсутствие в Ютландии, сильно пострадавшей от чумы, видимо, следует ассоциировать с неспособностью землевладельцев установить картельное соглашение, а также с сопротивлением крестьян. Соперничество между господами за малочисленную рабочую силу было слишком жестким, что, несмотря на помощь короны, сделало безуспешными их попытки ввести крепостное право в конце XIV века.

Временные и территориальные рамки, а также характер крепостного права в средневековой Европе существенно изменялись. Хотя Домар был прав, указывая на проблему взимания ренты в экономике с изобильной землей как на движущую силу крепостного права, мы могли видеть, что возможности землевладельцев, светских и церковных, по введению и поддержанию элементов несвободы зависели от многочисленных условий. Землевладельцы должны были суметь распространить собственность на землю на области пограничных поселений, что было непросто, если государство рассматривало такие области как потенциальный источник дохода или пока эти зоны были слишком обширны для осуществления эффективного управления. Это объясняет, почему уменьшение численности населения после падения Римской империи ассоциировалось с усилением крестьянства. Более того, землевладельцы должны были преодолевать естественную нестабильность картеля, что было сложно, когда значительная часть земли у землевладельцев пустовала. Но даже когда аристократия была способна сопротивляться искушению переманить трудовые ресурсы из других владений, бремя ренты отражало в определенной степени альтернативный доход беглых крепостных. В зонах с землей около границ, которая могла быть освоена крестьянскими домохозяйствами, землевладельцы, если принуждение было неудачным, как часто случалось, предлагали более легкие условия, чтобы удержать рабочую силу.

Представляется, что условиями для возникновения крепостного права были недостаток рабочей силы, малочисленное и приходящее в упадок независимое крестьянство, высокая концентрация земли в руках светской и церковной элит, низкий уровень урбанизации, прочная сеть светских и церковных землевладельцев и, наконец, государство, которое сотрудничало с аристократией.

Упадок крепостного права в Западной Европе перед и особенно после «черной смерти» ассоциируется с упадком вотчинного производства. Вотчинный порядок в Нижних Землях не перенес трудностей, вызванных растущими возможностями для крестьян убежать и мигрировать в города, в другие страны, в зоны освоения земель, включая Северо-Западную Германию. Независимость от судебной власти землевладельца, дарованная городам, также помогла быстрой трансформации. Упадок вотчинной организации сопровождался прекращением или ослаблением трудовых повинностей. Этот упадок рано начался в Нижних Землях, в которых имелось большое количество недавно освоенных и подлежащих освоению территорий. Уже к XII веку этот процесс закончился во многих регионах, и перед «черной смертью» освобождение крепостных уже более или менее завершилось, тогда как в других частях Европы оно только начиналось (van Bavel 2010: 86–93). Зафиксированная документами волна освобождения крепостных во Франции началась в середине XIII века, и похожие тенденции заметны повсюду на континенте. Однако этот переход был ни в коем случае не скоординированным и быстрым, а медленным и постепенным (Feller 2007: 169–70).

Старые традиции, однако, не всегда умирали молча. Например, в Каталонии довольно позднее освобождение в XV веке, борьба против mals usos, произвольных и сомнительных платежей, сопровождалась яростным социальным конфликтом. К середине XIV века процесс освобождения во Франции если и не был завершен, то шел полным ходом, но находился на самой ранней стадии в Англии. В Северной и Центральной Италии раскрепощение получило толчок в XII и XIII веках, когда крестьянские сообщества сформировались в качестве противовеса местным землевладельцам, часто с поддержкой городских элит. Некоторые из этих сообществ были свободны от (подавляющего) влияния землевладельцев. Статус borgofranco (свободной деревни) мог быть установлен или при уходе от подчинения, или при образовании новой деревни при продолжении роста населения. Личная свобода достигалась по договорному соглашению: свобода могла быть куплена за определенную цену, но часто случалась просто в результате постепенного ослабления власти господ (Nobili 2006: 32–34; Panero 2006: 399–401). В Германии произошло ослабление крепостного права, когда крепостным предоставлялась большая свобода, но эта практика прекратилась, когда после «черной смерти» вновь возник недостаток рабочей силы (Scott 2005).

Прежде всего, крепостные крестьяне были избавлены от произвольных платежей и регулярных выплат при получении наследства. Исчезали также и типичные для крепостного статуса унизительные вторжения в частную жизнь в ситуациях любви и брака. Крепостному могла быть дарована свобода в качестве богоугодного решения набожного землевладельца, но чаще это было коммерческой сделкой. Деревни или отдельные домохозяйства покупали свою свободу, а городские финансисты предоставляли займы крестьянам для совершения таких операций. В условиях продолжения роста численности населения крестьяне также получали свободу, занимая культивируемую землю, часто по заключенным с землевладельцем издольным договорам. Однако крестьяне, занимавшие или арендовавшие участки на вновь освоенных землях, обычно не принуждались к исполнению трудовых повинностей. Даже если раскрепощение часто происходило по взаимному согласию, ему, возможно, активно способствовало осознание имевшегося риска социального конфликта или неисполнения трудовых повинностей. Рыночные силы после столетий роста населения также работали в пользу землевладельцев.

Постепенный упадок крепостничества перед «черной смертью» легко объясняется в рамках теории Домара. Как мы уже заметили, крепостные стремились заплатить за право стать свободными арендаторами. Но тот факт, что этот упадок продолжился, несмотря на недостаток рабочей силы после эпидемии «черной смерти» в Западной Европе, является, скорее, загадкой в контексте теории Домара. Когда в первые века II тысячелетия продолжился рост населения, рыночные силы позволили землевладельцам договориться о выгодной ренте без применения командного элемента вотчинной организации, и трудовые повинности все больше превращались в денежную ренту. Наконец, крепостное право пришло в упадок и земельная рента стала определяться рыночными силами, а не приказом и принуждением. К XIV веку землевладельцы не должны были искать рабочую силу, так как работники сами искали свободные участки для аренды и были готовы платить рыночные цены. Упадок крепостного права не был обдуманной политической реформой, какой были реформы в России и Пруссии, соответственно в конце и в начале XIX века, или в конце XVIII века в Дании, а медленным разрушением обычаев, ставших устаревшими и ненужными. Когда землевладельцы смогли получать ренту с арендаторов без обременительного и часто неэффективного принудительного труда на господской земле, производство в вотчинах снизилось. Кроме того, происходившая дифференциация крестьянства, обсуждаемая в следующем параграфе, создала класс безземельных работников и владельцев малых участков, которые могли наниматься для оплачиваемого труда в вотчинах. Впрочем, после «черной смерти» в течение XV века освобождение от крепостной зависимости стало, скорее, беспорядочным отказом от привилегий и произвольных поборов, которые было невозможно защитить при крестьянстве, имеющем возможности уйти на свободные земли или в города. Нельзя сказать, что землевладельцы не пытались сохранить власть над крестьянством; но им это не удалось и они встретили сопротивление, порой жестокое. Однако результат различался по всей Европе. Во многих частях Германии сопротивление и крестьянские восстания в начале XVI века принесли только временное облегчение (Rossener 2005), но в Англии и почти во всей Западной Европе крепостничество в то время было практически устранено. Попытки ввести крепостное право в Скандинавии после второй волны «черной смерти» частично провалились из-за соперничества землевладельцев за трудовые ресурсы.

Постепенное разрушение обычаев, связанных с крепостным правом, ускорилось с изменением характера передачи арендуемой собственности по наследству. Крестьяне обладали условным правом на передачу арендованной собственности, обеспеченным обязательством принимающего собственность заплатить вступительную плату и прочие сборы, связанные с арендой, как рассматривается в следующем разделе. Перед «черной смертью» большинство случаев такой передачи собственности происходило внутри семьи или включало ближайших родственников. Однако после «черной смерти» отсутствие наследника, желающего принять арендованную собственность, стало совершенно обычным. Землевладельцы со свободной землей были не способны действовать сообща из-за знакомой нестабильности картеля покупателей и, таким образом, были вынуждены предлагать соглашения потенциальным арендаторам. Врожденная природа арендаторства также изменилась с исчезновением крепостного права. Земельная аренда превратилась в рыночный договор с определенным сроком действия.

Превращение натуральных сборов в денежную ренту уже происходило в эпоху Средневековья, отражая возраставшую монетизацию экономики. Уже в IX веке экономические операции прочно опирались на использование денег в качестве средства платежа и расчетов. Даже если собственно платежи могли производиться и в деньгах, и в товарах, счета обычно велись в распространенной валюте (Feller 1998: 376–378). Ранее наука (Duby 1962: 462–500) рассматривала это как непрерывный процесс, но более современные ученые, хотя и не отрицают общего направления процесса, указывают на периоды регресса. Более глубокие изменения в организации сельскохозяйственного производства и ликвидация вотчинного производства стимулировали переход от трудовых повинностей к денежным платежам. Видимо, переход произошел в первую очередь в наиболее коммерциализированных и монетизированных областях. Когда землевладельцы были вынуждены превратить свои усадьбы в участки, сдаваемые в аренду крестьянам, необходимость в трудовых повинностях снизилась. Для арендаторов наступали периоды неожиданного дохода, если рента была зафиксирована в номинальном выражении на длительный период и случалась инфляция. Мы также наблюдаем попытки землевладельцев, обычно непродолжительные, пойти против течения и вновь ввести трудовые повинности в качестве меры по сохранению стабильной ренты в реальном выражении. Другим способом было стремление к более краткосрочным договорам аренды, чтобы рента могла пересматриваться чаще[26].

Можем ли мы привести этот запутанный набор исторических сведений к единому знаменателю?

1. Крепостное право было сконцентрировано в нескольких веках до и после 1000 года, но никогда не охватывало больше, чем существенное меньшинство крестьянского населения.

2. Крепостное право предполагает критическую массу концентрации земли в руках светской и церковной элит, что происходило при негласном или активном содействии государства, которое помогало преодолеть конкуренцию за рабочую силу между землевладельцами.

3. Наличие обширных свободных земель до, скажем, 700 года в континентальной Западной Европе и в Скандинавии и Восточной Европе до 1500 года делало создание картеля покупателей трудным или нестабильным.

4. Спонтанное разрушение крепостного права почти по всей Западной Европе за век до «черной смерти» происходило по общему согласию и подталкивалось рыночными силами. Можно сказать, что в определенном смысле принуждение более не было необходимо землевладельцам для взимания ренты.

5. После «черной смерти» картель покупателей не мог быть восстановлен из-за сильной конкуренции между землевладельцами, отказа от поддержки или сопротивления центральных властей и подъема городов, находившихся вне юрисдикции аристократии и ставших тихой гаванью для беглых крепостных и арендаторов.

Документы о продаже земли появляются в первых сохранившихся письменных источниках эпохи Средневековья. В Италии, возможно, прослеживается непрерывная, хотя временами и слабая, связь до периода Римской империи (van Bavel 2008). В Каталонии, которая является одним из первых районов Европы конца I тысячелетия по объему сохранившихся исторических документов, около 70 % письменных источников относятся к операциям с землей. Существовало два основных типа таких операций, которые необходимо различать. Первый — это продажа земли в том случае, когда сделка касалась прав собственности. Второй — столь же распространенные рыночные сделки по продаже аренды земли. Во втором случае полное владение землей оставалось в руках землевладельца, светского или церковного, но право жить на земле могло быть передано от одного домохозяйства другому за определенную цену. Землевладельцы и городские элиты увеличивали свою долю земли, покупая ее у свободных крестьян, а церковные власти не только покупали землю, но и получали в виде пожертвований. Рынок и для аренды, и для свободной земли, следовательно, становился все более значимым, особенно после упадка вотчин, или поместного сельского хозяйства. На рынке в результате освоения постоянно прибавлялась новая земля — или в виде издольных договоров на аренду или в виде свободно продаваемых участков.

Когда арендованные участки использовались на основании долгосрочного договора, скажем, на 99 лет, часто передача земли происходила post mortem (после смерти) от поколения к поколению, от отца или матери к сыну или дочери, и была только косвенно связана с рыночными силами. Вступающий во владение держатель земли должен был заплатить вступительную плату, хотя право наследования арендованного участка обычно не оспаривалось. В самом деле, поддерживать активное состояние арендованной земли было в интересах землевладельца, и реальная рента, взимаемая с нанимателя, изменялась в соответствии с силой традиционных ограничений, связанных с рыночными силами и властью господина. Переход земли от поколения к поколению служил важным источником дохода для аристократии. Помимо вступительной платы, с нанимателя взималась плата при вступлении в наследство, гериот, и плата в случае выдачи дочери замуж, меркет. Также имелось некоторое различие в относительной величине вступительной платы по отношению к годовой арендной плате, первая была намного больше. В периоды возрастания влияния аристократии или усугубления недостатка земли землевладельцы пытались увеличить платежи. Не все арендованные участки переходили родственникам в случае смерти арендатора. Отдаваемые в аренду земли, особенно после «черной смерти», часто оставались незанятыми, и когда землевладельцы оказывались не в состоянии применить власть к родственникам, условия договоров аренды приходилось смягчать.

Случаи перехода арендованной земли inter vivos (при жизни) приводят нас на рынок аренды, хотя некоторая их часть, впрочем, не доминирующая, происходила между близкими родственниками. Землевладельцы имели двойственное отношение к продажам аренды, в которых крестьянин продавал арендованный участок покупателю. Землевладельцы справедливо опасались, что весь порядок, на котором была построена их власть, от такой практики может быть разрушен. Поэтому они с самого начала активно участвовали в таких операциях. Во всей Европе наблюдалось большое разнообразие способов, которыми землевладельцы приспосабливались к давлению активного земельного рынка, хотя время активизации земельного рынка различалось по регионам. Существовали ограничения по поводу того, кому могла таким образом продаваться земля. Как правило, покупатель должен был быть в том же статусе крестьянина, что и продавец, и должен был внести входную плату и принять трудовые повинности или сборы, относящиеся к аренде. Для землевладельцев было зарезервировано преимущественное право, с задержкой примерно в месяц перед тем, как продажа станет действительной; более того, землевладелец мог перекупить аренду по максимальной цене, предложенной покупателями. Однако надзор за такими сделками со временем смягчался, и особенно в сильно коммерциализированных областях, таких как Восточная Англия, Парижский бассейн или окрестности Барселоны (Figueras 2005: 488–489). Ясно, что цены на землю отражали качество земли и/или потенциал ее улучшения, а также ее близость к городским рынкам (Brunel 2005: 102–106; Despor-tes 1979: 402–412).

Когда земля переходила от одного арендатора к другому окончательно, это открывало возможность бывшему нанимателю освободиться от статуса крепостного. Рост рынка аренды земли предполагает, что права крестьян расширились по сравнению с жестким подневольным положением (Schofield 2005a: 241, 250). Но этим дело не ограничивалось. Крепостные также активно действовали на рынке свободной земли. Как заметил Шофилд:

Землевладелец стремится распространить свою юрисдикцию на свободную землю, получаемую крестьянами, чтобы остановить эрозию своей власти. Но в случае, когда свободный человек арендует несвободную землю, это имело двойственный результат. К концу XIII века большинство предприимчивых крепостных приобрели свободную землю внутри и вне вотчины (Schofield 2005b: 282–283).

В некоторых регионах арендованные участки покупались и затем сдавались в субаренду, хотя с самого начала присутствовало сопротивление со стороны землевладельцев, которые опасались, что в результате этого процесса рента ускользнет от них. Обычно предприниматели городского или сельского происхождения видели возможность интенсифицировать использование земли около растущих городских рынков, что существенно повышало доход с земли, который делили пользователь земли и собственник аренды.

Хотя передача земли post mortem, за исключением периодов демографического шока, была преимущественно внутрисемейной, присутствовало некоторое сопротивление со стороны землевладельцев против делимого наследства. При росте численности населения участки имеют тенденцию становиться более мелкими. Существуют некоторые, хотя и не бесспорные, свидетельства того, что крестьянские домохозяйства готовились к передаче следующему поколению, приобретая землю, которая затем разделялась между наследниками, и встречались случаи, когда родители в старости полностью отказывались от своего участка за обещание будущего дохода, то есть своеобразной пенсии. Продажи участков inter vivos, с другой стороны, обычно происходили вне круга близких родственников и вносили вклад в дифференциацию крестьянского сообщества на классы малых и крупных арендаторов, даже если отдельные сделки обычно осуществлялись с очень малыми участками. Однако в деревнях происходило удивительно большое количество сделок. Причиной дифференциации землевладения была асимметрия во временных рамках и условиях в отношении продаж и приобретений. Арендаторы небольших хозяйств сильнее рисковали в периоды неурожаев и занимали под залог или просто продавали небольшие участки земли. Как правило, местный кредитный рынок наблюдал подъем активности за месяцы до урожая, когда запасы зерна опустошались. Займы обычно были краткосрочными, до года. Если крестьянин не мог заплатить кредитору в положенное время, залог оказывался в руках кредитора, который мог быть городским торговцем зерном или богатым крестьянином из деревни. Бедные крестьяне обычно продавали землю, когда на рынке было много земли и цены снижались, и часто не могли выкупить ее обратно, когда предложение сокращалось и цены вырастали (Campbell 1984: 107–134; Dyer 2005b: 235). В среднем, с надлежащим учетом региональных различий, от 1 % до 2 % сельскохозяйственной земли ежегодно меняли владельцев.

С раннего времени средневековые крестьяне, аристократы, клирики и, во все большем количестве, городские предприниматели активно участвовали в сделках с землей, которые обладали всеми признаками оживленной рыночной экономики. Весьма возможно, что крестьянство становилось более расслоенным в отношении размеров участков земли. Некоторым крестьянам скромного происхождения удавалось увеличить количество арендованной и/или свободной земли, они частично использовали наемный труд, предоставляемый арендаторами и крестьянами с малыми участками или безземельными крестьянами, нуждавшимися в поддержке своего дохода за счет оплачиваемого труда. Однако также вероятно, что крестьянские сообщества получали некоторый уровень автономии при увеличении сферы рыночных операций, усиливающих их позиции в переговорах с землевладельцами и государством.

Кроме свободных крестьян-владельцев земли и арендаторов с фиксированной рентой, наблюдалось также значительное присутствие арендаторов-издольщиков. Эта договорная разнородность может отражать различия в предпочтениях у не желавших рисковать арендаторов, выбиравших договоры издольной аренды, которые предусматривали разделение риска с землевладельцем, с теми арендаторами, которые выбирали договоры с фиксированной рентой. Можно также предположить, что преобладание договоров издольной аренды могло отражать несовершенство или отсутствие рынка капитала, из-за чего безземельные крестьяне испытывали сложности в получении необходимого для заключения договора с фиксированной рентой оборотного капитала (Ackerberg and Bot-ticini 2000).

В современной капиталистической экономике крупные фирмы являются вертикально интегрированными единицами планового распределения ресурсов, конкурирующими на рынках сырья и рынках готовой продукции. Этот элемент планирования и приказа на первый взгляд кажется противоречащим рыночной экономике и нуждается в объяснении. В целом производственные единицы в средневековой экономике были меньше и менее интегрированными; они выполняли небольшое число задач и покупали промежуточную продукцию на рынке.

Рональд Коуз (Coase 1937, Коуз 2007) предположил, что современные вертикально интегрированные фирмы появились потому, что транзакционные издержки при использовании рынков для координации цепочки снабжения от промежуточного до конечного продукта становятся велики по сравнению с издержками объединения отдельных стадий производства в единую фирму под централизованным нерыночным руководством. Это важное замечание, и оно применимо к вертикальной интеграции отдельных производителей, опирающихся на рыночное взаимодействие. В этом процессе независимые производители стремятся стать наемными работниками под управлением и командованием предпринимателя. Однако еще одна причина возникновения крупномасштабных фирм заключается в чисто технологических условиях, а именно в неделимости оборудования, которая представляет собой присущий капиталоемкому бизнесу эффект масштаба. И силы Коуза, и эффект масштаба объясняют изменения в организации производства в средневековой Европе. Главным технологическим достижением эпохи Средневековья являлось развитие и распространение первой технологии общего назначения в истории, а именно мельниц, приводимых в движение водой или ветром. Водяные мельницы были известны и использовались с Античности, а ветряные мельницы пришли в Европу только в XII веке.

Как мы показали в прошлых разделах, масштабные сельскохозяйственные единицы, вотчины, никогда не преобладали в производстве и достигли наибольшей доли в общем производстве, когда опирались на подневольный или крепостной труд. Когда стало все труднее получать силой трудовые услуги от арендаторов, вотчины к концу эпохи Средневековья стали разрушаться. Причиной было то, что отсутствовал и сильный эффект масштаба, и выигрыш от сил Коуза при уменьшении транзакционных издержек. Это может объяснять живучесть домохозяйств в качестве типичной единицы сельскохозяйственного производства. В несельскохозяйственном секторе также преобладали мелкомасштабные производственные единицы, но тем не менее наблюдалась тенденция к увеличению таких единиц, в них было, как правило, больше нанятых работников, и со временем их число росло. Также происходили изменения в организации несельскохозяйственного производства, которые «интернализировали» рынки в направлении предпринимательства и управления.

В целом организация работы в городах меньше отражена в письменных источниках, чем сельскохозяйственное производство. Доступная информация наводит на мысль о том, что если производители обеспечивали местный рынок, то мастерские, часто семейные, были малы, а наемные работники, помимо учеников, при наличии таковых, оставались малочисленными (Keene 1990). В прошлом деревенский ремесленник или фермерское домохозяйство могли обеспечить деревню тканью, но это мелкомасштабное производство не могло пережить воздействия смитовской специализации. Пока некоторые процессы оставались в сельской местности, другие переместились в города, это касается организации производства, а именно покупки сырья и продажи. Производство, скажем, шерстяной ткани было разделено на некоторое число стадий — мытье шерсти, чесание гребнем, кардование, прядение, ткание, валяние и окраска, но эти стадии, как правило, не были вертикально интегрированы в единой мастерской или фабрике. Мастера-ремесленники обычно были организованы в отдельные цеха, каждый из которых представлял особую стадию производственного процесса, и они опирались на рынок промежуточных товаров в качестве сырья для производства. Производственные единицы оставались малыми. Мастер-ремесленник нанимал членов семьи, ограниченное число учеников и, возможно, нескольких наемных работников. С ростом рынка природа несельскохозяйственного производства изменилась. Эффект масштаба использовался в сбыте продукции, а транзакционные издержки уменьшались системой Verlag (мануфактура с использованием надомного труда). В ориентированном на экспорт производственном секторе появлялась новые и увеличенные фирмы. Мануфактурная система основывалась на торговце, обеспечивавшем оборотный капитал, что является дословным переводом немецкого слова Verlag.

Эта система прочно закрепилась в лидирующих регионах производства шерсти, например во Фландрии, уже в XII веке. Торговый капиталист, мануфактурщик (lanai-uolo, drapier) вносил элемент централизованного руководства и управления в производство и продажи. С увеличением масштаба производства и увеличением времени между приобретением импортного сырья и продажей на экспортных рынках возрастала необходимость в оборотном капитале. По мере развития шерстяной отрасли производство отделялось от основных поставщиков сырья. Во Фландрию, где концентрировались крупные производственные единицы, высококачественная шерсть экспортировалась из Англии, а красители — из Франции. Когда ремесленники больше не обеспечивались местным сырьем и работали на удаленный рынок, торговец-предприниматель стал выступать в качестве посредника, но изначально не в качестве владельца инструментов и оборудования. Капитал вкладывался в сырье, полуфабрикаты перемещались от одной производственной стадии к следующей и в конце концов становились товарными запасами для конечного потребления. Некоторые простые операции могли быть выполнены на территории торговца-предпринимателя, но более сложные операции, одной из которых была окраска, обычно выполнялись мастерами-ремесленниками в своих мастерских.

Средства производства, а именно капитальные активы, в отличие от оборотного капитала, обычно принадлежали ремесленникам в качестве знака их независимости или непролетарского статуса. В зонах, где преобладало экспортно ориентированное производство, некоторые производители были, однако, пролетариями. Они работали на основе сдельной оплаты на единственного предпринимателя, а не договаривались о цене продукта с другими покупателями, и часто арендовали оборудование, используемое в производстве. Транзакционные издержки происходили из логистики при перемещении продукции на различных производственных этапах из одного места производства к другому. Другие издержки проистекали из возможного мошенничества, а также халатности в связи с проблемами контроля качества и использования сырья или промежуточной продукции в процессе производства. Цеховые ограничения делали иногда затруднительной для торговца-предпринимателя организацию производства у себя, но все более распространенным становилось устройство предпринимателем на собственной территории мастерских для выполнения некоторой предварительной работы. В индустрии по производству шерсти ремесленники, занимавшиеся мытьем шерсти, а иногда чесанием гребнем, кардованием и прядением, могли быть наняты для работы на территории торговца-предпринимателя. Другие стадии производства отдавались независимым производителям, владевшим собственным инструментом — ткацкими станками, валяльными и окрасочными приспособлениями. Многие из этих операций производились женщинами в окружающей сельской местности, что давало домохозяйствам дополнительный источник дохода в период отсутствия сельскохозяйственной работы.

В известном смысле мы видим гибрид современной фирмы и простейшей традиционной мануфактуры. Он отличается от современной фирмы тем, что в нем производство на территории предпринимателя составляет достаточно незначительную часть общей добавленной стоимости, однако и у современных фирм доля такого производства сильно колеблется. С другой стороны, производство не было организовано в виде цепочки продаж и закупок у большого числа независимых производителей, ориентированных на специализированные наличные рынки. Существовало предпринимательское управление потоком товаров от обеспечения сырьем до сбыта готовых товаров, и предприниматель претендовал на остаточный доход, как в капиталистическом предприятии. Во многих отношениях мы имеем дело с объединенной фирмой, если нанятым ремесленникам платили по сдельным расценкам, которые были определены заранее, а не на наличном рынке. Однако, как правило, все стадии производства товара не были физически размещены в единой фабрике.

Так как далеко не все ученики становились мастерами-ремесленниками, они находили работу в качестве рабочих-специалистов и образовывали ядро квалифицированного рабочего класса, отличавшегося по статусу от поденных работников на транспорте или неквалифицированных рабочих в строительстве. В экспортно ориентированной текстильной отрасли, такой как изготовление гобеленов в Нижних Землях, некоторые предприниматели могли координировать деятельность до сотни ремесленников и рабочих, но в среднем не более чем порядка двадцати пяти (Stabel 2004: 207). Большинство этих рабочих или субподрядчиков работали дома или в мастерских, используя собственные инструменты или арендуя их у торговца-капиталиста, и только ограниченное их число — под крышей торговца. Субподрядчикам обычно платили сдельно, а сырье или полуфабрикаты поставлялись предпринимателем.

С точки зрения Коуза, Verlag или мануфактура, видимо, снижает транзакционные издержки, сокращая длинную цепочку снабжения от сырья до готовой продукции, но «требование», чтобы фирма была физической единицей, подразумеваемое Коузом, не выполняется. В смысле единого руководства система Verlag похожа на современную фирму, занятую аутсорсингом. Некоторые операции, проектирование, планирование и контроль над производством и продажами, остаются в «штабе» у торговца-предпринимателя, в то время как другие операции отдаются на выполнение независимым производителям или рабочим, выполняющим свои обязанности в своих домах или мастерских. Однако главным получателем прибыли является (владелец) капитал(а), т. е. финансирующий предприятие предприниматель — тот, кто нанимает рабочую силу, а не нанимающий капитал мастер, которому передается на выполнение часть работы. Возможно, конечно, что такой порядок вещей связан с недостатками рынков капитала, которые не позволяли работникам с легкостью «нанимать» капитал.

Влияние технологической неделимости на организацию производства очевидно в производстве, использующем силу воды и ветра. Устройства, приводимые в движение водой и ветром, применялись практически во всех производственных цепочках и на многих стадиях производства широкого спектра товаров. Для примера возьмем производство железа. Водяные колеса использовались для откачки воды из рудников, для привода молотов при дроблении железной руды, для привода мехов печей и молотов для очистки железа от шлака, для шлифовки стального инструмента и т. д. В континентальной Европе использование водяных колес в металлургии восходит к началу XI века, и существуют археологические свидетельства этому с периферии (Швеция), относящиеся к концу XII века. Быстрый рост новой технологии объяснялся просто: технологии, на смену которым она приходила, обычно имели низкие постоянные и высокие переменные издержки. При низком объеме производства последние ведут к более низким затратам на единицу продукции. Помол зерна в муку может производиться ручными жерновами, меха тоже могут приводиться в действие ногой или рукой. Ветряная или водяная мельница были бы нецелесообразны при низких уровнях совокупного спроса, что объясняет, почему проникновение технологии произошло, когда выросло население и совокупный спрос. Чтобы материализоваться, производственные преимущества технологий с высокими постоянными и низкими переменными издержками требуют порогового уровня спроса. При высоком совокупном спросе такая технология является способом уменьшения количества труда, очень напоминающим основное новшество эпохи Средневековья: способ типографского набора и печати подвижными литерами, возникший в тот момент, когда реальная заработная плата находилась на историческом пике. Но технология типографского набора Гутенберга имела очевидное преимущество при больших тиражах, перекрывавших постоянные издержки типографского набора.

Первоначально средства для вложений в мельницы имелись у землевладельцев, но в течение первой половины II тысячелетия возник «независимый» мельничный сектор, в котором арендаторы нанимали мельницы и работали на них. В городах бюргеры вкладывали средства в мельницы и сдавали их внаем мельникам или другим людям с подходящим опытом или профессией, например торговцам зерном. Некоторые арендаторы становились предпринимателями, использующими несколько мельниц с помощью наемных работников. В «Книге Страшного суда» указано около шести тысяч мельниц в Англии в конце XI века, и это число, включив и ветряные мельницы, к 1300 году удвоилось. Распространение мельниц большей частью происходило за пределами вотчинного сектора, что также указывает на диверсификацию в использовании мельниц. Землевладельцы и мелкие помещики оставались важным источником финансов для основания мельниц, и был разработан ряд конкретных типов договоров аренды, из которых видны преобладавшие в то время базовые рациональные экономические представления. Кроме издержек на строительство, имелись также значительные издержки на обслуживание и риск серьезного разрушения материала. Поэтому неудивительно, что среди нанимателей мельниц бывали плотники. В целом договоры аренды делали арендаторов тем более ответственными за издержки обслуживания, чем дольше был договорной период (Langdon 2004: 193–197). Со временем длительность договоров возрастала, и некоторые из них становились наследственными, но более краткие договоры часто бывали привязаны к авансовым платежам, чтобы обезопасить владельца от нерадивости арендаторов. Однако, принимая на себя большинство или все издержки обслуживания, арендатор оказывался подвержен неожиданным и разорительным ремонтным расходам. Поэтому неудивительно, что арендаторы организовывали партнерства, разделяя как риски, так и выручку мельничного бизнеса.

Однако не все партнеры обязательно участвовали в производстве или вносили равные доли капитала. Некоторые были пассивными компаньонами, были и постоянные наемные работники. Замечательная подробная монография Жермена Сикарда (Sicard 1953) по поводу мельниц в Тулузе, в Южной Франции, раскрывает удивительную современность корпоративной структуры двух мельниц у реки Гаронна, но свидетельства подобных явлений встречаются повсюду. Для этих мельниц нужно было на реке построить дамбы, чтобы перенаправить потоки воды и оставить проходы для кораблей. Размах этих инфраструктурных работ требовал крупного финансирования. Изучая эту систему управления на протяжении более трех веков, можно проследить не только отделение прав собственности от участия в производстве, но и прав собственности от управления. Владельцы поначалу имели некоторое отношение к текущей деятельности, но потом стали просто дольщиками или акционерами, мало влиявшими на повседневную работу мельниц. Со временем владельцы также получили ограниченную ответственность. Такие партнерства отличались от торговых партнерств с ограниченной продолжительностью. Доли в мельничных предприятиях покупались и продавались, и такие предприятия существовали веками.

В наиболее развитых местах производства в горной и металлургической промышленности на европейском континенте Джон Неф (Nef 1987) также обнаружил «расслоение капитала и труда», вызванное масштабами требуемых инвестиций. Партнерства возникали по всей Европе, например в медных шахтах Стура-Коппарберг в Швеции и в добыче серебра в тосканском Монтьери. В металлургии инвестиции в водяные колеса и их обслуживание требовало крупных мастерских, обычно с мастером-ремесленником, множеством учеников и наемных рабочих. Однако эти мастерские не были велики по современным стандартам: немногие из них держали более десяти работников. Из этого правила были исключения, из которых наиболее впечатляющими представляются серебряные мастерские в Германии, Saigerhutten. Они описаны во всех деталях и с иллюстрациями Агриколы в De re metallica. Эти мастерские, использовавшие энергию воды, объединяли многочисленные стадии производства серебра в одну «фабрику». Финансы поступали от местных землевладельцев, от государства, объединенных в партнерства производителей и все больше — от городских предпринимателей и торговцев. Горное дело также становилось более капиталоемким по мере использования запасов; часто руды, которые добывались с поверхности или были расположены неглубоко, истощались. Шахты под поверхностью земли было труднее разрабатывать и обслуживать, в частности из-за необходимости откачивать воду. В процессе увеличения потребности в капитале исходные партнерства производителей погружались в долги и в конечном счете становились жертвами поглощения со стороны городских торговцев, дававших средства в кредит. Владение шахтами и плавильными печами было не централизовано, а осуществлялось довольно большими группами инвесторов, делегировавших реальное управление профессионалам.

Здесь мы видим контуры современного предприятия. Растущая опора на постоянную рабочую силу пришла на смену организации, построенной на партнерстве или ассоциации независимых производителей или же на передаче работы внешним мастерам-ремесленникам. Там, где горное производство было рассеяно по сравнительно мелким объектам, как в Швеции, традиционная организация сохранялась и после начала раннего Нового времени. Плавильные печи строились и использовались группами фермеров-шахтеров, которые пользовались печами по очереди, обычно в сезон затишья в сельскохозяйственном цикле. Хотя партнеры часто были скромного происхождения, через поколения они повышали свой статус и увеличивали привилегии и богатство, становясь своеобразной аристократией. Традиционная земельная аристократия постепенно вытеснялась из числа владельцев государством и горнодобывающей «аристократией». Производительность каждой печи была, разумеется, ограниченной, но все равно Швеция в конце эпохи Средневековья стала для европейского рынка основным поставщиком ковкой стали, так называемой osmundjarn (Geijerstam and Nisser 2011: 38–53). В горнодобывающих регионах континентальной Европы, однако, местные землевладельцы удерживали в своих руках минеральные ресурсы, хотя реальную добычу полезных ископаемых и их обработку сдавали в аренду предприятиям, которые управлялись партнерствами, связанными со сбытом и транспортировкой продукции.

Несмотря на укрупнение производственных единиц, по современным стандартам они оставались небольшими. Однако в них появилось несколько новых элементов, наиболее важными из которых были растущая опора на постоянный наемный труд, капитал в качестве главного получателя прибыли в мануфактурах Verlag и вертикальная интеграция различных стадий производства, замещавшая рынок с высокими транзакционными издержками.

Рынки труда вводят базовое различие между главным получателем прибыли, предпринимателем или капиталистом, и наемным работником. Владелец капитала нанимает рабочую силу, а не наоборот. Развитие, или возобновление, средневековых рынков труда было тесно связано с нарастанием значимости несельскохозяйственных занятий и ростом городов с начала II тысячелетия. В сельских районах постепенный упадок трудовой повинности открыл рынок наемного труда в крупных владениях и для свободных крестьян-землевладельцев, и закат несвободы позволил освобождающимся работникам направиться в города. Города стали меньше зависеть от беглых крестьян. В них доминировали производство товаров и торговля, и такая деятельность перевешивала общественную и частную административную деятельность, скажем, в соотношении три к одному. В больших городах выработалось весьма сложное разделение труда с несколькими сотнями отдельных профессий. Например, в текстильном производстве, в котором, возможно, участвовало от 10 % до 15 % городского населения, работали не только валяльщики, ткачи, красильщики и стригальщики, но и специалисты вроде изготовителей пуговиц. Были специалисты по производству музыкальных инструментов, обработке металла и кожи (кожа была пластиком доиндустриальной эпохи), изготовлению изделий из стекла и, конечно, по всем видам приготовления пищи. Во всех отношениях это был мир, где, по Смиту, специализация приносила выгоду.

Большинство видов деятельности регулировалось цехами, но контроль не всегда был эффективен. В некоторых видах производства работа отдавалась внешним исполнителям в пригородные и сельскохозяйственные области. В наиболее развитых областях Северо-Западной Европы, Центральной Голландии, в протоиндустрии было занято до половины сельского населения (van Bavel 2007). В некоторых случаях городское население старалось вывести загрязняющие производства из городских центров. Другие виды деятельности, например валяние, перемещались к местам, где был доступ к водяным мельницам (Barron 2004: 64–83).

Рынок труда постоянно рос с начала оживления европейской экономики, и в XIV веке он достиг существенных размеров. По оценкам, в наиболее развитых областях Европы около половины взрослого населения было привычно занято в качестве наемных работников (Dyer 2005c: 211–214). Однако так как большое количество этого труда было сезонным, особенно в сельскохозяйственных областях, доля взрослого населения в постоянном наемном труде была меньше. Сельскохозяйственный наемный труд концентрировался на пиках сельскохозяйственного цикла, таких, как сбор урожая, где работали батраки и безземельные работники, которые в известной степени представляли собой мигрирующую рабочую силу, специализировавшуюся на сборе урожая. Между сельскими и городскими областями существовало двустороннее движение, о чем свидетельствует тот факт, что дневные ставки в городе росли во время сбора урожая, когда работники покидали города. Но сельские домохозяйства, особенно женщины в них, также работали на условиях сдельной оплаты на городских предпринимателей в шерстяных мануфактурах как прядильщицы и ткачихи. Такая работа обычно выполнялась, когда спрос на труд в сельском хозяйстве переживал сезонный спад.

В городах наемные работники представляли собой довольно неоднородную группу. Неквалифицированные рабочие были заняты в строительстве и транспорте, часто по краткосрочным договорам, помогая мастерам-ремесленникам. В отличие от текстильной промышленности, где преобладала сдельная оплата, в строительстве нормой были дневные или недельные расценки. Крупные города имели рынки наличной рабочей силы, нанимаемой на день или неделю, где наниматели и рабочие собирались на рассвете и договаривались на доверии или заключали письменные договоры, последние, как правило, для долгосрочного найма (Geremek 1968: 126–127). Договоры часто бывали вполне детальными и определяли продолжительность работы, обязанности и оплату. Мастерские нанимали членов семей и учеников, которые обычно жили в доме мастера-ремесленника, как и слуги. Более крупные мастерские могли нанимать нескольких подмастерьев, окончивших свое ученичество. Они были квалифицированными рабочими и жили у себя дома, как и взрослые неквалифицированные рабочие. Подмастерья стремились основать собственную мастерскую, но все больше их терпело неудачу и они оставались наемными работниками большую часть своей жизни. Квалифицированная рабочая сила имела также приток в виде бывших независимых мастеров-ремесленников, которым не удалось сохранить собственное дело. Значительное число мастеров-ремесленников, и все большая их доля в секторах типа экспортно ориентированного шерстяного производства, становилась наемными работниками у торговцев и мануфактурных предпринимателей Verlag. Эти ткачи, стригальщики, валяльщики или красильщики могли работать в собственных мастерских и оставаться членами цехов, но получать сдельную оплату по договору с одним предпринимателем.

Доля неквалифицированных работников, учеников, бросивших ученичество учеников и слуг в городской рабочей силе была значительной, возможно, около трети взрослого населения городов (Schulz 1985: 37–38). В сельских областях доля наемного труда варьировалась, но в среднем составляла примерно такую же величину от всей рабочей силы. Периодически возникали социальные конфликты, когда подчиненные классы восставали против организованных цехов мастеров-ремесленников и торговцев, которые определяли политику в городах. Ученики периодически организовывали бойкоты против конкретных мастеров-ремесленников и «забастовки» с целью улучшить условия найма. Ученики, вынужденные выдерживать длительный период обучения с низкой оплатой и жившие в доме мастера-ремесленника, имели уязвимую позицию. Однако существовали некоторые признаки наличия постоянных организационных структур, напоминающих современные профсоюзы. Гильдии, сформированные в позднее Средневековье, часто организовывали группы, которым до этого организованные гильдии отказывали в правах.

В целом сельские рынки труда были более конкурентными, чем городские, так как последние, по мере того как мы приближаемся к XIV и XV столетиям, имели входные барьеры для все большего числа профессий. Оплата труда была или повременной, за день или за более долгий период, или сдельной. Большие колебания в реальной оплате труда в основном вызывались сильными изменениями в ценах на продукты первой необходимости. Во многих профессиях плата дополнялась предоставлением продуктов или готовой еды, что стабилизировало потребление. Крупные удары по предложению рабочей силы, такие как «черная смерть», приводили к резкому росту и номинальной, и реальной оплаты труда. Власти по всей Европе старались препятствовать этому росту, замораживая ее статутами о труде, которые, однако, в основном не действовали.

Важно различать повременную и сдельную оплату труда, так как это имеет отношение к вопросу о дискриминации при оплате. Женщинам обычно назначали более низкую почасовую оплату за некоторый труд, скажем, за день обмолота, и это обстоятельство часто интерпретировалось как знак половой дискриминации. Однако вероятно, что более низкая оплата просто отражала более низкую производительность в задачах, требующих большой физической силы и выносливости. Исследуя сдельную оплату, скажем, за обмолот бушеля, мы не обнаруживаем признаков женской дискриминации (Hatcher 2001: 192). В городских профессиях проблема состояла в другом, просто потому, что женщины были исключены из многих профессий, требующих мастерства, а число исключительно женских профессий, как ткачество шелка в некоторых городах, было довольно ограниченным. Со временем число женщин в некоторых традиционно женских профессиях, таких как ткачество шерсти, сократилось, но, видимо, не из-за дискриминации, а потому, что ткачество стало требовать больше физических сил. Было совершенно обычным для женщин получать такую же квалификацию, как у мужчин, например, в пивоварении, но без официального признания этого, и в результате с более низкой оплатой труда.

Помимо роста наемной рабочей силы, состоявшей в основном из неквалифицированных работников на фермах и в городах, существенная часть рабочей силы оставалась самозанятой и владела или арендовала средства труда. Но в несельскохозяйственном производстве различие между самозанятой и наемной работой становилось расплывчатым, когда самозанятые работники заключали сдельные договоры с предпринимателями-торговцами. Многие самозанятые, следовательно, были связаны с рыночной экономикой в основном через рынок труда.

Главным источником повышения производительности в средневековой экономике было разделение труда. Однако сложное разделение труда и региональная специализация, импульс которым дают сравнительные преимущества, строятся на частом обмене между людьми, которые знают друг друга в основном по репутации, если вообще друг друга знают. Пока разделение труда остается неразвитым, обмен является в основном натуральным и происходит между людьми, которые знают или легко узнают друг друга на местных рынках. Когда разделение труда получает ускорение, как это было во втором тысячелетии в период, обычно называемый торговой революцией, торговля становится все более удаленной, с разделением между заключением и исполнением договоров, между доставкой товара и оплатой товара не только в пространстве, но и во времени, что в результате приводит к торговле между незнакомыми людьми. Это является контекстом для того, что называется «фундаментальная проблема обмена». Трудности установления долгосрочных отношений между незнакомцами в дальней торговле кроются в несовершенной и асимметричной информации, неопределенности и высоких рисках по сравнению с рынками наличного товара. Проблемы исполнения договоров были огромны из-за различий в правовых традициях и процедурах между городами и народами. Одним из важных достижений первой половины II тысячелетия было установление необходимой для обмена институциональной сети, призванной справиться с «фундаментальной проблемой обмена» (Greif 2000; Milgrom, North, and Weingast 1990; Грейф 2014). Если торговец, скажем, постоянно находившийся в Брюгге, обеспечил финансирование и товары для сделки и воспользовался услугами агента в некотором другом городе для завершения операции, этот агент мог бы использовать тот факт, что полная информация не стала немедленно известна патрону. Например, агент мог утверждать, правдиво или нет, что качество товара в пути ухудшилось и он выручил меньше денег, чем ожидалось. Доверительные отношения в семейной фирме помогали избежать проблемы нечестного поведения, и живучесть фирм такого типа показывает их ценность в установлении доверия между патроном и агентом. Грейф (Greif 1989) указывал на важность репутации и эффективных санкций против нарушения доверия внутри тесно связанных этнических сообществ. Однако от торговли, основанной на семейных и родственных отношениях, в которых давление участников сообщества было главным механизмом для обеспечения надлежащего поведения, произошел переход к отношениям обмена, основанным на использовании институтов обеспечения исполнения договоров и разрешения конфликтов.

Первыми признаками того, что известно под названием «торговая революция», во II тысячелетии в средневековой Европе было основание периодических ярмарок, таких как ярмарки в Шампани во Франции, которые привлекали торговцев и банкиров почти со всей Западной Европы. Расположение таких ярмарок к юго-востоку от Парижа делало их удобным местом встреч для торговцев и менял из Северо-Западной и Южной Европы, в частности из Италии. Хотя эти ярмарки были наполовину местными, они также обеспечивали правовые возможности для облегчения решения договорных споров. Чиновники могли запрещать участие в ярмарках торговцам, замеченным в нечестном поведении. Когда торговля продолжала расширяться и ее нараставшие объемы стали перевозиться морем, такие ярмарки были заменены действовавшими в важнейших городах Европы постоянными торговыми рынками с финансовыми службами и более формализованными службами приведения договоров в исполнение. Такое развитие торговли привело к восстановлению населения некоторых городов, которые пришли в упадок или были заброшены в послеримский период, а также к основанию новых городов (Verhulst 1999).

Торговцы обычно организовывались в соответствии с этнической принадлежностью, как, например, в германской Ганзе, конфедерации торговцев из важнейших германских городов. Подобные организации объединяли торговцев и из других областей. Такие цеха торговцев пытались получить монопольный контроль над торговыми путями, но также вносили вклад в разрешение конфликтов между своими членами и защищали членов от притеснений со стороны местных правителей. В определенной степени эти организации появлялись, когда общественная правовая инфраструктура была слабо развита. Там, где общественные институты были сильными, цеха торговцев были слабы, и наоборот (Grafe and Gelderblom 2010; Gelderblom 2004).

По мере увеличения масштабов торговли с X и XI веков разрабатывались новые способы уменьшения проблем с агентами. Торговые дома выходили за рамки ограничений родственных и семейных фирм и включали внешних партнеров. Такие фирмы основывались на формализованном разделении дохода и во все большей степени полагались на хорошо прописанные договоры между патроном и агентом, между торговцем и наемным работником или между патроном и агентами или корреспондентами. Исполнение договоров обеспечивалось институтами поддержания правопорядка, а не неформальными санкциями и давлением участников сообщества.

Местные торговые дома, прежде нанимающие агентов, развились в вертикально интегрированные «транснациональные», с разветвленной структурой, где отделениями руководили агенты, которые стали партнерами, получавшими процент дохода или смешанную оплату из оклада и процента дохода. Это новшество возникло, когда международная торговля стала активнее опираться на постоянную рыночную сеть, а не на периодические ярмарки, характерные для ранней стадии торговой революции. Размер торговых фирм вырос, что создало необходимость в более крупной и широкой группе инвесторов. Все нанятые не были партнерами, но за ними наблюдали, и прилежное поведение могло помочь в повышении до партнерского статуса. Закат периодических международных ярмарок, однако, не означал исчезновения ярмарок, предназначенных для местного и регионального обмена (Epstein 1994).

Транспортные издержки сильно различались, и самым дорогим способом, но единственно доступным на некоторых альпийских перевалах, было использование вьючных лошадей. Транспортировка телегами значительно снижала цену. Доставка товаров наподобие курьерской службы выполнялась специалистами на регулярной основе. Товары иногда перегружались для использования намного более дешевых водных расценок, составлявших 15–25 % от сухопутной платы. Однако морская торговля в открытом море часто значительно увеличивала расстояния. Например, почти весь выигрыш от низких транспортных расценок между, скажем, Брюгге и Венецией терялся из-за долгого морского пути по сравнению с сухопутным. Вместимость кораблей в морской торговле в первой половине II тысячелетия увеличилась примерно в пять раз, но количество членов команды не увеличивалось пропорционально, что демонстрирует возросшую продуктивность труда в морских перевозках. Современное страхование, при котором торговец платит взносы, развилось в XIV веке, когда ставки были около 10–15 % от стоимости груза, по сравнению с 1–2 % в торговле конца XIX века. Такое впечатляющее падение с течением времени отражает появление более безопасных кораблей и искоренение пиратства на море и разбоя на суше.

У нас есть только отрывочные количественные данные о совокупной торговле, но все свидетельствует о значительном ее росте и увеличении соотношения торговля/доход, хотя последнее было, возможно, ближе к 5 %, чем к 1 % национального дохода. Удивительно, что демографический шок XIV и XV веков не остановил идущий процесс специализации и торговли (Findlay and O’Rourke 2007: 120–124).

Балтийская и северная экспортная торговля, которую контролировала германская Ганза, состояла из мехов, воска, янтаря, леса и соленой сельди из Балтийского региона, меди и железа из Швеции, сушеной и соленой трески из Норвегии и живого крупного рогатого скота и масла из Дании. Эти товары обменивались на продукты мануфактурного производства, такие как шерстяная одежда из Нижних Земель, соль, специи и вино. Зерно доставлялось из южных балтийских портов в Северо-Западную Европу. Италия специализировалась на экспорте высококачественных металлических мануфактурных изделий (например, оружия) и текстиля: шерсти, полотна, шелка и хлопка и импортировала необработанную шерсть из Англии и Испании. Через Италию проходили многие специи и предметы роскоши из исламского мира.

За пришедшим с упадком Римской империи политическим беспорядком последовал распад монетарной системы. Дальняя торговля заглохла, торговые склады были заброшены. Чеканка золотых монет прекратилась. Возможно, из-за недостатка монет параллельно с использованием слитков серебра и золота возобновилась меновая торговля. Когда Европа начала восстанавливаться, чеканка возобновилась, но чеканилось только серебро (Spufford 1988). В эпоху Каролингов был введен жесткий порядок деноминации. Эта долго существовавшая монетарная система, состоявшая из 12 пенни (deniers) равных 1 шиллингу (sou), и фунта (livre, lira), равному 20 шиллингам, сохранялась в Британии до 15 февраля 1971 года. Золотые монеты не чеканились на постоянной основе и в значительном количестве до середины XIII века. Серебряные монеты использовались в основном для местной торговли, и к началу II тысячелетия от каролингского регулирования содержания серебра в монетах осталось немногое.

Возникло невероятное количество монет и их типов, что демонстрировало быстрое распространение чеканки и политическое разнообразие Европы того времени. В одной Священной Римской империи использовалось около 70 различных валют, которые чеканили до 500 монетных дворов. Практически каждый важный торговый город в первые века II тысячелетия имел или заводил монетный двор, и для правителей порча монет была основным источником дохода, что в перспективе вело к уменьшению содержания серебра в монетах. Инфляционное воздействие порчи монет, однако, пропорционально было меньше снижения количества серебра в денежных средствах (Munro 2012). Изменяющиеся уровни инфляции и многочисленность валютных систем, возможно, не были большим препятствием в торговле, так как она имела преимущественно локальный характер. В обращении также имелась разменная монета, отчеканенная в низких номиналах для использования в мелкой торговле. Золотые монеты, в особенности отчеканенные во Флоренции и Венеции (или их имитации, отчеканенные где угодно), в основном использовались в международной торговле и при платежах между правителями при политических соглашениях. В отличие от серебряных монет, флорины и венецианские золотые дукаты были замечательно стабильны по золотому содержанию на протяжении веков. Использование денег с подлинной стоимостью, разумеется, очень затратно. Трение и износ сами по себе уменьшают количество металла на 0,5 % в год. Такие фиатные деньги широкомасштабно не производились из-за риска подделки. Распространенные технологии чеканки не позволяли делать устойчивые к подделыванию монеты. Обычный способ определения хороших денег заключался в вычислении содержания драгоценного металла, которое уменьшали фальшивомонетчики.

Денежные рынки становились со временем все более интегрированными. Бёрнер и Фолькарт (Boerner and Volckart 2010) измеряли интегрированность денежного рынка, предполагая, что в интегрированном денежном рынке должен преобладать закон единой цены. В данном контексте это означает, что используемые валюты должны обмениваться так, что одинаковое соотношение цен золота к серебру будет преобладать на всех рынках. В относительных ценах серебра и золота в разных областях и странах наблюдались колебания, но перед началом раннего Нового времени такие колебания значительно уменьшились. Другое открытие заключалось в том, что интеграция товарных рынков, видимо, предшествовала единообразию денежных рынков. Где расширялась торговля, там же происходило движение по направлению к денежным союзам.

Развитие дальней торговли стимулировало другие платежные средства, такие как простой и коммерческий вексель. Коммерческий вексель появился в XIII и XIV веках и в своей основе являлся обещанием платежа получателю и его патрону в некоторый день в будущем. Он широко применялся в дальней торговле и использовал тот факт, что торговые партнеры в разных местах могли делать взаимозачет по долгам и займам. При расчетах долгов и займов на местах торговцы и банкиры могли минимизировать использование звонкой монеты, что значительно снижало риск воровства, помимо снижения стоимости транспортировки тяжелого драгоценного металла между удаленными рынками. Хотя коммерческий вексель был изобретен средиземноморскими торговцами, решающую роль в его распространении в Cеверо-Западной Европе сыграли итальянские торговые банкиры. На Балтике ганзейские города, такие, как Любек и Данциг, позднее последовали этой практике или использовали упрощенную замену в виде «обязательства уплаты» (North 2013).

Превращение коммерческого векселя в разновидность краткосрочного кредита и в платежное средство также сначала было связано с миграцией и поселением итальянцев в других активных областях Северо-Западной Европы. Учитывая разнообразие валют, менялы были естественными участниками торговых сетей. Они постепенно развивали банковские услуги, принимая депозиты и внедряя своеобразное частичное банковское резервирование, а также такие услуги, как перевод средств между счетами. Таким образом, платежи, и местные, и международные, осуществлялись через простые бухгалтерские переводы между счетами клиентов. Основной причиной возникновения таких новшеств было, разумеется, стремление минимизировать использование металлических денег в расчетах. Возникшие примитивные формы частичного банковского резервирования были предсказуемо связаны с периодическими сбоями и беспокоили городские власти, которые пытались запретить и иногда добивались запрещения такой практики на краткие или длительные периоды.

Кредит и взимание процентов также заботили церковь, которая обосновывала свой запрет тем, что ростовщичество является формой воровства. Хотя заем под проценты осуждался с античных времен, по мере развития торговли в XIII веке схоластические и церковные дискуссии активизировались. Было не вполне ясно, что представляло собой ростовщичество, так как имелись исключения из общего правила, что рента на заем означает ростовщичество, и в церкви продолжалась дискуссия по этому поводу. Более того, если платеж займа был задержан, кредитор мог требовать компенсацию. Это создавало лазейку для заемщиков и кредиторов, которые умышленно, но негласно задерживали возвращение долга, чтобы договориться о некоторой ставке процентов. Некоторые теологи, составлявшие меньшинство, выдвигали более спорную идею, утверждая, что кредитор имеет право взимать проценты, так как это можно интерпретировать как альтернативный доход, упущенный из-за того, что деньги не были инвестированы, скажем, в торговлю. Запрет на ростовщичество, следовательно, не являлся запретом на доход от инвестиций. Владение землей и собственностью, как и инвестиции в торговые предприятия, давали владельцу право получать от инвестиций выгоду в виде остаточной прибыли.

Достаточно много займов и одалживаний были частными и неформальными по природе и плохо документировались, в частности, из-за запрета ростовщичества. Этот тип рынка неформального кредита становился явным, когда должники умирали и кредиторы обращали взыскание на имущество умерших, не всегда с особым успехом. Нерегулярный рынок кредитов такого типа не ограничивался наиболее развитыми частями Европы, но в конце эпохи Средневековья обнаруживался и в периферийной Швеции (Franzen 2006). Коммерческие векселя скрывали процентные ставки по кредиту, используя обменные соотношения между валютами, используемыми для предоставления средств в одном городе и последующего платежа в другом городе и в другой валюте. Такую практику было трудно обнаружить властям, так как коммерческие векселя являлись частными договорами. Самой суровой санкцией за ростовщичество, доступной церкви, была анафема, но она применялась только к постоянным и злостным нарушителям. Церковь также предлагала «паспорт на небеса» для «грешников», сделавших пожертвования церкви (Galassi 1992). Финансовый риск, с которым сталкивались кредиторы, был двойственным. Иногда их штрафовали, особенно если уровень взимаемых процентов был выше, чем обычный довольно высокий пороговый уровень, который изменялся в зависимости от времени и места. Но более опасными были попытки заемщиков, иногда успешные, избавиться от долгов, предъявив ростовщический договор властям.

К меньшинствам, например ломбардцам и евреям, относились более снисходительно, и часто они официально действовали как заимодавцы и менялы, но страдали от правовой незащищенности и пренебрежения со стороны общества, что иногда приводило к запретам их деятельности.

Дельцы, выдававшие ссуды под залог имущества, в некоторых городах были официальными ростовщиками, но в основном они выдавали краткосрочные кредиты на потребительские цели, а не для торговли или инвестиций. В целом процентные ставки по краткосрочным займам были выше, чем по долгосрочным.

Влияние запрета на ростовщичество поэтому трудно оценить. Он определенно не остановил одалживание под проценты (см. изменение процентных ставок в табл. 10.3). Обычно закон делал заимствование более трудным и более дорогим, и похоже, что законы, ограничивавшие ростовщичество и предназначенные для поддержки заемщиков, были контрпродуктивными, как минимум в той мере, в какой связанные с займами ожидаемые штрафы и затраты влияли на взимаемые проценты. Некоторые заимодавцы регулярно платили штрафы, и в некоторых городах ростовщическая рента означала очень высокие годовые процентные ставки. Однако чаще всего церковь старалась смотреть на «ростовщичество» сквозь пальцы, пока процентные ставки не были слишком высоки (Heers 2012). Так что кредит и долги в позднем средневековом обществе существовали везде.

Показательным примером является Брюгге, оживленный торговый и промышленный город. Его роль в международной торговле, разумеется, сделала его финансовую инфраструктуру более сложной, но обычные люди также, как правило, жили в заложенных домах или арендовали жилье у домовладельца, заложившего дом. Также известны и другие формы кредита, такие как длительные неплатежи по счетам. Если существовали долги, то, разумеется, был и кредит. Обычно недвижимость была заложена. Владельцы сдаваемого в аренду жилья, ростовщики и менялы образовывали становой хребет финансовой сети, в которой возникал клиринг и переводы между клиентскими счетами в дополнение к реальным платежам и обращению монет. Платежные услуги, видимо, в основном должны были использоваться в экспортно ориентированной торговле. Менялы обслуживали небольшое число наиболее активных торговцев и владельцев мануфактур в городе, включая владельцев сдаваемого в аренду жилья и значительную часть иностранных торговцев. Некоторые торговцы размещали деньги у владельцев недвижимости, которые, в свою очередь, размещали деньги у ростовщиков, функционируя, таким образом, также в качестве своего рода посредников, прямо или косвенно обеспечивая некоторые услуги клиринга и денежных переводов.

Примитивная разновидность бумажных денег была создана в XV веке, когда на коммерческих векселях стало можно делать передаточную запись, что сделало их свободно обращаемыми, но эта практика не была повсеместно принята до более позднего этапа раннего Нового времени. Усложнение финансовой системы неравномерно распространялось по Европе и было наиболее заметным в главных городах и вокруг них. В целом торговля на Балтике позднее восприняла долговые обязательства и векселя, но там, как и везде в Cеверо-Западной Европе, итальянские торговые банки были пионерами, хотя местные торговцы принимали финансовые новшества (North 2013).

Процветали не только частные долги, но и общественные. Городские власти, особенно в Нижних Землях, Северной Франции и Италии, сильно зависели от так называемых rentes, разновидности аннуитета. Обеспечением общественных долгов были будущие налоговые поступления. Население периодически было вынуждено приобретать rentes, и в некоторых городах развился вторичный рынок этого инструмента (Munro 2003).

Церковь была сильно зависима от торговых банкиров при переводе собранной на местах десятины в Рим и Авиньон. Итальянские банкиры практически обладали монополией на такую деятельность, она хорошо оплачивалась за счет комиссионных, которые колебались от 1 % до 5 % от переведенных сумм. Корреспонденты в Брюгге были особенно важны в операциях перевода из стран Скандинавии и Балтии. Торговые банкиры могли предоставить кредит римскому папе на покрытие приобретений, скажем, в Брюгге, и средства возмещались торговцу из дохода Святого Престола, скажем, польской церковью. Святой Престол периодически занимал деньги, но только в исключительных случаях признавал право заимодавца требовать проценты (Renouard 1941).

Распространенное представление о средневековых рынках товаров и труда подразумевает, что они характеризовались наличием входных барьеров, возведенных цехами, которые приводили к технологической инерции и потерям благосостояния. Цеха не были новшеством для эпохи Средневековья, но уходили корнями в римскую экономику; они были заново изобретены и окрепли в эпоху Средневековья. Вполне обосновано подозрение, что они привели к потерям для общества, вызванными разбалансированием рынка, хотя такое утверждение и оспаривалось (см.: Ogilvie 2008; Epstein 1998, 2008). Высказывались сильные доводы, но точные подсчеты величины предполагаемых потерь отсутствуют. Большинство аргументов основываются на предвзятых рассуждениях, т. е. аргументы, ссылающиеся на ожидаемый эффект картеля или монополии в условиях полностью конкурентной экономики, которая фигурирует в этих контрфактических рассуждениях. Подсчет воздействия цехов в таких условиях приведет к негативным выводам. Но проблема, конечно, в том, что контрфакт не соответствует реальным фактам: рынки были слишком узкими, чтобы вырабатывать равновесные результаты.

Препятствовали ли цеха техническому прогрессу? Эпоха Средневековья была периодом медленного роста производительности труда, но свидетельства того, что рост производительности труда в управляемом цехами городском секторе был медленнее, чем в аграрном секторе, отсутствуют. Прямые подсчеты изменений в производительности труда в сельском хозяйстве показывают скромные по современным стандартам уровни, скажем, порядка от 0,15 % до 0,25 % в год (Persson 1991, 2010). Однако рост производительности труда в городских отраслях, видимо, был выше. Кларк (Clark 2008) предполагал, что рост производительности труда в производстве гвоздей в Англии был выше или находился в районе 0,4 % в год. Также было замечено, что многие несельскохозяйственные продукты стремились зафиксировать снижение относительных цен. В Швеции цены на железо, являвшееся основным экспортным продуктом, падали со скоростью 0,5 % по отношению к другим ценам с 1300 по 1500 год. Предполагая скромное увеличение в расходах на оплату труда, являвшихся важнейшей статьей расходов производства, приблизительный подсчет покажет, что значительный рост производительности труда в этом секторе аналогичен вычисленному Кларком росту производительности в производстве гвоздей. Для шведского судоходства задокументированы аналогичные результаты (Edvinsson and Soderberg 2011).

Власть цехов не простиралась за пределы городов, а там, где позволяли природные условия, и внутри, и вне

городских границ, в первой половине II тысячелетия в качестве источников энергии для всех видов производства широко применялись водяные мельницы. Простую дихотомию между цехами-производителями и потребителями, при которой последние предположительно эксплуатировались цехами, трудно защитить. Члены цехов были, разумеется, и производителями, и потребителями. Однако это не исключает неэффективных результатов. Предполагалось, что цеха устанавливали стандарты качества на продукцию, что имеет некоторое сходство с современным брендингом, то есть является разновидностью несовершенной конкуренции и, конечно, небезызвестно в современных капиталистических экономиках. Более того, некоторые цеха, например, в доминировавшем текстильном секторе, все больше развивали функции профсоюзов, когда члены не получали статуса мастера (нанимателя).

Хотя цеха могли представлять силы местного рынка, в региональной и международной торговле товары были интегрированы в том смысле, что уровни цен и их движение коррелировали. Степень корреляции падала с ростом расстояния, но она была заметна и велика даже между рынками пшеницы, которые напрямую не торговали друг с другом, скажем, в Лондоне и Страсбурге (Soderberg 2007).

Показательный индикатор здоровья экономической системы — это ее стойкость и способность поглощать удары. А они были! Поскольку сельское хозяйство являлось важнейшим сектором, неурожаи оказывали сильное кратко — временное влияние на цены, земельную ренту и реальные доходы. Серьезные сбои в объемах производства, скажем, падение порядка 10–15 %, которое в современной экономике случается максимум один раз в жизни поколения, были более частыми, скажем, один раз в интервале от семи до десяти лет. Эти сбои приводили к повышению смертности, но не разрушали ткани общества. Стойкость средневековой экономики, столкнувшейся с «черной смертью», с чумой, сократившей население Европы примерно на треть в середине XIV века, и с более слабыми рецидивами, происходившими до середины XV века, была еще более удивительной. «Черная смерть» уничтожила людей, но не уничтожила общественные институты. Экономические эффекты продемонстрировали действие рыночной экономики. Скорость проникновения болезни из портов Черного моря в Средиземноморье и далее в Северо-Западную Европу и затем до Исландии демонстрирует важнейшие торговые связи и интенсивность торговли. Как и предполагалось, оплата труда увеличилась, земельная рента упала, а возраст вступления в брак снизился. XV столетие было известно как золотой век труда. Представляется, что рабочие находились на кривой предложения труда, загибающейся в обратном направлении, потому что количество рабочих дней в году сокращалось, а реальная оплата росла. Матрица потребления сместилась в сторону увеличения количества мяса и уменьшения количества зерновых.

Нельзя отрицать, что чума оставила после себя заброшенные деревни и сократила городское население, но постоянного эффекта от потрясения для степени специализации мы не обнаруживаем. Долговременная тенденция увеличения доли рабочей силы в несельскохозяйственном производстве, которая просматривается в эпоху Средневековья, не изменила направления. На самом деле, в наиболее развитых областях наблюдался значительный рост доли рабочей силы в несельскохозяйственной сфере, до 5°% в Голландии к концу XV века и около 35 % в Англии, и в среднем можно заметить более сдержанное увеличение относительной доли несельскохозяйственных профессий. Это изменение в профессиональной структуре рабочей силы отражает изменение в производстве и потреблении с увеличенной долей дохода, связанного с непродовольственными товарами. Если мы согласимся с законом Энгеля[27], то это должно быть связано с увеличением дохода на душу населения.

Сначала, разумеется, международная торговля пострадала, но увеличение размеров кораблей остановилось не навсегда. Увеличение реальной оплаты труда могло стимулировать движение в сторону технологических изобретений, направленных на экономию труда, одним из примеров которых была система наборной печати Гутенберга.

Большинство экономических институтов, ассоциируемых с капиталистической экономикой, существовали или возникли в эпоху Средневековья. Это был, как предположил Жак Эрс в заголовке своей последней монографии (Heers 2012; Эрс 2014), la naissance du capitalisme, детство капитализма (в русском переводе — рождение капитализма). Раскол между капиталом и трудом становился все более выраженным. Рынки земли, труда, капитала и товаров были узкими, но проникали во все уголки Европы. Права собственности могли оспариваться чаще, и правовая защита склонялась в сторону элит, особенно класса землевладельцев. Права интеллектуальной собственности, однако, практически отсутствовали или были неэффективны по сравнению с современной патентной защитой. Хотя институты страхования развивались, они в основном фокусировались на коммерческих рисках. Было сложно собрать средства для торговли и инвестиций, даже если требуемые суммы были скромными по современным стандартам. Международные платежи поддерживали быстрый рост торговли продуктами питания, сырьем и предметами роскоши. Рынок капитала приводил в движение рынок как общественного, так и частного долга. Государственные суды решали те договорные споры, с которыми не могло справиться гражданское общество.

Экономический человек не был чужаком в средневековом обществе. Человеческое поведение включало в себя ту же смесь из побуждений, направленных на собственную выгоду, и заботы об окружающих, которую проявляет современный человек. Средневековый человек, однако, подвергался большим рискам и сталкивался с более несовершенными рынками, и силы традиций могли ухудшать рыночные результаты сильнее, чем в современной капиталистической экономике, где привилегии и сила происходят от богатства, а не от титулов и статуса. Но в конце концов привилегии, влияние, политическая власть и законы не могли остановить рост цен после неурожая или рост заработной платы, когда предложение на рынке труда сокращалось. Имущие классы осторожно поддерживали выгодные предприятия и искусно подстраивались под церковную доктрину — иногда обманом, иногда пожертвованиями. Рабочая сила покидала нанимателей и города, если где-нибудь имелись лучшие альтернативы. Фермеры быстро и предсказуемо реагировали на изменения в ценах.

Рынки были более неустойчивыми и непредсказуемыми, так как средневековый человек не владел природой в достаточной мере, чтобы предотвратить частые потрясения из-за неурожаев, и, следовательно, был ближе к частым экономическим катастрофам. Между успехом и неудачей проходила тонкая линия, и институционная поддержка бедных была слабой. Для бедных жизнь была «отвратительна, жестока и коротка». И роскошь соседствовала с нищетой.

Грейф, А. (2014). Институты и путь к современной экономике. Уроки средневековой торговли. Москва: ГУ — ВШЭ.

Кларк, Г. (2012). Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира. Москва: Издательство Института Гайдара.

Коуз, Р. (2007) Фирма, рынок и право. Москва: Новое издательство.

Стурлусон, С. (1980). Круг земной. Москва: Наука.

Эрс, Ж. (2014). Рождение капитализма в Средние века. Менялы, ростовщики и крупные финансисты. Москва: Евразия.

Ackerberg, D. A. and M. Botticini (2000). «The Choice of Agrarian Contracts in Early Renaissance Tuscany: Risk Sharing, Moral Hazard, or Capital Market Imperfections?» Explorations in Economic History 37: 241–257.

Barron, C. M. (2004). London in the Middle Ages: Government and People 1200–1500. Oxford University Press.

Bautier, R. H. (1953). «Les foires de Champagne. Recherche sur une evolution histo-rique», Recueils de la Societe Jean Bodin 5: 97–145.

Bavel, B. J. P. van (2007). «The Transition in the Low Countries: Wage Labor as an Indicator of the Rise of Capitalism in the Countryside, 1300–1700», Past and Present 195, Suppl. 2: 286–303.

—. (2008). «The Organization and Rise of Land and Lease Markets in Northwestern Europe and Italy, c. 1000–1800», Continuity and Change 23 (1): 13–53.

—. (2010). Manors and Markets: Economy and Society in the Low Countries, 500–1600. Oxford University Press.

Bonnassie, P. (1975). La Catalogne au milieu du Xe а la fin du XIe siecle. Croissance et mutations d'une societe. Association des publications de l’Universite de Tou-louse-Le Mirail.

—. (1990). La Catalogne au tournant de Г an mille. Paris: Albin Michel.

Boerner, L. and O. Volckart (2010). The Utility of a Common Coinage: Currency Unions and the Integration of Money Markets in Late Medieval Central Europe. Working Paper No. 146/ 10, Department of Economic History, London School of Economics.

Bourin, M. and P. Freedman (2005). Forms of Servitude in Northern and Central Europe. Turnhout: Brepols Publishers.

Britnell, R. (1993). The Commercialization of English Society, 1000–1500. Cambridge University Press.

Brunel, G. (2005). «Le marche de la terre en France septentrionale et en Belgique», in Feller and Wickham (eds.), pp. 99–111.

Buchert Netterstr0m, J. (2005). «Protection and Serfdom in Late Medieval and Early Modern Denmark», in Bourin and Freedman (eds.), pp. 369–384.

Campbell, B. M. S. (1984). «Inheritance and the Land Market in a Peasant Community», in Smith (ed.), pp. 87–134.

—. (2000). English Seigniorial Agriculture 1250–1450. Cambridge University Press. Carus-Wilson, E. M. (1941). «An Industrial Revolution in the 13th Century», Economic History Review 11: 39–60.

Clark, G. (2008). A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. Princeton University Press.

Coase, R. (1937). «The Nature of the Firm», Economica 4 (16): 386–405.

Desportes, P. (1979). Reims et les Remois aux Xllle et XlVe siecle. Paris: Service de reproduction des theses.

Dilcher, C. and C. Violante, eds. (1996). Strutture e trasformazioni della signoria rurale nei secoli X–XII. Bologna: Il Mulino.

Domar, E. (1970). «The Causes of Slavery and Serfdom: A Hypothesis», Journal of Economic History 30 (1): 18–32.

Duby, G. (1962). V economie rurale et la vie des campagnes dans l'occident medieval. Paris: Aubier. (1971). La societe aux XIe et Xlle siecles dans la region maconnaise. Paris: Ecoles des Hautes Etudes en Sciences Sociales.

Dyer, C. (2005a). «Villeins, Bondsmen, Neifs and Serfs: New Serfdom in England, c. 1200–1600», in Bourin and Freedman (eds.), pp. 419–435.

—. (2005b). «Seigniorial Profits on the Landmarket in Late Medieval England», in Feller and Wickham (eds.), pp. 219–236.

—. (2005c). An Age of Transition? Economy and Society in England in the Late Middle Ages. Oxford: Clarendon Press.

Edwards, J. and S. Ogilvie (2011). «Contract Enforcement, Institutions, and Social Capital: The Maghribi Traders Reappraised», Economic History Review 65 (2): 1–24.

Edvinsson, R. and J. Soderberg (2011). «Prices and the Growth of the Knowledge Economy in Sweden and Western Europe before the Industrial Revolution», Scandinavian Economic History Review 59 (3): 250–272.

Epstein, S. R. (1994). «Regional Fairs, Institutional Innovation, and Economic Growth in Late Medieval Europe», Economic History Review 47 (3): 459–482.

—. (1998). «Craft Guilds, Apprenticeship, and Technological Change in Preindustrial Europe», Journal of Economic History 58: 684–713.

—. (2008). «Craft Guilds in the Pre-modern Economy: A Discussion», Economic History Review 61: 155–174.

Favier, J. (1987). De Г or et des epices. Naissance de lihomme d'affaires au Moyen Age. Paris: Fayard.

Feller, L. (1998). Les Abruzzes medievales. Territoire, economies et societe en Italie centrale du IXe au Xlle siecle. Paris: Ecole fran^aise de Rome.

—. (2007). Paysans et seigneurs au Moyen Age, VIIIe-XVe siecles. Paris: A. Colin.

—. (2009). Calculs et rationalites dans la seigneurie medieval. Les conversions de rede-vances entre IXe et XVe siecle. Paris: Publications de la Sorbonne.

Feller, L. and C. Wickham (2005). Le marche de la terre au moyen age. Rome: Ecole fran^aise de Rome.

Figueras, L. T (2005). «Le marche de la terre et la seigneurie dans la Catalogne medieval», in Feller and Wickham (eds.), pp. 479–542.

Findlay, R. and K. H. O’Rourke (2007). Power and Plenty: Trade, War and the World Economy in the Second Millennium. Princeton University Press.

Fourquin, G. (1964). Les campagnes de la region parisienne a la fin du Moyen Age. Paris: Presses universitaires de France.

Franzen, B. (2006). Folkungatidens monetara system. Pennningen mellan pest och patriar-kat. Stockholm: Almqvist & Wiksell.

Freedman, P. (1991). The Origin of Peasant Servitude in Medieval Catalonia. Cambridge University Press.

Galassi, F. L. (1992). «Buying a Passport to Heaven: Usury, Restitution, and the Merchants of Medieval Genoa», Religion 22: 313–326.

Geijerstam, J. af and M. Nisser. (2011). Bergsbruk — gruvor och metallframstallning. Stockholm: Norstedts.

Gelderblom, O. (2004). «The Decline of Fairs and Merchant Guilds in the Low Countries, 1250–1650», Jaarboek voor Middeleeuwse Geschiedenis 7: 199–238.

Geremek, B. (1968). Le salariat dans lartisanat Parisian auxXllle-XVesiecles. Paris: Mouton.

Grafe, R. and O. Gelderblom (2010). «The Rise and Fall of the Merchant Guilds: Re-thinking the Comparative Study of Commercial Institutions in Premodern Europe», Journal of Interdisciplinary History 40 (4): 477–511.

Greif, A. (1989). «Reputation and Coalitions in Medieval Trade: Evidence on the Maghribi Traders», Journal of Economic History 49 (4): 857–882.

—. (2000). «The Fundamental Problem of Exchange: A Research Agenda in Historical Institutional Analysis», European Review of Economic History 4: 251–284.

Hammer, C. (2002). A Large Scale Slave Society in Early Medieval Bavaria. Abingdon: Ashgate Publishing Group.

Hatcher, J. (2001). «Women and Work Reconsidered: Gender and Wage Differences in Late Medieval England», Past and Present 173: 191–198.

Heers, J. (2012). La naissance du capitalisme au Moyen Age. Changeurs, usurers et grands financiers. Paris: Perrin.

Henriksen, I. (1995). «The Danish Second Serfdom Revisited», in A. M. M0ller (ed.), Folk ogErhverv, tilegnet Hans Chr. Johansen. Odense Universitetsforlag, pp. 17–34

Holbach, R. (1994). Fruhformen von Verlag und Grossvertrieb in der Gewerblichen Produk-tion (13.-16. Jahrhundert). Stuttgart: Steiner.

Howell, M. C. (2010). Commerce Capitalism in Europe, 1300–1600. Cambridge University Press.

Keene, D. (1990). «Continuity and Development in Urban Trades: Problems of Concepts and the Evidence», in P. J. Corfield and D. Keene (eds.), Work in Towns. Leicester University Press, pp. 1–16.

Kula, W. (1976). An Economic Theory of the Feudal System: Towards a Model of the Polish Economy 1500–1800. London: Schocken Books.

Langdon, J. (2004). Mills in the Medieval Economy. Oxford University Press.

Lopez, R. (1966). The Birth of Europe. New York: M. Evans.

—. (1971). The Commercial Revolution of the Middle Ages, 950–1350. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall.

MacCay, A. (1977). Spain in the Middle Ages: From Frontier to Empire, 1000–1500. London: Macmillan.

McCormick, M. (2001). Origins of the European Economy: Communications and Commerce A. D. 300–900. Cambridge University Press.

Milgrom, P. R., D. C. North, and R. Weingast (1990). «The Role of Institutions in the Revival of Trade: The Law Merchant, Private Judges, and the Champagne Fairs», Economics and Politics 2 (1): 1–23.

Miskimin, H. (1975). The Economy of Early Renaissance Europe, 1300–1460. Cambridge University Press.

Munro, J. H. (2001). «The New Institutional Economics and the Changing Fortunes of Fairs in Medieval and Early Modern Europe: The Textile Trades, Warfare, and Transaction Costs», Vierteljahrschriftfur Sozial- und Wirtschaftsgeschich-te 88: 1–47.

—. (2003). «The Medieval Origins of the Financial Revolution: Usury, Rentes, and Negotiability», The International History Review 25 (3): 505–562.

—. (2012). «The Technology and Economics of Coinage Debasements in Medieval and Early Modern Europe: With Special Reference to the Low Countries and England», in J. H. Munro (ed)., Money in the Pre-Industrial World: Bullion, Debasements and Coin Substitutes. London: Pickering & Chatto.

Murray, J. M. (2005). Bruges, Cradle of Capitalism, 1280–1390. Cambridge University Press.

Myrdal, J. (1999). Jordbruket underfeodalismen 1000–1700. Stockholm: Natur och Kul-tur.

—. (2012). «Scandinavia», in H. Kisikopoulos (ed.), Agrarian Change and Crisis in Europe, 1200–1500. London: Routledge, pp. 204–249.

Myrdal, J. and M. Morell (2011). The Agrarian History of Sweden: From 4000 BC to AD 2000. Lund: Nordic Academic Press.

Nef, J. U. (1987). «Mining and Metallurgy in Medieval Civilization», in Postan, Rich, and Miller (eds.), pp. 693–761.

Nobili, M. (2006). «Schiavitu, ‘servaggio’ e ‘dipendenza signorile’. Lo svolgimento delle relazioni di dipendenza del coltivatori delle campagne dell’Italia centro settentrionale nell’opera di Cinizio Violante (Secoli VIII–XIII)», in Violante and Spicciani (eds.), pp. 27–40.

North, M. (2013). «Merchants and Credit in the Hanseatic Area, 1300–1700», in Gerard Caprio (ed)., Handbook of Key Global Financial Markets, Institutions, and Infrastructure. London: Elsevier.

Ogilvie, S. C. (2004). «Guilds, Efficiency, and Social Capital: Evidence from German Proto-industry», Economic History Review 57 (2): 286–333.

—. (2008). «Rehabilitating the Guilds: A Reply», Economic History Review 61 (1): 175–182.

—. (2011). Institutions and European Trade, Merchant Guilds 1000–1800. Cambridge University Press.

Panero, F. (2006). «Manumissioni di ‘servi’ e affrancazioni di ‘rustici’ nell’Italia settentrionale, secoli X–XIII», in Violante and Spicciani (eds.), pp. 385–404.

Persson, K. G. (1988). Pre-Industrial Economic Growth, Social Organization and Technological Progress in Europe. Oxford: Basil Blackwell.

—. (1991). «Labor Productivity in the Medieval Economy: The Case of Tuscany and the Low Countries», in B. Campbell and M. Overton (eds.), Land, Labor and Livestock. Historical Studies in European Agricultural Productivity. Manchester University Press, pp. 124–143.

—. (2010). An Economic History of Europe, Knowledge, Institutions and Growth: 600 to the Present. Cambridge University Press.

Polanyi, K. (1957). The Great Transformation: The Political and Economic Origin of Our Times. Boston: Beacon Press.

Postan, M. M. (1966). «Medieval Agrarian Society in its Prime: England», in M. M. Postan (ed.), The Cambridge Economic History of Europe. Vol. I: The Agrarian Life of the Middle Ages. Cambridge University Press, pp. 548–632.

—. (1973). Essays on Medieval Agriculture and General Problems in the Medieval Economy. Cambridge University Press.

Postan, M. M., C. Postan, and E. Miller, eds. (1987). The Cambridge Economic History of Europe. Vol. II: Trade and Industry in the Middle Ages. Cambridge University Press.

Postan, M. M., E. E. Rich, and E. Miller, eds. (1965). The Cambridge Economic History of Europe. Vol. III: Economic Policies and Organization in the Middle Ages. Cambridge University Press.

Renouard, Y. (1941). Les relations des Papes d'Avignon et des compagnies commerciales 1316–1378. Paris: De Boccard.

Rossener, W. (2005). «Die Leibeigenschaft als Problem in den Bauernaufstanden des Spatmittelalters im Sudwestdeutschen Raum», in Bourin and Freedman (eds.), pp. 289–312.

Schofield, P. R. (2005a). «Manorial Court Rolls and Land Markets in Eastern England c. 1250–1350», in Feller and Wickham (eds.), pp. 237–271.

—. (2005b). «The Market in Free Land on the Estates of Bury StEdmunds, c. 1086-c. 1300», in Feller and Wickham (eds.), pp. 273–295.

Schulz, K. (1985). Handwerksgesellen und Lohnarbeiter. Unterzuchungen zur oberrheinischen und oberdeutschen Stadtgeschichte des 14. bis 17. Jahrhunderts. Sigmaringen: Jan Thorbecke Verlag.

Scott, T. (2005). «South-West German serfdom reconsidered», in Bourin and Freedman (eds.), pp. 1115–1128.

Sicard, G. (1953). Aux origines des societes anonymes. Les moulins de Toulouse au Moyen Age. Paris: Armand Colin.

Smith, R., ed. (1984). Land, Kinship and Life-Cycle. Cambridge University Press.

Soderberg, J. (2007). «Grain Prices in Cairo and Europe in the Middle Ages», Research in Economic History 24: 189–216.

Spufford, P. (1988). Money and its Use in Medieval Europe. Cambridge University Press.

—. (2003). Power and Profit: The Merchant in Medieval Europe. London: Thames and Hudson.

Stabel, P. (2004). «Guilds in Late-medieval Flanders: Myth and Realities of Guild Life in an Export-oriented Environment», Journal of Medieval History 30: 187–212.

Verhulst, A. (1999). The Rise of Cities in North-West Europe. Cambridge University Press. Violante, C. and A. Spicciani (2006). La signoria rurale in Italia nel medioevo. Pisa: ETS. Volckart, O. and N. Wolf (2006). «Estimating Financial Integration in the Middle

Ages: What can we Learn from a TAR model?» Journal of Economic History 66: 122–139.

White, L. T. (1962). Medieval Technology and Social Change. Oxford University Press.

Wickham, C. (1996). «La signoria rurale in Toscana», in Dilcher and Violante (eds.), pp. 343–409.

—. (2005). Framing the Early Middle Ages: Europe and the Mediterranean 400–800. Oxford University Press.

—. (2009). The Inheritance of Rome: A History of Europe from 400 to 1000. London: Allen Lane.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ история Италии удивительна во многих отношениях. Великие средневековые города предоставляют современным исследователям капитализма изобильный материал. Ведущая роль торговцев, инновации в бухгалтерской и коммерческой практике, юридические правила и коммерческие институты, а также возникновение нового мышления — все это рассматривается как элементы, характерные для раннего капитализма. Италия с полным основанием может считаться колыбелью коммерческого и финансового капитализма. С другой стороны, современная Италия демонстрирует серьезные ограничения европейского капитализма — капитализма, где личные отношения и отношения клиентов имеют особое значение и где корпоративные группы (родительские, клиентские и организационные кланы с особыми интересами) играют центральную роль и в организации ресурсов, и в их распространении за пределами рынка (Sapelli 1997: 95–105). Италия являет собой средиземноморскую версию континентального капитализма, где родственные и социальные группы образуют базу взаимодействия и отношений, основанных на доверии. Представляется, что, в отличие от «северной» версии, в итальянском капитализме присутствие государства почти ничего не значит по сравнению с доминирующей силой семейственной логики. Тем не менее государство и семья образуют лишь кажущееся противоречие, хотя последняя часто рассматривалась как препятствие к развитию коллективного чувства государства в Южной Европе. Считается, что южная расширенная семья принимает на себя функции, которые в других местах, а именно в северных государствах, где превалирует базовая семья, являлись бы прерогативой общественных институтов. Поэтому рост государства всеобщего благоденствия на севере предполагает уменьшение роли семьи, и, напротив, присущая Средиземноморью сила семьи рассматривается как альтернатива определенным сферам государственной ответственности. Несмотря на это, история Италии показывает, что выраженного конфликта между семьей и государством не наблюдается; скорее, это элементы, дополняющие друг друга в тесном диалектическом взаимодействии, в котором в ответ на внешние воздействия границы сдвигаются лишь незначительно. Например, итальянские территориальные государства во времена Ренессанса не разрушали политическую силу родословной, а в некоторых отношениях, скорее, укрепляли ее роль (Herlihy 1969; Mineo 1995).

Однако, прежде чем продолжать, стоит прояснить фундаментальные концепции, составляющие основу этой работы. Государство ancien regime было достаточно гибким политическим и социальным институтом, отражавшим отношения сил в этом обществе. Государственные институты действовали как связующий элемент между нуждами и целями правящих классов и давлением со стороны не обладавших политической властью классов. Эта динамика имела место в контексте, где преобладали концепции класса, статуса и чести. Индивидуумы действовали внутри системы, характеризовавшейся классовыми отношениями, то есть социальная иерархия определялась рождением, статусом и родословной. Контекстом было государство отдельных юрисдикций — система, в которой пространства различных юрисдикций сосуществовали и иногда соперничали за положение. Они состояли из характеризовавших государство ancien regime органов местной власти, господских и вассальных владений, муниципалитетов, корпораций и центральных органов.

Термин «семья» относится к двум системам: с одной стороны, к родословной, которая представляет структуру наследования по отцовской линии, основанную на родственной передаче имени и крови; а с другой — parentado, созданной на основе родственных связей, образующихся в основном в результате женских браков. Эти две структуры, одна вертикальная, а другая горизонтальная, формируют комплексную систему, существенно влияющую на решения и возможности членов элит. Чувство «семьи» для низших классов было более узким и ограничивалось ближайшими потомками. В дополнение к кровным связям и соседству мы должны добавить то, что, если применить антропологический термин, может быть названо «фиктивным родством», характеризуемым отношениями кумовства, названного братства и так далее. Критическая важность кровных связей в этой социальной системе уравновешивается столь же важными элементами дружбы и чести.

Система, таким образом, состояла как из формальных, так и из неформальных элементов, что в более широком контексте международной экономики и местных интересов определяло политические и экономические пути Апеннинского полуострова. В эпоху позднего Средневековья некоторым итальянским политическим образованиям удалось создать организации с экономией масштаба, поддерживавшие интересы экономически влиятельных групп, которые, в свою очередь, формировали большую часть политического правящего класса. Развитие этих организаций усиливалось активной политической конкуренцией, характеризовавшей средневековую и ренессансную Италию и упростившей политическую географию полуострова, когда территориальные государства возникали на протяжении XV века. Система, основанная на концепциях кровного родства, дружбы, отношений клиента и патрона, а также соседства, порождала многочисленные внутренние связи (Coleman 1989; Коулман 2001), что, в свою очередь, поддерживало формирование социального капитала, лежавшего в основе средневековой коммерческой революции. Пример Италии показывает, как тесные связи между гигантскими неформальными сетями и формальными институтами содействовали экономическому росту.

С X по XIV век Европа испытывала экстраординарные экономические и институциональные изменения. Около X века европейский континент выглядел недоразвитым по сравнению с Китаем и арабским миром, но через три столетия разрыв был преодолен, и факты свидетельствуют о том, что уровень западной экономики был даже выше, чем на Ближнем Востоке и в Азии. Если мы будем рассматривать уровень урбанизации в качестве маркера экономической динамики, то европейский рост очевиден. Процент европейцев, живших в городах с населением более десяти тысяч человек, удвоился между IX веком и 1300 годом, а Италия за этот период утроила городское население (van Zanden 2009: 40). Вероятно, центральная и северная части Апеннинского полуострова были одной из богатейших областей мира, и, как показывает табл. 10.1, этот уровень благосостояния был в дальнейшем достигнут лишь в конце доиндустриальной эпохи.

ТАБЛИЦА 10.1

Уровни ВВП на душу населения в международных долларах 1990 года, 1300–1800

Источники: Broadberry et al. 2011: 61; Malanima 2003: 290, Malanima 2011: 189.

Причины такого роста пока еще являются предметом споров. Одни, чтобы объяснить рост населения и торговли, делают акцент на технологических новшествах в аграрном секторе. Другие утверждают, что новая институциональная структура (законодательство, политика, цеха) в результате снижения транзакционных издержек поддержала значительное распространение торговли, что, в свою очередь, способствовало росту населения. Хотя период, очевидно, стимулировался благоприятными рыночными условиями, а не ростом населения, вероятно, существовало взаимодействие между демографическими и институциональными факторами. Таблица также показывает, что в течение раннего Нового времени в Италии наблюдался медленный и непрерывный упадок. Хотя в абсолютных величинах благосостояние полуострова резко не снижалось, но по сравнению с другими странами (а именно с Англией и Голландией) оно демонстрировало отставание.

Хотя торговля в Средиземноморье никогда не исчезала, очевидно, что в раннем Средневековье наблюдалось крупномасштабное снижение коммерческой активности. Однако уже в IX веке сети обмена значительно расширились. Из-за традиционных связей с мусульманским миром и Византийской империей первыми начали восстанавливаться города в Южной Италии. Эти традиции позволили итальянцам развить ноу-хау, финансовые, юридические инструменты и бухгалтерские методы, распространенные среди мусульманских торговцев (Lieber 1968). Главными точками торговых связей сначала были Сицилия и Амальфи; главными действующими лицами следующего этапа были Генуя и Пиза. В начале XII века торговцы этих двух северных городов направили свои интересы в сторону восточного Средиземноморья, и в возникшей между ними жестокой борьбе в конечном счете победила Генуя. К этому времени Венеция распространила свое влияние на Адриатическое море, установив уже к VIII веку торговые связи с восточным Средиземноморьем (Abulafia 1977; Lopez 1976; Tangheroni 1996). На самом деле к началу IX века Венеция играла центральную роль в коммерческих путях Средиземноморья и долины реки По, хотя эти пути в Европе еще не достигли того уровня и размаха активности, который наступит позже.

Почему итальянцы стали основными действующими лицами коммерческого подъема? Без сомнения, критическое значение имеет географическое положение Италии. Полуостров был естественной связью между византийским и мусульманским миром с одной стороны и европейским континентом — с другой. Вслед за ростом, пусть и медленным, европейского спроса на производственные товары и предметы роскоши экономические различия стимулировали посредническую деятельность. Византийские и арабские торговцы были не особенно заинтересованы в европейских рынках, которые они считали непривлекательными. Более того, начиная с X века мусульманский флот не мог удерживать превосходство в водах Средиземноморья. Когда европейская экономика начала расти, это стало мешать торговцам из Леванта использовать благоприятные возможности. Дорогу итальянцам открыло пространство, оставленное мусульманскими торговцами, и растущие трудности Византийской империи. Начальные фазы итальянской морской и торговой экспансии отмечены повышенной активностью пиратов, и ясный водораздел между торговцами и пиратами поэтому отсутствовал. В западном Средиземноморье галеры из Пизы и Генуи сражались за господствующее положение с мусульманами из Андалузии; в восточном Средиземноморье генуэзцы также привлекали венецианцев (Balard 1978: 587–598; Bruce 2006; Katele 1988).

Итальянцы оказались очень эффективны в привлечении капитала для инвестирования в дальнюю торговлю. Они преодолели ограничения традиционных торговых сетей, основанных на родственных и этнических связях, и были способны мобилизовать ресурсы среди широкого круга инвесторов. Более того, когда торговцы, принадлежавшие к традиционным сетям, оказались не способны организовать защиту своих путешествий от пиратов и конкурентов, итальянцы, напротив, доказали свою особенную эффективность в этом, либо организуя конвойную защиту, либо укрепляя саму команду значительным количеством военных. Например, в 1259 году договор в Генуе предусматривал, что команда из пятидесяти моряков состояла из сорока вооруженных людей и десяти арбалетчиков; в середине XIV века легкая галера была снабжена 160 кирасами, 160 нагрудниками, 170 шлемами, как минимум 24 арбалетами, 5000 арбалетных болтов, а также копьями и дротиками. В 1302 году венецианское правительство издало приказ о том, что тридцать лучников должны путешествовать на каждой торговой галере (Dotson 1994: 330; Lane 1969: 164; Van Doosselaere 2009: 57–60, 182–183).

Флоты великих итальянских городов представляли собой значительную военную силу. К концу XIII века Венеция была способна выставить около сотни судов, а Генуя — не менее ста шестидесяти. Флот из ста галер принимал на борт около 20 000 человек и, несмотря на «черную смерть», средний размер венецианского и генуэзского флотов удвоился между XIII и XIV столетиями. Стоит отметить, что в XIV веке генуэзский флот мобилизовывался каждые два года, а Венеция активно действовала в этот период в восточном Средиземноморье. Эти две великие морские державы выбрали две совершенно различные модели для ведения боевых действий в море. Венеция довольно рано создала постоянный флот, строительство и управление которым непосредственно контролировались правительством, а Генуя имела мелкое ядро государственных галер, которые при необходимости объединялись с частными судами. Это позволяло генуэзцам принимать технологические новшества раньше соперников, например широко использовать триремы, которые были больше, тяжелее и лучше вооружены, чем более ранние биремы (Dotson 2003).

Роли Генуи и Венеции также усиливались из-за колониальной экспансии в восточном Средиземноморье и на Черном море. Венецианцы и генуэзцы получали выгоду от длительного процесса распада Византийской империи, пользуясь привилегиями и оккупируя территории, что позволяло им контролировать пути между Востоком и Западом. Критически важной для успеха итальянских торговцев в поддержке коммерческих интересов их родины была эффективность военных кораблей. Золотая булла 1082 года была дана за военное участие Венеции в обороне Византии, которой угрожали норманны. В соответствии с этим документом венецианцы получили коммерческие привилегии, налоговые льготы и укрепили свою роль в качестве посредников даже на территории, находившейся под имперским суверенитетом (Jacoby 2009). В 1111 году пизанцы, а в 1155 году генуэзцы получили аналогичные привилегии, которые были закреплены в следующие десятилетия. Период крестовых походов (1095–1391) предоставил дополнительные возможности для экспансии, особенно для Венеции, достигшие кульминации с взятием Константинополя в 1204 году и с созданием Латинской империи на востоке (1204–1261). К середине XIII века итальянские торговцы, поддерживаемые эффективным флотом, установили своего рода гегемонию над обменом между Европой и Левантом. Тень насилия нависала над экономической деятельностью и была дестабилизирующим фактором, особенно в сфере дальней торговли. Ущерб наносился не столько непосредственно самими конфликтами, сколько возникавшим из-за них общим ощущением отсутствия безопасности. Тревога, вызываемая войнами и отсутствием безопасности из-за пиратства и бандитизма, приводила к повышению транзакционных издержек и соответствующим образом влияла на принимавшиеся решения. Стоит отметить, что в начале XIV века улучшения в возможностях защиты и применение морского страхования в Генуе были ответом на возрождение пиратства в Средиземноморье. В то же время некоторые правительства, in primis венецианское, сами поддерживали пиратскую деятельность. В этом (и других) смыслах эффективное использование силы обеспечивало Геную и Венецию конкурентными преимуществами в дальней торговле (Pezzolo 2007).

В дополнение к своим эффективным методам принуждения итальянские торговцы разработали организационные новшества, призванные повысить эффективность их деятельности и сократить транзакционные издержки. Начнем с того, что «искатель приключений — торговец», сопровождавший свои товары, постепенно уступил место оседлому торговцу, который управлял и организовывал транспорт из штаб-квартиры своего предприятия. Это вело к очевидным проблемам с контролем процесса и доверием между принципалом и его агентами. Хотя никакая система не была в состоянии уничтожить все эти проблемы, очевидно, что в период коммерческой революции возникли различные методы, призванные уменьшить неопределенности и, следовательно, сделать дальнюю торговлю более эффективной.

Естественно, семья торговца создавала то первичное окружение, в котором можно было найти ресурсы и поддержку. Эволюция структуры семьи в итальянских фирмах в период Средневековья кажется совершенно ясной, но, очевидно, в больших торговых городах она была не столь единообразной. Флоренция может гордиться обширной группой ученых, которые в поисках источников современного капитализма проанализировали экономические структуры и достижения города. Предприниматель-торговец, поиск прибыли, новые финансовые и бухгалтерские методы — все это рассматривалось как составные части нового способа ведения дел в экономической сфере. В данном контексте семья также анализировалась в качестве важнейшего фактора; однако предполагалось, что в период развития Ренессанса она уменьшилась, что подтверждает гипотетическую связь экономического роста с базовой семьей меньшего размера.

Утверждение о том, что в начале XI столетия семейные единицы начали расширяться, имеет под собой некоторое основание. В городе процветающие классы самоорганизовывались в соответствии с семейными линиями и группами, которые определялись шире, чем раньше (Herlihy 1969). Аналогично коммерческие компании отражают центральную роль семьи. Сначала мы часто встречаем феодальные кланы с обширными интересами в сельской местности, которые занимают и свое место в городской генеалогии (Greci 1986). Позднее, однако, появилось несколько домохозяйств, специализировавшихся на бизнесе. Хорошим примером являются крупные тосканские торговые компании и банки, действовавшие между XIII и XIV веками. Поколения семьи Кастракане из Лукки посвящали себя профессии менял; к 1270-м годам существовало как минимум семь менял, лишь два из которых не были связаны с этой семьей. Но с расширением коммерческой деятельности социальное пространство партнеров выросло (Blomquist 1971). Компания Velutti, основанная четырьмя братьями в 1244 году, как минимум до 1312 года оставалась у наследников ее основателей. Партнерами в знаменитом банковском и торговом доме семьи Перуцци, который в первой половине XIV века был символом экономической жизни Флоренции, являлась приблизительно половина мужчин из этой семьи. На самом деле, в чисто количественных показателях вес Перуцци в общем комплексе партнеров и работников компании не был доминирующим, но стоит отметить, что важные решения принимались членами семьи.

Более того, политика расширения с привлечением новых партнеров, видимо, следовала логике, возникшей под влиянием семейных связей (de La Ronciere 1977- 235; Luzzatti 1971: 15–30; Sapori 1955: 653–694). Таким же образом в XIV веке компания Строцци была немногим более чем расширением могущественного клана (Spallanzani 1978). Компания Alberti, одно из выдающихся флорентийских коммерческих предприятий в XIV и XV веках, была основана тремя братьями, и со временем их сыновья были введены в состав ее руководства. В 1347 году следующее поколение стало свидетелем разделения между «новыми» и «antichi» Alberti. Последняя группа разделилась еще раз на две отдельные компании в 1372 году. Таким образом, около 1400 года несколько различных компаний Alberti действовали по всей Европе; все они являлись потомками компании, основанной тремя братьями, но теперь, очевидно, не были связаны друг с другом (De Roover 1974: 56–58; Sapori 1955: 975–1012). В любом случае, основанные на семейных связях компании должны были делиться на различные фирмы на протяжении двух или трех поколений.

«Черная смерть» в середине XIV века считается водоразделом в истории семьи, в частности в отношении ее экономической организации. До чумы доминировали крупные семейные фирмы, но затем произошли заметные изменения. Как утверждают некоторые ученые, центральная роль кровных связей в организации компаний стала пропадать. В противоположность модели XIII и XIV веков, с конца XIV века большие компании были организованы как холдинги, как некоторое подобие галактики пересекающихся автономных партнерств, вращающихся вокруг основной фирмы. Фирмы Марко Датини и Медичи представляют эту новую модель (Melis 1962: 173–279; Sapori 1967). Торговцы пользовались огромной свободой передвижения и полностью воплощали индивидуализм ренессансного человека (Goldthwaite 1968), хотя, по мнению других ученых, семья продолжала оказывать неослабевающее воздействие на решения, принимаемые флорентийцами (Kent 1977). Однако, помимо вопроса о ренессансном идеале, каково было развитие общественных институтов в отношении экономического роста?

Если мы рассмотрим политику флорентийских торговцев в отношении браков, возникает картина широкой сети, включающей большое число семей. Это была гибкая система, которая, например, была реорганизована для расширения сферы политического и социального консенсуса после беспорядков, связанных с восстанием ciompi (рабочих шерстяных мануфактур) 1378 года. Кланы, остававшиеся безразличными к восстанию рабочих, были поглощены традиционной элитой, в которой возникла система партнерств, укрепленная межсемейными и клиентскими связями, особенно в сфере финансов и международной торговли (Padgett and McLean 2006). Результат иллюстрируется табл. 10.2, которая демонстрирует высокий уровень деловых и семейных связей, возникших во Флоренции в начале XV века.

Поведение групп было достаточно различным: банкиры с высоким статусом искали новых партнеров среди посторонних людей с высоким статусом, но в других отраслях семейные связи были важнее статуса. Результатом, однако, был исключительно монолитный социальный класс, в котором уровень гомогамии среди принадлежащих к элите родов был достаточно высок, даже если говорить о замкнутой касте нельзя (Molho 1994: 274–297; Padgett 2010). Скрепленная кровными, брачными и соседскими связями, флорентийская правящая элита выживала веками перед лицом бедствий, экономических и политических потрясений. Кроме того, начиная с 1530-х годов

ТАБЛИЦА 10.2

Флорентийские партнерства начала XV века и социальные отношения исчезли враждующие партии, определявшие политическую жизнь Флоренции, что укрепило доверие между различными группами общества.

Источник: McLean and Padgett 2004: 203.

* Gonfalone было пространственной единицей (шестнадцать районов), на которые была разделена Флоренция, следовательно, предоставляет данные о соседстве (см. также: McLean and Padgett 2006).

Роль женщин является в данном случае основополагающей. Они не только представляют связь, соединяющую разные семейства, но они также с помощью приданого непосредственно вовлечены в судьбу семейных фирм. Когда муж становился банкротом, флорентийская практика предусматривала тюремное заключение жены и изъятие приданого. Более того, имелись различные случаи, когда члены одной семьи работали в разных компаниях не только для того, чтобы распределить риски, но и для поддержания широкой сети отношений. Все это подводит нас к выводу, что уровень конкуренции между флорентийскими торговцами был весьма умеренным. Тот же вывод относится к деловым людям из Асти с XIII по XIV век. Здесь мы находим комплексную сеть отношений, распространявшуюся на Пьемонт и Фландрию и соединяющую различные компании, занятые выдачей кредитов. Это давало значительную гибкость управления и прочные системные связи (Castellani 1998).

Сейчас мы оставим Флоренцию и отправимся в Геную, самый важный порт западного Средиземноморья в период между поздним Средневековьем и ранним Новым временем. Лигурийский город отличался живой политической культурой с конфликтами партий, восстаниями и общим беспорядком. Исключительная слабость Генуэзской республики по отношению к силе семейных кланов — общее место. Но это не мешало генуэзцам построить крупный доминион, сначала территориальный, а позднее — финансовый. С XIV и до начала XVI века генуэзские alberghi — состоящие из нескольких знатных семейств большие кланы, соединенные узами крови, брака, клиентуры и соседства — находились в центре социальной и экономической жизни города. Если во Флоренции родовые и клиентские структуры институционально не были выражены, то в Генуе alberghi выполняли функции привлечения займов, распределения налогов, военной мобилизации и активно участвовали в правительстве (Grendi 1987: 49–102; Heers 1961: 564–576). Интересно отметить, что некоторые магистраты, оказавшиеся не в состоянии выполнять должностные обязанности, могли быть заменены родственниками (Shaw 2005: 51). К концу XIV века насчитывалось около сотни alberghi, в течение следующего столетия их число сократилось примерно до сорока, а в 1528 году оно было равно двадцати трем. С начала XVI века деятельность этих институтов была ограничена финансовой помощью нуждающимся членам и управлением связями клана.

Что касается экономических аспектов, то межсемейные отношения в течение позднего Средневековья представляли собой важнейший элемент экономического роста Генуи. С середины XII века важность семейных связей в секторе дальней коммерции значительно возросла. Это вело к формированию специализированных сетей и, следовательно, к усилению этих семейных связей. Таможенная документация генуэзского порта в 1376 и 1377 годах показывает, что три четверти имен были связаны через alberghi. В 1445 году члены основных кланов для поддержки торговли были размещены вдоль морских путей, и во всех важных европейских центрах можно было обнаружить представителей генуэзских семей. Благодаря поддержке семей Чентурионе и Ломеллини и связям с ними влиятельная семья Спинола в XV веке доминировала в торговле с Гранадским королевством (Garcia Porras and Fabregas Garcia 2010: 37–38; Petti Balbi 2000; Van Doosselaere 2009: 178–182). Финансовое доминирование генуэзцев в Испанской империи основывалось на их способности управлять потоком финансовых ресурсов на значительных пространствах благодаря широким родственным и межсемейным связям. Работавшие в Мадриде банкиры демонстрировали сильные семейные связи, которые, без сомнения, укрепляли и деловые, и личные отношения (Alvarez Nogal 2005: 77–78, 89).

В Венеции картина отличалась от флорентийской и генуэзской. Город в лагуне создал старую традицию преобладания государственных интересов над частными, и поэтому семья значила мало или совсем ничего не значила по сравнению с общественным благом, которое определяло государство святого Марка. Внимательный анализ тем не менее выявляет важную роль семейных связей и в политической, и в экономической сфере. У знати крупные роды делились на ветви, которые со временем связывало только использование их исторической фамилии. В отличие от Флоренции, но по аналогии с Генуей, в Венеции долго существовал юридический институтfraterna (братство). После смерти главы семейства его сыновья разделяли управление большой частью семейного наследства и жили под одной крышей. Обычно один из сыновей избирался для продолжения рода. В обществе, прежде всего посвященном коммерции, как это было в средневековой Венеции, равное разделение богатства не создавало проблем и позволяло каждому наследнику участвовать в коммерческом предприятии даже с посторонними. Преимущества этого семейного партнерства были значительными и аналогичными преимуществам генуэзских alberghi. Прежде всего, более высокая степень неопределенности в дальней торговле побуждала глав семейств выбирать не одного, а всех наследников мужского пола для участия в семейном предприятии, диверсифицируя таким образом риски. Напротив, в привязанной к земле экономике, которая была подвержена краткосрочным и долгосрочным резким колебаниям в меньшей степени, поставить все на одного сына было не так рискованно (Boone III 1986: 868). Во-вторых, семейное достояние остается целым и может использоваться братьями в соответствии с их индивидуальными предпочтениями. В-третьих, это позволяло сыновьям строить политические карьеры, что часто заставляло их покидать Венецию ради иностранного двора или боевого корабля. Наконец, такая практика создавала своеобразную экономию масштаба, в которой совместное пользование жилищем обеспечивало более скромные издержки в содержании дома. Fraterna в качестве семейного партнерства сошла на нет на протяжении XVI века, так как переход от коммерческих к земельным инвестициям вызвал ограничение браков среди патрициев (Hunecke 1995). Соответственно, партнерства возникали для различных направлений бизнеса.

Картина, возникающая в результате этого обзора семейных систем и структуры коммерческих фирм в крупных торговых городах Италии эпохи позднего Средневековья, чрезвычайно интересна. Мы оказываемся перед сложной сетью семейных, институционных и экономических связей, которые лежали в основе гигантского треста, состоящего из тысяч человек. Несколько сотен торговцев и фирм были разбросаны по Европе, формируя итальянскую диаспору. Эта система распространялась за пределы городских стен по обширным пространствам, охватывавшим Средиземноморье, Черное море и Северное море. Конкурентные преимущества итальянских торговцев — их способность создавать безналичные деньги и при необходимости переводить их, а также их умение использовать сложные кредитные механизмы, находили им место в неформальной сети, где доминировали семейные и дружеские связи. Это несомненно облегчало обращение и товаров, и кредитов, а также передачу экономической информации. Стоит спросить, а могла ли существовать в таком контексте реальная рыночная конкуренция? Представляется, что крупные коммерческие и финансовые рынки характеризовались, скорее, олигополистическими группами, которые даже в конкуренции друг с другом не отвергали сотрудничество, как происходило с генуэзскими банкирами в Мадриде или с тосканскими и венецианскими торговцами (Alvarez Nogal, 2005: 75; Goldthwaite 1987: 23–24; Goodman 1981; Luzzatti 1971: 18; Padgett and MacLean 1997; Soldani 2011: 27–39; Vallet 1999: 27–39).

Центральную роль семьи не следует недооценивать, даже если она поддерживала только первую важную фазу коммерческой революции. Семейное окружение создавало возможность для передачи ценностей и доверия, что налаживало сотрудничество между членами семьи, клиентами и соседями, которые гордились традицией личных и деловых связей. Таким образом, семья и соседские сети консолидировали сильные связи доверия и делали возможной передачу знаний и умений между поколениями (de La Ronciere 1977: 237; Petralia 1989: 34–36). Они также могли действовать вместо рынка в случае недостатка информации или недостаточного обеспечения исполнения принятых правил. Но огромным преимуществом, которое семейные связи дали рынку, был принцип семейной ответственности. В данном случае мы можем проследить линию эволюции, по которой располагается переход в коммерческих предприятиях от коллективной ответственности к ответственности индивидуальных партнеров в соответствии с их долями участия. Первоначально коммерческие фирмы отражали социальную структуру городского политического поля, сильно зависящего от кланов и семейных клик. В результате разницы между общественным капиталом и семейным достоянием не было (Sapori 1955: 803). Целью принципа коллективной ответственности было сделать нарушение договоров исключительно затратным для всей семьи. Семейная сеть была способна обеспечить страхование и кредит, таким образом создавая некоторое подобие пула рисков. Также не следует недооценивать чувство чести, которое определяло поведение членов торговых семейств. Бесчестное поведение вызывало и коллективные, и семейные санкции; семья рассматривалась как разновидность социального залога, поддерживавшего торговую деятельность[28].

Система, основанная на семейных фирмах, имела определенные недостатки. Во-первых, она не защищала от междоусобных битв и драматических поражений. Во-вторых, центральные механизмы, управлявшие семейными и соседскими связями, не всегда были способны обеспечить необходимые финансовые ресурсы для расширения бизнеса. Более того, в случае банкротства все члены семьи оказывались затронутыми, даже если они напрямую не участвовали в неудачных экономических действиях. Чтобы избежать таких проблем, итальянцы полагались на такие правовые инструменты, как ripudio, которое позволяло спасти от кредиторов часть семейного достояния (Kuehn 2008).

Как показала давняя научная традиция, организации, управляемые жесткими барьерами и семейными связями, часто испытывают медленный экономический рост. Могла ли структура, характеризовавшаяся широчайшими и прочными семейными связями, иметь последствия для благосостояния (Fukuyama 1995; Фукуяма 2006)? Так как образование сильных замкнутых групп неизбежно препятствует кооперации с внешними членами, давайте проанализируем степень открытости в системе, которую мы рассматриваем. В ранней фазе коммерческой революции, начиная с 1330-х годов, Генуя демонстрировала высокую социальную мобильность, отражавшуюся во многих небольших заморских инвестициях, связанных с профессионализацией торговцев. В Венеции этот феномен появился позже, но аналогично Генуе XII и XIII века являются периодом высочайшей мобильности (Romano 1987: 18; Van Doosselaere 2009: 123, 146). Во Флоренции мы также обнаруживаем заметную социальную мобильность внутри торгового сообщества. В 1369 году из 106 флорентийских компаний, пользовавшихся портом Пизы, 51 принадлежала gente nuova (Goldthwaite 2009: 104–105). Видимо, века итальянской коммерческой экспансии, несмотря на центральную роль традиционных связей, не были отмечены непроницаемой классовой системой.

Для снижения транзакционных издержек, в частности для уменьшения неопределенности в отношениях принципал — агент, в дополнение к неформальной семейной системе существовали и правовые инструменты. Важно отметить, что не существовало (и не существует) методов для окончательного решения этой проблемы. Тем не менее ясно, что на протяжении эпохи Средневековья для снижения неопределенностей использовалось несколько систем (Greif 2006; Грейф 2014). Трансформация торговца-путешественника в оседлого торговца принесла использование договоров, в которых участвовали действующие лица с общей целью. Комменда была договором, устанавливающим разделение прибылей и убытков между оседлыми партнерами-инвесторами и партнером, осуществлявшим заморскую торговлю. До введения комменды в Средиземноморье чаще всего использовался договор морского займа. Он обеспечивал инвестору, который брал на себя весь риск морского предприятия, фиксированный платеж. Очевидно, что высокий риск инвестора определял высокую доходность. Хотя истоки комменды могут быть найдены в римском праве с последующим византийским и арабским влиянием, развитие этого типа договоров стало особенно важным в эпоху Средневековья.

Договор представлял собой мощный инструмент для превращения сбережений в коммерческие инвестиции в контексте широкого распространения информации (Gonzales de Lara 2008; Pryor 1977). Социальную базу заморских предприятий составляли несколько сотен мелких торговцев, объединенных договорами комменды. Если комменда использовалась в основном в корабельном бизнесе, то компания была типичным предприятием наземной торговли. В отличие от комменды, чье действие прекращалось с концом каждого делового предприятия, компания основывалась на несколько лет и могла быть продлена. Прибыли и убытки были пропорциональны капиталу, вложенному каждым из участников. Ключевой особенностью компании была ее способность привлекать средства от внешних инвесторов. С целью увеличения первичного капитала (так называемого corpo) компания могла принимать от обычных людей срочные депозиты под фиксированный процент (sovraccorpo), как в случае современных облигаций. Во Флоренции XV века обычно по депозитам выплачивалась ставка 8 %, что не подпадало под запрет на ростовщичество, так как процентная ставка приобретала форму добровольного подарка заемщика (Goldthwaite 2009: 438).

Другим методом финансирования, который был изобретен в конце XIII века, был вексель. Для того чтобы избежать трудностей с перемещением больших количеств монет, торговцы применяли письменные платежные поручения в иностранной валюте за границей (Goldthwaite 2009; Mueller 1997). У этого механизма четыре действующих лица: в одном месте — отправитель платежа (или плательщик), который хочет перевести деньги, и принимающее платеж лицо (векселедатель, обычно торговый банкир), который принимает сумму в местной валюте и выписывает вексель на своего агента. В другом месте имеется бенефициар (или получатель средств), который получает и представляет письмо для оплаты корреспонденту банкира (плательщику), который платит по поручению векселедателя. Очевидно, что этот инструмент предполагал существование сети операторов, связывавшей различные рынки, а также глубокое знание денежного рынка.

Вексель имел успех потому, что облегчал международные платежи и маскировал процентные ставки, связанные с кредитными операциями. По сути, процентная ставка была результатом разницы в валютных курсах, используемых в операции, и была крайне неопределенной, учитывая колебания рынка. Возникший как средство платежа, к XIV веку вексель стал настоящим кредитным инструментом, совершенно не связанным с движением товаров. Операция обмена могла повторяться; вексель передавался из рук в руки до тех пор, пока не выплачивалась вся сумма и проценты на нее. Стоит отметить, что, хотя некоторые более ранние свидетельства можно встретить у итальянских торговцев, новое усовершенствование произошло в конце XVI века в Антверпене, когда векселя стало возможно продавать и легко передавать с помощью индоссамента. С начала XVII века распространившаяся практика индоссамента и использование печатных бланков позволили торговцам самим выпускать коммерческие векселя (Melis 1984: 68–70; Van der Wee 1993: 145–166).

Значительная сложность коммерческих институтов принесла также новшества в сфере бухгалтерского учета. Принятие системы двойной записи стало реакцией как на потребности оседлых торговцев по контролю за действиями заморских агентов, так и отделения семейных счетов от счетов партнерства, а также как инструмент узаконивания торговых операций (Carruthers and Espeland 1991). Интересно отметить, что эта бухгалтерская практика, возможно, заимствованная из торгового мира, была принята коммуной Генуи для управления своим бюджетом в 1340 году (Felloni 2005: 65–69). Но, как и другие практики, бухгалтерские технологии находились в экономических и культурных окружениях с их различными запросами (Gonzales de Lara 2008; Lane 1945; Williamson 2010).

Городской торговый мир был основан, помимо кровного родства и местных связей, на государственных организациях, которые часто рассматривались как институционное воплощение торговых интересов. По сути, города-государства Северной и Центральной Италии с полным основанием могут быть определены как родовые системы, в которых правители и корпорации «совместно решают политические задачи и разделяют прерогативы суверенитета» (Adams 2005: 6). В следующем параграфе мы проанализируем три основных торговых центра средневековой Италии: Венецию, Геную и Флоренцию — в попытке определить, как и насколько их правительства благоприятствовали экономическому успеху или ограничивали его.

Венеция возглавляла доминион, который расширялся в заморских землях начиная с XIII века, сначала в северной части Адриатического моря, а позднее распространился на Крит, Кипр и на некоторые центры в Эгейском море. В течение XV века Венеция завоевала значительную часть долины реки По, включая такие важные города, как Падуя, Верона и Брешия. С середины XV века республика сражалась с Османской империей, которой удавалось постепенно разрушать власть Венеции в заморских территориях, захватывая части Греции, Кипр и, наконец, Крит. Венецианская республика состояла из центра (Венеции), который был физически отделен от остальных подвластных территорий, и самих этих территорий, которые, в свою очередь, были разделены на так называемые stato da terra (находившиеся на Апеннинском полуострове) и stato da mar (заморские колонии).

Начиная с XIV века Венецианская республика управлялась олигархией патрициев. Она состояла из семейств, имевших право участвовать в Большом совете, ассамблее, избиравшей органы правительства. Большой совет также избирал дожа, высшего представителя государ — ственной власти, который оставался на посту пожизненно. Но самым важным правительственным органом был сенат, включавший около двухсот патрициев, число которых со временем менялось. Именно сенат принимал важнейшие решения, касавшиеся внешней политики, торговли, финансов и так далее. Ниже патрициев находились граждане (cittadini), то есть венецианцы по рождению или те лица, которым было даровано гражданство, и занимавшиеся свободными профессиями, — они обеспечивали персонал для чиновничества. Важно подчеркнуть, что только патриции и граждане имели право вести заморскую торговлю; более того, они пользовались коммерческими преимуществами и привилегиями в таможенных сборах. Например, к 1385 году только гражданам по рождению (cittadini) было позволено торговать с германскими купцами в Венеции (Bellavitis 2001: 27–28). Иммигранты, прожившие в Венеции двадцать пять лет, могли получить гражданство в качестве привилегии и пользоваться теми же преимуществами, которые были доступны для знати и граждан по рождению. Простонародье (ремесленники, рабочие, мелкие торговцы и тому подобные) составляли остальную часть населения.

К началу XV века патрициат стал настоящей кастой. Никто не мог мечтать войти в ограниченное число патрицианских семейств, которые передавали свои политические права посредством семейных связей. Патрициат открывал свои двери для новых семейств очень редко, только в случае крайней необходимости. Например, во время войны с Критом (1645–1669) правительство предоставило шанс получить патрицианское достоинство за огромную денежную сумму. Многие семейства, в основном из Венеции и с Апеннинского полуострова, воспользовались возможностью войти в залы, в которые до этого момента казались навечно закрытыми для простых смертных. Несмотря на то что венецианское гражданство регулировалось жесткими нормами, оно представляло собой достаточно эластичное образование, которое могло расширяться и сужаться в соответствии с демографическими событиями. С 1300 по 1500 год как минимум 3600 лицам были предоставлены различные формы гражданства. После «черной смерти» благоволение властей стимулировало желание заполнить бреши, пробитые эпидемией. В период между 1351 и 1400 годами более 1600 человек были возведены в звание венецианского гражданина — притом что в предыдущие пятьдесят лет так повезло только 777 людям. Такая практика продолжалась и в последующие века, но стремление получить гражданство пропадало с уменьшением роли Венеции в международной коммерции; в период между 1551 и 1600 годами. правительство получило только 159 прошений (Bellavi-tis 2004; Mueller 2010).

Одной из выдающихся особенностей венецианского торгового мира было широко распространенное доверие, которое поддерживало торговые операции. Этот феномен последнее время исследовался историками экономики, которые подчеркивали такие же особенности в торговых сообществах. Доверие, однако, не было врожденным фактором: его надо было создавать и культивировать. В Европе возникло много формальных институтов, призванных защищать торговцев: ярмарки, специальные суды и цеха. Ученые также подчеркивали роль, которую играли неформальные институты (обычаи, общепринятая практика, идеология), представлявшие внутренние элементы системы в форме письменных правил и норм (Greif 2006; Грейф 2014; Ogilvie 2011).

В Венеции, как и везде, торговцы предпочитали избегать судебных залов и стремились разрешать споры внутри своего мира при помощи арбитров. Государственные судьи призывались только в случае, когда споры становились исключительными и внесудебные решения были неприменимы. Интересно отметить, что в Венеции, в отличие от всех других мест, не существовало профессиональных судей. Вместо этого судьями были патриции, которые избирались для ведения судов на определенный период, по истечении которого они могли быть направлены на морскую или финансовую службу, назначены послами в другую страну или губернаторами в подвластный Венеции город. Это означало, что враждующие партии не могли обращаться с жалобами к специалисту в области права и что, прежде всего, судьи пользовались значительной свободой решений. Более того, обычаи обычно преобладали над письменными нормами. Венецианский закон соответствовал требованиям скорости и удобства, что типично и необходимо для торгового мира. Тем не менее венецианские законы представляют собой одно из оснований республиканской идентичности в европейском контексте, где доминирует римское право. Будет излишним подчеркивать, что судья-патриций играл и юридическую, и политическую роль. В общем, Венеция может быть представлена как город, правители которого осуществляли политическую власть, отправляли правосудие и были в значительной мере вовлечены в экономическую деятельность. Это должно было вызвать сильную социальную и политическую напряженность в городе. Каста правителей, осуществлявших политическую и юридическую власть, должна была быть способна доминировать в экономической сфере, не будучи объектом правовых ограничений. Но этого не происходило как минимум до XVI века. Причина состоит в том, что в основе экономического роста Венеции лежала общая идентичность политических руководителей и участников экономической деятельности. Тем не менее самой по себе аристократической модели недостаточно для объяснения успеха Венеции: эта модель должна быть поставлена в контекст, где правящая группа была способна широко и эффективно распространять выгоды, которые приносила международная торговля.

Венеция является примером роста, обеспечиваемого государством. Ее правительство уделяло особое внимание экономическим вопросам и принимало активное участие в рыночной деятельности. В отличие, например, от Флоренции, где действовало несколько мелких и средних банков, те несколько банков, которые существовали в Венеции, являлись объектами строгого государственного контроля (Goldthwaite 1987; Mueller 1997). Пользуясь

слабостью Византийской империи, венецианцам удалось получить правовые и налоговые привилегии от Константинополя. Другой классический пример — предоставлявшиеся государством конвои торговых галер. Начиная с XIV века Венеция организовывала систему защищенных конвоев из крупных галер, предоставлявшихся в аренду торговцам. Механизм был очень прост: правительство выставляло на аукцион управление и использование торговых галер (более мощных, чем легкие галеры), которые после оснащения, набора команды и погрузки под управлением капитана плыли в составе конвоев (muda). Таким образом, сеть связей с центром на Риальто связывала порты Леванта и Черного моря, берега западного Средиземноморья и Африки, Фландрии и Англии. Торговые галеры везли такие ценные и необъемные товары, как специи, шелк и драгоценные металлы. Эта система стремилась наделить всех торговцев равными возможностями доступа к информации и прибыли, и Лейн справедливо подчеркивает ее важность (Lane 1966: 226).

Общественное владение галерами выражало солидарность венецианской знати и укрепляло эту солидарность. Система ежегодных аукционов, соединяющая преимущества частной деятельности с общественным контролем и владением, была определяющим элементом, дающим венецианскому правительству эффективность и стабильность, которые отличали его от многих других правительств итальянских городов-государств XIV века.

Преимущества системы muda были значительны. Во-первых, она отвечала и нуждам обороны, и нуждам торговли. Конвои были хорошо защищены и способны обороняться от пиратов, поддерживая друг друга. Во-вторых, корабли сами по себе были готовы к любым неожиданностям; принадлежавшие государству суда могли при необходимости использоваться в военных целях. В-третьих, конвои обеспечивали экономию масштаба, снижая операционные издержки. Торговцы могли также избежать необходимости мобилизовывать огромные ресурсы в кораблестроении, вместо этого инвестируя в товары для торговли. Государственные галеры по сравнению с частными кораблями пользовались преимущественным доступом к рынку. Последним позволялось грузить предметы роскоши только тогда, когда трюмы первых были заполнены. Важно отметить, что все инвесторы пользовались равными прерогативами и условиями. Кроме того, сеть венецианских консулов и представителей в заморских портах обеспечивала информацию о рыночных условиях и возможных обманах. Управляемая государством система уменьшала стимулы к бесчестному поведению потому, что обманщик рисковал потерять преимущества самой системы. Время прибытия и отплытия торговых галер устанавливало ритм предложения и спроса на венецианском рынке. Это позволяло предсказывать колебания цен на товары и стоимость денег (Mueller 1997; Tucci 1962). Молодые дворяне, служившие на галерах арбалетчиками, могли получить ценный опыт в морской и торговой деятельности. Наконец, свободные гребцы составляли тренированный резерв для военного флота (Doumerc 1991; Lane 1966; Luzzatto 1954). Таким образом, венецианское государство предоставляло и защиту, и услуги, которые служили торговцам стимулами для того, чтобы оставаться под крылом льва святого Марка (Gonzales de Lara 2008). Социальные и этические обязательства, типичные для торговых сообществ, в случае Венеции работали на благо государственных институтов.

Однако между XVI и XVII веками в венецианской экономике произошли структурные изменения. В течение XV, и особенно в XVI веке город стал важным промышленным центром (Tucci 1991). Венеция стала лидером в производстве шерстяных тканей, а также в печатном деле. Однако в области дальней торговли начали собираться грозовые тучи. Гегемония Венеции в восточном Средиземноморье все сильнее разрушалась под влиянием нескольких причин. Во-первых, давление со стороны Османской империи заставило венецианцев покинуть стратегические позиции вдоль торговых путей. Сами по себе коммерческие связи не исчезли, но, несомненно, система защиты коммерческих галер ослабла. Во-вторых, издержки коммерциализации росли с ростом конкуренции со стороны северян, которые оказались эффективнее венецианцев в морском транспорте. В-третьих, венецианский текстиль постепенно вытеснялся с левантийского рынка английскими и французскими тканями, которые были дешевле из-за более низких транзакционных и производственных издержек. Таким образом, структурные трудности традиционной торговли значительно ослабили производственный сектор. Город не испытывал катастрофического упадка, но, скорее, происходила серьезная реструктуризация его производственного механизма. Некоторые секторы смогли выстоять (производство стекла, шелка и других элитных товаров), росла индустрия услуг.

На первый взгляд Генуя представляла собой очень отличный от Венеции случай (Epstein 1996; Grendi 1987; Heers 1961). История Генуи наполнена беспорядками, восстаниями и внешними интервенциями. С 1257 по 1528 год можно видеть 81 случай восстаний и смены правительства (Epstein 1996: 325–327). Некоторые конституционные реформы XVI века стабилизировали политическую структуру и консолидировали гегемонию знати. Удивительно, однако, что блеск генуэзской экономики сосуществовал с длительными и тяжелыми возмущениями в политической жизни ее граждан. Проблема состоит не в том, чтобы открыть причины успеха Генуи, а в том, чтобы понять, как он пришел, несмотря на ожесточенные политические битвы.

Политическая и экономическая организация Генуи значительно отличалась от венецианской. Как мы уже упоминали, институциональной и политической основой этого лигурийского города были albergo, расширенные кланы родственников и клиентов, которые даже признавались муниципальными законами. В течение первой фазы коммерческой экспансии, видимо, существовала тесная связь между домохозяйствами и дальней торговлей. С середины XIII века семейные кластеры становились все более важными. Следовательно, в случае Генуи семейные связи представляли собой эффективный рычаг экономического роста (Van Doosselaere 2009: 178–80). Показательно, что в 1445 году из девяноста двух находившихся в других странах генуэзских торговцев не менее 80 % принадлежали к самым важным кланам и они находились в стратегически важных пунктах вдоль торговых путей. Кроме того, кланы выполняли различные экономические и политические функции. Некоторые их члены были заняты в торговле, другие — во внутренней политике, третьи управляли достоянием семьи.

Таким образом, albergo представлял собой элемент как силы, так и слабости. Можно представить клан в качестве большой семейной фирмы, которая также была всецело вовлечена в политику. Самая большая проблема, однако, состояла в соперничестве с другими кланами. Если Венеция смогла со временем установить баланс между своими знатными семействами, нашедшими общие интересы в заморской коммерции, в Генуе решение было найдено как во внешней власти, установившей кооперацию между различными группами (Greif 2006; Грейф 2014), и, прежде всего, в поиске неформального соглашения между классами, разделявшими интересы в коммерческой деятельности (Van Doosselaere 2009). Высокий уровень политического конфликта провоцировался, в частности, борьбой вокруг назначения дожа, верховного главы республики (Shaw 2005), но в те моменты, когда было необходимо мобилизовать усилия и ресурсы ради общей цели — или войны, или коммерческого предприятия, — генуэзцы демонстрировали замечательную эффективность. В отличие от венецианского, генуэзское правительство не предоставляло регулируемой системы принадлежавших государству конвоев, но обеспечивало охрану частных судов своими боевыми кораблями. Правительство при необходимости арендовало суда у частных компаний. Более того, если в Венеции правительство непосредственно контролировало арсенал и строительство кораблей, в Генуе эта деятельность не была централизована, представляя собой поле для деятельности частных предпринимателей. К тому же начиная с XVI века генуэзцы могли переложить оборонные расходы на испанскую корону (Arrighi 2004).

Можно даже выдвинуть гипотезу о том, что реальная разница между Венецией и Генуей заключалась в опоре на формальные институты в первом случае, и на неформальные — во втором. По сути, эти республики различало не столько представление о государстве их соответствующих элит, сколько средства, выбранные для установления связей взаимодействия, а также разная философия в отношении доступа к возможностям инвестирования. Венецианская система, которая была представлена в качестве ее высшего проявления конвоями торговых галер, устанавливала определенное равенство между торговцами и ограничивала образование огромных богатств у отдельных лиц. Естественно, это не устраняло колоссальное экономическое неравенство, имевшее место и в любом другом городе, но разнообразные индикаторы приводят нас к выводу о том, что в 1370-х годах распределение богатства в Венеции было все же не так неравномерно, как в других городах (Kedar 1976; Romano 1987).

Флоренция демонстрирует структурные отличия от двух портовых городов — Венеции и Генуи. В политической истории раннего Средневековья здесь в рамках республиканской по природе институциональной структуры доминировали активные внутренние конфликты между магнатами и народом, гвельфами и гибеллинами. Часть граждан на деле могла быть избрана в органы управления коммуной. Этот принцип, несмотря на правительственный кризис корпораций и на укрепление олигархии в XIV–XV веках, сохранился даже во время правления Медичи и во время бурных лет итальянских войн. Начиная с 1530-х годов с установлением владычества дома Медичи, сформировалась институциональная структура во главе с герцогом и его двором, поддерживаемая постоянной бюрократией, созданной опиравшимися на коммуну местными институтами. В отличие от Венеции и Генуи, государство Медичи частично отказалось от своих городских традиций и открыло дорогу политическому и административному участию в элитах во всем государстве. Стоит также отметить, что, в отличие от Венеции и Генуи, где корпораций торговцев не существовало, в средневековой Флоренции корпорации торговцев играли важнейшую роль, особенно корпорации менял и торговцев шерстью. Тесные связи между политическими лидерами и торговцами в портовых городах делали такие институты ненужными.

В эпоху Средневековья торговцы Венеции и Генуи были неразрывно связаны с заморской торговлей, а флорентийцы вместо этого обращали внимание на сухопутную торговлю, производство текстиля и финансы (Goldthwaite 2009). Пока торговцы обеспечивали постоянное поступление шерсти и частично отделанной ткани из Северной Европы, местная промышленность пользовалась преимуществами благодаря высокому качеству производства и эффективной дистрибуции на международных рынках. Когда в XVI веке возникли проблемы с импортом шерсти из Англии, флорентийцы обратились к Кастилии, которая предлагала продукт более низкого качества и, прежде всего, предоставили контролировать импорт кастильским и генуэзским торговцам. Несмотря на то что во второй половине XVI века внутренний рынок переживал глубокие изменения, в количественном измерении уровень производства был таким же, как во время производственного бума в XIV веке. Однако с конца XVI века начали нарастать признаки ухудшения ситуации и уменьшение доли рынка привело к резкому сокращению производства. Теперь флорентийские производители шерстяных тканей работали для удовлетворения спроса местного рынка и по низким ценам (Malanima 1982).

Другим сектором производства тканей был шелк. Шелковое производство почти отсутствовало в XIV веке, но росло в течение следующего века и значительно развилось в раннее Новое время. Между второй половиной XV и первой половиной XVII века производство шелковой материи утроилось и выросло еще больше в XVIII веке. Такой успех не ограничивался Флоренцией, но затронул всю Cеверную Италию. Тем не менее между успехом XVI века и его повторением в XVIII веке структура производства изменилась. Такие предметы роскоши, как шелковые ткани с золотом, производившиеся в городе, потеряли свое превосходство из-за места производства перед лицом конкуренции с Францией, а сектор средней и низшей ценовой категорий оживился. Распространение гидравлического кручения шелка привело к преобладанию полуфабрикатов на международном рынке; более того, сельская местность могла обеспечить огромные количества шелка-сырца, который стал главным экспортным продуктом Италии в XVIII и XIX веках (Battistini 2003; Federico 1994; Poni 2009).

Хотя график производства шерсти в главных производственных центрах имел различную форму, общая картина оставляла мало сомнений в том, что к началу XVII века сектор достиг высшей точки развития, притом что всего через столетие от него остались одни развалины. Однако производственная структура изменилась соответствующим образом: производство роскошных тканей прекращалось, а вместо него развивалось производство имитаций текстиля из Северной Европы. Более того, места производства в большом количестве перемещались из города в сельскую местность. Производство шерсти клонилось к упадку, производство шелка росло, что отчасти добавило потерь для рынка шерсти. Ответом города на эти трудности стал нишевый рынок элитных товаров и перевод производства шерсти в сельскую местность. И если такой ответ не мог поддержать высокий уровень благосостояния времен Ренессанса, то он смог смягчить общий эффект кризиса в текстильном секторе.

По сравнению с обременительным присутствием государства в Венеции и доминирующей ролью кланов в Генуе, на первый взгляд Флоренция оказывается между этими двумя схемами. Крупные флорентийские торговцы, видимо, не пользовались своей позицией во власти для поддержки личных интересов в международной торговле (Goldthwaite 2009: 113). Флорентийское правительство для своих ограниченных морских предприятий с 1420-х по 1470-е годы пыталось следовать примеру Венеции в организации государственных конвоев. Эта система была организована для поддержки импорта испанской и английской шерсти, но трудности производства шерсти во Флоренции сделали организацию конвоев неактуальной (Mallett 1967). Однако роль правительства нельзя отрицать. Флорентийская знать относилась к немногим представителям итальянских правящих классов, которые инвестировали в торговый и производственный сектор и после начала XVII века. Но после окончания правления Медичи в 1737 году и прихода Лотарингской династии их вовлеченность в партнерства сократилась, возможно, из-за неопределенности, которую почувствовали люди, которые до этого традиционно контролировали государственные суды и финансовые службы (Litchfield 1969). Таким же образом конец протекционизма в отношении шелковой промышленности в 1770-е годы привел к сильнейшему упадку сектора, не способного эффективно противостоять конкуренции с французской и североитальянской шелковой промышленностью (Litchfield 1986: 243).

Страхование является одним из самых эффективных способов ограничить риск в дальней торговле. Эта система происходила из среды достаточно тесных личных связей. Настоящее средневековое новшество состоит в передаче рисков третьему лицу. Раннее морское страхование, возможно, относится к началу XIV века. До конца XV века существовало две основные формы страхования: первой был фиктивный заем, сумма которого выплачивалась в случае потери товаров. Другой, в соответствии с тем, как он использовался во Флоренции, подразумевал предварительную выплату страховой премии, основанной на ценности застрахованных товаров. Первый договор требовал привлечения нотариуса, второй был частным соглашением (Ceccarelli 2009). Начиная с конца XV века флорентийская система преобладала из-за своей простоты. Процедуры страхования стали более стандартизированными, что было частью большого усовершенствования, благодаря которому рыночные процедуры стали более рутинными. К концу XVI века страховые полисы печатались и во Флоренции, и в Венеции.

Самой важной характеристикой рынка страхования была взаимозаменяемость участников и высокие входные барьеры. Многие торговцы одновременно были и страхователями, и держателями страховых полисов (Генуя в XV столетии; Флоренция в 1520-х годах; Венеция в конце XVI столетия). Это указывает на особые отношения между торговцами и низкую асимметричность информации из-за социальной однородности участников. Неудивительно поэтому, что в 1433 году венецианец Андреа Контарини пожелал подписать полис в пользу Андреа Дзорци, хотя первый не имел информации о путешествии, товарах или о премии. При этом последний сам обещал обеспечить покрытие для Контарини в следующий раз. Значимость родственных связей оставалась характерной для рынка как минимум до XVII столетия. В данном контексте подписание полиса может рассматриваться скорее как социальный долг, а не как экономическое действие. Несмотря на тенденцию к регламентированию правил, сохранялась тенденция к принятию решений на основе доверия и неформальных отношений. Например, основанные во второй половине XVI века в Венеции страховые компании были по-прежнему сконцентрированы на родственных отношениях и не представляли собой реального новшества, которое могло бы расширить рынок. Это произошло только в течение XVIII столетия в Cеверной Европе.

Пример с рынком страхования показывает, что неформальные правила могут работать достаточно хорошо в конкретном контексте: на рынке, состоящем из ограниченных групп участников, чья роль была взаимозаменяемой и которые в некоторой степени были связаны семейными узами. Разумеется, эта схема могла быть исключительно слабой в противодействии внешним потрясениям. Банкротство торговца должно было спровоцировать целую цепочку проблем. Однако невысокие суммы страхования на душу населения уменьшали риск и, кроме того, размер рынка был достаточен для распределения и уменьшения рисков.

Флоренция, 1576 год: некий Сальвестро даль Борго был приговорен к каторжным работам за то, что разорвал официальный документ. Он сознался после пыток (Lapi-ni 1900: 193). Наказание кажется нам непропорциональным преступлению, но оно показывает, до какой степени флорентийские власти заботились о защите неприкосновенности официальных документов. В результате, начиная с позднего Средневековья, права собственности определялись юридическими документами, и нотариусы в Италии приобрели выдающееся значение раньше, чем где бы то ни было в Европе. Способность понимать и в конечном итоге составлять такие документы стала обязательным условием экономической жизни личности и, в более общем смысле, фактором экономического роста (van Bavel 2008).

Уже в IX столетии мы обнаруживаем значительный процент людей, которые умеют писать и, таким образом, способны понять значение писаных законов (Wickham 1981: 125). Начиная с XVIII столетия итальянские города могли гордиться большим количеством школ, и коммунальных, и независимых. Их число возросло в XIV веке, а церковные школы почти исчезли к концу этого периода (Grendler 1989). Аналогично коммунальные школы для обучения пользования счетами появились в XIV веке из-за потребности в подготовке торговцев, писцов и ремесленников для ведения торговли. Власти коммуны понимали тесную связь между технической грамотностью и процветанием их торговцев и ремесленников. Уровень грамотности в Cеверной и Центральной Италии в период между поздним Средневековьем и Контрреформацией, видимо, был довольно высок. Судя по флорентийским хроникам Виллани (1330-е годы) и кадастру 1427 года, возможно, семь из десяти взрослых мужчин умели читать и писать; в 1587 году в Венеции уровень грамотности среди мальчиков (от шести до пятнадцати лет) был около 33 %. Даже в сельской местности не было необычным встретить крестьянина, способного понять и подписать документ (Balestracci 1984: 18; Black 2007: 35, 42; Carlsmith 2010; Grendler 1989: 44–46, 78). Учитывая сильное торговое окружение, неудивительно обнаружить высокий уровень грамотности не только среди высших классов, но и в низших слоях общества. Но права собственности определялись не только официальными договорами.

Прежде всего, обычай составлял фундаментальный элемент в личных взаимоотношениях и составлял пограничный слой между законом и общественной практикой (Thompson 1993: 97). Так же, как брак мог быть сделан законным просто вследствие публичного, общественного уведомления, так и некоторые права признавались по их использованию и традиции. В Северной и Центральной Италии власть господ над крестьянами пришла в упадок раньше, чем в остальной Европе. И крестьяне, и городские коммуны резко ограничили власть господ и их традиционные права. Это внесло вклад в разделение прав на землю и прав в отношении людей. И в Тоскане, и в Венето феодальные институты не были важны и права синьоров были достаточно ограниченны. Однако в Лигурии количество феодов и господских владений было значительным. Основные кланы генуэзской аристократии пользовались правами синьоров в сельской местности (Heers 1961, 513). Господа, однако, не обладали всеми правами над вассалами и, как представляется, были не в состоянии препятствовать им продавать свои товары. За исключением некоторых областей, например сельской местности вокруг Сиены, земли не имели манориальных обременений. При этом в большинстве итальянских сельских местностей города устанавливали их собственные правовые системы, имевшие тенденцию давать преимущество городской собственности по сравнению с сельской. В этом контексте традиционные права, которыми сельские коммуны пользовались в отношении сельскохозяйственных земель, пастбищ и лесов, все более разрушались за счет городской собственности и сельских элит.

Хотя традиционные права в целом признавались внутри коммуны и были важным элементом регламентирующей системы, писаные правила постепенно приобретали первостепенное значение. Растущий спрос на письменные нормы был удовлетворен возросшим числом нотариусов. В Северной и Центральной Италии позднего Средневековья фигура нотариуса была частью повседневной жизни. В 1280-х годах в таких городах, как Болонья и Милан, на каждую тысячу жителей приходилось примерно по двадцать пять нотариусов (Cipolla 1973: 41; Jones 1997: 157); впоследствии, когда расширилось поле правовых инструментов, непосредственно доступных для публики, их количество значительно уменьшилось. Например, начиная с XIV века флорентийские рабочие более не искали нотариусов для помощи в спорах с мастерами-ремесленниками, а вместо этого доверяли системе правосудия корпораций (Goldthwaite 2009: 352).

Институты, сертифицировавшие права собственности, были многочисленными, так как действующие лица рассматривались в соответствии с их происхождением и социальным статусом. Мужчины, женщины, граждане, ремесленники, дворяне, церковники, иностранцы, подданные феодальных и церковных властителей, евреи — все имели в своем распоряжении особые суды. Этот правовой плюрализм состоял из сосуществующих сводов законов, иногда конфликтовавших, иногда дополнявших друг друга. Существовали государственные, муниципальные, цеховые суды, феодальные и церковные юрисдикции, традиционные и торговые законы, каждый со своими собственными судьями. В структуре глубокой неопределенности в отношении прав было обычным делом обратиться в трибунал, чтобы лучше определить условия сделки и те же права собственности (Ago 1998). Тем не менее некоторые генуэзские купцы, в отличие от их флорентийских коллег (Goldthwaite 2009: 113), предпочитали избегать судов, так как юридическая система могла быть неэффективной и не соответствующей их нуждам (Court 2004).

Разумеется, мы должны учитывать, что эта концепция собственности была далека от современной. Например, в отношении владения землей было не всегда легко различить частные и государственные товары, не говоря уже о разнице между правами собственности и правами владения. Также начиная с позднего Средневековья законы и обычаи различали отчуждаемую и неотчуждаемую части семейного достояния. Интересы домохозяйства имели предпочтение перед интересами личности. Городские законы устанавливали, что родственники по мужской линии обладали правом контроля за отчуждением собственности. Некоторым городам между XIII и XIV веками удалось уничтожить майорат, который ограничивал продажи земли в сельских вотчинах (Carocci 2004: 208; Degli statu-ti 1622: 148; Grendi 1987: 70; Owen Hughes 1976: 945; Statuti di Padova 1551: 65–66). Земля, находившаяся в собственности или владении, могла быть приобретена или отчуждена через наследование или покупку.

В отличие от средневековой Англии, значительная часть Cеверной и Центральной Италии не была связана феодальными ограничениями на покупку и продажу земли. В Тоскане IX и X столетия крестьяне свободно покупали и продавали землю. Это не следует рассматривать как чисто экономический феномен; крестьяне действовали в соответствии с логикой, диктуемой членством в приходе и группе, где передача земли играла центральную роль (Wickham 1987). Таким же образом, видимо, семейный и общинный контексты влияли на цены на землю в большей степени, чем предложение и спрос. В Апулии XVII века родственники пользовались более низкими ценами на землю, чем чужаки. Земля не была простым товаром, так как она составляла значительную часть приданого дочерей и производила сложные перемещения внутри семьи и между различными родами. И не было случайностью то, что большинство приобретений земли происходило в связи с замужеством дочерей, особенно когда дело касалось средних и низших классов (Delille 1988: 142–146). Однако было бы ошибкой предположить, что правила ограничивали степень свободы всех личностей и, следовательно, земельный рынок. Такие правовые установления, как fedecommesso и майорат, были направлены на защиту достояния семьи в контексте наследования по прямой линии, но другие обычаи позволяли личностям и семьям обходить такие ограничения.

Хотя мириады прав, происхождение которых утеряно в веках, создавали многочисленные притязания на землю, они не препятствовали функционированию земельного рынка. Однако следует принять во внимание, как сильно дворянское (земельное) право собственности было ограниченоfedecommesso, разновидностью собственности, переходящей по наследству по мужской линии. Это было правовое установление, ограничивающее возможность отчуждения переходящего по наследству имущества. Начиная с XV века во Флоренции, а позднее в Венеции, это стало средством защиты элит, возможно, и для борьбы с убыванием благосостояния из-за повышающихся издержек, и для поддержания родовой идентичности. Главный недостаток состоял в трудностях использования наследства выгодным и динамичным образом. Последние исследования, однако, уменьшают рольfedecommesso в препятствовании эффективным методам. Около половины земель знати было связано определенными условиями. Правила, регулировавшие передачу земли внутри привилегированных классов, часто рассматривались как непреодолимые до такой степени, что формировали экономическую и социальную структуру. Анализ реальных примеров, однако, показывал, что юридические правила часто обходились и что разделяемое и неразделяемое наследство, видимо, не влияло на передачу собственности между поколениями. В Тоскане XV века распространение системы наследования по мужской линии было сильно ограничено высокой нравственностью родителей и доступностью земель для приданого для компенсации разделявшегося наследства. Таким же образом, между XVII и XVIII веками женщины в сельской местности Венето приобрели важнейшую роль в семейной экономике (Emigh 2003; Povolo 1985).

Права собственности, во всяком случае, были формально гарантированы. В муниципальных статутах все были равны — патриции, граждане, торговцы и иностранцы. Одной из самых острых проблем для венецианских властей, однако, была защита прав их торговцев, которые рассматривались как становой хребет республики. Следует отметить, что венецианские законы запрещали налоговым служащим при начислении налогов обращаться к банковской информации для определения состояния налогоплательщиков (Mueller 1997: 493). Закон о банкротстве был суров, и нечестные банкиры, даже если они принадлежали к правящей группе, строго наказывались. Так же хорошо работала и система правосудия во Флоренции. Права собственности защищались, и «в том небольшом числе случаев возникновения споров по поводу нарушения условий контрактов между ремесленниками и капиталистами у первых не было причин быть недовольными принятым решением» (Goldthwaite 2009: 352).

Венецианское правительство знаменито тем, что первым, насколько мы знаем, стало предоставлять патенты. Город в лагуне, европейский эпицентр технологических новшеств в эпоху Ренессанса, приветствовал ремесленников и изобретателей отовсюду. С 1474 по 1788 год венецианский сенат предоставил 1904 патента (Berveglieri 1995: 22). Среднегодовое число патентов (5,6) было слегка больше, чем предоставляли Генеральные Штаты Нидерландов с 1590 по 1680 год, а Южные Нидерланды по этому показателю (0,6) в 1598–1700 годах оставались позади; с 1660 по 1699 год в Англии средняя величина была 6,1 (Davids 1995: 347; MacLeod 1988: 150). Поздний Ренессанс был периодом, когда венецианское правительство приняло рекордное количество обращений, но было бы неверно рассматривать высокое число патентов само по себе как явный признак роста. Например, вторая половина XVIII века, когда наблюдалось огромное число патентов, едва ли была периодом экономической экспансии для Венеции. Важно, однако, подчеркнуть, что патенты предоставлялись главным образом на изобретения, которые уже везде были известны и которые сейчас собирались использовать внутри границ города. Соответственно, это благоприятствовало тем, кто был способен распространить новшества по республике, а не самим изобретателям. Во Флоренции со второй половины XVIII века герцоги охотно предоставляли патенты изобретателям и просителям. С 1540 по 1739 год правительство предоставило 271 привилегию (1,3 в год). В некоторых случаях эти привилегии мобилизовали стартовый капитал, который было бы трудно собрать с обычными партнерствами и договорами. Более того, такая практика стала важной не только благодаря ее результатам, но и благодаря потенциальным связям между новшеством и экономическими наградами (Goldthwaite 2009: 491–492; Malanima 1982: 148–152). Стоит подчеркнуть, что при возникновении рынка патентов его участниками были как изобретатели, так и финансисты. Для использования ожидаемой прибыли внутри правовой структуры, облегчавшей распространение технологического знания, учреждались партнерства (Mola 2007).

Пока что мы исследовали некоторые черты итальянской экономической истории, касающиеся международной торговли; теперь мы обратимся к финансам, другому крупному сектору, который определил судьбу Апеннинского полуострова. Если верно, что Центральная и Северная Италия была рано обеспечена (сравнительно) высоко коммерциализованным сельским хозяйством, то мы могли бы ожидать наличия столь же рано развитых и эффективных рынков капитала. И в самом деле, глядя на банковские технологии и методы дефицитного финансирования, разработанные в Италии эпохи позднего Средневековья, их превосходство невозможно отрицать. Эта картина, однако, была не настолько безоблачной, так как блеск крупных финансов и банкиров уравновешивался широкими и, как представляется, туманными просторами сельской местности. В этом параграфе мы рассматриваем эти два финансовых мира, которые, как кажется, существовали раздельно: с одной стороны, мир городов и князей, а с другой — мир сельской местности и крестьян.

Мы видели, как коммерческая экспансия великих итальянских городов была связана с растущими вооруженными силами. Венеция и Генуя инвестировали огромные суммы во флот, оборонительные сооружения и гарнизоны, которые образовывали систему защиты торговых путей в восточном Средиземноморье. Флоренция завоевала большую часть Тосканы для того, чтобы контролировать пути снабжения и чтобы защищать их от внешних угроз. Таким же образом, Венеция в начале XV века сформировала доминион на Апеннинском полуострове, чтобы избежать подъема сильного политического соперника, контролировать сухопутные пути в Центральную Европу и, соответственно, консолидировать свои заморские интересы. Апеннинский полуостров видел непрекращающуюся борьбу между городами и государствами на протяжении позднего Средневековья, но период с конца XIV по начало XV века характеризовался чрезвычайным нарастанием конфликтов. Если армии коммун были в основном сформированы из граждан, нанятых ad hoc и плохо тренированных, то с XIV века правительства все более обращались за помощью к профессиональным наемным солдатам. Длящееся состояние войны благоприятствовало тем правительствам, которые были лучше обеспечены финансовыми ресурсами. Гигантская концентрация капитала, высокий уровень урбанизации и слабость феодальных институтов в Центральной и Северной Италии способствовали найму большого количества солдат. Если в середине XIV века средний размер армии исчислялся несколькими тысячами солдат, то в начале XV века основные государства могли выставить вплоть до 20 000 человек. В результате военные расходы росли в беспрецедентных размерах. В 1377 и 1378 годах оборонные расходы и обслуживание долгов поглощали от 60 до 80 % бюджета Генуи; между серединой XIV и началом XV века военные расходы флорентийского правительства увеличились в две тысячи раз (Becker 1965; Day 1963: xxiv). Жаркая борьба между государствами, таким образом, вынуждала некоторые итальянские правительства развивать эффективные методы мобилизации растущих финансовых ресурсов (Parker 1988).

В случае необходимости городские правительства обращались к различным способам сбора денег, и в результате повторявшихся эпизодов дефицитного финансирования наблюдалась постоянная обремененность долгами. С XII века такие города, как Венеция и Генуя, обращались к своим богатым гражданам за добровольными займами, гарантируемыми в качестве залога будущими налоговыми поступлениями или государственной собственностью. В 1140 году генуэзское правительство отдало на откуп некоторые налоги гражданам, которые обязывались заранее передать деньги коммуне. В качестве варианта могли привлекаться даже иностранные заимодавцы (Cammarosano 1996: 48–49). Однако постоянный рост потребности в финансах заставлял правительство привлекать все больше и больше займов, в основном принудительных. Они собирались на основе реестров, представлявших способность каждого гражданина к уплате налогов. Кредиторы имели право получать платежи с налоговых поступлений на регулярной основе, пока сумма долга не будет выплачена. Флоренция и Венеция тоже стали свидетелями аналогичного перехода от чрезвычайных добровольных займов к регулярным обязательным займам. Постоянно возрастающее давление на граждан и параллельные трудности с возвратом основной суммы долга в положенный срок логически вело к консолидации долга, переводу текущих долгов в долгосрочные, подлежащие погашению по усмотрению правительства и со сравнительно низкой процентной ставкой, гарантированной конкретными налоговыми поступлениями. Венеция консолидировала свои долги в 1262 году, когда правительство обязалось регулярно выплачивать кредиторам 5 %; в 1274 году Генуя собрала различные выпуски своих долгов в один фонд под 8 %; а Флоренция только в 1345 году решила основать Monte Comune под 5 %. Фонд, консолидировавший долги, назывался Monte в Венеции и Флоренции и Compera в Генуе; каждый фонд был разделен на luoghi (акции). Таким образом правительство признавало свою неспособность расплатиться с кредиторами, но в то же время позволяло кредиторам свободно торговать акциями, что облегчило появление настоящего вторичного рынка (Ginatempo 2000; Pezzolo 2005).

Методы управления долгом в итальянских городах различались. В Венеции и Флоренции долг непосредственно управлялся правительственными агентствами, которые осуществляли займы и отвечали за выплату процентов. Напротив, в Генуе коммуна передала своим кредиторам управление доходами, предназначенными для платежей по процентам (Felloni 1999; Sieveking 1905–6). Кредиторы были сгруппированы в консорциумы, названные по налогам, связанным с их выплатами: например, Compera salis объединял заимодавцев, которым платили из поступлений налогов на соль. Compera имели правовой статус и управлялись представителями кредиторов, периодически выбиравшимися ими и которые должны были защищать их интересы. Даже после консолидации 1274 года генуэзская коммуна выпустила новую серию займов с различными процентными ставками, так что к концу XIV столетия существовало пять основных Compere с процентными ставками от 5 до 10 %. В 1407 году правительство решило консолидировать предыдущие долги в Officium comperarum Sancti Georgii, то есть в Дом святого Георгия, который с тех пор управлял большинством генуэзских долгов, а также функционировал в качестве банка. Также был основан консорциум кредиторов, управлявшийся восемью патронами. Дом святого Георгия управлял налоговыми поступлениями, предназначенными для платежей по процентам и, кроме этого, обладал значительной юридической властью над некоторыми территориями республики. Правительство, сталкивавшееся со все более сложными проблемами в поисках ресурсов для платежей кредиторам Дома святого Георгия, передало Дому контроль над Фамагустой (1447), Каффой и Корсикой (1453), а также над некоторыми местностями в Лигурии (Balard 2006; Graziani 2006). Эти дары, однако, не стали доходными для Дома святого Георгия, и в 1562 году коммуна восстановила там полную юрисдикцию в обмен на соответствующую финансовую субсидию.

Дом святого Георгия представлял собой один из самых очевидных примеров преобладавших в Генуе институциональных практик. На первый взгляд может показаться, что государство отказалось от части своих собственных функций в пользу частных институтов, которые тем не менее выполняли «государственные» обязанности. Такое суждение возвращает нас к эпохе Макиавелли, который в знаменитой Istoriefiorentine называл Дом святого Георгия государством в государстве (Machiavelli 1962; Макиавелли 1987). Несмотря на восстания и смены правительства, Дом святого Георгия всегда сохранял удивительную автономию и очевидную отстраненность от жесткой партийной борьбы, захлестнувшей город в XV и XVI столетиях. Однако партии и люди, правившие коммуной, правили и Домом. Парадокс можно разгадать, если мы заметим, что, хотя партии боролись при выборах дожа, высшего представителя республики, в остальных сферах генуэзцы демонстрировали замечательную склонность к кооперации (Shaw 2005: 57–64). И именно эта кооперация, опиравшаяся на широкие межсемейные сети, поддерживала успех Генуи на международном рынке.

Дом святого Георгия не всегда пользовался полным доверием своих акционеров. Изучая рыночную стоимость ценных бумаг Дома святого Георгия, мы отчетливо видим, что бурные политические события в городе значительно влияли на рынок. Но с 1560-х годов, когда Дом избавился от обузы, которой являлась Корсика, цены резко взлетели, демонстрируя доверие рынка к этому институту. Дом святого Георгия доказал свою эффективность в добывании денег для правительства и в то же время достаточную гибкость для защиты кредиторов, так что можно утверждать, что генуэзцы менее других сталкивались с проблемами получения прибыли из государственного долга (Fratianni 2006; Shaw 2005: 82). Дом святого Георгия отслеживал поток общественных ресурсов, предназначенных для платежей по процентам, и, соответственно, также поток информации о финансовом здоровье правительства и о международной политической обстановке. В 1620–1630-х годах, когда государственные финансы испытывали сильное напряжение в связи с военными расходами, Дом, очевидно, не был вовлечен в это полностью. Краткосрочные займы, которые спешно выпустило в 1625 году генуэзское правительство, были собраны в Monte di San Bernardo, а спустя два года был основан другой фонд, Monte di San Giovanni Battista. Эти два фонда, не связанные с Домом святого Георгия, платили инвесторам по ставке 5 %, 3 % в 1638 году и всего лишь 2 % в 1666 году, когда они оба были объединены в Compera di Santa Maria.

Генуя XVII века предоставляла питательную среду для формирования некоторых интересных финансовых инструментов, распространившихся по всей Европе, например для tontine. В 1636 году для завершения строительства новой гавани Дом выпустил пожизненные аннуитеты под 3 % с условием, что выжившие заимодавцы будут получать выплаты до того, как умрет последний из получателей (Schiaffino 1624). Этот инструмент широко использовался в XVIII веке в Британии и в основном во Франции.

Хотя Генуя иногда обращалась к принудительным займам, они потеряли свою обязательность раньше, чем где бы то ни было в Италии. В Венеции и Флоренции займы были обязанностью граждан до XV века. До тех пор пока государство было способно регулярно платить проценты, кредиторы могли быть довольны, так как выплаты в 5 %, хотя и не очень высокие, были надежными. Более высокие выплаты, возможные в торговле, напротив, были неопределенными. Но государство все в большей степени набирало крупные долги, которые росли параллельно со спросом на принудительные займы, и их цены, соответственно, падали на вторичном рынке. Граждане-заимодавцы таким образом просто становились налогоплательщиками; и в качестве таковых они обращали свои жалобы правительству или просили помощи у налоговых чиновников (McLean 2005). Этот процесс выявил ограниченность концепции государственного долга в средневековой Италии. Хотя государственные доходы использовались в качестве обеспечения для кредиторов, система основывалась прежде всего на гражданах, находившихся выше определенного уровня благосостояния. Более того, из-за обязательного характера займа нарушался свободный выбор инвестора.

Однако в начале 1530-х годов Венеция начала специально выпускать ценные бумаги на открытый рынок, постепенно уменьшая использование принудительных займов (Pezzolo 2006). Новые выпуски, так называемые deposi-ti in zecca (депозиты в монетах), были свободными от налогообложения облигациями, полностью свободно обращающимися и не подлежащими секвестру. Так как эти депозиты предлагали более высокие ставки, чем принудительные займы, стоит задаться вопросом о причинах перехода от дешевых займов к относительно дорогим ценным бумагам. Вероятно, было необходимо оживить потенциальное доверие инвесторов и таким образом реструктурировать базу долговой системы, которая была радикально изменена под ударами повторявшихся финансовых кризисов. Депозиты в монетах представляли собой эффективную реакцию внутри институциональной структуры, особенно подходящую для финансовых рынков. Во Флоренции путь к открытому рынку кредитов был начат лишь в XVI столетии, а ранее герцоги собирали краткосрочные займы у местных и иностранных банкиров. Возможно, стабилизация обычных налоговых поступлений помогла герцогам обратиться к добровольным займам.

Но настоящим новшеством, введенным в систему займов в итальянских городах, было образование существенного вторичного рынка ценных бумаг. Как уже упоминалось, возможность легко торговать правительственными долгами, в отличие от Франции, прокладывало дорогу к оживленному рынку, на котором не просто доминируют спекулянты. Колебания цен, иногда резкие, могли привлечь людей, имевших доступ к информации и в то же время обладавших наличностью. Растущий спрос на новые займы мог вызвать трудности для многих заимодавцев-налогоплательщиков, вынуждая их продавать старые ценные бумаги для получения наличных. Соответственно, рыночные цены падали, что благоприятствовало спекулянтам. Более того, ценные бумаги использовались для покупки и продажи, в качестве залога для дальнейших займов, для финансирования приданого и обеспечения надежного дохода для сирот и вдов. Рынок ценных бумаг благоприятствовал образованию специальных рынков, где можно было торговать возможностью купить в будущем требования по правительственным кредитам (Goldthwaite 1985: 40). И здесь пример Генуи является образцовым. Прежде всего, Дом святого Георгия выплачивал проценты (paga) каждые три месяца, но с середины XV века временные промежутки удлинились настолько, что в середине XVI века даже достигали девяти лет, после чего в 1575 году длительность была установлена в пять лет. Таким образом, подлежащие оплате обязательства покупались, продавались и оценивались в соответствии с датой их (действительного или предполагаемого) погашения. Можно было продать paga (обязательство), истекающее через год, чтобы получить сумму со скидкой, то есть ниже номинальной стоимости (Heers 1961; Kirshner 1977). Вместе с действительным и широким распространением скидки в разнообразном социальном контексте интересно отметить, что в 1631 году Дом основал контору для монополии рынкаpaghe, но успеха не добился. Хотя такие рынки были в Венеции и Флоренции, стоит отметить, что только в Генуе этот конкретный сегмент рынка являлся объектом контроля.

Сначала к правительственным долгам итальянских городов-государств произвольно привлекались немногие кредиторы; с ростом финансовых потребностей росла тенденция обращаться к принудительным займам с большой базой привлеченных граждан. Последующая трансформация расширявшегося класса налогоплательщиков в заимодавцев привела к образованию настоящего государственного долга, выпущенного на открытом рынке капитала. В отличие от системы краткосрочных долгов (текущих долгов), характеризовавшейся непрозрачными отношениями между правителями и влиятельными кредиторами, консолидированный долг демонстрировал типичные характеристики обезличенного рынка, где операции регулировались спросом и предложением и где инвесторы широко обменивались информацией. Этот процесс проходил различные фазы, пересекавшиеся и развивавшиеся в соответствии с институциональной и финансовой структурой. Стоит задуматься о том, были ли итальянские рынки ценных бумаг более эффективны, чем в других местах. Измерить эффективность финансовых институтов, пусть грубо, можно с помощью процентной ставки (North 1990: 69; Норт 1997). На рис. 10.1 приводится сравнение процентного дохода государственных долгов, выпущенных различными итальянскими и другими городами-государствами или провинциями.

Прежде чем предложить некоторые соображения по этому поводу, необходимо подчеркнуть, что до XV века нецелесообразно сравнивать процентные ставки по принудительным займам (Венеция и Флоренция) и ставки на свободном рынке. Рассматривая Геную и Барселону во второй половине XIV века, можно заметить, что спред был довольно велик по отношению к лигурийскому городу, а веком позже ситуация поменялась на противоположную. На самом деле Генуя смогла получать дешевые кредиты по ставкам, которые были среди самых низких на континенте. В XVII веке Нидерланды стали самым развитым финансовым рынком в Европе и снизили процентные ставки до генуэзского уровня. Хотя очевидно, что цена заимствования в Италии была ниже, чем в большинстве европейских стран, необходимо отметить, что и Нидерланды, и Англия, в отличие от большинства итальянских государств, были вовлечены в долгие и разорительные войны. Только Венеция столкнулась с продолжительным конфликтом с Османской империей, и отрицательный спред в 1650–1669 годах возник из-за войны за Крит. Образование итальянских территориальных государств вызвало также усиление экономических пространств и инструментов контроля над торговыми путями. Налоги и на импорт, и на расширявшийся экспорт обеспечивали средства для надежного обслуживания все возрастающего объема задолженности. Следовательно, в дальней перспективе финансовые инвестиции в войну, если она была победоносной, были выгодны, учитывая, что было практически невозможно развиваться без победы над коммерческими конкурентами и соперничающими державами.

РИС. 10.1

Процентные ставки по государственным ценным бумагам в Европе в 1290–1779 годах

Источник: база данных автора.

Частный сектор в Италии положительно реагировал на развитие управления государственным долгом. Не может быть сомнения в том, что средневековая Италия была самой благотворной почвой для некоторых финансовых новшеств. Возможности дальней торговли и усовершенствование кредитных инструментов в своем взаимодействии усиливали друг друга. Итальянцы пользовались монополией в Европе, когда дело касалось крупных финансов. Так называемые ломбардцы, а также тосканцы и генуэзцы заняли широкие просторы от Балтики до Средиземного моря; они обеспечивали финансовые услуги и для местной знати, и для сюзеренов. Превосходство итальянских торговых банков основывалось на непререкаемой способности использовать технологии обмена валют и на широкой корреспондентской сети, покрывающей европейские рынки. В крупных финансовых центрах возникло резкое различие между внутренним сектором обмена и депозитов, который обычно управлялся местными операторами, и иностранным сектором международной торговли, финансируемым коммерческими векселями, который контролировали итальянцы. Бухгалтерские технологии итальянцев позволили создать безналичные деньги, широко распространившиеся в деловом мире и облегчившие операции в международном обороте (Boyer-Xam-beau, Deleplace, and Gillard 1986; Petralia 1989: 28–31; Pezzo-lo and Tattara 2008).

Соответственно, даже значительно позже начала XVI века итальянские торговцы пользовались более благоприятными условиями заимствования, чем их европейские коллеги, которые сталкивались с большими трудностями при конкуренции с ними (Gascon 1971: 84; Spufford 1995: 316–318). Сравнительно низкая стоимость капитала и широкие связи позволяли итальянцам за границей в 1330-х годах занимать друг у друга под 18 %, в отличие от иностранцев, с которых брали от 50 % до 60 % (Dini 2001: 93). В отличие от Голландии, где до появления эффективного финансового рынка в начале XVII века необходимый капитал обеспечивали родственные связи (Gelderblom 2003: 630–631), в Италии дешевый коммерческий кредит был широко доступен уже в XIV веке. Как мы уже видели, между XIV и XV веками флорентийские фирмы платили от 8 % до 10 % за займы, которые должны были возвращаться по усмотрению кредитора (Goldthwaite 1985: 12, 32–33). Однако для того, чтобы определить, оказал ли успех в развитии финансов позитивное воздействие также на итальянские рынки кредита, необходимо обратить внимание на то, что происходило в городах и в сельской местности.

Формы кредита в средневековой Италии были многочисленны; диапазон возможностей, находившихся в распоряжении заемщиков, распространялся от бесплатных до ростовщических займов, от займов на несколько дней до займов, продлеваемых по решению заемщика. Инструменты и процентные ставки обычно зависели от экономической и социальной обстановки, статуса участников и гарантий заемщика. Стоит отметить, что в длительной перспективе цена капитала снижалась, иногда, перед «черной смертью», значительно, и разброс процентных ставок заметно сужался. Если в эпоху позднего Средневековья различие в процентных ставках при одинаковых условиях было довольно существенным, то в раннее Новое время оно стремилось к сокращению, что демонстрирует табл. 10.3. Это означает, что появились финансовые институты, которые сделали рынки кредита менее персонифицированными и более эффективными, чем раньше.

Когда мы сравниваем данные, то сразу бросается в глаза, что во время коммерческой революции в Италии цена долгосрочных кредитов была выше, чем где бы то ни было. Объяснение найти нелегко. Вероятно, в период развития спрос на деньги был слишком велик по сравнению с предложением, хотя территория обладала высокой степенью монетизации. Заметно, однако, что процентные ставки в Италии выравниваются с европейскими в раннее Новое время, когда спрос на кредиты на полуострове упал в результате массового перевода капитала из коммерции в землю (Malanima 2002: 280–281).

Так смогла ли родина коммерческого и финансового капитализма распространить в широком масштабе блага этих новшеств? Хотя итальянские заемщики не пользовались более благоприятными условиями, чем другие европейцы, не подлежит сомнению, что некоторые финансовые институты улучшили работу рынков. Начиная с 1462 года, когда первый ломбард monte dipieta был основан в Перудже, развилась сеть институтов, целью которых являлось соответствие как спросу на потребительский кредит со стороны беднейших слоев населения, беспомощных перед лицом ростовщического кредита, так и нуждам состоятельных людей, желающих инвестировать свои сбережения в безопасные фонды. Ломбарды принимали деньги добровольных вкладов, а также полученные от наследств и благотворительности, обеспечивая умеренный доход, и одалживали деньги под несколько больший процент, чтобы покрыть управленческие расходы. Интересно отметить, что сначала кредит давался под клятвенное свидетельство заемщика о том, что он является членом общины, городской или сельской, и что он использует деньги для собственных нужд. Вскоре, однако, это ограничение исчезло, и также стали приниматься коммерческие инвестиции. В XVI веке monti dipieta открыли свои двери для богатых заемщиков, ищущих дешевых кредитов (Prodi 2009: 160–161). Хотя monti dipieta, как минимум в теории, ориентировались на людей, испытывающих трудности, международные обменные ярмарки имели в качестве основных действующих лиц крупных генуэзских и флорентийских банкиров.

ТАБЛИЦА 10.3

Процентные ставки по долгосрочным кредитам в Европе, 1150–1800 годы

Источники: Allen 1988; Alvarez Vazquez 1987; Baum 1985: 33; Benassar 1967: 257ff.; Clark 1988, Clark 1998: 74; Hoffman, Postel-Vinay, and Rosenthal 2000; Homer and Sylla 2005: 119–120; Malanima 2002: 280; Neumann 1865: 266–267, 272; Schnapper 1957; Winter 1895: 172; Zuijderduijn 2009; база данных автора.

Международные обменные ярмарки с полным правом могут рассматриваться как одно из самых совершенных проявлений финансового капитализма. Они действовали в качестве клиринговой организации между различными европейскими рынками. С XVI по XVII век генуэзские банкиры доминировали на этих ярмарках благодаря их связям с испанской короной, контролю над американским серебром и способности мобилизовать огромные финансовые ресурсы на различных фронтах боевых действий Габсбургов. Навыки в управлении валютами и в обмене, а также широкие финансовые и информационные сети создавали опоры генуэзской системы. Приобретенный генуэзцами профессионализм в отношении платежной системы Западной Европы позволил им создать постоянный институт, ежеквартальные ярмарки, которые облегчили не только инвестиции для банкиров, но и инвестиции для широкого круга мелких инвесторов (Pezzolo and Tatta-ra 2008). Эти институциональные образования в XVI веке сделали обменные ставки менее волатильными и, соответственно, понизили процентные ставки.

К концу XVII века Италия создала выдающийся набор финансовых институтов от потребительского кредита до международных обменных ярмарок, хотя достигнутое во времена Ренессанса положение первооткрывателей не принесло заметных экономических преимуществ по отношению к другим странам. Цена капитала в Италии была на одном уровне со средней по Европе, но Cеверная Европа, благодаря экспансии атлантических экономик, применила и распространила дальнейшие финансовые новшества в гораздо более динамичном окружении (Neal 2000).

В позднее Средневековье в Центральной и Северной Италии возникло новое городское и торговое общество. Этот феномен, политический для коммун и экономический для торговцев, не имел параллелей ни в истории прошлого, ни в сегодняшней Европе. Несмотря на партийную борьбу и конфликты между городами, итальянцам удалось создать социальную и экономическую организацию, позволившую им доминировать на морских путях между Левантом и Северным морем. Организационные и технологические новшества, в результате которых это происходило, были с полным основанием названы «коммерческой революцией». Социальная ткань, укреплявшая этот феномен, была создана системой родственных взаимосвязей, дружбы и соседства, образовавших исключительный запас социального капитала. Подобные события происходили в Англии XVII века и Голландии золотого века, где большинство финансистов компаний, образованных правительственными хартиями, имели родственные связи (Adams 2005: 82; Brenner 1972: 372; Chaudhuri 1978: 21–22; Hejeebu 2005: 506; Rabb 1967: 97); ренессансная Италия создала такую же структуру.

Хотя такие семейные и клиентские отношения были подробно проанализированы как фундаментальные элементы социальных структур и политических установлений, попытки привязать эту систему к экономической эффективности были весьма немногочисленны. Ткань, образованная формальными (семья, род, кумовство) и неформальными (дружба, клиентелизм, соседство) связями характеризует как политическую систему, так и мир экономики. Основным принципом, более или менее выраженным, была взаимность. Когда в 1433 году венецианский торговец Андреа Барбариго в письме просил своего корреспондента в Леванте позаботиться о «моем бизнесе во всех отношениях так, как ты хотел бы, чтобы я сделал для тебя, и с моей стороны прими уверения, что я сделаю для тебя добро, как для себя», он раскрыл неписаное правило, касавшееся всех (Lettere 1951: 5). Молодые люди, которые входили в торговый мир, были ключевыми элементами обмена. Следующее письмо показывает, как торговец, отправивший сына в колледж, подчеркивает значение взаимности: «действуй так, как я бы в будущем действовал по отношению к твоему сыну» (Lettere 1957: 18). Таким образом, система, базирующаяся на родстве, затрагивала и других людей, создавая широкую сеть взаимных связей. Этот механизм, считающийся типичным для средиземноморского общества, в свою очередь, сформировал основу широкого доверия, выходящего за рамки родства и соседства, и тем самым вовлекая тех, кто расценивал капитал взаимоотношений как фундаментальный актив. В течение позднего Средневековья в главных итальянских городах сформировалась новая система, соединяющая преимущества семейных фирм с формированием экономии масштаба.

Однако с XVI по XVII век на международном рынке произошли структурные изменения; экономический центр стал перемещаться из Средиземноморья к Северному морю, и в международной конкуренции стали участвовать новые страны. Италия, хотя и не подверглась резкому упадку и позитивно отреагировала на изменения, продемонстрировала свою слабость и в новой ситуации существенно уменьшила свое влияние. Венецианская торговая сеть сократилась и была заменена греками и евреями; роль флорентийцев в Западной Европе уменьшилась, но осталась значительной в Восточной Европе; генуэзцы также столкнулись с соответствующим уменьшением своей сферы контроля. С сокращением преимуществ торговых сетей также сокращались потоки информации и уровень доверия между торговцами. Как отреагировала система родственных и дружеских отношений на новые условия? Хотя ответ найти непросто, очевидно, что трансформация экономической базы элит в недвижимое (земля) и движимое (государственный и частный кредит) имущество привела к усилению ограничений в отношении семейного достояния. Вероятно, некоторые стимулы к передаче умений и знаний между поколениями людей, теперь ставших рантье, ослабли. Это не значит, что торговля исчезла, но ее центральная роль в городском и элитарном окружении уменьшилась. Выбор итальянцев зависел от экономических изменений на международном рынке и от осознания того, что почти все динамичные секторы дальней торговли контролируются «северянами».

В производственном секторе роль цехов резко изменилась. Если в эпоху Средневековья они помогали сократить транзакционные издержки и облегчали передачу знаний, то в раннее Новое время они превратились в инструмент для явного разделения между мастерами и рабочими, а также для ограничения доступа к высоким рангам профессий для потомства вторых. В течение продолжительного трудного периода ремесленники из цехов старались хранить передачу как умений и знаний, так и социального статуса внутри семьи, защищая достигнутое положение (D’Amico 2000: 12). Такая ситуация наблюдалась и в таких высокоспециализированных секторах, как стекольное дело (Trivellato 2000: 35), и в более общих направлениях, так что неудивительно, что в 1773 году большинство венецианских мастеров были сыновьями мастеров (Tucci 1990: 833–836). Циркуляция младшего поколения в качестве учеников между мастерами могла решить проблему передачи мастерской между сыновьями и в то же время скрепить союзы и солидарность между членами цеха. Эта тенденция к профессионализации, являющаяся критерием социального расслоения, уменьшала как поток информации, так и, следовательно, уровень доверия внутри всей социальной системы (Cerutti 1992: 190–205, 257–258) и открытость рынка труда для внешнего мира.

Центральной проблемой в Италии раннего Нового времени был низкий уровень открытости социальных и институциональных структур. Трансформация цехов в организмы, жестко контролируемые немногими семьями, растущие тормоза вертикальной мобильности внутри политических институтов, снижение шансов получения выгоды от международной торговли — все это было признаками тенденции к кристаллизации итальянского общества. Огни торгового и финансового капитализма потускнели в результате структурных изменений на международных рынках и вследствие неспособности итальянских правящих групп расстаться со своим привилегированным положением на местном уровне. Однако было бы наивно полагать, что правящие группы могли бы вести себя иначе. Только после внешнего шока, вызванного в данном случае нашествием наполеоновских войск, отношения власти и структура укоренившихся интересов были вынуждены измениться. Но резкие политические изменения, произошедшие после французского вторжения, видимо, не затронули в значительной мере экономическую сферу; должно было пройти много времени, пока зерна экономических новшеств не укоренились на почве, веками остававшейся бесплодной. Даже через долгое время после начала XIX столетия итальянская сельская местность, за некоторыми исключениями в Ломбардии и Пьемонте, была обременена крайне невыгодными для крестьян правовыми требованиями. Без их спроса на товары и продукты большая часть Италии страдала от тяжелой экономической стагнации. Заметим, что в 1860 году в области Романья договор между землевладельцем и крестьянином устанавливал, что семья последнего не могла приобретать текстиль на рынке без разрешения землевладельца (Giorgetti 1974: 70). Это свидетельствует о том, что гнет ancien regime еще не был удален из социальных отношений и, следовательно, из экономических структур нового объединенного государства.

Грейф, А. (2014). Институты и путь к современной экономике. Уроки средневековой торговли. Москва: ГУ — ВШЭ.

Коулман, Дж. (2001). «Капитал социальный и человеческий», Общественные науки и современность 3: 122–139.

Макиавелли, Н. (1987). История Флоренции. Москва: Наука.

Норт, Д. (1997). Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. Москва: Начала.

Фукуяма, Ф. (2006). Доверие. Москва: АСТ.

Abulafia, D. (1977). The Two Italies. Cambridge University Press.

Adams, J. (2005). The Familial State: Ruling Families and Merchant Capitalism in Early Modern Europe. Ithaca: Cornell University Press.

Ago, R. (1998). Economia barocca. Mercato e istituzioni nella Roma del Seicento. Roma: Donzelli.

Allen, R. (1988). «The Price of Freehold Land and the Interest Rate in Seventeenth and Eighteenth Centuries», Economic History Review 41: 33–50.

Alvarez Nogal, C. (2005). «Las companias bancarias genovesas en Madrid a comien-zos del siglo XVII», Hispania 65: 67–90.

Alvarez Vazquez, J. A. (1987). Rentas, preciosy credito en Zamora en el antiguo regimen. Zamora: Colegio Universitario.

Arrighi, G. (2004). «Spatial and Other ‘Fixes’ of Historical Capitalism», Journal of World Systems Research 10: 527–539.

Balard, M. (1978). La Romanie genoise (XIIe-debut du XVe s.). Rome: Bibliotheque des Ecoles fran^aises d’Athenes et de Rome.

—. (2006). «Il Banco di San Giorgio e le colonie d’Oltremare», in G. Felloni (ed.), La Casa di San Giorgio. Ilpotere del credito. Genova: Societa Ligure di Storia Pa-tria, pp. 63–73.

Balestracci, D. (1984). La zappa e la retorica. Memoriefamiliari di un contadino toscano del Quattrocento. Firenze: Salimbeni.

Battistini, F. (2003). L’industria della seta in Italia nel!eta moderna. Bologna: Il Mulino.

Baum, H.-P. (1985). «Annuities in Late Medieval Hanse Towns», Business History Review 59: 24–48.

Bavel, J. P. B. van (2008). «The Organization and Rise of Land and Lease Markets in Northwestern Europe and Italy, c.1000–1800», Continuity and Change 23: 13–53.

Becker, M. (1965). «Problemi della finanza pubblica fiorentina nella seconda meta del Trecento e dei primi del Quattrocento», Archivio storico italiano 123: 433–466.

Bellavitis, A. (2001). Identite, mariage, mobilite sociale. Citoyennes et citoyens a Venise au XVIe siecle. Rome: Ecole Fran^aise de Rome.

—. (2004). «‘Ars mechanica’ e gerarchie sociali a Venezia tra XVI e XVII secolo», in M. Arnoux and P. Monnet (eds.), Le technicien dans la cite en Europe occiden-tale, 1250–1650. Rome: Ecole Fran^aise de Rome, pp. 161–179.

Benassar, B. (1967). Valladolid au siecle d'or. Une ville de Castille et sa campagne au XVIe siecle. Paris: Mouton.

Berveglieri, R. (1995). Inventori stranieri a Venezia, 1474–1788. Importazione di tecnologia e circolazione di tecnici, artigiani, inventori. Repertorio. Venezia: Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti.

Besley, T and S. Coate (1995). «Group Lending, Repayment Incentives and Social Collateral», Journal of Development Economics 46: 1–18.

Black, R. (2007). Education and Society in Florentine Tuscany: Teachers, Pupils, and Schools, c. 1250–1500. Leiden: Brill.

Blanshei, S. (1979). «Population, Wealth, and Patronage in Medieval and Renaissance Perugia», Journal of Interdisciplinary History 9: 597–619.

Blomquist, T (1971). «Commercial Association in Thirteenth-century Lucca», Business History Review 45: 157–178.

Boone III, J. (1986). «Parental Investment and Elite Family Structure in Preindustrial States: A Case Study of Late Medieval Early-Modern Portuguese Genealogies», American Anthropologist 88: 859–878.

Boyer-Xambeau, M.-T., G. Deleplace, and L. Gillard (1986). Monnaieprivee etpouvoir des princes. V economie des relations monetaires a la Renaissance. Paris: CNRS.

Brenner, R. (1972). «The Social Basis of English Commercial Expansion, 1550–1650», Journal of Economic History 32: 361–384

Broadberry, S. N., B. Campbell, A. Klein, M. Overton, and B. van Leeuwen (2011). «British Economic Growth, 1270–1870». London School of Economics, www2.lse. ac.uk/ economicHistory/whosWho/profiles/sbroadberry.aspx.

Bruce, T (2006). «The Politics of Violence and Trade: Denia and Pisa in the Eleventh Century», Journal of Medieval History 32: 127–142.

Cammarosano, P. (1996). «Le origini della fiscalita pubblica delle citta italiane», Revista d'historia medieval 7: 39–52.

Carlsmith, C. (2010). A Renaissance Education: Schooling in Bergamo, 1500–1650. University of Toronto Press.

Carocci, S. (2004). «Poteri signorili e mercato della terra (Italia ed Europa Occi-dentale, secc. XI–XIV)», in S. Cavaciocci (ed.), Il mercato della terra, secc. XIII–XVIII. Firenze: Le Monnier, pp. 193–221.

Carruthers, B. and N. Espeland (1991). «Accounting for Rationality: Double-entry Bookkeeping and the Rhetoric of Economic Rationality», American Journal of Sociology 97: 31–69.

Castellani, L. (1998). Gli uomini d'affari astigiani. Politica e denarofra il Piemonte e Г Europa (1270–1312). Torino: Paravia.

Ceccarelli, G. (2009). «Dalla compagnia medievale alle Compagnie assicuratri-ci: famiglie mercantili e mercati assicurativi in una prospettiva europea (secc. XV–XVIII)», in S. Cavaciocchi (ed.), Lafamiglia nell'economia europea, secc. XIII–XVIII / The Economic Role of the Family in the European Economy from the 13th to the 18th Centuries. Firenze university press, pp. 389–408.

Cerutti, S. (1992). Mestieri eprivilegi. Nascita delle corporazioni a Torino, secoliXVII–XVIII. Torino: Einaudi.

Chaudhuri, K. N. (1978). The Trading World of Asia and the English East India Company, 1660–1760. Cambridge University Press.

Cipolla, C. M. (1973). «The Professions: The Long View», Journal of European Economic History 2: 37–52.

Clark, G. (1988). «The Cost of Capital and the Medieval Agricultural Technique», Explorations in Economic History 25: 265–294.

—. (1998). «Land Hunger: Land as a Commodity and as a Status Good, England 1500–1910», Explorations in Economic History 35: 59–82.

Coleman, J. S. (1989). «Social Capital in the Creation of Human Capital», American Journal of Sociology 94: 95–120.

Court, R. (2004). «‘Januensis ergo mercator’: Trust and Enforcement in the Business Correspondence of the Brignole Family», Sixteenth Century Journal 35: 987–1003.

D’Amico, S. (2000). «Crisis and Transformation: Economic Organization and Social Structures in Milan, 1570–1610», Social History 25: 1–21.

Davids, K. (1995). «Shifts of Technological Leadership in Early Modern Europe», in K. Davids and J. Lucassen (eds.), A Miracle Mirrored: The Dutch Republic in European Perspective. Cambridge University Press, pp. 338–366.

Day, J. (1963). Les douanes de Genes, 1376–77. Paris: Sevpen.

De Roover, R. (1974). Business, Banking, and Economic Thought in Late Medieval and Early Modern Europe. University of Chicago Press.

Degli statuti civili della serenissima republica di Genova (1622). Genova: Pavoni.

Delille, G. (1988). Famiglia eproprieta nel Regno di Napoli. Torino: Einaudi.

Dini, B. (2001). Manifattura, commercio e banca nella Firenze medievale. Firenze: Nardini.

Dotson, J. E. (1994). «Safety Regulations for Galleys in Mid-fourteenth Century Genoa: Some Thoughts on Medieval Risk Management», Journal of Medieval History 20: 52–62.

—. (2003). «Venice, Genoa and Control of the Sea in the Thirteenth and Fourteenth Centuries», in J. Hatterdorf and R. Unger (eds.), War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance. Woolbridge: Boydell Press, pp. 119–135.

Doumerc, B. (1991). «Le galere da mercato», in A. Tenenti and U. Tucci (eds.), Storia di Venezia. Il mare. Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, pp. 357–93.

Emigh, R. (2003). «Property Devolution in Tuscany», Journal of Interdisciplinary History 23: 385–420.

Epstein, S. A. (1996). Genoa and the Genoese, 958–1528. Chapel Hill: University of North Carolina Press.

Federico, G. (1994). Il filo d'oro. Lindustria mondiale della seta dalla restaurazione alla grande crisi. Venezia: Marsilio.

Felloni, G. (1999). Scritti di storia economica. Genoa: Societa Ligure di Storia Patria. (2005). Genova e la storia della finanza. Una serie di primati? Genova: Banco di San Giorgio.

Fratianni, M. (2006). «Government Debt, Reputation and Creditors’ Protection: The Tale of San Giorgio», Review of Finance 10: 487–506.

Fukuyama, F. (1995). Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity. New York: Free Press.

Garcia Porras, A. and Fabregas Garcia, A. (2010). «Genoese Trade Networks in the Southern Iberia Peninsula: Trade, Transmission of Technical Knowledge and Economic Interactions», Mediterranean Historical Review 25: 37–38.

Gascon, R. (1971). Grand commerce et vie urbaine au XVIe siecle. Lyon et ses marchands (environs de 1520 — environs de 1580). Paris: Sevpen.

Gelderblom, O. (2003). «The Governance of Early Modern Trade: The Case of Hans Thijs, 1556–1611», Enterprise and Society 4: 606–639.

Ginatempo, M. (2000). Prima del debito. Finanziamento della spesa pubblica e gestione del deficit nellegrandi citta toscane (1200–1350 ca.). Firenze: Olschki.

Giorgetti, G. (1974). Contadini e proprietari nel!Italia moderna. Rapporti di produzione e contratti agarari dal secolo XVI a oggi. Torino: Einaudi.

Goldthwaite, R. (1968). Private Wealth in Renaissance Florence: A Study of Four Families. Princeton University Press.

—. (1985). «Local Banking in Renaissance Florence», Journal of European Economic History 14: 5–55.

—. (1987). «The Medici Bank and the World of Florentine Capitalism», Past and Present 114: 3–31.

—. (2009). The Economy of Renaissance Florence. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Gonzales de Lara, Y. (2008). «The Secret of the Venetian Success: A Public-order, Reputation-based Institution», European Review of Economic History 12: 247–285.

Goodman, J. (1981). «Financing Pre-modern European industry: An Example from Florence 1580–1660», Journal of European Economic History 10: 415–435.

Graziani, A.-M. (2006). «Ruptures et continuites dans la politique de Saint-Georges en Corse (1453–1562)», in G. Felloni (ed.), La Casa di San Giorgio. Il potere del credito. Genova: Societa Ligure di Storia Patria, pp. 75–90.

Greci, R. (1986). «Una famiglia mercantile nella Bologna del Duecento: i Principi», in G. Rossetti (ed.), Spazio, societa, potere nel!Italia dei Comuni. Napoli: Ligu-ori, pp. 105–141.

Greif, A. (2006). Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessonsfrom Medieval Trade. Cambridge University Press.

Grendi, E. (1987). La repubblica aristocratica dei genovesi. Genova: Il Mulino.

Grendler, F. P. (1989). Schooling in Renaissance Italy: Literacy and Learning, 1300–1600. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Heers, J. (1961). Genes au XVe siecle. Paris: Sevpen.

Hejeebu, S. (2005). «Contract Enforcement in the English East India Company», Journal of Economic History 65: 496–523.

Herlihy, D. (1969). «Family Solidarity in Medieval Italian History», in D. Herlihy, R. Lopez, and V. Slessarev (eds.), Economy, Society and Government in Medieval Italy. Kent State University Press, pp. 173–184.

Hoffman, P., G. Postel-Vinay, and J.-L. Rosenthal (2000). Priceless Markets: The Political Economy of Credit in Paris, 1660–1870. University of Chicago Press.

Homer, S. and R. Sylla (2005). A History of Interest Rates. Hoboken, NJ: Wiley.

Hunecke, V. (1995). Der venetianische Adel am Ende der Republik 1646–1797. Demographie, Familie, Haushalt. Tubingen: Max Niemeyer Verlag.

Jacoby, D. (2009). «Venetian Commercial Expansion in the Eastern Mediterranean, 8th-11th centuries», in M. Mundell (ed.), Byzantine Trade, 4th-12th Centuries: The Archaeology of Local, Regional and International Exchange. Farnham: Ashgate, PP. 371–391.

Jones, P. (1997). The Italian City-state: From Commune to Signoria. Oxford: Clarendon Press.

Katele, I. (1988). «Piracy and the Venetian State: The Dilemma of Maritime Defence in the Fourteenth Century», Speculum 63: 865–889.

Kedar, B. (1976). Merchants in Crisis: Genoese and Venetian Merchants of Affair and the Fourteenth-century Depression. New Haven: Yale University Press.

Kent, W. (1977). Household and Lineage in Renaissance Florence: The Family of the Cappo-ni, Ginori, and Rucellai. Princeton University Press.

Kirshner, J. (1977). «The Moral Problem of Discounting Genoese Paghe, 1450–1550», Archivum Fratrum Praedicatorum 47: 109–167.

Kuehn, T. (2008). Heirs, Kin, and Creditors in Renaissance Florence. Cambridge University Press.

Lane, F. (1945). «Venture Accounting in Medieval Business Management», Bulletin of the Business Historical Society 19: 164–173.

—. (1966). Venice and History. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

—. (1969). «The Crossbow in the Nautical Revolution of the Middle Ages», Explorations in Economic History 7: 161–171.

Lapini, A. (1900). Diario fiorentino dal 252 al 1596, Corazzini Giuseppe Odoardo (ed.). Firenze: Sansoni.

La Ronciere, C.-M. de (1977). «Une famille florentine au XlVe siecle. Les Velluti», in Famille et parente dans l’Occident medieval. Rome: Ecole fran^aise de Rome, pp. 227–48.

Lettere di commercio di Andrea Barbarigo mercante veneziano del ’400 (1951), Sassi Salvatore (ed.). Napoli: Arti grafiche La Nuovissima.

Lettere di mercanti a Pignol Zucchello /1336–1350) (1957). Morozzo della Rocca Raimondo (ed.). Venezia: Comitato per la pubblicazione delle fonti relative alla sto-ria di Venezia.

Leverotti, F. (1999). «Strutture familiari nel tardo medioevo italiano», Revista de histo-ria medieval 10: 233–264.

Lieber, A. E. (1968). «Eastern Business Practices and Medieval European Commerce», Economic History Review, ns 21: 230–243.

Litchfield, R. B. (1969). «Les investissements commerciaux des patriciens florentins au XVIIIe siecle», Annales ESC 24: 685–721.

—. (1986). Emergence of a Bureaucracy: The Florentine Patricians, 1530–1790. Princeton University Press.

Lopez, R. (1977). The Commercial Revolution of the Middle Ages. Cambridge University Press.

Luzzatti, M. (1971). Giovanni Villani e la compagnia dei Buonaccorsi. Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana.

Luzzatto, G. (1954). Studi di storia economica veneziana. Padova: Cedam.

Machiavelli, N. (1962). Istorie fiorentine, ed. Franco Gaeta. Milano: Feltrinelli.

MacLeod, C. (1988). Inventing the Industrial Revolution: The English Patent System, 1660–1800. Cambridge University Press.

Malanima, P. (1982). La decadenza di un economia cittadina. Lindustria di Firenze nei se-coliXVI–XVIII. Bologna: Il Mulino.

—. (2002). Leconomia italiana. Dalla crescita medievale alla crescita contemporanea. Bologna: Il Mulino.

—. (2003). «Measuring the Italian Economy 1300–1861», Rivista di storia economica 19: 265–295.

—. (2011). «The Long Decline of a Leading Economy: GDP in Central and Northern Italy, 1300–1913», European Review of Economic History 15: 169–212.

Mallett, M. (1967). The Florentine Galleys in the Fifteenth Century. Oxford: Clarendon Press.

McLean, P. (2005). «Patronage, Citizenship, and the Stalled Emergence of the Modern State in Renaissance Florence», Comparative Studies in Society and History 47: 638–664.

McLean, P. and J. Padgett (1997). «Was Florence a Perfectly Competitive Market? Transactional Evidence from the Renaissance», Theory and Society 26: 209–244.

—. (2004). «Obligation, Risk, and Opportunity in the Renaissance Economy: Beyond Social Embeddedness to Network Co-constitution», in F. Dobbin (ed.), The Sociology of Economy. New York: Russell Sage Foundation, pp. 193–227.

—. (2006). «Organizational Invention and Elite Transformation: The Birth of Partnership Systems in Renaissance Florence», American Journal of Sociology III: 1463–1568.

Melis, F. (1962). Aspetti della vita economica medievale (Studi nel! Archivio Datini di Prato). Siena: Monte dei Paschi di Siena.

—. (1984). Leconomiafiorentina nelRinascimento. Firenze: Le Monnier.

Mineo, I. (1995). «Stati e lignaggi in Italia nel tardo medioevo. Qualche spunto com-parativo», Storica 1: 55–82.

Mola, L. (2007). «Stato e impresa. Privilegi per l’introduzione di nuove arti e brevet-ti», in P. Braunstein and L. Mola (eds.), Il Rinascimento italiano e l'Europa. iii: Produzione e tecniche. Treviso: Colla, pp. 533–572.

Molho, A. (1994). Marriage Alliance in Late Medieval Florence. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Mueller, R. (1997). The Venetian Money Market: Banks, Panics, and the Public Debt, 1200–1500. Baltimore: Johns Hopkins University Pres.

—. (2010). Immigrazione e cittadinanza nella Venezia medievale. Roma: Viella.

Neal, L. (2000). «How it all Began: The Monetary and Financial Architecture of Europe during the First Global Capital Markets, 1648–1815», Financial History Review 7: 117–140.

Neumann, M. (1865). Geschichte des Wuchers in Deutschland bis zur Begrundung der heu-tigen Zinsengesetze (1654). Halle: Verlag der Buchhandlung des Waisenhauses.

North, D. (1990). Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge University Press.

Ogilvie, S. (2011). Institutions and European Trade: Merchant Guilds, 1000–1800. Cambridge University Press.

Owen Hughes, D. (1975). «Urban Growth and Family Structure in Medieval Genoa», Past and Present 66: 3–28.

—. (1976). «Struttura familiare e sistemi di successione ereditaria nei testamenti dell’Europa medievale», Quaderni storici 9: 929–952.

Padgett, J. (2010). «Open Elite? Social Mobility, Marriage, and Family in Florence, 1282–1494», Renaissance Quarterly 63: 357–411.

Parker, G. (1988). The Military Revolution: Military Innovation and the Rise of the West, 1500–1800. Cambridge University Press.

Petralia, G. (1989). Banchieri efamiglie mercantili nel Mediterraneo aragonese. Lemigrazi-one dei Pisani in Sicilia nel Quattrocento. Pisa: Pacini.

Petti Balbi, G. (2000). Negoziarefuori patria. Nazioni e genovesi in eta medievale. Bologna: Clueb.

Pezzolo, L. (2005). «Bonds and Government Debt in Italian City States, 1250–1650», in W. Goetzmann and G. Rouwenhorst (eds.), The Origins of Value: Financial Innovations that Created the Modern Capital Market. Oxford University Press, pp. 145–163.

—. (2006). Unafinanza d' ancien regime. La repubblica di VeneziafraXV eXVIII seco-lo. Napoli: Edizioni Scientifiche Italiane.

—. (2007). «Violenza, costi di protezione e declino commerciale nell’Italia del Seicento», Rivista di storia economica, 23: 111–124.

Pezzolo, L. and G. Tattara (2008). «‘Una fiera senza luogo’. Was Bisenzone an International Capital Market in Sixteenth-century Italy?» Journal of Economic History 68: 1098–1123.

Poni, C. (2009). La seta in Italia. Una grande industria prima della rivoluzione industria-le. Bologna: Il Mulino.

Povolo, C. (1985). «Vincoli di stirpe, legame degli affetti», in C. Povolo (ed.), Dueville. Storia e identificazione di una comunita delpassato. Vicenza: Pozza, pp. 733–854.

Prodi, P. (2009). Settimo non rubare. Furto e mercato nella storia del! Occidente. Bologna: Il Mulino.

Pryor, J. (1977). «The Origins of the Commenda Contract», Speculum, 52: 5–37.

Rabb, T K. (1967) Enterprise and Empire: Merchant and Gentry Investment in the Expansion of England, 1575–1630. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Romano, D. (1987). Patricians and Popolani: The Social Foundations of the Venetian Renaissance State. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Sapelli, G. (1997). Storia economica dell'Italia contemporanea. Milano: Bruno Mondadori.

Sapori, A. (1955). Studi di storia economica. Firenze: Sansoni.

—. (1967). «Dalla ‘compagnia’ alla ‘holding’», in A. Sapori, Studi di storia economica, III. Firenze: Sansoni, pp. 121–133.

Schiaffino, A. (1624). Memorie di Genova.www.quaderni.net/WebCAB/1624.htm.

Schnapper, B. (1957). Les rentes au XVIe siecle. Histoire d'un instrument de credit. Paris: Sevpen.

Shaw, C. (2005). «Principles and Practice in the Civic Government of Fifteenth-century Genoa», Renaissance Quarterly 58: 51.

Sieveking, H. (1905–6). Studio sullefinanzegenovesi nel medioevo e in particolare sulla Casa di S. Giorgio. Genova: Societa Ligure di Storia Patria.

Soldani, M. E. (2011). Uomini daffari e mercanti toscani a Barcellona nel Quattrocento. Barcelona: CSIC.

Spallanzani, M. (1978). «Una grande azienda fiorentina del Trecento. Carlo Strozzi e compagni», Ricerche storiche 8: 417–436.

Spufford, P. (1995). «Access to Credit and Capital in the Commercial Centres of Europe», in K. Davids and J. Lucassen (eds.), A Miracle Mirrored: The Dutch Republic in European Perspective. Cambridge University Press, pp. 303–337.

Statuti di Padova (1551). Padova: Fabriano.

Tangheroni, M. (1996). Commercio e navigazione nel Medioevo. Roma-Bari: Laterza.

Thompson, E. (1993). Customs in Common. London: Penguin.

Trivellato, F. (2000). Fondamenta dei vetrai. Lavoro, tecnologia e mercato a Venezia tra Sei e Settecento. Roma: Donzelli.

Tucci, U. (1962). «Alle origini dello spirito capitalistico a Venezia: la previsione economica», in Studi in onore di Amintore Fanfani. Milan: Vita e pensiero. Vol. III, pp. 545–557.

—. (1990). «Carriere popolane e dinastie di mestiere a Venezia», in A. Guarducci (ed.), Gerarchie economiche egerarchie sociali, secoliXII–XVIII. Firenze: Le Mon-nier, pp. 817–851.

—. (1991). «Venezia nel Cinquecento: una citta industriale?» in V. Branca and C. Ossola (eds.), Crisi e rinnovamento nell’autunno del rinascimento a Venezia. Firenze: Olschki, pp. 61–83.

Vallet, E. (1999). Marchands venitiens en Syrie a la fin du XVe siecle. Paris: Adhe.

Van der Wee, H. (1993). The Low Countries in the Early Modern World. Aldershot: Variorum.

Van Doosselaere, Q. (2009). Commercial Agreements and Social Dynamics in Medieval Genoa.

Cambridge University Press.

Wickham, C. (1981). Early Medieval Italy: Central Power and Local Society 400–1000. London: Macmillan.

—. (1987). «Vendite di terra e mercato della terra in Toscana nel secolo XI», Qua-derni storici 12: 355–396.

Williamson, D. (2010). «The Financial Structure of Commercial Revolution: Financing Long-distance Trade in Venice 1190–1220 and Venetian Crete 1278–1400», mimeo.

Winter, G. (1895). «Zur Geschichte der Zinsfusses im Mittelalter», Zeitschriftfur Sozial-und Wirtschaftsgeschichte 4: 161–175.

Zanden, J. L. van (2009). The Long Road to Industrial Revolution: The European Economy in a Global Perspective, 1000–1800. Leiden: Brill.

Zuijderduijn, C. J. (2009). Medieval Capital Markets: Marketsfor Renten, State Formation and Private Investment in Holland (1300–1500). Leiden: Brill.

ЯВЛЯЯ собой мощный экономический прорыв, промышленная революция имеет свойство затмевать подготовительный период развития рынка, на котором она была основана. Эта трансформация, хоть и была намного более медленной и неравномерной, заключала в себе переход от способов производства на основе автаркии или сбора дани к добровольному рыночному обмену товарами, трудом, землей и капиталом. Исходившее из Северной Италии, Нижних Земель и Британии, развитие рынков продукции и факторов производства также затронуло урбанизированные регионы Испании, Франции и Германии, но обошло стороной множество сельских районов и не проникло вглубь Восточной Европы до XIX столетия[29].

Динамика развития европейского рынка до 1800 года хорошо видна на примере Нижних Земель. Несмотря на ограниченные размеры этой области, она предоставляет уникальную возможность изучения долгосрочных изменений рыночных институтов в очень разнообразных политических и экономических условиях. Нижние Земли, в конце Средних веков представлявшие собой лоскутное одеяло, составленное из независимых стран и герцогств, в XV и XVI веках становились все более единым юридическим, политическим и экономическим образованием, пока гражданская война, Нидерландское восстание (1568–1572), не поставила северную и южную части Нидерландов на очень различные пути экономического и политического развития. На севере Нидерландская республика стала, как сейчас принято о ней говорить, первой современной европейской экономикой, в то время как на юге практически полностью остановленная морская торговля привела к вынужденной реорганизации экономики, которая, хотя и компенсировала до некоторой степени потери на суше, все же не смогла предотвратить продолжительный кризис, который продлился до 1750 года.

Динамика развития европейского рынка до 1800 года хорошо видна на примере Нижних Земель, которые прошли через несколько отчетливых фаз эволюции и, помимо этого, представляют собой ярчайший контраст между существенной степенью экономической интеграции регионов и сохранением местных вариаций в организации рынков[30]. С 1000 по 1800 год наблюдались четыре фазы роста, начиная с расцвета Фландрии в позднее Средневековье, который около 1300 года достиг кульминации, когда Брюгге стал главной товарной базой для СевероЗападной Европы. Во второй раз подъем начался в конце XV века, когда Антверпен вырос в торговую и финансовую метрополию. Вслед за политическим разделом между севером и югом в ходе Нидерландского восстания, экономический центр гравитации сместился из Брабанта и Фландрии в Голландию, положив начало третьему этапу активного роста, тогда как южные Нижние Земли переживали период относительного застоя. Однако ближе к концу XVIII века ситуация поменялась на обратную. Юг вошел в новую, четвертую фазу, когда предприниматели Льежа и Гента стали первопроходцами промышленной трансформации, а север тем временем утратил энергию до своей запоздалой индустриализации в конце XIX века.

Сейчас мы могли бы ожидать, что географическое разнообразие, а также политическая и юридическая разрозненность этой области — условия, которые она разделяла с Европой в целом, — воспрепятствуют развитию рынков. Действительно, ограничения на развитие капитализма имели место, особенно в тех областях, где сельскохозяйственная продуктивность оставалась низкой и где сельская элита забирала большую часть излишков. Однако в этой главе мы утверждаем, что разнообразие и раздробленность содействовали развитию рынков в двух четко определенных направлениях. Во-первых, наличие многочисленных судоходных рек, во всех направлениях пересекавших эту область, в сочетании с очень широким разнообразием местных ресурсов, стимулировало конкуренцию и региональную специализацию, которые опирались на рыночный обмен продуктами сельского хозяйства, сырьем и продукцией производства, а также, в более умеренном размере, трудом и капиталом (Blockmans 2010b; van Bavel 2010a). Вторым направлением, непосредственно связанным с первым, была сама по себе природа межрегиональной конкуренции. Историки часто подчеркивают негативное влияние, которое оказывало на экономическую эффективность соперничество городов, но существовали и рыночные преимущества от конкуренции внутри Нижних Земель, заметные в сфере договорных институтов. Так как большинство территорий было доступно, то городские советы и местные властители должны были постоянно предпринимать максимальные усилия, чтобы поддерживать свое положение в коммерческих сетях, и города проявляли живейший интерес к развитию институтов для поддержки рыночного обмена (Davids 1996: 100–112; Dijkman 2011; Gelderblom 2013; Stabel 1997: 161–172). Для этих целей договорные институты заимствовались из окружающих областей и адаптировались к местным условиям.

Эти факторы дали Нижним Землям фору на старте, но если рыночная эволюция была здесь выражена больше, чем где бы то ни было в Европе, то разница отмечалась в количестве, но не в качестве. Эта разница основывалась на специфических местных условиях, особенно на большом количестве городов со значительным уровнем юридической и политической автономии, связь которых была намного теснее, чем, скажем, у городов в немецких землях, во Франции и во внутренних областях Испании. Из-за этих благоприятных обстоятельств для стимуляции экономического обмена между регионами Нижние Земли не нуждались в сильном центральном правительстве или в существенных улучшениях транспортных технологий. Тем не менее сравнительные преимущества области уменьшились, когда правительства соперничающих государств начали стимулировать свои собственные экономические интересы, закрывая внутренние рынки для торговцев и мануфактурщиков из Нижних Земель и развивая собственную инфраструктуру.

В основе разнообразия Нижних Земель лежит география[31]. Северные и западные их части — равнинные и лежат низко, местами ниже уровня моря, но, когда мы движемся на восток и особенно на юг, земля постепенно становится холмистой, а затем, ближе к долине Мааса, гористой. Большинство областей имеют легкий доступ к морю, или через заливы, или посредством рек и, во все возрастающем количестве со времен раннего Средневековья — посредством рукотворных каналов, пересекающих страну. Типы почвы изменяются от жирной глины и суглинка до болотистых торфяников, бедных песчаных почв и покрытых скалами холмистых местностей. Структуры поселений и землепользования, сильно различающиеся на пространствах области, отражают разнообразие почв. В сочетании с легкостью транспортировки излишков это разнообразие стимулировало специализацию и обмен между регионами, а в свое время и появление более крупных поселений.

В южной части города существовали уже во времена Римской империи, но после ее крушения большинство этих городов, за исключением находившихся в южной оконечности Фландрии, исчезло. Здесь окруженные стенами поселения в Камбре, Турне и Аррасе продержались достаточно долго для того, чтобы принять участие в возрождении городов, и начали заявлять о себе с VII века. В долине Мааса сохранились крепости, которые служили основой восстановления населения в этих местах, такие, как Юи, Намюр, Тонгерен и Маастрихт (van Bavel 2010a: 102). В других местах, особенно в не завоеванных римлянами областях к северу от Рейна, возрождение городов помогало развиться более поздним населенным пунктам, таким как замки, вотчины, епископские резиденции или аббатства. Вне зависимости от их происхождения, рано возникшие города разделяли одну заметную характеристику. Все они располагались так, чтобы получать выгоду от проходящей торговли, то есть на судоходных водных путях. Возникла искусно сплетенная сеть городов, соединенных водными путями и предоставлявших окружающим территориям услуги рынка и административные функции. Один такой кластер группировался в Ипре, Лилле, Аррасе и Камбре в Южной Фландрии, области Артуа, другой — в Брюгге и Генте в Северной Фландрии, третий — вдоль реки Маас, а четвертый возник немного позже на восточной стороне Зёйдерзе.

Со временем эти города приобрели значительную свободу действий в формировании местного институционального каркаса для организации обмена. Рост городов предоставил возможности, которые властители, церковные или светские, не могли позволить себе упустить: усиление налоговых поступлений, возможность привлечения займов, обеспечение таких ключевых услуг, как администрирование и образование, поддержка против соперничающих властителей. Как следствие, все города получали преимущества от защиты и благоволения своих властителей. В ответ властители даровали привилегии городам на своей территории (Dijkman 2011: 389–392; van Bavel 2010a: 110–113). Эти привилегии варьировались от таких довольно простых экономических выгод, как еженедельный местный рынок или региональная ярмарка, до исчерпывающей кодификации городских юридических и административных правил, обычно называемой городскими хартиями.

Городские хартии стали результатом сочетания идущего снизу вверх влияния институтов внутри городов и самих общин и идущего сверху вниз вклада заинтересованных властителей. Однако они также демонстрируют третий, горизонтальный фактор институциональной динамики средневековых городов — это сотрудничество и соперничество между городами. Статьи городских хартий обычно брались из других кодификаций, в результате чего семейства связанных, очень похожих наборов правил распространялись по Нижним Землям. Имелось как минимум шесть таких семейств. Некоторые из наиболее широких из них, таких как хорошо известная сеть, распространившаяся от хартии Девентера, первоначально дарованной 1123 году, связывали в общую правовую структуру до пятнадцати городов. Такие структуры с городами, импортировавшими хартии откуда-либо со стороны, чтобы подчеркнуть свою независимость, дистанцироваться от могучих соседей и позиционировать себя на региональных рынках особым образом, часто намеренно выходили за границы между территориями (van En-gen and Rutte 2008: 74–78). Зютфен, например, в 1190 году принял хартию не расположенного неподалеку Девентера, а Рурмонда, находящегося более чем в ста километрах на юг по прямой.

Города не только формировали свои отношения с властителями по взятым друг у друга образцам; их изначальное соперничество также вело к более продолжительной калибровке институциональных отношений между городами. Связи между членами семейств хартий более или менее регулярно поддерживались обычаем, называемым hofvaart, дословно путешествие двора, при котором власти из связанных хартией городов посещают город, из которого была заимствована хартия, чтобы обсудить правовые вопросы. Так, магистраты с острова Тексел в северной оконечности Голландии консультировались бы у магистратов своего непосредственного предшественника Алкмара. Если это не привело бы к решению вопроса, власти Тексела и Алкмара поехали бы в Гарлем, на один уровень выше, а при необходимости с коллегами из Гарлема в Лувен в регионе Брабант, который был их общим прародителем. Хотя механизм hofvaart должен был помочь в достижении некоторого уровня правового единообразия между членами одной семьи, число семейств хартий говорит о том, что неоднородность продолжала быть нормой. Однако смысл заключался в том, что городские власти в Нижних Землях хорошо знали, как работала система в других местах, и, если хотели стимулировать торговлю путем оптимизации местных условий, то могли действовать по-разному.

Таким образом, семейства городских хартий являются ярким проявлением информационных потоков, облегчавших обмен правовыми концептами и другими институциональными явлениями между различными областями Нижних Земель. Эти семейства были, возможно, важнейшим проводником этих потоков, но определенно не единственным. Еще одним были внутренние торговые пути. Власти городов, расположенных вдоль нидерландской части пути перегонки крупного рогатого скота из Дании в Кёльн и Брабант, регулярно встречались, чтобы устранить препятствия на пути торговых потоков (Benders 1998: 63, 64, 73, 74; Gijsbers 1999: 33–38). Церковь была еще одним проводником, отличавшимся от первых двух. Такие финансовые технологии, как краткосрочная аренда, rente или обеспеченные недвижимостью облигации, а также закладные на недвижимость распространялись между монастырями таким образом, что можно предположить, что эти организации обменивались информацией об усовершенствовании управления ресурсами (Rijpma 2012: 160–167: van Bavel 2009: 192–194; Vercauteren 1947: 226–227). Гильдии, с другой стороны, видимо, не имели организованных информационных потоков посредством путешествующих учеников, как происходило, например, во Франции и Германии, но с учетом уровня миграции и, в частности, высокой мобильности ремесленников, они, возможно, не видели необходимости в формальной организации таких потоков (Epstein and Prak 2008: 16–17; Lis and Soly 1997; Lucassen 1987; Stabel 2004: 198–204). Следовательно, процесс административной гармонизации и централизации, начатый бургундскими герцогами в XV веке, когда они приступили к преобразованию различных владений Нижних Земель в более однородное территориальное образование, на самом деле наложился на гораздо более ранние структуры, которые уже упрочили связь между ними.

Хотя рынки земли в Нижних Землях были, как и везде, в некотором роде ограждены от конкуренции, так как земля не могла быть перемещена, они не были нечувствительны к давлению конкуренции. Относительная простота сообщения и доступность в Нижних Землях набора коммерческих институтов для сбыта сельскохозяйственной продукции означали, что экономические и социальные эффекты от освоения земли в одном из районов, от появления там новых институтов управления доступом к земле, новых технологий сбора урожая или ведения сельскохозяйственной деятельности, новых форм спроса или открытие новых рынков ощущалось и в соседних районах. По всем Нижним Землям фермеры стремились выиграть от специализации, но степени использования экономических возможностей значительно различались. Различия в качестве почвы и в социальных отношениях в сфере собственности ослабляли влияние коммерции в одних регионах и изменяли ее эффект в других, что приводило к широкому разнообразию рынков земли по всем Нижним Землям (Hoppenbrouwers and van Zanden 2001; van Bavel 2010a: 86–93).

На протяжении раннего Средневековья не существовало ясно определенных и абсолютных прав на землю. Как правило, разные лица имели разные виды прав на конкретный участок, такие как право обрабатывать его, право пользования им или его частью в определенный сезон или круглый год, право получать часть продукции с него, право отчуждать его, право иметь, скажем, после его отчуждения возможность приоритетной покупки или даже права выкупа, право прохода через участок и право наследования любых из этих прав (Godding 1987: 150–151). Эти права накладывались друг на друга и могли быть связаны с аналогичными или другими правами на другие участки, и они могли зависеть от устных традиций, а не от письменных документов, так что передача их была сложной (van Bavel 2010a: 51–52). Степень такой фрагментации прав собственности на землю в разных местах Нижних Земель различалась. В некоторых областях, особенно в частях Фландрии, Брабанта и в речной дельте Гельдерна хорошо организованные дворянские вотчины занимали всю или почти всю землю и претендовали на обладание большинством прав или как минимум влияние над такими правами в форме юридически обязывающих процедур передачи. В других местах, например в Голландии, вотчины были слабее и фрагментация, следовательно, выше. Или они могли полностью отсутствовать, как в случае Фрисландии и песчаных районов микрофермерства в Дренте, восточном Оверэйсселе, Велюве и Кампине. Там права на землю имели тенденцию оставаться недифференцированными, часто общинными, иногда вплоть до XIX столетия (van Zanden 1991, 1999; ср., однако, Bieleman 1990).

Начиная с XI века вотчинная структура приходила в упадок, пока к 1400 году даже в тех областях, где вотчинное владение было сильным, не осталось лишь нескольких ее реликтов (van Bavel 2007: 289–290). Нам неизвестны все причины упадка вотчин, но хотя бы отчасти они были естественными. Эрозия почв подрывала жизнеспособность вотчинной экономики там, где наводнения смывали землю, в других местах оседание грунта и подъем уровня грунтовых вод заставлял фермеров бросать земли, приходившие в запустение. Одним из важных факторов был рост городов, которые, предлагая угнетенным крестьянам убежище, уменьшали обеспечение вотчин рабочей силой. Честолюбивые монархи также ограничивали вотчины, отменяя феодальные привилегии, например устанавливая для имущественных споров государственные суды взамен вотчинной юрисдикции. Реакция вотчинных властителей на эти трудности была различной, и по времени, и по конкретной форме, и по специфическим последствиям, но везде имела один общий эффект — был дан импульс надлежащему установлению различных прав на землю, включая владение и наем, открывая таким образом доступ к земле для конкурентного давления, что усилило ориентированное на рынок сельское хозяйство, заставив арендаторов увеличивать производительность труда в борьбе за землю. Сначала мы проанализируем, как и почему реакция властителей различалась, а затем обсудим воздействие этой реакции на возникновение рынка земли.

Типы реакций, эффект от них и лежащие в их основе вероятные мотивы легче всего понять, рассматривая доступные варианты. Крупные землевладельцы в Средние века могли использовать свои владения тремя различными, аналитически альтернативными способами, хотя на практике землевладельцы часто смешивали их элементы (van Bavel 2009: 200–202). Во-первых, они могли распоряжаться землей как вотчиной, привлекая труд за счет трудовых повинностей крестьян из своих владений. Во-вторых, они могли возделывать землю сами с помощью наемного труда. В третьих, они могли сдавать свою землю крестьянам в наследственную или временную аренду. Четвертая возможность возникала благодаря желанию освоить земли, заброшенные из-за наводнения или подъема уровня грунтовых вод. В таких случаях местный властитель, которому возвращалась такая земля, поручал ее освоение одному или нескольким предпринимателям, предоставляя им в полное владение почву в обмен на символическую плату. В прибрежных областях Фландрии освоение довольно часто предпринималось городскими инвесторами, которые потом сдавали участки в аренду крестьянам на короткие сроки, но области голландско-утрехтских торфяников были освоены и заселены самими владельцами начиная с XI века (Dekker and Bae-tens 2010; Thoen 1988; van Bavel 2010a; van der Linden 1956).

Переход от феодализма к рыночной ориентации означал, что землевладельцы постепенно переходили от первого способа использования земли ко второму, третьему и/или четвертому: им были необходимы другие пути, помимо вотчинного обмена услугами, для безопасного привлечения труда для возделывания земли. Краткосрочная аренда из третьего и четвертого способов больше всего благоприятствовала расширению доступа к земле. Распространение краткосрочной аренды является лучшим средством из всех имеющихся для того, чтобы установить, где, когда и в каком направлении передвигались землевладельцы. Где вотчинная система была сильной, землевладельцы, как правило, выбирали первый и второй способы так долго, как только могли. Но их успехи в этом зависели скорее от обстоятельств, точнее, от того, что происходило в их ближайшем окружении. В таких урбанизированных графствах, как, например Артуа, Фландрия и Брабант, землевладельцы рано перешли к смешанному распоряжению землей. Достаточно часто им удавалось упрочить свои позиции, хотя иногда, при неудачном стечении обстоятельств, они их теряли. Землевладельцы в частях Южной Фландрии и Артуа сдавали свои земли в наследственную аренду с фиксированной рентой до периода высокой инфляции, наступившего с конца XII столетия, и вотчинное владение в этих областях быстро пришло в упадок без подъема краткосрочной аренды, которая в других местах была с ним связана (Thoen 2001; van Bavel 2009: 200–201). Как следствие этого и других обстоятельств, баланс между различными способами распоряжения землей значительно различался между областями и даже внутри областей. К 1500 году краткосрочная аренда преобладала в прибрежной Фландрии, покрывая предположительно 80–90 % земли, против 40–50 % во внутренних районах Фландрии — уровня, сходного с Брабантом (30 %) и Артуа (40–50 %) (Soens and Thoen 2009: 32–39; van Bavel 2009: 191).

Столь же сильная разница характеризовала речную область Гелдерна. Здесь использование крестьян с помощью трудовых повинностей оставалось сильным на востоке, но землевладельцы в западных частях столкнулись с растущей конкурентной борьбой за труд со стороны свободного владения, предлагаемого поселенцам в близлежащей области освоения земель Голландия — Утрехт, так что они изменили свою политику и рано начали сдавать землю в аренду (van Bavel 2009: 202). Напротив, ранняя ориентация рынка Голландии связана с отсутствием вотчинного владения и преобладанием крестьянского землевладения (van Bavel and van Zanden 2004). Однако краткосрочная аренда распространялась здесь медленно, к 1500 году достигнув в среднем около 30–40 %, так как землевладельцы находили затруднительным вводить такие условия, когда окружающие использовали наследственную аренду или полное владение. Краткосрочная аренда нашла более широкое применение только тогда, когда в течение XVI века правительство начало поддерживать землевладельцев (van Bavel 2009: 199–200). Краткосрочная аренда широко распространилась в одной области, не имевшей вотчин — в прибрежной Фрисландии, где к 1500 году она покрывала 80–90 % земли, поэтому лучшее определение прав собственности, необходимое для повышения производительности, здесь не зависело от происхождения из феодальных источников. Но соседний Гронинген, без вотчин и с очень похожими свойствами почвы, имел совершенно иной рынок земли с преобладавшей наследственной арендой и только с 30 % краткосрочной аренды (van Bavel 2009: 191, 199–200). Ни Фрисландия, ни Гронинген не были урбанизированы, по меньшей мере не в той степени, как, к примеру, Фландрия или Брабант, так что присутствие городов было иногда в лучшем случае важным фактором, но не решающим.

В результате, судя по распространению краткосрочной аренды, вотчинное хозяйство было заменено другими, более ориентированными на рынок формами распоряжения землей по всей территории к 1500 году, открывая доступ к земле. Нельзя сказать, что рынок земли везде работал беспрепятственно; мы этого просто не знаем. Хотя краткосрочная аренда должна была стимулировать лучшее определение прав собственности и других прав на землю, продажа и покупка недвижимости, и особенно сельскохозяйственных угодий, вплоть до начала XIX века и даже позже была непростым делом, учитывая разнообразие сторон, которые могли участвовать в таких операциях (Godding 1987: 150). В областях, где вотчинное владение было сильным, такая продажа, кроме того, была дорогой — землевладельцы при передаче земли взимали сбор в размере 10–16 %. В раннее Новое время продажи земли росли медленно, и даже в самых динамичных областях они редко достигали хотя бы 2 % от всей земли в год (van Bavel 2003a: 130–131, 134–135). В самом деле, возможно, что краткосрочная аренда распространилась потому, что она позволяла избежать сложностей с передачей прав собственности. Отношение к покупке и продаже земли также требовало изменения, и этапы такого изменения, видимо, значительно различались от места к месту. Даже в такие торговые центры, как Гент, идея об отношении к недвижимости как к любому другому товару проникала довольно медленно (Howell 2010: 19–42). Наш основной вывод заключается в том, что, когда вотчинное хозяйство исчезло, из комбинации социального, экономического, правового и географического разнообразия Нижних Земель возникли большие различия в рынках земли, даже среди соседних областей. Неравномерное распространение краткосрочной аренды подчеркивает, что необходимые правовые и экономические концепции были распространены по всей стране, но факт их реализации зависел от местных условий.

Таким образом, мы можем заключить, что, хотя для рыночно ориентированного производства в Нижних Землях было множество возможностей, создание хорошо функционирующего рынка земли для использования выгод от сельскохозяйственной специализации зависело от сочетания четырех факторов: во-первых, права собственности и договорные институты, такие как относительная сила вотчинного хозяйства и правовые концепции, в том числе кратковременная аренда; во-вторых, общественные отношения собственности, скажем, влияние крупных землевладельцев или наличие городских инвесторов на рынке; в-третьих, концепции относительно природы земли и надлежащего устройства общества, в частности сопротивление такому же отношению к земле, как к движимому имуществу, или преобладание в Голландии крестьянского землевладения, препятствовавшего распространению краткосрочной аренды; и, в-четвертых, — такие местные особенности, как качество земли, ограничения, накладываемые средой, или неудачное время для наследственной аренды в области Южной Фландрии и Артуа. Разные комбинации этих четырех базовых факторов приводили к весьма различным результатам: во Фландрии освоение земель усилило власть городов над окружающими сельскими районами, а в Голландии оно поддерживало позиции жителей-землевладельцев и против феодальных властителей, и против соседних городов. Это конкретное различие во власти оказалось устойчивым, и, хотя широкомасштабное освоение земель в Голландии в течение XVII века финансировалось городскими торговцами, в действительности оно не усилило позиции соответствующих городов (van Zwet 2009). Однако одинаковые результаты не обязательно имели одинаковые корни: краткосрочная аренда во Фрисландии происходила из общественных отношений собственности и вела к таким отношениям, притом что они полностью отличались от отношений собственности в речной зоне Гелдерна.

Одним из ключевых различий между феодализмом и капитализмом является количество наемного труда[32]. Феодальные вотчины, а также такие самодостаточные экономические единицы, как монастыри, обычно держали на своей территории некоторое число ремесленников и мастерских для выделки кож или текстильного производства, но этот труд должен был быть предназначен для господина и не приносил прибыли помимо потребляемой продукции вотчины. Таким образом, мы можем оценить продвижение капитализма в Нижних Землях, рассматривая переход от феодальных повинностей к труду, оплачиваемому натурой или деньгами[33].

Начиная с XIII века повсюду в Нижних Землях важность наемного труда постоянно возрастала. Времена и степень роста, однако, заметно различались между областями и даже внутри областей. В течение XVI века доля наемного труда предположительно возросла до одной трети всего труда, выполнявшегося в Нижних Землях, но его охват все еще сильно колебался от более чем 50 % в Голландии и речной области Гелдерна до менее чем 25 % во внутренних областях Фландрии (van Bavel 2003b). Эта неравномерность в значительной степени была результатом того, каким образом шло развитие прав собственности на землю. В областях, где крестьяне были в состоянии удерживать землю, их наделы дробились до такого состояния, что домохозяйства скоро стали располагать гораздо большим количеством рабочей силы, чем требовали их участки, что толкало их членов к полной или частичной занятости на других работах[34]. Эти крестьянские хозяйства обладали большим скрытым резервом рабочей силы, размер которого зависел от колебаний деловой активности в экономике в целом (Hoppenbrouwers 1992: 264–273). Со временем феномен крестьян, имевших частичную занятость в других секторах, исчез. Он характеризовал голландскую экономику до конца XVI века, но продолжался во внутренних областях Фландрии на протяжении еще двух веков, в Твенте и северной части Брабанта существовал и после 1800 года, а в восточном Брабанте, Дренте и Велюве с их бедными песчаными почвами продержался еще дольше (Hoppen-brouwers 1992: 498–499, 678; Stabel 2001: 146–147, на основе Thoen 1988; van Bavel 2007: 289–294, со ссылками на предшествующие работы).

Текстиль, особенно полотняное ткачество, преобладавшее во внутренних областях Фландрии, мог обеспечивать до 40 % населения дополнительным доходом, а изготовление гобеленов давало частичную занятость еще от 5 % до 10 % сельского населения (van Bavel 2003b: 1120–1122). Эти крестьянские семейства сочетали выращивание зерна для пропитания и продажи излишков на рынке с работой в производственном секторе. Изготовление гобеленов было в основном наемной работой, но в полотняном ткачестве и в подготовке шерсти для городского производства тканей крестьяне работали в качестве независимых ремесленников со своим собственным капиталом и инструментом, хотя по причинам, которые мы вскоре проясним, оплата их труда была значительно ниже, чем у наемных городских ремесленников (van Bavel 2003b: 1145–1150). В других местах текстильное производство, хотя и было важным, но не преобладало до такой степени. В Брабанте, например, около Антверпена имелась крупная кирпичная промышленность, и крестьянские домохозяйства в Голландии, в области между Роттердамом, Лейденом и Утрехтом, дополняли свой доход сезонной работой в кирпичном производстве (Hollestelle 1961: 38–44; Limberger 2001: 163–165). Длительное время голландский рыболовецкий и транспортный секторы также обеспечивали готовый источник частичной занятости крестьян (Boon 1996: 150–162). В течение XVIII века тысячи надомных работников на окружающих Льеж землях изготавливали гвозди (van Bavel 2003b: 1110).

В других областях упадок феодализма объединил земли в крупные фермы и уничтожил крестьянское землевладение, преобразовав сельскохозяйственный труд в совершенно другую форму. Например, развитие краткосрочной аренды в речной зоне Гелдерна концентрировало арендные участки в руках все более богатевших фермеров-арендаторов и, прогоняя остальное сельское население с земли, заставляло его заниматься наемным трудом (van Bavel 2006). С XIV и по XVI век наемный труд одинаково развивался в сельскохозяйственном секторе Фрисландии и в мануфактурном секторе прибрежной Фландрии. Текстиль опять получил развитие на юге внутренних областей Фландрии, где в течение XV и XVI веков для производства тяжелых шерстяных тканей нанималось сельскохозяйственное население из района Ниувкерке, а для ткачества says (тонких шелковых и атласных тканей) — из района Ондскота (Stabel 2001: 143–146). Некоторые деревни, специализирующиеся на текстильном производстве, даже повышали свой статус до уровня городских поселений, как случилось с Дюффелем в сельской местности около Антверпена в Брабанте, где в больших количествах ткали саржу (Limberger 2001: 161–163). В Голландии переход от экономики, основанной на дополнительной занятости крестьян в наемном труде, произошел только в XVI веке, когда коммерциализация привела к развитию крупномасштабных и специализированных ферм, нанимавших местных безземельных работников и, кроме того, мигрирующих сезонных рабочих (de Vries 1974; van Bavel 2007: 289–294).

Однако права собственности на землю были не единственным фактором, формировавшим структуру рынка труда; баланс экономических и политических сил между городами и сельскими землями также сыграл свою роль (de Vries 1974). Например, четыре главных фландрских города подчиняли рынки труда в окружающих сельских землях своим интересам, что объясняет низкие ставки независимых крестьян-производителей тканей. Города фактически сдерживали некоторые возможности экономического роста и возраставшей мобильности во внутренних областях Фландрии, появившиеся благодаря легкому доступу этих областей к иностранным рынкам. Напротив, крестьяне в Голландии позднего Средневековья также сочетали занятие сельским хозяйством для пропитания с наемной работой, но экономически имели намного более сильные позиции, потому что местный рынок труда предлагал им различные возможности в разных секторах, от производства первичной продукции в рыболовстве, молочном животноводстве, разработке торфа или в переработке сырья — производстве тканей или кирпичной промышленности, до сектора транспортных услуг или даже в секторе общественных работ на строительстве каналов и дамб. Более того, рынки товаров и услуг, производимых крестьянами, не находились под властью городов. Города и даже мелкие деревни соперничали в создании собственных рынков, которые были ключевой особенностью сельской экономики Голландии, предлагая крестьянам хороший шанс поддерживать свое положение в качестве независимых производителей и поставщиков услуг (Dijk-man 2011; van Bavel 2003: 1124, 1143).

Сохранявшаяся важность крестьянского производства была одной из причин того, почему еще долго после начала раннего Нового времени большинство людей хотя бы часть своего времени были самозанятыми в качестве фермеров, ремесленников, поставщиков услуг, квалифицированных или неквалифицированных рабочих (Brenner 2001; Du Plessis and Howell 1982; van Zanden 1993). При необходимости они могли дополнить эти занятия наемным трудом или работой в обмен на что-либо: на платежи в натуре или на такие услуги, как доступ к участку земли, пользование телегой или лодкой. Следовательно, наемный труд создавал только часть способов, которыми люди зарабатывали себе на жизнь, и они могли использовать его или нет в зависимости от доступности работы, предложенной оплаты, других возможностей и таких семейных обстоятельств, как структура семьи или особые нужды (Lucas-sen 1982:327–329).

Со второй половины XVI века экономический рост в северных Нижних Землях увеличил спрос на рабочую силу. Обслуживание дамб и шлюзов всегда требовало некоторого количества крестьянского труда, но возникшая серия смелых проектов освоения земель привлекла большое количество наемных рабочих (van Bavel 2007: 297; van Zwet 2009). Развилось судоходство. В северных Нижних Землях сектор всегда был силен и опирался на сравнительные преимущества избытка сельского труда, на широко распространенную готовность инвестировать частные сбережения в partenrederijen, или судоходные компании, и на необходимость импортировать зерно для восполнения недостатка местных запасов из-за ухудшавшегося состояния земли. В 1650 году Голландия гордилась самым большим торговым флотом в Европе, состоявшим из более чем трех тысяч кораблей и соединявшим порты от Архангельска на севере России до Константинополя и Алеппо в Леванте. Океанские перевозки были бизнесом на много миллионов гульденов, в котором были заняты тысячи моряков со всех северных Нижних Земель, а также мигранты из Германии и Скандинавии (van Lottum 2007).

В рыболовстве, китобойном промысле и речном транспорте также были заняты тысячи работников (van Bocho-ve 2009: 213; van Bochove and van Zanden 2006: 564).

Морской рынок труда, концентрировавшийся в портах устья Мааса вокруг Роттердама, в портах западной стороны Зёйдерзе и прибрежных городах Фрисландии и Зеландии, также испытывал сильный спрос со стороны военного флота и Голландской Ост-Индской компании (VOC) (Bruijn and Lucassen 1980; Van Lottum 2007). В течение первоначальных стадий Нидерландского восстания отколовшиеся провинции на севере по-прежнему могли успешно защищать свою независимость с помощью разнородного флота из рыбацких лодок и торговых судов, приспособленных для войны, но в XVII веке республика построила военный флот, укомплектованный регулярными матросами и солдатами. В Нидерландах в XVII веке в течение шестидесяти из ста лет, на протяжении которых продолжался вооруженный конфликт, количество моряков во флоте, дополненном в военное время усовершенствованными торговыми судами, могло достигать 20 000-24000 человек (Bruijn 1993: 131). Постоянная армия республики насчитывала около 30 000-40000 человек в мирное время, а во время войны это число могло доходить до 90 000 (Israel 1995: 263, 479, 498–499, 507, 602–603, 970; van Nimwe-gen 2010: 46).

Голландская Ост-Индская компания также проявляла постоянный высокий спрос на человеческие ресурсы. В течение XVII века компания располагала флотом, в который входило от восьмидесяти до ста кораблей, многие из которых находились в Азии (Parthesius 2010). Вместе с людьми, занимавшими многочисленные должности в торговле, это требовало 3000–4000 человек, ежегодно поднимавшихся на борт кораблей компании в нидерландских портах (Bruijn, Gaastra, and Schoffer 1987: 156). Между 1602 и 1795 годом Голландская Ост-Индская компания трудоустроила в общей сложности 975 000 человек. Несмотря на то что совокупный спрос на рабочую силу в морском деле был, таким образом, очень высок, этот сектор не являлся трудоемким. Соотношение тоннажа судов и количества людей в торговых судах и рыбацких лодках было очень высоко и продолжало расти, и около 1700 года команда добывшего сельдь бауса [двухмачтовое судно. — Прим. пер.] и аналогичного по размеру торгового судна содержала лишь двенадцать-четырнадцать человек (de Vries and Van der Woude 1997: 250; Lucassen and Unger 2000: 130). Баржи, приводившиеся в движение оживленной внутренней транспортной сетью буксиров, обычно управлялись шкипером и одним помощником, а один городской чиновник вел учет доходов и расходов (de Vries 1978: 139).

Промышленный сектор рос параллельно с коммерческой экспансией республики, что также вызывало растущий спрос на рабочую силу, особенно в переработке импортируемого продовольствия и сырья (de Vries and Van Der Woude 1997: 522). Около середины XVI века пиво, сельдь и соль были прочно утвердившимися секторами, скоро за ними последовали такие новые отрасли, как сахар, алмазы, красильное дерево, шелк, немного позже также кофе, табак и такие импортозамещающие производства, как крапп-марена [краситель. — Прим. пер.] (Priester 1998: 323–374). Перерабатывающая промышленность экономически была самым динамичным сектором в северных Нижних Землях, но в то же время самым уязвимым. Начиная примерно с 1650 года конкурентоспособность Нижних Земель на экспортных рынках низкокачественных производственных товаров была снижена с принятием Британией и Францией мер торгового протекционизма. Некоторые секторы успешно сменили тактику, переведя производство в сельские районы Твенте и Брабанта и реорганизовав его для снижения затрат в мануфактурные сети надомных работников. Другие предприниматели, зарабатывавшие на торговле колониальными товарами и на специализированном сельском хозяйстве, продолжали процветать в городском окружении, стремясь сократить оплату труда с помощью новых технологий. Напротив, текстильная промышленность в южных Нижних Землях совершенно иначе реагировала на рост торгового протекционизма. Производители объединились и успешно перешли на элитные ткани и для внутреннего, и для внешнего рынка (van der Wee 1988: 324–327, 330–335, 368–370). В течение XVI века выделялось изготовление гобеленов в Ауденарде, где насчитывавшие десятки рабочих мастерские соседствовали с такими, где работал только один человек (Stabel 2001: 151), но с объединением мастерских достаточно большие производственные единицы с наемной рабочей силой стали нормой (De Peuter 1999: 244–248; Lis and Soly 1987: 30–40).

Рост наемного труда изменил структуру и организацию рынка труда. Владельцы ферм обнаружили, что могут сократить число постоянно занятых помощников и нанимать временных рабочих, обычно на сезонной основе, что составляло контраст с рынком морского труда, который стал предлагать более стабильные условия найма для моряков, которые теперь могли наниматься к одному шкиперу год за годом, а иногда даже на целый год. В перерабатывающей промышленности владельцы производств обычно полагались на временных работников, которыми руководили квалифицированные ремесленники. При этом размер производств оставался малым. Вплоть до конца XVIII века, а во многих областях даже до середины XIX века, в производстве преобладали предприятия малого бизнеса, обычно состоявшие из самозанятого владельца, работавшего с двумя или тремя наемными рабочими и учеником. Амстердамские пекари редко держали более двух или трех дополнительных работников (Kuijpers 2008: 225–248). Фирмы, нанимавшие десять или двадцать рабочих, были редки. Даже самые большие и капиталоемкие голландские производства, такие как пивоварни и предприятия по рафинированию сахара, редко насчитывали более десяти рабочих. В некоторых секторах, особенно в текстильном производстве, изготовлении оружия и часовом деле, последовательная передача работы сторонним исполнителям могла создать объединенные цепочки поставок с большим числом работников, но они формально были самозанятыми, хотя часто полностью зависели от предпринимателя (Lis and Soly 2008).

Самозанятость оставалась на высоком уровне, даже с увеличением значимости наемного труда. Еще долго после начала раннего Нового времени большинство людей были самозанятыми хотя бы часть времени в качестве фермеров, ремесленников поставщиков услуг, квалифицированных или неквалифицированных рабочих. Все три последовательные стадии промышленного роста в южных Нижних Землях происходили за счет самозанятых ремесленников — будь то фламандское мануфактурное производство тканей в XIII и XIV веках, производство в Брабанте и Фламандии на протяжении следующих двух веков или производство роскошных тканей в XVII и XVIII веках (Lis and Soly 1997b: 219–221; Ryckbosch 2012; van Damme 2007).

Сфера услуг также открывала широкие возможности для самозанятых работников, и не только в таких сильно развитых в коммерческом отношении провинциях, как Голландия. В течение первой половины XVII века, например, Амстердам при населении 120 000 человек насчитывал 8600 самозанятых торговцев, лавочников, ремесленников и других независимых производителей товаров и услуг. Если принять, что каждый из этих предпринимателей возглавлял домохозяйство из четырех человек, то получится, что самозанятость была главным источником дохода для как минимум четверти домовладений в Амстердаме (Gelderblom 2009). Для характерных для Нижних Земель многочисленных мелких городов и больших деревень этот показатель будет ненамного ниже. Как правило, эти поселения обслуживались не только пекарем, плотником и кузнецом, но и намного более широкой группой торговцев и ремесленников (de Vries and Van der Woude 1997: 509–510, 522–523; см. также: van Deursen 1994; о южных Нижних Землях см.: Blonde 1999). Относительно высокий уровень местных мастеров в сочетании с избытком неквалифицированных работников давал сельской местности сравнительное преимущество в конкуренции с городами в сфере высококачественного труда (Lis and Soly 1997b: 219–221; Munro 1990, цит. в: Lis and Soly 1997b: 226). В результате в городах и сельской местности со временем развились разные структуры занятости: города сосредоточивались на квалифицированной и постоянной работе, а сельская местность — на низкоквалифицированной или неквалифицированной и непостоянной, точнее, сезонной работе, и в конечном итоге перемещение производственных мощностей в сельскую местность ограничивалось секторами, соответствующими ее структуре занятости (Lis and Soly 1997b: 224–225).

Однако эти структуры занятости различались в степени, но не в характере. В экономике времянок (economy of makeshift) граница между наемным трудом и самозанятостью была расплывчатой, многие люди сочетали обе категории или переходили от одной к другой на более или менее постоянной основе. Многие виды наемной работы, особенно в сельском хозяйстве, но также и в транспорте, в армии, в общественных работах, в церкви и в обороне городов, не предусматривали постоянной работы или работы с полной занятостью, заставляя мужчин и женщин сочетать несколько работ или зарабатывать средства в качестве самозанятых работников (см., например: Kuijpers 2009; Soens 2009; Soly 1977; van Tielhof and van Dam 2006; van Wijn-gaarden 2000; van Zwet 2009). Сюда входило мелкое фермерство, безземельные работники, имевшие право на использование для этих целей общественной земли, пасли скот, можно было собирать хворост. Даже жители городов для увеличения дохода держались за маленькие участки земли за пределами городских стен (Stabel 2001: 150). И наоборот, при необходимости самозанятые производители товаров и услуг могли пополнить свой доход за счет наемного труда. Более того, многие наемные работы хотя бы частично оплачивались в натуральной форме. Сезонные сельскохозяйственные рабочие, моряки и солдаты — все получали значительную часть своей платы в форме крова и стола (Vermeesch 2006).

Мы можем рассматривать постоянно изменяющиеся условия труда как положительный элемент в обеспечении экономики обширными и гибкими трудовыми резервами. Это было именно так, если говорить о сезонной миграции сельскохозяйственных рабочих, а также о матросах, которые могли поступить в торговый флот или в Голландскую Ост-Индскую компанию, и это было удобно властям при мобилизации большого числа работников для срочных общественных работ (Lucassen 1987; van Zanden 1993). Но оборотной стороной для домохозяйств была нестабильность их дохода, уменьшавшая мобильность рабочей силы. Зависевшие от найма рабочие для выживания нуждались в социальных сетях, а такие сети, будучи однажды разорванными, не могли легко быть восстановлены где-то еще. Переезд домохозяйства требовал для поддержания уровня дохода найти работу сразу всем его отдельным членам, а это было трудно в обычной ситуации сочетания различных занятий (Kuijpers 2009: 254). Система социального обеспечения не делала ничего, чтобы уменьшить нестабильность, способствуя, наоборот, продлению этой нестабильности. Благотворительность, вместо того чтобы выплачивать все суммы тем, кто оставался дома, имела тенденцию дополнять доход членов домохозяйства, пытаясь отсечь самую бедную часть общества, людей без определенного места жительства, постоянной работы, и в результате едва ли имевших какую-либо социальную сеть для опоры в случае нужды (см., например: Van Wijn-gaarden 2000). В южных Нижних Землях меры по избавлению от бедности предусматривали сохранение низкой оплаты труда за счет принуждения женщин и детей к работе на мануфактурах (Lis and Soly 1997b: 225). Таким образом объясняется, почему в экономике времянок, внутри которой бедные домохозяйства сражались за выживание, но которая в остальном была в значительной степени интегрированной экономикой, где товары свободно перемещались между регионами, продолжала существовать достаточно высокая разница в оплате труда, особенно труда неквалифицированного (Aerts 2004: 217; van Zanden 1999). В этом смысле экономика Нижних Земель в раннее Новое время не была действительно современной или полностью капиталистической.

Товарные рынки рано появились в различных частях Нижних Земель. Скандинавские и фризские торговцы были пионерами заморской торговли в период с VIII по X век, и к концу I тысячелетия существовали защищенные правителями поселения, где велась постоянная торговля. Это также лучше всего объясняется благоприятными географическими факторами. Инфраструктура территории благоприятствовала и специализации сельского хозяйства, и локальной и региональной торговле, так как повсеместная распространенность водных путей удерживала транспортные издержки на низком уровне. Таким образом продукты питания, строительные материалы и топливо могли легко перемещаться, что снижало порог для урбанизации[35]. Центральное расположение этих стран также способствовало ранней интеграции с другими частями Европы. К 1000 году уже существовал регулярный обмен через Северное море с Северной Францией, Восточной Англией, Северной Германией и Данией. Кроме того, реки облегчили торговые связи с Рейнской областью и долиной Мааса, которые с XII века простирались до шампанских ярмарок, где фламандские ткани обменивались на итальянские предметы роскоши (Blockmans 2010b: 73–123).

Сочетание этих факторов вызвало плотное размещение торговых городов, прежде всего во Фландрии, где десятки малых городов развивались в специализированные центры производства тканей, связанные с региональными и межрегиональными торговыми потоками посредством периодических ярмарок, которые конкурировали с шампанскими ярмарками за торговые обороты (Stabel 1997). Антверпен в соседнем Брабанте был первым среди как минимум дюжины городов, вовлеченных в региональную и международную торговлю. На севере города на побережье Зёйдерзе и вдоль Эйссела торговали с внутренними районами Германии с XIII века. Голландская торговля возникла веком позже, стимулируемая ухудшавшимися экологическими условиями, которые заставили жителей пойти по пути выраженной экономической специализации. Они перешли от выращивания хлебного зерна к его импорту, сначала из Южной Фландрии и Северной Франции, а затем, ко второй половине XV века, во все большем количестве с Балтики. Вместо зерна фермы стали производить молочные продукты, лен и пеньку, а избыток сельскохозяйственной рабочей силы находил применение в рыболовстве и транспортных услугах (van Bavel and van Zanden 2004).

Наиболее интересным аспектом развития товарного рынка Нижних Земель была очевидная легкость, с которой торговые города преуспевали в обретении позиций в региональной и международной торговле. Другие европейские города и регионы выигрывали от средневекового подъема дальней заморской торговли, но высокая степень городской автономии в Нижних Землях в сочетании с интенсивностью межгородской конкуренции способствовали динамичному институциональному развитию. Здесь и там феодальные властители, как, например, друг за другом несколько глав семейства Вассенар, организовывали ежегодные ярмарки, но развитие товарного рынка прежде всего приводилось в движение городскими магистратами, которые могли формировать судьбу экономики своих городов, реагируя на свое восприятие угроз и возможностей. Они были более или менее свободны в этом, будучи обеспеченными существенной правовой и налоговой автономией от своих суверенных властителей в ответ на регулярные денежные пожертвования (Blockmans 2010b; Dijkman 2011).

Это позволяло городским советам развивать торговлю всеми способами: поддерживая правовую инфраструктуру для частных договоров, обеспечивая защиту странствующим и местным торговцам, создавая торговые пространства и специальные рыночные здания, строя портовые сооружения, предлагая размещение для групп торговцев, жалуя привилегии, учреждая такие институты, как обменные банки, и даже выплачивая вознаграждение приезжающим жить (Gelderblom 2013). Магистраты наблюдали за работой местных поставщиков услуг, определяли правила платежей, кредита и регистрацию кредита, учреждали суды для решения споров. Семейства городских хартий предлагали практическую структуру для разработки институциональных решений, как делала Ганзейская лига для городов на побережье Зёйдерзе, поскольку города, объединившиеся в лигу, обязывали себя соблюдать общие правила и нормы организации торговых операций. Временами эти структуры также повышали уровень региональной координации и сотрудничества. Города координировали время проведения своих местных периодических ярмарок в циклы, тем самым создавая квазиперманентные рынки, а также объединялись, продвигая интересы своих торговцев за рубежом (Gelderblom 2004). Фламандские города объединялись в поддержке торговцев, путешествовавших на бретонскую или шампанскую ярмарки уже в XI веке, города Эйссела образовывали сеть поддержки с XII века. Голландские города делали то же для своих ганзейских торговцев с XV века.

Однако конкуренция оставалась нормой и ее интенсивность следовала из географических особенностей Нижних Земель. Каждый город стремился поддержать или улучшить свою рыночную позицию по отношению к ближайшим соперникам в доступе к практически одним и тем же производственным областям и рынкам (de Vries and Van der Woude 1997: 172–174). Временами городам удавалось для установления рыночной монополии закрепить за собой удобную местность с помощью торговых привилегий, полученных от властителей. Дордрехт значительное время, с XIV по XVI век, сохранял общее монопольное преимущество в торговле по Маасу и Рейну, однако, как мы увидим, с переменным успехом, а Мидделбург обладал винной монополией в Зеландии — Северной Фландрии на протяжении XVI века (Dijkman 2011: 159–200; Wijffels 2003). Но, как правило, производители и торговцы имели альтернативы. Они могли продавать и покупать где угодно в другом городе или избежать действия коммерческих привилегий одного рынка, выбрав альтернативный путь на другой рынок, зная, что права одного города нелегко реализовать в других. Некоторые рынки, такие как рынки лошадей и крупного рогатого скота, в любом случае были весьма мобильны и потому легко переманивались местными правителями, желавшими стимулировать торговлю (Gijsbers 1999; van der Wee and Aerts 1979).

Давление конкуренции заставляло города мобилизовать все имевшиеся у них возможности — политические, правовые, налоговые, а при необходимости и вооруженные силы, — для защиты своих позиций. Брюгге периодически посылал войска для того, чтобы остановить бизнес, перебиравшийся в ближайший порт, Слёйс, и в 1356 году уговорил графа Фландрского отдать Антверпен под его управление (Murray 2005: 35–7, 253). Гент прибег к оружию с целью предотвратить уход торговли в результате строительства нового канала в 1379 году, Гарлем сделал то же в 1513 году, чтобы сорвать строительство шлюза, препятствовавшего речному движению (Blockmans 2010b: 280–281; van Dam 1998: 46–47). Во Фландрии трем главным городам, Брюгге, Ипру и Генту, удавалось значительное время подчинять сельскую местность своим интересам и подавлять рост мелких городов. Гронинген на далеком севере также получил значительную политическую и экономическую власть над окружающей сельской территорией, называемой Оммеланден (de Vries and Van der Woude 1997: 509). В другие моменты Алст, Антверпен и Роттердам испытывали серьезные торговые ограничения, наложенные соседними городами (Dijkman 2011: 147; Gelderblom 2013). Когда в конце XVII века в развитии голландской экономики наступил критический момент и пивоваренная отрасль испытывала трудности, городские магистраты отреагировали, введя запретительные тарифы на импорт (Yntema 2009). На некоторое время политическая централизация ограничила стремление городов к получению ренты. Как только герцог Бургундский в 1406 году овладел Брабантом, он положил конец запретам, наложенным Брюгге на развитие Антверпена. С середины XV века города могли бороться с городами-соперниками, действуя наперекор их экономическим амбициям в учрежденном герцогом центральном суде. Этот суд принял решение в пользу Антверпена, когда тот боролся против винной монополии Мидделбурга, а Роттердам выиграл похожее дело против общей монополии Дордрехта. Здесь, опять же, восстание разрушило централизацию. В южных Нижних Землях власть верховного суда сохранилась, но это не могло ослабить железную хватку, которой важнейшие фламандские города держали свои провинции. Нидерландская республика не смогла учредить центральный верховный суд, хотя стороны спора в Голландии и Фрисландии могли апеллировать против вердиктов их соответствующих провинциальных судов к объединенному HogeRaad, или Верховному суду (Verhas 1997).

Однако ключевым моментом в погоне городов за рентой является то, что их успех очень сильно варьировался от области к области, создавая заметное структурное различие между рынками. Трем вышеназванным фламандским городам удалось подчинить своему контролю сельскую экономику, и в результате товарные рынки, особенно рынки зерна и текстиля, сильно склонялись в их пользу, как и упомянутые выше рынки труда. Однако аналогичные попытки контроля в Голландии в основном потерпели неудачу. Дордрехт, имевший всеобъемлющие монопольные права в речной дельте, сталкивался с продолжающимися и зачастую успешными попытками малых портов в нижнем течении переманить к себе торговлю, пока соседний Роттердам, рост которого невозможно было остановить, не положил конец этой монополии (Dijkman 2011). Малые города и деревни уклонялись от действия торговых привилегий соседних городов, так как граф не мог рисковать, вставая на сторону городов и подвергаясь гневу этих мелких сообществ (Dijkman 2011). Когда совет Амстердама под давлением рабочих волнений наложил ограничения на обработку леса, производство просто покинуло город и двинулось на север к реке Зан, уведя с собой строительство кораблей (de Vries and Van der Woude 1997: 301–302). Поскольку голландским городам не удавалось заполучить контроль, рынки труда и товаров в Голландии оставались намного более гибкими и чуткими, чем во Фландрии.

Кроме прочего, конкуренция между городами начиная с XIII века способствовала обретению Нижними Землями доминирующей позиции в международной торговле[36]. Функцию торгового узла для потока европейских товаров, которую успешно приняли Брюгге, Антверпен и Амстердам, с таким же успехом могли выполнять порты в соседних Британии, Франции или Германии. Однако все эти порты занимали командные позиции в связях с внутренними областями их стран, значительными пространствами, которые могли предложить мало или ничего не могли предложить с точки зрения альтернативного доступа к межрегиональным рынкам. Эта ситуация благоприятствовала фискальной эксплуатации торговли и институциональному склерозу, в то же время сужая границы экономики внутренних областей до дешевого производства базовых продуктов питания и производственной продукции. Ведущие порты в Нижних Землях всегда пытались заполучить такую же власть над внутренними областями, и иногда им удавалось добиться этого, но им всегда приходилось считаться с высоким потенциалом городов в соседних областях, которые давали производителям и потребителям альтернативные рынки. Им также приходилось соперничать за привлечение международных торговцев со всей Европы, практически вольной толпы, которую легко было убедить двинуться куда-нибудь еще, если там были более подходящие условия. Например, рынок Брюгге был сильно зависим от германской Ганзы и от итальянских и испанских купцов, рынок Антверпена — от английских торговцев тканями, рейнских купцов и португальских торговцев пряностями. Если бы одна из этих групп ушла, другие могли бы сделать то же самое, и это делало местные советы чувствительными к спросу на лучшие условия.

Вклад иностранных торговцев в рост международной торговли в Нижних Землях обычно выражается в терминах их специализации на конкретных продуктах и делового опыта. При этом, однако, упускается суть дела. В действительности важность иностранных купцов заключается в их помощи продолжавшейся адаптации институтов к изменению экономических потребностей, сначала в качестве компании, но все больше, в Антверпене с 1490 года и затем в Амстердаме, в качестве отдельных лиц. По мере того как иностранцы использовали торговую правовую и финансовую инфраструктуру, городские советы стремились оптимизировать условия, создавая специальные рыночные сооружения и жилье для их размещения, продвигая хорошие договорные институты, вводя иностранные обычаи в законы и приспосабливая правовые процедуры к нуждам торговли. Именно взаимодействие между местными рынками и иностранными торговцами стимулировало распространение таких коммерческих институтов, как система двойной бухгалтерской записи и морское страхование, таких инструментов, как векселя, государственные и частные облигации, и таких технологий денежного рынка, как учет векселей, торговля ценными бумагами, сделки репо, форвардные контракты, фьючерсы и производные инструменты.

Более того, конкуренция между городами в сочетании с простотой коммуникации гарантировала быстрое проникновение передового опыта из торговых центров в окружающие города. Следовательно, иностранные торговцы могли убедительно угрожать тем, что покинут город, или покинуть его на самом деле, и часто делали и то и другое. Комбинация свободно перемещавшихся торговцев и нацеленность городских магистратов на облегчение их торговых операций также объясняет относительную легкость, с которой торговое превосходство в конце XV века перешло от Брюгге к Антверпену, а после Нидерландского восстания — от Антверпена к Амстердаму.

Острая конкуренция между городами также проявляла себя в межконтинентальной торговле с неожиданными и инновационными результатами. С 1560-х годов фламандские купцы захватили часть сахарной торговли с Канарскими островами и Мадейрой, но короли Португалии и Испании не допускали их к торговле с Америками, Африкой и Азией. Как только падение Антверпена в 1585 году удалило это препятствие, торговцы из северных Нижних Земель начали посылать экспедиции в Западную Африку, в Карибское море и, с 1595 года, в Азию. Для африканской и карибской торговли хватало традиционных форм организации бизнеса, а именно когда корабли управлялись как частные компании, координировавшие при необходимости их действия. Но азиатская торговля представила иной спектр проблем. Первые экспедиции в течение 1590-х годов инициировались специализированными партнерствами торговцев, управлявших предприятием, и инвесторов, привлеченных для обеспечения капитала, с участием местных и провинциальных властей, предоставлявших субсидии в форме военного снаряжения. Отправляясь из соперничавших друг с другом портов, эти экспедиции конкурировали и друг с другом, и с иностранными соперниками, повышая цены в Азии и понижая их в Европе, в то же время ослабляя хрупкую Нидерландскую республику в ее борьбе за независимость от Испанской империи. Без координации голландцы проигрывали португальским и испанским торговцам, уже прочно обосновавшимся и поддерживаемым той же государственной мощью, которая так стремилась сокрушить Нидерландскую республику. Эти соображения подтолкнули Генеральные Штаты к объединению конкурировавших межконтинентальных торговых интересов под своей эгидой.

Объединенная Голландская Ост-Индская компания (VOC), учрежденная в марте 1602 года с капиталом 6,4 миллиона гульденов, получила монополию на азиатскую торговлю и, таким образом, положила конец частным предприятиям в этой сфере бизнеса. Это означало переход на новую ступень по отношению к предшествовавшим партнерствам, образованным для специальных целей, благодаря четкому разграничению владения и управления, наличию передаваемых акций, а также ограниченной ответственности для акционеров. Корпорации с такими характеристиками стали нормой только в XIX веке, поэтому историки считают Голландскую Ост-Индскую компанию замечательным достижением голландского капитализма. Однако мы должны усомниться в том, что структура компании 1602 года была на самом деле столь современна, как иногда провозглашается, так как она была построена исходя из специфических потребностей азиатской торговли в конкретный момент времени и в целом не могла быть адаптирована к другим типам деятельности.

Ост-Индская компания была удивительным гибридом — определенно аномалией. Во-первых, Генеральные Штаты были ее главой. Они не имели своего представителя в совете директоров, но хартия 1602 года давала Штатам право отменять решения совета, так что военные соображения, а именно необходимость ведения войны против Испании за морями с твердой опорой в Азии, шли первыми, бизнес — вторым, а акционеры — последними (Gelder-blom, de Jong, and Jonker 2011). Во-вторых, для успокоения сталкивавшихся местных интересов операции компании были распределены по отдельным департаментам или палатам в шести различных городах, и у совета ушло около двадцати лет, чтобы ликвидировать наиболее вопиющие неудобства такой децентрализации (Schalk, Gelderblom, and Jonker 2012).

По общему признанию, Ост-Индская компания приобрела две другие определяющие характеристики современных корпораций, а именно постоянность и ограниченную ответственность руководства, но это никогда не входило в намерения основателей. Скорее, это было неизбежное лекарство от структурных недостатков в ее корпоративных финансах (Gelderblom, de Jong, and Jonker 2013). После первого десятилетнего периода функционирования, в 1612 году, компания в соответствии с хартией подлежала ликвидации. Затем предполагалось создать следующую компанию на новый десятилетний период, давая акционерам возможность или забрать свои деньги, или вложить их снова в новообразованную компанию. Но инвестиции, которых потребовало присутствие за океаном в первое десятилетие существования компании, оставили акционеров без дивидендов, и директора осознали, что для продолжения азиатской торговли ликвидацию компании придется отменить. В июле 1612 года они получили необходимый отказ требования ликвидации от Генеральных Штатов, который дал Ост-Индской компании de facto, хотя и не de jure, статус постоянной.

Более того, капитал в 6,4 миллиона гульденов был задуман как периодически возобновляемый фонд, который предполагалось пополнять за счет выручки по возвращении кораблей. Шесть палат были ответственны за ведение своей части объединенной операции, и они подозрительно относились к действиям друг друга, что ограничивало пространство взаимопомощи при периодических превышениях издержек над доходом. Такие крупные палаты, как амстердамская, могли легко привлечь местные заемные средства, но более мелкие оказывались перед угрозой банкротства, если их корабли не возвращались вовремя. В процессе медленного и постепенного преобразования совет выстроил достаточное доверие между палатами, чтобы разрешить сначала оборот избыточных товаров для помощи нуждавшимся палатам, затем — наличие долгов на текущих счетах, и в конце концов — централизованную финансовую политику, связанную с ограниченной ответственностью руководителей за долги (Gelderblom, de Jong, and Jonker, 2013; Schalk, Gelderblom, and Jonker 2012).

Таким образом, постоянный статус Ост-Индской компании и ограниченная ответственность ее руководителей произошли из-за триумфа права сильного, а не от благоразумного учета интересов акционеров, который в целом характерен для голландского бизнеса. С акционерами не советовались по поводу вопиющего нарушения хартии и их прав в 1612 году, но отделались от них с помощью выплаты дивидендов натурой по жульническим ценам. Акционеры, отказавшиеся от товаров, должны были ждать годы, пока компания в конце концов выплатила им деньги. В результате в 1621 году истечение срока хартии вызвало эпическую борьбу за права акционеров, которую они проиграли потому, что директора компании в сговоре с местными и провинциальными властями смогли мобилизовать поддержку Голландских Штатов (de Jongh 2011). В 1623 году директора, ободренные годами самоуправной деятельности, самостоятельно отменили свою неограниченную ответственность за долги, просто исключив соответствующий раздел из распечатанных бланков облигаций (Gelderblom, de Jong, and Jonker, 2013).

Хотя протесты инвесторов не смогли направить компанию по верному пути, им удалось существенно изменить структуру родственной межконтинентальной торговой компании, Вест-Индской компании (WIC), основанной в 1621 году для того, чтобы начать войну против Испании и Португалии в Южной Америке и на Карибах. Исходная хартия компании была копией хартии Ост-Индской компании, но несмотря на активную агитацию со стороны властей, подписка оставалась ничтожной, так как инвесторы теперь знали, что компания, сочетающая войну и торговлю под политическим управлением, не имеет коммерческого смысла. Склонившись перед очевидностью, совет улучшил хартию и дал акционерам больше власти над компанией, после чего подписка быстро завершилась с суммой 7,1 миллион гульденов (de Jong, Jonker, and Roell, 2013). Но затем, когда Ост-Индская компания после своего сложного старта достигла заметного коммерческого успеха, с середины 1630-х годов регулярно выплачивая высокие дивиденды, Вест-Индская компания ослабла после катастрофической попытки отторгнуть Бразилию от Португалии. К середине 1640-х годов обремененная многочисленными долгами компания должна была начать агентское лицензирование своей монополии для частных торговцев.

Сравнение Ост-Индской и Вест-Индской компаний ясно показывает, что масштабные корпорации не имели торговых преимуществ, если только им не удавалось одурачить инвесторов для мобилизации значительных инвестиций, необходимых для создания широкого территориального присутствия, как поступила Ост-Индская компания. Обе компании оставались аномалиями в нидерландском бизнесе из-за своей гибридной корпоративной структуры, своих масштабов и своей монополии. Их размер позволял их бизнесу оказывать некоторое влияние на общество в аспектах стандартизации характеристик продукции, организации продаж на аукционах, рынка труда, производства монет, но в остальных отношениях их бизнес был незначителен на фоне остальных секторов. Как правило, внутриевропейская торговля, полностью находившаяся в руках индивидуальных предпринимателей и партнерств разного рода, охватывала более 70 % общего объема торговли (Jonker and Sluyterman 2000: 62, 81). Нидерландская экономика не предоставляла ни сферы деятельности, ни спроса для крупномасштабных предприятий, и инвесторы полностью понимали это. В результате попытки надуть в 1720 году финансовый пузырь, следуя примерам из Парижа и Лондона, полностью провалились, и инвесторы осмотрительно выбрали один или два проекта, предлагавших некоторые коммерческие перспективы, отвергнув основанные на спекуляциях остальные проекты (Gelderblom and Jonker, forthcoming). И только в течение 1740-х годов в результате консолидации такой перерабатывающей промышленности, как пивоварение и рафинирование сахара, появились крупные предприятия с длинным жизненным циклом и передаваемыми акциями (de Jong, Jonker, and Roell, 2013).

Влияние колониальных предприятий на экономику Нижних Земель оставалось ограниченным также и в других аспектах. Ост-Индская компания была достаточно хорошо организована для того, чтобы захватить лидирующие позиции в европейской конкуренции в отношении азиатской торговли, а весьма современно выглядящий рынок труда был неотъемлемой составляющей ее силы. Это обеспечивало заметное отличие от организации труда в сельском хозяйстве, мануфактурном производстве и услугах, которые не имели большого и мобильного предложения труда, так как доля самозанятого труда оставалась высокой, предприятия были малы, высококвалифицированные рабочие были тесно связанными со своими работодателями, а нестабильность дохода препятствовала передвижениям низкоквалифицированных рабочих и в сельских, и в городских условиях. Качественное изменение экономики, вызванное колониальной торговлей, не выходило за пределы соответствующих перерабатывающих отраслей, а в отношении некоторых товаров, таких как табак, крапп-марена и керамика, — за пределы производства местных аналогов экзотических товаров. Во всех Нижних Землях главным фактором роста были, в зависимости от области, текстильные мануфактуры, коммерческое сельское хозяйство, транспорт, а в городах — розничная торговля и прочие городские услуги.

Задержка в развитии акционерной организации в Голландской республике служит основанием для двух кажущихся противоположными выводов. С одной стороны, ясно, что коммерческая ориентация местных правителей в Нижних Землях стимулировала развитие новых важных договорных форм. С другой стороны, ограниченное использование этих новых форм демонстрирует базовую смитовскую экономику, в которой рост зависит от эффективного обращения труда, капитала и товаров. Сопутствующее преобладание свободно обращающегося капитала над фиксированным капиталом, в свою очередь, определяло структуру финансовых рынков.

Финансовые рынки в Нижних Землях были очень динамичны и разнообразны с самого своего возникновения. Финансовые методы распространялись по всем Нижним Землям с такой же легкостью, как и другие типы информации. Например, уже в XI столетии в долине Мааса, где экономика развивалась наиболее динамично, появился залог собственности (Vercauteren 1947). Оттуда он сначала попал во Фландрию и Эно, где в то время начал проявляться экономический рост, а оттуда — в другие провинции (van Werveke 1929). К XIV веку залог стал излюбленным инструментом местных властителей, стремившихся получить деньги под залог любого своего достояния, от земель до платы за проезд, услуг и налоговых ресурсов (van Bavel 2010a: 182–183, 266–267; Vercauteren 1947).

Территории, на которых селились ломбардские ростовщики, не совпадали с зоной распространения заклада собственности. Они начали свою деятельность не в долине Мааса, а в областях Фландрии, Артуа и Эно в первой половине XIII столетия (Bigwood 1921: 319–320). К 1250 году они проявляли активность в Ауденарде, Турне, Куртре (Кортрейке), Фёрне (Вёрне), Попренге (Поперинге), Монсе, Ипре и Брюгге, а к концу 1260-х годов — также в Брюсселе, Лувене и Утрехте, где в 1267 году бандиты загнали трех итальянских ростовщиков в собор и там убили (Tihon 1961: 340, 342, 345; van Bavel 2010a: 185). Некоторые из этих итальянских банкиров образовывали синдикаты, чтобы работать в лицензированных ссудных кассах; в течение 1280–1282 годов граф Фландрии предоставил такие лицензии не менее чем четырнадцати городам (Tihon 1961: 348). Герцог Брабантский дал общее разрешение для всей своей территории, где в 1309 году работало около сорока предприятий ломбардцев (Tihon 1961: 350). К этому времени ломбардцы активно действовали почти во всех важнейших городах южных Нижних Земель и во многих важнейших городах западной части северных провинций (Maassen 1994: 41–43).

Церковь, хотя иногда и обвиняла ссужавших деньги в ростовщичестве, но явно не обладала достаточной властью, чтобы предотвратить распространение их деятельности по всем Нижним Землям (van Bavel 2010a: 184–185; Wyffels 1991). Все более активное использование альтернатив, позволявших обойти запрет на ростовщичество, в любом случае делало возражения церкви бесполезными. В 1228–1229 годах Турне выпустил, видимо, первые публичные пожизненные аннуитеты, вскоре появились и бессрочные аннуитеты (Tracy 2003). Примерно через двадцать лет такая практика достигла Гента, а к 1300 году укоренилась и в Голландии, и в Брабанте. Определенно, голландские города стали уже настолько хорошо знакомы с аннуитетом, что объединялись, чтобы подписывать аннуитеты в пользу своего правителя, закладывая таким образом фундамент знаменитого в будущем емкого кредита провинции (Zuijderduijn 2010: 341, 345ff.). Такая бумага обладала хорошим уровнем надежности для кредиторов, потому что закон о репрессалиях позволял им арестовывать любых бюргеров за долги отказывающегося платить города. В результате аннуитеты часто держались удивительно далеко от выпустившего их города (Zuijderduijn 2009).

Выше мы отмечали распространение наемного труда, произошедшее в Нижних Землях в высоком и позднем Средневековье, знакомившее все большее количество людей с деньгами в качестве стандарта ценности. Однако и в Средневековье, и в ранний период Нового времени периодический дефицит в обеспечении монетами ограничивал рамки, в которых деньги могли использоваться в качестве средства платежа. Хотя недостаток монет был, безусловно, неудобен по многим соображениям, он, по всей видимости, не наносил большого ущерба экономике. Люди использовали множество альтернатив для осуществления сделок, довольно часто — бартер или клиринг (van der Wee 1979–101) Для проведения многоступенчатых операций появились посредники. Фрагменты хозяйственного управления одного из таких посредников, торговца тканями, действовавшего в первой половине XVII века в области восточного Твенте, показывают, что он использовал своего рода многосторонний клиринг на значительных расстояниях, компенсируя, скажем, проданные им товары услугами, оказанными одним человеком и долгами второго, чтобы обратить единое требование на третьего (Hesselink, Kuiper, and Trompetter 2008). Отдельные предметы всегда оценивались в деньгах, но окончательная сумма обычно записывалась, а не оплачивалась монетами. Некоторые долги и требования приносили проценты, некоторые нет, без очевидной связи с другими аспектами операций, например с длительностью кредита или суммой денег.

Мы не знаем, насколько обычным явлением были такие посредники, как этот торговец, но, принимая во внимание тот факт, что общество раннего Нового времени постоянно использовало кредит, они определенно должны были быть очень распространены. Предположительно, поле их деятельности сократилось с установлением более регулярного снабжения монетами, в Голландской республике — в течение второй половины XVII века, а с 1749 года в южных Нижних Землях, вошедших тогда в Австрийскую империю. Доступность монет определенно стимулировала операции с наличными деньгами и, таким образом, сократила кредит; записи об антверпенских активах демонстрируют на протяжении XVIII века возрастание количества наличных по отношению к долгам и требованиям (Willems 2009). При этом тем не менее большинство людей в течение долгого времени после нормализации ситуации с монетами держали сравнительно мало наличных и по-прежнему предпочитали рассчитываться без помощи денег.

Представители аристократии, видимо, были исключением и держали удивительно большие запасы наличных во времена недостатка монет, а именно в конце XV и начале XVI веков (Spufford 2008). Если иметь в виду стереотип репутации знати, которая плохо платила поставщикам, такие суммы, видимо, не предназначались для расходов на домашнее хозяйство, и можно, скорее, говорить о необходимости таких повышающих статус жестов, как показная щедрость. Аристократы могли также избегать таких альтернативных способов ведения сделок, как клиринг, либо потому, что партнеры были ниже по социальному положению, либо, возможно, предпочитая оставлять долги «дозревать» до того момента, когда можно будет поторговаться.

Напротив, репутация торговцев зависела от своевременных платежей, но предпочтительно не монетами. Торговцы использовали различные средства проведения операций с целью минимизировать и свои запасы наличных, и необходимость в их использовании (Spufford 2008). Они засчитывали требования и долги на текущих счетах друг друга или через кассиров, менял или банкиров, для оплаты долгов писали векселя и долговые расписки и довольно часто пускали в оборот бумаги друг друга. В этом им помогали местные советы, которые определяли критерии, в соответствии с которыми деловые записи могли служить законным подтверждением операции, а также условия индоссирования коммерческих бумаг. Антверпен внес ключевой вклад в формирование правил, касавшихся индоссирования на держателя, что привело к значительному распространению коммерческого кредита, так как теперь сфера обращения бумаг расширилась. Начиная как минимум с середины 1530-х годов векселя также дисконтировались, то есть досрочно продавались третьим лицам (van der Wee 1978: 102–104). В конце 1530-х годов император Карл V своим декретом распространил правила Антверпена в отношении коммерческих бумаг на все Нижние Земли (de Smedt 1940–1).

При этом скорость, с которой распространялись методы торговых платежей и кредита, зависела не столько от принятия конкретных правовых установлений или новых инструментов, сколько от масштаба и характера бизнеса. Рынок Брюгге на протяжении XIII и XIV столетий служил испытательным плацдармом для большинства из них, и антверпенские положения об индоссировании стали замковым камнем в этом наборе (Murray 2005; van der Wee 1978)[37]. Но торговцы в других местах принимали эти технологии только по мере того, как бизнес оправдывал их употребление. Например, базовая правовая структура, регулировавшая использование векселей, была достаточно четкой для их распространения, но их реальное использование зависело от доступности в высшей степени специфической информации о торговых потоках, ценах на товары, процентных ставках и обменных курсах, о контрагентах внутри страны и за рубежом. Вследствие этого векселя распространялись только вокруг таких коммерческих центров, как Брюгге или Антверпен, и только тогда, когда международная торговля достигала достаточного масштаба, чтобы окупить сбор и распространение такой информации. Антверпен достиг такого положения уже к концу XV века, но еще более чем через сто лет амстердамские торговцы, хотя уже и вели большой и быстрорастущий международный бизнес, по-прежнему опасались, что им заплатят векселями (Jonker and Sluyter-man 2000; van der Wee 1963).

Таким образом, охват рынка векселей определялся соотношением издержек и выгод сбора требуемой информации, которое становилось положительным только для верхушки торговой и финансовой иерархии. Однако, видимо, со временем этот охват расширялся, поскольку относительно небольшое число международных банкиров, действовавших в Брюгге, выросло сначала в большое сообщество брокеров, международных трейдеров и банкиров на антверпенской бирже, а затем превратилось в специализированное и четко определенное сообщество вексельных брокеров, трейдеров и торговых банкиров, сделавшее Амстердам ведущим европейским расчетным центром после того, как иберийская торговля после Вестфальского мира 1648 года покинула Антверпен ради его северного соперника (Baetens 1976; Jonker в печати).

Появление этого ключевого бизнеса совпало с периодом глубокой переориентации амстердамского Wisselbank, или обменного банка (Dehing 2012; Gillard 2004; van Nieuw-kerk 2009). Он был создан в 1609 году по образцу знаменитого венецианского банка, через семь лет после основания Голландской Ост-Индской компании и за два года до открытия первой городской товарной биржи, и служил трем основным целям: первое — защищать гульден от притока некачественных монет; второе — обеспечивать торговцев стабильным платежным средством в форме банковских денег; и третье — хранение запаса качественных монет, доступных для торговцев, которым нужно было делать платежи за рубежом. Такие ранее имевшиеся посредники, как кассиры, уже поддерживали оборот платежей и поставляли монеты на экспорт. Он могли успешно продолжать заниматься этим, как раньше уже делали их коллеги из Брюгге и Антверпена, тем самым устраняя необходимость в центральном расчетном институте (Aerts 2011; van der Wee 1978: 104). Однако в Нидерландской республике мощная коалиция стремилась достичь более высокой степени денежной координации, чем та, которую могли организовать мелкие амстердамские кассиры. Городской совет, Голландские Штаты и Генеральные Штаты желали установить контроль над валютой, а Голландская Ост-Индская компания нуждалась в больших количествах серебра для экспорта в Азию. Wisselbank был основан как результат сочетания этих интересов в качестве мощной общественной организации, но намерение заменить кассиров провалилось, поскольку их услуги стали незаменимы для торговцев. Со временем появилось разделение труда, кассиры стали посредниками между Wisselbank и амстердамским рынком, выполняя необходимую и, можно предположить, выгодную функцию, но препятствовавшую их будущей эволюции в полноценных банкиров, которую удалось осуществить некоторым их коллегам из Антверпена.

К 1650 году Wisselbank смог стабилизировать гульден в достаточной мере, чтобы сделать эту часть своих функций лишней для торговцев, и депозиты стали стагнировать. Разрабатывая новые способы привлечения бизнеса, директора предложили новый тип инструмента, recepis, или торгуемая депозитарная расписка на драгоценный металл, размещенный в Wisselbank. По существу, будучи дешевой заменой золоту и серебру, recepissen вызвали рост депозитов и трансформировали операции, предоставив директорам инструмент макроэкономической политики в виде регулятора денежного предложения (Quinn and Ro-berds 2010). В результате банк, хотя и консервативный в том смысле, что не предоставлял кредитов и не выпускал нот, был в высшей степени современным, так как первым ввел в употребление функции, которые большинство центральных банков стало использовать только в конце XIX века. Recepissen укрепили уже высокоразвитые инструменты амстердамского рынка по привлечению золота и серебра, снижая цену получения ликвидности до не достижимых более нигде уровней и давая городу конкурентное преимущество в проведении международных платежей. Будущее усовершенствование векселей в акцептованные, снизившее риск неплатежей и, следовательно, издержки, связанные с амстердамскими векселями, помогло удерживать это преимущество. Вследствие этого денежный рынок позволил нидерландским торговцам контролировать товарные потоки, поддерживая внешнюю торговлю республики в условиях растущей конкуренции, а также проявиться в новом качестве торговцев-банкиров, продвигая формирующийся бизнес зарубежных кредитов с помощью своей товарной торговли и операций с акцептами (Jonker and Sluyterman 2000).

Характер финансового рынка Амстердама, таким образом, следует объяснять исходя из лежащего в самом его сердце огромного запаса ликвидности. Заграничные торговцы спешили туда, увеличивая депозиты Wisselbank, чтобы получить выгоду от этой ликвидности и связанных с ней низких процентных ставок. К середине XVIII века амстердамскими векселями финансировались торговцы зерном в Берлине и хлопковые мануфактурщики в Брюсселе (de Jong-Keesing 1939; De Peuter 1999; Schnabel and Shin 2004). Происхождение этой ликвидности прослеживается до учреждения Голландской Ост-Индской компании в 1602 году. Торговля акциями компании началась практически сразу после завершения подписки и с самого начала сопровождалась использованием форвардных и опционных контрактов (Gelderblom and Jonker 2004, 2005; Petram 2011). К 1680-м годам одна объединенная операция, prolongatie, или кредитование репо под обеспечение ценными бумагами, стала стандартной техникой для краткосрочного кредита, которой и оставалась до 1914 года (Jonker 1996). Однако это был не единственный вклад Ост-Индской компании в усовершенствование нидерландского рынка. В 1608 году ее директора изобрели систему передаваемых долговых расписок, с помощью которых солдаты и матросы могли получить аванс в счет будущих выплат или для оплаты еды и жилья в ожидании отплытия, или для обеспечения семьи на время плавания. Достаточно часто кредиторы продавали такие обязательства со скидкой на текущие проценты плюс премию за риск смерти специальным посредникам, которые, группируя индивидуальные риски смерти, могли абсорбировать их и, следовательно, удерживать издержки должников на относительно низком уровне.

Эта система не ограничивалась Амстердамом. Все шесть местных палат Ост-Индской компании использовали ее, и нидерландский военно-морской флот, также базировавшийся в локальных адмиралтействах, стал практиковать нечто подобное (van Bochove and van Velzen 2011). Как минимум к 1670 году вид посредничества, от которого зависела система долговых расписок Ост-Индской компании, дал ростки в Амстердаме в виде системы частных долговых расписок, которую в тот год санкционировал городской совет, определив их стандартный формат и дав правовое преимущество на случай неплатежа по требованиям, оформленным на гербовой бумаге (van Bochove and Kole 2013). Нам не известно, насколько широко использовались такие бумаги, но сохранившиеся образцы позволяют предположить, что они заполняли пространство между неформальными кредитами на нижнем уровне рынка и такими технологиями, как векселя и репо, использовавшимися на его верхнем уровне. К концу XIX века бланки частных долговых расписок продавались также издателями в Леувардене (van Bochove and Kole 2013). Два типа долговых расписок были важными инновациями потому, что расширили пределы рынка вниз по социальной лестнице, что подчеркивает, что на весьма развитом рынке Амстердама встречались самые различные потребности, начиная от крупных объемов займов, необходимых правительству или компаниям, торгующим с колониями, до мелкомасштабных частных долгов. Вследствие этого финансовая система Амстердама, хотя в ее центре и был большой банк, имела не банковскую, а всецело рыночную ориентацию (в противоположность Carlos and Neal 2011). И не Wisselbank, а рынок поставлял все кредиты и такие ключевые кредитные технологии, какprolongatie, которые базировались на рынке и более чем на сто лет пережили гибель банка, произошедшую в конце XVIII столетия.

Циркуляция формализованных долговых расписок выявляет еще один структурный аспект, типичный для северных рынков. Видимо, с очень раннего времени, задолго до подъема Голландии, достаточно большое количество людей было готово вкладывать деньги в ценные бумаги. Данные одного из сообществ к северу от Амстердама показывают, что в течение 1530-х годов люди скромного достатка были держателями акций кораблей и правительственных аннуитетов (de Moor, van Zanden, and Zuijderduijn 2009). Эти акции и аннуитеты явно были доступны в низких номиналах, предположительно вследствие необходимости мобилизовать деньги для инвестиций у людей, среди которых богатство, по сравнению с Фландрией и Брабантом, было редким и более равномерно распределенным (van Dillen 1941). Мобилизация денег поэтому требовала механизма по привлечению мелких вкладов многих людей, а не больших сумм немногих. Акции в судоходном деле дробились на доли в 1/64 или даже меньше. До перехода в конце XVI века к акцизам в качестве основного источника фискального дохода налоги собирались путем распределения каждому сообществу его доли в общем бремени, после чего чиновники сообщества распределяли эту долю по домохозяйствам с использованием периодически уточняемой оценки благосостояния. Голландские государственные займы таким же образом пропорционально распределялись по коммунам и домохозяйствам до 1550-х годов, когда чиновники обнаружили, что инвесторы будут покупать их добровольно (Gelderblom and Jonker 2011). Распределенное распространение займов, однако, продолжалось с помощью восемнадцати локальных сборщиков налогов, одновременно действовавших в качестве агентов по продаже долгов и выплате процентов. Это имело двойственный эффект расширения доступа провинции к инвесторам и препятствования концентрации долгов в руках узкого круга элиты.

Таким образом, Амстердам отличался от Брюгге и Антверпена, не являясь центральным рынком государственного долга в Голландской республике или даже самой Голландии. Антверпенская биржа функционировала в качестве главного узла для финансов Карла V, привлекая гигантские суммы, необходимые для подкупа германских князей при выборе его императором и для циркуляции краткосрочного долга — и для его правительства в Нижних Землях, и для испанской короны в форме asientos, или краткосрочных облигаций (Blanchard 2009; Tracy 2002). Asien-tos прочно закрепили этот брабантский город в центре европейской расчетной сети, внутри которой происходили взаимные зачеты коммерческих кредитов, государственного долга и потоков драгоценных металлов (Aerts 2004: 222–223). В Антверпене существовала крупная группа торговцев и банкиров, которые могли осуществлять такие операции и абсорбировать долги, а брабантская аристократия также стремилась активно инвестировать в их деятельность (Tracy 1985). Налоговая централизация при Карле V и Филиппе II привела к постепенной гармонизации налогообложения и долговой политики в Нижних Землях, но после Нидерландской революции возникло две различные модели (Gelderblom and Jonker 2013). Отколовшиеся провинции севера приняли налоговую систему, базировавшуюся в основном на косвенных налогах провинциальных правительств, дополненных займами, выпущенными от их собственного имени и обеспеченными будущими налоговыми поступлениями. В сочетании с быстро растущей экономикой это позволило семи провинциям привлечь очень большие объемы займов, чтобы получить и затем защитить свою независимость.

Однако на юге тенденция к большей налоговой автономии провинций обратилась вспять, когда представительные ассамблеи, которые должны были принять на себя ответственность, распались на фракции, которые продолжали отстаивать свои фискальные привилегии друг перед другом и перед испанским, а после 1715 года — перед австрийским правительством в Брюсселе. Это влекло за собой три основных последствия. Во-первых, налоги и займы и на провинциальном, и на центральном уровне в южных Нижних Землях оставались сравнительно низкими. Во-вторых, налоговая политика прочно оставалась в руках местных и провинциальных элит, в основном самостоятельно контролировавших выпуск займов. В-третьих, основные элементы таких государственных финансовых услуг, как сбор налогов и организация платежей, передавались в качестве благодеяния тесно связанным с элитами деловым людям. В течение XVIII века в южных Нижних Землях появились крупные банковские дома, выросшие на платежных услугах, налоговых услугах или и на тех и на других (Baetens 1976; Bronne 1969; Degryse 2005; De Peuter 1999; Houtman-De Smedt 1982, 1983). Такая питательная среда отсутствовала на севере, потому что Wisselbank служил с коммерческой точки зрения наиболее важной частью платежной системы, а частые публичные торги удерживали на минимуме маржу дохода от откупа налогов. Банковские дома возникли, но они были основаны на торговом финансировании и фондовом рынке и концентрировались в основном на краткосрочных займах, воздерживаясь от долгосрочных обязательств. Напротив, структура рынка юга Нижних Земель, видимо, благоприятствовала финансистам, аккумулировавшим капитал для размещения как раз в таких обязательствах. Вследствие этого, когда в начале XIX века началась настоящая индустриализация Бельгии, структура ее финансового рынка смогла удовлетворить соответствующий рост спроса на фиксированный капитал.

При этом финансовые рынки на севере и на юге никогда не охватывали большинство людей, низкий доход которых эффективно преграждал им путь к формальным финансовым услугам за исключением периодического заклада имущества, которое они могли предложить в качестве обеспечения. Долговые расписки могли дать амстердамскому рынку несколько более широкий охват, чем в Антверпене и Брюгге, но это было различие в количестве, а не в качестве. Развиваясь из одной отправной точки и используя очень похожие инструменты, рынки на севере и на юге развили весьма различные институты и формы взаимодействия, но это имело значение лишь для узкой верхушки общества, но не для широких слоев населения.

Самой яркой особенностью капитализма в Нижних Землях было его разнообразие, то есть заметные различия в реальной организации операций между явно схожими свободными рынками, движимыми предложением и спросом, в которых люди добровольно участвовали. С одной стороны, определенно не существовало особого набора предпосылок, особенностей или специальной институциональной структуры, необходимых для развития рынков продукции и факторов производства, а с другой — в рассматриваемый период местные особенности продолжали формировать рынки.

Это разнообразие уходит корнями в неоднородность качества почв и природных ресурсов, которая, трансформировавшись в конкретные общественные отношения в сфере собственности, в конечном итоге влияла на распределение дохода и благосостояния, структурировала местную и центральную власть и формировала договорные институты, организовывавшие сельское хозяйство, торговлю и промышленность. Однако относительная легкость торговли и сообщения в сочетании с конкуренцией между городами обеспечила достаточно быстрое проникновение информации, производственных технологий, правовых концепций и способов организации операций между различными областями, а автономия местных правителей позволяла участникам экономической деятельности выбирать наиболее подходящие для них институты. Власть и богатство аристократии, монастырей и других церковных институтов, городов, отдельных торговцев и ремесленных цехов, возможно, выглядит внушительно, однако всегда существовали ограничения, барьеры и сдерживающие силы, препятствовавшие достижению продолжительного преобладания любой из этих сил или даже их коалиции на значительной территории и подавлению инноваций с помощью своего имущественно-правового веса. Более того, острое соперничество городов между собой стимулировало элиту использовать нововведения когда только возможно, так как отставание могло заставить бизнес уйти в места, где ограничения не применялись — в соперничающие города или в сельскую местность.

Разумеется, развитие капитализма не происходило везде и всегда гладко. Возможности бывали упущены или отвергались по той или иной причине, от нововведений отказывались, когда они не оправдывали ожиданий, а в некоторых местах наблюдалось длительное успешное сопротивление изменениям, как правило, потому, что плохие почвенные условия цементировали социальный и политический баланс. Смысл, пожалуй, заключается в том, что в результате баланса между правителями, участниками экономической деятельности и местными обстоятельствами структуры и формы факторных рынков, особенно рынков труда и капитала, становились не более единообразными по всем Нижним Землям, а все более разнородными, с большими различиями в договорных институтах.

Последовательные фазы экономического роста вызвало не начало упадка феодализма, как часто утверждается, а взаимодействие ресурсов, инфраструктуры и политической и правовой раздробленности. Именно это продолжающееся взаимодействие вызвало и динамичную эволюцию договорных институтов, управлявших рыночным обменом, и создание политических и правовых ограничений для местной и центральной администрации. Это взаимодействие как таковое объясняет, почему политическая и правовая раздробленность Нижних Земель не привела к экономической стагнации, как произошло в Северной Италии, почему жестокие потрясения, будь то социальные возмущения или политическая борьба, оставались одиночными событиями и почему городам или правителям редко удавалось нанести вред деятельности конкурентов с помощью монополий, запретительных пошлин и налогов или военной силы.

В конечном итоге отрицательное влияние на положение Нижних Земель в Европе оказал разрыв между севером и югом, резко уменьшив и уровень регионального взаимодействия, и размер внутреннего рынка. В результате ни одна из частей не воспользовалась в полной мере всеми плодами экономического роста другой части, будь то золотой век в XVII столетии на севере или возобновленная активная деятельность, перешедшая в раннюю индустриализацию в XVIII веке на юге. Протекционистские меры Англии и Франции, стран с гораздо более крупными внутренними рынками, ухудшали ситуацию. Однако обе половины Нижних Земель сохранили долгосрочное наследие политической и правовой раздробленности территории: когда в XIX веке открылись международные рынки, рост возобновился не только за счет накопленных за долгое время социальных, человеческих и финансовых ресурсов, но и накопленного запаса институтов. В количественном смысле это было «затовариванием»: не только отдельные области владели альтернативными правилами для организации конкретных операций, как, например, показала международная товарная торговля, но и участники экономической деятельности в большинстве областей были знакомы со значительным набором договорных институтов, которые можно было принять, если для этого представится экономическая возможность. В результате Нижние Земли были одновременно достаточно устойчивыми, чтобы поглощать удары извне, и достаточно гибкими, чтобы улавливать новые возможности. Это демонстрируют, например, даже периферийные области, с очевидной легкостью принявшие в XIX веке такие современные институты, как сберегательные и кредитные банки для представителей среднего класса, схемы взаимного страхования и другие формы управления рисками, бумажные деньги, различные формы инвестиций и такие новые корпоративные формы, как общества с ограниченной ответственностью.

Бродель, Ф. (1986–1992) Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XVI–XVIII вв: в 3 т. Москва: Прогресс.

—. (2003). Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: в 3 т. Москва: Языки славянской культуры.

Acemoglu, D., S. Johnson, and J. Robinson (2005). «The Rise of Europe: Atlantic Trade, Institutional Change, and Economic Growth», American Economic Review 95 (3): 546–79.

—. (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. London: Profile Books.

Aerts, E. (2004). «Economie, monnaie, et societe dans les Pays-Bas meridionaux de Charles Quint», in W. Blockmans and N. Mout (eds.), The World of Emperor Charles V. Amsterdam: University of Chicago Press, pp. 201–226.

—. (2011). «The Absence of Public Exchange Banks in Medieval and Early Modern Flanders and Brabant (1400–1800): A Historical Anomaly to be Explained», Financial History Review 18: 91–117.

Ballaux, B. and B. Blonde (2007). «Landtransportprijzen en de economische ontwik-keling van Brabant in de lange zestiende eeuw», Tijdschrift voor Sociale en Economische Geschiedenis 4 (2): 57–85.

Baetens, R. (1976). De nazomer van Antwerpens welvaart. De diaspora en het handelshu-is De Groote tijdens de eerste helft der 17 e eeuw, 2 vols. Brussels: Gemeentekre-diet van Belgie.

Bavel, B. J. P. van (2003a). «The Land Market in the North Sea Area in a Comparative Perspective, 13th-18th Centuries», in S. Cavaciocchi (ed.), Il Mercato della Terra Secc. XIII–XVIII. Atti della «Trentacinquesima Settimana di Studi», 5–9 Maggio 2003. Prato: Istituto Internazionale di Storia Economica «Fondazione Da-tini», pp. 119–145.

—. (2003b). «Early Proto-Industrialization in the Low Countries? The Importance and Nature of Market-Oriented Non-Agricultural Activities in the Countryside in Flanders and Holland, c. 1250–1570», Revue Belge de Philologie et d'His-toire 81(4): 1119–1165.

—. (2006). «Rural Wage Labor in the Sixteenth-century Low Countries: An Assessment of the Importance and Nature of Wage Labor in the Countryside of Holland, Guelders, and Flanders», Continuity and Change 21 (1), 37–72.

—. (2007). «The Transition in the Low Countries: Wage Labor as an Indicator of the Rise of Capitalism in the Countryside, 1300–1700», Past and Present 195, Suppl. 2: 286–303.

—. (2009). «The Emergence and Growth of Short-Term Leasing in the Netherlands and Other Parts of Northwestern Europe (11th-16th Centuries): A Tentative Investigation into its Chronology and Causes», in B. J. P. van Bavel and P. Schofield (eds.), The Development of Leasehold in Northwestern Europe, 1200–1600. Turnhout: Brepols, pp. 179–213.

—. (2010a). Manors and Markets: Economy and Society in the Low Countries, 500–1600. Oxford University Press.

—. (2010b). «The Medieval Origins of Capitalism in the Netherlands», Low Countries Historical Review 125: 45–79.

Bavel, B. J. P. van and J. L.van Zanden (2004). «The Jump-start of the Holland Economy during the Late-medieval Crisis, c. 1350-c. 1500», Economic History Review 57: 503–532.

Beekman, A. A. and P. J. Blok (1915). Geschiedkundige Atlas van Nederland. De Bourgon-dische Tijd. De Noordelijke Nederlanden in 1476. Het Bourgondische Rijk in 1476. The Hague: Nijhoff.

Benders, J. (1998). «Over ossen en keurslagers. De stad Groningse, Overijsselse en Gel-derse veehandel tussen 1350 en 1550», in D. E. H. de Boer, R. W. M. van Schaik, and R. Nip (eds.), Het Noorden in het midden. Opstellen over de geschiede-nis van de Noord-Nederlandse gewesten in Middeleeuwen en Nieuwe Tijd. Assen: Van Gorcum, pp. 61–86.

Bieleman, J. (1990). «De verscheidenheid van de landbouw op de Nederlandse zand-gron- den tijdens ‘de lange zestiende eeuw’», Bijdragen en mededelingen be-treffende degeschie- denis derNederlanden 105: 537–552.

Bigwood, G. (1921). Le regime juridique et economique du commerce de Г argent dans la Belgique du Moyen Age. Brussels: Academie Royale, pp. 319–320.

Blanchard, I. (2009). The International Economy in the Age of Reason: Antwerp and the English Merchants' World. Stuttgart: Steiner, pp. 19–78.

Blockmans, W. P. (2010a). «Inclusiveness and Exclusion, Trust Networks at the Origins of European Cities», Theory and Society 39: 315–326.

—. (2010b). Metropolen aan de Noordzee. De geschiedenis van Nederland, 1100–1560. Amsterdam: Bert Bakker.

Blonde, B. (1999). Het Brabantse stedelijke netwerk (ca. 1750 — ca. 1790). Brussels: Ko-ninklijke Vlaamse Academie van Belgie voor Wetenschappen en Kunsten.

Bochove, C. J. van (2004). «De Hollandse haringvisserij tijdens de vroegmoderne tijd», Tijdschrift voor sociale en economische geschiedenis 1 (1): 3–27.

—. (2009). «The ‘Golden Mountain’: An Economic Analysis of Holland’s Early Modern Herring Fisheries», in L. Sicking and D. Abreu-Ferreira (eds.), Beyond the Catch: Fisheries of the North Atlantic, the North Sea and the Baltic, 900–1850. Leiden/Boston: Brill, pp. 209–243.

Bochove, C. J. van and H. Kole (2013). «The Private Credit Market of Eighteenth-Century Amsterdam», in Tijdschrift voor Economische- en Sociale Geschiedenis.

Bochove, C. J. van and T. van Velzen (2011). «Loans for Salaried Employees: The Case of the Dutch East India Company, 1602–1795». Unpublished paper.

Bochove, C. J. van and J. L. van Zanden (2006). «Two Engines of Early Modern Economic Growth? Herring Fisheries and Whaling during the Dutch Golden Age (1600–1800)», in S. Cavaciocchi (ed.), Ricchezza del mare, ricchezza dal mare. Se-coliXIII–XVIII. Prato: Fondazione Istituto Internazionale di storia Economi-ca/Fondazione Datini, pp. 557–574.

Boon, P. A. (1996). Bouwers van de zee, zeevarenden van het Westfriese platteland, c. 1680–1720. Stichting Hollandse Historische Reeks.

Boone, M., K. Davids, and P. Janssens, eds. (2003). Urban Public Debts: Urban Government and the Market for Annuities in Western Europe (14th-18th centuries). Turnhout: Brepols.

Brandon, P. (2013). «Masters of War: State, Capital, and Military Enterprise in the Dutch Cycle of Accumulation (1600–1795)». Ph.D. thesis, University of Amsterdam.

Braudel, F. (1949). La Mediterranee et le monde mediterraneen а Г epoque de Philippe II. Paris: Colin.

—. (1979). Civilisation Materielle, economie et capitalisme, XVe-XVIIIe siecles, 3 vols. Paris: Colin.

Brenner, R. (2001). «The Low Countries in the Transition to Capitalism», in Hoppen-brouwers and van Zanden (eds.), pp. 275–338.

Bronne, C. (1969). Financiers et comediens au XVIIIe siecle. Madame Nettine banquiere des Pays Bas suivi d' Hannetaire et sesfilles. Brussels: Goemaere.

Bruijn, J. R. (1993). The Dutch Navy of the Seventeenth and Eighteenth Centuries: Studies in Maritime History. Columbia: University of South Carolina Press.

Bruijn, J. R. and J. Lucassen, eds. (1980). Op de schepen der Oost-Indische Compagnie. Vijf artikelen van J. de Hullu, ingeleid, bewerkt en voorzien van een studie over de werk-gelegenheid bij de VOC. Groningen: Historische Studies Instituut voor Geschie-denis der Rijksuniversiteit Utrecht.

Bruijn, J. R., F. S. Gaastra, and I. Schoffer, eds. (1987). Dutch-Asiatic Shipping in the 17th and 18th Centuries. Vol. I: Introductory Volume. The Haggle: Martinus Nijhoff.

Brusse, P. (1999). Overleven door ondernemen, de agrarische geschiedenis van de Over-Betu-we 1650–1850. Arnhem: Vereniging Gelre.

Carlos, A. and L. Neal (2011). «Amsterdam and London as Financial Centers in the Eighteenth Century», Financial History Review 18: 21–46.

Dam, P. J. E. M. van (1998). Vissen in veenmeren. De sluisvisserij op aal tussen Haarlem en Amsterdam en de ecologische transformatie in Rijnland 1440–1530. Hilversum: Verloren.

Damme, I. van (2007). Verleiden en verkopen. Antwerpse kleinhandelaars en hun klanten in tijden van crisis (ca. 1648-ca. 1748). Amsterdam: Aksant.

Davids, C. A. (1996). «Neringen, hallen en gilden. Kapitalisten, kleine onderne-mers en de stedelijke overheid in de tijd van de Republiek», in C. A. Davids, W. Fritschy, and L. A. van der Valk (eds.), Kapitaal, ondernemerschap en be-leid. Studies over economie en politiek in Nederland, Europa en Azie. Amsterdam: NEHA, pp. 95–119.

Degryse, K. (2005). De Antwerpse fortuinen. Kapitaalaccumulatie, — investering en — rende-ment te Antwerpen in de 18de eeuw. Antwerp: Genootschap voor Antwerpse Ge-schiedenis.

Dehing, P. W. N. M. (2012). Geld in Amsterdam. Wisselbank en wisselkoersen, 1650–1725. Hilversum: Verloren.

Dekker, C. and R. Baetens (2010). Geld in het water. Antwerps en Mechels kapitaal in Zuid-Beveland na de stormvloeden in de 16e eeuw. Hilversum: Verloren.

De Moor, T., J. L. van Zanden, and J. Zuijderduijn (2009). «Micro-Credit in Late Medieval Waterland: Households and the Efficiency of Capital Markets in Edam and De Zeevang, 1462–1563», in S. Cavachiocci (ed.), Lafamiglia nel!economia europea secoli XIII–XVIII [The Economic Role of the Family in the European Economyfrom the 13th to the 18th Centuries]. Firenze University Press, pp. 651–668.

Dennison, T. (2011). The Institutional Framework of Russian Serfdom. Cambridge University Press.

De Peuter, R. E. M. A. (1999). Brussel in de achttiende eeuw. Sociaal-economische structuren en ontwikkelingen in een regionale hoofdstad. Brussels: VUB Press.

De Smedt, O. (1940–1941). «De keizerlijke verordeningen van 1537 en 1539 op de obli-gaties en wisselbrieven», Nederlandsche historiebladen 3: 15–35.

Deursen, A. Th. van (1994). Een dorp in de polder. Graft in de zeventiende eeuw. Amsterdam: Bakker.

Dijkman, J. (2011). Shaping Medieval Markets: The Organisation of Commodity Markets in Holland, c. 1200-c. 1450. Leiden: Brill.

Dillen, J. G. van (1941). Amsterdam in 1585. Het kohier der capitale impositie 1585. Amsterdam. DuPlessis, R. S. and M. C. Howell (1982). «Reconsidering the Early Modern Urban Economy: The Cases of Leiden and Lille», Past and Present 94: 49–84.

Epstein, S. (2000). Freedom and Growth: The Rise of States and Markets in Europe, 1300–1750. London: Routledge.

Epstein, S. R. and M. R. Prak, eds. (2008). Guilds, Innovation and the European Economy, 1400–1800. Cambridge University Press.

Engen, H. van and R. Rutte (2008). Stadswording in deNederlanden. Op zoek naar over-zicht. Hilversum: Verloren.

Gelderblom, O. (2004). «The Decline of Fairs and Merchant Guilds in the Low Countries, 1250–1650», Jaarboek voor Middeleeuwse Geschiedenis 7: 199–238.

—. (2013). Cities of Commerce: The Institutional Foundations of International Trade in the Low Countries, 1250–1650. Princeton University Press.

Gelderblom, O. and J. Jonker (2004). «Completing a Financial Revolution: The Finance of the Dutch East India Trade and the Rise of the Amsterdam Capital Market, 1595–1612», Journal of Economic History 64 (3): 641–72.

—. (2005). «Amsterdam as the Cradle of Modern Futures Trading and Options Trading, 1550–1650», in W. G. Goetzmann and K. G. Rouwenhorst (eds.), The Origins of Value: The Financial Innovations that Created Modern Capital Markets. Oxford University Press, pp. 189–205.

—. (2011). «Public Finance and Economic Growth: The Case of Holland in the Seventeenth Century», Journal of Economic History 71: 1–39.

—. (2013). «Low Countries Finance, 1348–1700», in G. Caprio (ed.), Handbook of Key Global Financial Markets, Institutions, and Infrastructure, Vol. I. Oxford: Elsevier, pp. 175–183.

(forthcoming). «Mirroring Different Follies: The Character of the 1720 Bubble in the Dutch Republic», in C. Labio, W. Goetzmann, K. Rouwenhorst, and T. Young (eds.), The «Great Mirror of Folly»: Finance, Culture, and the Crash of 1720. New Haven: Yale University Press.

Gelderblom, O., A. de Jong, and J. Jonker (2011). «An Admiralty for Asia, Business Organization and the Evolution of Corporate Governance in the Dutch Republic, 1590–1610», in J. Koppell (ed.), The Origins of Shareholder Advocacy. New York: Palgrave Macmillan, pp. 29–60.

—. (2013). «The Formative Years of the Modern Corporation: The Dutch East India Company VOC, 1602–1623», forthcoming in The Journal of Economic History.

Gijsbers, W. M. (1999). Kapitale ossen. De internationale handel in slachtvee in Noordwest-Europa (1300–1750). Hilversum: Verloren.

Gillard, L. (2004). La Banque d'Amsterdam et le florin europeen au temps de la Republique neerlandaise (1610–1820). Paris: Editions de l’EHESS.

Godding, P. (1987). Le droitprive dans les Pays-Bas meridionaux, du 12e au 18e siecle. Brussels: Academie Royale de Belgique.

Grafe, R. (2012). Distant Tyranny: Markets, Power, and Backwardness in Spain, 1650–1800. Princeton University Press.

Groeneveld, F. P. (1940). De economische crisis van het jaar 1720. Groningen: Noordhoff.

Hesselink-Van der Riet, T., W. Kuiper, and C. Trompetter (2008). Het schuldboek van Arend Kenkhuis. Amsterdam University Press.

Hoffman, P. T. (1996). Growth in a Traditional Society: The French Countryside, 1450–1820. Princeton University Press.

Hollestelle, J. (1961). De steenbakkerij in de Nederlanden tot omstreeks 1560. Assen: van Gorcum.

Hoppenbrouwers, P. C. M. (1992). Een middeleeuwse samenleving. Het land van Heusden (ca. 1360-ca. 1515), 2 vols. Wageningen: Afdeling Agrarische Geschiedenis.

Hoppenbrouwers, P., and J. L. van Zanden, eds. (2001). Peasants into Farmers? The Transformation of Rural Economy and Society in the Low Countries (Middle Ages- 19th Century) in light of the Brenner Debate. Turnhout: Brepols.

Houtman-De Smedt, H. 1982. «Charles Proli als ondernemer», Economisch en sociaal-histor- isch jaarboek 44: 84–92.

—. (1983). Charles Proli. Antwerps zakenman en bankier, 1723–1786, een biografische en bedrijfs-historischestudie. Brussels: Paleis der Academien.

Houwink, A. (1929). Acceptcrediet: economische en bankpolitieke beschouwingen over den in het bankaccept belichaamden credietvorm. Amsterdam.

Howell, M. C. (2010). Commerce before Capitalism in Europe, 1300–1600. New York: Cambridge University Press.

Israel, J. I. (1995). The Dutch Republic: Its Rise, Greatness, and Fall 1477–1806. Oxford: Clarendon Press.

Janssens, V. (1957). Het geldwezen der OostenrijkseNederlanden. Brussels: Paleis der Academien.

Jong, A. de, J. Jonker, and A. Roell (2013). «Dutch Corporate Finance, 1602–1850», in G. Caprio (ed.), Handbook of Key Global Financial Markets, Institutions, and Infrastructure, Vol. I. Oxford: Elsevier, pp. 73–83.

Jong-Keesing, E. E. de (1939). De economische crisis van 1763 te Amsterdam. Amsterdam: Internationale Uitgevers- en Handelmaatschappij.

Jongh, M. de (2011). «Shareholder Activists avant la lettre: The ‘complaining participants’ in the Dutch East India Company, 1622–1625», in J. Koppell (ed.), The Origins of Shareholder Advocacy. New York: Palgrave Macmillan, pp. 61–88.

Jonker, Joost P. B. (1996). Merchants, Bankers, Middlemen: The Amsterdam Money Market during the First Half of the 19th Century. Amsterdam: NEHA.

(forthcoming). «Wedged between the Market and the World: The Amsterdam Haute Banque, 1650s-1914», in R. Dartevelle (ed.), La Haute Banque en Europe.

Jonker, J. P. B. and K. E. Sluyterman (2000). At Home on the World Markets: Dutch International Trading Companies from the 16th Century until the Present. The Haggle: Sdu Uitgevers.

Kuijpers, E. (2005). Migrantenstad, immigratie en sociale verhoudingen in 17e-eeuws Amsterdam. Hilversum: Verloren.

—. (2009). «Who Digs the Town Moat? The Public Works of Leyden and the Performance of the Markets for Labour and Capital in Late Medieval Holland». Unpublished paper, http://vkc.library.uu.nl/vkc/seh/research/Lists/Wor-king%20Papers/Attachments/24/Who%20digs%20the%20townmoat%20wor-king%20paper.doc.pdf.

Limberger, M. (2001). «Early Forms of Proto-industries in the Backyard of Antwerp? The Rupel Area in the 15th and 16th Centuries», in B. Blonde, E. Vanhaute, and M. Galand (eds.), Labor and Labor Markets between Town and Countryside (MiddleAges-igth Century). Turnhout: Brepols, pp. 158–174.

—. (2008). Sixteenth-century Antwerp and its Rural Surroundings: Social and Economic Changes in the Hinterland of a Commercial Metropolis. Turnhout: Brepols.

Lis, C. and H. Soly (1987). Een groot bedrijf in een kleine stad. Defirma De Heyder en Co. te Lier, 1757–1834. Lier: Liers Genootschap voor Geschiedenis.

—. (1997a). Werelden van verschil, ambachtsgilden in de Lage Landen. Brussel: VUB Press.

—. (1997^). «Different Paths of Development: Capitalism in the Northern and Southern Netherlands during the Late Middle Ages and the Early Modern Period», Review: Fernand Braudel Centerfor the Study of Economies, Historical Systems, and Civilizations 20 (2): 211–242.

—. (2008). «Subcontracting in Guild-based Export Trades, Thirteenth-Eighteenth Centuries», in Epstein and Prak (eds.), pp. 81–113.

Lucassen, J. M. W G. (1982). «Beschouwingen over seizoensgebonden trekarbeid naar het westen van Nerderland, ca.1700-ca.1800», Tijdschrift voor sociale geschie-denis 8: 327–358.

—. (1987). Migrant Labor in Europe: The Drift to the North Sea. London: Croom Helm.

—. (1995). «Labour and Early Modern Economic Development», in K. Davids and J. Lucassen (eds.), A Miracle Mirrored: The Dutch Republic in European Perspective. Cambridge University Press, pp. 367–409.

Lucassen, J. and R. W. Unger (2000). «Labour Productivity in Ocean Shipping, 1450–1875», International Journal of Maritime History 12 (2): 127–141.

—. (2007). «Wage Payments and Currency Circulation in the Netherlands from 1200 to 2000», in J. M. W. G. Lucassen (ed.), Wages and Currency: Global Comparisonsfrom Antiquity to the Twentieth Century. Berne: Lang.

Maassen, H. A. J. (1994). Tussen commercieel en sociaal krediet, de ontwikkeling van de bank van lening in Nederland van lombard tot gemeentelijke kredietbank 1260–1940. Hil-versum: Verloren.

Mokyr, J. (1976). Industrialization in the Low Countries, 1795–1850. New Haven: Yale University Press.

Murray, J. M. (2005). Bruges, Cradle of Capitalism 1280–1390. Cambridge University Press. Nieuwkerk, M. van (ed.) (2009). The Bank of Amsterdam: On the Origins of Central Banking. Arnhem: Sonsbeek.

Nimwegen, O. van (2010). The Dutch Army and the Military Revolutions, 1588–1688. Woodbridge: The Boydell Press.

Parthesius, R. (2010). Dutch Ships in Tropical Waters: The Development of the Dutch East India Company (VOC) Shipping Network in Asia 1595–1660. Amsterdam University Press.

Petram, L. (2011). «The World’s First Stock Exchange. How the Amsterdam Market for Dutch East India Company Shares Became a Modern Securities Market, 1602–1700». Ph.D. thesis, University of Amsterdam.

Prak, M. R. (2005). The Dutch Republic in the Seventeenth Century: The Golden Age. Cambridge University Press.

Priester, P. (1998). Geschiedenis van deZeeuwseLandbouw circa 1600–1910. Wageningen: Afdeling Agrarische Geschiedenis Landbouwuniversiteit.

Quinn, S. and W. Roberds (2010). «How Amsterdam got Fiat Money». Unpublished paper. Texas Christian University 2010 (17).

Rijpma, A. (2012). «Funding Public Services through Religious and Charitable Foundations in the Late-medieval Low Countries». Ph.D. thesis, Utrecht University.

Ryckbosch, W. (2012). «A Consumer Revolution under Strain: Consumption, Wealth and Status in Eighteenth-century Aalst (Southern Netherlands)». Ph.D. thesis, University of Antwerp.

Schalk, R., O. Gelderblom, and J. Jonker (2012). «Schipperen op de Aziatische vaart. De financiering van de VOC kamer Enkhuizen, 1602–1622», Low CountriesHis-torical Review 127 (4): 3–27.

Schnabel, I. and H. S. Shin (2004). «Liquidity and Contagion: The Crisis of 1763», Journal of the European Economic Association 6: 929–968.

Soens, T. (2009). De spade in de dijk? Waterbeheer en rurale samenleving in de Vlaamse kust-vlakte (1280–1580). Ghent: Academia Press.

Soens, T. and E. Thoen (2009). «The Origins of Leasehold in the Former County of Flanders», in B. J. P. van Bavel and P. Schofield (eds.), The Development of Leasehold in Northwestern Europe, 1200–1600. Turnhout: Brepols, pp. 31–55.

Soly, H. (1977). Urbanisme en kapitalisme te Antwerpen in de 16de eeuw. De stedebouwkun-dige en industriele ondernemingen van Gilbert van Schoonbeke. Brussels: Gemeen-tekrediet van Belgie.

Spufford, P. (2008). How Rarely did Medieval Merchants Use Coin? Utrecht: Geldmuse-um. Stabel, P. (1997). Dwarfs among Giants: The Flemish Urban Network in the Late Middle Ages. Leuven: Garant.

—. (2001). «Urban Markets, Rural Industries and the Organisation of Labor in Late Medieval Flanders: The Constraints of Guild Regulations and the Requirements of Export Oriented Production», in B. Blonde, E. Vanhaute, and M. Galand (eds.), Labor and Labor Markets between Town and Countryside (MiddleAges-ipth Century). Turnhout: Brepols, pp. 140–157.

—. (2004). «Guilds in Late Medieval Flanders: Myths and Realities of Guild Life in an Export- oriented Environment», Journal of Medieval History 30: 187–212.

Thoen, E. (1988). Landbouwekonomie en bevolking in Vlaanderen gedurende de late mid-deleeu- wen en het begin van de moderne tijden. Testregio. De kasselrijen van Oude-naarde en Aalst, eind i$de — eerste helft van de i6de eeuw, 2 vols. Ghent: Belgisch centruum voor landelijke geschiedenis.

—. (2001). «A ‘Commercial Survival Economy’ in Evolution: The Flemish Countryside and the Transition to Capitalism (Middle Ages-19th century)», in Hop-penbrouwers and van Zanden (eds.), pp. 102–157.

Tielhof, M. van and P. J. E M. van Dam (2006). Waterstaat in stedenland. Het hoogheem-raad- schap van Rijnland voor 1857. Utrecht: Matrijs.

Tielhof, M. van and J. L. van Zanden (2009). «Roots of Growth and Productivity Change in Dutch Shipping Industry, 1500–1800», Explorations in Economic History 46: 389–403.

Tihon, C. (1961). «Aper^us sur l’etablissement des Lombards dans les Pays Bas aux Xllle et XIV e siecles», Revue Belge de Philologie et Histoire 39: 334–364.

Tracy, J. D. (1985). A Financial Revolution in the Habsburg Netherlands: Renten and Rente-niers in the County of Holland, 1515–1565. London: University of California Press.

—. (2002). Emperor Charles V, Impresario of War: Campaign Strategy, International Finance, and Domestic Politics. Cambridge University Press.

—. (2003). «On the Dual Origins of Long-term Public Debt in Medieval Europe», in M. Boone, K. Davids, and P. Janssens (eds.), Urban Public Debts: Urban Government and the Market for Annuities in Western Europe (i^th-18th centuries). Turnhout: Brepols, pp. 13–26.

Van der Linden, H. (1956). De cope. Bijdrage tot de rechtsgeschiedenis van de openlegging der Hollands-Utrechtse laagvlakte. Assen: Van Gorcum.

Van Lottum, J. (2007). Across the North Sea: The Impact of the Dutch Republic on International Labor Migration, c. i550–1850. Amsterdam: Uitgeverij Aksant.

Vercauteren, F. (1947). «Note sur l’origine et revolution du contrat de mortgage en Lo-tharingie, du IXe au XIIIe siecle», Historische bijdragen aangeboden aan Leo van derEssen. Brussels: Editions universitaires, pp. 218–227.

Verhas, C. M. O. (1997). De beginjaren van de Hoge Raad van Holland, Zeeland en West-Friesland:… tot onderhoudinge van de Politique ordre ende staet der Landen van Hol-landt, Zeelandt, Vrieslant. The Hague: Algemeen Rijksarchief.

Vermeesch, G. (2006). Oorlog, steden en staatsvorming. De grenssteden Gorinchem en Does-burg tijdens de geboorte-eeuw van de Republiek (i5?2-i680). Amsterdam University Press.

Vries, Jan de (1974). The Dutch Rural Economy in the Golden Age, 1500–1700. New Haven: Yale University Press.

—. (1978). Barges and Capitalism: Passenger Transportation in the Dutch Economy, 1632–1839. Wageningen: Landbouwhogeschool.

Vries, J. de and A. Van der Woude (1997). The First Modern Economy: Success, Failure, and Perseverance of the Dutch Economy, 1500–1815. Cambridge University Press.

—. (2001). «Economic Growth before and after the Industrial Revolution: A Modest Proposal», in M. Prak (ed.), Early Modern Capitalism, Economic and Social Change in Europe, 1400–1800. London: Routledge, pp. 177–194.

Wallert, J. A. F. (1996). «Ontwikkelingslijnen in praktijk en theorie van de wisselbrief 1300–2000». Ph.D. thesis, Nijmegen University.

Wee, H. van der (1963). The Growth of the Antwerp Market and the European Economy (i4th-i6th centuries), 3 vols. The Hague: Nijhoff.

—. (1979). «Geld-, krediet- en bankwezen in de Zuidelijke Nederlanden», P. Blok et al. (eds.), Algemenegeschiedenis derNederlanden, Vol. VI. Haarlem: Fibula-Van Dishoeck, pp. 98–108.

—. (1988). «Industrial Dynamics and the Process of Urbanization and De-urba-nization in the Low Countries from the Late Middle Ages to the Eighteenth Century: A Synthesis», in H.van der Wee (ed.), The Rise of Urban Industries in Italy and the Low Countries (Late Middle-Ages — Early Modern Times). Leuwen University Press, pp. 307–381.

Wee, H. van der and E. Aerts (1979). «The Lier Livestock Market and the Livestock Trade in the Low Countries from the 14th to the 18th Century», in E. Wester-mann (ed.), Internationaler Ochsenhandel (1350–1750). Akten des 7th International Economic History Congress. Edinburgh 1978. Bamberg: Klett-Cotta, pp. 235–254.

Werveke, H. van (1929). «Le mortgage et son role economique en Flandre et en Lotha-ringie», Revue belge de philologie et histoire 8: 53–91.

Wijffels, A. (2003). «lus Commune and International Wine Trade: A Revision (Mid-delburg c. Antwerp 1548–1559», Tijdschrift voor Rechtsgeschiedenis/The LegalHis-tory Review 71 (3–4): 289–317.

Wijngaarden, H. van (2000). Zorg voor de kost. Armenzorg, arbeid en onderlinge hulop in Zwolle 1650–1700. Amsterdam: Prometheus/Bert Bakker.

Willems, B. (2009). Leven op depof. Krediet bij de. Antwerpse middenstand in de achttien-de eeuw. Amsterdam: Aksant.

Wyffels, C. (1991). «L’usure en Flandre au XIII e siecle», Revue Belge de Philologie et His-toire 69: 853–871.

Yntema, R. (2009). «The Union of Utrecht, Tariff Barriers and the Interprovincial Beer Trade in the Dutch Republic», in O. Gelderblom (ed.), The Political Economy of the Dutch Republic. Aldershot: Ashgate, pp. 255–289.

Zanden, J. L. van (1991). «From Peasant Economy to Modern Market-oriented Agriculture: The Transformation of the Rural Economy of the Eastern Netherlands 1800–1914», Economic and Social History in the Netherlands 3: 37–59.

—. (1993). The Rise and Decline of Holland's Economy: Merchant Capitalism and the Labor Market. Manchester University Press.

—. (1999). «The Paradox of the Marks, the Exploitation of Commons in the Eastern Netherlands, 1250–1850», Agricultural History Review 47: 125–144.

Zanden, J. L. van and A. van Riel (2004). The Strictures of Inheritance: The Dutch Economy in the Nineteenth Century. Princeton University Press.

Zuijderduijn, C. J. (2009). Medieval Capital Markets: Marketsfor Renten, State Formation and Private Investment in Holland (1300–1550). Leiden: Brill.

—. (2010). «The Emergence of Provincial Public Debt in the County of Holland (Thirteenth-Sixteenth Centuries)», European Review of Economic History 14: 335–359.

Zwet, H. van (2009). Lofwaerdighe dijckagies en miserabele polders. Een financiele analyse van landaanwinningsprojecten in Hollands Noorderkwartier, 1597–1643. Hilver-sum: Verloren.

В ПОСЛЕДНИЕ десятилетия современная экономика и экономическая история расширили свою проблематику, охватив темы, рекомендованные Каннингемом Маршаллу, и следовали по пути классификации и теоретизации (а иногда и измерения) того, каким образом ряд институциональных переменных усиливал или ослаблял потоки и продуктивность входящих факторов производства — земли, труда, капитала, технологий и прочих непосредственных определяющих факторов, стоящих за противоречивыми коэффициентами, траекториями и моделями, по которым судят об экономическом росте наций. Возвращаясь к заложенным немецкой исторической школой традициям исторических исследований, мы получаем напоминание о том, что веками производство и обмен в Евразии начала Нового времени были более или менее встроены в блокирующие их работу рамки закона, институтов и культур, которые формировались и поддерживались государствами (Hodgson 2000). Государства (или, скорее, государства в процессе формирования) создавали и поддерживали правовые и институциональные рамки, внутри которых происходила и продуктивная, и контрпродуктивная деятельность (Smelser and Swedberg 2006; Stasavage 2010, 2011). Государства определяли права собственности и обеспечивали их соблюдение. Государства решали или не решали правовые, контрактные и инфраструктурные проблемы, связанные с расширением, интеграцией и координацией рынков. Государства перестраивали или пренебрегали перестройкой идеологии, религии и культуры поведения, противодействовавшей отлыниванию от работы, мошенничеству, уклонению от платежей за общественные блага и снижавшей транзакционные издержки, способствовали бережливости, труду и открытию нового знания (Chang 2007; Persson and Tabellini 2003).

Как хотя бы признается в недавней работе на тему о том, «почему нации проигрывают», в ходе прошедших веков острых международных конфликтов и империализма государства обеспечивали или не обеспечивали национальные экономики, ограниченные ненадежными границами, но занимавшиеся внешней торговлей, некоторыми чрезвычайно важными общественными товарами, а именно внутренним порядком, внешней безопасностью и защитой морской торговли (Acemoglu and Robinson 2012). Без этих государственных услуг частные инвестиции, производство, инновации и торговля могли лишь оставаться ниже тех уровней, которые необходимы для ощутимого роста реального дохода на душу населения. Наша задача, однако, заключается в том, чтобы объяснить те наблюдаемые отклонения в эффективности, с которой предоставлялись эти необходимые государственные услуги.

Теории, которые «эндогенизируют» действия и политику государств и предсказывают, что их конституции и провозглашенные ими для защиты и осуществления экономической деятельности правила изменяются тогда, когда правителям, новаторам или «революционерам» становится достаточно прибыльно внедрять более эффективные политические и институциональные изменения, представляются неубедительно редукционистскими. Ведь политическая история на материале с трудом добываемых свидетельств всегда традиционно занималась эволюцией государств, законов, правил, организаций, религий и идеологий, обусловливающих поведение отдельных людей и групп. В собрании исторических источников преобладают тома исследований по этим вопросам, проведенных для конкретных мест и исторических периодов. Результаты этих исследований не говорят нам о том, что образование государств на протяжении веков может быть смоделировано в таких условиях, где действия, бездействие и неудачи правителей и их слуг можно объяснить стремлением к «получению ренты» или «максимизации дохода». Они показывают, что в раннее Новое время в национальных и местных политических историях было слишком много насилия, зависимости от предшествовавших событий, действия крупных заинтересованных сил, обычая, инерции, торга. Не существовало такой универсальной и поддающейся определению цели, к которой правители пытались бы максимально приблизиться и благодаря которой общие теории, от экономических до политологических, приносили бы реальную пользу в решении взаимосвязанных задач формирования государства, государственной политики и условий для ее реализации, а также связи со скоростью материального прогресса (Prendergast 1999; White 2009).

Более того, только применительно к XIX веку негативное представление о государствах, которые либералы ассоциируют со стремлением к получению ренты при всех anciens regimes (что было выведено на первый план новой институциональной экономикой), стало звучать как более правдоподобное объяснение неизбежной платы за централизацию власти (Ekelund and Tollison 1997). До, скажем, 1815 года на устройство правительственных департаментов и организаций, номинально находившихся под контролем правителей и их советников (при долгосрочной династической заинтересованности в осуществлении управления при небольших затратах, а также в поддержании институтов, способствовавших росту облагаемых налогами частных предприятий), всегда накладывались колоссальные политические ограничения. Историки будут по-прежнему настаивать на том, что способы и методы, используемые правительственными организациями, системы найма персонала, уровни коррупции, степени ригидности и стремление к ренте просто являются примерами многочисленных преследуемых целей и ограничений, действующих в anciens regimes всех политических форм (Teichova and Matis 2003). В те времена правители заключали политические сделки и шли на компромиссы, а также несли неизбежные необходимые для сохранения власти расходы, но их долгосрочный интерес состоял в том, чтобы поддерживать и наращивать свою династическую власть и базу для извлечения фискальных доходов

через обеспечение внешней безопасности, защиты за границей, побед в войнах и внутреннего порядка такими способами и при таких уровнях налогообложения и расходов, которые обеспечивали бы стабильность и в целом исполнение их требований (Tilly 1975; Timmons 2005).

В ходе длительного перехода к современным формам государственной власти спектр функциональных уровней эффективности, определяемый административным и организационным потенциалом, доступным абсолютно любому мыслимому политическому режиму (имперскому, монархическому, абсолютистскому, республиканскому и парламентскому в равной степени), оставался жестко ограниченным и сложным для развития (Chang 2007). Это ограничение представляется менее очевидным при дворах и в столицах императоров и королей, а также в палатах олигархий, где правители получали дельные советы и услуги талантливых людей, часто заимствованных у церкви и закона (Reinhard 1996). В Китае их выбирали с помощью экзаменационной системы, которой восхищался Вольтер и другие просвещенные интеллектуалы его времени (Brook and Blue 1999). Эти верные служители государства поверхностно изображались как продажные охотники за рентой, преследующие несовместимые с экономическим прогрессом интересы (Eke-lund and Tollison 1997). Тем не менее их преданность монархам и оппозицию конкурирующим центрам власти, хотя и угодническую, можно также представить как миссию по централизации и рационализации составления правил; по созданию организаций для их универсализации, контроля и исполнения, по установлению процедур разрешения правовых споров и, прежде всего, по мобилизации и обеспечению фискальных и финансовых ресурсов, необходимых для эффективного управления (Dincecco 2011).

За пределами бюрократии, занятой при королевских дворах и при городских советах, серьезные проблемы для реализации политики сохранялись во всем спектре действий государства по обеспечению общественных товаров — даже при защите и нападении, осуществляемых армиями и флотом под командованием аристократов-офицеров, которые часто преследовали собственные стратегии и цели за счет правителей и национальной экономики своих стран и к их ущербу (Lachmann 2000; Лахман 2010). Для применения почти всех разнообразных функций, необходимых при управлении империями, королевствами, республиками и городами, государства повсюду непременно прибегали к рынкам и франшизе. Составленные по политическим принципам иерархии советников и бюрократия работали в сетевом тандеме с частными фирмами, обеспечивая общественные блага (Bowen and Encisco 2006). Спор о границах частного и государственного сектора, их организационных формах, условиях контрактов, способах работы и уровнях эффективности уходит корнями глубоко в историю и является доминантой в последней волне книг по политической экономии государств (Sanchez-Torres 2007). Без достаточного и регулярного притока средств государствам не хватало мощи, необходимой для обеспечения необходимого уровня безопасности, исполнения норм для эффективной работы капиталистических рынков товаров и факторов производства и поддержки институтов для продвижения инноваций. Именно поэтому Шумпетер считал, что исторический анализ того, каким образом государства выстраивали и поддерживали фискальные и финансовые системы и насколько эффективно работали администрации, призванные начислять и собирать поразительное разнообразие прямых и косвенных налогов, является предпосылкой для какого-либо понимания их относительных успехов и поражений в конкурентной борьбе с соперниками, действовавшими в рамках меркантилистского международного экономического порядка (Mann 1986; O’Brien 2002).

Много лет назад Шумпетер заметил, что

Шумпетер (а недавно и его последователи в исторической социологии) понимал, что, хотя экономика способна выделить, смоделировать, а иногда и измерить связи между конкретными институтами и экономическим ростом, лишь экскурс в историю может надлежащим образом объяснить, почему одни страны сформировали государства, которые установили и поддерживали бюрократию, департаменты и сложные организации, необходимые для увеличения налогов и займов, и распределяли доходы с целью гарантии внешней безопасности и сохранения внутренней стабильности, а также обеспечения ряда общественных благ, которые установили и поддерживали институты капитализма, и почему в одних политических образованиях это происходило раньше, чем в других (Hall 1985; Hall and Schroeder 2006). Поскольку по-прежнему признается, что Британия была первой национальной экономикой, завершившей переход к современной индустриальной рыночной экономике, некоторое понимание того, почему государство, управлявшее изолированным морским островом, гостеприимно приняло и продвигало материальный прогресс, могло бы если не задать парадигму, то стать точкой отсчета в изучении связей между глобальным процессом формирования государства и переходом к индустриальной рыночной экономике (Horn 2010). Чтобы понять, какие фундаментальные силы формировали английское государство, необходимо обратить внимание на эвристически многообещающий критический момент, или «стечение обстоятельств» в его долгой истории, когда Каслри подписал Венский договор.

В 1815 году, когда завершились двадцать два года войны против революционной и наполеоновской Франции, монархия, в союзе с аристократической и плутократической элитой, управлявшей к тому времени уже Соединенным Королевством Англии, Уэльса, Шотландии и Ирландии, предлагала своим почтительным подданным превосходные стандарты внешней безопасности, внутренней стабильности, защиты прав собственности, поддержки иерархии и авторитета, правовой основы для контрактов и для расширения и интеграции рынков, содействия нововведениям в технике и бизнесе и, прежде всего, доступ к имперским и иным зарубежным рынкам, более широкий и надежнее защищенный, чем какая-либо другая страна в мире. Как с завистью отмечали меркантилисты с материка, состоятельные представители элиты Соединенного Королевства были практически полностью защищены от иностранного вторжения, поскольку такая защита была следствием морской гегемонии британского военного флота (Hampson 1988). Они пользовались готовым доступом к рынкам и ресурсам крупнейшей восточной империи после Римской. Более того, они действовали внутри культуры, в которой определяющую роль играла прочно укорененная религия, наслаждаясь ореолом почтительного отношения британских граждан к монархии, аристократии и всем, кто наделен богатством и положением в обществе, направляя экономику на путь, ведущий к промышленной «мастерской мира» (Mokyr 2009; O’Brien 2011a).

Некоторые историки расположены искать «отдаленные истоки» этого явного превосходства в объединенной экономико-геополитической сфере — положения, которое Британия вместе со своей империей удерживала на протяжении приблизительно ста лет после 1815 года. Они ссылаются на период позднего Средневековья, когда предположительно королевством правило одно из наиболее обеспеченных, централизованных и относительно могущественных государств в Европе. Однако любое сколько-нибудь тщательное изучение данных о совокупных налогах, собиравшихся королями и измерявшихся в граммах серебра и при постоянных ценах, обнаруживает безосновательность этого утверждения (Bonney 1999: глава 1). Заглядывая в эпоху после принятия Великой хартии вольностей и первой Столетней войны, наблюдая еще более продолжительные и дорогостоящие войны, которые велись с 1651 по 1815 год, попытки одного за другим средневековых монархов создать фискальную базу, сохранить суверенитет, поддержать внутреннюю колонизацию на островах и, прежде всего, расширить и защитить свои династические притязания на французские территории за Ла-Маншем, мы склоняемся к более правдоподобному выводу Ормрода о том, что английский «режим Плантагенетов возглавил процесс почти полной дезинтеграции заморских территорий Англии в период с 1200 по 1450 год, потеряв не только потенциальную прибыль от этих земель, но и многочисленные казенные средства, потраченные на попытки, в конечном итоге бесплодные, вернуть утраченные территории» (Bonney, 1999: глава 1; Ormrod, Bonney, and Bonney 1999: 13).

Поражение и отступление от колонизации на европейском материке наложило серьезные геополитические, политические и экономические ограничения на возможности монархий Тюдоров и Стюартов финансировать стратегии и политику формирования более мощного правительства на островах (O’Brien 2006). В конечном итоге примерно через 150 лет после прихода в 1485 году династии Тюдоров к власти, политические трения, вызванные фискальными ограничениями на формирование централизованного государства, привели к конституционному кризису и разрушительной гражданской войне. Дополнения и нововведения в масштабах, спектре применения и администрировании налогообложения, возникавшие в качестве экспериментов в период этого междувластия и вооруженного противостояния элит в древних провинциях сложного островного государства, продолжились при восстановленной монархии Стюартов, как изображено на рис. 12.1, где показана траектория общего налогообложения центрального правительства с 1600 по 1820 год (Ormrod et al. 1999). После 1688 года они были консолидированы в стабильный, политически приемлемый и высокопродуктивный фискальный и финансовый режим, который либеральные историки продолжают представлять как главную составляющую Славной революции, произошедшей в результате голландского coup d’etat 1688 года (So-werby 2011; O’Brien 2002 и 2011a содержат объемную библиографию).

Для историков капитализма этот преувеличенный разрыв 1688 года можно более эвристически поместить в контекст, противопоставляющий его историческому фону, который был отмечен двумя веками фискального застоя, неумелого финансового управления, внутреннего беспорядка и геополитической слабости. Почему бы не представить это «событие» частью более продолжительного стечения обстоятельств в истории Англии, случившегося чуть более чем через сорок лет после смерти Оливера Кромвеля, когда фискальная система была расширена для финансирования перестройки стратегической, внешней и имперской политики страны в более агрессивном ключе (Brenner 2003; O’Brien 2006)? В ретроспективе и итоге (как признали европейские политические и интеллектуальные элиты) неукоснительное следование меркантилизму оказалось пагубным для национальных интересов Британии, но при этом позитивным для долгосрочного развития ее экономики (Hampson 1988; O’Brien 2002).

РИС. 12.1

Тренды местных налогов 1490–1820 годов (показанные как девятилетние скользящие средние в 100 000 фунтах стерлингов в постоянных ценах 1451–1475 годов)

Источник: Bonney (1999: chapter 2).

Чтобы составить краткий рассказ с целью историзации реконструкции английского государства за полвека мощных политических потрясений, сопровождавшихся гражданской войной, междувластием республиканского правления, реставрацией монархии и голландским вторжением, кажется, нет необходимости в том, чтобы историки экономики (в основном занятые вопросом о роли государств в продвижении или препятствовании экономическому росту) погружались в неразрешимые идеологические споры о том, какое именно из этой последовательности событий может быть правдоподобно представлено как поворотный или переворотный момент в траектории движения в сторону государства, поддерживающего развитие капитализма (противоположный взгляд, материализующий 1688 год, выражен в: Acemoglu and Robinson 2012; North and Weingast 1989; Pincus 2009). С исторической точки зрения достаточно отметить, что весь процесс начался с чрезвычайно разрушительной гражданской войны, которая на несколько поколений оставила обеспеченные классы без участия в каких-либо партиях, а провинции составного островного королевства — предрасположенными к поддержке некоторой формы сильного и более централизованного правительства с фискальным и финансовым потенциалом, необходимым для сохранения внутреннего порядка при установившихся наследственных иерархиях. Как писал Гоббс, состоятельная английская элита хотела, чтобы страной правила монархия, которая бы поддерживала стабильность, оставалась прежде всех других интересов преданной делу защиты страны и, в случае возникновения таких возможностей, проявляла бы сулившую прибыль агрессию против соперников и врагов с европейского материка (Appleby 2010: части IV и V; Brenner 2003; Findlay et al. 2006).

Главные конституционные точки «взаимопонимания» между восстановленными монархами и парламентом, а также пересмотренные структурные и организационные аспекты налогообложения были более или менее согласованы за несколько лет до Славной революции 1688 года. Оба сына казненного короля Англии (Карла і) знали, что для сбора налогов или привлечения займов на государственные цели от своих верных подданных они должны были заручиться формальным одобрением собраний аристократов и знати, избранных подкупленными и/или запуганными нижестоящими взрослыми гражданами мужского пола. До 1832 года электорат составлял менее 2 % взрослого населения королевства. Кроме того, эксперименты, направленные на преодоление отчаянных последствий гражданской войны, продемонстрировали осуществимость введения акцизов и гербового сбора на широкий диапазон товаров и услуг, которые производились, продавались и потреблялись в пределах королевства. Они также раскрыли сильное сопротивление настойчивым попыткам в период правления Кромвеля произвести переоценку обязательств по прямому налогообложению земли и других фиксированных и зримых проявлений семейного богатства (Coffman 2008).

Между тем плавному структурному переходу к более регрессивным формам косвенного налогообложения, которые предпочитал парламент, способствовала трансформация давно устоявшейся франшизной системы начисления и сбора налогов в протопрофессиональные государственные бюрократические организации, созданные с целью администрирования таможенных пошлин в 1671 году и акцизов в 1683 году (Wong and Sayer 2006). Под надзором реорганизованного казначейства эти реформы положили конец векам налогового откупа и увеличили долю государственных доходов от налогообложения, поступавших в лондонскую казну. В результате государство столкнулось с финансовой проблемой «налогового сглаживания», или быстрого получения доступа к ликвидности во время кратких и длительных интерлюдий, когда уровень необходимых, непредсказуемых и неизбежных расходов превышал уровень притока доходов (Ormrod et al. 1999). Эти вездесущие непредвиденные обстоятельства, неизбежно становившиеся еще более срочными и серьезными во время войны, веками разрешались (часто с трудом) путем привлечения королями займов у финансистов и налоговых откупщиков, которые одалживали деньги короне (на более или менее грабительских условиях) под обеспечение государственных налоговых поступлений в обмен на договоры ренты, по которым они контролировали королевские доходы и управляли ими (Caselli 2008).

Славная революция 1688 года, конечно, включала в себя вторжение на острова 40 000 голландских солдат, а также свержение избранного монарха — который, предположительно, вынашивал реализуемые и пагубные планы уничтожения английской конституции, а также хищные замыслы в отношении частной собственности (Sowerby 2011). В своей основополагающей статье Джулиан Хоппит опроверг тезис о том, что права частной собственности стали в целом лучше защищены после 1688 года. Он заключил, что парламентский суверенитет действовал в основном в пользу усиления централизованной власти с целью нейтрализовать частные интересы для обеспечения интеграции и координации рынков (Hoppit 2011; также см.: Epstein 2000; Irigoin and Grafe 2012). Кроме того, было ли «необходимо», не говоря уже о «необходимо и достаточно», завершать реконструкцию фискального и финансового фундаментов, требуемых для государства, которое могло быть, а могло и не быть готовым к тому, чтобы посвятить себя агрессивному и затратному движению к трансъевропейским меркантилистским целям власти с прибылью, навсегда останется предметом идеологически окрашенных споров.

Меж тем два результата гражданской войны стали более или менее бесспорными для историков, сведущих в политике и геополитике междувластия (Morrill 1993). Во-первых, кратковременный режим республиканского правления в Англии жестко вписал традиционные угрозы со стороны Шотландии и Ирландии в рамки централизованного государства, правившего составным островным королевством. Во-вторых, и, первоначально, в целях выживания в условиях вдохновленных роялистами вторжений с материка, победоносная военная элита республики, сознавая преимущества расположения Англии, приняла стратегию национальной обороны, которая заключалась в защите островов с берега. Кромвель и его министры закачивали общественные инвестиции в военные корабли, пушки и береговую инфраструктуру для существенно расширенного и централизованного военного флота, представлявшего собой первый бастион внешней защиты островов (Knight 2011; Rodger 2004). Эта стратегия включала в себя устойчивое стремление к продвижению ряда симбиотических связей между зарубежной торговлей, торговым флотом (служившим питомником для моряков) и отечественным кораблестроением с одной стороны и военно-морскими силами с другой. Английские протестантские республиканцы возродили, расширили и начали активно применять навигационный кодекс для регулирования морской торговли в портах на островах и по всей империи. Эта стратегия, сторонниками которой был ряд экономистов главенствующего меркантилистского направления, начиная с Томаса Муна (через Адама Смита), Джорджа Чалмера и Патрика Кохуна, непрерывно пересматривалась с целью обеспечить рост дохода от заморской торговли за счет соперника Англии, протестантской и республиканской Голландии (Hont 2005; Reinert 2011).

Британский торговый флот был основан и объединен к первой англо-голландской войне (1652–1654), а затем поддерживался благодаря «ревности» к господству голландцев в мировой торговле, мореплавании, кораблестроении и предоставлении коммерческих услуг (Hont 2005). Республиканские приоритеты расширения торгового флота, связанного с предприятиями банковских, страховых и прочих коммерческих услуг, оставались в качестве национальных целей на протяжении двух новых англо-голландских войн, которые велись династией Стюартов (O’Brien 2000; Jones 1999; Ormrod 2003). Действительно, несколько взаимосвязанных политических линий, касавшихся обороны, меркантилистской дипломатии, а также агрессии, коммерции и имперской экспансии (что обычно рассматривается научными экспертами отдельно) в ретроспективе можно представить как долгосрочное и последовательное стремление английского государства к геополитической гегемонии на море в сочетании с торговой и имперской экспансией за рубежом с целью максимизации и сохранения растущей доли налогооблагаемых доходов от мировой торговли и коммерции. Эта грандиозная стратегия (генерация сетевой технологии) недавно получила меткое название «джентльменского капитализма» (призванное обозначить ключевые черты альянса монархии, аристократии и торговой олигархии в королевстве) и дала своим капиталистам необходимые (но едва ли достаточные) общественные товары для инвестирования и продвижения экономики к ее раннему переходу в индустриальную рыночную экономику на несколько десятилетий до своих соперников на материке (Akita 2002). Истоки и основа для этой политической, фискальной и административной стратегии определенно предшествовали Славной революции 1688 года. Это непредвиденное и непредсказуемое событие сегодня можно реалистически интерпретировать как одно из ряда последовательных событий, которые формализовали изменение в соотношении сил между монархией и парламентом в результате гражданской войны. Оно не дало ничего большего, чем импульс к антифранцузской и антикатолической ориентации королевства во внешней политике и ускорило уже идущую реконструкцию комбинированной фискальной и финансовой основы для государства, которое впоследствии развилось и стало парадигматическим примером успешного меркантилизма для Европы (Hoppit 2000; Reinert 2011).

Безусловно, самым значимым и немедленным результатом coup d’etat, поставившего голландского протестантского монарха у руля внешней и стратегической политики страны, была девятилетняя открытая война с Людовиком XIV и его союзниками (которую в те времена называли войной короля Вильгельма). Этот конфликт перерос, после небольшой передышки (1698–1702), в самую затянутую, дорогостоящую и опасную войну за безопасность королевства с 1453 года (Jones 1988). Мирные договоры, заключенные в Аугсбурге в 1698 году и Утрехте в 1713 году, обеспечили ограничение французских амбиций в Европе и подтвердили ослабление Нидерландов как серьезного геополитического соперника за заморский имперский и коммерческий доход. Несмотря на интерлюдию фискального истощения, которая способствовала мирному сосуществованию с 1713 по 174° год, эти договоры прежде всего ознаменовали начало эры геополитических и экономических отношений королевства с материком, которые Франсуа Крузе метко обозначил как «вторую столетнюю войну между Великобританией и Францией» (Crouzet 1996).

Этот затянувшийся конфликт, который открылся двумя десятилетиями чрезвычайно дорогостоящей войны, обострил фискальные и финансовые потребности финансирования армии и флота, мобилизованных для безопасности королевства. Во время войн короля Вильгельма и королевы Анны (1689–1713) армия должна была воевать на европейском материке; продолжать усмирять Ирландию и Шотландию; сильно выросли расходы на военный флот; произошел отчетливый переход от прямых налогов на доход и богатство к косвенному налогообложению, в частности акцизным налогам; а также произошло то, что Питер Диксон назвал финансовой революцией (Dickson 1967; Jones 1988).

В конечном итоге чрезвычайные потребности в финансировании трех войн стимулировали начало и поддержали ход политической и административной реформы, разработанной для создания институциональных рамок (в том числе центрального банка), которые позволили английскому/британскому государству иметь наготове стабильный доступ к дешевому кредиту и долгосрочным займам под обеспечение будущих налоговых поступлений как на текущие цели, так и в случае таких беспрецедентных скачков в расходах, которые неизбежно случались в ходе частых вооруженных конфликтов с конкурирующими державами. В целом этот процесс занял десятки лет экспериментов и эпизодических кризисов (в том числе печально известный пузырь Южных морей) и в конечном итоге оказался эффективным, обеспечив государство институтами, механизмами и методами управления быстро накапливавшегося национального долга. Благодаря реакции готовых к внедрению инноваций финансовых посредников и кооперации между казначейством и Банком Англии в Лондоне развился более обширный и глубокий рынок капитала для обслуживания потребностей сельского хозяйства, внутренней торговли и зарубежной коммерции, а также предоставления займов и кредитов государству (Carlos and Neal 2°°6; Caselli 2°°8; Neal 2°°°).

В определенном редукционистском смысле возникновение и в конечном итоге успешное развитие набора институциональных установок для управления английским суверенным долгом, который вырос от номинального объема около 2 млн фунтов в царствование Якова II до 824 млн фунтов, что в 2,5 раза превосходило национальный доход (к завершению второй Столетней войны в 1815 году), зависело от двух условий. Прежде всего, от того, что государство сохраняло способность расширять фискальную базу для начисления и сбора налогов в той степени, в которой ему было необходимо присвоить высший приоритет обязательствам по обслуживанию долга, увеличив эту базу с небольшой доли общих налогов до Славной революции до более чем 60 % от колоссально выросшего притока налоговой выручки, поступавшей в государственную казну в момент завершения двадцатидвухлетней войны с революционной и наполеоновской Францией.

Во-вторых, беспрецедентное накопление суверенного долга в столь надежном и мощном механизме британской власти могло сохранять свою функциональность десятилетие за десятилетием только в такой политической среде, где кредиторы ожидали, что сюзерены и их министерские советники не откажутся от выплаты долгов, а будут выплачивать их в полном объеме в те сроки и на тех условиях, которые были оговорены в ряде стандартных контрактов (векселей и облигаций), выпущенных с целью привлечения кредитов и займов, необходимых для финансирования государственных расходов (Murphy 2013; Neal 1990; Wenner-lind 2012). После продолжительных переговоров с голландским протестантским правителем, которому не хватало легитимности и чьим высшим приоритетом было расширение фискальных и финансовых ресурсов Англии для мобилизации уже существенной армейской и морской мощи королевства Стюартов с целью не дать Людовику XIV реализовать планы по захвату Нидерландов, собрание породненных между собой аристократических и знатных семей добилось заключения и исполнения базового соглашения, которое укрепляло и переопределяло фундаментальный сдвиг в балансе сил между монархией и парламентом, возникший как результат гражданской войны. Они отстояли свое право контролировать налогообложение, настояв на том, что обе палаты парламента (палата лордов и палата представителей) будут ежегодно собираться для рассмотрения и обсуждения доходов и расходов при более плотном, прозрачном и переформулированном наборе методов и процедур, который должен был сменить феодальные традиции спорадических переговоров по поводу выдачи новых средств для финансирования чрезвычайного роста расходов монархии (Hoppit 2000). В результате доля средств, направлявшихся на обслуживание долга, в общих налоговых поступлениях выросла до перманентно высокого уровня (рис. 12.2).

РИС. 12.2

Обслуживание долга, 1688–1814 (в % от общей налоговой выручки, полученной государством)

Источник: данные из документов парламента, 1868–1869.

После 1694 года (не 1688-го) споры, посвященные фундаментальной проблеме локуса управления, неразрывно связанного с налогообложением, займами и расходами, в Англии больше никогда не возобновлялись. Восстановленный баланс сил между монархией и парламентом (а также укрепление трендов в сторону косвенных и более регрессивных форм налогообложения) сыграл главную роль в обеспечении высокого уровня исполнения состоятельными элитами, представленными в парламенте, запросов о предоставлении займов короне в связи с ее колоссально выросшими потребностями в налогах с 1689 по 1815 год. При не подвергавшейся сомнению независимости и номинальном контроле над годовым бюджетом парламент этого периода едва ли противостоял требованиям правительств тех времен расширить фискальную базу на повышенные налоговые ставки или займы. Более того, несмотря на шумные дебаты либералов и консерваторов, ни регулярно собиравшиеся палаты лордов и представителей, ни информированное общественное мнение не предполагало вмешиваться в прерогативу короны выделять порядка 80–90 % на внешние или стратегические цели. Эти цели по-прежнему формулировали монархи, советуясь со своим избранным кругом аристократов-министров, отчитывавшихся перед манипулируемым парламентом, состоявшим из равных им по положению и родственников, чья антипатия к повышению налогов смягчалась их властью над государственным патронажем, их инвестициями в суверенный долг, но прежде всего существовавшим среди состоятельной элиты общим мнением о том, что геополитическая власть благотворно скажется на безопасности и стабильности королевства и будет им выгодна.

Пользуясь поддержкой большинства лояльных, патриотичных и почтительных британцев, ганноверские короли и их английские министры продолжили следовать кромвельской стратегии, объединявшей морскую мощь для внешней безопасности и агрессии с рядом меркантилистских мер, которые были общим местом в Европе, таких как Навигационные акты; повышение тарифов с целью поддержки замещения импорта и зарождавшейся промышленности; регулирование экономики колониальных и неоколониальных владений на Карибах, в Северной Америке и Ирландии; законодательство, защищавшее отечественное кораблестроение и смежные отрасли и способствовавшее их развитию; защита международной торговли и коммерции, и т. д. Эти меры расширяли и углубляли фискальную базу государства, за счет которой финансировался запас кораблей, моряков, провианта, вооружения и мореходного опыта для настойчивого и в итоге успешного стремления королевского флота к обеспечению и удержанию контроля в океанах (см. рис. 12.3). (Библиография вторичных источников, стоящих за моей интерпретацией стратегии британского фискально-морского государства, приведена в: O’Brien 2002; 2011a; Backhaus 2012; Knight 2011.)

Примечание: ln расходов: натуральный логарифм от величины расходов на королевский военно-морской флот в реальных фунтах стерлингов 1660 года;

ln 20 MA расходов: натуральный логарифм двадцатилетней центрированной скользящей средней от величины расходов на королевский военно-морской флот в реальных фунтах стерлингов 1660 года

РИС. 12.3

Тренды расходов на королевский военно-морской флот (в постоянных ценах 1660 года)

Источник: Duran and O’Brien 2011.

Настойчивость, с которой современные экономисты выстраивают контрфактуальные рассуждения о реальной стоимости следования этой меркантилистской стратегии обеспечения безопасности и стабильности с 1689 по 1815 год, начинает выглядеть как анахронистические сожаления об отсутствии теоретически удобного либерального международного экономического порядка за много десятилетий до того, как несколько геополитических условий, в том числе гегемония британского флота и фискальный склероз во всей Европе, реализовались в качестве фундамента для более мирного и эффективного способа ведения мировой торговли (Mokyr 2006; Nye 2007). Меж тем в ретроспективе представляется, что в те времена эта стратегия в большинстве своих существенных признаков служила британскому капитализму и обслуживала его в главных аспектах, которые помогали экономике островов достигать тех уровней развития, которые с ненавистью и завистью наблюдали европейские соперники и конкуренты. Поэтому не меньше ли анахронизма и не больше ли просвещения в том, чтобы поместить Адама Смита и его либеральных предшественников и последователей в ретроспективу истории экономической теории?

РИС. 12.4

Расходы на королевский военно-морской флот по сравнению с предполагаемым объемом валовых частных внутренних инвестиций, 1600–1815 года

Источник: Duran and O’Brien 2011.

Современные аргументы о политике более реалистично связаны с сильной приверженностью государства наращиванию подкрепленной Навигационными актами военно-морской мощи с целью расширения торгового флота и связанных с ним отраслей для накопления штата опытных моряков и обеспечения выгод от международной торговли и прибыли от обслуживания глобальной экономики, которая созревала, достигая более высоких уровней связности, интеграции и создавая налогооблагаемый импорт. Эти аргументы, конечно, содержали в себе нюансы и свидетельствуют о расхождениях, но для «английской» традиции политической экономии этого периода характерна удивительная степень единодушия относительно роли государства и той политики, которой оно должно следовать ради обеспечения безопасности, стабильности и процветания экономики (Findlay 2006; Hutchinson 1988: части V и VI).

Например, с 1689 по 1815 год государственные расходы на военно-морской флот, составлявшие порядка половины всех средств, выделявшихся на поддержку вооруженных сил короны и в среднем лежавшие в диапазоне от 60 до 140 % суммарных национальных расходов на формирование частного валового внутреннего капитала, редко вызывали критику как внутри, так и вне парламента (рис. 12.4).

С этим соглашались потому, что общественное потребление или (в восприятии того времени) общественные инвестиции такого масштаба обеспечивали спектр и качество общественных благ, которые воспринимались широкой общественностью как источник ощутимых выгод, а также менее заметных производных последствий и экстерналий, способствовавших процветанию королевства. Первой, и самой очевидной, выгодой было то, что последовательная приверженность ганноверской династии строительству и береговому обслуживанию устрашающего флота тяжело вооруженных и полностью укомплектованных личным составом военных кораблей — которые числом и тоннажем превосходили совокупный флот Франции, Испании и Нидерландов вдвое, а в конечном итоге и втрое — могла лишь снять беспокойство британских и зарубежных капиталистов по поводу сохранности своих инвестиций в королевство (рис. 12.5).

Хотя в историографии преобладают патриотические утверждения британских историков военно-морского флота о том, что продуктивность военных кораблей, пушек, доков и рабочей силы в королевском военном флоте стала благодаря процессам обучения и инноваций существенно превосходить эффективность флота соперников, эти утверждения не доказаны. Вероятно, большая часть конкурентных преимуществ использования стратегии, основанной на военно-морском могуществе, происходила из нескольких других источников (Backhaus 2011; Harding [2004] не согласен). Во-первых, она позволила правительствам того времени с максимальной эффективностью использовать знания естественных характеристик (расположения, береговой линии, гаваней, приливов, ветров, рек) островного королевства. Во-вторых, сочетание военно-морского флота с торговым давало все большую отдачу за счет эффекта масштаба благодаря их совместному использованию объектов инфраструктуры, таких как гавани, доки, маяки, береговые укрепления, склады и верфи. Оба флота выигрывали от совместного доступа к накапливавшемуся объему навигационных, стратегических и коммерческих знаний, а прежде всего от все более эластичного предложения подготовленных и опытных моряков, а также от сопутствующих умений рабочих, нанятых для строительства, ремонта, оснастки, вооружения, обеспечения провизией и координации движения кораблей в море для целей торговли, обороны и меркантилистской агрессии.

РИС. 12.5

Размеры королевского военно-морского флота и военно-морского флота стран-конкурентов (водоизмещение в тысячах тонн)

Источник: Duran and O’Brien (2011).

Многочисленные витки симбиотических и эластичных связей между двумя флотами в этом капиталоемком и трудоемком секторе британской экономики действовали в направлении повышения эффективности внутреннего кораблестроения и мореходства, расширения, стабилизации и защиты рынков британских товаров и услуг за рубежом и способствовали повышению эффективности расходов королевского военного флота, делая их более приемлемыми для налогоплательщиков. При всего двух оплошностях, допущенных в 1692 и 1778 годах, когда адмиралы утратили контроль над подходами к островам, королевский военный флот не только защищал королевство и его растущие доли зарубежных рынков, территорий и импорта, но и эффективность затрат, благодаря которой лишь чуть более половины государственных доходов (налоги плюс займы) выделялись на содержание вооруженных сил короны. Эти доходы, «высвобожденные» из ассигнований на внешнюю безопасность, направлялись на финансирование слабой второй линии обороны, поддержание внутреннего порядка в сложном и идущем по пути урбанизации королевстве, и оплату наемных солдат (из государств-сателлитов) для борьбы с континентом, тем самым не давая Франции и ее союзникам концентрировать больше ресурсов для повышения расходов на военный флот (O’Brien 2005 и приведенная там библиография).

Неудивительно, что история армии и военно-морского флота этого завершающего периода меркантилистского соперничества и геополитических войн с 1689 по 1815 год содержит роковую попытку подавить колониальное восстание в Северной Америке и выявляет многочисленные дорогостоящие эпизоды проигранных битв, неудачных экспедиций и военных кампаний. Тем не менее в ретроспективе мощный рывок в британской фискальной и финансовой политике в сочетании с морским меркантилизмом можно представить как эффективную поддержку попытки частного капиталистического предпринимательства провести экономику через процесс смитовского роста к переходу к технологическим прорывам первой промышленной революции. Историки экономики, которые продолжают принижать ту роль, которую сыграло государство, относительно эффективно реагируя на неизбежные риски и проблемы меркантилистского экономического порядка, должны, как я считаю исходя из соображений логики, изобразить онтологически возможную контрфактическую стратегию, при которой преследование власти и прибыли могло бы привести к сравнимо успешному результату.

Пожалуй, лучший способ расширить и провести этот продолжающийся спор, а также углубить историческое понимание экономического роста, может заключаться в том, чтобы представить Британию как парадигматический случай успешного капитализма в финальной фазе европейского меркантилизма (1659–1815) и задаться вопросом о том, почему ее ведущие соперники с материка не смогли противодействовать мощи небольшого островного государства, решительно стремившегося захватить и удержать непомерную долю торговых доходов в идущей по пути глобализации экономике. Этот вопрос нельзя отставить в сторону как некорректный или хронологически неуместный, поскольку недавно откалиброванные европейские данные о налогах и, расширительно, о финансовых доходах, полученных и взятых в долг ранним режимом Стюартов для финансирования его амбиций стремления к власти с прибылью, были не более чем на одном уровне с налоговыми поступлениями венецианских и голландских олигархий. Они оставались значительно ниже доходов, поступавших обходным путем под контроль территориальных монархий Франции и Испании, которые управляли значительно большим населением и фискальной базой на материке (Bonney 1995, 1999).

Учитывая количественные показатели в расчете на душу населения или опосредованное их выражение через налоговое «бремя», наложенное на неквалифицированное большинство их подданных, с европейской точки зрения монархии как Тюдоров, так и Стюартов (1485–1642) (как следует из базы несовершенных и недавно откалиброванных данных) правили в условиях непочатого фискального потенциала по сравнению с их венецианскими и голландскими, а также испанскими и французскими соперниками (Dincecco 2009a, 2011; Karaman and Pamuk 2010b). Это, как представляется, благоприятное положение английских налогоплательщиков и, предположительно, национальной экономики в правление этих династий сохранялось на протяжении почти двух столетий после бесславного поражения королевства и практически полного отступления от постоянных и дорогостоящих империалистических предприятий на материке в островную крепость, которую можно было защищать относительно дешево. В течение долгой и произошедшей по счастливому стечению обстоятельств интерлюдии в ее истории после 1453 года Англия оставалась не изолированной, а относительно защищенной от все более интенсивного и дорогостоящего участия в формировании государств, территориальной экспансии, религиозных войнах, геополитических и династических конфликтах, а также состязания за ресурсы, которое занимало и беспокоило монархии, аристократии и торговые олигархии, координировавшие и централизовывавшие государства на континенте (O’Brien 2011a и приведенная там библиография).

К сожалению, историки экономики не нашли возможным сложить, свести в таблицы, сравнить и ранжировать вероятные оценки совокупных доходов, которые могли бы служить опорой для оценки объема реальных ресурсов, которыми владели европейские или азиатские государства до 1648 года. Вероятно, они не могут представить оценок более информативных показателей относительных объемов средств, выделявшихся государственными органами (в широком смысле) на расширение и консолидацию своих притязаний на суверенитет, на территориальную экспансию и завоевания в Европе, на персонал и средства принуждения, необходимого для поддержания внутреннего порядка, на обеспечение внешней безопасности, формирование инфраструктурного капитала и на инвестиции в установление и монополизацию доходов от колонизации и заморской торговли с Африкой, Азией и Америкой. К сожалению, исторические свидетельства о государственных расходах концептуально сложнее для интерпретации и их почти так же невозможно свести воедино, как и свидетельства о доходах центральных правительств (Bonney 1995; Dincecco 2011).

Тем не менее можно сделать два вероятных предположения на основе колоссальной библиографии по политической, геополитической, имперской, военной и морской истории Европы, опубликованной для XVI и XVII веков. Во-первых, что необходимость для номинально суверенных государств Европы в построении и эксплуатации фискальной базы для финансирования одной, нескольких или всех этих общих целей стала более насущной и постоянной, чем какие-либо проблемы, с которыми сталкивались правители островов (Blockmans 1997; Bonney 1991; Ca-salilla and O’Brien 2012).

Во-вторых, среди группы европейских государств, боровшихся с Англией за экономический выигрыш от торговли и колонизации заморских территорий, процесс построения и эксплуатации фискальной базы начался уже давно как реакция на обострившуюся необходимость финансирования капиталоемких и требующих все больших затрат эндемических войн (Downing 1992; Glete 2002; Parker 1996). Некоторое подобие мира наступило после заключения Вестфальского (1648) и Пиренейского (1659) договоров, но этот мир совпал с подъемом Англии, в результате которого возникла угроза и для лидирующей позиции Голландии, и для подчиненных позиций Испании, Венеции, Скандинавии и Франции в морской торговле и колонизации Америки и Азии (Gerace 2004). Эта угроза появилась в тот момент, когда в фискальных системах европейских государств (после почти двух веков высокого давления на них) началось убывание доходности.

Ко второй половине XVII века главные соперники Англии уже нарастили свои доходы, построив продуктивные комбинации из прямых и косвенных налогов на потребление и производство. Они уже предпринимали попытки, без особого политического или административного успеха, «универсализации» правил налогообложения с тем, чтобы применять их в своих доминионах, не считаясь с древними территориальными границами, наследием феодальных льгот и привилегиями, бывшими неотъемлемой частью составных политических образований на материке (Bonney 1995). Они пробовали также улучшить перспективы сбора необходимых налоговых доходов путем окружения развивавшихся региональных, структурных и персональных изменений в распределении богатства, доходах и моделях потребления стабильной и всеобъемлющей налоговой сетью. Их общее стремление к универсальным фискальным правилам не могло обойти конфронтацию с существовавшими региональными, церковными и городскими (и даже деревенскими) интересами и иерархиями, наделенными традиционными полномочиями и обязанностями, которые сохранились после того, как стали политическими составляющими сложных и конфедерированных королевств и республик, снабжавших налогами монархии и олигархии для финансирования государственной политики обороны, экспансии и поддержания внутреннего порядка, а также формулирования правил работы и координации рынков (Epstein 2000; Genet and Le Mene 1987; Zmera 2001).

Для обеспечения стабильного притока налогов, кредитов и займов, особенно в периоды войн и беспорядков, даже самые «абсолютистские» из европейских правителей не могли сделать практически ничего, кроме «переговоров» с властями и синдикатами частных налоговых откупщиков, которым они сдали в аренду или продали обязанности по начислению, сбору и доставке полного спектра сборов, а также таможенных и акцизных пошлин (Dincecco 2009). Как местные, так и региональные политические власти и франшизные администрации брали очень большую плату за свои услуги обеспечения государства доходами (налогами и займами под обеспечение будущих доходов) (Blickle 1997). Эти расходы могли бы, в теории, измеряться как разница между реалистично оцененными и потенциально собиравшимися суммами налоговых обязательств и теми суммами, которые в действительности получало государство. Увы, данные для измерения и сравнения уровней эффективности ежегодного начисления налогов и процентных ставок и других платежей со стороны государства за получение доступа к кредитам и займам у подчиненных политических властей и налоговых откупщиков также не поддаются количественной оценке (Winch and O’Brien, 2002). Тем не менее хорошо снабженная документами и объемная литература по фискальной и финансовой истории содержит указания на высший приоритет, присваивавшийся поколениями финансовых министров и их советников по всей Европе программам универсализации широкого спектра находившихся в их распоряжении налогов и снижения очень существенных долей выручки от налогов, кредитов и займов, выкачивавшихся как грабительские платежи за администрирование и обслуживание долга (Bonney 1995, 1999).

В обстоятельствах растущей необходимости повышения доходов для финансирования войн и поддержки внутренней стабильности любой ценой неизбежное отсутствие реформ фискальных и финансовых систем в европейских государствах объяснимо. Тем не менее оно ослабляло исполнение требований центра, укрепляло силы, заинтересованные в сохранении статус-кво и снижало чистый приток средств в распоряжении государства для военных, морских и прочих потенциально прибыльных меркантилистских целей (Hoffman and Norberg 1994). С 1492 по 1815 год прогресс в создании фискальной и финансовой инфраструктуры для поддержки формирования более мощных и централизованных государств зависел от баланса сил между территориями, обществами, городами и сообществами составных государств, конфедерированных республик и агломерированных империй (Blockmans and Tilly 1994; Hall and Schroeder 2006). Переход в структуре налогообложения к косвенным налогам и приватизации деятельности по их начислению и сбору работал в некоторых государствах некоторое время перед тем, как столкнуться с пагубными явлениями коррупции, клиентелизма, политической обусловленности и, прежде всего, чрезвычайными ситуациями непредсказуемых геополитических и религиозных войн (Dyson 1980). Да, государства устраивали войны, но войны как стимулировали, так и нарушали процесс формирования экономически эффективных государств (Besley and Persson 2008; Gat 2006; Tilly 1990).

По причинам, о которых рассказывалось в первой части этой главы, главные существовавшие на материке неблагоприятные обстоятельства, тормозившие формирование государств-конкурентов, на островах либо отсутствовали на протяжении веков, либо оставались намного более слабыми. Для Англии оборона и наращивание агрессии за пределами королевства были проще и эффективнее, так как требовали меньших инвестиций в капиталоемкий флот, чем у соперников, границы которых проходили по суше (Storrs 2009). Кроме все более незначительного прямого налога на землю, налоговые доходы британского государства никогда не зависели от квот, обсуждавшихся с номинально подчиненными, но влиятельными представителями древних королевств, регионов или округов (Ertman 1997). Учреждавшиеся монархами налоги, которые разрабатывались министрами и почти неизменно ратифицировались угодливым парламентом, уже давно были и оставались универсальными и всеобъемлющими. Обязательства распространялись, по крайней мере по закону, по всему королевству.

После гражданской войны, которая в итоге привела к формальному восстановлению власти парламента над налогообложением и расходами, развились продуктивные рамки налогообложения, которое было перебалансировано в пользу косвенных налогов, расширено за счет включения недоиспользуемых пошлин на внутреннее производство (презиравшихся как акцизы на импорт) и помещено под контроль сравнительно эффективных центральных бюрократий, подотчетных министрам короны. Когда объем чистых поступлений от не использовавшейся в полной мере фискальной сферы продемонстрировал эластичную реакцию на постоянно растущие требования расширения спектра и повышения ставок налогообложения, состоятельные англичане (и иностранцы), представленные своими родственниками в парламенте, стали более уверенно ссужать деньги государству (Brewer 1989).

Подведем итог: в зеркале Европы английское фискально-финансовое устройство было перестроено в благоприятный момент политической и геополитической истории королевства. В отличие от государств, которые были соперниками Англии на материке, влияние ее древних королевств, феодальной аристократии и церковных объединений было урезано реформацией, в результате которой возникла национальная религия, а также армией Кромвеля, покорившей кельтскую периферию (Ertman 1997). На островах фискальной реконструкции не могли помешать номинально подчиненные, но квазиавтономные и отдаленные местные власти, привилегированная знать, епископы и корыстные чиновники с устоявшимся приватизированным правом собственности на сбор налогов. Важнейшие соперники Англии — Иберия, Голландия и Франция, в 1648 году вышедшие из продолжительных разрушительных и дорогостоящих войн, были фискально не лучшим образом расположены вести гонку вооружений с английским королевским флотом (Gat 2006; Glete 2002). К этому времени иберийцы и голландцы, кроме того, уже сделали основные инвестиции в навигационные исследования, инфраструктурные объекты и коммерческие организации, необходимые для установления регулярной коммерции и торговли с Африкой, Азией и Америкой. Пройдя тюдоровское пиратство, хорошо защищенный английский торговый флот занимал позицию, сулившую все большую долю доходов от морской и океанской торговли как внутри, так и вне традиционных пределов европейских вод и границ. В то время как многочисленные симптомы фискального склероза проявились у соперников Англии на материке, политический консенсус сильного централизованного государства, рожденный в белом калении гражданской войны, содействовал реконструкции фискальной конституции, которая снабдила политически ограниченный ancien regime артериями власти (налогами и займами) для поддержки стабильного роста «инвестиций» в несколько экономически значимых общественных товаров: нерушимую внешнюю безопасность, стабильность режима для монарха и аристократии, действовавших через независимый, но угодливый парламент, и военное принуждение, мобилизуемое время от времени для поддержки институтов, поддерживавших частные инвестиции и инновации (O’Brien 2011). Но прежде всего, следуя стратегии, принятой республиканским режимом, королевство построило и поддерживало огромный и мощный флот, защищавший и продвигавший торговлю, коммерцию и колонизацию, простиравшиеся далеко за пределы берегов Западной Европы.

Всеобъемлющая библиография, в которую вошли ссылки на экономические теории формирования государственной фискальной системы и фискальные истории Великобритании и других европейских государств, приведена в: O’Brien (2011a) и Casalilla and O’Brien (2012).

Валлерстайн, И. (2015). Мир-система модерна II. Меркантилизм и консолидация европейского мира-экономики, 1600–1750. Москва: Издательство Университета Дмитрия Пожарского.

Лахман, Р. (2010). Капиталисты поневоле. Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени. Москва: Территория будущего.

Норт, Д. (1997). Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. Москва: Начала.

Норт, Д., Дж. Уоллис и Б. Вайнгаст (2011). Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. Москва: Издательство Института Гайдара.

Тилли, Ч. (2009) Принуждение, капитал и европейские государства, 990–1992 гг. Москва: Территория будущего.

Abernethy, D. (2000). The Dynamics of Global Dominance: European Overseas Empires 1415–1980. New Haven: Yale University Press.

Acemoglu, D. and J. Robinson (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity and Poverty. London: Profile.

Adshead, S. (1995). China and World History. Basingstoke: Macmillan.

Akita, S. ed. (2002). Gentlemanly Capitalism: Imperialism and Global History. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Alam, M. and S. Subrahmanyam, eds. (2000). The Mughal State 1526–1750. New Delhi, Oxford: Oxford University Press.

Andrade, T. (2010). «Beyond Guns, Germs and Steel: European Expansion and Maritime Asia», Journal of Early Modern History 14: 165–186.

Appleby, J. (2010). The Relentless Revolution: A History of Capitalism. London: W. W. Norton.

Arrighi, G. (1994). The Long Twentieth Century: Money, Power and the Origins of our Times. London, New York: Verso.

—. (2005). «States, Markets and Capitalism, East and West», in M. Miller (ed.), Worlds of Capitalism: Institutions, Economic Performance and Governance in the Era of Globalism. London: Routledge, Chapter 6.

Backhaus, J., ed. (2012). Navies and State Formation. Berlin: LIT Verlag.

Barkey, K. (1994). Bandits and Bureaucrats: The Ottoman Route to State Centralization. Ithaca: Cornell University Press.

Baugh, D. (2011). The Global Seven Years War, 1754–63. London: Longman.

Bayly, C. (1998). Origins of Nationality in South Asia: Patriotism and Ethical Government in the Making of Modern India. Oxford University Press.

—. (2004). The Birth of the Modern World 1780–1914. Oxford: Blackwell.

Besley, T and T Persson (2008). «Wars and State Capacity», Journal of the European Economic Association 6: 522–530.

Bernholz, P. and R. Vaubel, eds. (2004). Political Competition, Innovation and Growth in the History of Asian Civilizations. Cheltenham: Edward Elgar.

Blickle, P., ed. (1997). Resistance, Representation and Community. Oxford: Clarendon Press.

Blitz, R. (1967). «Mercantilist Policies and the Pattern of World Trade 1500–1750», Journal of Economic History 27 (2): 39–55.

Blockmans, W. P. (1997). A History of Power in Europe: People, Markets, States. Antwerp: Fonds Mercator Paribas.

Blockmans, W. P. and C. Tilly (1994). Cities and the Rise of States in Europe AD 1000 to 1800. Boulder, CO: Westview Press.

Bonney, R. (1991). The European Dynastic States: 1494–1660. Oxford University Press.

Bonney, R., ed. (1995). Economic Systems and State Finance. Oxford: Clarendon Press.

—. (1999). The Rise of the Fiscal State in Europe. Oxford University Press.

Bowen, H. and A. G. Encisco, eds. (2006). Mobilizing Resources for War: Britain and Spain at Work in the Early Modern Period. Pamplona: Ediciones Universidad de Navarra.

Braudel, F. (1981–84). Civilization and Capitalism, 3 vols. London: William Collins.

Brenner, R. (2003). Merchants and Revolution: Commercial Change and London s Overseas Traders 1550–1653. London: Verso.

Brewer, J. (1989). The Sinews of Power: War, Money and the English State, 1688–1783. London: Unwin Hyman.

Brook, T. (2009). The Troubled Empire: China in the Yuan and Ming Dynasties. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Brook, T. and G. Blue, eds. (1999). China and Historical Capitalism: Genealogies of Sinological Knowledge. Cambridge University Press.

Burbank, J. and F. Cooper (2010). Empires in World History and the Politics of Difference. Princeton University Press.

Cardoso, J. and P. Lains, eds. (2010). Payingfor the Liberal State: The Rise of Public Finance in Nineteenth-Century Europe. Cambridge University Press.

Carlos, A. and L. Neal (2006). «The Micro Foundations of the Early London Capital Market», Economic History Review 59: 498–538.

Casalilla, B. Y. and O’Brien, P., eds. (2012). The Rise of Fiscal States: A Global History, 1500–1914. Cambridge University Press.

Caselli, F., ed. (2008). Government Debts and Financial Markets in Europe. London: Pickering and Chatto.

Chang, H. J., ed. (2007). Institutional Change and Economic Development: Theory, History and Contemporary Experience. Tokyo: United Nations University Press.

Chaudhuri, K. (1990). Asia Before Europe: Economy and Civilization of the Indian Ocean from the Rise of Islam to 1750. Cambridge University Press.

Coffman, D. M. (2008). «The Fiscal Revolution of the Interregnum: Excise Taxation in the British Isles, 1643–1663». Ph.D. thesis, University of Pennsylvania.

Colas, A. (2007). Empire. Cambridge: Polity.

Coleman, D., ed. (1969). Revisions in Mercantilism. London: Methuen.

Contamine, P. (2000). War and Competition between States. Oxford University Press.

Cox, O. (1959). Foundations of Capitalism. New York: Abe Books.

Crossley, P. et al., eds. (2006). Empire at the Margins: Culture, Ethnicity and Frontier in Early Modern China. Berkeley: University of California Press.

Crouzet, F. (1996). «The Second Hundred Years’ War with France», French History 10: 432–450.

Darling, L. (1996). Revenue Raising and Legitimacy: Tax Collection and Finance Administration in the Ottoman Empire 1560–1660. Leiden: Brill.

Darwin, J. (2007). After Tamerlane: The Global History of Empire. London: Penguin. Deng, K.

—. (2011). China's Political Economy in Modern Times: Changes and Economic Consequences, 1800–2000. London: Routledge.

Dickson, P. G. M. (1967). Financial Revolution in England: A Study in the Development of Public Credit, 1688–1756. London: Macmillan.

Dincecco, M. (2009a). «Fiscal Centralization, Limited Government and Public Revenues in Europe 1650–1913», Journal of Economic History 69: 48–103.

—. (2009b). «Political Regimes and Sovereign Credit Risk in Europe 1750–1913», European Review of Economic History 13: 48–103.

—. (2011). Political Transformations and Public Finances: Europe, 1650–1913. Cambridge University Press.

Downing, B. (1992). The Military Revolution and Political Change: The Origins of Democracy and Autocracy in Early Modern Europe. Princeton University Press.

Doyle, M. (1986). Empires. Ithaca: Cornell University Press.

Duchesne, R. (2011). The Uniqueness of Western Civilization. Leiden: Brill.

Dunstan, H. (1996). Conflicting Counsels to Confuse the Age: A Documentary Study of Political Economy in Qing China, 1644–1840. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Duran, X. and P. O’Brien (2011). «Total Factor Productivity for the Royal Navy from Victory at Texel (1653) to Triumph at Trafalgar (1805)», in Richard Unger (ed.), Shipping and Economic Growth. Leiden: Brill, pp. 279–309.

Dyson, K. (1980). The State Tradition in Western Europe: A Study of an Idea and an Institution. Oxford: Martin Robertson.

Ekelund, R. and R. Tollison (1997). Politicized Economies: Monarchy, Monopoly and Mercantilism. College Station, TX: Texas A&M University Press.

Elias, N. (1982). The Civilizing Process. Vol. II: State Formation and Civilization. Oxford: Blackwell.

Epstein, S. (2000). Freedom and Growth: The Rise of States and Markets in Europe, 1300–1750. London: Routledge.

Ertman, T. (1997). Birth of the Leviathan: Building States and Regimes in Medieval and Early Modern Europe. Cambridge University Press.

Etemad, B. (2005). De Lutilite des empires. Colonisation et prosperite de ГEurope. Paris: Armand Colin.

Faroqhi, S. and D. Quataert (1997). An Economic and Social History of the Ottoman Empire. Cambridge University Press.

Ferguson, N. (2002). The Cash Nexus: Money and Power in the Modern World, 1700–2000. New York: Basic Books

Findlay, R. and K.O’Rourke (2007). Power and Plenty: Trade, War and the World Economy in the Second Millennium. Princeton University Press.

Findlay, R., R. G. H. Henriksson, H. Lindgren, and M. Lundahl, eds. (2006). Eli Heck-scher, International Trade and Economic History. Cambridge, MA, London: The MIT Press.

Finkelstein, A. (2000). Harmony and Balance: An Intellectual History of Seventeenth Century English Economic Thought. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Frank, A. G. (1998). ReOrient: Global Economy in the Asian Age. London: University of California Press.

Gat, A. (2006). War in Human Civilization. Oxford University Press.

Genet, J. P. and M. Le Mene (1987). La Genese de letat modern. Culture et societepolitique en Angleterre. Paris: Presses universitaires de France.

Gerace, M. (2004). Military Power, Conflict and Trade. London: Routledge.

Gerlach, C. (2005). Wu Wei in Europe: A Study of Eurasian Economic Thought. London: LSE, Department of Economic History Working Paper 12/05.

Ghazanfar, S. M. (2003). Medieval Islamic Thought: Filling the «Great Gap» in European Economics. London: Routledge Curzon.

Glete, J. (2002). War and the State in Early Modern Europe. London: Routledge.

Gomes, L. (1987). Foreign Trade and the National Economy. Basingstoke: Macmillan.

Greenfeld, L. (2001). The Spirit of Capitalism. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hall, J. (1985). Powers and Liberties: The Causes and Consequences of the Rise of the West. Oxford: Blackwell.

Hall, J. and R. Schroeder, eds. (2006). An Anatomy of Power: The Social Theory of Michael Mann. Cambridge University Press.

Hampson, N. (1988). The Perfidy of Albion: French Perspectives of England during the French Revolution. Basingstoke: Macmillan.

Harding, R. (2004). «Sea Power: The Struggle for Dominance, 1650–1815», in G. Mortimer (ed.), Early Modern Military History, 1450–1815. New York: Palgrave Macmillan.

Helpman, E. (2004). The Mystery of Economic Growth. Cambridge, MA: The MIT Press.

Herbst, J. (2000). States and Power in Africa. Princeton University Press.

Hodgson, G. (2000). How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge.

Hoffman, P. and K. Norberg, eds. (1994). Fiscal Crises, Liberty and Representative Government. Stanford University Press.

Hont, I. (2005). Jealousy of Trade: International Competition and the Nation-State in Historical Perspective. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hopkins, A. G., ed. (2002). Globalization in World History. London: Pimlico.

Hoppit, J. (2000). A Land of Liberty: England 1689–1722. Oxford University Press.

—. (2011). «Compulsion, Compensation and Property Rights in Britain 1688–1830», Past and Present 210: 93–127.

Horn, J., L. N. Rosenband, and M. Roe Smith, eds. (2010). Reconceptualizing the Industrial Revolution. London: MIT Press.

Hutchison, T. (1988). Before Adam Smith. Oxford: Basil Blackwell.

Irigoin, A. and R. Grafe (2012). «Bonded Leviathian: Or why North and Weingast are only Right on the Right Half». London: LSE, Department of Economic History Working Paper 164/122.

Jones, D. (1988). War and Economy: In the Age of William III and Marlborough. Oxford: Blackwell.

Jones, J. (1999), The Anglo Dutch Wars of the Seventeenth Century. London: Longman.

Karaman, K. and S. Pamuk (2010a). «Different Paths to the Modern State: The Interstate Competition». Unpublished paper, Department of Economics, Bogazi-ci University, Istanbul.

—. (2010b). «Ottoman State Finances in Comparative European Perspective, 1500–1914», Journal of Economic History 70: 593–629.

Knight, R. (2011). «Changing the Agenda: The New Naval History of the British Sailing Navy», Mariner s Mirror 97: 225–242.

Kindleberger, C. (1996). World Economic Primacy 1500–1990. Oxford University Press.

Kuran, T. (2011). The Long Divergence. Princeton University Press.

Lachmann, R. (2000). Capitalists in Spite of Themselves: Elite Conflict and Economic Transitions in Early Modern Europe. New York: Oxford University Press.

Landers, J. (2003). The Field and the Forge: Population, Production, and Power in the PreIndustrial West. Oxford University Press.

Leonard, J. and J. Watts, eds. (1992). To Achieve Security and Wealth: The Qing Imperial State and the Economy, 1644–1911. Ithaca: Cornell University Press.

Levi, M. (1988). Of Rule and Revenue. Berkeley: University of California Press.

Lieberman, V. (2009). Strange Parallels: South East Asia in Global Context c. 800–1830, Vol. II. Cambridge University Press.

Liu, J. (2006). «Cultural Logics for the Regime of Useful Knowledge during the Ming and Early Qing China c.1400–1700». Unpublished paper of Ninth Global Economic Network Conference, Kaohsiung, Taiwan.

Magnusson, L. (1994). Mercantilism: The Shaping of an Economic Language. London: Routledge.

Magnusson, L., ed. (1993). Mercantilist Economics. Boston: Kluwer Academic.

Mann, M. (1986). The Sources of Social Power. Vol. I: A History from the Beginning to 1760 ad. Cambridge University Press.

Menard, C. and M. Shirley, eds. (2008). Handbook for New Institutional Economics. Berlin and Heidelberg: Springer.

Mielants, E. (2007). The Origins of Capitalism and the Rise of the West. Philadelphia: Temple University Press.

Modelski, G. and W. Thompson (1998). Seapower in Global Politics, 1494–1993. London: Macmillan.

Mokyr, J. (2006). «Mercantilism, the Enlightenment and the Industrial Revolution», in Findlay et al. (eds.), pp. 269–304.

—. (2011). The Enlightened Economy: Britain and the Industrial Revolution 1700–1850. London: Longman.

Morrill, J. (1993). The Nature of the English Revolution. London: Longman.

Munkler, H. (2007). Empires: The Logic of World Domination from Ancient Rome to the United States. Basingstoke: Macmillan.

Murphy, A. (2013). «Demanding Credible Commitment: Public Reactions to the Failures on the Early Financial Revolution», Economic History Review 6: 178–197.

Neal, L. (1977). «Interpreting Power and Profit in Economic History: A Case Study of the Seven Years War», Journal of Economic History 37: 20–35.

—. (1990). The Rise of Financial Capitalism: International Capital Markets in the Age of Reason. Cambridge University Press.

—. (2000). «How It all Began: The Monetary and Financial Architecture of Europe during the First Global Capital Markets», Financial History Review 7: 117–140.

North, D. C. (1981). Structure and Change in Economic History. London: W. W. Norton.

—. (1990). Institutions, Institutional Change, and Economic Performance. Cambridge University Press.

North, D. C. and B. R. Weingast (1989). «Constitutions and Commitments: Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth Century England», Journal of Economic History 49: 803–822.

North, D. C., J. J. Wallis, and B. R. Weingast (2009). Violence and Social Orders: A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History. Cambridge University Press.

Nye, J. (2007). War, Wine and Taxes. Princeton University Press.

O’Brien, P. (2000). «Mercantilism and Imperialism in the Rise and Decline of the Dutch and English Economies», De Economist 148: 469–501.

—. (2002). «Fiscal Exceptionalism: Great Britain and its European Rivals from Civil War to Triumph at Waterloo», in Winch and O’Brien, pp. 245–267.

—. (2005). «Fiscal and Financial Preconditions for the Rise of British Naval Hegemony 1485–1846». London: LSE Department of Economic History Working Paper 91.

—. (2006). «Contentions of the Purse between England and its European Rivals from Henry V to George IV: A Conversation with Michael Mann», Journal of Historical Sociology, 19 (4): 126–141.

—. (2011a). «The History, Nature and Significance of an Exceptional Fiscal State for the Growth of the British Economy», Economic History Review, 64 (2): 408–446.

—. (2011b). «The Contributions of Warfare with Revolutionary and Napoleonic France to the Consolidation and Progress of the British Industrial Revolution». Department of Economic History, LSE Working Paper, 150.

Oka, B. G. and G. Smits, eds. (2010). Economic Thought in Early Modern Japan. Leiden: Brill. Ormrod, D. (2003). The Rise of Commercial Empires: England and the Netherlands in the Age of Mercantilism, 1650–1770. Cambridge University Press.

Ormrod, W. M., M. Bonney, and R. Bonney (1999). Crises, Revolutions and Self Sustained Growth: Essays in European Fiscal History 1130–1830. Stamford (UK): Shaun Tyas.

Pagden, A. (1995). Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain, and France c. 1500-c. 1800. New Haven: Yale University Press.

Pamuk, S. (1987). The Ottoman Empire and European Capitalism, 1820–1913. Cambridge University Press.

Parker, G. (1996). The Military Revolution: Military Innovation and the Rise of the West, 1500–1800, 2nd edn. Cambridge University Press.

Parliamentary Papers, Accounts and Papers 1868–69 (XXXV).

Parthasarathi, P. (2011). Why Europe Grew Rich and Asia Did Not. Cambridge University Press.

Perdue, P. (2005). China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Perlin, P. (1985). «State Formation Reconsidered», Modern Asian Studies 19: 415–480.

Perrotta, C. (1991). «Is the Mercantilist Theory of the Favorable Balance of Trade Really Erroneous?» History of Political Economy 23: 301–333.

—. (1997). «The Pre-classical Theory of Development: Increased Consumption Raises Productivity», History of Political Economy 29: 295–325.

Persson, T and G. Tabellini (2003). The Economic Effects of Constitutions. Cambridge University Press.

Pincus, S. (2009). The First Modern Revolution. New Haven: Yale University Press.

Poggi, G. (1990). The State: Its Nature, Development and Prospects. Stanford University Press.

Pohl, H., ed. (1990). The European Discovery of the World and its Economic Effects on Pre-Industrial Society 1500–1800. Stuttgart: Franz Steiner.

Prendergast, C. (1999). «The Provision of Incentives in Firms», Journal of Economic Literature 37: 7–63.

Quataert, D. (2000). The Ottoman Empire 1700–1922. Cambridge University Press.

Rashid, S. (1980). «Economists, Economic Historians and Mercantilism», Scandinavian Economic History Review 28: 1–14.

Reinert, E. (1999). «The Role of the State in Economic Growth», Journal of Economic Studies 26 (415): 268–326.

Reinert, E., ed. (2004). Globalization, Economic Development and Inequality. Cheltenham: Edward Elgar.

Reinert, E. and K. S. Jomo, eds. (2005). The Origin of Development Economics. London: Zed Publications.

Reinert, S. (2011). Translating Empire: Emulation and the Origins of Political Economy. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Richards, J. (1993). Power, Administration and Finance in Mughal India. Aldershot: Ashgate Variorum.

—. (1995). The Mughal Empire. Cambridge University Press.

—. (2012). «Fiscal States in Mughal and British India», in Casalilla and O’Brien, pp. 410–441.

Rodger, N. (2004). The Command of the Oceans: A Naval History of Britain 1649–1815, Vol. II. London: W. W. Norton.

Rosenthal, J. L. and R. B. Wong (2011). Before and Beyond Divergence: The Politics of Economic Change in China and Europe. Cambridge, MA: Harvard University Press. Rowe, W. (2009). China's Last Empire: The Great Qing. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Sanchez-Torres, R., ed. (2007). War, State and Development: Fiscal, Military States in the Eighteenth Century. Pamplona: Ediciones Universidad de Navarra.

Schmoller, G. (1967), The Mercantile System and its Historical Significance. New York: Macmillan.

Schumpeter, J. (1954). «The Crisis of the Tax State?» International Economic Papers 4: 1–17. Skinner, A. and T. Wilson, eds. (1976). The Market and the State: Essays in Honour of Adam Smith. Oxford: Clarendon Press.

Smelser, N. and R. Swedberg, eds. (2006), Handbook of Economic Sociology. Princeton University Press.

Sowerby, S. (2011). «Pantomime History», Parliamentary History 30: 236–258.

Stasavage, D. (2010). «When Distance Mattered: Geographic Scale and the Develop — ment of European Representative Assemblies», American Political Science Review 104: 625–643.

—. (2011). States of Credit: Size, Power and the Development of European Polities. Princeton University Press.

Stein, B. (1985), «State Formation and Economy Reconsidered», Modern Asian Studies 19: 387–413

Stoler, A. L., C. McGranahan, and P. C. Perdue, eds. (2007). Imperial Formations. Santa Fe: School of American Research Press.

Storrs, C., ed. (2009). The Fiscal-Military State in Eighteenth Century Europe. Aldershot: Ashgate.

Struve, L., ed. (2004). The Qing Formation in World Historical Time. London: Harvard University Press.

Teichova, A. and H. Matis, eds. (2003). Nation, State and the Economy in History. Cambridge University Press.

Thompson, W. (2000). The Emergence of Global Political Economy. London and New York: Routledge.

Thurchin, P. (2009). «A Theory for the Formation of Large Empires», Journal of Global History 4: 191–218.

Tilly, C. (1975). The Formation of National States in Western Europe. Princeton University Press.

—. (1990) Coercion, Capital and European States 990–1990. Oxford: Blackwell.

Timmons, J. (2005). «The Fiscal Contract: States, Taxes and Public Services», World Politics 57: 530–567.

Tracy, J., ed. (1991a). The Rise of Merchant Empires: Long Distance Trade in the Early Modern World 1350–1750. Cambridge University Press.

—. (1991b). The Political Economy of Merchant Empires: State Power and World Trade 1350–1750. Cambridge University Press.

Tribe, K. (1993) «Mercantilism and the Economics of State Formation», in Magnusson (ed.), pp. 175–186.

Vries, P. (2002). «Governing Growth: A Comparative Analysis of the Role of the State in the Rise of the West», Journal of World History 13: 67–139.

—. (2003). Via Peking and Back to Manchester: Britain, the Industrial Revolution and China. Leiden: Brill.

Wade, R. (2004). Governing the Market: Economic Theory and the Role of Government in East Asian Industrialization. Princeton University Press.

Wallerstein, I. (1974–2011). The Modern World System, 4 vols. Berkeley and Los Angeles: University of California Press.

—. (1980). Mercantilism and the Consolidation of the European World Economy, 1600–1750. Berkeley and Los Angeles: University of California Press.

Wennerlind, C. (2012). Casualties of Credit: The English Financial Revolution 1620–1770. Cambridge, MA: Harvard University Press.

White, C. (2009). Understanding Economic Development: A Global Transition from Poverty to Posterity. Cheltenham: Edward Elgar.

Winch, D. (1996). Riches and Poverty: An Intellectual History of Political Economy in Britain 1750–1834. Cambridge University Press.

Winch, D. and P.O’Brien (2002). The Political Economy of British Historical Experience. Oxford University Press.

Wolfgang, R., ed. (1996). Power, Elites and State Building. Oxford University Press.

Wong, R. B. (1997). China Transformed and the Limits of European Experience. Ithaca: Cornell University Press.

—. (2012). «Taxation and Good Governance in China», in Casalilla and O’Brien (eds.), pp. 353–377.

Wong, Y. S. and D. Sayer (2006). Twenty Years of the Journal of Historical Sociology. Vol. I: Essays on the British State. Oxford: Blackwell.

Zelin, M. (1984). The Magistrate's Tael: Rationalizing Fiscal Reform in Eighteenth Century Ch'ing China. Berkeley and Los Angeles: University of California Press.

Zmera, H. (2001). Monarchy, Aristocracy and the State in Europe, 1300–1800. London: Routledge.

МЫ НАЧНЕМ с краткого рассмотрения исторического спора вокруг «капитализма» и экономического развития в Латинской Америке. Есть четыре главные темы: эволюция институтов Мезоамерики и Анд до Конкисты; характер существовавших факторов производства; их радикальное изменение в результате завоевания; а также последствия этих изменений для характера колониализма в отношении сельского хозяйства, горной добычи, а также торговли и коммерции.

В качестве прелюдии к последующему изложению позволим себе немного порассуждать о том, развился или мог бы развиться феномен капитализма в Латинской Америке без вмешательства извне, по крайней мере в той степени, в какой капитализм опирается на свободный обмен. Конечно, это рассуждение бесконечно усложняется семантическими и другими вопросами. Имеем ли мы в виду «коммерческий», «индустриальный» или «зависимый» капитализм (или же некоторую вариацию всего этого), не говоря уже о его отношении к международной экономике в целом, а также к колониализму, империализму и национальному освобождению? Здесь я предлагаю задаться несколько иным вопросом. Правильно ли будет спросить, пришел ли капитализм, основанный на рыночной экономике, только с европейскими завоевателями, или же имеются свидетельства, указывающие на некоторую независимую, присущую данному региону эволюцию рынков, которая в конечном итоге стала бы указывать в том же направлении? Я подробно рассмотрю этот вопрос в следующем разделе, а следствия из него — в общем заключении.

В 1492 году на территории, которая впоследствии стала называться Америкой, жило, вероятно, около 50 миллионов человек. Около 60 % населения обитало примерно в районах Мезоамерики и Анд. Однако цифра, обозначающая численность так называемого контактного населения (то есть коренного населения, находившегося в первом контакте с европейцами), предположительна: за последние семьдесят лет ее оценка менялась от 8 до 100 миллионов. Если мы согласимся с выводом Массимо Ливи Баччи (Livi Bacci 2006: 281) о том, что численность коренного населения Мексики до прибытия европейцев никогда не будет сколько-нибудь точно установлена, то, пожалуй, следует оставить эту «игру в цифры». На самом деле от этого зависит очень немногое, так как у нас есть существенный объем свидетельств, представляющих собой как наблюдения очевидцев, так и косвенные, физические доказательства, указывающие на очень плотное население Мексики и Анд, если не Карибов. Европейцы, не особенно заботясь об аккуратности в этих вопросах, слили альтепетли (этнические государства) Теночтитлан и Тлателолько в один город, чье население, рынки и физическую структуру они могли сравнить только с тем, что видели в Риме или Константинополе.

В Андах не было Теночтитлана, но там существовало столь же впечатляющее скопление физического капитала в дорогах, государственных складах, каналах, террасах, приподнятых полях и оросительных системах, указывавших на масштабную мобилизацию труда среди населения, которое могло одновременно реализовывать излишки сельскохозяйственной продукции. Даже по значительно редуцированным оценкам Ливи Баччи, первоначальное население острова Испаньола составляло от 120 до 200 тысяч человек, что эквивалентно одному Теночтитлану. В целом это просто означает, что из всех имеющихся у нас свидетельств о коренной Америке мы видим, что в мезо-американской альтиплано и в Андах она была плотно урбанизирована, развита и культурно утончена.

В целом есть две точки зрения на рост населения в Америке до прибытия европейцев. Одна традиция, которая часто ассоциируется с Калифорнийской школой, рассматривает увеличение численности коренного населения как проблему. Его рост подвел к самому пределу возможности окружающей среды в Мезоамерике. Периодически случавшийся голод, острый социальный и политический конфликт и возникновение знати, имевшей доступ к частной собственности и рабскому труду, были симптомами социального стресса и упадка. Со временем, по мере роста напряжения в обществе, конфликт, который вытекал из этого напряжения, неизбежно должен был привести к краху. Прибытие европейских завоевателей ускорило этот процесс, но не было его причиной (Cook 1949a, 1949b).

Действительно, в момент прибытия европейцев в Андах уже шла гражданская война за династическое наследство, которой европейцы в полной мере воспользовались (Hemming 2003). В Мезоамерике различные этнические группы, такие как Тлашкала, восстали против мешиков, правивших империей ацтеков. Они присоединились к европейцам с целью свержения своих прежних господ. С этой точки зрения прибытие европейцев стало одним из эпизодов циклического процесса роста и падения империй коренного населения, который уже шел на протяжении большей части тысячелетия. Новые господа воспользовались последней фазой этого цикла.

Однако есть и альтернативный, во многих отношениях более образный взгляд на произошедшее. Увеличение численности коренного населения привело к процессу, который Эстер Бозеруп (Boserup 1965) обозначила как сельскохозяйственную интенсификацию. Нововведения приподнятых полей, чинампас, террасирования, оросительных систем и каналов в Мезоамерике и Андах свидетельствовали о процессе, с помощью которого суммарный сельскохозяйственный продукт мог расти даже при снижении маржинального продукта отдельных сельскохозяйственных работников. Социокультурные и относящиеся к собственности установки требовали, чтобы производители вырабатывали средний продукт, который распределялся в клане или родовых группах (известных как calpulli в Мексике или ayllu в Перу). Таким образом, была возможна высокая плотность населения. Интенсификация сельского хозяйства обеспечила стимул к дальнейшим сельскохозяйственным нововведениям для тех, кого Джин Уилкен (Wilken 1990) называет «добрыми фермерами» Мезоамерики; это были не совсем «землевладельцы-новаторы», а продвинутые земледельцы, которые очень хорошо справлялись с задачей обеспечения своих сообществ, использующих «традиционные» методы, продуктами питания. Получаемый излишек позволял в целом хорошо обеспечивать население продуктами (Ortiz de Montellano 1990), что обеспечило основу для более развитой экономики, в которой имел место нараставший обмен, основанный на специализации. Была возможность содержать и большое количество тех, кто не относился к категории сельскохозяйственных производителей, например жрецов, знать, воинов и ремесленников. Как об этом кратко выразился ведущий исследователь колониального землевладения Карлос Семпат Ассадурян (Assadourian 2006: 278), «ограничивающих мальтузианских факторов не было». Очевидно, что в этой экономике существовали рынки, поскольку, согласно записям завоевателей, их присутствие было почти повсеместно, по крайней мере если не в Андах, то в Мезоамерике. Эта экономика не была рыночной — по крайней мере еще не была, — то есть такой, где предложение, спрос и обладание частной собственностью направляли бы распределение ресурсов и вознаграждений.

Таковы были цивилизации, обнаруженные пришедшими туда европейцами. Именно их дальнейшее развитие остановило завоевание. Оружием и завезенными неизвестными болезнями завоеватели истребили американских индейцев. Местная рабочая сила, этот имевшийся в изобилии до их прихода фактор производства, теперь стала дефицитной. Ровно обратное произошло с землей. Поэтому, пока артефакты интенсивного сельского хозяйства постепенно выходили из употребления и ветшали, коренное население, которое раньше существовало в избытке, оказалось в другой ситуации. Труд коренных жителей был потенциально очень ценен, так как, став теперь дефицитным фактором производства, играл определяющую роль. Денежная оплата труда — которая была прописана как обязательная для рабочих из числа аборигенов в Новых законах 1542 года — неизбежно должна была расти в реальном выражении, то есть как количество товаров и услуг, которыми могло располагать уцелевшее коренное население. Это поставило завоевателей в самое затруднительное положение. Если бы они последовали рыночным сигналам при распределении рабочей силы, то коренное население разбогатело бы, а новые землевладельцы оказались в нищете. Однако очевидно, что это не входило в их планы. Как, по словам Бернала Диаса, заметил Кортес, он пришел не затем, чтобы пахать землю, как крестьянин. Для этого были «индейцы».

Поэтому завоеватели были вынуждены изобрести или модифицировать существовавшие институты для распределения и использования когда-то имевшейся в избытке рабочей силы. Их целью теперь было проигнорировать или обойти этот растущий и непривычный дефицит. Это в конечном итоге и было сущностью поразительного списка институтов под названием энкомьенда, репартимьенто и пеонаж. В первые десятилетия завоевания рабочая сила приобреталась этими средствами, через статус завоевателя, использование связей при дворе, монаршего расположения или незаконные платежи — выражаясь современным языком, за счет стремления к получению ренты. Это не был «капитализм» в том смысле, в котором могли бы его понять мы: колонисты не выставляли свои заявки на ресурсы исходя из того, насколько продуктивно они могли бы их использовать. Экономическая эволюция, если не сказать процветающая экономика, была намертво заморожена в результате завоеваний и его демографических последствий. Дефицит теперь работал, так сказать, не в ту сторону, и демографическая катастрофа была тому причиной.

Трудно представить себе масштаб сокращения коренного населения под давлением европейцев. Вместо того чтобы пытаться сделать невероятное — определить среднюю плотность населения «Мексики» или «Перу» в XVI–XVII веках, было бы правильнее изучить в качестве примеров несколько хорошо задокументированных регионов. Для Мексики, благодаря тщательному исследованию Элеаноры Мелвилл (Melville 1994), мы можем рассчитать соотношение плативших дань индейцев и площади земли в долине Мескиталь.

В 1560-х годах эта цифра составляла около 1,у/км2. К 1570-м она упала до 1,2/км2. К 1580-м соотношение было 0,8/км2. К 1590-м плотность населения составляла 0,5/км2. Иными словами, в той степени, в какой данная статистическая характеристика надежна и репрезентативна, численность платившего дань населения Мексики — фактически взрослых мужчин, или, анахронистически, «рабочей силы» — во второй половине XVI века упала более чем на 50 %. И долина Мескиталь не была уникальна. Эмма Перес-Роча (Perez-Rocha 2008:49) рассчитала, что число плативших дань в Койоакан, одной из важнейших энкомьенд в Новой Испании, упало на 41 % с 1563 по 1598 год. Этот же показатель для Перу приблизительно за тот же период (1561–1591) указывает на аналогичное, хотя и относительно менее резкое, снижение на 25,6 %, в то время как численность населения в 146 энкомьенд с 1573 по 1602 год демонстрирует падение на 30 %. Иными словами, соотношение численности коренного населения и площади земли во второй половине XVI века в главных районах европейского вторжения сократилось на величину от 30 % до 50 %. Сравнение при терминальной дате по всему контактному населению, хотя и неопределенного размера, показало бы еще большее снижение.

Разрушение популяций коренного населения — вызванное хорошо известным сочетанием эпидемий европейских болезней, насилия в ходе завоевания и сопровождавших их деструктивных последствий в форме социальной дезорганизации — имело, по самой меньшей мере, два важных следствия.

Во-первых, в той степени, в которой у завоевателей был четко продуманный план эксплуатации, а не просто серия более или менее блестяще успешных импровизаций, он опирался на то, что Хосе Миранда (Miranda 1980) назвал «суперпозицией» обществ, или то, что другие (Garcia Martinez 2012: 1915–1978) обозначают термином «косвенное управление» в рамках энкомьенды, на применении которой настаивали завоеватели. «Испанцы использовали [существовавшую до испанцев дань] в том виде, в котором нашли ее в самом начале, и превратили ее, приведя в соответствие европейским стандартам, в социально-экономический режим Новой Испании». В сущности, и с подходящими изменениями — в том числе монетизацией, стандартизацией и корректировками, компенсирующими снижение численности населения — они приходили и собирали налоги, которые до этого поступали правящему Тройственному союзу (конфедерации городов-государств в момент расцвета империи ацтеков) и другим туземным этническим государствам, а также альтепетлям. Но достаточно очевидно, что для того, чтобы эта стратегия работала, нужна была репродукция производящего класса, которой не происходило. Миранда (Miranda 1980: 35, 247) предложил два поразительных примера того, что произошло с данью, существовавшим до завоевания натуральным налогом, — показательным, если не практически единственным критерием оценки излишков коренного производства. В Метатуйка (Мексика) до 1537 года дань была зафиксирована в размере от семи до девяти «поклаж» «ткани»; к 1550-м годам она упала до двух-трех поклаж; а к 1560-м годам уже до одной поклажи — или на 50 % после 1550 года и на значительно большую величину в процентах с более раннего времени. Это близко к тем данным, которые Мелвилл (Melville 1994: 171–177) установила для населения в Мескиталь. В Миштеке, Туштепек, эта картина, если не сам товар (какао), ничем не отличалась. В обширном районе центральной Мексики шел процесс падения численности коренного населения, объемов производства и его излишков.

Карл V стремился добиться повиновения от влиятельного класса колонистов (encomenderos) с 1540-х годов, и сокращение местного населения принесло способствовавший этому, хотя и парадоксальный, результат. Модель «суперпозиции», встроенная в энкомьенду, предполагала непрерывное существование плотного платящего дань населения, или рабочей силы. Исчезновение этого населения означало, что материальная основа этой модели прекратила свое существование, несмотря на продолжавшиеся попытки королевской власти обеспечить рабочую силу для горнодобывающих, сельскохозяйственных и государственных предприятий — так называемую систему репартимьенто. Ее специфика была различна в разных колониях. В Мексике, после неудачного эксперимента по направлению коренного населения на государственные предприятия, от системы репартимьенто отказались, трудно сказать, с какими результатами для предложения рабочей силы в частном секторе, но, пожалуй, это было связано с так называемой депрессией XVII века, изученной Вудроу Бора (Borah 1951). В Мексике, утверждает Бора, истребление коренного населения, от которого зависел класс колонизаторов в отношении как рабочей силы, так и налогов, вызвало продолжительный период обнищания, который не прекращался до конца XVII века. Ведь только тогда население Мексики начало неуверенно восстанавливаться, при этом испытывая существенные демографические изменения, к которым относится появление нового класса под названием каста, или «смешанная кровь», при отсутствии роста численности коренных популяций.

Самые тонкие и показательные примеры того, каким образом европейцы боролись с изменением запаса факторов производства, представлены долгосрочным переходом от интенсивного сельского хозяйства к экстенсивному пасторализму и затем к экстенсивному сельскому хозяйству и рурализации Мексики и, в некоторой степени, Перу. Однако показательные свидетельства мы находим и в сфере горной добычи. Хотя о добыче серебра, свободном труде в Мексике и его важной роли в Потоси уже написано немало, приложенные европейцами усилия, направленные на то, чтобы избежать зависимости от рынка и свободного труда в Перу, поражают. Если капиталистические рынки вообще имели шанс развиться, то только в Мексике и в сфере добычи серебра, но не в Перу.

Например, согласно Брук Ларсон (Brooke Larson 1998: 61–62) и другим историкам горной добычи в Андах, использование в конце XVI века миты (испанизированная форма mit’a), или трудовой повинности среди индейцев, позволило увеличить рабочую силу среди коренного населения на треть или даже на половину. Как подчеркивает Ларсон, митайо получали половину зарплаты свободных рабочих в Потоси, четыре реала в день против одного песо. У митайо не было права получения доли добытой руды, как это было заведено у свободных горнорабочих в Мексике и Перу. Кроме того, существовала значительная доля «карманных индейцев» (indios defaltriquera), вероятно, в некоторых случаях составлявшая минимум 20 % занятой в горнодобывающей отрасли силы, которые откупались от миты. Иными словами, были «горнопромышленники», чье «производство» представляло собой не что иное, как налог на рабочую силу среди коренного населения. Хотя, по оценкам, размер этой субсидии для шахт Потоси в 1610-х годах составлял 3,8 млн песо при выработке в районе 30 млн песо в год, в эту цифру, по всей видимости, не входит стоимость производства, которым mitayos жертвовали в своих деревнях. Это предполагает, что субсидия по меньшей мере в 15 % предоставлялась за счет использования того, что ни в коей мере не являлось свободным наемным трудом. Существование «карманных индейцев» означало дополнительное искажение. Это не был капитализм: это была рента колоссального масштаба, которую взимала корона и ее агенты, горнопромышленники: трудно вообразить, чтобы распределение, отражавшее реальные затраты на оплату труда, напоминало бы что-то подобное. Это не было и просто преходящим явлением. Энрике Тандетер (Tandeter 2006: 343) делает категорический вывод: «ключом к выживанию и расширению Потоси была мита».

Ситуация с добычей серебра в Мексике обычно описывается в совсем других терминах, и, пожалуй, не без оснований. Общее направление «принудительного» труда в противоположность «свободному», вышедшее на первый план в дискуссии о Перу и Мексике с XVIII века, нигде не проиллюстрировано более наглядно, чем в этой отрасли. Это различие — между «свободным» и «принудительным» трудом в Мексике и Перу и, если продлить это различие, между рыночным и нерыночным обменом — поддерживает, на первый взгляд, ощущение, что эти две экономики развивались в разных направлениях еще до прибытия европейцев. В Перу любое развитие в сторону рыночного обмена и «капитализма» в значительной мере блокировалось транспортными издержками и явлением, которое Джон Мурра (Murra 1978) обозначил термином «вертикальность». Единственное исследование относительных транспортных издержек (Calvo 1980: 31) это подтверждает. В колониальный период в Перу (на маршруте Хуанкавелика — Потоси) транспортные расходы были в 3,5 раза выше на тонно-километр, чем в Мексике (на маршруте Акапулько — Веракрус). В результате обмен между этническими группами в различных экологических нишах, или в различном микроклимате, в основном носил характер взаимности и перераспределения — церемониальный обмен между членами одного рода — а не рыночного обмена, по крайней мере в Центральных Андах.

Аргумент о том, что рынки и свободный труд лучше развились в Мексике, чем в Перу, не нов, хотя современные историки склонны им пренебрегать. И все же огромные различия по всей империи были несомненно достаточно очевидны современникам. В XVIII веке Хосе Антонио Арече, испанский чиновник, направленный в Перу для доклада о состоянии дел в колонии, открытым текстом изложил это сравнение:

Эта страна ни в чем не похожа на Мексику. Там в целом имеется правосудие; здесь — повседневная тирания. Там индейцы покупают то, что им подходит; здесь — то, что выделяет им коррехидор (местный магистрат). Там люди заключают сделки на свободном рынке; здесь происходит вынужденная продажа… [Наличие трудовой повинности для индейцев] и [характер] провинциальной торговли держат [Перу] в предсмертном состоянии (Borah 1983: 411).

Эффектом предположительно более свободного рынка труда в Мексике была более острая конкуренция за рабочую силу и, соответственно, более высокие зарплаты и лучшие условия труда. Более того, притом что серебряные рудники в Мексике были вынуждены платить более высокие зарплаты и нанимать свободных рабочих, они еще и могли себе это позволить[38].

Хотя историки утверждают, что мексиканские рудники в XVIII веке становились менее прибыльными, это представляется сомнительным. Этот аргумент основан на смешении покупательной способности серебра по отношению к маису и количества добываемого серебра. Так как мексиканский песо был определен в терминах веса, «номинальная» стоимость добывавшегося серебра более или менее определялась его количеством. Нет причин и, конечно же, смысла в его «дефляции» для получения «реальной» стоимости. Производство серебра было таким, каким оно было; его покупательная способность, определяемая с помощью некоторой корзины товаров — нечто другое. Поэтому я использовал индекс Тандетера (Tandeter 2006: 340, 341) «производства серебра в физических объемах» для получения индекса производства на рис. 13.1.

РИС. 13.1

Индексы выработки серебра в физических объемах, Мексика и Потоси, 1710–1810

Источники: Enrique Tandeter (2006: 340–341).

РИС. 13.2

Производство серебра и потребление ртути, 24-летняя скользящая средняя, 1700–1800

Источник: наборы данных, предоставленные Ричардом Гарнером, www.insidemydesk.com/hdd.html.

К началу XVIII века Мексика сменила Перу в качестве ведущего испанского производителя серебра. После 1770 года рост добычи в Мексике превосходил перуанский до начала в 1810 году войн за независимость. Трудно вообразить, что сравнительное преимущество и растущая прибыльность не объясняли прогресса мексиканской добычи серебра на протяжении 40 лет.

Более того, нечто явно необычное происходило с продуктивностью мексиканской добычи. В рис. 13.2 я использовал данные Ричарда Гарнера о потреблении ртути (главного элемента, используемого в восстановлении руд путем амальгамирования) и производстве серебра. Приблизительно до последней четверти XVIII века эти два показателя следуют друг за другом, что неудивительно, если предположить, что технология извлечения металла была одной и той же. Однако потом между ними возникает разрыв. Можно было бы интерпретировать его как свидетельство повышения продуктивности крупного фактора производства и, таким образом, как показатель предположительного снижения затрат. Было ли это так, остается неясным. Однако активное извлечение короной средств из мексиканских горнопромышленников и торговцев совпало как с явным изменением в продуктивности, так и с заметным ускорением мексиканского производства. Дела в сообществе мексиканских серебряных промышленников шли очень хорошо — по крайней мере достаточно хорошо, чтобы платить конкурентоспособные зарплаты, восхищавшие таких наблюдателей, как Гумбольдт, даже при том, что короне и ее агентам, таким как Хосе Галвес, хотелось бы, чтобы эти зарплаты были ниже, и тогда мадридский двор получал бы налоги с более высоких прибылей собственников (Costeloe 1986; Marichal 2007).

Хотя мексиканские рудники могли конкурировать за свободных рабочих, другие секторы американской экономики и их предприятия этого не могли. Здесь наблюдалась вездесущая дилемма такого способа производства жизненно необходимых товаров, при котором относительные цены были бы сравнительно низкими. Это был, по сути, парадокс «бриллиантов и воды», перенесенный в колониальный мир. Казалось, выгодно производить такие товары, как серебро, которые не имели ценности в терминах потребления, но невыгодно производить товары, которые явно имели такую ценность, например маис или ткани. С быстро убывавшей рабочей силой и, по сути, «пустой» свободной землей для любых целей, рост реальных зарплат, как указал Евсей Домар (Domar 1970), «съедал» любой экономический излишек. В некоторых местах, а именно на Карибах, в Бразилии, а также некоторых прибрежных равнинных районах Мексики и Перу, было разрешено, принято и поощрялось рабство африканцев. Но по Новым законам 1542 года индейцев нельзя было обращать в рабство, если только они не были взяты в плен на войне. Европейцам, как бы сильно они ни хотели соблюдать этот запрет лишь условно, было трудно обходить его, хотя бы потому, что он давал королевской власти инструмент борьбы де-юре с существовавшей де-факто автономией энкомьендерос (а позже крупных землевладельцев, или асьендадос). Архивы полны случаев, когда корона настаивала на номинальной свободе коренного населения, которую колонисты притворно принимали, одновременно делая практические шаги для того, чтобы правовые агенты короны (алькальды, коррехидоры) никогда не приводили в исполнение законы, которые должны были отстаивать. Такие схемы — являясь разновидностью регуляторного «захвата» начала Нового времени — дезориентировали давний спор о «капитализме» в Латинской Америке, поскольку результат, «свободный» труд, зачастую ни в коей мере не свободный в современном смысле, зависел в той же мере от семантики, сколько от существа дела. Он также отражал, как показал Хосе де ла Пенья (de la Pena 1983: 189–238), тенденцию монархии Габсбургов жаловать своим подданным колониальные земли. Таким образом она покупала стабильность у себя дома, однако ценой создания олигархии землевладельцев в колонии, весьма способной оспаривать королевские прерогативы. Это было решающим обстоятельством, так как крупные колониальные землевладельцы и другие предприниматели оспаривали, использовали, а иногда и узурпировали королевские прерогативы для собственных целей получения ренты.

На первый взгляд трудно представить себе два института, которые имели бы между собой меньше общего, чем асьенды и обрахе (текстильные мануфактуры) в колониальной испанской Америке. Первая была сельским, аграрным и ориентированным на первичное производство предприятием; вторая же была в основном (если не исключительно) предприятием городским, промышленным, и занималась преимущественно производством шерсти или хлопка. Они были, если позволить себе чрезмерное упрощение, крестьянскими и «пролетарскими» по составу, но оба вида предприятий представляли собой рациональную реакцию на сокращение коренного населения, так как и те и другие старались заместить все более дефицитную рабочую силу более доступным фактором производства, например землей в асьенде или даже компетентным руководством в обрахе. И все же ни одно ни другое не использовало свободный труд в современном смысле, а в случае сельского хозяйства имело место требование, чтобы рабочая сила не была отделена, по крайней мере не полностью отделена, от средства производства, то есть земли. Получившийся в итоге комплекс институциональных адаптаций лишил историков возможности назвать свою находку «капитализмом», даже если в ней очевидным образом присутствовала максимизация прибыли. Проблема, опять же, заключалась в том, чтобы избежать вознаграждения дефицитного фактора, труда, что пошатнуло бы основы всего колониального предприятия.

Когда население колонизаторов начало серьезно разрастаться, определенно с 1570 по 1620 год, одной из самых насущных проблем было постоянное обеспечение потребителей достаточным количеством товаров, доступных за обычную плату, таких как продукты питания и ткани. По большей части эти товары выращивались или производились в Америках: любой другой вариант сделал бы колонизацию невозможной, поскольку импорт был слишком дорогим. Прибыли севильских коммерческих предприятий в Америке в этот период были невообразимы. Антонио-Мигель Бернал (Bernal 1992: 178, 192), опираясь на тщательный анализ архивных документов, называет их «баснословными». Доход на инвестиции в предприятия на Карибах, в Центральной Америке, Мексике и Перу составлял 100 %, а то и 200–300 % для таких товаров, как оливковое масло и вино. В целом уровень цен в Америках оценивался на 10–35 % выше (в зависимости от района), чем в Севилье. Поэтому стимул заменить оливковое масло и вино, а также обычную ткань, был непреодолим.

Хлопок (в отличие от шерсти, для его производства не нужны были овцы или тягловые животные) изначально произрастал в Мексике и Перу. Его использование в качестве объекта дани было обусловлено невозможностью его выращивания на altiplano, где находилось большинство уцелевшего коренного населения. При ацтеках хлопок завозился из прибрежных равнинных районов, что, пожалуй, свидетельствует о том, что его транспортировка была слишком дорогой при обычных «рыночных» стимулах (в той степени, в которой они работали), поэтому фактически обеспечивался за счет использования принудительного труда. Нечто подобное произошло и при европейцах, так как хлопок стал главным продуктом репартимьенто, особенно в Южной Мексике, на Юкатане и в Гватемале. Здесь производство хлопка финансировали и организовывали торговцы или колониальные магистраты, или же и те и другие, они же в основном контролировали и хлопковую торговлю. Как заметил главный исследователь этого института Роберт Патч (Patch 2002: 9–10), будучи технически нелегальной практикой, по крайней мере в Гватемале, «репартимьенто была важна, поскольку позволяла испанским коррехидорам, мэрам и губернаторам-алькальдам приобретать ценные товары по ценам значительно ниже рыночных». Патч делает вывод: «практически [репартимьенто] стала принудительным видом системы надомного труда, в рамках которой майя были вынуждены работать на испанцев за плату ниже рыночной».

Мануфактуры (обрахе) прославились в той же мере благодаря своим угнетающим условиям труда, что и в качестве прототипов фабрик, в которых еще не механизированные этапы производства в основном объединялись в одну операцию и под одной крышей. С существованием таких «мануфактур» всегда был связан вопрос об их явно капиталистическом характере: очевидно максимизирующем прибыль, но с фиксированными издержками, которые не компенсировались прогрессивными технологиями, даже в XVIII веке. Вывод, к которому логика приводит историков, состоит в том, что «закрытый» характер obraje был связан со стремлением, в значительной мере успешным, снизить расходы на оплату труда за счет ослабления мобильности рабочей силы, если не сказать препятствования ей. Obraje были не фабриками, а своего рода тюрьмами, и широкое использование в них труда осужденных и отрабатывавших долги, имело одну, и лишь одну, цель: нанять и сохранить, или удержать силой, рабочих, которых за конкурентоспособную плату нанять было бы нельзя. Представляется, что документы, сохранившиеся с 1790-х годов в промышленном центре Керетаро (Мексика), подчеркивают успех принуждения, когда затраты на оплату труда представляли собой неожиданно (и, пожалуй, невероятно) малую долю от общих затрат. В работе Сальвуччи (Salvucci 1987: 44) на примере еще более убедительных данных из Керетаро 1840-х годов, когда уже имела место некоторая механизация, показано, что оплата труда добавленной стоимости в текстильном производстве составляла 50 %, а не общепринятые 75 %.

Ограничения мобильности рабочей силы были достаточно распространены для того, чтобы возникли трудные вопросы о существовании «свободного труда» в их контексте. Действительно, в Мексике имелся продолжительный период с конца XVI и включая середину XVII веков, когда использовались рабская рабочая сила из Африки, замещавшая коренное население, чья реальная оплата труда резко выросла из-за сокращения численности населения, особенно в Пуэбла и Тлашкала. В Андах работа на обрахе всегда связывалась с митой и энкомьендой. С восстановлением численности коренного населения в XVIII веке продажа африканских рабов через британскую Компанию южных морей в Мексике угасла, но пришедшую на смену рабам рабочую силу нельзя было однозначно назвать «свободным трудом».

Такие инструменты, как авансовая выплата зарплаты или заем, однажды получившие категорическую формулировку «пеонажа», служили препятствиями для мобильности рабочей силы, часто неожиданным образом. Такой доступ к кредиту и даже средствам пропитания (в форме пайка) в обрахе не принимался как должное городскими рабочими, чей жизненный уровень был привязан к волатильным ценам на маис. Наконец, организация обрахе соответствовала теории фирмы Рональда Коуза, согласно которой внутренняя иерархия организует производство более эффективно, чем рынки, особенно когда использование рынков очень дорогое. Рынки ресурсов в колониальный период не всегда точно и тем более медленно передавали рыночную информацию, учитывая плохие условия связи. Рынки труда, по-видимому, стали менее надежны из-за установившегося при относительно низких уровнях реальных зарплат равновесия между работой и досугом. Бесконечные жалобы европейцев на «врожденную леность» коренного населения (Schwartz 1978) служили в качестве оправдания принудительного труда и усиливали нежелание европейцев обращаться к рынкам труда, которые они считали ненадежными. Пожалуй, Адам Смит и последующие наблюдатели не нашли бы в этой хаотичной реальности особого сходства с «капитализмом». Она не служила задаче широкого распределения дохода или богатства. Но с позиции европейцев и их подхода к ведению бизнеса в колониальных условиях она была рациональной.

Историки рассматривают эту ситуацию с разных точек зрения, и не все они друг с другом согласуются. Одни считают, что адаптация коренного населения к рынкам, особенно в Мексике, проходила относительно просто. Другие подчеркивают сопротивление аборигенов и их желание вести свои дела в основном независимо от европейского правления или в легкой оппозиции к нему, и даже их оппортунизм, с помощью которого они настолько эффективно, насколько могли, использовали колониальную систему в своих целях. Иногда трудно понять, что можно вынести из столь противоречивых взглядов, или, возможно, их следует встроить в более тонкую модель реального функционирования рынков труда в колониальных условиях. Именно это сделал Шейн Хант в своей работе об «асьендах и плантациях в Латинской Америке» (2011: 425–485).

Описание труда и землевладения у Ханта имеет явную неоклассическую ориентацию, но не опирается на модели совершенной конкуренции. Скорее, оно рассматривает следствие из фундаментальной материальной реалии, привнесенной колониализмом: неравенство власти и диспропорция доступа к земле и труду между землевладельцами и крестьянами. Асьенда и многочисленные формы мелких крестьянских хозяйств, возникших в результате завоевания и сопровождавших его явлений, были взаимодополняющими аспектами единой экономики.

В общих чертах изложение Ханта можно изложить, при этом изрядно его упростив, следующим образом. Лишение европейцами общин аборигенов земли повлекло относительный дефицит рабочей силы и избыток земли. «Наем» крестьян в некоей полностью капиталистической системе как сельскохозяйственного пролетариата (по сути, определение, которое Хант дает «плантации») в большинстве мест было бесполезно, так как их производительность на землях асьенды в стоимостном выражении была просто-напросто слишком мала: региональные рынки были ограничены размером, а транспортировка на более крупные коммерческие рынки была слишком дорогой. Наем дефицитной рабочей силы лишил бы асьенду прибыли и, по мнению Ханта, был бы недостаточен для содержания работников.

Альтернативой было наделять крестьян землей, которая, в широком смысле, у европейцев имелась в изобилии, и, следовательно, была дешевой и могла быть объектом политических манипуляций. Коренное население, в любом случае, имело ограниченный доступ к земле и, в результате, было вынуждено выжимать из нее все, что могло, путем стратегий интенсивного земледелия, таких как уплотненная культура растений. Историки Анд, такие как Брук Ларсон (Larson 1998: 171–172), называют излишек, который могли получать коренные жители, «мелким и периодическим», вероятно, имея под этим в виду его недостаточность самого по себе для обеспечения сельского населения и достаточность в совокупности с излишками асьенды для поддержки регулярного рынка, по крайней мере в таких местах, как Кочабамба. Или, как сказал о Мексике Энрике Флорескано, «Собственник использовал свой самый обильный и дешевый ресурс, землю, для привлечения самого дефицитного и дорогого ресурса, сезонной рабочей силы» (Florescano 1984: 169). Действительно, модель Ханта почти точно описывает модель сельскохозяйственного труда и распределения дохода в государстве Морелос за несколько десятилетий до начала Мексиканской революции. «По мнению [землевладельцев], — пишет Алисия Эрнандес Чавес, — правильным решением для жителя Аненекуилько или любого другого города было отправить всю свою семью работать в тростниковые рощи или на производство сахара. Они бы заработали втрое больше, чем обрабатывая мелкие участки земли, за которые так много боролись» (Hernandez Chavez 1993: 107).

Землевладельцы, стремясь максимизировать прибыль и минимизировать издержки, никогда не вели себя классическим «капиталистическим» образом. И все же, даже при том, что модель была эффективна в том смысле, что ее нарушение повредило бы или асьендадо, или крестьянам, было маловероятно, что она привела бы к динамическому росту, который характеризовал экспортное сельское хозяйство («плантации») в XIX веке. Поэтому сельскохозяйственное производство, вероятно, росло более или менее тем же темпом, что и население, за исключением районов с необыкновенно плодородной почвой, таких как мексиканский Бахио или области, которые потом превратились в кофейные районы Юго-Восточной Бразилии (Vidal Luna and Klein 2003).

Общая применимость модели Ханта не сводится только к сельскому хозяйству и hacienda. Плата за труд ткачей в мексиканских обрахе также соответствовала их относительно низкой маржинальной производительности, чуть меньше 50 песо на одного рабочего в год в Мехико в конце XIX столетия (Salvucci 2000: 27). Однако в крупных ткацких центрах, таких как Койоакан и Сан-Мигель-эль-Гранде, домашнее прядение шло бок о бок с обрахе, промышленным эквивалентом отношений между крестьянскими производителями и асьендадо, что отражает транзакционные издержки, свойственные любой сложной или скоординированной экономической деятельности, где, например, рыночная информация передавалась очень медленно, со скоростью 100 миль в неделю, поэтому реакция поставщиков и поставки сырья могли отставать в случае возникновения неожиданного спроса на ткани (Salvucci 1987: 51, 95).

Отсюда грандиозный эффект, произведенный в XIX веке по всей Латинской Америке железными дорогами: повышая производительность и расширяя и соединяя между собой ранее мелкие изолированные рынки, железные дороги принесли реальную специализацию, коммерциализацию и, наконец, пролетаризацию. Не будет преувеличением сказать, что в Латинскую Америку капитализм приехал по рельсам (Summerhill 2006).

Испанская империя была известна как «морская империя», и обширные коммерческие связи между Иберийским полуостровом, Европой, Азией и Америками уже давно рассматривались как воплощение коммерческого капитализма. После первоначального периода бесконтрольной торговли (1494–1503) коммерция в теории строго регулировалась Испанией. Регулярно собирались и отправлялись в плавание под военным конвоем торговые флотилии, сначала из Севильи, а затем из Кадиса. Когда они прибывали в Портобело (Панамский перешеек) и Веракрус, там устраивались большие ярмарки, в которых американским серебром, которое производилось под государственным контролем, оплачивались европейские и азиатские товары, особенно текстиль и предметы роскоши. Под впечатляющим фасадом, однако, скрывалась более сложная реальность. Практически каждое западноевропейское государство стремилось подорвать «испанскую» торговую монополию любыми средствами, честными и бесчестными (Carrasco Gonzalez 1997). Франция, в частности, стремилась получить доступ к американскому серебру для сохранения своей международной власти и финансового равновесия, и к XVIII веку успешно поместила ветвь династии Бурбонов на испанский престол с прекращением династии Габсбургов в Испании, чье прогрессирующее вырождение было источником как чрезвычайных возможностей, так и проблем для соперничавших европейских монархий. В XVIII веке, при Карле III, Испания предприняла ряд согласованных действий с целью оживить свои просевшие коммерческие дела и имперский суверенитет в рамках так называемых реформ Бурбонов — серии административных мер по реконфигурации торговли, бюрократии и колониального управления, которые оказались лишь отчасти успешны ввиду решительного сопротивления «реформируемых» (Stein and Stein 2000, 2003, 2009).

Но даже частичный успех означал, что в XVIII веке Америка была намного более важным источником имперских доходов, чем когда-либо. Согласно Дэвиду Рингроузу (Ringrose 1996: 93, 96), «доход [короны] в мирное время, который прямо или косвенно приносили колонии, по оценкам, составлял 45 %». Финансирование торговли с Америкой всегда было очень прибыльной деятельностью для купцов нижней Андалусии, не говоря о других сообществах, таких как баски. Объем долгосрочных кредитов, необходимых для «смазки» громоздкой и обширной имперской торговли, был колоссален (Gonzalez Carrasco 1997: 66–67). Это была деятельность, в которой иностранцы играли обычно небольшую, хотя и не совсем незначительную, роль. В более общем смысле значение американской торговли для испанской монархии заключалось не столько в ее способности трансформировать производственную структуру экономики полуострова через совокупный спрос, сколько в ее функции связующего для разнообразных частей испанской политической нации. Немалая часть элиты жила за счет имперских прибылей — пожалуй, не как капиталисты, а как рантье. У политиков, чиновников, дипломатов, офицеров, крупных торговцев и церковных иерархов на полуострове не было иных общих интересов, кроме тех, что предоставляла и гарантировала успешная, единая и, наконец, целостная империя. В этом смысле по экономической функции испанская морская империя была ближе ко Второй Британской империи, чем до сих пор осознавали историки, так как имперская рента играла столь же заметную роль в объединении политических классов и их экономической поддержке, сколь и в преумножении дохода (Costeloe 1986; Davis and Huttenback 1986). Тем не менее одно из самых последних исследований (Lamikiz 2010) еще раз обратило наше внимание на очень значимые, хотя и недооцениваемые, изменения в коммерческом режиме XVIII века, введенные ранними Бурбонами. С закрытием ярмарки в Портобело в 1739 году и временным (1739–1857) прекращением системы конвоируемых торговых флотилий значительно более важную роль в торговле стали играть отдельные корабли из Испании. В случае Перу рост импорта товаров, которые привозились на этих так называемых реестровых кораблях, по всей видимости, оказал не заметное, но широкомасштабное для колониального рынка влияние, сделав его более конкурентным, а поэтому более чутким к изменениям спроса, чем он был при Габсбургах. Как показывают свидетельства из Перу, там, в отличие от Мексики, могла иметь место некоторая «ренационализация» колониальной торговли вместе с соответствующим оживлением иберийских торговых домов с их широкими личными связями в Атлантике.

Связанный с предыдущим, но более трудный вопрос заключается в том, являлись ли торговая и имперская монополии именно теми механизмами, с помощью которых «Испания сдерживала развитие Америки», если воспользоваться терминологией, применявшейся теоретиками зависимого развития 40 лет назад, когда этот спор был еще в разгаре. Однако искать ответ на связанный с этим спором контрфактический вопрос — как развивалась бы Америка в отсутствие европейского вмешательства — практически бесполезно. Не нужно особой проницательности, чтобы увидеть, что ввоз экзотической флоры и фауны, патогенов и, в случае трансатлантической работорговли, африканских народов привел к бесповоротным изменениям всего полушария, об эффективности или неэффективно — сти которых судить невозможно. Пути назад, к утраченному миру, независимому от Испании и Португалии, будь он лучше или хуже, эффективнее или нет, просто не было. И все же историки задаются вопросами и измеряют относительное бремя реальных империй, и ответы, к которым они пришли, имеют ни больше ни меньше как провокационный характер.

Классическое, если не сказать каноническое, утверждение о «бремени империи» было четко определено и сформулировано Джоном Коутсвортом (Coatsworth 1978), два вывода которого повлияли на целое поколение ученых. Первый заключался в том, что бремя испанского империализма (относительно Первой Британской империи) было большим, позитивным и значимым. Второй заключался в том, что адаптация к разрыву в этих отношениях, по крайней мере в мексиканской колонии, была настолько огромной, что буквально стала причиной недоразвития Мексики в статистическом смысле. Никогда не был объем производства на душу населения на периферии так велик относительно производства в центральных государствах Северной Атлантики, как в 1800 году — результат, повторившийся в других частях Латинской Америки.

Экономическое положение Латинской Америки при получении независимости находилось в порочном равновесии: его дорого было сохранять и столь же дорого, если не еще дороже, нарушать. Автор этого наблюдения — Леандро Прадос де ла Эскосура (Prados de la Esco-sura 2009), чей недавний обзор национальной научной литературы дает совсем другую картину. Во-первых, Прадос де ла Эскосура указывает на то, что в империи имела место экономия за счет масштаба в администрации — экономия, утрата которой почти прямо привела к первому долговому кризису 1825 года в Лондоне, когда жадные до дохода республики одна за другой объявили дефолт по своим облигациям (Salvucci: 2009). Во-вторых, экономические показатели стран Латинской Америки соответствовали показателям стран Азии и Африки, по крайней мере в период до 1840 года, что может быть, пожалуй, более правильным сравнением. А в-третьих — хотя это и не является непосредственно наблюдением Прадоса де ла Эскосуры, — сравнительное преимущество есть сравнительное преимущество. Этот трюизм мало изменился из-за состава товарного экспорта из Латинской Америки, за исключением некоторых выдающихся исключений, таких как упадок производства кофе на Кубе в 1840 году. Хотя колониализм заключал в себе существенные издержки, его влияние на международную торговлю очень трудно установить. Изучение условий торговли не дает определенного результата: некоторые условия улучшились после политической независимости, некоторые ухудшились, и эти изменения в любом случае носили в основном экзогенный характер (Bates et al. 2007: 933). Тем не менее, как точно заметила Алехандра Иригойен (Irigoin 2003: 4), «Независимость в испанской Америке также означала дезинтеграцию крупнейшего фискально-денежного союза из тех, что были известны в то время». Иригойен небезосновательно подчеркивает стоимость распада этого союза, однако он имел также и позитивные последствия — последствия, неотъемлемые для развития «капитализма» в Латинской Америке. Этот аргумент отчетливее всего виден при сравнении монетарных перспектив в Мексике и регионе Ла Плата.

В Мексике при всех вариациях содержания металла у различных монетных дворов в период независимости, основной денежной единицей был испанский доллар, или песо. В общем, песо сохранил свою номинальную стоимость со времен всплеска денежных реформ начала XVIII века. К моменту независимости некоторые наблюдатели начали утверждать, что фиксированный курс, фактически определенный песо, стал источником взаимозависимости, которую мы сегодня рассматриваем как «трилемму» небольшой открытой экономики с мобильным капиталом и практически без контроля денежного предложения. Эта трилемма заключается в противоречии макроэкономической политики между фиксированным валютным курсом, свободными потоками капитала и внутренней автономией в формировании денежной политики: в любой данный момент возможно соблюдение двух, но не трех условий. Вероятно, уже в 1780-е годы, как следствие безжалостно дефляционной фискальной политики поздних Бурбонов, которую описал Карлос Маришаль (Marichal 2007), произошло замедление роста, отягощенное, но, безусловно, не вызванное экономическими последствиями вспыхнувшего в 1810 году восстания. Средством от застоя, как написал один наблюдатель в 1830-е годы, была денежная реформа, а именно фидуциарный выпуск, привязанный к серебру, но такой, который тем не менее мог обесцениваться (Salvucci: 2005). Иными словами, наблюдалась поддержка гибкого валютного курса.

Аргентина, и Буэнос-Айрес в частности, представляла собой другую картину. Там в конце XVIII века быстро росло производство таких продуктов выпасного сельского хозяйства, как шкуры, шесть и жир, — с вероятным годовым приростом на 5 % — как в результате реформ Бурбонов, так и благодаря повышению рыночного спроса. Поскольку такие продукты к моменту обретения независимости все еще составляли не более 20 % экспорта (Lynch 1985: 615) в стоимостном выражении — остальное приходилось на серебро — трудно сказать, каким образом их доля экспорта могла быть значительно больше, чем 1–2 %, когда в 1776 году было основано Вице-королевство Рио-де-ла-Плата. Таким образом, в отличие от Мексики, Буэнос-Айрес, и окружавшая его сельская местность, быстро рос до распада Испанской империи.

Однако прекращение поставок металлических денег из Потоси, вызванное распадом империи, заставил власти Буэнос-Айреса экспериментировать с фидуциарными деньгами, которые, как отмечает Иригойен (Irigoin 2000), стали одной из основ экономики Буэнос-Айреса и его политического превосходства над соседними регионами. Как показывает Иригойен, в результате после 1826 года происходило постоянное падение курса неконвертируемого бумажного песо против золота, которое сильно ускорилось в 1840-х годах. Каким бы «беспорядочным» ни был денежный режим в Аргентине, он не оказал негативного влияния на экспорт того времени.

Напротив, торговля аргентинскими шкурами, шерстью и жиром в Великобритании, не говоря уже об остальной Европе, процветала. С 1790-х по 1820-е годы включительно цены на шкуры в Великобритании колебались с большой амплитудой, хотя и без явно выраженного тренда (Amaral 2002: 233). После 1820 года цены на них стали довольно устойчиво падать, что продолжилось и в 1840-е годы, приблизительно отражая падение курса неконвертируемого бумажного песо. Вполне предсказуемо, результаты естественного эксперимента по воздействию денежного союза и его роспуска на очень различные между собой части Испанской империи были неоднозначны. Единый валютный стандарт не стал и не мог стать фактором, способствовавшим накоплению капитала и предпринимательству, не говоря уже о процветании, в разросшейся империи, где мобильность факторов производства была, мягко говоря, очень ограниченной. Очень может быть, что мексиканцы стремились подражать примеру Аргентины, но оказались не способны это сделать. С другой стороны, как утверждает Джефри Уильямсон (Williamson 2011: 132–133), рост в условиях торговли, наблюдавшийся в Мексике после 1828 года, если не раньше, был относительно слабее, чем где-либо еще в Латинской Америке, именно потому, что цена главного предмета экспорта Мексики, серебра, была весьма стабильна. Есть сложные вопросы, требующие дальнейшего изучения, но Уильямсон поднял планку дебатов по поводу роли международной торговли и ее влияния на Латинскую Америку далеко за пределы часто упрощенческих категорий, в которых о ней писали теоретики зависимого развития 1960-х годов.

События в Бразилии (численность коренного населения которой, по оценкам, составляла около 2,4 млн человек [IBGE 2000: 222]) и на большей части Карибов, были прямым результатом падения численности населения. В мире, каким он был в то время, не было альтернативы массовой трансатлантической торговле рабами. Ее результат указывает на радикально отличающийся в плане экономической эффективности результат. Например, Дэвид Элтис (Eltis 1995) оценил доход на душу населения на сахарном острове Барбадос в середине XVII века, который был на одну-две трети выше, чем в Англии или Уэльсе. Он отмечает: «Барбадос мог обогнать Бахио как по суммарному производству, так и производству на душу населения». Глубокое исследование производства сахара в Бахио, проведенное Стюартом Шварцем (Schwartz 1986: 233), безусловно свидетельствует о зажиточности его жителей в середине XVIII века — хотя Шварц, наоборот, часто говорит о «тяжелых временах» для этих плантаций — однако правилом, скорее, представляются значительные колебания между прибылью и убытком. Если доход на душу населения Бахио составлял, в лучшем случае, половину дохода на Барбадосе, то он был равен 70–80 % уровней Англии и Уэльса. Это весьма примечательный факт для региона, который мог рассматриваться лишь как захолустье, хотя речь и идет о его столице.

Стюарт Шварц с большой легкостью описывает общество на плантациях Бахио XIX века как по сути своей патриархальное, но при этом ориентированное на максимизацию прибыли, с рабством или без него. Такое описание представляется точным, потому что сырьевые циклы в бразильской истории на протяжении XIX века были очевидным результатом развития сравнительного преимущества и в конечном итоге адаптации международного рынка к существованию африканской рабской рабочей силы. Этот процесс был аналогичен тому, что наблюдался на Кубе, но там долгосрочный результат заключался в высочайшем уровне экспорта на душу населения по всей Латинской Америке около 1850 года. Пожалуй, является загадкой, почему Бразилия, экспортируя лишь половину кубинского объема экспорта, так сильно отстала. Весьма вероятный ответ на этот вопрос заключается в значительно более развитом внутреннем рынке Бразилии, которая обеспечивала сахарные плантации существенным объемом продуктов питания из Риу-Гранди-ду-Сул, Сан-Паулу и Санта-Катарины. Более специализированная в производстве Куба импортировала продукты из Соединенных Штатов и расплачивалась за них путем повышения объемов экспорта сахара за границу (Eltis 1987; Fragoso 1992: 83–93).

Совершенно ясно, что дефицит рабочей силы не был причиной. Наоборот, Бразилия была страной дешевой рабочей силы или по крайней мере дешевой рабской силы (Fragoso and Florentino 1993: 50). Рабство было распространено повсеместно и не просто ограничивалось экономикой плантаций или экспортным сектором. Рабы были заняты и во внутреннем сельском хозяйстве, и в горных работах: нигде больше в Латинской Америке рабское население Минас-Жерайса, района золотого бума XVIII века, не могло самостоятельно репродуцироваться. Изучение моделей распределения богатства в Рио-де-Жанейро показывает, что владение рабами было сильно рассеяно между всеми социально-экономическими уровнями городского общества, что поразительным образом отличалось по большей части от других рабовладельческих обществ, таких как довоенный юг Соединенных Штатов (Bergad 1999: 218–219; Florentino 2000: 82; Vidal Luna and Klein 2003: 130–181; Wright 2006: 71).

Ответ, или, по крайней мере, такой ответ, который позволяет выдвинуть проверяемую гипотезу, был сформулирован Уильямом Саммерхилом (William Summerhill 2007). Саммерхил также отвергает внешнюю зависимость, считая такое объяснение «упрощенческим». Он объясняет положение Бразилии, скорее, «географическими характеристиками, которые не давали развернуться дальнему обмену, и институтами, которые затрудняли обмен и инвестиции, либо ограничивая их до степени исключения, или сообщая деятельности риск, граничащий с полной неопределенностью». Хотя очевидно, что то же самое можно было бы сказать и о Мексике или Перу — и что касается Мексики, то об этом уже говорил Коутсворт (Coatsworth 1978) — здесь есть и более важный вопрос. Подход теоретиков зависимого развития обнаружил нечто такое, что было присуще этому процессу рыночного обмена, для чего «капитализм» послужил метафорой. Для Бразилии этот аргумент, хотя и сформулированный в терминах транзакционных издержек, предполагал невозможность использования рынков из-за стоимости их использования. Приводят ли к одному и тому же невозможность и нежелание использовать рынки в качестве инструмента распределения ресурсов или нет, но игнорирование проявления относительного дефицита, воспрепятствование ему или просто неспособность его увидеть приводят в конечном итоге к последствиям, которые представляют собой самое мощное препятствие для экономического развития.

Между прочим заметим, что нельзя игнорировать огромную роль рабства в экономике Бразилии. Продажа африканских рабов в Рио-де-Жанейро не прекращалась до 1850 года, и число невольников, завезенных в Бразилию работорговцами с 1501 по 1867 год, было просто ошеломляющим, порядка 4,9 млн человек (Eltis and Richardson 2008: 18). Кроме того, за счет капитала, накопленного при продаже рабов в Бразилию, очевидно, финансировались новые покупки рабов и создавались колоссальные состояния семей работорговцев (Fragoso 1992: 153–178). В этом контексте может быть уместно пересмотреть гипотезу «вытеснения» (состоящую в том, что рабовладение вытеснило инвестиции в физический капитал, такой как машины), предложенную Роджером Рэнсомом и Ричардом Сатчем (Ransom and Sutch 1998) для Юга Соединенных Штатов, хотя бы потому, что нелегко понять, каким образом распределение капитала, накопленного в работорговле с целью финансирования будущих закупок рабов могло не оказать влияния на сбережения и инвестиции в физический капитал в Бразилии. Здесь неизбежно возникает вопрос о том, существовали ли «капиталисты без капитала», а не «капитал без капиталистов», как было в большей части остальной Латинской Америки.

По крайней мере с точки зрения Эстер Бозеруп, развитие Мезоамерики и Анд было привязано к развитию имеющегося там запаса факторов производства. Рабочая сила была обильным фактором производства. Он был настолько изобилен, что спровоцировал широкое распространение методов интенсивного земледелия. По меньшей мере на части территорий Мезоамерики интенсивное земледелие поддерживало раннюю или зачаточную форму рыночного обмена, или основанную на обмене реакцию на относительный дефицит. Рынка труда в собственном смысле этого слова не существовало, но рынки труда — это поздние цветы в истории экономического развития (Boldizzo-ni 2011: 99–104). В Андах такому развитию препятствовали прежде всего природные факторы, такие как «вертикальная» география и транспортные издержки. В любом случае, реакция на относительный дефицит по крайней мере имела место, если и не в той степени, что в Мезоамерике.

Вопрос о том, к чему вело это развитие, настолько же важен, насколько невозможен ответ на него. С большим риском телеологического упрощения можно сказать, что «Мексика», если не «Перу», вероятно, развивалась как рыночная экономика, причем весьма впечатляющая. Объемы накопленного физического капитала и пышное богатство, которое пробудило как восхищение, так и открытую жадность завоевателей, остаются свидетельством производительного потенциала экономики этих регионов. Ни один ученый, насколько мне известно, не осмелился предположить величину относительной производительности Америк в момент их контакта с европейцами. Но мы можем прочитать написанное братьями Писарро или Берналом Диасом. Если бы производительность на душу населения была ниже тех уровней, к которым они привыкли в Европе, они, безусловно, никогда бы этого не сказали. На самом деле они говорили как раз обратное.

Тем не менее завоевание перевернуло эти цивилизации вверх дном, если не совершенно разрушило их. Их развитие было коренным образом и навсегда изменено и превратилось в процесс, который продолжается до сих пор. Такие жизненно важные традиции, как язык, культура, религиозная практика и политическая власть, если перечислить только некоторые из них, безусловно имеют значительно более глубокие корни, чем когда-либо предполагали историки. Никто также не сомневается в том, что сохранившиеся с древних времен явления были и более долговечными. Тем не менее столь же бессмысленно отрицать радикальные изменения, произошедшие с факторами производства из-за ввоза чуждых патогенных организмов, или грубым видоизменением природной среды из-за чуждой флоры и фауны, завезенной в Америку (Crosby 1986). Рабочая сила, когда-то существовавшая в избытке, стала дефицитной. Земли, когда-то дефицитной, стало в избытке. В рыночной экономике логика дефицита определяет все. Дефицит рабочей силы должен был определять большую долю производства, чем обилие земли. Однако едва ли это был желательный для завоевателей или вообще возможный порядок распределения.

Для того чтобы предприятие завоевания процветало, было необходимо, как сжато сформулировал Виктор Бульмер-Томас (Bulmer-Thomas 2003:127), чтобы европейцы отказались признавать относительный дефицит. И они отказались его признавать, применив почти бесконечное количество инструментов, о которых было рассказано в этой главе. Угнетение коренного населения поставило дефицит с ног на голову. Конкурентная рыночная экономика, капитализм, если угодно, вознаграждает факторы производства в соответствии с их относительной производительностью, которая, в свою очередь, зависит от дефицита. Но империя в Америках ценила вовсе не это. Она вознаграждала родственные связи, влияние и власть, или, в лучшем случае, производимый ими благодаря флота, асьендам и репартимьенто искусственный дефицит. Это были институты взимания ренты par excellence. Следует лишь вспомнить то открытое отвращение, с которым Адам Смит охарактеризовал Испанскую империю в своем «Богатстве народов». Если Смит был пророком современного капитализма, то ему не удалось увидеть то, что стало его латиноамериканским вариантом.

Парадоксально, что в тех местах, где у испанцев и португальцев не было выбора, кроме как признать дефицит, не осталось коренного населения, которое можно было бы угнетать: в Бразилии и, самое примечательное, на всех Карибах. Работорговля, как хорошо известно, протекала в безукоризненно капиталистической манере, как утверждает большинство историков. Распределение и занятость африканских рабов во всех отношениях определялись относительными ценами и сравнительным преимуществом. Здесь, учитывая институциональные установки того времени, у рабовладельцев не было иного выбора, кроме как «признать» дефицит рабочей силы, так как у них было право собственности на нее. Как много раз напоминали нам историки экономики — хотя при этом не без расхождений между собой, — права собственности на людей несут вместе с собой выгоду экономической эффективности, хотя в данном случае это может показаться сомнительным. В Латинской Америке капитализм и рабство уникальным образом поддерживали друг друга, так как трудовые ресурсы буквально представляли собой человеческий капитал.

Но имеет ли это значение в каком-либо еще смысле, кроме идеологического?

Пожалуй, найдется совсем немного таких мест, для которых история развития капитализма является вопросом в меньшей степени чисто академическим, чем в Латинской Америке. Благодаря уникальному сочетанию событий, политических (конец колониализма в Азии и Африке) и экономических (успешная импортозамещающая индустриализация и ее выражение в режимах массового популизма), преобладавший там в 1960-е и 1970-е годы исторический дискурс был посвящен немногим другим темам, кроме истории развития капитализма. Выводы, которые делали историки, были глубоко идеологическими, но их работы были полны нюансов, утончены и очень многочисленны (Packenham 1992; Stern 1988). Хотя вполне могут найтись более известные объяснения непосредственной актуальности того, что в регионе было известно как школа исторической мысли «капитализма с момента Конкисты», одним из самых ярких и глубоко влиятельных ее представителей был чилийский (родившийся в Аргентине) марксист и интеллектуал Луи Витале (Vitale 1968: 36, 41–42). В его формулировке «Испанский капитализм в XV веке был не современным промышленным капитализмом, а капитализмом зарождающимся, примитивным, в сущности коммерческим и с остатками феодализма…» Поэтому «отсталость была вызвана не феодализмом, а ролью Латинской Америки в качестве производителя сырья и ее зависимостью от мирового рынка». И «ошибочно утверждать, как это делают реформаторы, что на эту фазу капиталистического развития можно выйти через „прогрессивную буржуазию“».

Прочтение латиноамериканской истории Витале (и многими другими) указывает на то, что ее экономическая отсталость по сравнению с развитыми странами не могла бы быть устранена либеральным реформизмом и ликвидацией феодальных отношений в социуме и экономике. Более глобальная цель заключалась в социальной антикапиталистической революции и последовательном «отцеплении» от международного рынка путем строительства социализма. Этот академический вопрос был прежде всего политическим: как будто Кубинская революция 1959 года вложила в изучение экономической истории значение, совершенно не пропорциональное ее более скромному признанию среди развитых стран.

РИС. 13.3

Capitalismo, Dependencia

Источник: Частотный поиск Google N-Gram.

Конечно, интересующие историков вопросы с течением времени меняются. Если сегодня этот спор имеет легкий налет старины, то это оттого, что поднимавшиеся вопросы были в буквальном смысле аспектом самого времени, приблизительно охватывающего период от Кубинской революции до распада Восточного блока социалистических стран после падения Берлинской стены в 1989 году.

Как показывают кривые на рис. 13.3, графики цитируемости двух ключевых терминов в испанском языке, dependencia и capitalismo, обычно связанные в обсуждении «зависимого капитализма» в Латинской Америке, дают некоторое понимание этого явления. Хотя интерес к Латинской Америке возрастал с середины 1950-х годов, его «взлет», пользуясь популярным тогда термином Ростоу, наступил в середине 1960-х. Интерес к «зависимости», возможно, достиг максимума чуть раньше, чем интерес к «капитализму» per se, но приблизительно к 1980 году что-то, по всей видимости, изменилось. Сегодня цитируемость, по крайней мере относительная, вернулась приблизительно к уровням 1970 года. Однако если учитывать нюансы, то необходимо заметить, что вне зависимости от того, акцентируется ли сохранение или снижение, исторический дискурс в 1970-е и 1980-е годы бесповоротно изменился, в том числе, по крайней мере в Латинской Америке, несколько уменьшилось значение таких социально-экономических вопросов, конечно же, не исчезнув полностью.

Постмодернизм, приобретая все большее влияние в 1980-е годы, возможно, слабо влиял на историю экономики в широком смысле, но оказал существенное влияние на историков Латинской Америки в Соединенных Штатах. Марксизм, школа «Анналов» и очень близкая к ним по духу работа Витольда Кули по феодальной экономике (Witold Kula 1976), вдохновившие многих молодых американских ученых, изучающих Латинскую Америку, были в основном вытеснены на обочину (Iggers 1997: 51–140). Вопрос о ценности постколониальных исследований или работ под рубрикой культурных или лингвистических преобразований не стоит. И все же нет сомнений в том, что проблематика эмпирических исследований, стимулированных движением исследований зависимого развития, вне зависимости от их политической направленности, была фундаментальным образом разрушена. Важные вопросы, касавшиеся природы экономических изменений, особенно после 1700 года, были не столько решены, сколько забыты. В этом процессе сильно пострадало стремление разобраться в исторической траектории капитализма и экономических изменений в Латинской Америке практически со всех позиций, не только с левой. Сейчас наступил более чем подходящий момент для возвращения к изучению исторической политической экономии, не для того, чтобы переиграть старые споры, а для того, чтобы попытаться ответить на старые вопросы и, конечно же, поставить целый ряд новых, обусловленных теми изменениями, которые произошли с 1980-х годов в экономической истории.

Amaral, S. P. (2002). The Rise of Capitalism on the Pampas: The Estancias of Buenos Aires, 1785–1870. New York: Cambridge University Press.

Arroyo, A. et al. (2012). «Between Conquest and Independence: Real Wages and Demographic Change in Spanish America, 1530–1820», Explorations in Economic History 49: 149–166.

Bates, R. et al. (2007). «Lost Decades: Postindependence Performance in Latin America and Africa», The Journal of Economic History 67: 917–943.

Bergad, L. (1999). Slavery and the Economic and Demographic History of Minas Gerais, Brazil, 1720–1888. New York: Cambridge University Press.

Bernal, A. M. (1992). La Financiacion de la Carrera deIndias (1492–1824). Dineroy Credito en el Comercio Colonial con America: Seville: Fundacion El Monte.

Boldizzoni, F. (2011). The Poverty of Clio: Resurrecting Economic History. Princeton University Press.

Borah, W. (1951). New Spain s Century of Depression. Berkeley, CA: University of California Press.

—. (1983). Justice by Insurance: The General Indian Court of Colonial Mexico and the Legal Aides of the Half-Real. Berkeley, CA: University of California Press

Boserup, E. (1965). The Conditions of Agricultural Growth: The Economics of Agrarian Change under Population Pressure. Chicago, IL: Aldine Publishing Company.

Bulmer-Thomas, V. (2003). The Economic History of Latin America since Independence, 2nd edn. New York: Cambridge University Press.

Carrasco, G. and M. Guadalupe (1997). Comerciantesy casa de negocio en Cadiz. Cadiz: Universidad de Cadiz.

Castillero Calvo, A. (1980). Economia terciariay sociedad. Panama siglosXVIy XVII. Panama: Instituto Nacional de Cultura de Panama.

Coatsworth, J. H. (1978). «Obstacles to Economic Growth in Nineteenth-Century Mexico», The American Historical Review 83: 80–100.

Cook, S. (1949a). The Historical Demography and Ecology of the Teotlalpan. Berkeley, CA: University of California Press.

—. (1949b). Soil Erosion and Population in Central Mexico. Berkeley, CA: University of California Press.

Costeloe, M. P. (1986). Response to Revolution: Imperial Spain and the Spanish American Revolutions, 1810–1840. New York: Cambridge University Press.

Crosby, A. W. (1986). Ecological Imperialism: The Biological Expansion of Europe, 900–1900. New York: Cambridge University Press.

Davis, L. E. and R. Huttenback (1986). Mammon and the Pursuit of Empire: The Political Economy of British Imperialism, 1860–1912. New York: Cambridge University Press.

De la Pena, J. F. (1983). Oligarquia y propiedad en Nueva Espana, 1550–1624. Mexico, DF: Fondo de Cultura Economica.

Domar, E. (1970). «The Causes of Slavery or Serfdom: A Hypothesis», Economic History Review 30: 18–32.

Eltis, D. (1987). Economic Growth and the Ending of the Transatlantic Slave Trade. New York: Oxford University Press.

—. (1995). «The Total Product of Barbados, 1664–1701», The Journal of Economic History 55: 321–338.

Eltis, D. and D. Richardson (2010). Atlas of the Transatlantic Slave Trade. New Haven, CT: Yale University Press.

Florentino, M. G. (1995). Em Costas Negras. Uma historia do trafico atldntico dos escra-vos entre a Africa e o Rio de Janeiro (Seculos XVIII e XIX) Rio de Janeiro: Arqui-vo Nacional.

Florescano, E. (1984). «The Formation and Economic Structure of the Hacienda in New Spain», in Leslie Bethell (ed.), The Cambridge History of Latin America, Vol. II. New York: Cambridge University Press.

Fragoso, J. L. R. (1992). Homens degrossa aventura. Acumulagdo e hierarquia napraga mer-cantil do Rio de Janeiero, 1790–1830. Rio de Janeiro: Arquivo Nacional.

Fragoso, J. L. R. and M. Florentino (1993). O Arcaismo Como Projeto. Mercado Atldntico, Sociedade Agraria e Elite Mercantil no Rio de Janeiro, c. 1790-c. 1840. Rio de Janeiro: Diadorim.

Garcia Martinez, B. (2011) «Encomenderos espanoles y British Residents: el sistema de dominio indirecto desde la perspectiva novohispana», Historia Mexicana 60: 1915–1978.

Haitin, M. (1983). «Late Colonial Lima: Economy and Society in an Era of Reform and Revolution». Ph.D. thesis, University of California, Berkeley.

Hemming, J. (2003). The Conquest of the Incas. New York: Mariner Books.

Hernandez Chavez, A. (1993). Anenecuilco. Memoriay vida de un pueblo. Mexico, DF: Fondo de Cultura Economica.

Hunt, S. J. (2011). «La economia de las haciendas y plantaciones en America Latina», in Shane J. Hunt, La formation de la economia peruana. Distribution y crecimien-to en la historia del Peruy America Latina. Lima: Instituto de Estudios Peruanos.

IBGE (2000). Brasil. 500 anos depovoamento. Rio de Janeiro: IBGE.

Iggers, G. G. (1997). Historiography in the Twentieth Century: From Scientific Objectivity to the Postmodern Challenge. Middletown, CT: Wesleyan University Press.

Irigoin, M. A. (2000). «Inconvertible Paper Money, Inflation and Economic Performance in Early Nineteenth Century Argentina», Journal of Latin American Studies 32: 333–359.

—. (2003). «Macroeconomic Aspects of Spanish American Independence: The Effects of Fiscal and Currency Fragmentation, 1800s-1860s», Working Paper 03–45. Madrid: Universidad Carlos III.

Kula, W. (1976). An Economic Theory of the Feudal System: Towards a Model of the Polish Economy, 1500–1800. London: NLB.

Lamikiz, X. (2010). Trade and Trust in the Eighteenth-Century Atlantic World: Spanish Merchants and Their Overseas Networks. Woodbridge, Suffolk: Royal Historical Society.

Larson, B. (1998). Cochabamba 1550–1900: Colonialism and Agrarian Transformation in Bolivia. Durham, NC: Duke University Press.

Livi Bacci, M. (2006). Los Estragos de la Conquista. Quebrantoy Declive de los Indios de America. Barcelona: Critica.

Lynch, J. (1985). «The Origins of Spanish American Independence», in L. Bethell (ed.), The Cambridge History of Latin America, Vol. III.New York: Cambridge University Press.

Marichal, C. (2007). Bankruptcy of Empire: Mexican Silver and the Wars Between Spain, Britain and France, 1760–1810. New York: Cambridge University Press.

Melville, E. G. K. (1994). A Plague of Sheep: Environmental Consequences of the Conquest of Mexico. Berkeley, CA: University of California Press.

Miranda, J. (1980). El Tributo Indigena en la Nueva Espana Durante el Siglo XVI. Mexico, DF: El Colegio de Mexico.

Murra, J. V. (1978). La Organization Economica delEstado Inca. Mexico, DF: Siglo XXI Editores

Ortiz de Montellano, B. R. (1990). Aztec Medicine, Health and Nutrition. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press.

Packenham, R. (1992). The Dependency Movement: Scholarship and Politics in Development Studies. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Patch, R. (2002). Maya Revolt and Revolution in the Eighteenth Century. New York: M. E. Sharpe.

Perez-Rocha, E. (2008). El tributo en Coyoacan en elSiglo xvi. Mexico, DF: Instituto Na-cional de Antropologia e Historia.

Prados de la Escosura, L. (2009). «Lost Decades: Economic Performance in Post Independence Latin America», Journal of Latin American Studies 41: 279–307.

Quiros, J. M. (1821). Memoria de estatuto; idea de la riqueza que daban a la masa circulante de Nueva Espana sus naturales producciones en los anos de tranquilidad, y su abati-miento en las presentes conmociones… leida en la primera junta de gobierno celebra-da en 24 de enero de 1817. Veracruz.

Ransom, R. L. and R. Sutch (1988). «Capitalists Without Capital: The Burden of Slavery and the Impact of Emancipation», www.escholarship.org/uc/ item/56m1ky03.pdf; origin=repeccitec.

Ringrose, D. (1996). Spain, Europe and the «Spanish Miracle», 1700–1900. New York: Cambridge University Press.

Salvucci, R. (1987). Textiles and Capitalism in Mexico: An Economic History of the Obrajes, 1539–1840. Princeton University Press.

—. (1997). «Mexican National Income in the Era of Independence, 1810–1840», in Stephen Haber (ed.), How Latin America Fell Behind: Essays on the Economic Histories of Brazil and Mexico, 1800–1914. Stanford University Press, pp. 216–242.

—. (2000). «Las manufacturas en Hispanoamerica», in Historia general de America Latina, 9 vols. Paris: Ediciones UNESCO, Vol. III: 1, pp. 247–268.

—. (2005). «Algunas Consideraciones Economicas» (1836). Analisis Mexicano de la Depresion A Principios del Siglo XIX, Historia Mexicana 55: 67–97.

—. (2009). Politics, Markets, and Mexico's «London Debt» 1823–1887. New York: Cambridge University Press.

Schwartz, S. B. (1978). «Indian Labor and New World Plantations: European Demands and Indian Responses in Northeastern Brazil», The American Historical Review 83: 43–79.

—. (1985). Sugar Plantations in the Formation of Brazilian Society: Bahia, 1550–1835. New York: Cambridge University Press.

Sempat Assadourian, C. (2006), «Agriculture and Land Tenure», in Victor Bulmer-Thomas et al. (eds.), The Cambridge Economic History of Latin America, Vol. I. New York: Cambridge University Press, pp. 275–314.

Stein, B. H. and S. J. Stein (2009). Edge of Crisis: War and Trade in the Spanish Atlantic. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Stein, S. J. and B. H. Stein (2000). Silver, Trade and War: Spain and America in the Making of Early Modern Europe. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

—. (2003). Apogee of Empire: Spain and New Spain in the Age of Charles III, 1759–1788. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Stern, S. J. (1988). «Feudalism, Capitalism, and the World System in the Perspective of Latin America and the Caribbean», The American Historical Review 93: pp. 829–872.

Summerhill, W. (2006). «The Development of Infrastructure», in V. Bulmer-Thomas et al. (eds.), The Cambridge Economic History of Latin America, Vol. II. New York: Cambridge University Press, pp. 293–326.

—. (2007). «The Origins of Economic Backwardness in Brazil: Colonialism, Slavery, and Dependency Reconsidered». Unpublished paper.

Tandeter, E. (2006). «The Mining Industry», in V. Bulmer-Thomas et al. (eds.), The Cambridge Economic History of Latin America, Vol. I. New York: Cambridge University Press, pp. 315–356.

Vidal Luna, F. and H. S. Klein (2003). Slavery and the Economy of Sdo Paulo, 1750–1850. Stanford University Press.

Vitale, L. (1968). «Latin America: Feudal or Capitalist», in J. Petras and M. Zeitlin (eds.), Latin America: Reform or Revolution? Greenwich, CT: Fawcett Publications, pp. 32–43.

Wilken, G. C. (1990). Good Farmers: Traditional Agricultural Resource Management in Mexico and Central America. Berkeley, CA: University of California Press.

Williamson, J. G. (2011). Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind. Cambridge, MA: MIT Press.

Wright, G. (2006). Slavery and American Economic Development. Baton Rouge, LA: Louisiana State University Press.

В КАКОЙ мере капитализм проявился в Африке до 1850 года? Если под капитализмом мы понимаем производство товаров для обмена, осуществляемого капиталистами, которые объединяют свой собственный капитал и землю с трудом, купленным у свободных, не имеющих земли, работников, то совокупные исторические свидетельства говорят нам о том, что до 1850 года капитализм возник лишь в ограниченной степени и что он определенно не являлся преобладающей системой производства в Африке (Iliffe 1983). Это не означает, что ориентированного на рынок производства не было. Это также не предполагает, что не было наемного труда или что не происходил обмен капиталом. Наконец, это не означает, что до 1850 года в Африке южнее Сахары не было экономического роста. В этой главе будет показано, что рынки существовали, присутствовало некоторое количество наемной рабочей силы и что имелись средства обмена, которые способствовали определенному экономическому росту, хотя этот рост носил по большей части экстенсивный характер[39].

В этой главе рассказывается о длительном периоде «доколониальной» истории африканской экономики до 1850 года (Reid 2011). Этот период охватывает время как до, так и после роста и упадка работорговли, осуществлявшейся через Атлантический океан (а также через Сахару и Индийский океан). Термин «законная торговля» означает обмен товарами кроме рабов и обычно используется применительно к периоду торговли, следующему за прекращением работорговли в 1807 году (Law 1995). Торговля рабами, конечно же, имеет решающее значение для понимания взаимосвязи между внешней торговлей и возникновением капитализма в этот период.

Более того, вопрос о принудительном труде является решающим для вопроса о возникновении капитализма, так как касается рынка труда. Однако торговля другими товарами происходила и на внешнем, и на внутреннем рынке как до начала работорговли, так и одновременно с ней — поэтому, хотя проблема рабства остается центральной в историографии этого периода, затронутые в настоящей главе темы выходят далеко за рамки рассуждения о работорговле.

Перед тем как изложить предварительные соображения о долгосрочном экономическом росте и росте рынков в доколониальной Африке, стоит сказать несколько слов о периодизации и региональном фокусе этой главы. Отражая состояние научной литературы об африканском капитализме, содержание этой главы имеет уклон по меньшей мере в двух направлениях. Во-первых, о доколониальных рынках, производстве и обмене в Западной Африке написано больше, чем о Центральной, Восточной и Южной Африке. В этой главе изложение сконцентрировано на областях южнее Сахары, однако в ней фигурирует больше материала о Западной Африке, чем о других регионах, просто потому, что развитие торговли между европейцами и африканцами лучше задокументировано для этого региона. Второе направление, которое, как и первое, объединяет эту главу с некоторыми другими исследованиями, заключается в акценте на внешних экономических отношениях. Такой акцент оправдан, поскольку рассуждение о капитализме глубоко привязано к рассуждениям о международной торговле, и в качестве фундаментальной темы для этой главы мы взяли вопрос о том, как рост взаимодействия с внешними рынками повлиял на рост и функционирование внутренних рынков.

Это означает, что я лишь кратко коснусь очень раннего, продолжительного и медленного роста африканских обществ, возникновения производивших продукты питания сообществ, а также импульса, который получила африканская история приблизительно до 1500 года в результате обработки металлов и других центральных преобразований. Эти темы подробно обсуждались и обобщались в других исследованиях (Austen 1987; Iliffe 1995). В четвертом параграфе этой главы я остановлюсь на том, какие основные ограничения и возможности для технологических и институциональных изменений заключались в «первоначальных условиях», таких как географические и демографические факторы.

Название настоящей главы, «Возникновение африканского капитализма», совпадает с названием, которое было избрано для публикации четырех эссе Джона Илиффа (Iliffe 1983) о капитализме в Африке. В своих четырех эссе Илифф в первую очередь сосредоточился на периоде колониального правления и вопросе о сельском капитализме, а затем на выборе модели развития и идеологии в независимой Африке XX века. В первом кратком эссе он проанализировал состояние «автохтонного» капитализма в Африке в середине XIX века, однако взаимосвязь капитализма и экономической истории до 1850 года сколько-нибудь подробно не раскрывалась. Поэтому значение настоящей главы заключается в двух центральных аспектах. Во-первых, в ней рассматривается период до середины XIX века. Во-вторых, она возвращает акцент на важности взаимодействия международных и местных рынков.

Эта глава организована следующим образом. В ее начале говорится о том, каким был экономический рост в Африке до 1850 года. Согласно самым обобщающим исследованиям, Африка находилась в застое, однако в последних работах было показано, что в эпоху, предшествующую Новому времени, происходил существенный экономический рост. Хотя он имел в основном экстенсивный характер и в основе его лежал рост численности населения, в Африке наблюдались и неоднократные периоды интенсивного роста, сопровождавшегося увеличением дохода на душу населения (Jerven 2011; Jones 1988). Во второй части анализируется связь между внешней торговлей, экспортом и экономическим ростом. Это рассуждение затем переходит к теме важности рынка как института в доколониальной Африке. Карл Поланьи (Polanyi 1966), а также другие ученые утверждают, что цены в доколониальный период устанавливались не рыночными силами, а обычаем или приказом, но, несмотря на опасения Норта о неопровержимости утверждений субстантивизма (North 1977), Робин Лоу и другие доказали, что рынок действительно существовал и соответствовал своим формальным определениям (Austin 2005; Hopkins 1973; Latham 1971, 1973; Law 1992). В третьей части говорится о научной литературе, посвященной внутренним рынкам доколониальной Африки.

Демонстрация существования и функционирования рынков в доколониальной Африке и вопрос о факторных рынках — не одно и то же. Рынки факторов производства — земли, труда и капитала — в доколониальной Африке были ограниченными. Такие рынки формируются как реакция на дефицит (Austin 2009b). За некоторыми исключениями доколониальная Африка обычно характеризовалась относительным изобилием земли и дефицитом рабочей силы. Поэтому рынки земли были ограниченными, а рабочая сила нанималась с помощью принуждения — отсюда важность института рабства в доколониальной Африке. Меж тем средства обмена, способствовавшие дальней торговле и дававшие возможность сбережений, существовали (Austin 2009b: 38), но относительное отсутствие посредничества означало, что эффективные рынки кредита и капитала для третьих сторон не сформировались. Поэтому мы будем заниматься вопросом о том, до какой степени существовали ограничения на экономическое развитие в доколониальной Африке.

Низкая плотность населения, высокие транспортные издержки и рассеянные пространства, на которых была возможна культивация экономических излишков, были одними из факторов, ограничивавших формирование и централизацию государства в доколониальной Африке (Austin 2008; Herbst 2000; Iliffe 1995). Поэтому изучение возникновения капитализма в Африке тесно связано с вопросом о том, в какой степени проявились институты, управлявшие обменом и производством, и до какой степени они обеспечивали «игру по правилам» (North 2005). Не подлежит сомнению, что низкая плотность населения и географические факторы затрудняли рост рынков в доколониальной Африке. Как уже говорилось, следствием этого были похожие ограничения на государства и централизованные институты. Тогда центральный вопрос заключается в том, насколько недостатки институтов, такие как отсутствие координационных возможностей для обеспечения прав собственности как на культивируемую землю, так и на товары для обмена, влияли на эффективность рынков и, следовательно, на экономический рост. Вопрос институциональных ограничений будет рассмотрен в пятой части главы, но сначала следует установить, каким был экономический рост в Африке до начала Нового времени.

Изучение африканского экономического роста ограничено не только низким качеством данных, но и их недостаточным объемом (Jerven 2013). Изучению экономического роста часто помогает и способствует наличие надежного набора данных оценки ВВП на душу населения. Такие оценки регулярно публикуются государственными органами статистики только после Второй мировой войны. Для большинства остальных регионов мира историки экономики представляют исторические национальные счета, но для большинства африканских стран такие оценки до 1950 года недоступны (Jerven 2012). Среди данных Ангуса Мэддисона содержатся лишь несколько оценок ВВП на душу населения в Африке за отдельные годы до 1870 года (Maddison 2003; Мэддисон 2012). Согласно этим цифрам, включающим Северную и Южную Африку, средний рост в доколониальный период был ничтожным, а то и вовсе негативным. В табл. 14.1 показано снижение с 472 долларов на душу населения в 1 году до 420 долларов на душу населения в 1820 году и, наконец, слабый рост до 500 долларов в 1870 году.

Эти данные рисуют картину неуклонной стагнации, но представление агрегированных данных по Африке в таком виде не имеет особого смысла. В них теряется большое региональное разнообразие и не представлены продолжительные периоды времени. Низкие темпы роста могут показаться несовместимыми с тем, что известно об экономических и политических изменениях в этот период из других источников. Во время торговли рабами через Атлантический океан и революции товарных сельскохозяйственных культур существовали большие как внешние, так и внутренние потоки как факторов производства, так и товаров. Поднимались и приходили в упадок царства; строились колониальные империи, развивались железные дороги и рудники, но при этом показатель ВВП на душу населения практически не меняется (Jerven 2010a).

Причина отчасти состоит в том, что эти «данные» лишь до некоторой степени опираются на исторические свидетельства. Эти оценки основаны в первую очередь на допущениях и проекциях. Гарет Остин советует с осторожностью пользоваться этими наблюдениями, напоминая нам о том, что буквальная интерпретация текстовых данных — это «дарованное нам» и что, следовательно, многие исторические оценки дохода или численности населения для африканских стран нельзя рассматривать как данные в строгом смысле этого слова (Austin 2008a: 1002), поскольку «все агрегированные цифры, относящиеся к населению доколониальной Африки или ее главных подрегионов, являются предположительными оценками, основанными на обратной проекции данных колониальных цензов» (Austin 2008b: 590).

ТАБЛИЦА 14.1

Африканский и мировой ВВП на душу населения, 1–1950 годы

Таким образом, отсутствие надежных оценок численности населения для обширных территорий исторической Африки и, в частности, территорий южнее Сахары, по-прежнему затрудняет анализ экономического развития в Африке в длительном периоде. Очень хорошо об этом сказал Ригли:

Одно, и, пожалуй, только одно, определенно известно об африканской исторической демографии. Нужно быть храбрым и решительным ученым, чтобы отважиться заняться исследованием цифр, а также динамики цифр в странах, где до самого недавнего времени никто даже не считал, и тем более не записывал результатов (Wrigley 1981).

Прямые эмпирические свидетельства для доколониального периода крайне редки. Поэтому, хотя через призму демографии, исходя из лингвистических и демографических данных, можно рассматривать общие модели трансформации, расширения и перемещения обществ и систем производства (Iliffe 1995), невероятно сложно приводить конкретные цифры, говоря о темпах экономических изменений в доколониальной Африке.

Существует уникальное количественное исследование, основанное на записях, сделанных в связи с обрядом крещения миссионерами в царстве Конго (Thornton 1977). В нем делается вывод о том, что население Конго в период с 1650 по 1700 год было значительно менее многочисленным, чем обычно считается (около 500 тысяч, а не 2 миллиона), что, таким образом, означает, что влияние гражданских войн и работорговли XVI–XVII веков оказало далеко не столь разрушительное влияние на численность населения, чем считалось раньше. Данные же колониальных цензов были поставлены под сомнение (Kuczyn-ski 1937, 1948, 1949) и поэтому не использовались в качестве авторитетных ориентиров (Fetter 1987), и притом что перепись населения в постколониальных африканских государствах была более качественной, цензы проводились очень неравномерно, нерегулярно и неполно (Jerven 2013; Tabutin and Schoumaker 2004). Поэтому, хотя они и являются единственным приемлемым вариантом, обратные проекции, основанные на колониальном и постколониальном периодах, остаются рискованными.

Недавно Патрик Мэннинг, один из главных участников научного обмена по теме влияния работорговли на население, решительно вернул к жизни спор о базе данных африканского населения, представив новые оценки совокупного африканского населения в колониальный и доколониальный периоды (Manning 2010). Мэннинг утверждает, что численность доколониального периода до 1850 года могла быть на 50 % выше по сравнению с предыдущими оценками. Даже при такой величине погрешности представляется неизбежным, что для сравнительно-исторических целей большинство областей в Африке до Нового времени были заселены редко (Austin 2008b) и, более того, в большинстве областей этот регион характеризовался обилием доступной для культивации земли по отношению к рабочей силе (Austin 2009b). Однако большая погрешность означает невозможность использования роста населения в качестве надежного косвенного показателя для оценки влияния работорговли и колониального правления, просто потому, что, хотя направление и скорость изменения численности населения являются предметом яростных споров, эти споры не удается завершить путем неопровержимых фактов (Jerven 2013).

Таким образом, в исследованиях роста в Африке, особенно в доколониальную эпоху, но также и в колониальный и, в некоторой степени, постколониальный периоды, следует использовать косвенные свидетельства и интерпретировать наблюдаемые тренды в торговле, численности населения и налогообложении, чтобы делать выводы о скорости и направлении экономических изменений. Представленные здесь средние данные о ВВП могут лежать в пределах обоснованного диапазона предположений, которые можно сделать для столь длительного периода, но, пожалуй, интереснее узнать, что происходило в конкретных государственных образованиях, государствах и регионах, а также выйти за пределы количественных данных и рассмотреть качественные свидетельства экономического роста в доколониальной Африке.

Для начала рассказа об экономическом росте в Африке до 1850 года полезно провести различие между экстенсивным и интенсивным экономическим ростом (Jones 1988). Экстенсивный рост представляет собой простое расширение производства за счет увеличения факторов производства, что, по сути, наблюдается историками, когда больше людей используют больше земли. Именно такое понимание используется в демографической интерпретации длительного периода истории Африки Джона Илиффа (John Iliffe 1995). При изучении экономического роста в современный период обычно пользуются понятием интенсивного роста. Оно относится к тем процессам, которые дают больше результатов при тех же входящих факторах, и поэтому представляет собой вид экономического роста, ассоциируемый с технологическим прогрессом. Эти изменения, следовательно, приводят к повышению уровня жизни и, будучи надлежащим образом зафиксированы и измерены, могут складываться в устойчивое повышение ВВП на душу населения (Kuznets 1966).

Сельское хозяйство было и остается главной экономической деятельностью, и до продвинутых этапов революции товарных культур, начавшейся в конце XIX и продолжившейся в XX веке, производство продуктов питания было главной опорой этого сектора. Археологические свидетельства происхождения и распространения производства продуктов питания оспариваются, но происхождение производства продуктов питания в Западной Африке ненамного отставало от центров происхождения на Ближнем Востоке (Hopkins 1973: 29; Iliffe 1995: 12–17), хотя модели распространения в саванне и лесных зонах различались. Распространение производства продуктов питания из западноафриканских лесов связывается с принятием или изобретением (еще один спорный вопрос) обрабатывающих железо народов, в частности групп, говорящих на банту (Austen 1987: 13). Считается, что производство продуктов с помощью железных орудий распространилось с миграцией банту из Западной Африки (около 1000 года до н. э.) на юг до современной Намибии, в центр континента до границ современного Южного Судана и на восток до района Великих Озер и за его пределы к Индийскому океану (Iliffe 1995: 17).

Как уже отмечалось, рост имел преимущественно интенсивный характер. Изобилие земли по отношению к труду означало, что экономический рост происходил за счет расширения площади используемых земель. В этом правиле были исключения (что подтверждает предположение о рациональном выборе). В некоторых районах доколониальной Африки практиковалось интенсивное земледелие (определяемое как пополнение земли капиталом, в основном за счет капитализации труда). За некоторыми географическими исключениями, доколониальная Африка была очень редко населена. В качестве исключений традиционно приводятся в пример районы, в которых сегодня расположены Эфиопия, Руанда и Бурунди, где также были приняты методы и технологии интенсивного земледелия, такие как плуг, в дополнение к местам с особенно хорошей транспортной доступностью (Austin 2009b). Более того, хотя физического дефицита земли не было, он мог возникать в определенные периоды в некоторых популяциях. Потрясения, возникавшие вследствие торговли рабами, означали, что временами некоторые группы в Западной и Центральной Африке были вынуждены прибегать к методам интенсивного земледелия (Hawthorne 2001). Кроме того, существуют письменные источники, согласно которым в различных районах и в различные периоды африканской истории экологический стресс, возникавший из-за войн, приводил к «образованию островков интенсификации» (Widgren and Sutton 2004).

Самым важным источником интенсивного роста в период до Нового времени было внедрение новых культигенов. Введение таких пищевых культур, как маниока, банан и маис, сильно повлияло на продуктивность (Austin 2008b: 588). Подобным образом выращивание культур, которые в основном предназначались для экспорта, такие как какао и табак, можно интерпретировать как рост, возникавший за счет введения новых технологий и инвестиций. Как подчеркивает Джаред Даймонд (Diamond 2005; Даймонд 2012), культигены легче переносят путешествия через параллельные широты и, следовательно, самые крупные нововведения в этой сфере пришли в Африку в результате внешнего контакта через океаны. Первые результаты были получены благодаря торговле через Индийский океан с импортом азиатского риса, батата, а также семейства растений, которое впоследствии стало очень активно работать на экспорт, — бананов и плантанов. Это произошло до начала торговли через Атлантический океан. Такие культуры, как маис, маниока и земляной орех, были ввезены из Америки в последние пять сотен лет и стали самыми важными пищевыми культурами современной Африки (Austin 2008b: 607).

Еще одним важным фактором, стимулирующим экономический рост, является интеграция рынка. Когда происходит интеграция рынка, возникает специализация, появляются возможности для расширения и начинается рост, когда экономия за счет масштаба делает производство более эффективным. Более того, выросший рынок может дать возможность использовать факторы производства, которые не используются в достаточной мере, например землю и труд, для ориентированного на рынок производства. Рост благодаря производству для местных и региональных рынков, и даже производству, ориентированному на дальнюю торговлю, возник много веков назад. Здесь заключается главное возражение к утверждению Даймонда о географически неблагоприятном расположении Африки (2005). Вертикальная диверсификация оказалась очень полезной для экономики древних стран, которые нашли возможности вести непрерывную торговлю между различными экологическими зонами. Согласно Хопкинсу, самые важные торговые пути проходили вдоль южной и северной осей, где, например, жители саванн продавали скот, соль и сушеную рыбу населению лесных зон в обмен на орехи кола, рабов, слоновую кость и изделия из металла (Hopkins 1973: 59–60). Однако эти возможности иногда ограничивались недоступностью транспортных маршрутов.

Стоит еще раз обратить внимание на то, что не все сельскохозяйственное производство в эпоху до Нового времени было направлено на самообеспеченность; существовали местные рынки сельскохозяйственных товаров. Кроме того, в доколониальную эпоху были широко распространены и играли важную роль рынки ремесленных изделий, тканей, металлов и валют (Austen 1987). Более того, взаимодействие с рынками предшествует торговле рабами и выходит за рамки торговли через Атлантический океан. Внутренние рынки в Северной Африке и в Африке южнее Сахары были связаны торговлей через Сахару (Austen 2010). На Африканском роге караваны из Восточной и Южной Африки вливались в оживленную торговлю, которая шла через Индийский океан (Reid 2002; Sheriff 1987). Тем не менее главным источником экономического роста в этот период была, вероятно, внешняя торговля.

Гармс, говоря о долине реки Заир в Центральной Африке, подчеркивал энергичность местных рынков, в то же время подчеркивая важность внешней торговли (Harms 1981). Общество и экономика африканского экватора не были статичны. Европейские купцы могли добраться только до берега, и наблюдавшееся ими распространение торговли свидетельствует о существовании базовых институтов, необходимых для торговли и капиталистического образа действий (Harms 1981: 234; Latham 1971, 1973). Однако все же утверждается, что рост торговли и дальнейшие инвестиции в производство были бы невозможны без существования внешнего рынка. Таким образом, акцент на внешних факторах в этих экономических трансформациях в позиции Гармса все же обоснован.

Однако, как часто говорилось, до XIX века лишь небольшая часть территориального валового продукта направлялась во внешнюю торговлю (Curtin 1975). В своей монографии, где собран впечатляющий массив количественных данных для анализа доколониальной истории экономики Сенегамбии, «Экономические изменения в доколониальной Африке», Филип Куртен до последней главы не говорит о внешней торговле и посвящает этой теме менее 10 % страниц. Это был осознанный выбор:

Можно предположить, что Куртен отложил рассуждения о внешней торговле до последнего момента ради сохранения перспективы, в которой посредническая роль Сенегамбии является центральной в плане исторических изменений, но еще и потому, что, как он утверждает, это правильная последовательность в смысле важности и порядка анализа. По мнению Куртена, лишь малая часть территориального валового продукта участвовала во внешней торговле, и анализировать эти торговые потоки и их относительную важность имеет смысл лишь после подробного рассказа о внутренних условиях производства экспортных товаров и торговли рабами. Трудно с большой точностью определить значимость внутренних и внешних рынков в отношении их вклада в ВВП.

Было выдвинуто предположение о том, что на экспорт приходилось всего 15 % суммарного объема экономики Нигерии в 1900 году (Helleiner 1966). Аналогично было предложено считать, что 90 % всего объема производства оставалось за пределами основанной на обращении наличных денег экономики стран западноафриканского побережья в середине XIX века (Flint and McDougall 1987). Помня об этих параметрах, мы можем с большей легкостью судить о том, как расширение внешних рынков повлияло на обмен и рост внутренней экономики стран Африки. Хотя темпы роста, выведенные из наблюдения за ростом внешнего рынка, не следует воспринимать буквально, они действительно свидетельствуют о быстром росте экспорта, который мог способствовать дальнейшему росту внутренней экономики. Однако о точном эффекте и относительной важности этого для роста местной экономики известно меньше (Cooper 1993: 91–92).

Главный эвристический инструмент, используемый для анализа этого процесса, — это дуальные экономические модели из классической экономики. Модель выхода для излишка предполагает, что имелся избыток факторов производства, в частности рабочей силы и земли, и что мировой рынок предоставил выход для этих факторов (Myint 1958) — Таким образом, когда мы видим повышение объемов экспорта, альтернативные издержки такого роста равны нулю. Допущение о том, что рост современного сектора является абсолютно выгодным для экономики в целом, также сделан в классической дуальной модели экономики, предложенной Артуром Льюисом (1954) — Главное отличие состоит в том, что в модели Льюиса предполагается дефицит земли, при котором маржинальная производительность труда в сельскохозяйственном секторе равнялась нулю. В модели выхода для излишка предполагается изобилие как земли, так и рабочей силы. Фактически обе модели предполагают нулевые альтернативные издержки роста современного сектора и увеличения объемов экспорта. Научное сообщество различными путями оспаривало эти допущения и, в широком контексте, применимость модели к Африке, особенно в колониальный период (Austin 2008b).

Указывалось, что изобилие рабочей силы было сезонным и в определенные периоды труд становился очень дефицитным — особенно в областях за пределами западноафриканского лесного пояса (Tosh 1980). Кроме того, производство товаров на экспорт включало в себя как инновации, так и капитал; то есть инвестиции в новые технологии и расширение производства становились возможными через миграцию рабочей силы (Berry 1993; Hill 1963). Наиболее важно то, что альтернативные издержки производства на экспорт не обязательно равнялись нулю, так как они могли оказывать влияние на качество продуктов питания и безопасность, разделение труда, а также на местное производство (Smith 1976). Хотя иногда и в некоторых местах допущения модели выхода для излишка в целом соблюдаются (Martin 1988), эти и другие эмпирические выводы напоминают нам о том, что, когда мы видим агрегированный рост современного сектора, это не обязательно то же самое, что наблюдать агрегированный экономический рост.

Чтобы проиллюстрировать важность внешних рынков, обратимся к опыту доколониальной Дагомеи. Это царство можно рассматривать как типичное для западно- и центральноафриканских береговых государств, многие из которых в это время были глубоко интегрированы в атлантическую экономику. Согласно Мэннингу, с 1640 по 1865 год из Западной Африки через Дагомею было вывезено на экспорт 2 миллиона рабов (Manning 1982). Как Асанте и Ойо, Дагомея в этот период выросла из небольшого государства в крупное царство (Austin 2008a: 1005). Однако такая схема развития не была воспроизведена по всей Африке. Некоторые государства решили не участвовать в работорговле, например Бенин и Конго, а в других районах сохранялась низкая политическая концентрация (Klein 2001). Жертвами работорговли стали миллионы африканцев, но существует общее понимание того, что африканские агенты, будь это государства или сети торговцев, занимались этой торговлей потому, что были способны оценить существенный экономический выигрыш от этих экономических операций (Behrendt, Latham, and Northrup 2012; Northrup 2002: 56). У европейских торговцев обычно не было средств для принуждения африканских лидеров к продаже рабов (Thornton 1992). Эта тема широко обсуждалась и изучалась, и многие ученые утверждали, что торговля рабами влекла за собой долговременные негативные экономические последствия. Среди них прежде всего выделяется прямой эффект от потери рабочей силы и сохранения низкой ее концентрации в Африке южнее Сахары. Иникори утверждает, что «трансформация Золотого Берега в крупного экспортера невольников в Америку затормозила развитие межрегиональной специализации и растущей коммерциализации сельского хозяйства» (Inikori 2007: 84). Далее шло предположение о том, что сохранение бедности в Африке было вызвано работорговлей, которая возымела негативное влияние либо на формирование государства, либо на социальный капитал, например доверие (Nunn 2008). В последней работе наблюдается тенденция недооценивать экономическую мотивацию государств, занимающихся работорговлей, и не были четко проанализированы последствия краткосрочных выгод в сравнении с долгосрочными эффектами (Austin 2008b).

Данные, представленные Патриком Мэннингом, охватывают период с конца работорговли и после начала «законной торговли». Центральный тезис, предложенный А. Г. Хопкинсом, заключается в том, что прекращение работорговли в Атлантике означало стагнацию и утрату влияния централизованных государств с исчезновением фискального потенциала; это называется «кризис адаптации» (Hopkins 1973). Это не всегда означало конец рабства как средства производства, как было доказано Полом Лавджоем и Яном Хогендорном: «Во времена колониального завоевания (1897–1903) в халифате Сокото было огромное количество рабов, безусловно большее, чем 1 миллион и, вероятно, превышающее 2,5 миллиона человек» (Lovejoy and Hogendorn 1993:1). Кроме того, в некоторых районах Дагомеи запрет работорговли привел к ее фактической интенсификации в середине XIX века (Flint and McDougall 1987).

ТАБЛИЦА 14.2

Доходы и рост в Дагомее, 1800–1950

Источник: Manning (1982). Данные о росте национального дохода получены через данные о покупательной способности в отношении импорта, а доход на душу населения оценивался в предположении о том, что экспортная выручка на душу населения, умноженная на семь, равна внутреннему продукту на душу населения. Мы не должны воспринимать эти данные как «факты», но они указывают на скорость изменений, а также на экономические ресурсы в распоряжении государства.

Оценки Мэннинга, воспроизведенные в табл. 14.2, представляют собой информативное количественное исследование о влиянии работорговли на Дагомею. Согласно этим оценкам, во время расцвета работорговли экспортная выручка Дагомеи была сравнима с экспортной выручкой Великобритании (Manning 1982: 3). Это, вероятно, привело к быстрому росту ВВП на душу населения, хотя суммарный ВВП мог снизиться из-за потерь рабочей силы. В долгосрочной перспективе экономический рост такого рода не был устойчивым (Manning 1982: 4). Экономическая специализация на торговле рабами говорит о том, что, с точки зрения этих государств, доход от экспорта рабов был выше дохода на их труд, если бы они работали под принуждением в каком-либо внутреннем производстве (Manning 1982: 12). Таким образом, прибыльный бизнес по продаже рабов способствовал росту сильных государств. Импорт денег и других товаров еще больше стимулировал обмен и рост внутренней экономики некоторых стран. Когда в XIX веке работорговля была прекращена, это подорвало фискальную основу Дагомеи и других государств Западной Африки (Austin 2008b: 1005).

Окончание торговли рабами раскрыло новые экономические возможности. Оно проложило дорогу для так называемого периода законной торговли, под которым имеется в виду развитие торговли с 1807 года до колонизации (Law 1995). По мнению Хопкинса (Hopkins 1973), «кризис адаптации» произошел в тот момент, когда торговля перешла с рабов на законные товары. До какой степени это важное изменение во внешней торговле представляло собой «кризис адаптации» для африканских правителей, является центральным вопросом историографии. Тезис состоял в том, что этот переход подорвал контроль правителями торговых доходов и, следовательно, что окончание работорговли привело к экономическому и политическому перевороту и сдвигу, конечным результатом которого стала европейская интервенция и колонизация. Этот взгляд Хопкинса не является повсеместно принятым. Считается, что изменения действительно происходили в результате перехода от рабской к законной торговле, но что институты адаптировались (Law 1995) и, таким образом, переход к законной торговле представлял собой скорее эволюционный, чем революционный процесс.

Термин «революция товарных сельскохозяйственных культур» («cash-crop revolution») относится к колониальному периоду. Это была в основном реакция крестьян, хотя некоторые культуры выращивались на плантациях. Некоторые из них выращивали рабы, например участвующие в пальмовом производстве в халифате Сокото, как упоминалось выше. Рост производства какао в конце XIX века представлял собой другую тему, в которой участвовали африканские крестьяне. Полли Хилл утверждает, что их, скорее, следует называть «капиталистами» (Hill 1963). В ее понимании землю, и особенно деревья при выращивании какао, следует рассматривать как капитальные активы. Рост Дагомеи, показатели которого приведены в табл. 14.2, опирался на экспорт пальмового масла и сердцевины пальмовых плодов. Если согласиться с данными Мэннинга, то из них будет следовать утроение ВВП на душу населения в течение половины столетия роста, основанного на экспорте (Manning 1982: 17).

Пример роста в доколониальной и колониальной Дагомее, где наблюдался экспортный рост сначала в торговле рабами, а потом в торговле пальмовым маслом и косточками, показывает, что внешние рынки могут функционировать как «выход для излишка». Однако, как уже указывалось, это не было просто перераспределение ранее бездействовавших ресурсов, рабочей силы и земли: рассматриваемые здесь факты говорят о большем — о существовании функционировавшего и расширявшегося внутреннего рынка во взаимодействии с мировым рынком. Рабы, продававшиеся на экспорт, часто закупались на внутренних рынках (которые можно рассматривать как факторные рынки), и цены на рабов изменялись в зависимости от спроса и предложения (Lovejoy and Richardson 1995). Более того, организация работорговли означала, что существовала хорошо развитая кредитная система (Austin 2005; Latham 1973; Lovejoy and Richardson 1999). Широта и эффект этого всплеска роста, произошедшего в ответ на действие внешних сил в Дагомее, должны были, конечно же, сдерживаться удорожанием утечки рабочей силы — поэтому этот рост заключал в себе негативные экстерналии для другой деятельности и, что еще более важно, для других окружающих областей, которые поставляли рабов.

Как напоминает нам Остин, шестьдесят лет назад было принято считать, что в доколониальной Африке рынков не было, за исключением рынков рабов для экспорта через Атлантический океан и Сахару (Austin 2009b: 23). Однако на сегодняшний день научные исследования установили, что, хотя рынки возникли, «формы собственности, а также некоторые другие институты, с которыми или внутри которых работали факторные рынки, отличались от тех, которые приходят на память, если мы будем говорить о европейской истории: например профессиональный наемный труд, собственность на землю и финансовое посредничество» (2009b: 24). Поэтому, хотя рынки и управлявшие ими институты имели особый характер, во множестве научных работ, начиная с новаторских исследований Дайка (Dike 1956), Лэтема (Latham 1971) и Хопкинса (Hopkins 1973), было показано, что работа этих рынков может объясняться и анализироваться в терминах рыночной экономики.

Это расходилось с воззрениями ортодоксальных марксистов, которые в целом постулировали специфичность экономически рационального поведения для капиталистических обществ. Классическое для субстантивистской точки зрения утверждение сделал Карл Поланьи, который также внес и эмпирический вклад исследованием вышеупомянутого царства Дагомея (Polanyi 1966). В своей работе «Рынки в Африке» Боханнан и Далтон (Bohan-nan and Dalton 1902) классифицируют общества по трем категориям. Первая — это общества без рынков, затем идут общества, в которых рынки существовали, но оставались на периферии, и, наконец, общества с рыночной экономикой. К африканским обществам Боханнан и Далтон применяли две первые категории. Субстантивизм вдохновил и спровоцировал исторические исследования о рынках в Африке на годы после этого (Good 1973). Вопрос стоял не только в эмпирической плоскости, как в настоящей главе, где мы определяем, возникла ли рыночная экономика в доколониальной Африке или нет; он также имел огромное методологическое значение. Если бы рынки были периферийными, а не фундаментальными, то решения о производстве, выборе методов и институциональных форм нельзя было бы объяснить, опираясь на рациональный выбор или, шире, на рыночное поведение.

Уже через десять лет Хопкинс (Hopkins 1973: 52) смог заявить, что «утверждение [Боханнана и Далтона] о том, что периферийные рынки не влияют на рынок, расходится с фактами. Степень, в которой рыночная деятельность не могла мобилизовать в полной мере факторы производства, лучше объясняется в терминах экономики (технологических пределов и ограничений спроса), чем в терминах социального управления, основанного на антикапиталистических ценностях». Хопкинс утверждал, что, хотя некоторые рынки были периодическими, а не постоянными, это объяснялось сезонными объемами рыночных товаров и местной покупательной способности. Сезонный характер не означал, что эти рынки функционировали с другой мотивацией (Hopkins 1973: 53–55) Вопреки утверждениям Ходдера (Hodder 1965), местные рынки возникли не просто из-за существования дальней торговли. Местные рынки обслуживали потребности в местном обмене и еще больше стимулировались дальней торговлей, и не только в Западной Африке. Как установили Грей и Бирмингем (Gray and Birmingham 1970), та же модель наблюдалась в Центральной и Восточной Африке. Поэтому Хопкинс смог сделать вывод о том, что «„влияние современного капитализма“ не сделало автохтонную систему распределения излишней. Напротив, мастерство, эффективность и адаптивность местных торговцев способствовала быстрому распространению внутренней торговли в колониальную эпоху».

Самому подробному тестированию положения субстантивизма были подвергнуты позже (Law 1992; Lovejoy 1982); особое внимание при этом было уделено «торговым портам» и «фиксации цен». Лавджой исследовал правомерность применения понятия «торговый порт» к Кано и Салаге XIX века, двум важным коммерческим центрам в халифате Сокото и царстве Асанте соответственно. Хотя модель администрируемой торговли Поланьи предполагала фиксацию цен, не регулируемых спросом и предложением (что, как он отдельно упомянул, также относилось и к караванной торговле), Лавджой обнаружил, что, хотя и имело место разделение между местными рынками и дальним обменом, так что рынки не были полностью интегрированными, структура цен не была зафиксирована так, как это предполагал Поланьи (Lovejoy 1982: 277).

Поланьи особо оговаривал тот факт, что Дагомея не имела рыночной экономики, а вместо этого государство выполняло администрирование торговли для поддержания традиционных структур, а не ради прибыли (Polanyi 1966). Опять же, главным проверяемым утверждением было утверждение о стабильности цен, или об отсутствии их реакции на предложение и спрос. Тщательное изучение Лоу цены и валютных рынков в Дагомее с XVII по XIX век ясно показало, что цены менялись как на местных, так и на европейских рынках. В этом исследовании Лоу продемонстрировал, что местная валюта, раковины каури, подверглась большой инфляции, вызванной чрезмерным европейским экспортом каури в XIX веке. Что еще более поразительно, в этой работе было показано, что, хотя цены на продукты питания в этот период росли, плата, взимаемая местными носильщиками, оставалась стабильной, то есть реальная оплата труда падала. Таким образом, вмешательство государства не мешало работе рынка, но государство также не вмешивалось с целью изменения платы за труд в соответствии с понятием справедливости, как можно было бы ожидать исходя из утверждений Поланьи (1966). В итоге рынки существовали. Термин «натуральная экономика» («subsistence economy») оказался неприменимым; даже пищевые культуры обменивались на местных рынках, более высокотехнологичные потребительские товары обменивались в рамках региональной торговли, и эти рынки были соединены с внешними и выигрывали от их роста.

Хотя в доколониальной Африке были рынки, цены которых отзывались на изменения спроса и предложения, полноценная капиталистическая рыночная система предполагает наличие факторных рынков труда, земли и капитала, а также рынков для товаров и услуг конечного потребления. Из работы Илиффа следует, что в середине XIX века существовал капиталистический сектор обмена. Он хорошо задокументирован в регионе саванн в Западной Африке, который имел многочисленные торговые связи с Северной Африкой (Iliffe 1983: 5). Торговцы в саванне пользовались импортной валютой — серебром и раковинами каури (Johnson 1970), также использовалась система кредитов и коммерческих бумаг, способствовавшая дальней торговле через Сахару (Iliffe 1983: 5).

Однако этот капиталистический сектор обмена существовал бок о бок с производственным сектором, которые еще в XIX веке можно было охарактеризовать как преимущественно докапиталистический. Настоящий пролетариат, в соответствии с ортодоксальным определением, существует только тогда, когда труд отделен от средств производства. Ученые марксистского направления анализировали в 1970-е годы африканский «способ производства», стремясь определить, на какие способы производства преимущественно опирались африканские государства: феодальный, взимание дани, рабский или иные (Freund 1985). В изучении возникновения капитализма в доколониальной Африке наблюдается тенденция к анализу распространения наемного труда с целью увидеть, был ли он характерным компонентом производства.

Относительное обилие земли по отношению к рабочей силе объясняет распространение рабства в доколониальной Африке. В соответствии с гипотезой Нибура (Nieboer 1900), сформулированной Домаром (Domar 1970), там, где земля в изобилии, а труд и капитал дефицитны, долгосрочного найма свободной рабочей силы не бывает, так как плата за труд была бы неприемлемо высокой для работодателей, и в качестве преобладающей формы труда возникает принудительный труд, в частности рабство (Austin 2009b). Наемный труд возникал только там, где формировались городские центры, особенно когда с наемным трудом ассоциировалось ремесленное производство. Самый яркий пример представляет собой текстильное производство и крашение тканей в Кано, Нигерия (Shea 1975). В Восточной и Центральной Африке, однако, наемный труд в ремесленном производстве не был распространен (Iliffe 1983). Существовало несколько примеров наемного труда в ремесленном производстве, и там, где капитализм наиболее отчетливо проявился в доколониальной Африке, это было связано с торговлей. Отчасти эта торговля была связана с торговлей внешней, но столь же важной была дальняя и ближняя торговля внутри континента.

Сельскохозяйственное производство обычно опиралось на семейный труд. Более крупные землевладения в Западной и Восточной Африке существовали, но они использовали рабский труд. Использование рабов было широко распространено, особенно вблизи центров торговли (Iliffe 1983: 6). Значительная часть наемного труда в этот период имела отношение к дальней торговле. Для перемещения товаров для торговли нанимались носильщики. Это играло важную роль в торговле через Сахару — в торговых караванах, соединявших Западную и Центральную Африку с побережьем Атлантического океана, а также в караванах, организованных суахили в Восточной Африке (Rockel 2006). Караваны также нанимали постоянных носильщиков. Рабы были неотъемлемой частью этой деятельности, так как торговля другими товарами существовала рядом с торговлей рабами. Рабы могли нести товары, а затем быть проданы по прибытии на место. Бунди описывает аномальную ситуацию на Африканском континенте, которая имела место в Южной Африке в XIX веке, когда африканские фермеры-капиталисты появились в ответ на рыночный спрос, созданный европейскими поселениями в Кейпе (Bundy 1979). Как и вышеупомянутое коммерческое производство какао и пальмового масла в Западной Африке, это служило примером движения в сторону сельского капитализма, характерного для второй половины XIX века.

Сельский капитализм возник в Западной Африке с переходом от работорговли к законной торговле на берегу Атлантического океана (Austin 2009a). Этот переход предшествовал колониальному правлению. И до колониального правления, и при нем происходило расширение производства основной экспортной продукции. Это можно рассматривать как сельский капитализм, не потому, что он опирался на наемный труд — хотя и это имело место — но, скорее, потому, что он влек за собой инвестиции заемного или накопленного капитала в расширение ориентированного на рынок производства (Hill 1963). Покупалась и расчищалась новая земля, делались инвестиции в многолетние культуры. Это расширение было характерно для Западной Африки в производстве какао, но одновременно также случалось и в возделывании других культур (например, кофе, хлопка, табака, пальмовой продукции, орехов кола и земляных орехов) и в других районах (в Южной, Центральной и Восточной Африке). Во второй половине XIX века, с изменением соотношения факторов, когда относительное количество земли уменьшилось, развились права собственности (Austin 2007).

Однако до революции товарных культур, произошедшей в конце XIX века и продолжившейся в XX, в доколониальной Африке культивируемой земли было относительно много, поэтому трудно найти какие-либо свидетельства существования рынка прав культивации (Austin 2009b: 33–34). Документально зафиксировано, что земля была доступна для аренды, но не для покупки, фермерам-иммигрантам (Austin 2005). Обычно рента с земли была исключением, и натуральную ренту можно было получить в обмен на контроль природных ресурсов, таких как золото, или доступ к пастбищам в засушливых районах (Austin 2009b: 34; Johnson 1976).

Как уже кратко упоминалось выше, отсутствие финансовых посредников означало, что кредит не был широко доступен, а когда был, процентные ставки оказывались высоки (Austin 2009b: 35–36). Отсутствие рынка земли также означало, что ее нельзя отдать в залог, однако кредит или обеспечение могли быть взяты в форме заклада или заложников. Лавджой и Ричардсон показали, как эта система содержания заложников способствовала работорговле в Калабаре и Бонни (Lovejoy and Richardson 1999, 2004). Она позволяла европейским торговцам предоставлять кредиты работорговцам на побережье. Заложников брали в качестве залога, и работорговцы могли отправляться вглубь континента для покупки и добычи рабов.

Было заманчиво, исходя из данных, представленных в первой части об экономическом росте, списать экономическое прошлое Африки как хронически неудачную попытку роста. Действительно, может показаться, что в этом есть смысл, судя по относительной бедности сегодняшней Африки. Связь между экономическим ростом и доходом, которая проводится в исследованиях, посвященных экономическому росту, довольно прямолинейна: низкий доход сегодня должен быть результатом отсутствия экономического роста в прошлом. Если принять линейное понимание экономического роста, то следующим логическим шагом от этого традиционно изображаемого факта хронической неудачи в росте является и до сих пор была направленность исследований на объяснение причин сохранения низкого дохода в странах Африки. На материале статистических данных, почти исключительно показывающих средний рост во времени, авторы научных работ не объясняют периодов роста и застоя, и, поскольку большинство бедных стран показывают в среднем медленный рост, сводят воедино объяснение причин медленного среднего роста с объяснением причин низкого дохода (Jerven 2010b).

Это «сжатие истории» (Austin 2008a) сделало тенденциозной оценку ограничений роста в Африке. В частности, такой подход имеет тенденцию переоценивать, насколько глубоко африканские страны погружены в препятствующие росту институты (Acemoglu and Robinson 2010, 2012; Acemoglu, Johnson, and Robinson 2001, 2002). Хотя в доколониальной Африке триумфального роста не наблюдалось, все же имели место отдельные его эпизоды. Они появились главным образом благодаря торговле и мировой экономике, но возможность для такого роста возникла вследствие реорганизации факторов производства, комбинации инвестиций и технологического роста, что, в свою очередь, привело к институциональным изменениям. Эти эпизоды роста ставят вопросы о том, до какой степени доколониальные институты затрудняли рост, и, далее, в какой мере изначальные условия, такие как географические факторы и обеспеченность факторами производства, действительно сковывали экономический рост в доколониальной Африке.

Конечно же, важно отметить, что география не должна рассматриваться как единственное «изначальное условие». Условия обеспеченности ресурсами меняются отчасти в связи с реакцией человека на них. Например, как утверждает Остин (Austin 2008b), тот факт, что Африка экспортировала рабов, не следует рассматривать как экзогенное институциональное изменение; это была реакция на имевшиеся ресурсы и технические методы, а также на зарубежный спрос.

Если интерпретировать историю исходя из допущения о рациональном выборе, то выбор технологий, определяемый как инновация, а не как изобретение, обычно обусловливался окружающей средой. Показательным примером является колесо, так как оно появилось в качестве новой важной технологии только в тех местах, где были тягловые животные и рельеф, позволявший строить широкие дороги. Колесо было хорошо известно, но не принято в Западной Африке (Law 1980). Таким образом, рациональность выбора технологий, институтов или методов производства зависит от тех условий, в которых совершается этот выбор. В своей истории экономики доколониальной Африки Энтони Хопкинс заметил:

сравнение природных ресурсов и климата разных частей света с целью понять, стимулировали они или тормозили экономический прогресс тех или иных обществ, — это заманчивое, но бесплодное занятие; это все равно что пытаться решить, кому труднее живется на свете — пингвинам в Антарктиде или верблюдам в Сахаре (Hopkins 1973: 13–14).

Такие вопросы, как выбор производственных методов и объемов инвестиций в физический и человеческий капитал, необходимо оценивать внутри конкретной среды и местных условий — мы продолжим развивать эту тему в четвертой части этой главы. Начнем с того, что главный интересующий нас вопрос не заключается в том, был или не был успешен капитализм, нам, скорее, важно проследить его неполное проявление до 1850 года; поэтому здесь необходим другой подход к экономическому росту, рынкам и институтам.

Джек Гуди выдвинул идею о том, что принципиальное различие между Африкой и Евразией состоит не в отсутствии или наличии рынков и что, более того, понятие немонетарной экономики — постоянно возникающая здесь тема — неприменимо к доколониальной Африке. При его взгляде на коммерческую систему некоторые части Африки не были лишены сходства с Западной Европой в тот же самый период (Goody 1971: 22–24). В своем сравнительном исследовании феодализма Гуди утверждает, что ключевое различие представлял собой плуг. Без плуга и скота не развивалась система сбора дани, аналогичная европейским феодальным системам. В свою очередь, это объясняет отсутствие централизованных государств в доколониальной Африке. Эти государства были не способны противостоять колонизации в конце XIX века. Опять же, Эфиопия является исключением, подтверждающим правило, так как эфиопская армия смогла разбить итальянское войско при Адве в 1896 году.

Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон спрашивают, почему фермеры доколониального царства Конго в Африке южнее Сахары не начали использовать плуг. Их ответ — из-за институтов, или потому, что «у них не было для этого никаких стимулов» (Acemoglu and Robinson 2012: 61). Более конкретно Асемоглу и Робинсон утверждают, что стимулы к производительным инвестициям отсутствовали из-за страха экспроприации сельскохозяйственных культур, продукта и рабочей силы абсолютистским правителем. Работорговля, колониальное правление и постколониальный режим Мобуту стремились удерживать этот регион в бедности, и, следовательно, «Взаимодействие экономических и политических институтов пятисотлетней давности актуально для понимания причин отчаянной бедности сегодняшнего государства Конго» (90).

Это довольно общее утверждение, несомненно, содержит в себе зерно истины, однако принято считать, что политические институты не были главным фактором, объясняющим, почему в Африке южнее Сахары плуг внедрялся в практику медленно или почему этого не происходило вовсе. В зоне тропических лесов, куда входит бассейн реки Конго, из-за распространенности трипаносомоза было невозможно содержание скота, поэтому плуг был неэффективен (Hopkins 1973). Кроме того, во многих районах земля была в относительном изобилии, поэтому инвестиции в землю встречали препятствия, не со стороны чрезмерного государственного вмешательства, а со стороны изобилия земли (Austin 2008a). Наконец, как позже обнаружили многие колониальные администраторы, плуг не был универсально перспективным приспособлением. Плодородный слой тропических почв неглубок, поэтому использование плуга повышает риск эрозии почвы.

Итак, обеспеченность факторами производства действительно подействовала на институциональное развитие в доколониальной Африке, и имеющиеся свидетельства подтверждают, что, когда соотношение факторов изменялось и имелась отдача для государств или других действующих субъектов от предоставления прав собственности на землю или предоставления капитала для обмена и производства, институциональные изменения действительно происходили. Институт рабства и работорговля определенно представляли собой реакцию на соотношение факторов. Притом что некоторые государства смогли усвоить позитивную отдачу от работорговли, общий эффект, оказанный ею на экономическое развитие Африки, вероятно, заключался в замедлении роста численности населения, хотя у нас нет данных для точного измерения этого эффекта. Зато мы определенно знаем, что торговля законным товаром, которая предшествовала работорговле, существовала рядом с ней и продолжилась после нее, была возможна только благодаря работающим внутренним рынкам, основанным на хорошо разработанных торговых маршрутах и сетях. Институционные инновации способствовали этой торговле.

Если под капитализмом мы понимаем производство товаров для обмена, который осуществляется капиталистами, объединяющими свой собственный капитал и землю с трудом, купленным у свободных работников без земли, то капитализм не возник до 1850 года. Хотя он не являлся преобладающей системой производства в Африке в соответствии с ортодоксальным определением, как было здесь показано, это не означает, что не существовало рынков или экономического роста, соответствующих формальным определениям. Рынки товаров существовали, хотя факторные рынки были ограниченны. Как мы видим на других примерах из мировой экономической истории, рабство не было несовместимо с экономическим ростом. Рабы использовались во внутреннем производстве, способствуя дальней торговле через весь континент, и играли центральную роль в торговле с другими регионами мира. Африка была интегрирована с остальной мировой экономикой посредством торговли через Индийский океан, Средиземноморье, Атлантический океан и Сахару, где веками шли потоки идей, товаров и людей. Расширение спорадических контактов во внешние контакты, которое привело к образованию прочных торговых баз, в итоге повлекло за собой в конце XIX века официальную колонизацию большей части континента европейскими державами.

Даймонд, Дж. (2012). Ружья, микробы и сталь. Москва: АСТ, 2012.

Мэддисон, А. (2012). Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории. Москва: Издательство Института Гайдара.

Acemoglu, D. and J. A. Robinson (2010). «Why is Africa Poor?» Economic History of Developing Regions 25 (1): 21–50.

—. (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. New York: Crown Publishers.

Acemoglu, D., S. Johnson, and J. A. Robinson (2001). «The Colonial Origins of Comparative Development: An Empirical Investigation», The American Economic Review 91 (5): 1369–1401.

—. (2002) «Reversal of Fortune: Geography and Institutions in the Making of the Modern World Income Distribution», The Quarterly Journal of Economics 117 (4): 1231–1294.

Austen, R. A. (1987). African Economic History: Internal Development and External Dependency. London: James Currey, Portsmouth, NH: Heinemann.

—. (2010). Trans-Saharan Africa in World History. New York: Oxford University Press. Austin, G.

—. (2005). Labor, Land, and Capital in Ghana: From Slavery to Free Labor in Asante, 1807–1956. University of Rochester Press.

—. (2007). «Labor and Land in Ghana, 1874–1939: A Shifting Ratio and an Institutional Revolution», Australian Economic History Review 47 (1): 95–120.

—. (2008a). «The ‘Reversal of Fortune’ Thesis and the Compression of History: Perspectives from African and Comparative Economic History», Journal of International Development 20 (8): 996–1027.

—. (2008b). «Resources, Techniques, and Strategies South of the Sahara: Revising the Factor Endowments Perspective on African Economic Development, 1500–2000», The Economic History Review 61 (3): 587–624.

—. (2009a). «Cash Crops and Freedom: Export Agriculture and the Decline of Slavery in Colonial West Africa», International Review of Social History 54 (1): 1–37.

—. (2009b). «Factor Markets in Nieboer Conditions: Pre-colonial West Africa, c. 1500-c. 1900», Continuity and Change 24 (1): 23–53.

Behrendt, S. D., A. J. H. Latham, and D. Northrup, (2012). The Diary of Antera Duke, an Eighteenth-Century African Slave Trader. New York: Oxford University Press.

Berry, S. (1993). No Condition is Permanent: The Social Dynamics of Agrarian Change in sub-Saharan Africa. Madison, WI: University of Wisconsin Press.

Bohannan, P. and G. Dalton, eds. (1902). Markets in Africa. Evanston, IL: Northwestern University Press.

Bundy, C. (1979). The Rise and Fall of the South African Peasantry. Berkeley, CA: University of California Press.

Cooper, F. (1993). «Africa and the World Economy», in F. E. Mallon, S. J. Stern, A. F. Isaacman, and W. Roseberry (eds.), Confronting Historical Paradigms: Peasants, Labor and the Capitalist World System in Africa and Latin America. Madison, WI: University of Wisconsin Press, pp. 84–204.

Curtin, P. D. (1969). The Atlantic Slave Trade: A Census. Madison, WI: University of Wisconsin Press.

—. (1975). Economic Change in Pre-colonial Africa: Senegambia in the Era of the Slave Trade. Madison, WI: University of Wisconsin Press.

Diamond, J. M. (2005). Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton.

Dike, O. K. (2011). Trade and Politics in the Niger Delta, 1830–1885: An Introduction to the Economic and Political History of Nigeria. Oxford: Clarendon Press.

Domar, E. (1970). «The Causes of Slavery or Serfdom: A Hypothesis», Journal of Economic History 30 (1): 18–32.

Fetter, B. (1987). «Decoding and Interpreting African Census Data: Vital Evidence from an Unsavory Witness», Cahiers d'Etudes Africaines 27: 83–105.

Flint, J. E. and McDoughall, E. A. (1987). «Economic Change in West Africa in the Nineteenth Century», in J. F. Ajayi and M. Crowder (eds.), History of West Africa, Vol. II. New York: Columbia University Press.

Freund, B. (1984). «Labor and Labor History in Africa: A Review of the Literature», African Studies Review 27 (2): 1–58.

Good, C. M. (1973). «Markets in Africa: A Review of Research Themes and the Question of Market Origins», Cahiers d'Etudes Africaines 13 (52): 769–780.

Goody, J. (1971). Technology, Tradition, and the State in Africa. London: Oxford University Press.

Gray, R. and D. Birmingham (1970). Pre-Colonial African Trade: Essays on Trade in Central and Eastern Africa before 1900. London: Oxford University Press.

Harms, R. W. (1981). River of Wealth, River of Sorrow: The Central Zaire Basin in the Era of the Slave and Ivory Trade, 1500–1891. New Haven: Yale University Press.

Hawthorne, W. (2001). «Nourishing a Stateless Society during the Slave Trade: The Rise of Balanta Paddy-rice Production in Guinea-Bissau», The Journal of African History 42 (1): 1–24.

Helleiner, G. K. (1966). Peasant, Agriculture, Government, and Economic Growth in Nigeria. Homewood, IL: R. D. Irwin.

Herbst, J. I. (2000). States and Power in Africa: Comparative Lessons in Authority and Control. Princeton University Press.

Hill, P. (1963). The Migrant Cocoa-farmers of Southern Ghana: A Study in Rural Capitalism. Cambridge University Press.

Hodder, B. W. (1965). «Some Comments on the Origins of Traditional Markets in Africa South of the Sahara», Transactions of the Institute of British Geographers 36: 97–105.

Hopkins, A. G. (1973). An Economic History of West Africa. New York: Columbia University Press.

Iliffe, J. (1983). The Emergence of African Capitalism: The Anstey Memorial Lectures in the University of 'Kent at Canterbury 10–13 May 1982. London: Macmillan.

—. (1995). Africans: The History of a Continent. Cambridge University Press.

Inikori, J. E. (2007). «Africa and the Globalization Process: Western Africa, 14501850», Journal of Global History 2 (1): 63–86.

Jerven, M. (2010a). «African Growth Recurring: An Economic History Perspective on African Growth Episodes, 1690–2010», Economic History of Developing Regions 25 (2): 127–154.

—. (2010b). «The Relativity of Poverty and Income: How Reliable are African Economic Statistics?» African Affairs 109 (434): 77–96.

—. (2012). «An Unlevel Playing Field: National Income Estimates and Reciprocal Comparison in Global Economic History», Journal of Global History 7 (1): 107–128.

—. (2013). Poor Numbers: How We Are Misled by African Development Statistics and What to Do about It. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Johnson, M. (1970). «The Cowrie Currencies of West Africa Part I», The Journal of African History 11 (1): 17–49.

—. (1976). «The Economic Foundations of an Islamic Theocracy: The Case of Ma-sina», Journal of African History 17 (4): 486.

Klein, M. A. (2001). «The Slave Trade and Decentralized Societies», The Journal ofAf-rican History 42 (1): 49–65.

Kuczynski, R. R. (1937). Colonial Population. London: Oxford University Press.

—. (1948). Demographic Survey of the British Colonial Empire. Vol. I: West Africa. London: Oxford University Press.

—. (1949). Demographic Survey of the British Colonial Empire. Vol. II: East Africa. London: Oxford University Press.

Kuznets, S. S. (1966). Modern Economic Growth: Rate, Structure, and Spread. New Haven: Yale University Press.

Latham, A. J. H. (1971). «Currency, Credit and Capitalism on the Cross River in the PreColonial Era», Journal of African History 12 (4): 599–605.

—. (1978). Old Calabar 1600–1891: The Impact of the International Economy upon a Traditional Society. Oxford: Clarendon Press.

Law, R. (1980). «Wheeled Transportation in Pre-Colonial West Africa», Africa 50: 249–262.

—. (1992). «Posthumous Questions for Karl Polanyi: Price Inflation in Pre-Colo-nial Dahomey», The Journal of African History 33 (3): 387–420.

Law, R. ed. (1995). From Slave Trade to «Legitimate» Commerce: The Commercial Transition in Nineteenth-century West Africa. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Lewis, A. W. (1954). «Economic Development with Unlimited Supplies of Labor», Manchester School 20: 139–191.

Lovejoy, P. E. (1982). «Polanyi’s ‘Ports of Trade’: Salaga and Kano in the Nineteenth Century», Canadian Journal of African Studies 16 (2): 245–277.

—. (2000). Transformations in Slavery: A History of Slavery in Africa. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Lovejoy, P. E. and J. S. Hogendorn (1993). Slow Death for Slavery: The Course of Abolition in Northern Nigeria, 1897–1936. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Lovejoy, Paul E. and David Richardson (1995). «British Abolition and its Impact on Slave Prices along the Atlantic Coast of Africa, 1783–1850», Journal of Economic History 55 (1): 98–119.

—. (1999). «Trust, Pawnship, and Atlantic History: The Institutional Foundations of the Old Calabar Slave Trade», American Historical Review 104 (2): 33–55.

—. (2004). «‘This horrid hole’: Royal Authority, Commerce and Credit at Bonny 1690–1840», Journal of African History 44 (3): 363–392.

Maddison, A. (2007). Contours of the World Economy, 1–2030 AD: Essays in Macro-economic History. Oxford and New York: Oxford University Press.

Manning, P. (1982). Slavery, Colonialism and Economic Growth in Dahomey, 1640–1960. Cambridge University Press.

—. (2010). «African Population. Projections 1850–1960», in K. Ittman, D. Cor-dell, and G. Maddox (eds.), The Demographics of Empire: The Colonial Order and the Creation of Knowledge. Athens, OH: Ohio University Press, pp. 245–275.

Martin, S. M. (1988). Palm Oil and Protest: An Economic History of theNgwa Region, Southeastern Nigeria, 1800–1980. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Miller, J. C. (1988). Way of Death: Merchant Capitalism and the Angolan Slave Trade, 1730–1830. Madison, WI: University of Wisconsin Press.

Myint, H. (1958). «The ‘Classical’ Theory of International Trade and the Underdeveloped Countries», Economic Journal 68: 317–337.

Nieboer, H. J. (1900). Slavery as an Industrial System: Ethnological Researches. The Hague: M. Nijhoff.

North, D. C. (1977). «Markets and other Allocation Systems in History: The Challenge of Karl Polanyi», Journal of European Economic History 6: 703–716.

—. (2005). Understanding the Process of Economic Change. Princeton University Press.

Northrup, D. (1978). Trade Without Rulers: Pre-colonial Economic Development in South-eastern Nigeria. Oxford: Clarendon Press.

—. (2002). Africa's Discovery of Europe: 1450 to 1850. New York: Oxford University Press.

Nunn, N. (2007). «Historical Legacies: A Model Linking Africa’s Past to its Current Underdevelopment», Journal of Development Economics 83 (1): 157–175.

—. (2008). «The Long-term Effects of Africa’s Slave Trades», The Quarterly Journal of Economics 123 (1): 139–176.

Polanyi, K. (1966). Dahomey and the Slave Trade: An Analysis of an Archaic Economy. Seattle: University of Washington Press.

Reid, R. (2002). Political Power in Pre-colonial Buganda: Economy, Society and Warfare in the Nineteenth Century. Oxford: James Currey, Kampala: Fountain Publisher, and Athens, OH: Ohio University Press.

—. (2011). «Past and Presentism: The Pre-colonial and the Foreshortening of African History», The Journal of African History 52 (2): 135–155.

Rockel, S. J. (2006). Carriers of Culture: Labor on the Road in Nineteenth-century East Africa. Portsmouth, NH: Heinemann.

Shea, P. J. (1975). «Economies of Scale and the Indigo Dyeing Industry of Pre-coloni-al Kano», Kano Studies 1 (2): 55–61.

Sheriff, A. (1987). Slaves, Spices and Ivory in Zanzibar: Integration of an East African Commercial Empire into the World Economy, 1770–1873. London: James Currey.

Smith, S. (1976). «An Extension of the Vent-for-Surplus Model in Relation to Long-Run Structural Change in Nigeria», Oxford Economic Papers 28 (3): 426–446.

Tabutin, D. and B. Schoumaker (2004). «The Demography of Sub-Saharan Africa from the 1950s to the 2000s», Population (English Edition), 59 (3–4): 447–556.

Thornton, J. (1977). «Demography and History in the Kingdom of Kongo, 1550–1750», Journal of African History 18 (4): 507–530.

—. (1992). Africa and Africans in the making of the Atlantic World, 1400–1680. Cambridge, New York: Cambridge University Press.

Tosh, John (1980). «The Cash-Crop Revolution in Tropical Africa: An Agricultural Reappraisal», African Affairs 79 (314): 79–94.

Widgren, M. (2004) «Towards a Historical Geography of Intensive Farming in Eastern Africa», in M. Widgren and J. E. G. Sutton (eds.), Islands of 'IntensiveAgriculture in Eastern Africa: Past and Present. London: British Institute in Eastern Africa.

Wrigley, C. C. (1981). «Population and History: Some Innumerate Reflexions», in African Demography. Vol. II: Proceedings of a Seminar Held in the Centre of African Studies, University of Edinburgh, 24th and 25th April 1981. Edinburgh: Centre of African Studies, University of Edinburgh, pp. 17–31.

ФРЭНК ЛЬЮИС проводил исследования для настоящей главы в качестве посетителя Университета Колорадо и в качестве научного сотрудника Национального бюро экономических исследований, Кембридж, штат Массачусетс. Помимо редактора сборника и всех присутствовавших на мадридской конференции, посвященной выходу данного тома, авторы выражают благодарность Стенли Энгерману, Майклу Губерману, Салли Коул и участникам Конференции Канадского сообщества экономических историков в 2012 году, Банфф, Альберта. Поддержка была оказана Научно-исследовательским советом гуманитарных и общественных наук Канады.

Аборигенов Северной Америки нечасто включают в число народов с капиталистической экономикой[40]. Большинство были охотниками и собирателями и перемещались в зависимости от сезона вслед за дичью, дикими злаками и другими источниками пропитания. Эти группы в основном были небольшими и полагались на одни и те же ресурсы, поэтому предметов для рыночного обмена у них не было, в то время как кочевой образ жизни делал практически невозможным накопление ими существенного капитала. Кроме того, сложной рыночной деятельности препятствовал тот факт, что до XIX века коренные народы не имели письменности. Тем не менее антропологи и археологи находят, что коренные жители Северной Америки по всей ее территории занимались торговлей, в том числе и дальней; а в областях с высокой плотностью населения торговля была важным элементом экономики.

Эта глава посвящена рассмотрению истории экономического обмена между коренным населением — истории, которая предшествовала контакту с европейцами. Мы рассматриваем также более позднюю и значительно более обширную торговлю между коренными жителями и европейцами. Хотя американские аборигены не считаются рыночно ориентированными, сейчас появляется все больше свидетельств, указывающих на сложный процесс обмена, в котором участвовали некоторые группы аборигенов. В механизмах такого обмена присутствовали взаимность и перераспределение, игравшие значительно более важную роль, чем в западных обществах. Универсальным для аборигенов Северной Америки этическим принципом была щедрость. С момента публикации в 1920-х годах основополагающей работы Марселя Мосса (Mauss 2002; Мосс 2011) «О даре» место даров в обществах коренного населения привлекает все больше внимания. Мосс определяет дарение как равный обмен между симметрично расположенными индивидами или группами (Gamble 2008: 234). Предполагалось, что дары, полученные в один год, будут возвращены на следующий год, и, таким образом, были формой сбережения для дарителя и займа для получателя. Мы рассмотрим некоторые из факторов, способствовавших обычаю дарения у коренных народов Северной Америки.

Торговля не была введена у американских аборигенов европейцами, но она была существенно расширена, в плане как количества товаров, так и сложности организации торговли. Обе стороны сталкивались с колоссальными трудностями. Европейцам приходилось организовывать деятельность по обе стороны Атлантического океана, и обе торгующие стороны должны были разрабатывать механизмы взаимодействия с народами, незнакомыми с их товарами, их средствами торговли и их языком. Наибольшее внимание мы уделили торговле мехом и главному европейскому игроку на севере центральной части континента, Компании Гудзонова залива. То, как английской компании в глубине Северной Америки удалось организовать успешную торговлю европейскими товарами в обмен на мех, представляет одну из великих страниц в истории бизнеса[41]. Столь же удивительным было участие коренных жителей. Они проплывали сотни миль на каноэ до постов Компании Гудзонова залива, подчиняясь графику, который диктовался судоходным сезоном и необходимостью добывать дичь. Они покупали охотничьи товары, помогавшие им ловить бобров, бывших краеугольным камнем этой торговли, и огнестрельное оружие, улучшавшее их охотничьи возможности. В северных регионах, участвовавших в торговле мехом, ружья использовались преимущественно для охоты на водоплавающую птицу и мелкую дичь, а не для войны. Аборигены также получали одеяла, чайники и широкий набор предметов роскоши, среди которых были ткани, ювелирные изделия, табак и алкоголь. Когда цены на бобровые шкурки в Европе выросли в связи с ростом спроса на фетровые шляпы, а в регионе обострилась конкуренция со стороны французов, торговцы из числа аборигенов, прекрасно умевшие торговаться, стали выручать за свой мех больше денег. Они направляли дополнительный доход на повышение своего жизненного уровня, покупая больше предметов роскоши. Таким образом, хотя рыночный обмен играл ограниченную роль среди коренного населения, аборигены быстро использовали механизмы и реагировали на стимулы европейской торговли.

У аборигенов Северной Америки не было капиталистической экономики в смысле значительного объема накопленного капитала; тем не менее их общества имели признаки рынка, в том числе бартерную торговлю, а в некоторых группах и торговлю с использованием денег. Более важно то, что аборигены образовали институт дарения, который обеспечивал рынок капитала, так как позволял привлекать и выдавать заемные средства. Дарение также выполняло функцию страхования, жизненно необходимую для сообществ коренного населения, которые производили продукт на прожиточном уровне и чье обеспечение пропитанием было переменчиво. В некоторых обществах, в частности на северо-западе Тихого океана, дарение также было средством уменьшения конфликтов и сохранения ресурсов. Как подчеркивается во введении к настоящему тому, важной чертой капиталистической экономики являются надежные права собственности, обычно реализуемые через формальные правовые институты или другие институциональные структуры. В случае североамериканских коренных обществ права собственности существовали, но их механизмы были основаны на социальных нормах, достаточных для существования рынка капитала, страхового рынка и средств защиты ресурсов.

Такие механизмы ни в коей мере не были присущи исключительно Северной Америке. В своей книге «Искусство быть неподвластным» политолог и антрополог Джеймс Скотт подчеркивает предпочтение негосударственных институтов в горных сообществах «Зомии», региона в Юго-Восточной Азии площадью порядка 2,5 млн квадратных километров. Дублируя, по крайней мере в некоторых аспектах, характеристики американского коренного общества, этот регион, по описанию Скотта, имел «широко распространенную ремесленную специализацию и сложность, но в контексте политической децентрализации и относительной эгалитарности» (Scott 2009: 325–326). Антрополог Дэвид Гребер (Graeber 2011: 89–126; Грэбер 2015) приводит примеры из широкого диапазона регионов и культур, иллюстрируя как императивы, ассоциирующиеся с дарением, так и понимание того, что получение подарка влекло за собой возникновение долга, ждущего оплаты. Фактически использование дарения в качестве механизма, движущего торговлю, имеет историю, восходящую по меньшей мере к финикийцам, как показывает в своей важной работе археолог Мария Евгения Обе (Aubet 2001: 127–138), хотя в этом случае обмен подарками происходил преимущественно среди элит общества.

У коренных американцев механизмы дарения и нормы, связанные с щедростью, существовали ещё до прихода европейцев в Северную Америку, но, когда аборигены получили доступ к европейским товарам, они быстро воспользовались возможностью адаптировать свою практику и предшествующий торговый опыт к усложнившейся организации торговли. Свидетельства об обмене между коренным населением и европейцами, лучше всего сохранившиеся в замечательных архивах Компании Гудзонова залива, представляют аборигенов энергичными торговцами, которые покрывали сотни миль до торговых постов компании; искушенными потребителями, которые требовали качество и ассортимент, соответствовавший их жизненной среде; жесткими переговорщиками, которые сталкивали друг с другом англичан и французов, когда между ними возникала конкуренция; а также усердными работниками, которые, реагируя на рост цен на мех, прилагали больше усилий в торговле. Важно, что опыт коренных американцев имел последствия, выходившие далеко за пределы регионов торговли мехом. Их общество характеризовалось отсутствием письменности, относительно небольшим набором товаров и ограниченным опытом в сложной торговле; тем не менее они смогли адаптироваться к экономической системе, построенной на достижениях передовых стран уже индустриализованного мира.

В основе современной экономики лежат рынки, но торговля и обмен были центральным элементом доиндустриальной Европы, а также играли важную роль в обществах коренного населения Северной Америки. До контакта или серьезного взаимодействия с европейцами коренные американцы развили механизмы обмена, позволявшие им лучше справляться со своей средой обитания. На большей части территории Северной Америки возможности и преимущества торговли были ограниченны. Коренное население в основном занималось охотой и собирательством, возможно, дополняя свои источники пропитания мелким земледелием. Местные жители производили похожую продукцию похожими способами, и в результате осталось не много возможностей для образования сравнительного преимущества, которое является фундаментальным фактором для торговли. Тем не менее в тех регионах, где охотники сосуществовали с земледельцами, торговля присутствовала, и распространенный во времени обмен, который предполагало дарение, был свойствен почти всем коренным обществам, возможно, позволяя им выжить. Это была система привлечения и предоставления займов, существование которой было возможно благодаря пониманию, закрепленному обычаем, взаимного характера дарения. В мире, где запасы пищи и ресурсов были подвержены колебаниям, подарки помогали аборигенам уравнивать потребление, сохранять дичь и другие источники пищи и избегать конфликтов. Потлач и другие формы церемоний дарения служили формальным выражением этого обычая.

На большей части территории Северной Америки происходило мало торговли, причем культурные основания здесь играли не столь важную роль, как ограниченность выгоды от торговли. Археологические свидетельства, однако, указывают на существование дальней торговли между аборигенами некоторыми товарами, особенно теми, что использовались для охоты. Но наиболее полное развитие торговля получила в местах наибольшей плотности населения. Чумаши Северной Калифорнии жили близко друг к другу, но различные их группы имели доступ к очень различным ресурсам. Результатом стало развитие торговли, достаточно сложной для того, чтобы потребовать использования денег. Чумаши, населявшие острова Чаннел, отреагировали производством ниток бус, которые выполняли эту функцию. Чумаши обменивались широким спектром товаров, и их торговля распространялась на коренных жителей, обитавших далеко в глубине континента. Более того, точно так же, как предпочтение разнообразия свойственно современной торговле, оно было свойственно и торговле чумашей, которые торговали похожими, но не идентичными предметами.

Приход европейцев привел к конфликту в некоторых регионах, но во многих районах, где обитали бобры, торговля открыла аборигенам доступ к новым технологиям охоты и более широким возможностям потребления. Меж тем европейцы, как англичане, так и французы, открыли новый источник меха. Они отреагировали организацией транспортировки товаров и меха и установили эффективные торговые механизмы, которые адаптировались к местной практике. Сюда входило принятие обычая дарения и изучение местных языков. Аборигены также адаптировались, становясь эффективными переговорщиками и торговцами.

Торговля между коренными народами и торговля между коренными народами и европейцами была реакцией на имевшийся потенциал взаимной выгоды. Они потребляли различные товары, имели различные технологии и различные институциональные установления; но характер их обмена и их реакции на появление возможностей в фундаментальном отношении были практически одними и теми же.

Гребер, Д. (2015). Долг: Первые 5000 лет истории. Москва: Ад Маргинем.

Мосс, М. (2011). Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии. Москва: КДУ.

Allen, R. A. (1956). «The Potlatch and Social Equilibrium», Davidson Journal of Anthropology 2: 43–54.

Aubet, M. E. (2001). The Phoenicians and the West: Politics, Colonies, and Trade, 2nd edn. New York: Cambridge University Press.

Balikci, A. (1989). TheNetsilik Eskimo. Prospect Heights, IL: Waveland Press.

Bamforth, D. B. (2011). «Origin Stories, Archaeological Evidence, and Post-Clovis Paleoindian Bison Hunting on the Great Plains», American Antiquity 76: 24–40.

Barnett, H. G. (1938). The Nature and the Function of the Potlatch. Eugene: University of Oregon Press.

Baugh, T. G. and J. E. Ericson, eds. (1994). Prehistoric Exchange Systems in North America. New York: Plenum Press.

Bourque, B. J. (1994). «Evidence for Prehistoric Exchange on the Maritime Peninsula», in T. G. Baugh and J. E. Ericson (eds.), Prehistoric Exchange Systems in North America. New York: Plenum Press, pp. 23–46.

Bracken, C. (1997). The Potlatch Papers: A Colonial Case History. University of Chicago Press.

Broda, C. and D. Weinstein (2006). «Globalization and the Gains from Variety», Quarterly Journal of Economics 121: 541–585.

Carlos, A. M. (1986). The North American Fur Trade, 1804–1821: A Study in the Life Cycle of a Duopoly. American Business History Series, ed. Stuart Bruchey. New York: Garland Publishing.

Carlos, A. M. and E. Hoffman (1986). «The Making of a Joint Profit-Maximizing Contract by a Duopoly: A Case Study from the North American Fur Trade, 1804–1821», Journal of Economic History 46: 967–986.

Carlos, A. M. and F. D. Lewis (2010). Commerce by a Frozen Sea: Native Americans and the European Fur Trade. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

—. (2O12). «Smallpox and Native American Mortality: The 1780s Epidemic in the Hudson Bay Region», Explorations in Economic History 49: 277–290.

Carlson, R. L. (1987). «Prehistoric Trade», in R. Cole Harris (ed.), Historical Atlas of Canada, Vol. I. University of Toronto Press, plate 14.

Curtin, P. D. (1975). Economic Change in Precolonial Africa: Senegambia in the Era of the Slave Trade. Madison, WI: University of Wisconsin Press.

Gamble, L. H. (2008). The Chumash World at European Contact: Power, Trade, and Feasting among Complex Hunter-Gatherers. Berkeley: University of California Press.

Graeber, D. (2011). Debt: The First 5,000 Years. New York: Melville House Publishing.

Gregory, C. (1982). Gifts and Commodities. London: Academic Press.

Johnsen, D. B. (1986). «The Formation and Protection of Property Rights among the Southern Kwakiutl Indians», Journal of Legal Studies 15: 41–68.

King, C. D. (1971). «Chumash Inter-Village Economic Exchange», The Indian Historian 4: 31–43. Reprinted in L. Bean and T. Blackburn (eds.), Native Californians: A Theoretical Retrospective. Ramona, CA: Ballena Press, pp. 289–318.

—. (1978). «Protohistoric and Historic Archaeology», in Handbook of North American Indians. Vol. VIII: California, ed. Robert Heizer. Washington, DC: Smithsonian Institution, pp. 58–68.

Krugman, P. (1979). «Increasing Returns, Monopolistic Competition, and International Trade», Journal of International Economics 9: 469–479.

Lutz, J. S. (2008). Makuk: A New History of Aboriginal-White Relations. Vancouver: UBC Press.

Mauss, M. (2002). The Gift: Forms and Functions of Exchange in Archaic Societies. New York: Routledge.

Mancall, P. C. (1995). Deadly Medicine: Indians and Alcohol in Early America. Ithaca: Cornell University Press.

Markusen, J. R. (1981). «Trade and the Gains from Trade with Imperfect Competition», Journal of International Economics 11: 531–551.

McGhee, R. (2010). «Demythologizing the Fur Trade: A Review of Commerce by a Frozen Sea», Literary Review of Canada 18: 7–8.

Miquelon, D. (1987). New France, 1701–1744: «A Supplement to Europe», The Canadian Centenary Series. Toronto: McClelland and Stewart.

Piddocke, S. (1965). «The Potlatch System of the Southern Kwakiutl: A New Persepc-tive», Southwestern Journal of Anthropology 21: 244–264.

Polanyi, K. (1957). «The Economy as Instituted Process». in K. Polanyi, C. Arensberg, and H. Pearson (eds.), Trade and Market in the Early Empires: Economies in History and Theory, Glencoe, IL: The Free Press, pp. 243–269.

Ray, A. J. (1974). Indians in the Fur Trade: Their Role as Hunters, Trappers and Middlemen in the Lands Southwest of Hudson Bay, 1660–1870. University of Toronto Press.

—. (1987). «Bayside Trade, 1720–1780», in R. Cole Harris (ed.), Historical Atlas of Canada, Vol. 1. University of Toronto Press, plate 60.

Ray, A. J. and D. Freeman (1978). «Give Us Good Measure»: An Economic Analysis of Relations Between the Indians and the Hudson s Bay Company Before 1763. University of Toronto Press.

Rich, E. E. (1958). Hudson s Bay Company 1670–1870, 2 vols. London: Hudson’s Bay Record Society.

—. (1960). «Trade Habits and Economic Motivation among the Indians of North America», Canadian Journal of Economics and Political Science 26: 35–53.

Scott, J. (2009). The Art of Not Bring Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia. New Haven: Yale University Press.

Steckel, R. H. and J. M. Prince (2001). «Tallest in the World: Native Americans of the Great Plains in the Nineteenth Century», American Economic Review 91: 287–294.

Stewart, M. R. (1994). «Late Archaic through Late Woodland Exchange in the Middle Atlantic Region», in T. G. Baugh and J. E. Ericson (eds.), Prehistoric Exchange Systems in North America. New York: Plenum Press, pp. 73–98.

Usner, D. H. Jr. (1987). «The Frontier Exchange Economy of the Lower Mississippi Valley in the Eighteenth Century», William and Mary Quarterly, 3rd Series, 44: 165–192.

White, R. (1991). The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815. New York: Cambridge University Press.

Wien, T. (1990). «Selling Beaver Skins in North America and Europe, 1720–1760: The Uses of Fur Trade Imperialism», Journal of the Canadian Historical Association 1: 293–317.

Williams, G., ed. (1969). Andrew Graham's Observations on Hudson s Bay, 1767–1791. London: Hudson’s Bay Record Society.

Winterhalder, B. (1997). «Gifts Given, Gifts Taken: The Behavioral Ecology of Nonmarket, Intragroup Exchange», Journal of Archaeological Research 5: 121–167.

Wood, W. R. (1980), «Plains Trade in Prehistoric and Protohistoric Intertribal Relations», in W. Raymond Wood and Margot Liberty (eds.), Anthropology on the Great Plains. Lincoln: University of Nebraska Press, pp. 98–109.

Wright, J. V. (1994). «The Prehistoric Transportation of Goods in the St. Lawrence River Basin», in T. G. Baugh and J. E. Ericson (eds.), Prehistoric Exchange Systems in North America. New York: Plenum Press, pp. 47–71.

СОВРЕМЕННЫЙ экономический рост — одновременное удвоение дохода и численности населения за пятьдесят или семьдесят лет — стал величайшим триумфом капитализма. Сначала он проявился в Британии в середине XIX века и распространился на Америку и континентальную Европу. Однако современный рост не распространился повсеместно и между немногими лидерами и прочими странами образовалось огромное различие в доходе на душу населения (рис. 16.1).

Принято относить современный рост к основанной на фабричном производстве индустриализации, которая возникла на основе британских изобретений конца XVIII века в областях текстильного производства и паровых машин — от промышленной революции, наглядно представленной патентами Ричарда Аркрайта на водяную механическую хлопкопрядильную машину и Джеймса Уатта на усовершенствованную паровую машину в 1769 году. Эти изобретения обеспечили взрывное развитие городской фабричной индустрии, особенно в текстильном производстве, что сделало Британию к 1850-м годам «мастерской мира». К этому времени британские фабрики обеспечивали около двух третей мирового производства «индустрии новых технологий» (Bairoch 1982: 288). Этот рост, очевидно, был продуктом нового городского фабричного производства и вызванных им социальных изменений. Маркс и Энгельс, начав с «Манифеста коммунистической партии» 1848 года, выдвинули мощную теорию экономического роста, в которой «класс современных капиталистов, собственников средств общественного производства, применяющих наемный труд», занимает центральное место в качестве исполнителей разрушительных, но продуктивных изменений (Marx and Engels 1848: ch. 1; Маркс и Энгельс 1955: 419–459).

РИС. 16.1

Великая дивергенция 1000–2000 (ВВП на душу населения, международные доллары 1990 года)

Источник: Maddison 2007.

Распространение современного экономического роста обычно рассматривается как распространение британской фабричной системы на континентальную Европу и Америку. Маркс отметил, что «страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего» (Marx 1867: ix; Маркс и Энгельс 1960: 9). Однако сейчас историки экономики ставят под сомнение степень взаимосвязи между городской фабричной индустриализацией и возникновением современного экономического роста. Оценки общего дохода указывают на небольшую связь со знаменитым промышленным прорывом. Британия уже была относительно богата, когда произошла промышленная революция, и новшества, создавшие городскую фабричную индустриализацию, были продуктом уже развитой экономики. Таким же образом доходы в континентальной Европе в XIX веке не очень хорошо объясняются принятием или непринятием передовых британских технологий.

Появление современного экономического роста Британии зависело в большей степени от долгой истории капитализма, чем от промышленной революции. Этот капитализм возник в значительной степени на небольших предприятиях и создал институты, в особенности рынки, которые поддерживали эффективное размещение и перемещение ресурсов и обеспечивали стимулы к накоплению богатства и инновациям. Как было показано в главе 1, замещение традиций и приказов надежными и долговременными рынками потенциально имело ключевое значение. Рынки товаров и факторов производства прочно укоренились в Британии и Голландии позднего Средневековья и сохранялись в последующие века. Эти общества осуществили экономический прорыв, который стал очевиден к XVI веку и который основывался на производительности в сельском хозяйстве и на эффективной отрасли услуг, а также на индустриализации. Возникновение роста в континентальной Европе в XIX веке зависело не столько от распространения индустриализации британского типа, сколько от распространения капитализма британского типа и поддерживающих его институтов. Подъем производительности в экономике создавал рост; излишняя концентрация на распространении фабричного производства отвлекает от более общего процесса.

Оценки совокупной экономической деятельности лежат в основе понимания начала современного экономического роста. Ранний численный анализ роста национального дохода Британии, очевидно, придерживался традиционных взглядов на возникновение промышленной революции из изобретений конца XVIII века (Deane and Cole 1967; Hoffmann 1955). Систематическое использование Дин и Коулом ранних переписей для оценки национального дохода показывает, что доход на душу населения увеличился с началом промышленной революции. Однако последующий пересмотр совокупных оценок поставил под сомнение внезапные общие изменения, исходившие от больших фабрик промышленных капиталистов. Некоторые историки, особенно сэр Джон Клэпхэм, который тоже использовал данные переписей по профессиям, ранее ставили под сомнение представительность новой фабричной индустрии и влияние, которое она оказывала на фундаментальный вопрос подъема уровня жизни (Clapham 1926). Используя оценки дохода Дин и Коула, Д. Н. Макклоски опубликовала показательный расчет, предполагавший, что технологический прогресс в «индустрии новых технологий» был недостаточен для объяснения увеличения национального дохода, и пришла к заключению, что технологические изменения стали повсеместным явлением в Британии начала XIX века, хотя они все же были слишком медленными по стандартам XX века (McCloskey 1981: 114).

Представления о более широком процессе изменений и пересмотр временных рамок этих изменений получили поддержку, когда в середине 1980-х годов ученые вновь обратились к первоначальным оценкам и заключили, что Хоффманн, Дин и Коул ненамеренно преувеличили неравномерность в последних декадах XVIII века. Харли указывал, что оценки Хоффманна в отношении промышленного производства были сделаны с неполным покрытием производственных отраслей, с подразумеваемым предположением о том, что другие отрасли, в целом приблизительно равные по размеру отрасли хлопкового текстиля, росли с тем же темпом, что и производство хлопковых тканей после изобретений Аркрайта (Harley 1982). Крафтс перепроверил экстраполяцию данных переписей XIX века в XVIII век Дин и Коула и их преобразование оценок дохода в текущих ценах в реальный доход и заключил, что суммарный рост между 1770 и 1840 годами был существенно медленнее (Crafts 1976, 1985). Разница между оценками реального дохода на душу населения Дин и Коула и их пересмотром, выполненным Крафтсом и Харли, изображена на рис. 16.2. Более медленный рост в конце XVIII и начале XIX веков означает, что Британия XVIII века должна была быть богаче, чем мы раньше полагали, и уровни дохода в XIX веке меньше зависели от знаменитого технологического прорыва (серым цветом выделены общепринятые датировки промышленной революции).

Исследования (изначально возглавляемые историками экономик стран Азии (Parthasarathi 1998; Pomerantz 2001) также помещали британский и европейский экономический рост в более широкую структуру. Сравнение производительности экономик многих стран очень сложно, даже если данные обильны, и гораздо труднее в случае недостатка исторической информации. Однако трудовой доход составляет основную часть национального дохода. Можно также обоснованно утверждать, что процветание обычных людей является лучшим индикатором процветания общества и что их доход — это почти целиком трудовой доход. Также можно сказать, что трудовой доход является наиболее доступным компонентом исторического дохода, потому что корпоративные, государственные и частные лица, чьи архивы составляют большинство исторических записей, регулярно использовали наемный труд.

РИС. 16.2 Национальный доход Британии, 1700–1800

Источники: Crafts (1976); Deane and Cole (1967).

Ученые собирали этот материал для рано развившихся обществ, и во все большем объеме — для обществ, развившихся позднее. Эти записи, конечно, не являются идеальными индикаторами общественного процветания, так как во многих обществах только малая часть трудового дохода проходила через организованные рынки труда. Тем не менее данные об оплате труда с учетом индикаторов стоимости жизни дают нам важную информацию об исторических экономических показателях.

РИС. 16.3

Население и реальная оплата труда: Англия, 1250–1980

Источники: Clark 2005; McEvedy et al. 1978; Wrigley and Schofield 1989.

До XIX столетия баланс между населением и ресурсами был главным определяющим фактором реальной оплаты труда. Рис. 16.3 ясно показывает это на примере Англии. «Черная смерть», которая убила в XIV веке около трети населения, привела к резкому росту реальной оплаты труда. Реальная оплата труда снизилась почти до уровней, существовавших до чумы, когда население начиная с конца XIV века восстановило свою численность. Медленный рост населения после 1650 года вел к росту оплаты труда, который завершился в середине XVIII века, когда рост населения возобновился. Только после первой четверти XIX века увеличение реальной оплаты труда стало сопровождаться непрерывным ростом населения — это был переход к современному экономическому росту, что подтверждает традиционные представления о трансформации в конце XVIII века.

Однако рассмотрение опыта Англии в окружении других европейских регионов выявляет иную картину (Allen 2001). Мальтузианское падение реальной оплаты труда в XV веке происходило по всей Европе, но с XVI века появилась другая динамика. В экономиках Северного моря, Нижних Земель и Англии реальная оплата труда упала значительно меньше, чем в других местах, а в начале XVII века начала расти. Этот феномен, который Аллен называет великим расхождением в европейской оплате труда, а Ян Люйтен ван Занден «малым расхождением» (чтобы отделить его от великого расхождения между развитыми и остальными экономиками), привлекает внимание к событиям, произошедшим задолго до классической промышленной революции.

Данные об оплате труда не столь широко доступны вне Европы и стран европейской цивилизации, но исследования начинают заполнять эти пробелы (Allen 2001; Allen et al. 2011). Предварительные результаты показывают, что в XVIII веке реальная оплата труда в главных азиатских городах была сравнима с оплатой труда почти во всей Европе, за важным исключением экономик Северного моря. Оплата труда в Европе на протяжении XIX века в целом демонстрировала тенденцию к росту, но оплата труда в Азии падала до середины столетия и оказалась ниже, чем в Европе, за исключением ее самых бедных областей. Оплата труда ставит под сомнение предположение большинства историков экономики о том, что в раннее Новое время доходы в Европе обычно были выше, чем в Азии, а также предположения тех, кто рассматривал основные черты европейского общества в качестве причин современного экономического роста. Однако, возможно, нам не следует удивляться. Аллен обнаружил, что почти по всей Европе в раннее Новое время реальные доходы неквалифицированных работников упали до уровня, недостаточного для содержания скромной семьи на самом дешевом из доступных рационов (единица на вертикальной оси рис. 16.4 соответствует цене содержания семьи из мужчины, женщины и двух маленьких детей в соответствии с рационом прожиточного минимума на основе овсяной каши или ее эквивалента).

Хотя сравнительные данные за длительный промежуток времени показали, что мы нуждаемся в более широком и внимательном взгляде на процесс индустриализации, промышленная революция с 1770 по 1840 год остается важной. Знаменитые новые технологии сами по себе не преобразовали экономику, но стали ранними проявлениями ускорения технологических изменений, характеризующего современный рост. Почти вся изобретательская деятельность, несомненно, возникает в результате осознанного поиска, а успешные технологические улучшения редко появляются полностью сформировавшимися, обычно требуя дорогих дополнительных исследований и разработок. Рыночные условия в Британии в конце XVIII века значительно увеличили вероятность того, что новые технологии, экономящие труд с помощью машин, механических источников энергии и минерального топлива, появятся там, а не где-либо еще.

РИС. 16.4

Реальная оплата труда рабочих в городах с XIV до XX века

Источник: Allen 2001.

Прежде всего, мы видели, что британские рабочие получали более высокую плату за труд, чем где бы то ни было еще (за исключением Нижних Земель). Во-вторых, уголь интенсивно добывался только в Британии, и там развивались технологии его использования в качестве топлива для нужд жилья и промышленности (Allen 2009b; Аллен 2014; Hatcher 1993; Nef 1932). Вследствие этого британские производители выбрали минимизировавшие издержки технологии, которые использовали капитал и энергию для сокращения трудозатрат, и британские исследования и разработки основывались на активном использовании машин и топлива. В других странах было намного меньше стимулов для исследования возможностей такого рода, потому что фирмы еще не применяли технологии использования угля и экономии трудозатрат. Кроме того, вне Британии небольшие улучшения, использовавшие капитал и уголь для уменьшения трудозатрат, не снизили бы производственные издержки. Поэтому неудивительно, что прорыв в машинном прядении хлопка, в паровых машинах и в производстве коксового чугуна был британским (Allen 2009b, 2010; Аллен 2014).

Разумеется, новшества в машинном прядении хлопка, в паровых машинах и производстве коксового чугуна были не мелкими улучшениями, а грандиозными прорывами. Прядильная машина Аркрайта — самый показательный пример — к началу XIX века уменьшила цену грубой хлопковой пряжи до трети ее цены в середине XVIII века, а цену более тонкой пряжи намного больше (Harley 1998); паровая машина Уатта революционизировала обеспечение энергией; пудлинговая печь Корта и прокатный стан сделали выгодным коксовое производство сварочного железа в больших объемах. Тем не менее эти изменения трансформировали существующую практику, адаптированную к высокой оплате труда и дешевой энергии. Хотя, вероятно, не было оснований думать a priori, что активно использующие капитал и энергию технологии с большей вероятностью генерировали бы технологический прорыв, чем другие технологии, создается впечатление, что на протяжении двух прошедших столетий технологические изменения в основном группировались вокруг технологических улучшений в богатых экономиках, интенсивно использовавших капитал, энергию и сырье (Allen 2011). Непонятно, отражает ли это природу возможных технологических улучшений или выявляет технологически развитые общества с развитыми инженерными навыками и развитой способностью к инновациям и, следовательно, с высоким уровнем дохода.

Выглядит убедительным аргумент о том, что машинные технологии появились в результате осознанного поиска, инициированного предпринимателями, имевшими опыт в использовании методов интенсивного привлечения капитала, поскольку они работали с дорогой рабочей силой и дешевой энергией. Однако он не объясняет, как и почему экономики входили в эру современного экономического роста. Условно говоря, Аллен утверждает, что Британия стала богаче в XIX столетии потому, что она уже была богата в XVIII. Это, видимо, верно, но напрашивается основной вопрос: почему была богата Британия XVIII века? Оценки национального дохода и относительной реальной оплаты труда заставляют нас рассмотреть более ранние достижения; это также необходимо для поиска источников технологии британской промышленной революции.

Сравнение данных Британии с другими странами в XIX веке дает понимание источников ее передового развития. Распространенное мнение состоит в том, что этот экономический прогресс возник из-за высокой производительности в современном производстве, но там, где данные допускают сравнение для XIX века, Британия, хотя и была пионером промышленной революции и развила намного больший производственный сектор, чем ее соперники, не имела намного большей производительности на одного промышленного рабочего, чем Франция или Германия. Патрик О’Брайен и К. Кейдер в их новой интерпретации экономического роста во Франции утверждали, что производительность труда во французской промышленности в первой половине XIX века превосходила производительность труда в Британии на величину от 10 % до 40 % (O’Brien, P. K. and C. Keyder 1978). Такие оценки могут преувеличивать достижения Франции, но Британия едва ли сильно лидировала в производительности труда в промышленности (Crafts 1984a). Тем не менее Мэддисон оценивал доход Франции на душу населения в 1830 году как едва ли превосходящий две трети британского, а Аллен сообщал, что реальная оплата труда в Париже составляла от половины до трех четвертей оплаты в Лондоне. Таким же образом, сравнение с Германией более позднего периода XIX века дает такие же результаты. Стивен Бродбери считает, что производительность труда в германской промышленности в 1871 году составляла 93 % от британской, хотя ВВП на одного работника был только 60 % (Broadberry 1997).

Более высокий доход на душу населения в Британии происходил прежде всего из-за намного более высокой производительности в сельском хозяйстве. Для Европы за пределами Нижних Земель была характерна низкая сельскохозяйственная производительность. В Британии около 1840 года (уровень дохода на душу населения около 550 долларов США 1970 года) доля рабочей силы (25 %) и доля дохода (24,9 %) в сельском хозяйстве и добыче ископаемых были почти одинаковыми. В среднем по Европе доля рабочей силы в сельском хозяйстве составляла 54 % при доле дохода 37 %. Это значит, что если в Британии производство на одного работника в сельском хозяйстве было примерно таким же, как в остальной экономике, то европейская норма производительности в сельском хозяйстве везде составляла только половину от этой величины (Crafts 1984b, 1985). Бродбери обнаружил, что в 1870 году сельскохозяйственная производительность в Германии составляла 56 % от британской. Разрыв между сельскохозяйственной производительностью в Британии и на континенте (вне Нижних Земель) возник между началом XVII и серединой XVIII века, задолго до промышленной революции (Allen 2000).

По всей видимости, характерная, в высшей степени капиталистическая природа сельского хозяйства в Британии обусловила его высокую производительность. В большей части Западной Европы типичная ферма была крестьянским хозяйством, располагавшим землей на условиях традиционной аренды (customary tenancy), при этом деятельность фермы и труд контролировала семья. Напротив, типичный британский фермер был предпринимателем, арендовавшим землю у землевладельца, обеспечивавшим оборотный капитал фермы и использовавшим наемный труд (Shaw-Taylor 2005, 2012; Caird 1852). По старым представлениям, изменения в сельском хозяйстве Британии вызвали передовые землевладельцы и огораживание открытых полей, но исследования определенно установили, что в XVII и XVIII веках фермеры-йомены на скромных по размеру фермах инициировали и применяли повышавшие продуктивность изменения как в деревнях с открытыми полями, так и на огороженных фермах (Allen 1992, 1999, 2009b; Аллен 2014, глава 3). Лежащие в основе процесса движущие силы не могут быть твердо установлены, но ключевую роль здесь сыграл высокий уровень рыночной ориентации британского сельского хозяйства в отношении как продажи продукции, так и инвестиций. Такая ориентированность на рынок была традиционной, уходящей вглубь Средневековья и укрепившейся после «черной смерти».

Теория Роберта Бреннера об истоках и природе раннего развития сельского хозяйства в Британии основывается на теориях о капитализме, обеспечивающем полезную инфраструктуру (Aston and Philpin 1987; Brenner 1976; Pamuk 2007). Он считал, что капиталистическое фермерское хозяйство возникло в результате классовой борьбы позднего Средневековья. В Британии феодальной элитой стали землевладельцы с прочными имущественными правами, которым принадлежали обширные территории. В то же время исчезли все остатки средневекового подневольного труда, при котором крепостной был обязан работать на господской земле. Рынки заменили традиционные и командные отношения. Землевладельцы конкурировали между собой за привлечение арендаторов для возделывания своей земли, а арендаторы, в зависимости от рынка, конкурировали за доступ к земле. Развился, особенно для молодых взрослых людей, регулярный рынок наемного сельскохозяйственного труда. Те фермеры, которые повысили производительность, были способны предложить более высокую арендную плату, нанять рабочую силу и увеличить размер своей деятельности, а менее успешные фермеры постепенно становились наемными работниками без возможности остаться семейными рабочими на условиях традиционной аренды.

Напротив, почти по всей Западной Европе, особенно во Франции и в Западной Германии, перемены позднего Средневековья освободили несвободный труд, но не смогли дать элитам четкие права собственности. Вместо этого непосредственные производители сельскохозяйственной продукции получили контроль над землей своих семейных наделов, откуда их можно было удалить только с большими сложностями. Элиты интегрировались в государственные институты и извлекали ресурсы с помощью налогообложения. Стимулы к увеличению производительности были намного слабее, чем в Англии. Землевладельцы имели мало возможностей по отбору успешных арендаторов для увеличения поступлений ренты. Менее успешные фермеры не зависели от рынка аренды для доступа к земле. Поэтому успешным фермерам было намного труднее получить более крупные участки, а для менее производительных крестьян вероятность быть вытесненными в категорию наемных работников была значительно ниже. Традиционные отношения оставались сильны, и семейные работники имели тенденцию оставаться на сельскохозяйственных наделах, когда маржинальный продукт падал ниже оплаты труда во всей экономике, так как у них был доступ к доле дохода с семейного надела.

Определение сроков доминирования капиталистического сельского хозяйства и его отношения к повышению производительности требует некоторого обсуждения. Лучшим задокументированным свидетельством эволюции сельскохозяйственной структуры является исследование южного Мидленда, проведенное Р. Алленом (Allen 1992, 1999). Он показывает, что наиболее впечатляющие успехи в производительности сельского хозяйства произошли между 1600 и 1750 годами. Хотя он утверждает, что эти успехи были достигнуты в отношении продукции семейных ферм, собранные им свидетельства демонстрируют важность капиталистического сельского хозяйства. Он определяет три категории ферм: крестьянские фермы размером менее 60 акров, опирающиеся на семейный труд, капиталистические фермы размером более 100 акров, где доминировал наемный труд, и завершал классификацию переходный тип ферм. В южном Мидленде в начале XVII века огораживания занимали 17,5 % всей земли, и 90 % от этого количества приходилось на фермы размером более ста акров (хотя большинство этих ферм были очень большими и могли сдаваться в субаренду). В деревнях со свободными полями земля была почти равномерно распределена между тремя названными классами ферм. В общей сложности фермы размером более ста акров занимали немногим более 40 % всей земли, а другие классы — менее 30 % каждый. К началу XVIII века доля огороженной земли почти удвоилась, и она стала занимать около трети общей площади. Преобладание больших ферм на огороженной земле несколько уменьшилось, но она по-прежнему занимала почти три четверти этой земли. Большие фермы получили больше земель вокруг деревень со свободными полями и заняли там более половины территории. В целом в южном Мидленде около 1700 года большие фермы занимали порядка 60 % земли. Фермы среднего размера, которые нанимали работников на постоянной основе, занимали около 20 % земли. Крестьянские семьи, которые вели хозяйство по французской модели, где решающим фактором в отношении использования труда было крестьянское наследие, а не рынок труда, занимали оставшиеся 20 % земли (Allen 1992: 31, 73).

Недавно Ли Шоу-Тейлор исследовал выводы Аллена. Он подтвердил, что данные из южного Мидленда выглядят показательными для Центральной Англии, хотя их нельзя распространить на всю Англию. Он также обнаружил, что капиталистическое сельское хозяйство достигло и меньших по размеру ферм, чем предполагал Аллен. Большинство ферм размером от 20 до 30 акров в Бакингемшире по сведениям кадастра 1851 года нанимали как минимум одного работника-мужчину к 31 марта, в период затишья в сельскохозяйственном календаре (Shaw-Taylor 2005). Он установил, что «в 1700 году маломасштабный капитализм доминировал на юго-востоке, где три четверти взрослой мужской рабочей силы относилось к пролетариату» (Shaw-Taylor 2012: 57).

Возможно, выглядит странным, что капиталистическое сельское хозяйство так сильно распространилось в Англии, потому что феодальное вотчинное хозяйствование раннего Средневековья (XI и XII веков), при котором элиты обладали нерыночными правами на труд сельского населения, укоренилось очень сильно. Напротив, в Нижних Землях, где также возникли капиталистическое сельское хозяйство и высокая производительность, вотчинное хозяйствование никогда не было сильным. Производительное сельское хозяйство в обеих частях экономики Северного моря возникло в связи с хорошо организованными рынками факторов производства (земли, труда и капитала). Товарные рынки в крестьянских экономиках являются обычным явлением и развивались в большинстве частей средневековой Европы. Рынки временного труда также обычны, но рынки труда, возникшие в экономиках Северного моря и игравшие первостепенную роль в распределении трудовых ресурсов, совершенно уникальны.

Трудно проследить факторы, лежащие в основе развития рынка труда, но, видимо, оно связано с другой необычной чертой Северо-Западной Европы — раннего возникновения европейской схемы брака, в которой молодожены создают новое домохозяйство, независимое от прошлого поколения. Брачный союз образовывался по взаимному согласию, а невесты были намного старше, чем было характерно для других сообществ. В Англии в конце XVI века невестам обычно было около двадцати пяти лет, а женихам на два или три года больше. Во всех других местах браки обычно организовывались родителями, а новые пары интегрировались в семьи предыдущего поколения, и невесты-подростки обычно выходили замуж за существенно более взрослых мужчин. В Англии позднего Средневековья и в Нижних Землях молодые мужчины и женщины оставляли родительский дом в подростковом возрасте для работы по найму, обычно в сельском хозяйстве. Они копили средства примерно десять лет и основывали независимое домохозяйство при женитьбе. Рынок труда получил хорошую организацию с участием молодых мужчин и женщин, составлявших большинство его участников. Время возникновения и распространенность этого рынка точно не определены. Кристофер Дайер предполагал, что в XIV, XV и XVI веках в Англии лишь менее половины населения участвовало в рынке труда (возможно, больше в самых коммерциализированных областях юговостока) (Dyer 2005: 218–220). Предполагается, что в самых развитых частях Нижних Земель до 60 % населения зависело от наемного труда (de Moor and van Zanden 2010; van Zanden 2009).

Рынки продажи и аренды земли также развились в Европе позднего Средневековья, сначала в Италии, а затем в экономиках Северного моря (хотя в Англии сильные вотчинные традиции несколько замедлили их возникновение). Современная конкурентная система аренды развилась в некоторых частях Нижних Земель в XIV и XV веках и, возможно, веком позже в Англии (van Bavel 2008).

Значительная доля рабочей силы Англии была занята в производстве задолго до промышленной революции. Первопроходческие количественные оценки Дин и Коула в значительной мере основываются в качестве отправной точки на социальных таблицах, составленных около 1690 года Грегори Кингом. Они ориентировочно заключили, что в сельском хозяйстве было занято от 60 до 80 % рабочей силы (Deane and Cole 1967: 137). Предоставив незаменимую отправную точку, Кинг рисует обманчивую картину:

Питер Линдерт и Джеффри Уильямсон изменили это представление (Lindert 1980; Lindert and Williamson 1982, 1983), предположив, что во времена Кинга 56 % рабочей силы было в первичном секторе (сельское хозяйство), 18 % во вторичном (производство), а 26 % — в третичном (услуги). В соответствии с этой картиной Британия по-прежнему была в значительной степени сельскохозяйственной экономикой (Crafts 1985).

Группа Кембриджского университета по истории народонаселения и социальной структуры (Shaw-Taylor et al. 2010) в настоящее время ведет переоценку профессиональной структуры XVIII века на основе информации большого числа записей о крещении. Их предварительные итоги показывают, что значительно меньшее число английских мужчин работало в сельском хозяйстве и значительно большее — в производстве, даже по сравнению с предположениями работы Линдерта и Уильямсона. Новые оценки для 1710 года показывают, что в сельском хозяйстве и горном деле было занято около 43 % работающего мужского населения, а в промышленности было занято 39 %. В течение следующего столетия доля рабочей силы в сельском хозяйстве сократилась лишь незначительно, до 39 %, а вторичный сектор возрос только до 42 %. Эти результаты значительно усиливают вывод о том, что в начале XVIII века Британия уже далеко прошла по пути преобразования в современную экономику.

Хотя великие инновации конца XVIII века в производстве текстиля и стали увеличили реальные доходы за счет снижения стоимости этих продуктов, они, видимо, не расширили в значительной степени долю населения, занятого в промышленности. Однако производство сконцентрировалось географически. В начале XVIII века занятость во вторичном секторе была широко распределена. Пропорция мужчин в этом секторе в северных графствах (47 %) была выше, чем в преимущественно аграрных южных графствах, но и на юге пропорция составляла 39 %. К началу XIX века занятость в промышленности сконцентрировалась в полумесяце, образованном графствами, идущими от Вест-Райдинга Йоркшира через Ланкашир, затем через Южный и Западный Гламорган в Южном Уэльсе. В южных графствах доля промышленных рабочих сократилась более чем на четверть, до 28 %, а на севере, в основном в Ланкашире и Вест-Райдинге, она увеличилась до 62 %. Основная доля деиндустриализации на юге относилась к текстильной промышленности. Также значительно сократилась занятость мужчин в производстве одежды — предположительно из-за подъема производства готовой одежды в Восточном Мидленде и из-за феминизации торговли (Shaw-Taylor et al. 2010). Другим фактором была замена производства чугуна на основе древесного угля производством на основе каменного угля, которая переместила предприятия этой отрасли к угольным бассейнам.

Британия в начале XVIII века уже была в значительной мере индустриальной экономикой. Производство было широко распределено, а производственные единицы по-прежнему малы. Тем не менее они несомненно работали для рынка и испытывали давление конкуренции. Текстиль, одежда, обработка кожи, пищи и напитков и строительство безусловно являлись самыми крупными секторами, в середине XVIII века на них приходилось более трех четвертей производства. Рабочие-металлисты производили широкий ассортимент скобяных изделий и мелочей для потребительского рынка, а также инструмент для сельского хозяйства, строительства и промышленности. Высокий уровень промышленного производства был следствием относительно высокого уровня дохода. Эффективное сельское хозяйство освободило рабочую силу, и имелся потребительский спрос — даже доход строительных рабочих обеспечивал превышение над уровнем прожиточного минимума, а ремесленники могли позволить себе приобретение скромных предметов роскоши, в том числе импортную бакалею, особенно сахар, чай и табак, и умеренного количества промышленных товаров.

Экспорт внес важный вклад в индустриализацию Британии. Крафтс подсчитал, что в 1801 году экспорт достигал 45 % промышленного производства (Crafts 1985: 127). Экспорт шерстяных тканей на европейские рынки полностью доминировал в британском экспорте до начала XVIII века. Промышленные товары продолжали доминировать в экспорте на протяжении XVIII века, но в его составе произошли важные изменения. С третьей четверти XVIII века экспорт в Америку почти сравнялся с экспортом в Европу и был весьма разнообразным: шерстяные ткани составляли только немногим больше четверти его объема, металлические изделия — примерно до 20 %, а разнообразные производственные товары были почти так же важны, как шерсть (Davis 1962, 1979).

Конкурентная имперская экспансия и меркантилизм характеризовали экономику Атлантики XVIII века. Британия, Франция и, в меньшей степени, Нидерланды оспаривали имперские амбиции Испании и основывали колонии на островах Карибского моря, а англичане — и на Северо-Американском континенте. Колониальные экономики вращались вокруг основных экспортных товаров (в основном — сахара, но в британском Чесапикском заливе еще и табака), производимых рабами из Африки. Меркантилистские правила оставляли торговлю каждой имперской державы за ее подданными. В меркантилистском окружении при развитии рынков для промышленного экспорта англичане чувствовали себя лучше, чем их соперники. Успех пришел не из-за превосходных колоний на островах Карибского моря — британские острова производили дорогой сахар, не способный конкурировать без протекции с быстрорастущим производством во французской Сан-Доминик (Сан-Доминго), и их процветание зависело от английских потребителей, плативших более высокие цены за сахар для их поддержки. Английские колонии также были ненамного больше по сравнению с колониями их соперников. Но Британскую империю отличало большое население в колониях на материке, которое поддерживалось, по крайней мере вне Чесапика, не основным экспортным товаром, а перспективой установления независимого существования на новой земле.

Поселенцы добились успеха, и население быстро росло. К третьей четверти XVII века около 60 % английского промышленного экспорта в Америку поступало в колонии на материке (Davis 1979). Эти колонисты финансировали свой импорт, продавая простые сельскохозяйственные и лесные продукты на острова, производящие сахар, и обеспечивая торговые и транспортные услуги. Таким образом, англичане платили за свой сахарный импорт экспортом промышленных товаров. Тогда до какой степени рост английского промышленного экспорта зависел от вест-индского рабовладения? Конечно, в итоге произведенные рабами товары финансировали экспорт в Америку. Однако ответ на более интересный вопрос о том, мог ли существовать такой экспорт без рабовладения, не так ясен. Континентальные колонии процветали в значительной степени вне зависимости от рабства. Вероятно, англичане поселились бы и население быстро росло бы, даже если бы вест-индских рабовладельческих колоний не существовало. Колонисты все равно нуждались бы в европейских промышленных товарах. Не имея возможностей сбыта в Вест-Индии, они вынуждены были бы найти другие способы финансирования импорта, уступавшие тем, которые они использовали, и импорт был бы меньше, но вероятно, что он оставался бы существенным и помогал бы поддержать раннюю индустриализацию Британии.

Британская индустриализация имела глубокие корни в уже хорошо развитой капиталистической экономике, которая на протяжении долгого времени взаимодействовала с рынками. Товарные рынки развились задолго до «черной смерти». Они могли немного уменьшиться в результате сокращения населения, но оставались значительными и расширились, когда в XVI веке население восстановилось. Более важно и более необычно, что рынки факторов производства существовали и в эпоху позднего Средневековья. В Англии раннего Нового времени большинство прав на землю закреплялось рыночными договорами. Кроме того, большинство английских мужчин и женщин имели опыт взаимодействия на рынках труда в сельской местности или в городах. Сельское хозяйство было необычно производительным, возможно, из-за его капиталистической организации. Рынок аренды земли позволял расширяться успешным фермерам, а их менее успешные соперники теряли землю. В начале XVII века семейный труд сохранял свою важность на большинстве английских ферм, но большая часть возделываемой земли обрабатывалась нанятой рабочей силой. В таких обстоятельствах решения относительно рабочей силы принимались в соответствии с состоянием рынка труда. Феодальные отношения давно исчезли. Значительный класс крестьян-земледельцев, который был задействован в товарном рынке только косвенно и организовывал труд вне зависимости от рынка труда, отсутствовал — как минимум в смысле традиционных прав или прав собственности на их землю.

Проникновение рынков привело к тому, что историки экономики стали называть «смитовским ростом» после наблюдения Адама Смита о том, что рост специализации и производительности ограничивался размерами рынка. Смит различал три процесса, являющихся признаками роста: специализация и обмен, использующий сравнительные преимущества; накопление капитала; технологические усовершенствования. Все это можно обнаружить в Британии XVIII века. Сельскохозяйственные улучшения стимулировались рыночными возможностями, представленными наиболее отчетливо ростом Лондона в качестве торгового, административного, производственного и потребительского центра. Современная индустриализация часто рассматривается как процесс, заменяющий минеральными источниками энергии доиндустриальные источники, базировавшиеся на мускульной силе людей и животных и использовании дерева, которые целиком зависели от сельскохозяйственных ресурсов. Британия разрабатывала месторождения каменного угля в качестве источника энергии и топлива задолго до индустриализации конца XVIII века. Англичане учились использовать уголь как минимум с XVII века (Allen 2009a, 2009b; Аллен 2014; Hatcher 1993; Nef 1932). Строители экспериментировали в использовании угля для обогрева домов, и к XVIII веку ньюкаслский уголь обогревал дома Лондона. Уголь обеспечивал тепло и для многих промышленных процессов, от пивоварения до очистки меди. Мастера по выплавке чугуна экспериментировали с углем, но до конца XVIII века оставались нерешенными химические проблемы. В текстильном производстве, самой крупной отрасли индустрии до промышленной революции, большое число торговых промышленников, многие иммигранты, приехавшие в Англию из-за военных действий в Нижних Землях и из-за религиозной нетерпимости во Франции, и другие, вдохновленные континентальными примерами, разработали новые технологии и материи (так называемые Новые текстильщики — New Draperies).

Учитывая такое развитие в Британии, представление о котором получено на основе статистического анализа, долгосрочных международных сравнений уровня жизни, а также долгосрочной перспективы в области институтов и инноваций, представляется некорректным переоценивать значение знаменитых десятилетий — 1760-х и 1770-х годов, а также достижения Аркрайта, Уатта и Корта. Пересмотра заслуживают два вопроса. Во-первых, каков был вклад этих изобретений в экономический рост? Здесь статистический анализ указывает на ограниченность этого вклада. Что еще более важно — ознаменовали ли эти события начало новой эры более быстрого и более устойчивого технологического прогресса? По сегодняшним стандартам технологические изменения и рост уровня жизни до XIX века был настолько медленным, что он еле заметен. Рост, в основном происходивший за счет технологических изменений, ускорился в середине XIX века и в конечном итоге в XX веке достиг около 1 % в год (Crafts 2004a; Crafts and Harley 1992; Crafts and Mills 2009). Хотя технологический прогресс в текстильной промышленности конца XVIII — начала XIX века был быстрым и оказал очень заметное влияние на расширение уже крупного текстильного сектора и его концентрацию в городских фабриках, его влияние на общий рост было скромным. Инновации конца XVIII века можно рассматривать как результат последовательных исследований и разработок, которые развивали существовавшие идеи в ситуации высоких зарплат; эти изобретения вписываются в более протяженный континуум смитовского роста.

Аркрайт преобразовал и сконцентрировал самый крупный британский производственный сектор способом, который привлек внимание современников и историков, но не сильно увеличил суммарный рост. Тем не менее успешное применение механической обработки в большом масштабе и развитие фабрики в качестве преимущественного места производства отмечало важные шаги в эволюции технологии. Хлопковые фабрики стимулировали развитие производства специальных машин, которые стали средоточием улучшенной технологии (Rosenberg 1994). При этом, однако, трудно увидеть, каким образом из инноваций в текстильном производстве возникли фундаментальные изменения. Например, можно спросить: сделали ли новшества в производстве хлопковых тканей более вероятным появление железных дорог? Вероятно, нет. Во многих отношениях прорыв в производстве хлопковых тканей не слишком отличался от, скажем, развития крупномасштабного производства гончарных изделий в Западном Мидленде Веджвудом и другими. Усовершенствование паровой машины Уаттом и развитие улучшенных методик использования угля для производства сварочного железа Кортом имели те же свойства. Они были результатом осознанного применения ресурсов к уже определенным исследованиям и разработкам. Они отмечали стадии эволюции технологических изменений. Они участвовали, хотя бы в умеренной степени, в вовлечении науки в промышленные исследования и разработки.

В течение XIX века успех отраслей промышленной революции в международной экономике продолжал воздействовать на Британию. Текстильная промышленность, сконцентрированная в Ланкашире и в Вест-Райдинге Йоркшира, а также крупные, основанные на угле производства чугуна в угольных бассейнах больше всего привлекают внимание. Внешняя торговля вносила вклад в рост и той и другой отрасли. Даже до Французской революции ланкаширская хлопковая промышленность с энтузиазмом поддержала освобождение торговли и Эденский договор с Францией (1786). Конкуренция резко сбила цены на пряжу, и низкие цены на пряжу в Англии привлекли иностранных покупателей даже в условиях жестоких разрушений военного времени. К 1815 году, когда мир был восстановлен, британские хлопкопрядильные предприятия продавали иностранным потребителям столько же, сколько соотечественникам. Хотя эта технология скоро стала доступна за рубежом из-за того, что иностранцы, наняв британских механиков, скопировали английскую разработку, а также из-за покупки производимого в Англии оборудования, запрет на экспорт которого был отменен в 1843 году (Jeremy 1981), британцы сохраняли самые низкие цены на все ткани, кроме самых простых, и до начала Первой мировой войны экспортировали две трети продукции. Производители шерстяных тканей не захватили мировые рынки до такой степени, но экспортировали большую часть своей продукции. Следовательно, текстильная промышленность была намного крупнее, чем если бы она зависела от внутренних рынков (Findlay and O’Rourke 2007).

Отрасль пудлингования и проката для производства сварочного железа также выросла в результате изменившейся роли Британии на международном рынке. До появления изобретений Корта около 60 % использовавшегося в Англии сварочного железа импортировалось из богатых лесом и рудой Швеции и России (Fremdling 2000; Harley 1982; Hyde 1977). Первоначально промышленность росла для того, чтобы заменить импорт. Однако к первым десятилетиям XIX века Британия экспортировала чугун и сварочное железо. Появившиеся сначала в Британии, а потом и в прочих странах железные дороги в значительной степени повысили спрос на черные металлы, и Британия была их основным международным поставщиком. Райнер Фремдлинг подсчитал, что в 1840-е годы черные металлы для железных дорог составляли немного больше четверти их производства в Британии и около 40 % от их экспорта в Соединенные Штаты и Западную Европу. Хотя в следующее десятилетие в связи с замедлением темпа строительства железных дорог поставки металлов для них сократились до чуть более одной шестой общего производства, оно возросло примерно на 70 % из-за расширения других видов использования металла, а экспорт продолжал расти из-за расширения железнодорожных сетей в Соединенных Штатах и в Европе (Fremdling 1977). Технологическое лидерство также поддерживало рост британских разработок. В 1840-е годы промышленность сумела добиться отмены запрета на экспорт продукции машиностроения, и объемы экспорта быстро выросли. Британские производители машин доминировали на мировых рынках текстиля и были сильны и в других отраслях. Британские инженеры и британские механизмы играли важнейшую роль на раннем этапе строительства железных дорог на континенте. Например, с 1838 по 1841 год прусские железные дороги приобрели у британских производителей сорок восемь из пятидесяти одного локомотива. Затем доля британских производителей сократилась и почти все локомотивы стали выпускаться в Германии (Fremdling 1977).

Технологическое лидерство Британии увеличилось благодаря изоляции, порожденной революционными и наполеоновскими войнами — на протяжении двадцати лет британские фирмы совершенствовались в использовании новых технологий, в то время как для их потенциальных соперников на континенте британский опыт был почти недоступен. Более низкие цены из-за технологического лидерства приводили к расширению экспорта. Нам, однако, стоит проявить осторожность и не переоценивать выгоды от экспорта для британцев. Конкурентный британский капитализм быстро уничтожал сверхприбыли. Цены падали, когда фирмы привлекали технологии для получения преимуществ от низких издержек. Польза технологических усовершенствований выражалась в более дешевых товарах, которыми пользовались потребители, а не в более высоких доходах для фирм. Экспорт рос потому, что падали цены; иностранные потребители товаров разделяли с британскими потребителями выгоды от возросшей производительности (Harley 2004).

В долговременной перспективе паровая машина была, вероятно, самым важным технологическим достижением классической промышленной революции. Однако необходимо сделать несколько замечаний. Первое — Уатт, несомненно, использовал ранние разработки, особенно машину Ньюкомена, которая использовалась для откачки воды с начала XVIII века. Второе — влияние парового двигателя зависело от его будущих усовершенствований в такой же мере, как и от новшеств Уатта. Третье — влияние паровых машин даже в производстве хлопковых тканей, которое было основной областью их применения, если не считать использование в качестве насосов для откачки воды, было незначительным до 1830-х годов (von Tunzelmann 1978). Гигантский вклад пара в повышение эффективности произошел от его последующего применения в транспортных перевозках — на железных дорогах и пароходах. Эти новшества существенно снизили издержки и привели к инвестициям, увеличившим размер капитала, приходящийся на одного рабочего (Crafts 2004a, 2004b). Крафтс подсчитал, что с 1830 года до Первой мировой войны паровая энергетика и вызванные ею инвестиции в транспортных сетях приводили к ежегодному росту производительности труда около 1/3 %, но до 1830 года ее вклад был едва заметен и составлял от 0,1 % до 0,2 % в год. Вклад других знаменитых технологий был намного меньше. Впечатляющая технологическая трансформация хлопковой промышленности могла ускорить рост экономики на 1/8 % в год с 1780 по 1860 год. Усовершенствования в сельском хозяйстве (намного более крупный сектор с более медленными технологическими изменениями) принесли несколько больше. Остальные модернизированные отрасли дали несколько меньше, чем хлопок (Harley 1999).

Длительный рост дохода на душу населения после 1830 года (немногим более 1 % в год, три четверти которого приходится на общий коэффициент роста производительности) происходил благодаря улучшениям, широко распространившимся на всю экономику, и не может объясняться в основном изменениями в самых известных отраслях. Ни один историк пока еще не предпринимал попыток подсчета, чтобы выразить этот процесс в цифрах, но мы знаем о широком распространении изменений. Сельскохозяйственная производительность продолжала расти. Появились новые улучшенные и дешевые химикалии и виды стекла. Благодаря таким новшествам, как более качественные мельницы, охлаждение продуктов и упаковка, усовершенствовалась переработка пищи. Швейная машина увеличила эффективность в производстве одежды и обуви. Улучшения в машиностроении и металлообработке также способствовали повышению производительности, и в целом можно заключить, что изменения распространились по всей экономике. Таков был масштаб влияния капиталистической экономики (Bruland and Mowery 2005).

За время промышленной революции (1770–1830) средняя реальная оплата труда мужчины-рабочего в Британии изменилась мало (Allen 2007; Clark 2005; Feinstein 1998). Примеры оплаты различались — сельские рабочие на юге Англии пострадали, когда рост населения и деиндустриализация ударила по их рынку труда; ткачи на ручных ткацких станках сначала выиграли от дешевой пряжи, но затем их возросшее число стало жертвой механизации. Оплата увеличилась на городских фабриках, но рабочие столкнулись с нездоровыми условиями труда, потерей свободы и отсутствием удобств (Williamson 1985). Во время и после Французской революции государство отреагировало на войну и опасность волнений подавлением прав рабочего класса и выражения политических взглядов. Интенсифицировался детский труд, и экономические условия относящихся к рабочему классу женщин, вероятно, ухудшились с огораживанием общих земель и упадком производства в сельских местностях — во всяком случае, широко распространенная занятость в прядении исчезла (Humphries 2011). Оптимисты, однако, обращают внимание на то, что, помимо индустриализации, и другие факторы участвовали в снижении оплаты труда: население росло на 1,5 % в год — размер, который исторически должен был бы сопровождаться снижением оплаты труда; революционные и наполеоновские войны были исключительно дорогими и длительными. С 1830-х годов в реальной оплате труда рабочих наметилась явная тенденция к росту, и к 1880 году она была на 50 % выше. Многие семьи, относившиеся к рабочему классу в Британии, в конце XIX века оставались ужасающе бедными, но почти все были не такими бедными, как их прапрадеды в конце XVIII века, и немногие оказывались на том же уровне нищеты, который был обычен для Италии или Восточной Европы — самых бедных частей Европы.

Когда мы переходим от рассмотрения «великих» отраслей к более общему обзору экономик и генерируемых ими уровней дохода, отсталость и ее последствия для роста по всей Европе возвращает наше внимание к сельскому хозяйству. Высокая сельскохозяйственная производительность на раннем этапе была определяющим фактором сравнительно высокого дохода в Британии. Выполненные Алленом последние оценки сравнительной выработки на одного работника в сельском хозяйстве для некоторых ключевых европейских стран представлены в табл. 16.3 вместе с оценками за годы, непосредственно предшествовавшие Первой мировой войне.

Высокая производительность в Нидерландах (и в Бельгии) в конце XVIII века очевидна, но более удивительна низкая производительность в других регионах. Современники не видели этих данных, но относительная отсталость континентального сельского хозяйства была очевидной и ассоциировалась с институтами сельского хозяйства. В Англии капиталистическое сельское хозяйство достигло вершин. Во Франции и в несколько меньшей степени в Западной Германии крестьяне-землевладельцы с прочными правами на землю обрабатывали ее семейным трудом. Во Франции права крестьян на землю были расширены Революцией, и как заметил Патрик О’Брайен, «Освободив крестьян от обязанностей перед сеньорами и отменив десятину, революционеры также передали сельскохозяйственный доход обратно тем, кто обрабатывал землю. Одним ударом налоговые и юридические реформы 1790-х облегчили бремя крестьянству и укрепили его способность процветать на малых участках земли» (O’Brien 1996: 228).

ТАБЛИЦА 16.3

Выработка на одного работника в сельском хозяйстве, Англия=100

Источники: кол. 2 (Allen 2000: 20); кол.3 (Broadberry, Federico, and Klein 2010: 66); кол. 4 (Allen 2006: 43).

В Германии к востоку от Эльбы преобладала более отсталая феодальная система поместного сельского хозяйства Gutsherrschaft (крупное барское хозяйство, фольварк. — Прим. ред.). Аристократы обрабатывали свои земли до максимально возможной степени с использованием подневольного труда крепостных, которые относились к двум классам. Более зажиточные крестьяне с правами собственности были обязаны предоставлять рабочий скот и определенные трудовые повинности. Бедные крестьяне без прав собственности обеспечивали только труд. Размер трудовых повинностей, требовавшихся с фермерского хозяйства, был значительным:

Как правило, можно сказать, что подневольный труд для крепостных с землей в собственности не превосходил двух-трех дней в неделю. А для крестьян без собственности это зависело исключительно от требований государств. Достаточно часто требовалось четыре, пять или шесть дней принудительного труда с крестьянского хозяйства. Так как значительное большинство крестьян <…> не имело прав на землю, то мы можем совершенно уверенно говорить, что подневольный труд более трех дней в неделю был очень распространен в этих областях (Harnisch 1986: 45).

Эта система обеспечивала дешевый труд, капитал в виде рабочего скота и возведенные крепостными сооружения, что обеспечивало фундамент системы, выгодной для землевладельческой аристократии. Харниш цитирует выдающегося померанского чиновника, который писал: «управление государством с подневольным трудом может не привести к максимально возможному доходу и несомненно вызовет массу возмущения и раздражения <…> но это было удобно и дешево» (Harnisch 1986: 45). В России крепостничество укоренилось еще сильнее и возлагало на крестьян более тяжелые обязанности, предоставляя еще меньше свободы.

Институты и продуктивность сельского хозяйства в Северной Европе приглашают к дальнейшему рассмотрению триптиха Роберта Бреннера о классовых структурах, различающихся в смысле условий и приоритетов для занятых в сельском хозяйстве — средствах социального воспроизводства, — возникших в века, последовавшие за «черной смертью». Бреннер рассматривал институты, возникшие в эпоху позднего Средневековья и в ранее Новое время, определившие возможности развития в XVIII и XIX веках. Он делал упор на технологические усовершенствования, которые произошли в британской системе и позволили труду выйти из сельского хозяйства и расширить рынок несельскохозяйственной продукции. С другой точки зрения безземельность и наемный труд в сельской местности ликвидировали возможность для сельскохозяйственной рабочей силы оставаться в крестьянском натуральном сельском хозяйстве.

Во Франции крестьянские коммуны получили существенные de jure и de facto права собственности на землю, которые были существенно укреплены Революцией (Brenner 1976: 68–72; O’Brien 1996). Бреннер описывает движущие силы крестьянского сельского хозяйства следующим образом:

С одной стороны, крестьянин имеет все возможные стимулы для того, чтобы оставаться на своем участке, так как этот участок создает основу его существования и существования его семьи и наследников. С другой стороны, видимо, чисто экономические силы подрывали крестьянскую собственность, только в очень длительной перспективе. Таким образом, суть дела в том, что крестьянина-собственника обстоятельства не вынуждали обрабатывать надел так прибыльно и эффективно, как поступал бы его потенциальный конкурент для того, чтобы выжить, так как не существовало никаких непосредственных способов для конкурентов «победить» его. Другими словами, крестьянин не должен был быть конкурентоспособным, потому что он на самом деле не должен был быть способен «бороться за свое место» в мире рынка — рынка арендаторов и товарного рынка. В отличие от арендатора, крестьянин-собственник не должен обеспечивать уровень ренты, равный тому, который землевладелец мог бы получить с любого другого арендатора, рискуя при этом лишиться участка по истечении срока аренды. В отличие от независимого ремесленника, он не должен быть способен производить свой товар достаточно дешево, чтобы выгодно продать его на рынке — или уйти из бизнеса. Все, что было нужно для выживания крестьянина-собственника (предполагая, разумеется, что он производил пищу), — достаточное производство для того, чтобы обеспечить семью минимальным пропитанием и платить налоги (Brenner 1976: 72–73)

При движении дальше на восток в крепостном сельском хозяйстве движущие силы опять становились другими. Здесь экономические отношения были включены в систему принудительных отношений аристократического государства. Классическое эссе Бреннера опять дает нам жесткую оценку:

Структура классовых отношений на востоке имела в качестве результата «развитие неразвитости», препятствующее увеличению производительности в целом и индустриализации в частности. Прежде всего, доступность подневольных работников, чьи услуги могли бесконечно интенсифицироваться господином, препятствовала введению сельскохозяйственных усовершенствований. Второе — увеличивающееся извлечение господином излишков у крестьянства постоянно ограничивало рост внутреннего рынка промышленных товаров. Третье — факт прямого силового контроля над подвижностью крестьян означал ограничение промышленной рабочей силы, что вело к удушению промышленности и упадку городов. Наконец, землевладельцы в качестве правящего класса, доминировавшего в своих странах, проводили политику того, что было названо «антимеркантилизмом»; они пытались узурпировать посреднические функции торговцев и поощрить промышленный импорт с запада, таким образом подрывая многое из того, что осталось от городской и промышленной организации (Brenner 1976: 60).

Оценки Бреннера жестки и переоценивают отсталость, но хороши в качестве отправной точки. Французские крестьяне определенно не были столь равнодушны к экономическим возможностям, как утверждает приведенная цитата. Они реагировали на рыночные возможности, как показывает адаптация к железным дорогам и распространение качественного виноделия. Тем не менее для французского сельского хозяйства XX века были характерны привязанность крестьянской семьи к ферме и небольшой размер типичной фермы. Французская ферма по английским стандартам была мелкой и плохо капитализированной. Она имела только 60 % от количества рабочего скота, приходящегося на одного работника в британском сельском хозяйстве; только 24 % стоимости продукции приходилось на мясо и молоко (в Британии приходилось 67 %) и, таким образом, было меньше натуральных удобрений (O’Brien and Keyder 1978: 113–119).

Самым большим изменением, которое произвели французские крестьяне для защиты своей независимости, было резкое снижение рождаемости. К концу Наполеоновских войн уровень рождаемости во Франции упал радикально, уменьшив рождения в браке задолго до того, как это произошло где-нибудь еще, так что население росло на 10 % за поколение по сравнению с около 40 % в других странах. С 1820 по 1913 год население Западной Европы примерно удвоилось; население Германии возросло более чем в 2,5 раза, а Франции — меньше чем на треть. Несомненно, поддержание владения крестьянской семьи и связь с землей были ключевыми причинами. Сыновья оставались дома, даже если доход фермы на работника падал ниже оплаты труда в городских профессиях. Крестьянское землевладение и медленный рост населения сделали эту стратегию возможной. Напротив, в британском капиталистическом сельском хозяйстве фермеры нанимали работников только до тех пор, пока маржинальный продукт труда не опускался до уровня оплаты труда, поэтому количество труда было значительно ниже при большем среднем продукте, чем на крестьянской ферме (Crafts and Harley 2004; Cohen and Weitzman 1975). О’Брайен и Кейдер заключали в своем сочувственном исследовании французской экономики: «французские фермеры, вероятно, делали все, чего можно ожидать, принимая во внимание <…> ограничения на инвестиции, налагаемые меньшими размерами владений и производства» (O’Brien and Key-der 1978: 139). Малые владения были результатом институциональной истории и служили тормозом для экономики в целом. Однако французское крестьянство совершенно определенно предпочитало семейные фермы, и владение землей позволяло им осуществлять свои предпочтения даже ценой потери потенциальных сельскохозяйственных рент. Тем не менее на протяжении XIX века французское сельское хозяйство выступало достойно. Выработка на одного работника несколько сократила разрыв с британской; с 1880 по 1910 год сельскохозяйственная производительность росла на 1,5 % в год, что слегка быстрее, чем рос национальный доход на душу населения (Broadberry, Federico, and Klein 2010: 66).

Перемены в сельском хозяйстве Германии были более сложными. Запад был в значительной степени похож на Францию. На востоке изменения происходили на основе освобождения от крепостного сельского хозяйства. Сельское хозяйство Германии к востоку от Эльбы в XVIII веке ни в коем случае не было изолировано от рынков; дворянские поместья обеспечивали оживленный зерновой рынок, питаемый спросом Нидерландов, и также во все возрастающем объеме — Британии. Более процветающие крестьяне также были ориентированы на рынок и часто нанимали работников для выполнения трудовых повинностей, которые они были обязаны исполнять в аристократических поместьях (Harnisch 1986: 50–59). Уничтожение крепостничества в Пруссии и везде в Центральной и Восточной Европе было осознанной политикой модернизации. Перед Французской революцией наблюдались крестьянские волнения, а военные поражения 1806 года послужили толчком для реформ Штейна — Гарденберга в Пруссии, которая запустила полувековой процесс замены феодального сельского хозяйства капиталистическим. Реформы освободили крестьянство от феодальной зависимости и переопределили права собственности на землю. Аристократы-землевладельцы, в отличие от Франции, имели политическую возможность обеспечивать себе компенсацию за потерю феодальных выгод и увеличивали количество непосредственно контролируемой ими земли. Аристократические поместья стали использовать капиталистическую систему сельского хозяйства с использованием наемного труда. Многие большие и средние крестьянские фермы также выиграли от стабильного владения землей и уничтожения феодальных повинностей. В первой половине века в Пруссии в целом выработка на работника увеличилась в диапазоне от 40 % до двух третей, а к востоку от Эльбы, где реформы имели наибольший эффект, производительность труда в 1860 году была в 2,5 раза выше уровня 1800 года. С 1850 по 1913 год выработка продолжала расти на 2,1 % в год, а выработка на одного работника увеличивалась на величину от 1,8 % до более чем в три раза — это уровень роста, превышавший уровень роста подушевого дохода Германии (Pierenkemper and Tilly 2004: 23–29, 76–80).

Бедные деревенские жители без законных прав на землю стали нищающими наемными работниками, их число увеличилось с быстрым ростом населения. В отличие от Франции, где уничтожение остатков феодальной зависимости усилило права крестьян, привело к почти полной остановке роста населения и препятствовало росту мобильной наемной рабочей силы, реформы в поместьях к востоку от Эльбы внесли вклад в создание пролетариата для индустриализации страны. Бедные сельские жители превратились в наемных работников, и в то же время рост населения ускорился до более чем 1 % в год (более за счет снижения смертности, хотя рождаемость снизилась только в XX веке) (Pierenkemper and Tilly 2004: 87–94). Рост населения к востоку от Эльбы и изменения в сельском хозяйстве привели к массовой миграции после 1860 года. Сначала многие уезжали за границу, в основном в Соединенные Штаты, но когда урбанизация и индустриализация развились в Рейнланде, Вестфалии и вокруг Берлина, мигранты с востока стали городскими фабричными рабочими. За двадцать пять лет, к 1907 году, из восточных провинций Пруссии мигрировало более двух миллионов человек (что составляет примерно две трети превышения рождаемости над смертностью). За то же время берлинский регион и западные промышленные провинции приняли примерно такое же число мигрантов. С 1880 по 1910 год доля сельскохозяйственного труда в рабочей силе Германии упала от почти половины до 36 % (Milward and Saul 1977: 45; Pierenkemper and Tilly 2004: 87–104).

Контраст между институционным развитием сельского хозяйства во Франции с одной стороны и Германии с Англией — с другой выявляет сложности в оценке европейской индустриализации. И в Англии, и в Германии преобразование сельскохозяйственных работников в свободную наемную рабочую силу (пролетаризация) внесло вклад в индустриализацию за счет облегчения набора трудовых ресурсов и увеличения количества городских потребителей (которые приобретали непропорциональную долю потребительских товаров массового производства). Во Франции сельские работники — крестьяне — были вольны уехать, но предпочитали оставаться на земле, часто ведя самодостаточное хозяйство и получая более низкое материальное вознаграждение, чем могли предложить городские альтернативы. Они были способны сделать такой выбор потому, что владели землей. Оставаясь на земле, крестьянская семья выбирала образ жизни, который вел к неэффективному использованию труда, если мы принимаем в качестве критерия, что маржинальный продукт должен быть одинаков в различных ситуациях — удержание труда на семейных фермах уменьшало маржинальный продукт труда в сельском хозяйстве ниже уровня в остальных отраслях экономики. В результате крестьянские семьи предпочитали тратить потенциальную земельную ренту на поддержание статуса сельских крестьян. Трудно не принять того, что как минимум для поколений, делавших такой выбор, это было обдуманное и рациональное решение. Английские и немецкие сельские работники почти наверняка сделали бы такой же выбор, если бы могли. Из-за этого при анализе индустриализации возникает дилемма. Мобильность труда усиливает индустриализацию и размещает труд более эффективно. Это увеличивало измеренный национальный доход в Германии и Англии по отношению к Франции. Однако это измеренное увеличение преувеличивает выигрыш в благосостоянии, так как увеличение благосостояния от крестьянского образа жизни — реальность которого продемонстрировал реальный выбор французских крестьян — не учитывается в счетах национального дохода.

Европейская индустриализация была триумфом капитализма. Однако крупные фирмы, нанимавшие массы рабочих-пролетариев — обычная концепция капитализма, — играли скромную роль. Современный экономический рост был достигнут обществами, в которых рынок стал всепроникающим. У первоначальных лидеров, Нидерландов и Англии, рыночный капитализм был твердо установлен задолго до промышленной революции. Во многих других районах Европы капитализм имел глубокие корни, и в течение XIX века рост распространился довольно быстро. В целом доходы на душу населения имели тенденцию к сближению, когда наиболее отсталые экономики получали выгоду за счет передовых технологий, институциональных изменений и притока капитала от лидеров. Очертания европейской индустриализации различались, особенно в зависимости от степени отсталости и от доступности угля. Разумеется, крупные капиталистические фирмы играли свою роль, особенно в весьма заметных больших городских фабриках и в тяжелой промышленности. Однако нигде они не были распространены в достаточной степени для того, чтобы обеспечивать рост всей экономики, а в некоторых экономиках, достигших высших уровней подушевого дохода, такие отрасли практически отсутствовали.

Тот капитализм, который обеспечивал рост экономики, пронизывал малые и средние фирмы, обычно семейные, которые производили большую часть промышленной продукции и услуг даже в Британии и Германии. Важно, что капитализм также стал в целом доминировать в сельском хозяйстве. Сельское хозяйство участвовало в процессе намного более ощутимо, чем принято считать, когда говорят о европейской индустриализации. Ведь трансформация Европы не могла бы произойти без активного роста в сельском хозяйстве. В 1750 году (вне Англии и Нижних Земель) доля рабочей силы в сельском хозяйстве равнялась примерно 60 %, плюс дополнительно от 20 до 30 % сельского несельскохозяйственного населения (Allen 2000: 11). Существенный экономический рост был практически невозможен без повышения производительности в сельской местности. Во многих случаях, особенно на востоке, сельскохозяйственные изменения включали институциональные изменения. Тогда достижения в сельском хозяйстве соперничали с экономическими достижениями в других областях.

Продолжительный рост подушевого дохода опирался на технологические изменения. К сожалению, происхождение технологических изменений и процесс их распространения трудны для понимания. Значительные технологические изменения не ограничивались знаменитыми изобретениями. К моменту начала промышленной революции Британия уже была богата по стандартам того времени. Ее экономика с высокой оплатой наемного труда опиралась на более ранние достижения в сельском хозяйстве и на широкий спектр производства и услуг, которые развились в капиталистической рыночной экономике. Даже хотя большинство фирм (и ферм) оставались мелкими, экономика была хорошо интегрирована, а рынки товаров и факторов производства были широки. Необходимость конкуренции фирм обеспечивала контроль издержек и улучшение продукции. Возможность получения дохода от инноваций мотивировала таких изобретателей, как Ричард Аркрайт, предпринимать исследования и разработки.

Континентальная Европа, за исключением Нидерландов, обычно отставала от Британии в доходе и промышленных технологиях. Технологический разрыв, хотя его определенно демонстрировал коэффициент отсталости при движении на восток, не следует переоценивать. Во Франции в XVIII веке произошел впечатляющий рост, и ее текстильная промышленность была сравнима с британской. Французы определенно лидировали в производстве шелка и других предметов роскоши. Технологические прорывы промышленной революции произошли в Британии, возможно, из-за высокой оплаты труда и дешевого угля, что обеспечивало стимулы для поисков соответствующих технологий. В случаях соответствия местным ценам новые технологии быстро продвигались по континентальной Европе, так как местные капиталисты старались повторить британский успех, часто нанимая квалифицированных британских рабочих или приобретая станки у британских машиностроительных фирм. Разумеется, когда мы обращаем внимание на фабричный текстиль, черную металлургию, уголь и пар, то все говорит о британском лидерстве и воспроизводстве достижений Британии на материке. Но не следует преувеличивать значение этих отраслей. Их доля во Франции была ограниченной, и они имели мало влияния в Нидерландах и Дании, однако доход в этих странах рос из-за технологических достижений в других отраслях, иногда, возможно, стимулированный примером британской текстильной промышленности и машиностроения, но часто и собственными путями. Ко второй половине XIX века стало ясно, что технологическая активность развилась во всех передовых экономиках и что новые технологии быстро переходили из одного места в другое. Тем не менее избиравшиеся пути определялись ресурсами, прошлым опытом и характеристиками рабочей силы, а попытка заставить экономическую историю идти по слишком жесткому шаблону приводит лишь к недоразумению.

Наконец, Европа должна быть ненадолго поставлена в более общую глобальную перспективу. Европа демонстрировала широкие технологические изменения, их быстрое распространение и сближение до сходных уровней технологической компетенции и доходов, что тормозилось институтами отсталости, особенно в сельском хозяйстве. Точнее, сближение было далеко не завершено, когда в первой половине XX века Европу стали разрывать на части войны и депрессия, и завершилось только во второй половине века. Затем вся Западная Европа приблизилась к Соединенным Штатам, современному технологическому лидеру. В данный момент во многих континентальных экономиках быстрое перемещение трудовых ресурсов из непродуктивного сельского хозяйства и традиционных услуг вызвало ускорение роста. Однако глядя на мировую историю, мы понимаем, что сближение, которое выглядит таким естественным, на самом деле является исключением. Большая часть мира была не способна использовать улучшенные технологии, которые появились во время и после промышленной революции, и глобальное неравенство в доходах резко выросло. Поэтому когда экономисты, занимающиеся вопросами роста, думают о передаче технологий и сближении дохода, они делают акцент на «клубах сближения» и «социальной способности» к использованию технологий. История европейской индустриализации ясно показывает, что большая часть Европы принадлежала к «клубу сближения» как минимум с начала XIX века, и было бы очень интересно порассуждать о природе «социальной способности», обеспечившей этот феномен.

Попытки ответить на этот вопрос не входят в число даже самых нескромных притязаний этой главы. Несомненно, долго развивавшаяся традиция рынков, датируемая как минимум средневековыми временами, — если угодно, капитализм — составляет суть ответа. А также в историческом единстве Европы при разъединенности ее конкурирующих государств, которая привела к конкуренции между политическими образованиями. Дальняя торговля соединила континент. Общие религия и культура играли свою роль; Ренессанс и Просвещение внесли свой вклад. Развитие единых и компетентных государств и появление конституционных правительств также имело большое значение. Причины, лежащие в основе экономического успеха, видимо, опираются на мир культуры, общественной жизни и политики в большей степени, чем на чистую технологию.

Аллен, Р. (2014). Британская промышленная революция в глобальной картине мира. Москва: Издательство Института Гайдара.

Гершенкрон, А. (2015). Экономическая отсталость в исторической перспективе. Москва: Издательский дом «Дело» РАНХиГС.

Маркс, К., и Ф. Энгельс (1955). Сочинения. 2-е изд. Т. 4. Москва: Государственное издательство политической литературы.

Маркс, К., и Ф. Энгельс (1960). Сочинения. 2-е изд. Т. 23. Москва: Государственное издательство политической литературы.

Allen, R. C. (1992). Enclosure and the Yeoman: The Agricultural Development of the South Midlands 1450–1850. Oxford: Clarendon Press.

—. (1999). «Tracking the Agricultural Revolution in England», The Economic History Review 52 (2): 209–235.

—. (2000). «Economic Structure and Agricultural Productivity in Europe, 1300–1800», European Review of Economic History 4 (1): pp. 1–26.

—. (2001). «The Great Divergence in European Wages and Prices from the Middle Ages to the First World War», Explorations in Economic History 38 (4): 411–447.

—. (2003). «Progress and Poverty in Early Modern Europe», The Economic History Review 56 (3): 403–443.

—. (2006). «English and Welsh Agriculture, 1300–1850: Outputs, Inputs, and Income». Working paper, Nuffield College, Oxford.

—. (2007). «Pessimism Preserved: Real Wages in the British Industrial Revolution». Working paper, Nuffield College, Oxford.

—. (2009a). «Agricultural Productivity and Rural Incomes in England and the Yangtze Delta, c. 1620-c. 18201», The Economic History Review 62 (3): 525–550.

—. (2009b). The British Industrial Revolution in Global Perspective. Cambridge University Press.

—. (2010). «The Industrial Revolution in Miniature: The Spinning Jenny in Britain, France, and India», Journal of Economic History 69 (4): 901.

—. (2012). «Technology and the Great Divergence: Global Economic Development since 1820», Explorations in Economic History 49 (1): 1–16.

Allen, R. C. et al. (2011). «Wages, Prices, and Living Standards in China, 1738–1925: In Comparison with Europe, Japan, and India», The Economic History Review 64: 8–38.

Aston, T. H. and C. H. E. Philpin (1987). The Brenner Debate: Agrarian Class Structure and Economic Development in Pre-industrial Europe. Cambridge University Press.

Bairoch, P. (1982). «International Industrialization Levels from 1750 to 1980», Journal of European Economic History 11: 269–333.

Bavel, B. J. P. van (2008). «The Organization and Rise of Land and Lease Markets in Northwestern Europe and Italy, c. 1000–1800», Continuity and Change 23 (1): 13.

—. (2010). Manors and Markets: Economy and Society in the Low Countries 500–1600. Oxford University Press.

Brenner, R. (1976). «Agrarian Class Structure and Economic Development in Pre-industrial Europe», Past & Present 70 (1): 30–75.

Broadberry, S. N. (1997). The Productivity Race: British Manufacturing in International Perspective, 1850–1990. Cambridge University Press.

Broadberry, S. N. and K. H. O’Rourke (2010). The Cambridge Economic History of Modern Europe. Vol. II: 1870 to the Present. Cambridge University Press.

Broadberry, S. N., G. Federico, and A. Klein (2010). «Sectoral Developments, 1870–1914», in S. N. Broadberry and K. H. O’Rourke (eds.), Cambridge Economic History of Modern Europe. Vol. II: 1870 to the Present. Cambridge University Press, pp. 59–83.

Broadberry, S. N., Fremdling, R., and P. M. Solar (2010). «Industry, 1700–1870», in S. N. Broadberry and K. H. O’Rourke (eds.), The Cambridge Economic History of Modern Europe. Vol. I: 1700 to 1870. Cambridge University Press, pp. 164–186.

Bruland, K. (2003). British Technology and European Industrialization: The Norwegian Textile Industry in the Mid-nineteenth Century. Cambridge University Press.

Bruland, K. and D. Mowery (2005). «Innovation through Time», in R. Nelson, D. Mowery, and J. Fagerberg (eds.), The Oxford Handbbok of Innovation. Oxford University Press.

Caird, S. J. (1852). English Agriculture in 1850–51. London: Longman, Brown, Green.

Clapham, J. (1926). An Economic History of Britain: The Early Railway Age. Cambridge University Press.

Clark, G. (2005). «The Condition of the Working Class in England, 1209–2004», Journal of Political Economy 113 (6): 1307–1340.

Cohen, J. S. and M. L. Weitzman (1975). «A Marxian Model of Enclosures», Journal of Development Economics 1 (4): 287–336.

Crafts, N. F. R. (1976). «English Economic Growth in the Eighteenth Century: A ReExamination of Deane and Cole’s Estimates», The Economic History Review 29 (2): 226–235.

—. (1984a). «Economic Growth in France and Britain, 1830–1910: A Review of the Evidence», Journal of Economic History 44 (1): 49–67.

—. (1984b). «Patterns of Development in Nineteenth Century Europe», Oxford Economic Papers 36 (3): 438–458.

—. (1985). British Economic Growth during the Industrial Revolution. Oxford: Clarendon Press.

—. (2004a). «Productivity Growth in the Industrial Revolution: A New Growth Accounting Perspective», The Journal of Economic History 64 (2): 521–535.

—. (2004b). «Steam as a General Purpose Technology: A Growth Accounting Perspective», The Economic Journal 114 (495): 338–351.

Crafts, N. F. R. and C. K. Harley (1992). «Output Growth and the British Industrial Revolution: A Restatement of the Crafts-Harley View», The Economic History Review 45 (4): 703–730.

—. (2004). «Precocious British Industrialization: A General Equilibrium Perspective», in L. Prados de la Escosura (ed.), Exceptionalism and Industrialisation: Britain and its European Rivals 1688–1815. Cambridge University Press.

Crafts, N. F. R. and T. C. Mills (2009). «From Malthus to Solow: How did the Malthusian Economy Really Evolve?» Journal of Macroeconomics 31 (1): 68–93.

Crafts, N. F. R., S. Leybourne, and T. Mills (1991). «Britain», in R. Sylla and G. Toniolo (eds.), Patterns of European Industrialization. London: Routledge, pp. 109–152.

Davis, R. (1962). «English Foreign Trade, 1700–1774», The Economic History Review 15 (2): 285–303.

—. (1979). The Industrial Revolution and British Overseas Trade. Leicester University Press.

De Moor, T and Zanden, J. L. van (2010). «Girl Power: The European Marriage Pattern and Labour Markets in the North Sea Region in the Late Medieval and Early Modern Period», The Economic History Review 63 (1): 1–33.

Deane, P. and W. A. Cole (1967). British Economic Growth, 1688–1959: Trends and Structure. Cambridge University Press.

Dyer, C. (2005). An Age of Transition? Economy and Society in England in the Later Middle Ages. Oxford University Press.

Evans, C. and G. Ryden (2005). The Industrial Revolution in Iron: The Impact of British Coal Technology in Nineteenth-century Europe. Aldershot: Ashgate.

Feinstein, C. H. (1998). «Pessimism Perpetuated: Real Wages and the Standard of Living in Britain during and after the Industrial Revolution», Journal of Economic History 58 (3): 625–658.

Findlay, R. and K. H. O’Rourke (2007). Power and Plenty: Trade, War, and the WorldEconomy in the Second Millennium. Cambridge University Press.

Fremdling, R. (1977). «Railroads and German Economic Growth: A Leading Sector Analysis with a Comparison to the United States and Great Britain», The Journal of Economic History 37 (3): 583–604.

—. (2000). «Transfer Patterns of British Technology to the Continent: The Case of the Iron Industry», European Review of Economic History 4 (2): 195–222.

Gerschenkron, A. (1943). Bread and Democracy in Germany. H. Fertig.

—. (1962). Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge, MA: Belknap Harvard University Press.

—. (1966). «Agrarian Policies and Industrialization: Russia 1861–1917», in The Cambridge Economic History. Vol. VI, Part II. Cambridge University Press.

Grantham, G. (1989). «Agricultural Supply during the Industrial Revolution: French Evidence and European Implications», The Journal of Economic History 49 (1): 43–72.

Harley, C. K. (1982). «British Industrialization before 1841: Evidence of Slower Growth during the Industrial Revolution», The Journal of Economic History 42 (2): 267–289.

—. (1991). «Substitution for Prerequisites: Endogenous Institutions and Comparative Economic History», in R. Sylla and G. Toniolo (eds.), Patterns of European Industrialization: The Nineteenth Century. London: Routledge, pp. 28–44.

—. (1998). «Cotton Textile Prices and the Industrial Revolution», The Economic History Review 51 (1): 49–83.

—. (1999). «Reassessing the Industrial Revolution: A Macro View», in J. Mokyr (ed.), The British Industrial Revolution: An Economic Perspective. Boulder, CO: Westview Press, pp. 160–205.

—. (2004). «Trade: Discovery, Mercantilism and Technology», in R. Floudand and P. Johnson (eds.), The Cambridge Economic History of Modern Britain. Vol. I: 1700–1860. Cambridge University Press.

Harnisch, H. (1986). «Peasants and Markets: The Background to the Agrarian Reforms in Feudal Prussia East of the Elbe, 1760–1807», in R. J. Evans and W. R. Lee (eds.), The German Peasantry: Conflict and Community in Rural Society from the Eighteenth to the Twentieth Centuries. London, Beckenham, Kent: Croom Helm, pp. 37–70.

Harris, R. (2000). Industrializing English Law: Entrepreneurship and Business Organization, 1720–1844. Cambridge University Press.

Hatcher, J. (1993). The History of the British Coal Industry. Vol. I: Before 1700. Oxford: Clarendon Press.

Hoffman, P. T. (1996). Growth in a Traditional Society: The French Countryside, 1450–1815. Princeton University Press.

Hoffman, P. T., G. Postel-Vinay, and J. L. Rosenthal (2001). Priceless Markets: The Political Economy of Credit in Paris, 1660–1870. University of Chicago Press.

Hoffmann, W. G. (1955). British Industry, 1700–1950. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Humphries, J. (2011). Childhood and Child Labour in the British Industrial Revolution. Cambridge University Press.

Hyde, C. K. (1977). Technological Change and the British Iron Industry 1700–1870. Princeton University Press.

Jeremy, D. J. (1981). Transatlantic Industrial Revolution: The Diffusion of Textile Technologies between Britain and America, 1790–1830s. Cambridge, MA: MIT Press.

Landes, D. S. (1969). The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial Development in Western Europe from 1750 to the Present. Cambridge and London: Cambridge University Press.

Lindert, P. H. (1980). «English Occupations, 1670–1811», The Journal of Economic History 40 (4): 685–712.

Lindert, P. H. and J. G. Williamson (1982). «Revising England’s Social Tables 1688–1812», Explorations in Economic History 19 (4): 385–408.

—. (1983). «Reinterpreting Britain’s Social Tables, 1688–1913», Explorations in Economic History 20 (1): 94–109.

Maddison, A. (2007). The World Economy. Vol. I: A Millennial Perspective; Vol. II: Historical Statistics. Academic Foundation.

Marx, K. (1867). Das Kapital. Hamburg: Verlag von Otto Meissner, vol. I.

Marx, K. and F. Engels (2002^848]). The Communist Manifesto. Penguin Classics.

McCloskey, D. N. (1981). «The Industrial Revolution 1780–1860: A Survey», in R. Floud and D. N. McCloskey (eds.), The Economic History of Britain since 1750. Cambridge University Press, pp. 103–27.

McEvedy, C. and R. Jones et al. (1978). Atlas of World Population History. Harmonds-worth: Penguin Books.

Milward, A. S. and S. B. Saul (1973). The Economic Development of Continental Europe, 1780–1870. London. Allen & Unwin.

—. (1977). The Development of the Economies of Continental Europe, 1850–1914. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Nef, J. U. (1932). The Rise of the British Coal Industry. London: Routledge.

O’Brien, P. K. (1996). «Path Dependency, or why Britain Became an Industrialized and Urbanized Economy Long before France», The Economic History Review 49 (2): 213–249.

O’Brien, P. K. and C. Keyder (1978). Economic Growth in Britain and France, 1780–1914: Two Paths to the Twentieth Century. London, Boston: G. Allen & Unwin.

Pamuk, S. (2007). «The Black Death and the Origins of the ‘Great Divergence’ across Europe, 1300–1600», European Review of Economic History 11 (3): 289–317.

Parthasarathi, P. (1998). «Rethinking Wages and Competitiveness in the Eighteenth Century: Britain and South India», Past & Present 158: 79–109.

—. (2011). Why Europe Grew Rich and Asia Did Not: Global Economic Divergence, 1600–1850. Cambridge University Press.

Pierenkemper, T. and R. H. Tilly (2004). The German Economy during the Nineteenth Century. Berghahn Books.

Pollard, S. (1981). Peaceful Conquest: The Industrialization of Europe, 1760–1970. Oxford University Press.

Rosenberg, N. (1994). Exploring the Black Box: Technology, Economy and History. Cambridge University Press.

Pomeranz, K. (2001). The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton University Press.

Shaw-Taylor, L. (2005). «Family Farms and Capitalist Farms in Mid Nineteenth-century England», The Agricultural History Review: 158–191.

—. (2012). «The Rise of Agrarian Capitalism and the Decline of Family Farming in England», The Economic History Review 65 (1): 26–60.

Shaw-Taylor, L. and E. Wrigley (2008). The Occupational Structure of England c. 1750–1871: A Preliminary Report. Cambridge, UK: Cambridge Group for the History of Population and Social Structure.

Shaw-Taylor, L. et al. (2010). The Occupational Structure of England c. 1710 to c. 1871: Work in Progress. Cambridge, UK: Cambridge Group for the History of Population and Social Structure.

Tunzelmann, G. N. von (1978). Steam Power and British Industrialization to 1860. Oxford University Press.

Williamson, J. G. (1985). Did British Capitalism Breed Inequality? Boston: Allen & Unwin.

Woltjer, P., Smits, J. P., and E. Frankema (2010). «Comparing Productivity in the Netherlands, France, UK and US, ca. 1910: A New PPP Benchmark and its Implications for Changing Economic Leadership». GGDC Research Memorandum.

Wrigley, E. A. and R. S. Schofield (1989). The Population History of England 1541–1871. Cambridge University Press.

Zanden, J. L. van (2009). The Long Road to the Industrial Revolution: The European Economy in a Global Perspective, 1000–1800. Leiden: Brill.

ОДНАЖДЫ «молчаливый» Калвин Кулидж, тридцатый президент Соединенных Штатов важно изрек памятное, но часто неверно цитируемое высказывание: «главный бизнес американцев — это бизнес». Развивая эту тему, он продолжил, что люди «глубоко поглощены производством, покупкой, продажей, инвестированием и процветанием в мире» (Coolidge 1925). Другие также замечали эти черты в Америке и говорили об этом. Например, Вернер Зомбарт в ответе на собственный риторический вопрос об отсутствии американского социализма заявил, что «Америка — Ханаан капитализма, его земля обетованная»[65] (Sombart 1976). Еще ранее английский романист Энтони Троллоп, путешествуя по Соединенным Штатам в начале Гражданской войны, был поражен тем, что хотя «в Америке занятые в торговле люди не более жадны, чем торговцы в Англии, и, возможно, не более щедры и филантропичны, <…> но то, что они делают, они стремятся сделать тщательно и быстро» и что везде была заметна «эта острая жажда прибыли, это беспокойное стремление из всего сделать торговую операцию» (Trollope 1863, о Лоуэлле, штат Массачусетс, 1861 год).

И логические рассуждения, и реальные факты говорят нам о том, что обычай на всем делать бизнес прослеживается до самых истоков Соединенных Штатов и касается почти каждой деятельности — сельского хозяйства, производства и коммерции. Более того, он был пущен в ход теми институтами, которые были созданы английским поселением в Америке. Он стоял за решениями десятков тысяч бедняков, которые согласились временно отказаться от своих свобод на период рабства по договору для оплаты проезда в Америку, и миллионов людей, рискнувших своим достоянием и своими жизнями, чтобы эмигрировать ради надежд на лучшую жизнь для себя и своих семей. Он воплощался в действиях рабовладельцев, которые переступали любые моральные сомнения, которые могли у них появиться в отношении эксплуатации тех, кого они могли рассматривать как убогих и низших существ. Он определенно выражался в действиях миллионов отдельных фермеров, которые каждодневно и намеренно производили больше, чем могли потребить, и поэтому активно поставляли на рынок излишки с тем, чтобы обеспечить лучшую возможную цену и получить самую большую выгоду. Он был движущей силой для фермеров, которые продолжали двигаться на запад к новым землям. Он также подталкивал тех, кто переезжал из деревни в город в поисках лучших возможностей, его или ее наибольших преимуществ. Можно утверждать, что в действиях этих людей и социально связанных групп поиск материальной выгоды смягчался иными соображениями, такими как альтруизм. Однако со временем экономическая деятельность все больше концентрировалась в руках новой породы «лиц», которые, как, говорят, заметил лорд-канцлер барон Терлоу, «не имеют ни тела для наказания, ни души для проклятия» (Poynder 1844: i, 268) — корпораций, сущностей, которые председатель Верховного суда Соединенных Штатов Джон Маршалл впоследствии охарактеризовал как «искусственные создания, существующие только с точки зрения закона» (US Supreme Court and Marshall 1819)[66].

Создание корпорации приводит к появлению нескольких важных прав и привилегий. Среди них (скрытая в самом термине «корпорация», который происходит от латинского корня «corpus», означающего «тело») была способность группы лиц действовать в качестве единого субъекта с общей печатью, вне зависимости от состава группы, с правом владеть собственностью и обменивать ее, с правом заключать договоры и с правом быть истцом и ответчиком в суде. Особенно важным следствием возможности действовать в качестве единого субъекта вне зависимости от состава владельцев было то, что существование корпорации более не было связано с физическим существованием какой-либо личности или группы личностей. Это обстоятельство представляется мне самым главным. По сути, корпорация приобретала бессмертие, если иное не оговаривалось ее уставом. Как мы увидим, некоторые ранние уставы корпораций и в самом деле налагали такое ограничение, часто на двадцать лет[67]. Но даже эта кажущаяся мимолетной «жизнь» выглядела предпочтительно по сравнению с жизнью смертного человека того времени и была почти наверняка длиннее, чем общая жизнь любой группы людей.

История корпораций в Америке начинается с истории постоянных английских поселений в Северной Америке. В апреле 1606 года король Англии Яков I выдал хартию, создавшую две компании «для устроения проживания и земледелия, и образования колонии из некоторого числа наших людей в той части Америки, которая обычно именуется ВИРДЖИНИЯ, а также в других частях и территориях Америки» (Thorpe 1909; см. также: http://avalon.law.yale.edu/17th_century/va01.asp). Это действие изменило мир не только потому, что дало разрешение на образование первого постоянного английского поселения в Северной Америке, но также представляло некоторое едва заметное изменение в природе и роли корпораций. Ранее наиболее обычным использованием корпораций было создание таких общественных организаций, как муниципалитеты (например, Муниципальная корпорация лондонского Сити), образовательные учреждения, религиозные организации и благотворительные фонды[68]. Однако созданные хартией короля Якова Лондонская и Плимутская компании представляли собой совершенно другую модель, в которой присутствовал значительный частный элемент, хотя и с конкретной общественной целью (а именно заявлять права английской короны на территории). Более того, в отличие от своих непосредственных предшественников, Московской компании (1555), Левантийской компании (1581), Ост-Индской компании (1600), которые имели довольно узко очерченные цели, эти новые компании пользовались намного большей свободой[69].

Такие ранние торговые компании, как Ост-Индская компания, стали источником быстрого дохода для своих инвесторов и учредителей, включая государство. В то же время они освободили монархию, которая испытывала трудности с налогами, от обеспечения весьма неопределенных, но почти наверняка высоких расходов этих предприятий и от принятия ответственности на себя за риск неудач[70].

Они могут рассматриваться как SPV (special purpose vehicle, компания специального назначения) того времени. Более того, те компании, которые были созданы до Лондонской и Плимутской компаний, также несомненно принадлежали к меркантилистской традиции того времени и были сосредоточены на торговле, наделенные широкими и исключительными монопольными правами[71]. Торговля, однако, была едва упомянута в Виргинской хартии помимо запрета на перевозку любых «товаров, продуктов и сырья» за пределы Британской империи без королевского дозволения. Напротив, целью этих новых компаний было долговременное поселение и создание нации, и многие права и привилегии были оставлены без четкого определения. Среди них были право чеканить монету и возможность учреждать корпорации — полномочия, в то время сохраняемые за сюзереном, впоследствии отобранные английским парламентом (Scott 1910).

Хотя перспектива личной выгоды привлекала инвесторов в Лондонскую и Плимутскую компании, эти ранние корпорации также служили государственной задаче, которая тогда была центральной при предоставлении привилегии создания корпораций. Однако со временем баланс между государственной и личной заинтересованностью значительно сместился в сторону личной. В мире таких небольших фирм, как те, о которых говорил Адам Смит (Smith 1776; Смит 2007), это смещение имело бы мало последствий или не имело их вовсе. Но с резким ростом размеров и сферы деятельности корпораций в результате эффекта экономии за счет масштаба и объединения производительностей, а также неожиданных последствий принятия Тринадцатой и Четырнадцатой поправок к Конституции Соединенных Штатов в 1865 и 1868 годах рост корпораций изменил мир. Эти поправки были приняты для защиты прав только что освобожденных рабов. Однако в неподписанном решении Верховного суда по делу графства Санта-Клара против Южной Тихоокеанской железной дороги (1886) положения Четырнадцатой поправки были распространены на корпорации, и таким образом корпорации в американском праве получили большинство прав физических лиц, а также потенциальное бессмертие, что раньше было исключительным достоянием богов и правительств[72].

В свою очередь, эти изменения все в большей степени делали корпорации формой организации людей, конкурировавшей с создавшей их формой национального государства. Например, в 2011 году магазины WalMart имели более 2 миллионов сотрудников и их годовая выручка превышала 420 млрд долларов[73]. Это превосходит население Латвии и ВНП Австрии, двадцать седьмой по размеру ВНП страны мира, у которой есть комплектуемая по призыву армия и членство в ООН[74]. Некоторые корпорации сейчас приобрели такие размеры и влияние, что они не только «слишком велики для провала», но и, как известно, диктуют государственную политику[75]. Они стали отличительной чертой американского капитализма и настолько успешны, что, подобно суверенным государствам, это нововведение распространилось по всему миру. Хотя это рассматривается как современная тенденция, как минимум один проницательный наблюдатель (Чарльз Адамс) предсказал эту тенденцию более чем сто сорок лет назад:

Однако корпорации в Америке стали приобретать силу только после революции и не начали доминировать до конца XIX века. Но и тогда корпорации оставались редким явлением. Скорее, частное предпринимательство было и остается (в чисто количественном отношении) доминирующей организационной формой (см. например: Carter, Gartner et al. 2006b: part C, chapter XX). Однако капитализм присутствовал в Америке начиная с момента образования колоний, о чем свидетельствует использование рынков для извлечения личной, частной выгоды.

Адам Смит подчеркивал важность собственных интересов и чуткого реагирования на чистые сигналы рынка как источника богатства народов. Без сомнения, это оказалось верно в раннем развитии Соединенных Штатов. Хотя первые английские поселения появились в мире, который был прямой противоположностью доктрине Смита — собственно, был целью его атаки, — инструменты этих поселений, корпорации, получили необыкновенно широкие полномочия и американское колониальное население пользовалось значительно большими свободами и привилегиями, чем жители оставленной ими страны. С этими свободами (даже если они распространялись и не на всех) и в мире, где преобладало сельское хозяйство, началось развитие и рост экономики, у которой не было недостатка в земле. Этому развитию почти наверное способствовала удаленность от родины, усугублявшая это чувство свободы и способность шагать под другой марш.

С самого начала были важны рынки: будь то рынок табака в Англии, рынок земли и труда в колониях или рынок продуктов и другого обеспечения в крупных и мелких городах и поселках. Информацией об этих рынках сначала располагал весьма узкий круг специализированных торговцев и агентов, но в конечном итоге она стала распространяться изустно, а затем через газеты и брошюры среди немногочисленного круга наиболее грамотного населения и пользовавшегося большей свободой действий, чем большинство в ту эпоху. Вероятно, именно эти условия позволили американцам воспользоваться преимуществом «этой острой жажды прибыли, этого беспокойного стремления из всего сделать торговую операцию», которые произвели столь сильное впечатление на Троллопа во время его поездки в Америку.

Представляется также, что выгоды от этой деятельности принесли больший результат, чем просто «просочились вниз» к обычным людям. Те, кто посещал Америку в середине XIX века, были сильно удивлены манерой рабочего человека одеваться и держать себя. Чарльз Диккенс, например, во время своей поездки по хлопковым текстильным фабрикам Лоуэлла написал о девушках, которых там встретил, следующее:

Диккенс продолжил описывать культурные и литературные возможности (а также строгий надзор), предоставленные работницам фабрик Лоуэлла в свободное от работы время, — все это удивило его, но ничто из этого его не встревожило. Иными словами, образ жизни и работы фабричных девушек в Новой Англии показался Диккенсу невообразимым после той жизни, которую он наблюдал в промышленных центрах Англии того времени. Американский капитализм действительно должен был показаться ему чем-то вроде земли обетованной, если не миражом.

Ергин, Д. (2011). Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. Москва: Альпина Паблишер.

Смит, А. (2007). Исследование о природе и причинах богатства народов. Москва: Эксмо.

Шумпетер, Й. А. (1995). Капитализм, социализм и демократия. Москва: Экономика.

Adams, C. F. and H. Adams (1871). Chapters of Erie and Other Essays. Boston: James R. Osgood.

Alston, L. J. and J. P. Ferrie (1993). «Paternalism in Agricultural Labor Contracts in the U. S. South: Implications for the Growth of the Welfare State», The American Economic Review 83 (4): 852–876.

—. (1999). Southern Paternalism and the American Welfare State: Economics, Politics, and Institutions in the South, 1865–1965. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Alston, L. J. and R. Higgs (1982). «Contractual Mix in Southern Agriculture since the Civil War: Facts, Hypotheses, and Tests», The Journal of Economic History 42 (2): 327–353.

Alston, L. J. and K. D. Kauffman (1998). «Up, Down, and Off the Agricultural Ladder: New Evidence and Implications of Agricultural Mobility for Blacks in the Postbellum South», Agricultural History 72 (2): 263–279.

Angell, J. K. and S. Ames (1931). On the Law of Private Corporations Aggregate. Boston: Hilliard, Gray, Little & Wilkins.

Anonymous (1811). Act of March 22. N. Y. Laws 111. ch. LXVII.

Anonymous (1886). Santa Clara County v. Southern Pacific Railroad Company. 118 U. S. 394, US Supreme Court.

Anonymous (2010). Citizens United v. Federal Election Commission 558 U. S. 50, 2010, US Supreme Court.

Atack, J. (1985). «Industrial Structure and the Emergence of the Modern Industrial Corporation», Explorations in Economic History 22 (1): 29–52.

—. (1986a). «Firm Size and Industrial Structure in the United States During the Nineteenth Century», The Journal of Economic History 46 (2): 463–475.

—. (1986b). «Firm Size and Industrial Structure in the United States During the Nineteenth Century», Journal of Economic History 46 (2): 463–475.

Atack, J. and F. Bateman (1987). To Their Own Soil: Agriculture in the Antebellum North. Ames, IA: Iowa State University Press.

Atack, J. and F. Bateman (1980). «The Regional Diffusion and Adoption of the Steam Engine in American Manufacturing», Journal of Economic History 40 (2): 281–308.

—. (2002). «Part Year Operation in Nineteenth Century American Manufacturing: Evidence from the 1870 and 188 °Censuses», Journal of Economic History 62 (3): 792–809.

—. (2004). «Skill Intensity and Rising Wage Dispersion in Nineteenth-Century American Manufacturing», Journal of Economic History 64 (1): 172–192.

Barron, C. W. and J. G. Martin (1975). The Boston Stock Exchange. New York, Arno Press.

Bateman, F. and T. J. Weiss (1981). A Deplorable Scarcity: The Failure of Industrialization in the Slave Economy. Chapel Hill: University of North Carolina Press.

Bathe, G. and D. Bathe (1935). Oliver Evans: A Chronicle of Early American Engineering. Philadelphia, The Historical Society of Pennsylvania.

Beard, C. A. and M. R. Beard (1927). The Rise of American Civilization. New York: The Macmillan Company.

Berle, A. A., Gardiner C. Means et al. (1932). The Modern Corporation and Private Property. New York and Chicago: Commerce clearing house Inc., Loose leaf service division of the Corporation trust company.

Berry, T. S. (1943). Western Prices before 1861: A Study of the Cincinnati Market. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Bezanson, A., R. D. Gray et al. (1935). Prices in Colonial Pennsylvania. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Bils, M. (1984). «Tariff Protection and Production in the Early US Cotton Textile Industry», The Journal of Economic History 44 (4): 1033–1045.

Boserup, E. (1965). The Conditions of Agricultural Growth: The Economics of Agrarian Change under Population Pressure. London: G. Allen & Unwin.

—. (1981). Population and Technological Change: A Study of Long-Term Trends. University of Chicago Press.

Buck, J. E. (1992). The New York Stock Exchange: The First 200 Years. Essex, CT: Greenwich Publishing Group.

Cain, L. P. and D. G. Paterson (1986). «Biased Technical Change, Scale, and Factor Substitution in American Industry, 1850–1919», Journal of Economic History 46 (1): 153–164.

Calhoun, J. C., R. L. Meriwether et al. (1959). The Papers of John C. Calhoun. Columbia, University of South Carolina Press for the South Caroliniana Society.

Carter, S. B., S. S. Gartner et al. (2006a). Historical Statistics of the United States Millennial Edition Online. New York: Cambridge University Press.

—. (2006b). Historical Statistics of the United States Millennial Edition Online. New York: Cambridge University Press.

Chandler, A. D. (1965). The Railroads, the Nation s First Big Business: Sources and Readings. New York: Harcourt.

—. (1977). The Visible Hand: The Managerial Revolution in American Business. Cambridge, MA: Belknap Press.

Charles II (1660). An Act Takeing Away the Court of Wards and Liveries and Tenures in Capite and by Knights Service and Purveyance, and for Setling a Revenue Upon His Majesty in Lieu Thereof. S. o. t. R. v.-. (1819), 259–266.

Clark, V. S. (1929). History of Manufactures in the United States. New York: For the Carnegie Institution of Washington by the McGraw-Hill Book Company Inc.

Cleveland, F. A. and F. W. Powell (1909). Railroad Promotion and Capitalization in the United States. New York: Longmans, Green & Co.

Coffman, C. and M. E. Gregson (1998). «Railroad Development and Land Value», Journal of Real Estate Finance and Economics 16 (2): 191–204.

Cole, A. H. and International Scientific Committee on Price History (1938a). Wholesale Commodity Prices in the United States, 1700–1861. Cambridge, MA: Harvard University Press.

—. (1938b). Wholesale Commodity Prices in the United States, 1700–1861: Statistical Supplement: Actual Wholesale Prices of Various Commodities. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Connecticut (1837). Act of June 10, 1837, Tit. Xiv, Ch. Lxii, δ 1. Conn. Gen. Stat. δ 1.

Conrad, A. H. and J. R. Meyer (1958). «The Economics of Slavery in the Ante Bellum South», Journal of Political Economy 66 (2): 95–130.

Coolidge, C. (1925). «The Press under a Free Government». Washington, DC: Address before the American Society of Newspaper Editors.

Craig, L. A. (1993). To Sow One Acre More: Childbearing and Farm Productivity in the Antebellum North. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Dalzell, R. F. (1987). Enterprising Elite: The Boston Associates and the World They Made. Cambridge, MA: Harvard University Press.

David, P. A. (1970). «Learning by Doing and Tariff Protection: A Reconsideration of the Case of the Ante-Bellum United States Cotton Textile Industry», The Journal of Economic History 30 (3): 521–601.

Davis, J. S. (1917). Essays in the Earlier History of American Corporations, 2 vols. Cambridge, MA: Harvard University Press.

DeBow, J. D. B. (n. d.). DeBow s Review. Agricultural, Commercial, Industrial Progress & Resources. American Periodicals Series II.

Dickens, C. (1842). «American Notes for General Circulation». Collection of Ancient and Modern British authors, vol. 383. Paris: Baudry’s European Library.

Dodd, E. M. (1954). American Business Corporations until 1860, with Special Reference to Massachusetts. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Elliott, J. H. (2006). Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America, 1492–1830. New Haven: Yale University Press.

Engerman, S. L. and K. L. Sokoloff (2005). «The Evolution of Suffrage Institutions in the New World», The Journal of Economic History 65 (4): 891–921.

Epstein, M. (1908). The Early History of the Levant Company. London: G. Routled-ge & Sons. Evans, G. H. (1948). Business Incorporations in the United States, 1800–1943. New York: National Bureau of Economic Research.

Evans, O. and J. Stevens (1805). «The Abortion of the Young Steam Engineer’s Guide Containing an Investigation of the Principles, Construction and Powers of Steam Engines: A Description of a Steam Engine on New Principles…: A Description of a Machine, and Its Principles, for Making Ice and Cooling Water in Large Quantities… By the Power of Steam…: A Description of Four Other Patented Inventions». Philadelphia: Printed for the author by Fry and Kammerer.

Farris, P. L. and R. S. Euler (1957). «Prices of Indiana Farm Products, 1841–1955», Purdue Agricultural Experiment Station Bulletin 644: 62.

Fichter, J. R. (2010). So Great a Proffit: How the East Indies Trade Transformed Anglo-American Capitalism. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Field, A. J. (1978). «Sectoral Shifts in Antebellum Massachusetts: A Reconsideration», Explorations in Economic History 15: 146–171.

Fishlow, A. (1965). American Railroads and the Transformation of the Antebellum Economy. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Fogel, R. W. (1960). The Union Pacific Railroad: A Case in Premature Enterprise. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

—. (1989). Without Consent or Contract: The Rise and Fall of American Slavery. New York: Norton.

Fogel, R. W. and S. L. Engerman (1974). Time on the Cross: The Economics of American Negro Slavery. Boston, Little.

—. (1977). «Explaining the Relative Efficiency of Slave Agriculture in the Antebellum South», The American Economic Review 67 (3): 275–296.

Fogel, R. W. and J. Rutner (1972). «The Efficiency Effects of Federal Land Policy, 1850–1900: A Report of Some Provisional Findings», in W. A. Aydelottle (ed.), The Dimension of Quantitative Research in History. Princeton University Press, pp. 390–418.

Friedman, L. M. (1985). A History of American Law. New York: Simon & Schuster.

Galenson, D. W. (1981). White Servitude in Colonial America: An Economic Analysis. New Rochelle, NY: Cambridge University Press.

Gates, P. W. (1934). The Illinois Central Railroad and Its Colonization Work. Cambridge, MA: Harvard University Press.

—. (1936). «The Homestead Law in an Incongruous Land System», The American Historical Review 41 (4): 652–681.

Gilchrist, D. T. and W. D. Lewis (1965). Economic Change in the Civil War Era: Proceedings. Greenville, DL: Eleutherian Mills-Hagley Foundation.

Goldin, C. and L. F. Katz (1998). «The Origins of Technology Skill Complementarity», Quarterly Journal of Economics 113 (3): 693–732.

Goldin, C. and K. Sokoloff (1982). «Women, Children, and Industrialization in the Early Republic: Evidence from the Manufacturing Censuses», The Journal of Economic History 42 (4): 741–774.

—. (1984). «The Relative Productivity Hypothesis of Industrialization: The American Case, 1820 to 1850», Quarterly Journal of Economics 99 (3): 461–487.

Goodrich, C. (1960). Government Promotion of American Canals and Railroads, 1800–1890. Columbia University Press.

—. (1967). The Government and the Economy, 1783–1861. Indianapolis: Bobbs-Mer-rill.

Grafe, R. and A. Irigoin (2012). «A Stakeholder Empire: The Political Economy of Spanish Imperial Rule in America1», The Economic History Review 65 (2): 609–651.

Grubb, F. (1986). «Redemptioner Immigration to Pennsylvania: Evidence on Contract Choice and Profitability», The Journal of Economic History 46 (2): 407–418.

—. (1988). «The Auction of Redemptioner Servants, Philadelphia, 1771–1804: An Economic Analysis», The Journal of Economic History 48 (3): 583–603.

Gunderson, G. (1974). «The Origin of the American Civil War», The Journal of Economic History 34 (4): 915–950.

Hacker, L. M. (1940). The Triumph of American Capitalism: The Development of Forces in American History to the End of the Nineteenth Century. New York: Simon and Schuster.

Hall, G. M. (2000). «Afro-Louisiana History and Genealogy, 1699–1860». Baton Rouge, LA: Louisiana State University Press (electronic database on DVD).

Hamill, S. P. (1999). «From Special Privilege to General Utility: A Continuation of Willard Hurst’s Study of Corporations», American University Law Review 49 (1): 81–180.

Hamilton, R. W. (2000). The Law of Corporations in a Nutshell. St. Paul, MN: West Group.

Haney, L. H. (1908) A Congressional History of Railways in the United States. Madison, WI: Democrat Printing Co.

Harley, C. K. (1992). «International Competitiveness of the Antebellum American Cotton Textile Industry», The Journal of Economic History 52 (3): 559–584.

Harris, R. (1994). «The Bubble Act: Its Passage and Its Effects on Business Organization», The Journal of Economic History 54 (3): 610–627.

Hatton, T J. and J. G. Williamson (1993). «After the Famine: Emigration from Ireland, 1850–1913», The Journal of Economic History 53 (3): 575–600.

Hawke, G. R. (1975). «The United States Tariff and Industrial Protection in the Late Nineteenth Century», The Economic History Review 28 (1): 84–99.

Henretta, J. (1978). «Families and Farms: Mentalite in Pre-Industrial America», William and Mary Quarterly, 3rd Series 35: 3–32.

Hibbard, B. H. (1924). A History of the Public Land Policies. New York: Macmillan.

Higgs, R. (1977). Competition and Coercion: Blacks in the American Economy, 1865–1914. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Hoffman, G. W. (1932). Future Trading Upon Organized Commodity Markets in the United States. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, and London: Oxford University Press.

Hounshell, D. A. (1984). From the American System to Mass Production, 1800–1932: The Development of Manufacturing Technology in the United States. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Hunter, L. C. (1949). Steamboats on the Western Rivers: An Economic and Technological History. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hunter, L. C., Eleutherian Mills-Hagley Foundation et al. (1979). A History of Industrial Power in the United States, 1780–1930. Charlottesville: Published for the Eleutherian Mills-Hagley Foundation by the University Press of Virginia.

Irwin, D. A. (2004). «The Aftermath of Hamilton’s ‘Report on Manufactures’», The Journal of Economic History 64 (3): 800–821.

—. (2008). «Antebellum Tariff Politics: Regional Coalitions and Shifting Economic Interests», Journal of Law and Economics 51 (4): 715–741.

Irwin, D. A. and P. Temin (2001). «The Antebellum Tariff on Cotton Textiles Revisited», The Journal of Economic History 61 (3): 777–798.

James, J. A. (1981). «The Optimal Tariff in the Antebellum United States», The American Economic Review 71 (4): 726–734.

Jefferson, T. and M. D. Peterson (1984). Writings. New York: Viking Press.

Johnson, H. B. (1976). Order upon the Land: The US Rectangular Land Survey and the Upper Mississippi Country. New York: Oxford University Press.

Jones, A. H. (1980). Wealth of a Nation to Be: The American Colonies on the Eve of the Revolution. New York: Columbia University Press.

Kessler, W. C. (1940). «A Statistical Study of the New York General Incorporation Act of 1811», Journal of Political Economy 48 (6): 877–882.

Khan, B. Z. (2005). The Democratization of Invention: Patents and Copyrights in American Economic Development, 1790–1920. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Klein, D. B. (1990). «The Voluntary Provision of Public Goods? The Turnpike Companies of Early America», Economic Inquiry 28 (4): 788.

Klein, D. B. and J. Majewski (1992). «Economy, Community, and Law: The Turnpike Movement in New York, 1797–1845», Law and Society Review 26 (3): 469–512.

—. (2008). «Turnpikes and Toll Roads in Nineteenth-Century America», EH Net Encyclopedia, from http://eh.net/encyclopedia/article/Klein.Majewski.Turn-pikes.

Lamoreaux, N. R. (1985). The Great Merger Movement in American Business, 1895–1904. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Lamoreaux, N. R. and K. L. Sokoloff (1996). «Long-Term Change in the Organization of Inventive Activity», Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 93 (23): 12 686-12 692.

—. (2001). «Market Trade in Patents and the Rise of a Class of Specialized Inventors in the 19th-Century United States», The American Economic Review 91 (2): 39–44.

—. (2005). «Decline of the Independent Inventor: A Schumpeterian Story». NBER Working Paper. Cambridge: NBER.

—. (2007). Financing Innovation in the United States, 1870 to the Present. Cambridge, MA: The MIT Press.

Lebergott, S. (1984). The Americans: An Economic Record. New York, W. W. Norton.

Libecap, G. D. and D. Lueck (2011). «The Demarcation of Land and the Role of Coordinating Property Institutions», Journal of Political Economy 119 (3): 426–467.

Lord, J. W. (1907). «The Post-Roads Power of Congress: An Historical View», The North American Review 185 (619): 635–644.

Majewski, J. and V. Tchakerian (2007). «The Environmental Origins of Shifting Cultivation: Climate, Soils, and Disease in the Nineteenth-Century US South», Agricultural History 81 (4): 522–549.

Mark, G. A. (1987). «The Personification of the Business Corporation in American Law», The University of Chicago Law Review 54 (4): 1441–1483.

Marquardt, R. E. (1959). «Minnesota Agriculture, 1858–1959-Prices», St. Paul Minnesota-Federal Crop and Livestock Reporting Service.

Martin, J. G. (1871). Seventy-Three Years' History of the Boston Stock Market, from January 1, 1798, to January 1, 1871; with the Semi-Annual Dividends Paidfrom Commencement of the Boston Banks, Insurance, Railroad, Manufacturing, and Miscellaneous Companies. Boston: The author.

Mercer, L. J. (1969). «Land Grants to American Railroads: Social Cost or Social Benefit?» The Business History Review 43 (2): 134–151.

—. (1970). «Rates of Return for Land-Grant Railroads: The Central Pacific System», The Journal of Economic History 30 (3): 602–626.

Metzger, L. and P. Bobel (2009). Canal Fever: The Ohio & Erie Canal,from Waterway to Canalway. Kent State University Press.

Michigan (1837a). An Act Suspending, for a Limited Time Certain Provisions of Law, and for Other Purposes. Acts of the Legislature of the State of Michigan Passed at the Special Session of 1837. Detroit, MI.

—. (1837b). An Act to Organize and Regulate Banking Associations. Acts of the Legislature of the State of Michigan Passed at the Annual Session of 1837. Detroit, MI.

—. (1838). An Act to Amend an Act Entitled «an Act to Organize and Regulate Banking Associations» and for Other Purposes. Acts of the Legislature of the State of Michigan Passed at the Adjourned Session of 1837 and the Regular Session of 1838. Detroit, MI.

Mirsky, J. and A. Nevins (1952). The World of Eli Whitney. New York: Macmillan.

Mitchener, K. J. and M. Weidenmier (2005). «Empire, Public Goods, and the Roosevelt Corollary», The Journal of Economic History 65 (3): 658–692.

Mortenson, W. P., H. H. Erdman, and J. H. Draxler (1933). «Wisconsin Farm Prices-1841 to 1933», Agricultural Experiment Station of the University of Wisconsin, Research Bulletin 119.

Nettels, C. P. (1962). The Emergence of a National Economy, 1775–1815. New York: Holt, Rinehart & Winstin.

North, D. C. (1961). The Economic Growth of the United States, 1790–1860. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall.

North, D. C. and R. P. Thomas (1973). The Rise of the Western World: A New Economic History. Cambridge University Press.

Norton, L. J. and B. B. Wilson (1930). «Prices of Illinois Farm Products from 1866 to 1929», Illinois Agricultural Experiment Station Bulletin 351: 487–566.

Oberly, J. W. (1990). Sixty Million Acres: American Veterans and the Public Lands before the Civil War. Kent State University Press.

Ochenkowski, J. P. (1982). «The Origins of Nullification in South Carolina», The South Carolina Historical Magazine 83 (2): 121–153.

Ohio Experiment Station (1920). «The Agriculture of Ohio». Wooster, OH: Ohio Ag-ricultutal Experiment Station 326.

Oliphant, J. (2011). «Romney in Iowa», Los Angeles Times.

Olmsted, D. and B. Silliman (1846). Memoir of Eli Whitney, Esq. New Haven: Durrie & Peck.

Pincus, J. J. (1977). Pressure Groups and Politics in Antebellum Tariffs. New York: Columbia University Press.

Poynder, J. (1844). Literary Extracts from English and Other Works, 2 vols. London: John Hatchard.

Raitz, K. B., ed. (1996). The National Road: Road and American Culture. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Ramsdell, C. W. (1936). «Some Problems Involved in Writing the History of the Confederacy», The Journal of Southern History 2 (2): 133–147.

Ransom, R. L. and R. Sutch (1977). One Kind of Freedom: The Economic Consequences of Emancipation. Cambridge, New York: Cambridge University Press.

Rei, C. (2009). «The Organization of Merchant Empires», Ph.D. thesis, Boston University.

Robins, N. (2006). The Corporation That Changed the World: How the East India Company Shaped the Modern Multinational. London and Ann Arbor, MI: Pluto Press.

Rothenberg, W. B. (1981). «The Market and Massachusetts Farmers, 1750–1855», The Journal of Economic History 41 (2): 283–314.

—. (1992). From Market-Places to a Market Economy: The Transformation of Rural Massachusetts, 1750–1850. University of Chicago Press.

Schumpeter, J. A. (1947). Capitalism, Socialism, and Democracy. New York and London: Harper & Brothers.

Scott, W. R. (1910). «The Constitution and Finance of English, Scottish and Irish JointStock Companies to 1720», in Making of Modern Law. Cambridge University Press.

Seavoy, R. E. (1972). «Laws to Encourage Manufacturing: New York Policy and the 1811 General Incorporation Statute», The Business History Review 46 (1): 85–95.

Shepherd, J. F. and G. M. Walton (1972). Shipping, Maritime Trade, and the Economic Development of Colonial North America. Cambridge University Press.

Sheriff, C. (1996). The Artificial River: The Erie Canal and the Paradox of Progress, 1817–1862. New York: Hill and Wang.

Shlakman, V. (1935). Economic History of a Factory Town: A Study of Chicopee, Massachusetts. Northhampton, MA: The Department of History of Smith College.

Slaughter, M. J. (1995). «The Antebellum Transportation Revolution and Factor-Price Convergence». NBER Working Paper No. W5303. Cambridge, MA.

Smith, A. (1776). An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. London: W. Stranhan and T. Cadell.

Smith, S. D. (1998). «The Market for Manufactures in the Thirteen Continental Colonies, 1698–1776», The Economic History Review 51 (4): 676–708.

Snowden, K. A. (1987). «American Stock Market Development and Performance, 1871–1929», Explorations in Economic History 24: 327–353.

—. (1990). «Historical Returns and Security Market Development, 1872–1925», Explorations in Economic History 27: 381–420.

Sobel, R. (1975). N.Y S. E.: A History of the New York Stock Exchange, 1935–1975. New York: Weybright and Talley.

Sokoloff, K. L. (1988). «Inventive Activity in Early Industrial America: Evidence from Patent Records, 1790–1846», The Journal of Economic History 48 (4): 813–850.

Sokoloff, K. L. and B. Zorina Khan (1990). «The Democratization of Invention During Early Industrialization: Evidence from the United States, 1790–1846», The Journal of Economic History 50 (2): 363–378.

Sombart, W. (1976). Why Is There No Socialism in the United States? White Plains, NY: International Arts and Sciences Press.

Stover, J. F. (1987). History of the Baltimore and Ohio Railroad. West Lafayette, IN: Purdue University Press.

Strand, N. V. (1942). «Prices of Farm Products in Iowa, 1851–1940», Iowa Agricultural Experiment Station Research Bulletin 303: 907–998.

Swierenga, R. P. (1968). Pioneers and Profits: Land Speculation on the Iowa Frontier. Ames, IA: Iowa State University Press.

Sylla, R. E. and R. E. Wright (2012). «U. S. Corporate Development, 1801–1860». NSF.

Taussig, F. W. (1888). «The Tariff, 1830–1860», The Quarterly Journal of Economics 2 (3): 314–346.

—. (1967). The Tariff History of the United States: Including a Consideration of the Tariff of 1930. New York: A. M. Kelley.

Taylor, C. H. (1917). History of the Board of Trade of the City of Chicago. Chicago: R. O. Law Co. Taylor, G. R. (1932). «Wholesale Prices at Charleston, S. C., 1732–91», Journal of Economic and Business History 4: 356–377.

—. (1951). The Transportation Revolution 1815–1860. New York: Holt, Rinehart & Winston.

Thomas, B. (1973). Migration and Economic Growth: A Study of Great Britain and the Atlantic Economy. Cambridge University Press.

Thorpe, F. N., ed. (1909). The Federal and State Constitutions Colonial Charters, and Other Organic Laws of the States, Territories, and Colonies Now or Heretofore Forming the United States of America Compiled and Edited under the Act of Congress of June 30, 1906. Washington, DC: Government Printing Office.

Thunen, J. H. von and P. Hall (1966). Isolated State: An English Edition of Der Isolierte Staat. Oxford and New York: Pergamon Press.

Trollope, A. (1863). North America. Philadelphia: Lippincott.

United States Bureau of the Census and S. N. D. North (1902). Twelfth Census of the United States: Manufactures. Washington, DC: Government Printing Office.

US Congress. House. American State Papers (1791). Manufactures.

US Congress, House. and US Department of the treasury (1791). Manufactures. Communicated to the House of Representatives, December 5, 1791.

US Congress, House and United States Department of Labor (1899). Thirteenth Annual Report of the Commissioner of Labor, 1898.

US Congress, Senate and US Department of State (1824). Report of the Secretary of State, of Such Articles Manufactured in the United States as Would Be Liable to Duties If Imported from Foreign Countries; as, Also, the Amount of Capital Invested in Each County, Respectively, with a Schedule of Factories Incorporated by State Laws, from 1800 to 1820, Inclusive. Prepared in Obedience to a Resolution of the Senate of the 1st March, 1823. January 27, 1824. Printed by Order of the Senate of the United States.

US Congress, Senate and US Department of Treasury (1808). Roads and Canals. Communicated to the Senate, April 6, 1808.

US Supreme Court and John Marshall (1819). Trustees of Dartmouth Coll. v. Woodward, 17 U. S. 4 Wheat. 518. US Supreme Court.

Vedder, R. (1975). «The Slave Exploitation (Expropriation) Rate», Explorations in Economic History 12 (4): 453–457.

Veenendaal, A. J. (1992). «An Example of ‘Other People’s Money’: Dutch Capital in American Railroads», Business and Economic History 21: 147–158.

Walton, G. M. and James F. Shepherd (1979). The Economic Rise of Early America. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Warren, G. F., F. A. Pearson et al. (1932). Wholesale Pricesfor 213 Years, 1720 to 1932. Ithaca, NY: Published by the University.

Weil, F. (1998). «Capitalism and Industrialization in New England, 1815–1845», The Journal of American History 84 (4): 1334–1354.

Wilkins, M. (1989). The History of Foreign Investment in the United States to 1914. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Willan, T S. (1956). The Early History of the Russia Company, 1553–1603. Manchester University Press.

Williamson, J. G. (1972). «Embodiment, Disembodiment, Learning by Doing, and Returns to Scale in Nineteenth-Century Cotton Textiles», The Journal of Economic History 32 (3): 691–705.

—. (1974). «Migration to the New World: Long Term Influences and Impact», Explorations in Economic History 11: 357–389.

Wilson, J. (1942). «The Bank of North America and Pennsylvania Politics: 1781–1787», The Pennsylvania Magazine of History and Biography 66 (1): 3–28.

Woods, T. K. (2008). Ohio's Grand Canal: A Brief History of the Ohio & Erie Canal. Kent State University Press.

Wright, G. (1978). The Political Economy of the Cotton South: Households, Markets, and Wealth in the Nineteenth Century. New York: Norton.

—. (1986). Old South, New South: Revolutions in the Southern Economy since the Civil War. New York: Basic Books.

Yergin, D. (1991). The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power. New York: Simon & Schuster.

Возникновение капитализма как экономической системы — процесс, охвативший длительный исторический период и протекавший в широких географических пределах, как было доказано и изложено в различных частях этого тома. В полной мере отразить весь этот диапазон и все разнообразие исторического опыта в настоящей главе нельзя. Моя цель здесь просто заключается в определении главных преобразований в сфере экономических идей и доктрин, произошедших в Западной Европе за два столетия перед хронологическим пределом, поставленным в настоящем томе. Особое внимание будет уделено периоду с 1776 по 1848 год.

1776 год обычно представляется годом, ознаменовавшимся рождением политической экономии как самостоятельной научной дисциплины. Публикация «Богатства народов» Адама Смита стала точкой отсчета, решающим моментом в установлении набора понятий и аналитических инструментов, которые и сегодня используются для выражения и понимания экономической реальности. Имя Адама Смита почитаемо повсюду, и он считается авторитетом в большинстве школ и течений экономической мысли. Его идеи, однако, играли особо важную роль в развитии так называемой классической политической экономии на протяжении первой половины XIX века.

Адам Смит не был единственным основателем этой новой науки. Его труд не возник из пустоты и должен также рассматриваться как результирующая точка, фактор сближения, точка, в которой сошлись воедино разнообразные аналитические и доктринальные достижения предшествовавших ему авторов. Поэтому стоит обратить некоторое внимание на развитие экономического дискурса в течение ста пятидесяти лет до публикации «Богатства народов».

1848 год символичен для европейской политической истории и неслучайно был избран в качестве границы между двумя томами «Кембриджской истории капитализма». И, словно недостаточно этого ключевого статуса, 1848 год стал также годом, особо значимым для истории экономических идей и более общей истории социальной и экономической мысли. Действительно, в тот год почти одновременно были опубликованы «Принципы политической экономии» Джона Стюарта Милля и «Манифест коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Таким образом, 1848 год выступает как неоспоримая хронологическая веха, отмечающая публикацию и последнего великого труда, написанного в классической традиции политической экономии (книга Милля), и самого знаменитого из манифестов, преждевременно провозглашавших конец экономической системы, которая, согласно ее сторонникам, была легитимирована и подтверждена дискурсом политической экономии.

Путь, по которому будет следовать это синтетическое путешествие по эволюции экономической мысли до середины XIX века, особо выделяет письменные тексты и контексты, описанные авторами, которые в своих разнообразных изложениях и размышлениях стремились засвидетельствовать возникновение новой практики и опыта, связанных с развитием капитализма. Первичные и вторичные источники, о которых идет речь в настоящей главе, относятся к идеям, интерпретациям, воззрениям и предложениям, выдвинутым действующими лицами и игроками в мире, который, изменяясь, продолжает существовать. Я не хочу сказать, что экономический дискурс является лишь зеркалом или отражением или что он служит лишь покровом, под которым можно скрыть вечно меняющуюся реальность или который можно с нее сдернуть. Я считаю фундаментально важным помнить о том, что сами идеи, в свое время выраженные как способ вызвать политические изменения и социальную интервенцию, могут приобрести неожиданную способность к трансформации реальности. Поэтому столь же фундаментально важно сохранять близость к источникам, содержащим документальные свидетельства формирования капиталистической системы и научные основы для ее понимания[93].

Зарубежная территориальная и коммерческая экспансия, запущенная португальцами и испанцами в конце XV века и продолжавшаяся весь XVI век, к которой позже присоединились голландцы и англичане, создала беспрецедентную торговую динамику на мировом уровне. Вне зависимости от того, рассматривать ли этот феномен как знак протоглобализации или нет, нельзя отрицать, что открытие новых торговых путей и рост взаимодействия между людьми, сопровождавшегося производством и торговлей сырьем, товарами и услугами в разных частях света, повлекло за собой существенное изменение в поведении и мышлении экономического мира, всегда находящегося в состоянии бурного оживления (Findlay and O’Rourke 2007).

Коммерческие векселя, страховые контракты, банковские дома, бумажные деньги, торговые компании, Навигационные акты, колониальные торговые монополии, операции на фондовом рынке — вот лишь некоторые инструменты и институты, которые нуждались в присвоении правового статуса, техническом признании и политической, а также моральной поддержке. Обширная меркантилистская литература, написанная в разных частях Европы на протяжении XVI и XVII веков, а также первой половины XVIII века, находилась под сильным влиянием необходимости установления рамок для новых фактов и нового экономического и финансового опыта. Цель заключалась в том, чтобы облегчить транзакции и обеспечить успешное функционирование институтов, которые были либо только что созданы, либо находились в процессе изменения (Finkelstein 2000).

Описания, жалобы, предложения и рекомендации, которые делались торговцами, бизнесменами, политическими советниками, выдающимися учеными и учителями церкви, демонстрируют решимость к выражению взглядов отдельных людей и организованных групп, которые были движущими силами постепенного формирования истинного духа капитализма. Однако регулярно присутствовали два стратегических подхода, служивших укреплению национального политического единства и государственной власти: прежде всего, непоколебимая защита равновесия и стабильности торгового баланса, с вытекающими отсюда следствиями для денежной и фискальной политики, и протекционистских мер, абсолютно необходимых для предотвращения как импорта производственной продукции, так и экспорта сырья (Magnusson 1994); во-вторых, установление целесообразных альянсов государства с теми субъектами экономической деятельности, которые имели прочное положение в торговле и производстве. Такие альянсы устанавливались с помощью систем эксклюзивных контрактов, монопольной практики, предоставления привилегий, а также любых других инструментов, которые могли обеспечить одновременное и устойчивое извлечение ренты для государства и прибыли для частных лиц (Ekelund and Tollison 1997).

Краткие памфлеты и пространные трактаты о торговле, написанные в эпоху меркантилизма, не ограничивались рассуждениями на вышеперечисленные темы. Однако в них присутствовала одна критически важная и знаковая черта, а именно усиление власти государства, которое было жизненно необходимо для ведения войн, но имело также и фундаментальное значение для гарантий поддержки, бдительности и прямой интервенции в экономическую жизнь.

В том же ключе, развитие инициатив, которые обеспечили бы поддержание и преумножение накопленного богатства в форме запаса слитков, было важнейшим условием укрепления власти государства, и, таким образом, центральным элементом мотивации для экономических трудов, написанных в большинстве европейских стран во вторую половину XVII на протяжении всего XVIII века. Несмотря на сходство основных положений, важные несоответствия в направленности рассуждений прослеживаются в работах английских (Малинс, Мисселден, Мун, Чайльд и Норс), французских (Боден, Лафферма, Мон-кретьен и Кольбер), итальянских (Серра и Ботеро) и испанских (Ортис, Селлориго, Монкада и арбитристы) авторов. Имелось значительное поле для расхождений между самыми интервенционистскими взглядами и теми, которые были мотивированы одной лишь необходимостью регулировать международную торговлю. Во многих случаях приоритет, отдававшийся накоплению слитков, был главной осью, проходившей через аргументы нескольких авторов. Однако для других самым важным было развитие инструментов, которые делали возможным существование благоприятного торгового баланса, как для конкретных торговцев, так и для совокупного национального уровня в целом, и это должно было достигаться посредством политики, устанавливавшей стимулы для притока слитков[94].

Приоритет получения золота и серебра самым серьезным образом был воспринят странами, не имевшими собственных месторождений, и именно по этой причине богатство, накопленное в торговом балансе, представляло собой возросший потенциал распределения производительных ресурсов, а также размещения производственной продукции на внешних рынках. Внимание к деталям в коммерческой статистике, которое прослеживается в памфлетах и других работах меркантилистов, указывает на важность той роли, какую играла торговля в удовлетворении росшего и хорошо диверсифицированного спроса на товары и услуги в главных торговых зонах Европы.

Меркантилисты писали о широком круге предметов, которые вызывали непрерывные экономические исследования. Правители и торговцы требовали и заказывали отчеты и консультации по таким вопросам, как положение их торговых компаний, регулирование страховых рынков, обоснование легитимности банковских и финансовых транзакций, реализация законов о помощи беднякам, потолки процентных ставок на долговых рынках, ограничения и запреты на импорт производственной продукции и экспорт сырья, установление высоких пошлин на предметы роскоши, защита молодых отраслей, предоставление привилегий в производстве и торговле, а также особые ограничения, применявшиеся к колониальной продукции и ее повторный экспорт. Наследие авторов, внесших наибольший вклад в этот внушительный корпус экономической литературы, безусловно мотивированное частными интересами, но поставленное в соответствующие рамки для обсуждения надлежащих политических кур — сов, стоявших за развитием все более капитализирующегося коммерческого общества, указывает на важную роль таких произведений в разработке экономической политики, почти всегда направленной на решение практических задач в конкретных обстоятельствах.

Всем известная одержимость меркантилистов идеей накопления ценных металлов, которое понималось как явный символ государственной силы и власти, дала поздним критикам повод для высмеивания неустойчивости концепции богатства, основанной на одном лишь металле. И все же, даже если многие меркантилисты и в самом деле были прельщены столь символической репрезентацией, важно подчеркнуть то, как они говорили о роли ценных металлов в качестве средства циркуляции и обмена, единицы счета и хранения ценности. Полное понимание роли и функции денег имел Джон Локк как один из их главных интерпретаторов (Locke 1989). Но и другие авторы до него излагали или описывали свойства ценных металлов как экстренного резерва для государственной казны или как основы для капитальных вложений.

Что касается пионеров в аналитических исследованиях денежных тем, особо стоит отметить авторов Саламанкской школы второй половины XVI века. Аспикуэльта, Сото, Меркадо, Молина и другие учителя церкви внесли свой вклад в основание школы мысли вместе со своими учениками в университетах Саламанки (Испания) и Коимбры (Португалия). Их целью было объяснение наблюдаемого роста цен, происходившего в тот период на Иберийском полуострове, а также в других областях Европы. Общепринятая точка зрения, часто звучавшая в то время, предполагала, что объяснение заключалось в новых потребностях, которые возникли благодаря коммерческой и морской экспансии — этот аргумент излагался в работах Жана Бодена в 1570-е годы. Инновация, представленная авторами доктрины Саламанкской школы, состояла в понимании того, что рост цен был обусловлен обесценением монет, что, в свою очередь, объяснялось существенным увеличением объемов их производства и обращения вслед за открытием почти бездонных серебряных месторождений в испанской Америке. Иными словами, для авторов Саламанкской школы взрывной рост цен был в первую очередь вызван увеличением предложения ценных металлов, фундаментальным входящим фактором в производстве денег. Следовательно, начала обретать форму формулировка одного из старейших аналитических инструментов в экономике: зачаточный вариант количественной теории денег через непосредственное осознание уравнения обмена MV = PT, аналитического тождества, связывающего предложение денег (M) с уровнем цен (P) при условии, что скорость обращения (V) и количество транзакций (T) считаются постоянными.

Следствия из принятия существования стабильного соотношения между количеством денег и уровнем цен заставляют сомневаться в некоторых базовых допущениях меркантилистов, а именно относящихся к возможности постоянного превосходства и гегемонии одной нации над остальными. По сути, существование международной торговли (пусть даже на условиях протекционизма) заставляет нас рассмотреть следующую логическую последовательность: если в данной стране количество денег в обращении небольшое или внезапно уменьшается, то уровень цен будет низким, и, следовательно, внешний спрос вырастет, что увеличит экспорт и приведет к поступлению денег в страну. Этот приток вызовет внутренний рост цен, что в конечном итоге уменьшит рост экспорта до тех пор, пока не установится равновесие между страной и ее торговыми партнерами. В этом заключается смысл знаменитого механизма цен и денежных потоков, описывающего международное торговое равновесие и делает невозможным достижение меркантилистской цели постоянного благоприятного торгового баланса (Cantil-lon 1755; Hume 1985). В формулировке Дэвида Юма:

Еще одним важным следствием из этого механизма является демонстрация ненейтральности денег в краткосрочной перспективе, так как приток золота и серебра может быть использован самыми трудолюбивыми народами, тем самым создавая продуктивные инвестиции, которые приведут к росту богатства, предвосхищая влияние роста цен. В этом и многих других случаях Кантильон и Юм продемонстрировали аналитический потенциал более утонченного понимания роли денег в рыночной экономике, чем позже показали Адам Смит и экономисты-классики.

В рамках анализа проблемы скорости (или легкости) обращения денег вопросы, позже вызывавшие беспокойство у Адама Смита в связи с эмиссией бумажных денег, активно обсуждались такими авторами, как Пьер де Буагильбер и Исаак де Пинто. Последний в самом деле развил связный аргумент в пользу роли обращения денег в данной экономике, которая в его работе означает не только стимул для массового потребления, но и ускорение денежных схем и простоту доступа к платежным средствам (de Pinto 1771). Иными словами, запас капитала в обращении сильно зависел от доступности денежных агрегатов и, следовательно, расширение экономического и финансового секторов требовало стабильного наращивания денежной базы.

Пинто был также увлеченным последователем епископа Джорджа Беркли; оба они подчеркивали роль системы национального долга и публичного кредита, установившейся в Англии в середине XVIII века[95]. Благодаря современности своих финансовых институтов и инструментов после создания Банка Англии в 1690 году Англии удалось достигнуть такого уровня процветания и развития, по которому с ней не могли сравниться другие, более населенные страны с более обширными ресурсами. Согласно Беркли и, вслед за ним, Пинто, такой успех был обусловлен системой привлечения британской короной займов у частных лиц и гарантируемому таким образом дополнительному финансированию. Хотя Пинто не мог выразить этого в таких терминах, в его доводах следует отметить, что мелкие и крупные инвесторы, одалживавшие деньги государству в обмен на ценные бумаги, которые могли покупаться и продаваться и на которые начислялись проценты, вступали в своего рода подразумеваемый контракт, по которому экономические и финансовые дивиденды добавлялись к преимуществам политической стабильности, к выгоде обеих сторон.

Эта зрелость в размышлениях о финансовых вопросах имеет исключительный характер. Несмотря на эти рассуждения, вторая половина XVII и первая половина XVIII века были богаты на события дестабилизации финансовых рынков (тюльпаномания, «пузырь Южных морей», система Миссисипи, и т. п.). Джон Ло вдохновил новаторские финансовые и банковские эксперименты, хотя его «блестящие, но мечтательские идеи», как их охарактеризовал Адам Смит, не имели успеха. Тем не менее проницательным взглядом на то, как могла бы успешно функционировать и процветать международная монетарная система без использования металлических денег, он поистине гениально предвосхитил современную роль денег и денежную политику в соответствии с нуждами расширившейся и ставшей глобальной экономики (Murphy 1997). Система Ло подверглась жестокой критике и опровержениям, почти всегда в моральном аспекте. Это отношение также было показательным для одной из характерных черт развивавшегося капитализма. Современный ему автор, рассуждая о моральных вопросах в связи с инвестициями, при этом хорошо разбираясь в работе амстердамского фондового рынка, признал свою озадаченность перед лицом действий, которые превращали сцену финансовых операций в истинную confusion de confusiones (de la Vega 1688; «Путаница путаниц» — книга Иосифа де ла Веги. — Прим. ред.). Это выражение многое говорит о восприятии людьми того времени существенных изменений, которые происходили на рынке в глобальном масштабе и которые находили свое отражение в микрокосме фондового рынка (Neal 1990).

Экономические изменения, выражавшиеся в форме трансформаций международной торговли и денежных систем, также вызвали появление различных форм восприятия реальности, которая теперь понималась через цифры, расчеты, измерения, статистическую информацию и политическую арифметику. Развитие двойной записи в бухгалтерии подразумевало принятие принципов методологической строгости, точности, достоверности и правильности — все это структурировало новаторские способы мышления, использовавшиеся зарождавшимися науками о богатстве и обществе (Perrot 1992; Poovey 1998). Практическое знание, а также инструменты и процессы, использовавшиеся для изучения эмпирического мира, следовательно, представляли накопленный капитал когнитивного опыта, критически необходимый для усовершенствования политической экономии.

Традиция политической арифметики, изложенная в работе Уильяма Петти (William Petty 1690), была абсолютно необходима для формирования научного дискурса, который стремился объяснить логику, в соответствии с которой рынок действовал в качестве естественного порядка вещей. В этом контексте стоит подчеркнуть актуальность рамок, которые также обеспечивались философией естественного права для интерпретации основ социальной и экономической организации. Существование повсеместно принимаемых естественных законов, являющихся неотъемлемой сущностью человеческой природы, убеждение в естественном, спонтанном, гармоничном и саморегулируемом порядке являлись ключевыми элементами объяснения экономического порядка рынка и были, таким образом, неотъемлемой частью дискурса науки, которая стремилась пролить свет на механизмы, которым был подчинен этот самый порядок (Cardoso 2004; Clark 1992).

Философские принципы естественного права также были полезны для улучшения индивидуальных способностей и мотивации (частные пороки) и для последующего подчинения коллективных интересов (общественные добродетели). Возникновение самостоятельного дискурса политической экономии, который рассматривал экономическое измерение человеческой деятельности как подходящую для анализа категорию, было связано, до определенной степени, с убеждением в спонтанном экономическом и социальном порядке. Это убеждение, в свою очередь, предполагало уменьшение вмешательства государства в экономическую сферу. Однако гармония гражданского общества может оказаться целью, немедленное достижение которой невозможно, и поэтому было целесообразно допустить в естественный порядок вмешательство корректирующей силы. Иными словами, государству — хотя оно и не являлось составляющей спонтанного естественного порядка — была вверена высшая задача сохранения его координации и стабильности.

Именно этот взгляд мы находим у таких авторов, как Буагильбер, Кантильон и Кенэ, которые, кроме предпочтения применения к внутренним и внешним рынкам политических курсов laissezfaire (невмешательства государства в экономику), разработали инновационные методы и инструменты анализа для изучения темы, которая впоследствии стала одним из самых фундаментальных основ зарождавшейся экономической науки: равновесия в результате кругового потока богатства (Hutchison 1988).

В случае Кенэ и французской физиократической школы отношения между различными классами представлялись в форме кругооборота, в котором землевладельцы, производители и потребители пересекали пути друг друга, кругооборота, который также служит для количественного выражения выработки за данный период времени и который также обеспечивает воспроизведение экономической деятельности в следующий период. Идея, немедленно возникающая из «Экономической таблицы» Кенэ — это идея равновесия и гармонии в экономической и социальной вселенной в целом (Larrere 1992; Steiner 1998). Будучи экономическим, такое равновесие описывается через экономические отношения, связывающие автономные интересы различных групп и субъектов деятельности в общем деле.

Приоритет, который физиократы присваивали развитию сельского хозяйства, не вызывает вопросов в стране, где в этом секторе было занято 85 % населения и который вырабатывал 60 % ВВП.Похожая ситуация наблюдалась и в других европейских странах, и позиция физиократов находила отражение в различных институтах — просвещенных салонах, научных академиях и региональных экономических обществах — которые усиливали политический смысл, который, без сомнения, содержался в позиции физиократов: убеждение в естественном порядке вещей и способности воспроизведения ежегодно достигаемого равновесия означало необходимость полагаться на модель экономической организации, которая сделала субъекты экономической деятельности менее зависимыми от советов и контроля государства.

Действительно, в нескольких европейских экономиках мы видим, что во второй половине XVIII века происходит уменьшение вмешательства национальных государств в регулирование внутренних и внешних рынков и растет критика рецептов и политики меркантилистского характера. Происходит углубление доктринального спора о преимуществах и недостатках государственного вмешательства, как видно из многих аргументов, публично выдвинутых за и против либерализации производства и дистрибуции зерна. Верри, Галиани и Дженовези в Италии, Граслен, Форбоннэ, Кеннэ и физиократы, Кондорсе и Тюрго во Франции, Кампоманес, Ховельянос и Уорд в Испании присоединились к публичным дебатам о дефиците продуктов питания и действиям, необходимым для его предотвращения, как через предоставления большей свободы в производстве и обороте этих товаров, так и через новые государственные меры по протекции и регулированию. Выбор и принятие политических решений по столь важным вопросам, естественно, зависел от краткосрочной экономической ситуации, а также от возможности распределения человеческих ресурсов и капитала в сельском хозяйстве. Почти всегда было некоторое понимание роли рыночных сил и агентов в установлении равновесной цены, наилучшим образом соответствовавшего потребностям как производителей, так и потребителей. Эти авторы также часто подчеркивали взаимную зависимость различных рынков, как внутреннюю, так и внешнюю.

Призыв к открытым рынкам не всегда принимался, если речь шла о применении принципа невмешательства государства в международную торговлю и, в частности, когда на карту ставилось поддержание колониальной торговли. Действие Навигационных актов и агрессивный характер мер по защите империй помешали полному принятию и способствовали обоснованию необходимости государства с широкими функциями обороны и морского контроля — без чего экспансия международной торговли не была бы возможна[96]. Таким образом, коммерческое процветание европейских держав зависело от системы, при которой колонии гарантировали поставки сырья и потребительских товаров как для прямого пользования на европейском континенте, так и для повторного экспорта.

Сходным образом они работали как защищенный рынок для продажи продукции, произведенной в метрополиях, предоставляя дальнейшие гарантии благоприятного торгового баланса и непрерывного накопления ценных металлов. Они также служили направлениями добровольной или вынужденной эмиграции и источниками налоговых доходов. Системы эксклюзивных контрактов и монополий, а также служившие их неотъемлемой частью финансовые и налоговые привилегии обеспечивали гарантию успеха различным субъектам экономической деятельности, участвовавшим в колониальной торговле, начиная с самого государства. Следовательно, выживание этой системы «колониального пакта» гарантировалось серией механизмов безопасности и военной защитой, а также регуляторными мерами, предотвращавшими возникновение каких-либо конфликтов интересов.

Несмотря на молчаливое признание преимуществ, вытекающих из кратко описанной выше системы «колониального пакта», в просвещенной экономической литературе второй половины XVIII века содержатся интересные примеры иного восприятия роли колоний. В Англии Джозайя Такер (Tucker 1774) был автором, наиболее отчетливо выразившим это радикально отличное отношение к колониальному вопросу в своих работах, опубликованных после 1760 года. Он открыто защищал возможность освобождения Америки ввиду высоких затрат на управление и содержание важнейшей британской колонии. Он считал, что превосходство британского капитала позволяло себя ощутить в любой части света, которой могли достичь британские мануфактуры, чтобы гегемония, которую они осуществляли, привела американцев к возвращению под сень старой метрополии под видом, как уже тогда представлял себе Такер, некоторой формы привилегированного торгового партнерства. По его собственным словам,

Такер также считал, что ограничительные процессы, присущие колониальной системе, пагубно влияли на развитие торговли в целом, учитывая, что они препятствовали свободному предпринимательству множества субъектов и интересов. В этом смысле от открыто заявил о своем предпочтении системы, гарантировавшей большую свободу торговли:

Во Франции Мерсье де ла Ривьер и Тюрго также защищали точно такую же позицию контролируемой автономии колоний. Чрезмерные издержки содержания колоний, контрпродуктивный характер тяжкого налогового бремени и исходящая от метрополии атмосфера финансового и экономического порабощения были более чем достаточными причинами для пересмотра меркантилистского управления колониями.

Вопросы, аналогичные этим, звучали и в иберийских странах, а именно в работах двух из самых выдающихся представителей просвещенной экономической мысли: Педро де Кампоманеса в Испании и Родригу де Соуза Коутиньо в Португалии. Актуальность колониальной империи для обеих стран была абсолютно критической. В своих работах и политических решениях — оба они были правительственными деятелями Испании и Португалии — Кампоманес и Коутиньо открыто критиковали стратегию, которая основывала процесс колонизации на добыче ценных металлов, предоставляя всем остальным секторам деятельности самостоятельно бороться за свое существование. Они также подчеркивали тот факт, что колониальная торговля основывалась на эксклюзивных монополистических системах, представляя собой крупное препятствие для полного использования потенциала, предлагаемого такой торговлей. Наконец, оба они негативно оценивали систему тяжкого налогового бремени, которым облагались колониальные территории (Cardoso 2009; Paquette 2008). Различные позиции в отношении готовности реформировать колониальную политику, а также более широкое понимание преимуществ системы международной торговли на основе доктрины невмешательства государства в экономику представляют законченную картину направления изменений в жизни коммерческого общества в глобальном масштабе. Это были изменения, требовавшие новых достижений в науке, призванной их понять.

Идея равновесия, которую мы находим в работах физиократов, в то время выражалась иными способами, в основном принимая более литературную форму. Говорим ли мы о ней как о doux commerce («дух коммерции» Монтескье), «тайной взаимосвязи» (Сэмюэл Джонсон), потаенных цепочках событий или природном порядке вещей, это именно та чудесная гармония частей и целого, индивидов и общества, о которой мы говорим, когда упоминаем «невидимую руку» из произведения Адама Смита (понятие, которое сам Смит использовал так редко, но которое так активно упоминают его читатели и толкователи) (Skinner 1979; Winch 1996).

Этот литературный инструмент представляет собой не более чем подтверждение одной из центральных идей «Богатства народов»: действуя на рынке, стремясь к удовлетворению своих собственных интересов, субъекты экономической деятельности создают ситуации равновесия, которое соответствует полному удовлетворению интересов сообщества. Таким образом, создается новый язык, на котором можно говорить о гармонии и равновесии: никогда не забывая о том, что субъекты экономической деятельности наделены рядом моральных чувств уважения, доброжелательности и симпатии, что не дает рассматривать рынок как средоточие зависти, противоборства и конфликтов, мы видим, что тот же самый рынок наполнен природной способностью устанавливать цену и регулировать количества предложенного и запрошенного. Политическая экономия наконец смогла обрести зрелость, получив четкий концептуальный арсенал (Hont 2005; Hont and Ignatieff 1983; Teichgraeber 1986).

Объясняя, как расширение рынка действует на масштаб разделения труда и, таким образом, действует либо в сторону ограничения, либо в сторону стимулирования накопления капитала и долгосрочного экономического роста, Смит не забывает о роли законодателя в оснащении народа законами и институтами, необходимыми для достижения этой цели непрерывного и устойчивого роста.

Смит сводит воедино более ранние аргументы и создает аргументы новые для укрепления доверия к экономической системе, основанной на частной инициативе, но при этом не обходится без координации и регулирования со стороны государства. Новая наука рынка и современных институтов, которые служат динамике зарождающегося промышленного капитализма, также является наукой, которая дается в распоряжение законодателя с дополнительной задачей разработки и внедрения новых функций государства. Пространное отступление Смита о «Доходах государя или страны» в книге V «Богатства народов» — самое красноречивое свидетельство полной досягаемости и границ этой доступной законодателю науки.

Смит жил в период глубоких экономических, социальных и политических изменений и интенсивных революций (Американская революция, Французская революция, промышленная революция), последствия которых нельзя было полностью охватить или осознать. Ветер перемен дул с головокружительной скоростью. И знаменитый пример производства булавок был не самым удачным для иллюстрации новшеств, введенных благодаря современной паровой технологии. Однако основные ингредиенты, или сырой материал для размышлений, которым Смит обеспечил своих читателей, позволил ему объяснить, что мир был иным и продолжит быть иным. Его воззрение на эволюцию систем экономической и социальной организации позволило ему интуитивно вычислить отличительный характер нового этапа, формировавшегося в то время. В этом смысле наука законодателя также является наукой современности — набором принципов и законов, которые помогают нам понять, как производится и распределяется богатство, и выявить препятствия к его росту во времени. Или, иными словами, это наука, которая позволяет нам понять изменения и трансформации поднимающегося капитализма.

Смит последовательно разрабатывал линию аргументов, уходящую далеко в прошлое, по меньшей мере к Мандевилю, с намерением объяснить, каким образом частные интересы содействуют общему благу. Смит не изобрел велосипед. Он просто дал новую жизнь давно известной идее, согласно которой акты покупки и продажи идут на пользу участникам этих актов.

Начиная с допущения о том, что люди, как производители и потребители, хорошо понимают, как удовлетворить свои собственные интересы, и допуская, что такое удовлетворение интересов соответствует определяющему свойству человеческой природы, их участие в работе рынка ведет к получению оптимальных результатов для сообщества в целом. Частные интересы рассматриваются не как порочные, а как добродетельные ингредиенты естественного порядка. Таким образом, собственный интерес уже является не конечной целью, а, скорее, интеллектуальным механизмом, порождающим действия и институты, которые сводятся к созданию общего блага.

И все же частная область личных отношений и индивидуальных интересов не является лишь фактором развития социальности. В некотором смысле ее существование вообразимо лишь в публичном контексте, связанном с миром коммерческих отношений, контрактных систем, универсальных правил администрации и права, и, прежде всего, с самим существованием моральных чувств, которые продвигают частное действие к совершенствованию человечества, что Смит объясняет через понятия симпатии и безучастного наблюдателя.

В мире, в котором жил Смит, проявлялись сигналы экономики, переживавшей великую трансформацию, бывшую плодом промышленной революции, долгосрочные эффекты которой еще не могли ощущаться, но которая представляла неоспоримое свидетельство технологических инноваций, а также повышения заработных плат и уровня жизни. Кроме того, Смит представлял типичное убеждение просвещенного политического экономиста, которое удачно выразил Джоэль Мокир (Mokyr 2009: 452):

Защита добродетелей как частного богатства, так и изобилия народов в целом является результатом желания устанавливать новые правила поведения и новые жизненные обычаи в обществе, делающие возможным процветание экономической жизни и достижение все больших уровней благосостояния, то есть защитой моральных преимуществ коммерческого общества и этики, ответственной за триумф будущего капитализма как модели организации коллективной жизни (Hirschman 1977; Хиршман 2012).

Такие принципы включают в себя защиту частной собственности, свободный труд, верховенство закона и этический консенсус относительно легитимности и необходимости развития предпринимательства и поощрения инноваций. Это именно те принципы, которые воплощают буржуазные добродетели, которые, по емкому выражению Макклоски, «являются причинами и следствиями современного экономического роста и современной экономической свободы» (McCloskey 2006: 22).

Повышение уровней потребления и более общего доступа к товарам, которые раньше воспринимались с оттенком избыточности, иллюстрирует построение достойного общества, в котором социальный статус устанавливается посредством нового стандарта общественного благополучия. Роскошь больше не судится по моральным представлениям, теперь она включает в себя добродетельные атрибуты инструмента создания и циркуляции богатства. Процветание торговли порождает дополнительное доверие людей к способности государств распространять свободу, равенство и справедливость. И существует универсальная предрасположенность человеческого ума к пониманию и принятию реформ, которые ускорят пути к прогрессу, как отметила Эмма Ротшильд (Rothschild 2001), рассуждая о сущности духа Просвещения.

Связь между частными интересами и общественным благом хорошо сформулирована в следующем фрагменте из «Богатства народов»:

Таким образом, за поиском личной выгоды следует некоторое количество норм, установленных правителем, которые люди принимают добровольно, так как они знают, что это позволяет им успешнее достигать своих целей. Это приводит к концепции функций государства, которая включает явное признание его роли в регулировании коммерческого сообщества.

Интерес Смита к таким предпосылкам, как образование граждан и мотивация законодателя, которые гарантируют должное функционирование государства, широко проявляется в европейской политической литературе начиная со второй половины XVIII века. Профессионализация организации и администрации государства — это вопросы, особенно внимательно рассматриваемые в литературе по камерализму[97].

Эти вопросы рассматривались и другими академическими сообществами, которые обращали особое внимание на поддержку и распространение знания в качестве способа улучшения человеческого духа и жизни в обществе. Идея о полезном знании с непосредственным ее применением в процессе размещения естественных производственных ресурсов является одним из самых важных элементов наследия Просвещения. Новые институты производства знания также сотрудничали в создании и институциональном реформировании и на местном, и на государственном уровне, играя активную роль в сломе институтов ancien regimes.

Смит имел большое влияние в европейском интеллектуальном поле не только на теоретическом уровне, но главным образом в развитии риторической и политической аргументации. Он был фигурой с колоссальным авторитетом в качестве источника предписаний экономической политики, адаптированных к обстоятельствам каждой отдельной страны, где его система идей была принята и использована.

Тот неоспоримый факт, что Смит может считаться отцом современного дискурса политической экономии — при условии, что отдается должное всему наследию и линиям научной преемственности, которые демонстрируют постепенный наследственный характер пути развития этих идей, — не означает, что его ближайшие последователи гарантированно и совершенным образом продолжали развивать его идеи. Неоспоримым фактом является то, что базы для развития теорий ценности, ренты, оплаты труда, дохода, денег, международной торговли, государственных финансов и экономического роста — все лежат в «Богатстве народов». Экономисты классической школы, особенно те, которые следуют британской традиции, принимают и признают, что эта книга была отправной точкой их собственных исследований (O’Brien 2004; Redman 1997). Но несомненно, что развитие, которое дали политической экономии работы Мальтуса и Рикардо (если упоминать только два самых важных имени), заметно отклонилось от первоначального направления, заданного наследием Смита.

Основу такого отклонения следует искать в ином взгляде на проблему удовлетворения личных интересов через участие в рынке. Согласно новым ведущим фигурам, возникающим в классической школе политической экономии, эту проблему следует рассматривать в свете эффектов процесса долгосрочного экономического развития, которое по-разному влияет на тенденции относительных долей общего продукта (зарплат, прибылей и рент). И ответ на этот вопрос лежит в пределах увеличения реальных доходов и долей производственных факторов, происходящего из-за одновременного увеличения населения и убывания доходности в сельском хозяйстве.

Доктрина Мальтуса о населении и теория Рикардо об убывании доходности в сельском хозяйстве являются неотъемлемыми частями аналитической схемы, объясняющей неумолимый процесс экономического роста, ведущий к стационарному состоянию. В противовес смитовскому эксцентричному взгляду на благо безграничного роста классические экономисты придерживаются взглядов, акцентирующих темную сторону мрачной науки. Однако нулевой рост доходности (прибыль сокращается, оплата труда не поднимается выше уровня прожиточного минимума, рента достигает максимального уровня) не подразумевает, что стационарное состояние является точкой невозврата. В соответствии с более разработанными взглядами Рикардо, стационарное состояние было разновидностью предупреждения об опасной ситуации, которую важно избежать или отсрочить. В этом смысле было достаточно поощрить развитие двух факторов, способных противодействовать этой универсальной тенденции: инноваций и технического прогресса в сельском хозяйстве (с целью избежать формирования убывающей доходности) и увеличения открытости экономики внешнему миру (Eltis 1984).

Ход рассуждений Рикардо относительно второго фактора принес ему звание изобретателя одного из самых знаменитых принципов экономической науки и одной из тех немногих концепций, созданных в начале XIX века, которая и сегодня входит в учебники экономики: принцип сравнительных преимуществ в международной торговле. В соответствии с этим принципом углубление экономического обмена между странами представляет собой реакцию на неизбежный процесс специализации, которому каждая страна посвящает себя в тех секторах деятельности, в которых, учитывая потенциальных партнеров и конкурентов, она способна производить те же количества товаров по более низкой цене. Или, другими словами, торговые преимущества, которые может получить страна — в результате географической ситуации или обеспеченности ресурсами и капиталом, — будут тем больше, чем больше она специализируется на том, что лучше всего производит. Таким образом каждая страна будет способна избежать убывающей доходности и снижения уровня экономического роста.

Объяснение Рикардо основывалось на политической оценке пагубного влияния «хлебных законов», помешавших Англии получать более дешевое зерно из континентальной Европы и, таким образом, гарантировать дешевые товары, которые могли бы позволить увеличить доходы промышленного сектора. Вот почему его аргумент в пользу расширения международной торговли также в итоге послужил программным целям промышленного капитализма, который начал развиваться в Великобритании в первой половине XIX века.

Одна из основных характеристик системы политической экономии, разработанной Томасом Мальтусом, Давидом Рикардо, Жан-Батистом Сэем, Нассау Сениором, Джоном Р. Маккуллохом, Джоном Стюартом Миллем и столь многими другими авторами, в основном британского происхождения, состоит в установлении позитивных и универсальных законов, которые помогают понять экономические механизмы. Рост населения, убывающая доходность, оплата труда на уровне прожиточного минимума, накопление капитала, дифференциальная рента, рынки — это некоторые из названий законов и тенденций, впервые научно исследованных политическими экономистами, которые преобладали в обсуждении экономических вопросов в течение первой половины XIX века.

Руководства и учебники по политической экономии издавались в избытке, что позволяет сближаться ряду системных принципов, выражающих фундаментальные положения этой новой науки. Среди многих примеров, которые можно было бы выбрать, назовем Нассау Сениора, чей главный вклад в политическую экономию может быть сформулирован в следующих постулатах:

1) каждый человек желает приобрести дополнительное богатство с минимальными жертвами;

2) население мира, или, другими словами, количество населяющих его людей, ограничено только страхом отсутствия тех элементов благосостояния, наличия которых требуют привычки людей каждого из классов;

3) мощь труда и других инструментов, создающих богатство, может бесконечно увеличиваться при использовании их продукции в качестве средств дальнейшего производства;

4) при неизменных сельскохозяйственных навыках дополнительная рабочая сила, используемая на земле в пределах определенной области, производит в общем случае отдачу менее соразмерной, или, иными словами, хотя с каждым увеличением приложенного труда суммарная продукция увеличивается, она увеличивается не пропорционально увеличению труда (Senior 1836: 26).

В первом постулате Сениор сжато представляет центральное положение философии утилитаризма Бентама — максимизацию собственной выгоды. Второй постулат представляет собой небольшое изменение доктрины населения Мальтуса, а третий утверждает базовый принцип накопления капитала с помощью использования конечных продуктов, которые составляют предметы производства для следующего периода. Наконец, четвертый постулат описывает уменьшение маржинального дохода в сельском хозяйстве, диктующее долгосрочную динамику экономики под угрозой наступления стационарного состояния. В общих словах, это суть законов, которые описывают мир экономики в соответствии с системой школы классической политической экономии.

Многие из принципов и норм, установленных экономистами этого периода в течение первой половины XIX века, отражали происходившие в результате промышленной революции экономические трансформации. Такие изменения, как демографический рост, трансформация структуры экономики с увеличением доли промышленности в росте ВВП, новшества в денежной системе, например существенное увеличение использования бумажных денег, увеличившаяся открытость международной торговле, развитие государственного долга и, самое главное, глубокие изменения системы государственных финансов, описаны в других главах этой книги и здесь могут рассматриваться как данность. Политические экономисты участвовали в публичных дебатах на эти темы не только в обширной литературе, которую они оставили нам, но также в газетах и журналах, в которых они публиковались (Edinburgh Review, Westminster Review, Quarterly Review), в своих клубах и в парламентских дебатах.

Создание круга образованной публики, способной обсуждать экономические вопросы, было одним из результатов труда экономистов этого периода, который сделал решающий вклад в утверждение для политической экономии статуса научной дисциплины. Отмена «хлебных законов», бедственное положение трудящихся классов и институционное оформление Законов о бедных, Фабричные акты, вызванная техническими усовершенствованиями проблема безработицы из-за технического прогресса, выпуск денег и облигаций государственных займов, реформа системы образования и организация профессиональных союзов, — вот некоторые из тем, в которых в результате решающего вклада авторов в области политической экономии не только в Великобритании, но также в большинстве европейских стран произошли изменения. Во многих случаях мы не можем наблюдать состояние разума искушенных философов, но их политические предписания выявляют критическую мотивацию для решения практических проблем, на которых проверяется правильность универсальных законов, в которые они верили.

Политическая экономия не может быть понята без своего двойника — без политических решений. Наука, которая стремится объяснить функционирование экономических реалий с помощью повсеместно действующих теоретических принципов, не может существовать или доказать свою полезность без применения мер, которые необходимы для адаптации и трансформации этих реалий к восприятию и целям творцов политики.

Согласие между классическими экономистами по вопросу экономического анализа и политики вовсе не было полным (Robbins 1978). Одним из самых интересных примеров разногласий и расхождений в то время была дискуссия о возможности перепроизводства и общего затоваривания, противопоставившей Мальтуса Рикардо Жан-Батисту Сэю. Спор шел о том, принимать ли преимущество баланса между совокупным предложением и спросом при условии, которое Сэй прославил своим loi des debouches («продукция оплачивается продукцией», позднее оно было упрощено и сведено к формулировке «предложение создает свой собственный спрос»). В этом теоретическом споре стоит разобраться более внимательно.

Когда Ж.-Б. Сэй впервые представил свои идеи в цельной совокупности (1803), уже существовал благоприятный фон для дискуссий, обычно вращавшихся вокруг пределов роста объемов производства и невозможности реализации совокупного объема выработки на рынке. Главный аргумент Сэя, который также высказывал и Джеймс Милль, возник из оппозиции взглядам, подвергавшим сомнению эффективность способности рынка к саморегулированию, и может быть выражен следующим образом: производство определенного количества продукции спонтанно и неизбежно порождает покупательную способность равного объема и, следовательно, ведет к такому же спросу на другие продукты; субъекты экономической деятельности заинтересованы только в продаже своих товаров и услуг, потому что они желают купить другие товары и услуги, так что совокупное количество предложения равно совокупному количеству спроса; производители выставляют свою продукцию на рынок, так как они понимают, что это является исходным условием для равного потребления других продуктов.

Согласно этому аргументу общий спрос определяется общим количеством предложенных и проданных товаров, при условии эффективного исполнения предпринимательской функции. Таким образом, совокупное предложение и совокупный спрос уравновешены, а это означает, что общее затоваривание или спад торговли из-за перепроизводства возникнуть не могут. Торговые кризисы, вызванные частичным перепроизводством, могут носить только временный характер или могут затронуть только конкретный экономический сектор, а рыночные силы всегда будут успешно направлять глобальную экономику к новому равновесному состоянию. Следуя такому ходу рассуждений, стоит отметить, что Сэй не был заинтересован в выдвижении денежной интерпретации спадов в торговле или решения для них, поскольку он недвусмысленно отрицал любую возможность того, что избыточное предложение продуктов может быть следствием избыточного спроса на деньги.

Таким образом, Сэй создал оптимистическую перспективу в отношении возможностей экономического роста, в значительной степени оспаривая мнения некоторых ведущих экономистов того времени. Такие авторы, как Лодердейл, Сисмонди и Мальтус настаивали на том, что симптомы перепроизводства, явно ощущавшиеся в тех экономиках, которые недавно претерпели глубокие изменения в своей промышленной структуре, не могут ни игнорироваться, ни просто рассматриваться как временные, преходящие признаки несовершенства рынка или сбоев в его координации.

Способность экономики удерживать баланс между совокупным предложением и спросом была основным вопросом, вытекающим из противоречия между позициями Сэя и теоретиков аргумента о недостаточном потреблении. В случае Мальтуса, в своем широко известном критическом разборе он утверждает, что общее затоваривание может произойти на самом деле из-за недостаточного уровня эффективного спроса, то есть спроса на продукцию, необходимого для поглощения совокупного объема производства, а также для поддержания его устойчивого роста (Malthus 1951; Мальтус 1868). В соответствии со взглядами Мальтуса доход, созданный при производстве, не полностью тратится на приобретение новых товаров; следовательно, необходимо стимулировать непроизводственное потребление, чтобы ликвидировать разрыв между эффективным спросом и совокупным предложением. На классах с высокими доходами должна лежать ответственность не только за поощрение обильных трат для увеличения уровня эффективного спроса, но также за обуздание экономических сил, которые определяют долговременный экономический и демографический рост, так как непроизводственное потребление означало бы уменьшение объемов инвестирования в производство.

Критика Мальтусом закона рынков и идеи об отсутствии возможности общего затоваривания, вызываемого перепроизводством, была опровергнута Жан-Батистом Сэем вскоре после публикации «Принципов» Мальтуса (Say 1996; Сэй 2000). В своих письмах, адресованных Мальтусу, Сэй развивает доводы в пользу возможности долговременного экономического роста, который будет необходимым результатом выполнения следующих условий: более эффективное размещение имеющихся и потенциальных ресурсов; увеличение производительности и технологический прогресс; интенсификация открытых торговых связей между государствами.

Вне зависимости от теоретических соображений, касающихся возникновения затоваривания, этот спор привел также Мальтуса и Сисмонди, помимо прочих, к более широким соображениям о верности предположительно универсальных законов и принципов. По их мнению, чрезмерным обобщениям могли быть противопоставлены эмпирические сведения, которые демонстрировали банкротство некоторых принципов политической экономии. Прежде всего, они оспаривали принятие рекомендаций политической экономии, которые могли подчеркивать различия в уровнях развития экономики государств. В этом смысле они считали, что политическая экономия должна рассматриваться как «наука пропорций», с осторожностью применяемая в соответствии с наблюдениями за конкретными событиями и без претензий на достижение абсолютных истин.

Этот взгляд был широко представлен в американской протекционистской литературе начала XIX века (а именно в работах и политических действиях Франклина, Гамильтона и Кэри) и впоследствии оказал заметное влияние на формирование национальной системы политической экономии Фридриха Листа, которая вдохновила развитие экономического роста в немецких государствах начиная с 1840-х годов. В соответствии с таким подходом политическая экономия должна была стимулировать экономическую политику, прежде всего через тарифы и защиту молодых отраслей промышленности, к внесению вклада в развитие национальной экономики (Tribe 1995).

Помимо дисбаланса в государственных экономиках, возникли и другие области напряжения в результате негативных последствий и искажений, вызванных подъемом капитализма, что, по мнению его критиков, создало большее, чем когда бы то ни было, социальное неравенство. Рост передовых капиталистических экономик не принес пользу различным социальным группам в равной степени, при этом совершенно очевидным было различие в доступе к собственности и в распределении созданного богатства. Материальный и экономический прогресс не сопровождался параллельным социальным и моральным прогрессом. Помимо живых описаний унизительных жизненных условий трудовых классов, европейские литературные и политические круги были шокированы выявленной иррациональностью этой системы и призывами к осуществлению утопических проектов, в которых предполагалось опробовать альтернативные модели экономической и социальной организации. Капитализм начал создавать политические последствия, угрожавшие его целостности, еще до того, как утвердился в качестве системы (Winch 2009).

Чудеса промышленного роста не могли скрыть низкого уровня жизни городского трудового класса. Ситуация усугублялась рынком труда, на котором часто с выгодой использовался женский и детский труд. Безработица, спровоцированная использованием машин, бросала вызов буржуазным представлениям о человеческом достоинстве. Мирная мобилизация пролетариата, мотивация которого часто состояла в том, что ему было нечего терять, была одним из ингредиентов в эту эпоху революций.

Среди политических экономистов мы видим резко расходившиеся взгляды. Модель Рикардо имела большой аналитический потенциал, но социальные предубеждения Мальтуса смещали центр внимания в другие аспекты дискуссии. Оба верили в достоинства существовавшей экономической и социальной организации и оба возражали тем, кто искал альтернативные рецепты для жизни в обществе. Но возобновление напряженности и восстаний показало, что в социальной и экономической организации существовали моральные критерии, которые заставляли других думать о иных социальных моделях.

В целом большинство авторов, которые во второй четверти XIX века начали рассматривать капиталистическую экономию с другой стороны баррикад, были воспитаны в духе и букве индивидуалистической и либеральной политической экономии Смита, Бентама и Рикардо. Наиболее характерную смену убеждений произвел Сисмонди (Sismondi 1971; Сисмонди 1935).

Еще одним автором, воспитанным в классической традиции, был Джон Стюарт Милль, который, хотя и оставался верным принципам и законам политической экономии в применении к производству и распределению богатства, рьяно отвергал философские принципы утилитаризма и серьезно оспаривал традиционные рикардианские взгляды на последствия стационарного состояния экономики, рассматриваемые с точки зрения прогресса человечества. Милль верил в систему, в которой стремление достичь индивидуального усовершенствования было главной движущей силой. Основания системы могли быть поставлены под сомнение, но Милль верил в решение путем реформ, которые будут последовательно поддерживать социальную справедливость и смягчать ситуации неоправданного неравенства.

Его знаменитое отречение от доктрины «рабочего фонда» демонстрирует его неприятие классических взглядов, в которых определение оплаты труда на уровне прожиточного минимума полностью зависело от фиксированного размера «рабочего фонда», который капиталисты были готовы использовать. Но отказ от этого вынужденного, в результате определенной оплаты труда, баланса на рынке труда не подтолкнул его в сторону более радикальных позиций таких авторов, как Маркс, которые считали подобные знаки классового доминирования симптомами общей хрупкости системы, которая неизбежно будет сметена при мобилизации наименее социально защищенных классов.

Реформистские устремления Милля хорошо видны в этой концепции стационарного состояния в качестве преддверия идеального момента организации жизни в обществе. Учитывая, что в соответствии с законами производства и распределения, которые являются позитивным наследием политической экономии, процесс, ведущий к ситуации невозможности устойчивого экономического роста, является неизбежным, Милль настаивал, что такое стечение обстоятельств необходимо рассматривать как возможность для строительства лучшего мира.

Предполагаемое существование универсальных законов политической экономии позволяет нам понять общее движение эволюции в обществе, но не фиксирует в неизменном виде условия, определяющие те цели, которые необходимо достичь. Следовательно, если стационарное состояние неизбежно, его появление может представлять собой путь для улучшения текущей ситуации: следующий шаг человечества будет заключаться не в том, чтобы больше произвести, а в том, как лучше распределить богатство и собственность.

Таким образом, стационарное состояние не представляло собой риска или угрозы, которую необходимо было предотвратить, но, скорее, было моментом для осуществления человеческого счастья, шагом вперед в созидании морального и социального прогресса:

Таким образом, основной задачей для Милля является понимание того, как достоинства стационарного состояния могут быть приближены путем серии мер экономического регулирования, предпринятых правительством, с главной задачей гуманизации капиталистической системы. В пятой книге «Принципов политической экономии» Милля, где затрагиваются некоторые темы, также рассматриваемые в книге V «Богатства народов» Смита, говорится о том, какую структуру государственных финансов было бы лучше принять для повышения справедливости капиталистической экономики. Внимание, уделяемое Миллем налогам на наследство, показательно для его стремления гарантировать равенство исходных возможностей, которые не должны нарушаться привилегиями, передаваемыми без усилий принимающей их стороны.

Книга Джона Стюарта Милля была опубликована в 1848 году, когда вышел в свет и «Манифест коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Маркс также был воспитан в классической школе политической экономии и сохранял с ней избирательное сродство. Его экономические рассуждения — если не учитывать некоторых отличий в терминологии и принятия других политических взглядов — всегда в целом гармонировали с рикардианской экономической мыслью, особенно в отношении тех обстоятельств, которые вели экономику к стационарному состоянию. Хотя Маркс был еще довольно далек от создания своих самых знаменитых экономических работ, в 1848 году он уже провозгласил конец системы, которая при достижении стационарного состояния создаст платформу для своей трансформации, открывая таким образом дверь в сияющую мечту бесклассового общества[98].

Реформистские наклонности Милля естественно контрастировали с катастрофическими и революционными воззрениями Маркса. Для Маркса стационарное или устойчивое состояние экономики происходит от одновременного действия закона падения нормы прибыли и таких законов капиталистического развития, как закон увеличивающихся страданий и нищеты рабочего класса, рост промышленной резервной армии труда, увеличение концентрации и централизации промышленности и частое возникновение циклических кризисов и коммерческих спадов. Таким образом, для Маркса стационарное состояние представляло собой поворотный момент, возвещавший приход новой модели социальной организации, которая заменит капиталистический способ производства, основанный на отчуждении и эксплуатации рабочей силы. Основы рыночной экономики никогда не могут быть приняты теми, кто видит в них источник нескончаемой алчности и грабежа. Для Маркса моральные основы коммерческого общества, которую идеализировали Адам Смит и другие классические экономисты, несомненно были сломлены. Конкуренция и погоня за собственной выгодой были не факторами прогресса, а факторами страданий и спекуляции. Разделение труда было не секретом накопления, а поводом для отстранения рабочих от доступа к средствам производства. В соответствии со взглядами Маркса новая капиталистическая экономика, являвшаяся следствием промышленной революции, и их технологические прорывы не могут отрицаться. При этом их обратная сторона — огромные страдания, причиняемые тем, кто не обладает капиталом.

Реформистские планы Милля и революционный дух Маркса предлагают нам явные признаки оппозиции экономической системе, которая, помимо всего прочего, проявила поразительную способность к выживанию и воспроизводству. Поэтому парадоксальным образом 1848 год воспринимается нами сегодня не как последний год подъема капитализма, а, скорее, как первый год распространения капитализма.

Мандевиль, Б. (1974). Басня о пчелах. Москва: Мысль.

Мальтус, Т. (1868). Опыт о законе народонаселения, или Изложение прошедшего и настоящего действия этого закона на благоденствие человеческого рода, с приложением нескольких исследований о надежде на отстранение или смягчение причиняемого им зла. Санкт-Петербург: Типография И. И. Глазунова.

Маршалл, А. (2007). Основы экономической науки. Москва: Эксмо.

Сисмонди, Ш. (1935). Новые начала политической экономики. Москва: Соцэкгиз. Сэй, Ж.-Б. (2000). Трактат по политической экономии. Челябинск: Социум.

Хиршман, А. (2012). Страсти и интересы. Политические аргументы в пользу капитализма до его триумфа. Москва: Издательство Института Гайдара.

Cantillon, R. (1997 [1755]). Essai sur la Nature du Commerce en General. Paris: INED.

Cardoso, J. L. (2004). «Natural Law, Natural History and the Foundations of Political Economy», in J. B. Davis, A. Marciano, and J. Runde (eds.), The Elgar Companion to Economics and Philosophy. Cheltenham: Edward Elgar, pp. 3–23.

—. (2009). «Free Trade, Political Economy and the Birth of a New Economic Nation: Brazil 1808–1810», Revista de Historia Economica, Journal of Iberian and Latin American Economic History 27 (2): 183–204.

Clark, C. M. A. (1992). Economic Theory and Natural Philosophy: The Search for the Natural Laws of the Economy. Cheltenham: Edward Elgar.

de la Vega, J. (1688). Confusion de confusiones… Amsterdam.

de Pinto, I. (1771). Traite de la circulation et du credit… Amsterdam: Marc Michel Rey.

Ekelund, R. B. Jr. and R. D. Tollison (1997). Politicized Economies: Monarchy, Monopoly and Mercantilism. College Station: Texas A&M University Press.

Eltis, W. (1984). The Classical Theory of Economic Growth. London: Macmillan.

Findlay, R. and K.O’Rourke (2007). Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium. Princeton University Press.

Finkelstein, A. (2000). Harmony and the Balance: An Intellectual History of SeventeenthCentury English Economic Thought. Ann Arbor: The University of Michigan Press.

Haakonssen, K. (1981). The Science of a Legislator: The Natural Jurisprudence of David Hume and Adam Smith. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Hecksher, E. (1935). Mercantilism, 2 vols. London: Allen & Unwin.

Hirschman, A. O. (1977). The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism Before its Triumph. Princeton University Press.

Hont, I. (2005). Jealousy of Trade: International Competition and the Nation-State in His-toricalPerspective. Cambridge, MA and London: Harvard University Press.

Hont, I. and M. Ignatieff, eds. (1983). Wealth and Virtue: The Shaping of Political Economy in the Scottish Enlightenment. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Hume, D. (1985 [1752]). «Of Money». In Essays, Moral, Political and Literary, Part II. Indianapolis: Liberty Classics, pp. 281–294.

Hutchison, T. W. (1988). Before Adam Smith: The Emergence of Political Economy, 1662–1776. Oxford: Basil Blackwell.

Larrere, C. (1992). Du Droit naturel a la physiocratie. Linvention de l'economie au XVIIIe siecle. Paris: PUF.

Locke, J. (1989 [1696]). Several Papers relating to Money, Interest and Trade. Reprints of Economic Classics, Fairfield, NJ: Augustus M. Kelley.

Magnusson, L. (1994). Mercantilism: The Shaping of an Economic Language. London and New York: Routledge.

Malthus, T. R. (1951 [1820]). Principles of Political Economy. Reprint, New York: Augustus M. Kelley.

McCloskey, D. (2006). The Bourgeois Virtues: Ethicsfor an Age of Commerce. Chicago and London: University of Chicago Press.

Mill, J. S. (1970 [1848]). Principles of Political Economy with Some of Their Applications to Social Philosophy. Harmondsworth: Penguin Books.

Mokyr, J. (2009). The Enlightened Economy: An Economic History of Britain, 1700–1850. New Haven: Yale University Press.

Mun, T. (1664). England's treasure by forraign trade.

Murphy, A. E. (1997). John Law. Oxford University Press.

Neal, L. (1990). The Rise of Financial Capitalism: International Capital Markets in the Age of Reason. Cambridge University Press.

O’Brien, D. P. (2004). The Classical Economists Revisited. Princeton and Oxford: Princeton University Press.

Paquette, G. (2008). Enlightenment, Governance and Reform in Spain and its Empire, 1759–1808. Basingstoke and New York: Palgrave MacMillan.

Perrot, J.-C. (1992). Une histoire intellectuelle de l'economie politique (xviIe-XVIIIe Siecle). Paris: Editions de l’EHE SS.

Petty, W. (1986 [1690]). Political Arithmetick. Reprints of Economic Classics, Fairfield, NJ: Augustus M. Kelley.

Poovey, M. (1998). A History of the Modern Fact: Problems of Knowledge in the Sciences of Wealth and Society. Chicago and London: The University of Chicago Press.

Rashid, S. (1990). «Berkeley’s Querist and its Influence», Journal of the History of Economic Thought 12 (1): 38–60.

Redman, D. A. (1997). The Rise of Political Economy as a Science: Methodology and the Classical Economists. Cambridge, MA and London: The MIT Press.

Robbins, L. (1978). The Theory of Economic Policy in English Classical Political Economy, 2nd edn. London: Macmillan.

Rothschild, E. (2001). Economic Sentiments: Adam Smith, Condorcet and the Enlightenment. Cambridge, MA and London: Harvard University Press.

Say, J.-B. (1803). Traite d'economiepolitique. Paris: Deterville.

—. (1996 [1820]). Lettres a M. Malthus sur differents sujets d' economie politique. Paris: GF-Flammarion.

Semmel, B. (1970). The Rise of Free Trade Imperialism: Classical Political Economy, the Empire of Free Trade and Imperialism, 1750–1850. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Senior, N. (1836). An Outline of the Science of Political Economy. London: W. Clowes and Sons.

Sismondi, S. de (1971 [1819]). Nouveaux Principes d'Economie Politique. Paris: Calmann-Levy.

Skinner, A. (1979). A System of Social Science: Papers Related to Adam Smith. Oxford: Clarendon Press.

Smith, A. (1976 [1776]). An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, Glasgow edn. Book IV, Introduction.

Steiner, P. (1998). La «ScienceNouvelle» de l'Economie Politique. Paris: PUF.

Teichgraeber, R. (1986). «Free Trade» and Moral Philosophy: Rethinking the Sources of Adam Smith's Wealth of Nations. Durham, NC: Duke University Press.

Tribe, K. (1988). Governing Economy: The Reformation of German Economic Discourse, 1750–1840. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

—. (1995). Strategies of Economic Order, German Economic Discourse, 1750–1950. Cambridge University Press.

Tucker, J. (1974 [1774]). Four Tracts on Political and Commercial Subjects. Reprints of Economic Classics, Fairfield, NJ: Augustus M. Kelley.

Viner, J. (1937). Studies in the Theory of International Trade. New York: Harper & Brothers, Chapters 1 and 2.

Wilson, T. and A. Skinner, eds. (1976). The Market and the State: Essays in Honour of Adam Smith. Oxford: Clarendon Press.

Winch, D. (1996). Riches and Poverty: An Intellectual History of Political Economy in Britain, 1750–1834. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

—. (2009). Wealth and Life: Essays on the History of Political Economy in Britain, 1848–1914. Cambridge and New York: Cambridge University Press.