…«Вон стоит твой прапрадед», — буднично сказал отец, показывая через улицу. Мальчик вгляделся и обомлел: золотыми буквами на мраморном цоколе горела его фамилия! А выше, на самом постаменте, гордо подняв голову, смотрел куда-то вдаль поверх каждодневной суеты бронзовый адмирал.

Так в 1902 году на афинской площади Фридрих Вильгельм Канарис познакомился с одним из самых именитых представителей своего рода. Они и по сей день соседствуют в энциклопедии — адмирал Константин Канарис, проживший бурную, полную приключений жизнь и ставший на склоне лет премьер-министром освободившейся от турецкого ига Греции, и адмирал Вильгельм Канарис, руководитель известной на весь мир военной разведки «третьего рейха» — абвера.

Но вряд ли отец тогда догадывался, какой переворот в душе младшего сына произвела брошенная им вскользь фраза. Представитель клана деловых людей, он и мысли не допускал, что кто-то из его потомков изберет себе другой жизненный путь. Но вышло именно так. Хотя Вильгельм Канарис родился и рос в семье коммерсантов, инженеров и менеджеров, которых не волновало ничего, кроме производственных мощностей и показателей выработки, моря, приключения, тайны, далекие страны пленяли его с самого раннего детства. Его влекло в неведомые дали, куда не доносился еще шум современных машин. В нем жил мятежный дух рода Канаризи.

Именно так когда-то звались его предки, первое упоминание о которых встречается в итальянских летописях начала XVI века. Хотя и жили они в деревушке Зала, население которой занималось в основном прядением шелка, были они людьми даровитыми, наделенными буйной фантазией. Волны озера Комо, на берегу которого располагалось поселение, толкали их к волнам еще большим и опасным — морским и океанским. Род Канаризи подарил Европе немало известных купцов, моряков и ремесленников.

Со временем представители рода расселились по Верхней Италии, многие и вовсе покинули страну. Так, одна из ветвей фамилии Канаризи оказалась в Греции, другая прижилась на Корсике, третья укоренилась в Германии.

Семейные предания гласили, что кровь Канаризи текла даже в жилах Наполеона. Немецкие Канарисы, впрочем, держались подальше от политических авантюр, предпочитали покой и умеренность, достойные бюргеров. Осев в районе Трира, они становятся юристами и чиновниками, финансистами и промышленниками.

С середины XIX века Канарисы входят в элиту угледобывающей и сталелитейной промышленности в западной части Германии. Дед Вильгельма, Иоганн-Йозеф Канарис, королевский горный советник, считался одним из пионеров промышленности в Рурской области. Его сын Карл был членом совета правления и директором Нижнерейнского металлургического завода в Дуйсбурге. Брат Вильгельма — Карл-Август Канарис — снискал славу одного из самых толковых сталелитейщиков Германии и стал генеральным директором локомотивного и машиностроительного завода «Хеншель». Даже его сестра, Анна, осталась верна духу семьи: она вышла замуж за инженера Рудольфа Бука, ставшего впоследствии управляющим чугунолитейного завода.

Ну а что же Вильгельм Канарис? Поначалу казалось, что мальчик, родившийся 1 января 1887 года в деревушке Аплербек близ Дортмунда, пойдет по стопам отца и деда.

Ведь мир, в котором он появился на свет, повторяем, был обществом горняков и промышленников. В этих краях повсюду виднелись буровые установки, подъемные механизмы, здания цехов и котельных… То был мир безудержной веры в прогресс, фанатичной жажды деятельности. Окружающие были озабочены лишь нуждами своего предприятия, всю жизнь раздумывая над тем, как побольше добыть угля, выплавить побольше чугуна и стали.

Инженер Карл Канарис, женившийся на дочери франконского старшего лесничего Августе-Амелии Попп, не мыслил себе иного существования. Несмотря на то что в семье было уже трое детей, она довольно часто меняла место жительства. Сперва отец был техническим директором Аплербекского металлургического завода. В январе 1892 года перешел на Нижнерейнский сталелитейный завод в Дуйсбурге, где поначалу работал старшим инженером.

Вслед за ним последовала и вся семья. Поначалу она жила в доме 13а на Дюссельдорфер Кройц-штрассе, но отнюдь не считала этот номер несчастливым. Дела отца и на новом месте пошли неплохо, так что в апреле 1892 года Канарисы переехали в более престижный район на Хюттенштрассе, а в следующем году в дом ПО на Вертштрассе — феодальную виллу с парком, садом, домиком кучера и теннисным кортом. Словом, райский уголок, где отец окружил своих детей роскошью и буржуазной солидностью и который Вильгельм Канарис с теплотой вспоминал потом всю свою жизнь.

«В детстве Вильгельм часто нас смешил», — вспоминала сестра. Однако юмор его был особого рода — сухим и ироничным. Мальчик казался не по годам взрослым. Даже отец, сам всегда сдержанный, бывал поражен иронией сына. Так же, впрочем, как и его обширными познаниями в географии и истории. Материнские же упреки Канарис-младший парировал чистосердечно-ироничным: «Мама, ты, как рентген, все насквозь видишь!..»

Со сверстниками он водиться не любил: ему с ними было скучно. Чаще всего играл один или возился с собаками, помня слова Фридриха Великого: «Собаки наделены всеми добродетелями людей, зато лишены их недостатков».

Подросток из него получился раздражительный, нервный. Под стать характеру была и его внешность: длинный, выступающий нос, сбегающие назад лоб и подбородок, худая, сутуловатая фигура. Тогдашние психиатры считали такой облик типичным для шизотомии — расщепления души. «Подобные люди реагируют на других весьма болезненно, — говорили они, — поступки их зачастую непредсказуемы».

Противоречивые черты соединялись в характере Вильгельма Канариса: расчетливая трезвость коммерсанта и изысканность образованного жителя Франконии, исторического района Германии, склонность к авантюрам, унаследованная от итальянских предков, и меланхоличная, близкая к мистике религиозность матери. Неуравновешенный и резкий, он скрывал свою внутреннюю жизнь под маской иронии и не любил сближаться с окружающими.

В 1898 году Вильгельм начал посещать гимназию Штайнбарта в Дуйсбурге. Именно посещать, поскольку с учебой дела у него поначалу шли неважно. Привыкший к индивидуализму, в массе других учеников он оказался аутсайдером. Его школьные товарищи впоследствии с трудом припоминали его: настолько он был тих, невелик и незаметен.

Со временем природный ум взял свое, Вильгельм стал одним из лучших учеников класса. Однако друзей это ему не прибавило. Доверялся он лишь Антону Маркотти (впоследствии тот стал глазным врачом и всю жизнь проработал в Рурской области). Большинство же одноклассников считали Вильгельма занудой и пижоном, окруженным ароматом роскоши и изысканности. Еще бы: каждое утро экипаж с кучером привозил мальчика к зданию школы на Луизенштрассе, а в обед забирал его. Согласитесь, это тоже не способствует близости с окружающими, которые таких экипажей не имеют…

Канарис оттаивал, лишь когда директор гимназии объявлял о ежегодном походе в Кеттвиг. Поход неизменно превращался в этакие военные маневры: в Германии кайзера Вильгельма иначе и быть не могло. В сопровождении руководителей колонн и секций отряды, составленные из учеников, пробирались по лесам и оврагам Рура, стараясь как можно быстрее и в тоже время незаметно для других добраться до вокзала в Кеттвиге. Канарис усердно помогал «главнокомандующему» и с интересом открыл в себе неожиданную черту: оказывается, он и сам хочет руководить — ему нравится управлять другими.

Изумился и Канарис-старший. Прежде он и не подозревал, что его младший сын интересуется военным делом. И это вовсе не причуда; вскоре Вильгельм объявляет на домашнем совете, что решил стать офицером.

Отец озадачен: в семье не было профессиональных военных. Но все же решил не перечить сыну. Карл Канарис был предан кайзеру, увлекался национал-либеральными идеями и, будучи обер-лейтенантом запаса инженерных войск, не разделял отвращения, охватывавшего его сослуживцев при виде прусского мундира.

Так что все было бы в порядке, не вздумай сын записаться в тот род войск, у которого, как считал отец, не было будущего, — в военно-морской флот.

Отец полагал, что одного адмирала с Канарисов вполне достаточно. Можно ведь неплохо служить и на суше. Снова и снова пробует он отговорить юношу, красочно повествуя ему о подвигах, например, кавалеристов. Помня о любви сына к животным, он даже дарит пятнадцатилетнему сыну коня, сделавшего из Вильгельма отличного наездника.

В конце концов, отец вроде бы добился своего — Вильгельм подал прошение о принятии в Первый баварский кавалерийский полк, расквартированный в Мюнхене. Однако втайне надеялся, что все еще как-то образуется и он сумеет перейти на флотскую службу.

И тут ему действительно повезло. Германия возжелала претворить в жизнь слова кайзера: «Наше будущее лежит на воде». Немцам давно уже было тесно и в империи Бисмарка, и в Европе. Они стремились стать мировой державой. А путь к мировому господству лежал через освоение океанских просторов.

Итак, военные корабли символизировали мечту о немецком единстве, о силе страны. Никогда прежде у Германии не было собственного военного флота. После образования империи в 1871 году флот стал любимым детищем немецких бюргеров. Он был свободен от старых традиций, на нем не было клейма феодальной прусской военщины, он не напоминал о междоусобных войнах, из века в век раздиравших Германию. Флот — дело имперской важности и орудие будущего мироустройства, переиначиваемого на немецкий лад.

Несколько броненосцев, построенных в 1848 году, которыми командовали сухопутные прусские генералы и экипажи которых состояли из шведов и англичан, конечно, могли выступить лишь в роли «плавучей береговой артиллерии», но вовсе не являлись инструментом мирового господства. Корветы, фрегаты и канонерки, что находились в распоряжении «верховного лодкокомандующего» (так армейские зубоскалы именовали главкома ВМФ), не способны были устрашить сколь-нибудь серьезного противника.

Только в 80-е годы прошлого века Германия принялась за создание настоящего флота. Теперь противника предполагалось запугивать, демонстрируя военно-морскую мощь броненосцев, крейсеров, торпедных катеров, мин и береговых укреплений…

Одновременно в стране начались бурные перемены и в других областях. На фоне интенсивного развития экономики происходит демографический взрыв: с 1850 по 1910 год численность населения увеличилось на 30 миллионов, или на 90 процентов. Страна нуждалась в новых заморских рынках сбыта, в крупных колониях. Кто же добудет новый рай для немецких бюргеров? Только флот!

В 1888 году на престол вступает новый правитель — Вильгельм II. Именно на него уповают сторонники колониальных захватов. «Трезубец сжимает наша рука, — говаривал новый император. И добавлял: — Океан возвеличит Германию. Океан порукой, что даже в самом отдаленном уголке мира, на другом конце света нельзя будет принять ни одно важное решение без согласия Германии…»

Для флота наступили лучшие времена. Начиная с 1897 года миллионы немцев охвачены морской лихорадкой. Альфред фон Тирпиц, адмирал и морской статс-секретарь, то есть морской министр, полагал, что теперь Германии не пристало оставаться на вторых ролях. «Если расположить боевые силы между Гельголандом и Темзой, — пояснял он императору, — то англичане проникнутся уважением и станут союзниками Германии». Император был согласен. Теперь германский флот мог расти без удержу, все ограничения отпали. Любой закон, предлагаемый Тирпицем рейхстагу, немедленно принимался депутатами, сколь бы непомерны ни были запросы морского ведомства.

Британские адмиралы ужаснулись. Пройдет совсем немного времени, и германский императорский флот превзойдет королевский флот Великобритании, до сих пор самый сильный мире!

А вот в Германии ни один из тогдашних политиков не возмутился планами Тирпица: они отвечали интересам слишком многих! Немецкие экспортеры были уверены в том, что им откроются зарубежные рынки. Судостроителям и представителям других отраслей тяжелой промышленности Тирпиц обещал огромные заказы, рабочим — полную занятость, прусской аристократии — избавление от социальных и политических реформ…

Тех же, кто вникал в суть дела и понимал, что кроется за обещаниями — кровь и страдания новой войны, — готова была стереть в порошок пропагандистская машина. Поток памфлетов и статей, исторгаемый службой информации морского министерства, захлестывал редакции газет и официальные учреждения, школы и университеты.

На страницах печати возникла колоритная фигура «флотского профессора», в любое время готового порыться в памяти и изречь несколько подходящих к случаю цитат. Чаще всего такими услужливыми «теоретиками флота» становились историки, измышлявшие утопические картины будущего процветания. Так, историк Энглерт в 1900 году говорит о «Великой Германии», что возникнет за океаном, а его коллега, Эрих Маркс, объявляет, что, «участвуя в мировой политике, немцы разовьются как личности», что флот станет «благословением для нашего народа».

Так кто может упрекнуть семнадцатилетнего юношу, тоже заболевшего морской лихорадкой? Отец, который все же надеялся отправить Вильгельма в кавалерию, скоропостижно умер 26 сентября 1904 года, в возрасте 52 лет. Мать предоставляет сыну свободу действий, и юноша подает документы в морской кадетский корпус, расположенный в Киле.

Комиссия тщательно проверяла биографии каждого соискателя. Канарис — с их точки зрения — был идеальным кандидатом. Он происходил из «хорошей» семьи — для тогдашнего ВМФ это было даже важнее, чем школьная успеваемость. Кроме того, фрау Канарис не колеблясь уплатила 4800 марок — плату за четыре года обучения. По тем временам это была очень большая сумма. Именно она спасала от проникновения в элитные ряды морских офицеров всяких нежелательных элементов — сыновей мелких бюргеров и уж тем более рабочих.

Итак, 1 апреля 1905 года Вильгельм стоял перед мрачным зданием старой школы палубных офицеров на кильской Мулиусштрассе — как правило, именно здесь начиналась карьера офицеров императорского флота. Вместе с ним сюда поступили еще 158 абитуриентов.

Строгость и дисциплина, полное послушание, безжалостная зубрежка и муштра, доводившие до полного физического изнеможения, — такими выдались первые месяцы пребывания на флоте.

Сперва обучение проходило на берегу. Новобранцы знакомились с пехотным делом. Началась однообразная череда «ружейных приемов», приходилось маршировать и ползать по-пластунски, мучиться от постоянных ночных побудок, построений, от каждодневной чистки оружия.

Через 4 недели новоиспеченных кадетов распределили по трем учебным парусным судам. Канарис попал на корвет «Штайн». Пожалуй, во всем императорском флоте сильнее всего муштровали будущих офицеров именно на этом судне водоизмещением 2843 тонны. Экипаж его состоял из 20 офицеров, 449 унтер-офицеров и матросов, 50 кадетов и 210 юнг. Работы хватало всем: парусником было очень трудно управлять — он нормально шел лишь при сильном бризе.

Кадетов одели в короткие синие кители с золотыми пуговицами; на боку висел морской кортик, при ближайшем рассмотрении оказавшийся «старым, тупым ножом», как вспоминал сам Канарис.

Новички, понятное дело, возомнили себя почти уже офицерами. Впрочем, их заблуждения скоро рассеялись. Кадетам предстояло изо дня в день доказывать свою храбрость: их заставляли карабкаться на самую высокую брам-рею и балансировать на этой головокружительной высоте. Юноши были счастливы, когда наконец заканчивались эти страшные упражнения и начинались занятия штурманским или артиллерийским делом.

Зато часы ночной вахты выглядели идиллически: кадеты быстро выучились спать стоя.

После первичного обучения у побережья корвет взял курс на датский мыс Скаген, а затем Исландию: предстояло совершить переход в Средиземное море. По пути открывались чудные виды, однако кадетам было не до красот природы. Приступы морской болезни, проклятая брам рея и ежедневная муштра отравляли жизнь. Недовольство и страх кадетов росли. Их ни на минуту не оставляли в покое, и молодые организмы не выдерживали. Многие кадеты заболевали, ведь в дополнение ко всему им часами приходилось пребывать в мокрой одежде: в баркасе на веслах ее не высушишь…

Все эти испытания надлежало пройти и Канарису. И хотя он не был спортсменом — телесная мощь его никогда не интересовала, — Вильгельм отличался железной волей, и та выручала его. От недели к неделе росли его достижения, наливались силой мускулы…

Непрестанную борьбу юноши с самим собой, со своими слабостями оценил и один из его педагогов, палубный офицер Рихард Протце. (Позднее он станет другом Канариса, а когда тот возглавит абвер — и одним из самых близких его помощников.)

А вот среди кадетов друзей у Канариса, как и в гимназии, было мало. Конечно, его своеобразный юмор, готовность прийти на помощь они ценили, но тон задавали другие кадеты. Одним из них был Карл-Георг Шустер — полная противоположность сдержанно-ироничному Канарису. «С самого начала они были антиподами», — вспоминал один из их соучеников, Отто Беннингдорф. (Забегая вперед, скажем, что адмирал Канарис и адмирал Шустер будут соперничать до самой смерти.)

В начале 1906 года судно вернулось из плавания. Настала пора обучения непосредственно в школе. Тут уж Канарис сумел показать, что среди его соучеников нет ему равных. «Весьма одарен в теории, прилежание железное» — такую характеристику дал ему один из педагогов. Физика, математика, теория навигации, основы судостроения — Канарис успевал одинаково хорошо по всем предметам. Вот только в танцах — а кадетов учили и этому искусству — ему недоставало темперамента.

Впрочем, Канарис довольно быстро заметил, что обучение в морской школе построено совсем не так, как в других учебных заведениях. Некоторые важные дисциплины здесь отсутствуют. Так, с 1905 года кадетов перестали обучать иностранным языкам. Нет лекций по внутренней и социальной политике. Даже военные предметы читали не слишком основательно. В центре внимания была подготовка офицера и «джентльмена», и это не случайно. Любое учебное занятие обязано было внушать кадету, что он — представитель военной элиты, призванный руководить обществом и государством.

Тут еще, пожалуй, можно добавить, что подобные веяния шли с самого верха. Вот что, например, пишет о последнем Гогенцоллерне — императоре Вильгельме II — известный немецкий исследователь Эмиль Людвиг. Родившийся с травмой левой руки — были порваны связки плечевого сустава и разорваны окружающие мыщцы, — будущий император направил все свои усилия на то, чтобы окружающие не замечали его физического недостатка. Мальчик «выучился ловко засовывать левую руку за пояс или в карман, перекладывать в нее из здоровой руки поводья, проделывать разные манипуляции без помощи слуги». И при этом даже собственную мать Вильгельма не очень-то беспокоило то, что в погоне за формой, лоском и блеском мальчик как-то не особо заботился о том, чтобы понимать суть вещей.

Так это и осталось, когда мальчик вырос, стал юношей, кронпринцем, а потом и императором. Похоронив в короткий срок сначала деда, а потом и отца, он не особо о них печалился. Они освободили ему путь к престолу — что же о них сожалеть?

И он стал царствовать сам, всегда находя время для блестящих парадов, охоты, но откровенно скучая за делами государственными. В мае 1900 года он нашивает себе знаки отличия фельдмаршала, заставив двух старших генералов просить его об этом. При этом он был, вероятно, убежден, что вместе с нашивками получил также познания и ум полководца. Во всяком случае, он во весь голос заявил на очередных маневрах: «Я не нуждаюсь в генеральном штабе, справлюсь один со своим флигель-адъютантом».

К чему все это в конце концов привело — хорошо известно. Но когда Канарис учился в морской школе, каждый воспитанник был приучен к мысли, что морские офицеры — высшее сословие империи, весьма похожее на касту гвардейских офицеров в старой Пруссии. Командование флота сознательно поддерживало такое мнение, так что офицеры ВМФ видели себя новым рыцарским орденом Германии, подчиненным лишь воле кайзера и далеким от сиюминутных политических конфликтов.

От членов этой касты требовались сдержанность во всем и неукоснительное соблюдение жестких правил чести. Залезать в долги считалось предосудительным делом; с запахом алкоголя боролись с помощью строгих приказов, а то и гауптвахты; для заключения брака до получения звания «капитан-лейтенант» требовалось специальное разрешение начальства.

В любую минуту офицер обязан быть готовым к защите чести мундира — в случае необходимости и ценой своей крови. Даже кадетам надлежало принимать вызовы на дуэль. Суд чести военно-морского флота постановил: «Каждому, кто затеет спор с офицером, придется убедиться, что это — не пустая забава, а вопрос жизни или смерти». Морские офицеры порой поднимали оружие даже против своих товарищей по флоту — инженеров, палубных офицеров, — ежели те хоть как-то задевали их реноме.

Особенную неприязнь морские офицеры испытывали к флотским инженерам. Тут не допускалось никакого послабления, никакого панибратства. Ни один инженер не смел отдать приказ морскому офицеру; инженерам также запрещалось переступать порог казино, предназначенного для морских офицеров.

Так же категорично морские офицеры держали дистанцию с экипажем, ведь среди «этой матросни» всегда попахивало социал-демократией (кстати, на больших кораблях многие матросы и кочегары и впрямь были объединены в профсоюзы). Самим офицерам всякая партийная и политическая деятельность воспрещалась, они считали своим естественным долгом подавлять любые социал-демократические поползновения. Горе тому офицеру, коего заподозрят в симпатиях к матросам, и уж тем более тому, кто сам окажется «красным»!

Кадетам, обучавшимся в Киле, ежечасно вдалбливали, что они «обязаны цементировать власть морского офицерства». А Канарис еще в родительском доме был огражден от общения с людьми «низшего сорта». Так что, попав на флот, он ничуть не удивился, что всем здесь заправляет горстка офицеров, а остальные должны слепо подчиняться им.

В октябре 1907 года пришло время претворять школьные уроки в жизнь. Успешно сдан выпускной экзамен, и вот фенрих Канарис — так называли выпускника кадетского корпуса, кандидата в офицеры — снова стоял во дворе родной школы рядом с развевающимся военным флагом и произносил слова клятвы. С того часа Вильгельм Канарис должен был «неукоснительно, в любых обстоятельствах, на земле и воде, в дни войны и мира, где бы он ни находился, верно и честно служить Его Величеству императору Германии Вильгельму II, моему верховному главнокомандующему, а также способствовать Высочайшему благу, не попуская ни малейшего ущерба, в точности следуя прочитанным мне военным артикулам и отданным мне инструкциям и приказам».

Распределили Канариса довольно удачно. Ему не пришлось познакомиться с монотонной жизнью громадных бронированных чудовищ, которые каждый год, весной и осенью, устраивали унылые маневры, утюжа поверхность Балтийского и Северного морей. Вильгельма послали служить на кораблях, которые в то время никто и не принимал в расчет.

Речь идет о крейсерах и торпедных катерах. Причем если торпедные катера кое-кто из морских специалистов сравнивал с осами: налетят и укусят — больно, но не смертельно, то крейсеры иногда уподобляли порхающим бабочкам: «Сегодня здесь, завтра там…» Еще эти корабли напоминали о той миссии, которую надлежало выполнить флоту «до появления Тирпица» — они протягивали связующие нити между империей Бисмарка и миллионами немцев, живших за рубежом.

Поняв это, Канарис обрадовался: появился реальный шанс осуществить мечту детства — поближе познакомиться с дальними странами. И он с большим удовольствием отбыл на крейсер «Бремен», вскоре взявший курс к Восточному побережью Латинской Америки. Посылая один из новейших кораблей постройки 1904 года к далеким берегам, Германия пыталась таким образом утвердить свое присутствие в этом регионе мира..

Впрочем, Канарису пока было не до высокой политики. Он занимался подготовкой матросов, читал лекции экипажу и — в случае «неких международных осложнений» — готов был помочь начальству в качестве переводчика: Вильгельм хорошо говорил по-английски, сносно по-французски и немного по-русски.

Молодой фенрих быстро завоевал расположение начальства: он привык работать энергично, был серьезен и не лез наперед. «Он очень скромен и сдержан, — отмечал капитан «Бремена», капитан первого ранга Альберте. — На то, чтобы познакомиться с ним, уйдет какое-то время. Но это очень дельный и добросовестный человек». Однако, добавил он, юному офицеру еще не хватает уверенности в себе.

28 сентября 1908 года Канарис получает звание лейтенанта флота, но повышение не меняет его привычек. Он по-прежнему большую часть свободного времени просиживает в каюте, занимаясь самообразованием. Близость Латинской Америки подвигла его на изучение еще и испанского языка. Вскоре он объяснялся на нем так ловко, что сторонний наблюдатель мог подумать, что он говорит на языке конкистадоров уже много лет.

Канарис-полиглот оказался полезным для всех, когда «Бремен» примкнул к блокаде, организованной США, Англией, Францией и Германией против президента Венесуэлы Киприано Кастро. Сей негодник вызвал возмущение великих держав своей политикой национализации. На переговорах с венесуэльцами Канарис, ставший к тому времени адъютантом капитана «Бремена», проявил себя искусным дипломатом. Как никто другой, он умел обходиться с людьми иных наций. Даже преемник свергнутого в конце концов Кастро, генерал Хуан Висенте Гомес, выказал ему свое уважение: 13 мая 1909 года Канарис получает от него свою первую в жизни награду — орден Боливара V класса.

Офицеры «Бремена» стали догадываться, в чем сильная сторона Канариса. Новый командир корабля, капитан первого ранга Альберт Хопман, пишет в его аттестации: «Хорошая военная подготовка, умение ладить с людьми дополнены скромностью, послушанием и вежливостью».

Хопман давал Канарису все новые поручения, и тот справлялся с ними, выказывая «гораздо больше разумения и ловкости, чем допускают его возраст и малый опыт». Капитан приближал адъютанта к себе и в часы досуга. Вскоре Хопман уже не появляется без своего адъютанта ни на одном рауте, ни на одной вечеринке, ездит вместе с ним к своим родственникам в Бразилии и Аргентине.

Канарис наслаждался жизнью в южных краях. Он потом еще долго не забудет той беззаботной веселости, что царила в предвоенное время: ослепительные приемы в особняках немецких эмигрантов и их клубах; парады и торжественные церемонии на борту корабля, визиты на иностранные суда. Молодой человек, 22 лет от роду, чувствовал себя хозяином жизни; он мог уверовать, что воплощает здесь Германию, власть и величие которой не ведают границ.

Идиллия вскоре была оборвана самым прозаическим образом. Зубчатое колесо могучей военной машины слегка провернулось, и Канарис получил приказ: согласно существующей системе ротации он назначается вторым вахтенным командиром на торпедный катер «V-162». Так в январе 1910 года он попал с бала на корабль. И тут же вместе с командой катера отправился на очередные маневры III полуфлотилии в Северном море.

Чувствовал он себя неважно. И не только потому, что служба на новом корабле тяготила его. Куда больше беспокоило другое: с тех пор как в 1909 году в Венесуэле и Мексике он дважды сваливался от приступов лихорадки, он старался избегать холода. А Северное море не зря носило свое название…

Постоянные выходы в море, необходимость подолгу находиться на открытом всем ветрам боевом посту привели к тому, что Канарис заболел острым катаром легких. Полгода провел на берегу, на излечении.

В 1911 году он вернулся на корабль и попытался наверстать упущенное за время болезни. Снова в его служебных характеристиках мелькают лестные вердикты начальства. «Выказал умение и уверенность при выполнении специальных операций на торпедных катерах. Годен для последующего назначения командиром катера», — писал капитан-лейтенант Ниден, командующий II полуфлотилией.

Канарис становится обер-лейтенантом.

Тут колесо фортуны обернулось еще раз: в декабре 1911 года он назначен на корабль, ставший ему второй родиной, — малый крейсер «Дрезден». И хотя этот корабль называли малым, ни его размеры (длина — 118 метров, ширина — 13,5 метра), ни его водоизмещение (3664 тонны), ни численность экипажа (361 человек) не шли ни в какое сравнение с торпедными катерами. Не говоря уж о вооружении крейсера: 10 орудий калибра 105 мм и 4 торпедных аппарата. Канарис понял окончательно: сердце его принадлежит крейсерам.

Однако времени на военную лирику оказалось отпущено не так уж много — вскоре разразилась 2-я Балканская война. 6 апреля 1913 года крейсер «Дрезден» взял курс на Константинополь. Командир корабля, капитан второго ранга Людеке, получил приказ отстаивать немецкие интересы в этом регионе земного шара.

Вернулся «Дрезден» в Киль лишь в конце 1913 года. Однако отдыхать экипажу долго не пришлось. Вместе с новым командиром, капитаном второго ранга Эрихом Келером, на борту появился и приказ адмиралтейства: курс — на Восточное побережье Мексики. «Дрезден» должен был сменить «Бремен» на восточноамериканской базе немецкого флота, защищать немецких граждан, оказавшихся на территории Мексики в разгар очередной гражданской войны.

Задание было столь срочным, что пришлось даже прервать плановый ремонт корабля, а ведь «Дрезден» с 1908 года практически постоянно находился в море. «Ваша миссия долго не продлится, — успокоили командира в главном морском штабе, — через несколько месяцев вас заменят…»

Так что под самый Новый год крейсер отчалил. 27 декабря 1913 года он миновал канал кайзера Вильгельма и в 17 часов достиг Брунсбютгельского шлюза. Перед ним открывалось Северное море. «Дрезден» стремительно набрал ход и вскоре добрался до Виргинских островов. Короткая остановка, и снова в путь — мимо Гаити, Ямайки, Кубы… Корабль вошел в Мексиканский залив и 21 января 1914 года уже подходил к месту назначения — порту Веракрус. Здесь его поджидал «Бремен». Канарис смог повидаться с бывшими коллегами, но два дня спустя они расстались — «Бремен» отправился на родину.

Тем временем война в Мексике достигла своего апогея. Все чаще иностранцы, встревоженные боями, просили взять их на борт «Дрездена». Временами «Дрезден» напоминал библейский ковчег — на его палубе теснились немцы, австрийцы, голландцы, американцы… Всех их доставляли в безопасное место — в порт Тампико.

Дело в конце концов дошло до того, что на экипаж была возложена особо щекотливая задача: 14 июля 1914 года «Дрезден» получил приказ вывезти за пределы страны человека, который развязал гражданскую войну, — свергнутого президента Мексики генерала Викториано Гуэрту.

Через два дня корабль прибыл в Пуэрто-Мехико, где на борт должны были подняться Гуэрта, его военный министр Бланке и члены их семей. Однако Гуэрта до последнего медлил с отъездом, надеясь на счастливую перемену в судьбе. Он выслал вперед свою семью и прислугу. Чтобы успокоить женщин и слуг, пришлось развлекать их игрой оркестра и танцами. Канарису и тут пришлось проявлять свои таланты, а танцевать, как мы помним, он не очень любил…

Наконец, появился сам бывший диктатор и… тут же снова пропал. Келер потерял терпение. Он послал на берег Канариса с поручением: под любым предлогом выманить Гуэрту из его последней резиденции. Какие убедительные аргументы нашел Канарис, и по сей день остается неизвестным — он о них не распространялся, — но 20 июля опальный президент все же поднялся на борт. Через три дня корабль высадил мексиканцев в Кингстоне на Ямайке, и командир облегченно вздохнул: щекотливая миссия закончилась.

Кто же знал, что приключения капитана и его команды, по существу, только начинаются?..

25 июля «Дрезден» наконец встретился в Порт-о-Пренсе (Гаити) с крейсером «Карлсруэ». Старый шкипер «Дрездена» Людеке, приведший «Карлсруэ», доставил и приказ о смене на посту командира Келера. Приказ есть приказ — капитаны поменялись местами, быстро уладив необходимые формальности. «Карлсруэ» получил от «Дрездена» последние оперативные данные и 26 июля отбыл к месту назначения. Готовился поднять якоря и «Дрезден»: моряки спешили домой.

На борт крейсера уже поднимали последнюю партию провианта, как вдруг из рубки вылетел радист. Известие о начинающейся войне облетело экипаж с быстротой молнии.

Людеке все же надеялся добраться до Германии раньше, чем боевые действия развернутся вовсю. «Дрезден» покинул гавань…

Однако через три часа после выхода в море радист принес новую радиограмму. Людеке прочитал шифровку: «Угрожает военная опасность со стороны Великобритании, Франции, России. Созники — Австро-Венгрия, предположительно Италия. На родину не возвращаться, действовать согласно мобилизационному плану».

Приказ смахивал на пожелание удачного самоубийства. «Дрезден» был в плохом техническом состоянии, находился в тысячах миль от дома. И тем не менее, оставленный один на один с превосходящими силами противника, он должен был, согласно плану, мешать заокеанской торговле враждебных держав, топить их траспорты.

Унтер-офицер Генрих Шнайдер вспоминал позднее: «Жить нам оставалось недолго — таково было общее мнение; неприятельские корабли уже следовали за нами по пятам».

Однако приказ есть приказ. Оставалось держаться до последнего и надеяться на чудо.

Людеке решил схитрить. «Дрезден» отправится далеко на юг и расположится близ устья Ла-Платы, решил он. Ведь и из Аргентины идут корабли с товарами и провиантом для Англии, вот «Дрезден» и начнет с ними войну вдали от театра основных боевых действий.

Правда, в плане имелось уязвимое место: для дальнего перехода и последующих операций наличных запасов угля не хватало.

В век паровых машин прежде всего именно от топлива зависела мощь военных кораблей. Парусники прошлого могли бороздить моря годами, пока хватало воды и провианта, покуда цел такелаж. Крейсер же был обречен, как только запасы угля подходили к концу. А уголь сгорал быстро: при скорости 20 узлов «Дрезден» сжигал 170 тонн угля в день. Взять же на борт единовременно корабль мог лишь 850 тонн.

Чтобы помочь кораблям, оказавшимся вдали от родины, адмиралтейство перед началом войны стало создавать на побережьях ряда стран особые базы. Во главе каждой стоял морской офицер, которого информировали о всех операциях, передвижениях и потребностях немецких военных кораблей. Через своих агентов он собирал сведения о неприятеле, поддерживал контакты с немецкими судовладельцами и их кораблями. Немецкие торговые суда, находившиеся на базе, были готовы в любой момент снабдить военный корабль углем, провиантом и прочим снаряжением.

Проделывали все это, конечно, втайне: торговое судно и боевой корабль встречались в открытом море, в заранее оговоренном районе.

Однако «Дрездену» на встречу с таким транспортом надеяться особо не приходилось. Ко всем прочим бедам, сразу после объявления войны англичане перерезали все трансатлантические кабели, связывавшие Германию с заокеанскими странами. А мощности бортовой радиостанции не хватало, чтобы напрямую связаться с адмиралтейством. Так что теперь информацию приходилось черпать из сообщений американских радиостанций, которые, в свою очередь, по большей части получали их от британских агентств новостей. Достоверность такой информации была невелика, доверять ей было опасно.

Оставался один выход: наладить связь с латиноамериканцами. Кто был на это способен? Вильгельм Канарис.

Так обер-лейтенант получил свое первое самостоятельное задание — создать сеть агентов, которые будут снабжать «Дрезден» сведениями о планах и замыслах неприятеля.

Правда, кое-какой опыт у Канариса имелся. В 1908 году капитан «Бремена» Хопман привлекал его к себе в помощь, создавая агентурную сеть в Аргентине и Бразилии. Родственник капитана — в дневнике Хопмана он именуется «дядей Рудольфом» — налаживал необходимые контакты, а сам Хопман пожинал плоды, относясь к делу шпионажа с изрядной долей скепсиса. Как явствует из его заметок, датированных 1908 годом, в секретных сообщениях встречалось «много всякой чуши». А несколько дней спустя он добавляет, что шифровальная система, которую собираются вводить, — верх сложности и идиотизма.

Однако Канарису игра с противником в кошки-мышки нравилась. Она манила его. Еще ребенком он экспериментировал с симпатическими чернилами и придумал себе фальшивое имя-псевдоним — Кика. Он любил тайны, намеки; ему нравилось скрывать свои планы и желания. Так что он горячо взялся за дело…

По радио Вильгельм связался с несколькими людьми в Бразилии и Аргентине, которых знал еще со времен службы на «Бремене», и дело сдвинулось с мертвой точки — на борт судна потекла необходимая информация.

Кроме того, Канарис начал маскировать передвижения «Дрездена» своеобразной радиоигрой. Так, радиостанция в Сан-Хуане (Пуэрто-Рико) вскоре приняла сообщение о том, что «Дрезден» якобы возвращается домой через Азорские острова. В это же время другое — шифрованное — известие полетело на бразильскую базу. В нем говорилось, что крейсер будет фигурировать в последующих переговорах под вымышленным именем «Сьерра-Сальвада» и что сперва он попытается добраться до острова Рокас (Северная Бразилия), чтобы пополнить запасы угля.

Не обошлось, впрочем, и без некоторой путаницы. Служащие бразильской базы приняли существование «Сьерра-Сальвады» за чистую монету. Когда 7 августа крейсер, опасаясь, что не дойдет до Рока-са, обратился за помощью, капитан немецкого парохода «Корриентес», стоявшего в северобразильском порту Сан-Луис, отказался выйти в море, подозревая, что это британский крейсер пытается выманить его судно из нейтрального порта под огонь своих орудий.

Лишь когда помощнику капитана Меринга, боцманмату (унтер-офицеру) Юлиусу Фетцеру, пришла в голову идея затребовать, чтобы с таинственного корабля сообщили, кто был его капитаном и старшим помощником в 1911 году, истина восторжествовала. Дело в том, что в указанное время на «Дрездене» служил сам Фетцер и, конечно, помнил многие имена. Лишь когда такая справка была получена, «Корриентес» отправился на встречу.

10 августа на «Дрезден» было перегружено 570 тонн угля. Фетцер представился Канарису. Тому понравилась сметка унтер-офицера, и он предложил ему вернуться на «Дрезден». Фетцер согласился и вскоре стал одним из близких помощников Канариса. Так будущий глава абвера завербовал своего первого сотрудника — Фетцер впоследствии стал капитан-лейтенантом военной разведки «третьего рейха».

Плавание «Дрездена» продолжилось, крейсер удалялся на юг. 13 августа он достиг острова Рокас, где его уже поджидал пароход «Баден» с новыми запасами угля. Затем очередной целью стал бразильский остров Тринидад. Так корабль передвигался от одной базы к другой, где его поджидали немецкие пароходы с углем. Одновременно крейсер посылал ложные радиосообщения, сбивая неприятеля с толку.

В конце августа крейсер достиг устья Ла-Платы, и тут всех ждало разочарование. Никаких британских судов поблизости не оказалось — переход был осуществлен, по существу, напрасно.

Впрочем, вскоре к югу от острова Рокас команде удалось обнаружить и потопить британское грузовое судно, а к северу от устья Ла-Платы — другое. Еще три британских судна были задержаны, но отпущены с миром, поскольку везли нейтральный груз. С тех пор англичане не показывались. Выяснилось, что первые же успехи «Дрездена» напугали их, и теперь суда Великобритании не покидали портов, ожидая, когда подтянутся силы королевского флота.

В начале сентября Канарис получил сообщение от своей агентуры: охота за крейсером вот-вот начнется. С севера подходили британские броненосцы. Надо было уносить ноги.

Помощник Канариса, лейтенант Найлинг, на борту парохода «Санта-Исабель» поспешил в Пунта-Аренас, самую южную гавань Чили, чтобы добыть новую информацию и подготовить к приходу корабля необходимые припасы.

«Дрезден» же направился к южной оконечности Америки, к острову Осте, чтобы заняться текущим ремонтом.

Найлинг вернулся 12 сентября, привезя плохие вести. Близ Магелланова пролива, в 200 милях от острова Осте, курсировали британские военные корабли «Добрая надежда», «Монмут» и «Глазго» — очевидно, они перебазировались сюда в поисках немецкого крейсера.

Тогда Людеке решил податься еще дальше, в Тихий океан. «Дрезден» снялся с якоря и двинулся навстречу своей судьбе.

В конце концов «Дрезден» соединился с эскадрой, которая без особого стратегического плана бороздила Тихий океан под командованием вице-адмирала графа Максимилиана фон Шпее. Он собрал под свой флаг большие крейсеры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», малые крейсеры «Нюрнберг» и «Лейпциг», вспомогательный крейсер «Принц Фридрих», вспомогательное судно «Титания» и восемь угольных пароходов, а теперь, похоже, не знал толком, что делать. Эскадра была слишком велика для охоты за одиночными транспортами противника, но слишком слаба для серьезных сражений с британским флотом.

Вернее всего, наверное, было бы распустить эскадру и отправить каждый крейсер вести в одиночку торговую войну — тогда бы и вражеский флот распылил свои силы в поисках врага — кому-то да способствовал бы успех. Но Шпее не хотел упускать корабли из своего подчинения. Таким образом, морское сражение с британцами становилось неизбежным.

Канарис постоянно держал связь с базами в Бразилии и Аргентине. Он одним из первых узнавал о неприятельских перемещениях. С его помощью они и становились известны графу Шпее.

Благодаря хорошо отлаженной системе информации, 1 ноября силам адмирала Шпее удалось нанести тяжелый удар британской эскадре, проходившей близ Коронеля (к югу от Вальпараисо). Немцы воспользовались плохой погодой, ограниченной видимостью и напали внезапно. В 18.34, сблизившись на расстояние орудийного залпа, корабли Шпее открыли огонь. «Добрая надежда» была потоплена практически сразу — видимо, снаряд угодил в артиллерийский погреб; через полтора часа затонул и «Монмуг». Лишь «Глазго» и «Отранто» под покровом темноты сумели скрыться.

Так Германия выиграла первое морское сражение мировой войны. «Померк нимб английской непобедимости на море», — писал по этому поводу историк флота Герхард Бидлингмайер.

Шпее гордо направился в гавань Вальпараисо. Немцы, жившие в Чили, громогласно праздновали победу.

Канарис был награжден Железным крестом II степени, но это отнюдь не вскружило ему голову. «Конечно, прекрасный успех, — писал он матери, — но, пожалуй, пройдет еще много времени, пока Англия будет разбита».

Шпее, напротив, был окрылен победой при Коронеле. Он считал, что противник растерян, что теперь немецким кораблям открыта дорога в Южную Атлантику и, может быть, даже в Германию.

Новые слухи будили в нем боевой задор. Адмирал прослышал, что в Южной Африке поднялось восстание и британцы стянули туда свои корабли. Их опорная база в Порт-Стенли (Фолклендские острова) якобы осталась без военного прикрытия. Адмирал тотчас решил разрушить Порт-Стенли.

Напрасно Людеке и капитаны других кораблей старались отговорить его. Они напоминали, что точная численность англичан на Фолклендах не известна. Шпее был неумолим. Ранним утром 8 декабря 1914 года «Шарнхост», «Гнейзенау» и «Нюрнберг» в сопровождении вспомогательных кораблей устремились к Порт-Стенли… И угодили в капкан. Накануне ночью британская армада, не подозревая, правда, о близости немцев, бросила якоря именно у Фолклендских островов.

Расклад сил оказался отнюдь не в пользу нападавших. Поняв свою оплошность, Шпее пытался на полном ходу проскочить на восток. Однако англичане пустились в погоню и вскоре настигли беглецов: их корабли оказались быстроходнее немецких. Тяжелые снаряды главного калибра, посылаемые с броненосцев, сокрушали один германский корабль за другим. Ко дну пошла практически вся эскадра.

Адмирал Шпее лишь успел напоследок поднять сигнал на мачте тонущего флагмана: «Адмирал — капитанам: вы были правы».

«Дрезден» уцелел только потому, что оказался быстрее других кораблей германской эскадры. Котлы, работавшие с перегрузкой, грозили взорваться, но счастье оказалось на стороне капитана Людеке и его команды — крейсеру удалось оторваться от преследователей. Спасла наступившая темнота.

Позади «Дрездена» еще гремели британские орудия, когда капитан взял курс на «зюйд-зюйд-вест», к побережью Огненной Земли, надеясь затеряться в одной из многочисленных бухт побережья. Команда перевела дух.

Однако капитана продолжали мучить сомнения: верный ли путь к спасению он выбрал? Британцы отнюдь не дураки, они могут предугадать путь беглецов и перерезать его. Вход в Магелланов пролив издавна патрулируют британские крейсеры… И Людеке приказал изменить курс; он надеялся подобраться к Огненной Земле со стороны Тихого океана.

К полудню следующего дня «Дрезден» миновал мыс Горн. К счастью, на море лег густой туман, полностью скрывший корабль. Теперь можно было без опаски двинуться к побережью.

Но тот же туман, а потом и начавшийся в сумерках шторм увеличивали риск сесть на мель или того хуже — налететь на подводную скалу. Капитан приказал сбросить ход до минимума, корабль осторожно продвигался вперед…

Наконец, ранним утром 10 декабря сигнальщикам удалось заметить узкую полосу, разрезавшую прибрежные скалы, — то был долгожданный проход. «Дрезден» направился в него.

Однако на корабле не оказалось лоции данного участка моря. Пришлось продвигаться почти на ощупь. Обер-лейтенант Шенк, сидя на мачте, пристально всматривался в воду, надеясь обнаружить опасность вовремя. «Дрезден» метр за метром подвигался мимо громадных гор, покрытых снегами, мимо крутых прибрежных скал… Наконец, когда уже начало смеркаться, корабль встал на якорь в одном из укромных убежищ.

«Гаси котлы», — скомандовал капитан. Матросы тут же уснули как убитые. Лишь Людеке беспокойно ворочался на своей койке, пытаясь совладать с обступившими его мыслями. Хлопот был полон рот. Котлы и машины нуждались в починке. Кончались уголь, провиант, боеприпасы…

Наутро капитан приказал команде сойти на берег, чтобы запастись пресной водой и дровами: на худой конец, их можно будет использовать вместо угля.

Однако вскоре хозяйственной деятельности пришел конец. К вечеру 11 декабря в бухте появился чилийский корабль «Альмиранте Конделл». Англичане направили ноту протеста Чили: дескать, в ваших территориальных водах прячется боевой немецкий крейсер…

Поднявшись на борт «Дрездена», чилийский морской офицер заявил: согласно закону о нейтралитете, «Дрездену» дозволено находиться на территории Чили лишь 24 часа.

Людеке заверил офицера, что уже на следующий день его корабль выйдет в Пунта-Аренас: ничего другого ему не оставалось. Он надеялся, что немецкий пароход «Турпин», что стоял там на рейде, снабдит его углем.

Действительно, 12 декабря «Дрезден» прибыл в Пунта-Аренас, но через 32 часа вынужден был повернуть восвояси: на «Турпине» не оказалось лишнего угля…

Канарис сумел использовать короткий визит в порт для расширения своей агентурной сети — от ее работы зависело спасение «Дрездена». Ведь в тот же день британский консул в Пунта-Аренасе сообщил о визите крейсера своим кораблям, и почти весь британский флот, курсировавший в Южной Атлантике, пустился на поиски беглеца.

«Бристоль», «Непреклонный» и «Глазго», а вслед за ними — «Карнарвон», «Корнуэлл», «Кент» и «Орама» принялись обшаривать прибрежные воды.

Впрочем, планы англичан через доверенного агента Канариса — обер-лейтенанта в отставке Хелле, жившего в Пунта-Аренасе, — становились известны «Дрездену», и корабль раз за разом менял свое прибежище, уходя от погони.

В середине декабря Хелле обратился на базы в Вальпараисо и Ла-Плату: «Дрездену» нужен угольщик… Сделайте все возможное».

Сигнал был услышан: 18 декабря база в Ла-Плате выслала в заранее оговоренное место пароход «Сьерра-Кордоба», груженный углем.

Полученный уголь вселил в Людеке надежду. В начале февраля он телеграфирует в адмиралтейство: «Вместе со «Сьерра-Кордобой» попробуем прорваться к Западному побережью Южной Америки. Намереваюсь вести боевые действия в районе Ост-Индии. Надеюсь на обеспечение операций».

Прорыв удался. Но вскоре выяснилось, что транспорты с углем не могли попасть в южную часть Тихого океана: британский контроль за их перемещениями все усиливался.

Тем не менее капитан не хотел больше отсиживаться в укрытии, все равно корабль вот-вот обнаружат. И тогда…

Канарис и его агенты попытались отвлечь внимание британцев, распространив слух, что «Дрезден» видели у западного берега Огненной Земли, в районе Магелланова пролива.

Тем временем сам корабль ранним утром 14 февраля, пользуясь плохой погодой, поднял якоря и вышел в открытое море. На всех парах крейсер устремился на запад. Через несколько дней он достиг трассы, по которой сновали британские транспорты. Добычей «Дрездена» стал британский парусник «Конвей Кестл», везший 2400 тонн ячменя. Не бог весть какая удача…

В начале марта запасы угля снова иссякли. «Дрезден» запросил помощь. 7 марта он связался с пароходом «Гота», который вез из Вальпараисо 1200 тонн угля. Людеке указал координаты встречи.

Однако на следующий день, только забрезжил рассвет, прозвучал доклад вахтенного: «По правому борту английский корабль!»

Людеке понял, что они наткнулись на броненосец «Кент»: против такого противника «Дрездену» не устоять. Оставалось бежать…

Как завороженный капитан следил за показаниями дальномера. И перевел дух, лишь когда прибор показал: крейсер вне досягаемости орудий преследователя и расстояние между ними все возрастает.

Так «Дрезден» второй раз спасся от гибели. Однако Людеке знал, что его корабль обречен. Встретиться с «Готой» было невозможно. Судя по оживленным радиопереговорам, в этом районе действовало сразу несколько британских судов. Состояние же немецкого крейсера было плачевным. После гонки осталось всего 80 тонн угля. Снаряды тоже кончались. Трубы продырявились, несколько котлов и вентиляционных машин вышли из строя. Корабль потерял боеспособность.

«О продолжении боевых действий, — вспоминал позднее Людеке, — нечего было и думать. Пришлось искать надежную гавань».

Следовало как можно быстрее добраться до нейтральной страны, которая интернировала бы «Дрезден», прежде чем судно попадет в руки британцев. Но где же посреди Тихого океана прикажете найти такую страну?

Людеке направил корабль на север, к островам Хуана-Фернандеса, лежащим в 400 милях от побережья, туда, где когда-то томился Робинзон Крузо. Часть островов оставались необитаемыми до сих пор. Однако главный остров — Мас-а-тьерра — был населен. Там даже имелась фабрика по переработке лангустов.

Итак, 9 марта в 8.30 «Дрезден» бросил якорь в бухте, лежавшей на севере острова Мас-а-тьерра. Вскоре на борт поднялся начальник порта. Он заявил, что военный корабль, согласно международным договоренностям, через сутки должен покинуть бухту. Людеке ответил, что крейсер никуда не уйдет, пусть власти интернируют его и команду. Чилиец согласился.

Теперь вопросы задавал капитан. Его интересовало, как власти будут защищать судно в случае появления англичан. Начальник порта лишь пожимал плечами: на острове нет никаких военных укреплений.

Людеке предложил вызвать сюда чилийские военные корабли. Да, начальник порта так и собирался поступить. «Но, знаете ли, депеша дойдет до военных лишь через несколько дней. Придется подождать…» Людеке предложил послать радиограмму, благо на борту «Дрездена», имелась радиостанция. «Простите, но я не знаю кода».

Так что оставалось лишь ждать дальнейших событий. Чилиец написал свой рапорт, и вечером моторка повезла его на материк.

День пролетал за днем. Ответа не было. По приказу Людеке все котлы на «Дрездене», кроме одного-единственного, были погашены; часть экипажа отправлена на берег. Офицеры, пожелавшие на свой страх и риск вернуться в Германию, могли считать себя свободными. Старший помощник, артиллерийский офицер и еще двое других зафрахтовали парусник и отправились в Вальпараисо, чтобы оттуда пробраться на родину.

Капитан же стал думать о том, как в случае нужды затопить крейсер. Благо что соответствующая инструкция адмиралтейства у него имелась.

Однако британцы тоже не дремали. На «Кенте» выяснили, где скрывается немецкий корабль. Вскоре подошло подкрепление — крейсер «Глазго» взял инициативу на себя.

Утром 14 марта облако дыма на горизонте первым заметил лейтенант Арнольд Бекер. Он приложил к глазам подзорную трубу: три дымовые трубы быстро приближались. «Английский крейсер типа «Ньюкасл», — определил Бекер. «Весла на воду!» — скомандовал он и лихорадочно стал разворачивать баркас…

Через четверть часа лейтенант уже докладывал командиру: «Противник на горизонте!..» Капитан побледнел: опытному морскому волку не составляло особого труда представить, что вскоре произойдет.

Конечно, он уже объявил, что сдает корабль вместе с экипажем в руки чилийцев. Так что в принципе британцы не имели права нападать на них. Но что такое какие-то юридические права в разгар мировой войны?.. И капитан приказал объявить боевую тревогу.

Взвыли сирены. Орудийные расчеты выбежали на верхнюю палубу, но построились в стороне от орудий — Людеке решил все же показать, что «Дрезден» настроен миролюбиво.

Но беда, как известно, не приходит одна. Вскоре на входе в бухту показались еще два облака дыма — словно гончие, разгоряченные погоней, к «Дрездену» кроме «Кента» быстро приближались еще крейсеры «Глазго» и «Орама».

Какое-то время капитан еще надеялся, что в нейтральных водах британцы все же не решатся атаковать. Но тут жерла их орудий окутались грязновато-коричневыми облачками, донеслось эхо первого залпа. «8.40», — автоматически отметил капитан момент крушения своих иллюзий.

Времени на размышление уже не оставалось. Надо было действовать. «Расчеты — к орудиям! Кочегары — в лодки!» — закричал Людеке под свист снарядов. Впрочем, британские канониры не угадали с прицелом, и первые разрывы грохнули позади «Дрездена», на побережье, в чилийской рыбачьей деревушке.

Однако следующий залп оказался куда точнее. Снаряды угодили в корму крейсера.

Удар за ударом сотрясали «Дрезден». Кругом заплясали языки пламени, орудия умолкали одно за другим, корабль погибал. Вот уже и флаг повалился на палубу, срезанный осколком…

Капитан понимал, что с минуты на минуту британцы возьмут беззащитный «Дрезден» на абордаж, и хотел помешать этому любой ценой. Оставался последний выход: затопить крейсер. Однако сделать это теперь было не так-то просто. Кто-то должен был спуститься в трюм, открыть кингстоны и заложить взрывчатку. Но как прикажете проникнуть туда сквозь бушующее пламя? Сперва надо потушить огонь… Кроме того, необходимо снять с борта весь экипаж, включая раненых и погибших.

Словом, прежде всего надо было выиграть время, проявить военную хитрость.

И Людеке попросил своего ближайшего помощника оказать последнюю услугу обреченному кораблю. Адъютанту следовало добраться до крейсера «Глазго» и «тянуть резину», отвлекая британцев до тех пор, пока на «Дрездене» не закончат все приготовления к взрыву.

На мачте немецкого корабля появился сигнал: «Посылаем парламентера».

Но англичане словно не замечали обращенного к ним призыва. Обстрел продолжался.

Тем не менее Канарис спрыгнул в баркас и отчалил. Казалось, его не тревожили снаряды, со свистом проносившиеся мимо, он думал только о приказе Людеке, о том, как выиграть время. С нарочитой медлительностью баркас направился в сторону «Глазго», продолжавшего изрыгать огонь.

Канарис оглянулся: на его глазах погибал любимый корабль. А вместе с ним, возможно, сгинет и тот мир, в котором он жил, к которому стремился с самого детства.

Когда баркас с парламентером приблизился к неприятельскому крейсеру, стрельба стихла. Зловещая тишина нависла над бухтой. Канарис поднялся на борт.

Через несколько минут он уже стоял перед Джоном Лусом, капитаном «Глазго». Сперва Канарис долго и многословно излагал протест. Нападение британских боевых сил на корабль Его Величества «Дрезден» является вопиющим нарушением международного права, поскольку корабль находится на территории, пребывающей под юрисдикцией Чили, и пользуется защитой чилийского нейтралитета; судно и экипаж уже интернированы.

«Ответ капитана Ауса, — не без торжественности сообщают документы британского адмиралтейства, — соответствовал традициям королевского флота и гласил, что переговоры могут идти лишь на основе полной и безоговорочной капитуляции, и никак иначе».

Канарис возражал, указывая на то, что поведение англичан противоречит всем нормам международного права, ведь, в конце концов, Чили сохраняет нейтралитет. Лус ответил на это: «Мне приказано уничтожить «Дрезден» там, где я его встречу. Другие вопросы меня не касаются, их должны решать дипломаты».

Пока обер-лейтенант с капитаном препирались, соревнуясь, кто из них лучше знает законы международного права и чтит приказы своего начальства, команда «Дрездена» открыла кингстоны и заложила взрывчатку. Канарис взглянул на часы — можно было возвращаться.

Обер-лейтенант императорского флота покинул корабль, и офицеры королевского флота, приложив руки к козырькам фуражек, попрощались с ним.

…В 11.15 два мощных взрыва потрясли «Дрезден». Через несколько секунд нос корабля ткнулся в воду, а корма круто взметнулась вверх. Сопровождаемый громким «ура» — кричали матросы, уже высадившиеся на берег, — крейсер ушел под воду. Все было кончено…

Капитан Аюдеке чувствовал себя сломленным. Он, по существу, отстранился от командования и лишь безвольно выслушивал распоряжения адъютанта: раненых унести (позднее британцы доставят их в Вальпараисо), похоронить убитых, здоровых разместить в хижинах рыбаков…

Через пять дней на горизонте показались чилийские военные корабли. Крейсеры «Дзентено» и «Эсме-ральда» должны были доставить немцев на материк.

Матросы погрузились на «Эсмеральду». Аюдеке, Канарис и другие офицеры отправились в путь на «Дзентено», капитан которого и его первый помощник оказались немцами. Они снабдили своих соплеменников всем необходимым, готовы были оказать им и более серьезное содействие.

Однако и британцы следили, чтобы немцы не улизнули из Чили. Когда британский посланник в этой стране узнал, что моряков — как «потерпевших кораблекрушение» — собираются разместить на немецком пароходе «Йорк», пребывающем в гавани Вальпараисо, он немедленно оказал давление на правительство Чили. Последовал новый приказ: «Интернировать экипаж «Дрездена» на острове Квирикина близ города Консепсьон».

24 марта немцы увидели указанный им остров — пустынное, безлюдное место. Крутые, изрезанные скалы вздымались над морем. Вдали виднелись бараки, в которых и предстояло жить интернированным.

Впрочем, Канарис вместе с Аюдеке и другими офицерами разместился в жилом доме, стоявшем в десяти минутах ходьбы от бараков. Лагерь охраняли чилийские солдаты, но порядок в нем поддерживали сами немцы. Аюдеке объявил матросам: «Чилийское правительство назначило нам местом пребывания этот остров. Никто не имеет права покидать его без особого разрешения. Я вас настоятельно предостерегаю от попыток бегства: здесь выставлены чилийские караульные посты».

Капитан нашел чем занять команду: матросы прокладывали дороги, чинили крыши домов, строили кухни, налаживали снабжение острова водой. Офицеры следили за выполнением работ, а в свободное время совершали верховые прогулки по окрестностям; немецкие помещики, жившие поблизости, снабдили соотечественников верховыми лошадьми.

Порой офицеры по приглашению соплеменников посещали Консепсьон. Вечеринки и приемы в немецких поместьях помогали коротать скуку заточения. В общем, жаловаться на жизнь особенно не приходилось.

Однако Канарис изнывал от безделья. Ему опостылела здешняя жизнь. Он поступил на флот вовсе не затем, чтобы прозябать на Богом забытом острове в Тихом океане. И он решил бежать…

Правда, Аюдеке следил, чтобы никто не покидал остров, — это входило в круг его ответственности перед чилийцами и британцами. Однако Канарис убедил его, что капитан некоторое время может и не замечать отсутствия своего помощника. А поскольку немецкий посланник Эркерттоже согласился, что «Канарису хорошо бы вернуться в Германию», Лю-деке окончательно перестал противиться побегу.

По предварительной договоренности, в начале августа он с разрешения властей на месяц отправился в Вальпараисо, чтобы разрешить с посланником некоторые служебные дела, а затем отдохнуть в доме немецкого врача. Как только Людеке уехал, Канарис тоже отправился в путь.

В ночь на 3 августа 1915 года он тихонько вышел из дома, где жили офицеры. Путь был ему хорошо известен. Цепочка чилийских караульных постов располагалась лишь в долине. В той части острова, где возвышались скалы, их не было. Тропа привела его к высокому утесу. Во время прилива рядом с ним образовывалась бухта — достаточно большая, чтобы причалила рыбацкая лодка. За пару часов на ней можно было добраться до материка. Любой рыбак за 20 песо готов был перевезти туда кого угодно.

Рыбак, с которым договорился Канарис, уже поджидал его. Офицер прыгнул в лодку. Тихо отчалили. Метр за метром Вильгельм Канарис удалялся от сонного островка — навстречу опасностям и авантюрам.

Дальнейший маршрут был выбран заранее. Главная сложность — перебраться через заснеженные Кордильеры, естественную границу, разделявшую Чили и Аргентину. Аргентина была дружественной Германии страной, но многие попытки бегства чаще всего терпели неудачу, а их участники гибли именно в горах. И все же Канарис решил рискнуть.

Во время визитов к богатым немецким помещикам, жившим в окрестностях Консепсьона, наш герой завязал некоторые важные знакомства. Так, в винодельческом имении «Сан-Кристобаль» ему обещали помочь в переправе через горы. Хозяева сдержали слово. Когда ранним утром 4 августа 1915 года Канарис прибыл в имение, все было наготове: деньги, рекомендательные письма к аргентинским друзьям, билет на поезд, следующий к границе.

В человеке, который спустя несколько часов отбыл из города в южном направлении, трудно было опознать беглого немецкого офицера Вильгельма Канариса. Внешне он ничем не отличался от местных жителей, невозмутимо восседал в вагоне поезда, мчавшегося в южночилийский город Осорно — еще один центр немецкой эмиграции. Однако Канарис знал: на острове вскоре хватятся его, и вся полиция Чили будет поднята на ноги. Так что надо было спешить…

В Осорно Канарис купил лошадь и поскакал в сторону Кордильер. Он надеялся оказаться в горах раньше, чем его настигнет погоня. Офицер избегал крупных селений и останавливался лишь на небольших постоялых дворах. Пришлось пересекать пустынные плато, миновать соленые озера. В горах его застигла снежная буря, всадник с трудом продвигался вперед, моля Бога, чтобы стихия пощадила его. Лишь через две недели, вконец измотанный, он ступил на землю Аргентины.

Вскоре Канарис достиг гасиенды немецкого поселенца фон Бюлова, которому было адресовано одно из рекомендательных писем. Бюлов радушно встретил измученного офицера; Канарис смог передохнуть и сменить лошадь.

Потом он снова пустился в дорогу. Путь его лежал в городок Неукен, расположенный в месте слияния рек Лимей и Неукен. Оттуда поезд увез его в Буэнос-Айрес.

По прибытии он зашел в немецкое посольство на прием к военно-морскому атташе. Тот снабдил его паспортом на имя овдовевшего чилийского гражданина Рида Росаса, сына чилийца и англичанки. Атташе выбрал для него и корабль, который наверняка минует блокаду, установленную союзниками в Восточной Атлантике. То был нидерландский пароход «Фризия», который через несколько дней отправлялся в Амстердам и намеревался пройти вдоль берегов Бразилии, Португалии и Англии.

Капитану «Фризии» сообщили о чилийском господине, коему надо было попасть в Нидерланды, чтобы уладить вопросы наследования имущества его покойного родственника по материнской линии. Капитан не видел причин, по которым следовало бы отказать овдовевшему чилийцу в праве поехать в Амстердам. Рида Росаса взяли на борт. В конце августа «Фризия» отбыла из Буэнос-Айреса.

Рассказывают, что Канарис столь превосходно сыграл роль чилийца, так сдружился с британскими пассажирами, что офицеры контрразведки, проверявшие в Плимуте и корабль, и пассажиров, без промедления пропустили его. Биографы добавляют и такую подробность: Канарис якобы даже помогал британским контрразведчикам в качестве переводчика в разговоре с чилийцем, чей говор показался им подозрительным. Способности Канариса к языкам выручили его и на этот раз.

Проследовав через Монтевидео, Сантусу, Рио-де-Жанейро, Баию, Пернамбуку, Лиссабон и Фалмут, Канарис прибыл в Амстердам, а 4 октября объявился в Германии. Усталый и больной, он возник перед своей тетушкой, Доротеей Попп, жившей в Гамбурге, подобно привидению. Та всплеснула руками — Вильгельм давно уже считался погибшим.

Отоспавшись, Канарис отправился в адмиралтейство и представил отчет о последнем плавании «Дрездена». Он не стал приукрашивать события — напротив, выплеснул всю накопившуюся в душе злобу. Офицер хотел знать, почему «Дрезден», спасшийся после битвы при Фолклендах, никак не мог раздобыть уголь и был настигнут неприятелем.

Одного виновника, впрочем, Канарис знал. То был Цезарь Верхан, директор судоходной компании «Космос». Он, по мнению офицера, и палец о палец не ударил, чтобы помочь снабжению «Дрездена». Канарис назвал действия директора «подрывом интересов рейха».

Начальство отметило напористость молодого офицера, его упорство в достижении цели: 16 ноября он был произведен в капитан-лейтенанты. Однако его не спешили отправить на фронт — в разведывательном отделе адмиралтейства обратили внимание на отчет Канариса о вербовке агентов во время боевых действий в Латинской Америке. Боевые действия на Средиземном море набирали силу, и здесь тоже надо было разворачивать агентурную сеть. Канарис показался вполне подходящим человеком для этой цели.

В мае 1915 года Италия вступила в войну на стороне Антанты. Борьба с морскими поставками в страны союзной коалиции переносится и в Средиземноморье. Особое значение приобретают подводные лодки — в Средиземном море им куда легче действовать, чем в бурной Атлантике.

Однако вести успешную подводную войну против стран Антанты мешает одно обстоятельство. Средиземноморские союзники Германии — Австро-Венгрия и Турция — практически не располагают боеспособными подлодками. Немецкий же флот базируется в 4 тысячах морских миль от ближайшей австро-венгерской базы в Катгаро. Субмаринам рейха трудно добираться туда. Поначалу в адмиралтействе даже сомневались, стоит ли использовать их в этом районе? Но практика показала: да, стоит.

В апреле 1915 года немецкая подлодка U-21 под командованием капитан-лейтенанта Отго Херсинга впервые отправилась в Средиземное море. Она намеревалась помочь турецким солдатам, оборонявшим Дарданеллы от британско-французского экспедиционного корпуса. Херсинг двигался окольным путем, огибая Англию с севера. Посреди Средиземного моря неожиданно кончилось топливо — пришлось срочно сворачивать в Катгаро и заправляться там, а потом уже плыть к Дарданеллам. Поход длился целый месяц. Однако успешные действия лодки U-21 — она потопила два британских линкора, повредила еще один корабль и помогла туркам отстоять Дарданеллы — ободрили адмиралтейство. Решено было и впредь посылать лодки в Средиземное море.

Летом 1915 года адмиралтейство решило начать боевые действия в Средиземном море с участием крупных подводных лодок. Берлинское руководство подталкивала к этому и позиция правительства США, недовольного ходом подводной войны в Атлантике. В итоге подводные лодки Германии ограничили свои действия Северным морем. Высвободившиеся субмарины были направлены в Средиземноморье. К октябрю 1915 года в Катгаро прибыли первые пять немецких подлодок.

Вскоре подводная флотилия развернула широкую торговую войну. Лодки совершали вылазки в разные районы Средиземноморья. Так, U-21 действовала у берегов Сирии; другие субмарины забирались в западную часть моря и даже выходили в Атлантику. Например, U-38 уничтожила британские и французские суда, стоявшие на рейде в Фуншале, на острове Мадейра.

Однако, чтобы успешно вести действия на такой обширной территории, надо было наладить снабжение субмарин. Ведь подлодки, действовавшие в западной части Средиземного моря, находились в тысячах миль от баз в Катгаро и Поле. Что прикажете делать, если торпеды выпущены, топливо вышло, а аккумуляторы сели? Для поддержки боевых действий нужна была надежная агентурная сеть.

В этой части моря немецкие агенты могли действовать лишь на территории одного-единственного государства — нейтральной Испании, правительство которой тем не менее сочувствовало Германии. Поэтому сразу после начала войны разведслужба ВМФ создает базу в этой стране. Агенты были призваны снабжать немецкие военные суда сведениями о передвижениях врага и необходимыми материальными средствами.

Руководил этой секретной деятельностью капитан третьего ранга Ханс фон Крон. Хотя он и не занимался прежде разведкой, в адмиралтействе полагались на его знание Испании и связи: тесть Крона, португальский коммерсант и нештатный консул, был вхож во влиятельные деловые круги Испании.

Однако Крону недоставало фантазии, умения в одиночку решать неожиданные проблемы, что так важно для руководителя секретной службы. Вдобавок он был не очень энергичен по сравнению с другим шефом шпионской сети в Испании — военным атташе при посольстве майором Калле, который представлял здесь интересы армейской разведки. Тут-то и должны были пригодиться рвение, изобретательность Канариса, направленного ему в помощь.

30 ноября 1915 года Канарис тронулся в путь. Через несколько дней он уже в Мадриде, прибыл туда окольным путем — через Италию и Францию. По соображениям конспирации Канарис держался подальше от немецкого посольства. Он снова жил с чилийским паспортом и снимал жилье на имя Рида Росаса, часто меняя место жительства. Со своим шефом Кроном он встречался только на его частной квартире. Курьеров и агентов поджидал в каких-нибудь пустынных местах. Подписывался чаще всего псевдонимом Кика, придуманным (помните?) еще в гимназии.

Словом, капитан-лейтенант вел жизнь настоящего тайного агента. И она, черт возьми, ему нравилась!..

Кику быстро оценили в небольшой компании немецких агентов в Мадриде и их испанских покровителей. Деловые люди Мадрида, а также молодые флотские офицеры помогали Канарису, как могли. Белокурому extranjero, любившему испанскую и латиноамериканскую культуру и тамошний стиль жизни, открывались многие двери в испанской столице.

«В Испании, — писала герцогиня де ла Торре незадолго до прибытия Канариса, — общество проникнуто прогерманскими настроениями. Немцы завоевали себе любовь женщин и священников. Женщины — самые большие германофилки, поскольку мать-королева, австриячка, конечно, симпатизирует австрийцам и немцам. Чтобы понравиться матери-королеве, которая все еще очень влиятельна, надо быть германофилом — единственно потому, что так настроена и она…»

Король Испании Альфонс XIII также благоволил к немцам. Майор Калле умел добиться расположения высочайшей особы. Он стал постоянным спутником жизнерадостного монарха, даже его другом. Их отношения были настолько доверительны, что британский резидент в Испании, капитан Туи, обеспокоился: «Король болтает чересчур много. Боюсь, что он выдает врагу информацию, полученную от морских и военных атташе союзников».

Как видите, обстоятельства складывались удачно. Канарис почти беспрепятственно посещал портовые города Испании и вербовал новых агентов. Помогали ему агентурные центры в Мадриде, Сан-Себастьяне, а также один агент в Бильбао.

Постепенно сложилась разведывательная сеть, служившая интересам ВМФ. Центр ее располагался на юге Испании. В Валенсии действовал Карлос Фрике, в Кадисе — коммерсант Рикардо Классен, в Картахене — капитаны Майер и Шталь…

Уже к началу 1916 года германские агенты осели во всех важнейших портах Испании. В пивных они подслушивали болтовню пьяных матросов с кораблей союзников. В Гибралтаре прельщали испанцев, работавших на британской базе, деньгами, выданными Кикой. Так что почти каждую неделю Канарис присылал Крону отчеты, докладывая о предполагаемых действиях союзников.

Труднее было выполнить другое задание — наладить снабжение подлодок. Испанских торговцев, готовых поставлять провиант немецким кораблям, оказалось немного. Обзавестись же лодками и небольшими судами, которые могли бы подвезти все самое необходимое субмаринам, считалось и вовсе делом невозможным. И тут-то Канарису неожиданно помог один из крупнейших судовладельцев Испании.

Принц Макс фон Ратибор, немецкий посланник в Мадриде, был связан с группой испано-немецких банкиров; причем было даже непонятно, кто от кого зависел. Так, посол задолжал банковской группе Кохерталера — Ульмана — Левина 250 тысяч песет. В свою очередь, банкиры нуждались в согласии Ратибора на экспорт закупаемой ими продукции.

Так вот, банкир Ульман прослышал, что Канарис никак не может раздобыть себе лодки и небольшие суда. Он свел его с промышленником Хорасио Эче-варрьетой, которому принадлежала судостроительная компания, располагавшая верфями в Кадисе, Барселоне и Ферроле. На них-то Кика и предложил наладить строительство небольших вспомогательных судов для Германии.

Эчеваррьета согласился, выставив единственное условие: такого рода операции должны быть тщательно засекречены от его британских клиентов и испанских властей — как-никак Испания была нейтральной страной. Канарис не возражал: в умении камуфлировать свои действия он уже достаточно поднаторел.

Во время частых визитов на верфи Эчеваррьеты он, выступавший под личиной сеньора Росаса, выдавал себя за специалиста по судостроению, приехавшего из Южной Америки. Потому инженеры и служащие верфи всерьез верили, что выполняют заказ для какого-то чилийского работодателя.

Тем временем Канарис — опять же при поддержке Эчеваррьеты — набирал среди местных моряков экипажи на эти суда. Весной 1916 года первые лодки были готовы. Эти плавучие базы стали незаменимыми помощниками при ведении подводной войны — особенно в районе Кадиса и Канарских островов.

Дружба Канариса и Эчеваррьеты впоследствии еще раз пригодится Германии — 10 лет спустя, когда страна примется опять оснащать флот.

Казалось бы, все в порядке. Но Канарису вскоре надоело заниматься «такой тягомотиной». Он просит перевести его на торпедный катер. Крону не хотелось терять своего лучшего сотрудника, но все же он согласился, тем более что к особе Канариса выказало интерес командование балтийской морской базы, расположенной в Киле.

Канарис не стал дожидаться, пока подводная лодка заберет его и доставит в Каттаро, откуда можно попасть на родину. Он верил в свою счастливую звезду и решил сам пробраться в Германию. Снова на свет был извлечен южноамериканский камуфляж. Канарис надеялся пересечь Францию и Италию, прикинувшись туберкулезным больным, приехавшим из Чили для поправки здоровья на швейцарских курортах.

21 февраля он покинул Мадрид. На поезде пересек Южную Францию и Северную Италию. Он был уже невдалеке от швейцарской границы, когда по Килю разнесся слух: Канарис схвачен итальянской полицией!

Начальство балтийской базы обратилось в Берлин, в разведотдел адмиралтейства. 28 февраля оттуда пришел ответ: «Двадцать первого февраля капитан-лейтенант Канарис выехал из Испании в Геную. С тех пор известий о нем не поступало. Как только что-нибудь будет известно, мы тотчас сообщим». Лишь через два дня в адмиралтейство пришла депеша: 24 февраля Канарис был арестован в Генуе. Французская контрразведка заподозрила Рида Росаса в шпионаже и предупредила итальянских пограничников.

Оказалось, французам удалось завербовать одного из работников немецкого посольства в Мадриде. Тот слышал о некоем загадочном Риде Росасе, но не знал толком, чем тот занимался. Но французским спецслужбам достаточно было намека, чтобы переполошить итальянцев. И те задержали темную личность для выяснения обстоятельств.

Впрочем, французы не смогли сообщить о данном субъекте что-либо конкретное, Канарис же на допросах твердо держался выбранной версии, и в конце концов итальянские полицейские засомневались: стоит ли заниматься этим туберкулезником дальше? И вот 3 марта разведотдел адмиралтейства получил известие: «Канариса, вероятно, вскоре выпустят».

Но тут засуетился Крон, до которого дошло известие, что его бывший сотрудник в беде. Он принялся тормошить своих друзей в испанских правительственных кругах и на флоте. Подключились посредники в Ватикане. Все дружно стали убеждать итальянцев, что Рид Росас — чилиец, а вовсе не немецкий шпион.

Однако такая суета вокруг никому не известного чилийца привела к обратному результату. Итальянцы теперь были убеждены, что дело тут нечисто, и освобождение Росаса-Канариса отложили. Допросы продолжались, следователи упорно доискивались истины, и Канарис понял — надо удирать.

Как именно он это сделал, и по сей день остается тайной — сам Вильгельм Канарис предпочитал данный эпизод своей биографии не афишировать. По одной из версий, он заманил к себе в камеру тюремного священника, придушил его и сбежал, вырядившись в сутану.

Во всяком случае, 15 марта Канарис вновь объявляется в Мадриде. Еще через пять дней разведотдел адмиралтейства телеграфирует командованию балтийской базы: «Возвращение Канариса через Швейцарию исключено. В сложившихся обстоятельствах рекомендуем попытку выехать из Испании домой через Голландию или Америку и Норвегию».

Однако столь долгий кружной путь Канариса не устраивал: слишком велика была вероятность вновь оказаться в тюремной камере, а туда наш герой явно не стремился. «От добра добра не ищут», — решил он и снова приступил к своим обязанностям в Мадриде. Отдел военно-морской разведки, впрочем, нисколько не был огорчен таким оборотом дел. 20 марта 1916 года руководство отмечает: «Альтернативы нет, капитан-лейтенант Канарис остается пока в Испании».

Крон дает своему подручному очередное задание. Адмиралтейство собирается послать в Средиземное море новые крупные подлодки, поэтому надо улучшить снабжение субмарин на Восточном побережье Испании. А стало быть, расширить сеть агентов в портах Восточной Испании, оборудовать дополнительные склады, нанять еще людей для перевозки провианта, топлива и т. п.

Канарис развил такую бурную деятельность, что теперь даже некоторые начальники портов закрывали глаза на появление подводных лодок поблизости от пирса: платили им за это весьма щедро. Капитан Туи из Интеллидженс сервис раздосадованно сообщал в Лондон: «Крайне серьезно обстоит дело с подводными лодками. Командиры немецких субмарин делают в испанских водах и гаванях все, что захотят».

Крон и Канарис расширяли также сбор информации. Их агенты наводили справки о действиях англичан. Радиус действий мадридских агентов простирался вплоть до Южной Америки. Канарис активизировал свои старые южноамериканские связи — они вполне могли пригодиться в новых условиях.

Вскоре мадридская база стала заниматься и саботажем, и диверсиями. Испанская газета «Эль либерал» писала позднее, что занимался этим некий морской офицер, не работавший в немецком посольстве (очевидно, имеется в виду Канарис). Однако сам он и тут предпочитал не вспоминать лишнего. Лишь однажды скупо обронил: «Смутно припоминаю, что Крон будто бы намеревался подкинуть взрывчатку на борт одного из пароходов, что возили руду из Северной Испании в Англию. Он хотел пустить на воздух их домны».

Теперь шпионаж в сознании Канариса выглядел совсем уж грязным делом. Он не хотел пачкать об него белые перчатки флотского офицера. А потому, пересидев некоторое время в Испании, опять запросился на фронт. Его поддержало командование балтийской базы подводного флота: ввиду «огромной потребности в командирах подводных лодок» оно просило о скорейшем возвращении Канариса.

В адмиралтействе какое-то время поупирались — еще в сентябре оттуда сообщают, что нечего рассчитывать на «скорое возвращение Канариса». Однако затем помощник Крона был отозван из Испании. Командующий средиземноморской подводной флотилией получил приказ направить подлодку к берегам Южной Испании и в условленном месте забрать на борт «нашего человека».

Командующий Копхамель сначала поручил операцию капитан-лейтенанту Рюкеру, чья подводная лодка U-34 действовала в западной части Средиземного моря. Встреча назначена была в окрестностях порта Картахена. Однако все сорвалось из-за плохой погоды.

Тогда аналогичное задание поручают капитан-лейтенанту Арнольду де ла Перьеру, который на лодке U-35 барражировал в районе Балеарских островов. Арнольд решил встретиться с бывшим агентом в бухте Салитрона к западу от Картахены. Канарис должен был добраться туда на паруснике. Дата встречи: 30 сентября 1916 года.

Однако прежде чем Канарис и два его сопровождающих — лейтенант флота Зиверс и унтер-офицер Бадевиц — подготовились к отъезду, а его агент в Картахене зафрахтовал парусное судно, планы эти оказались известны неприятелю. Очевидно, о них снова узнал французский агент, работавший в немецком посольстве. Вскоре французская подлодка «Опал» под командованием Прадо в сопровождении вспомогательного крейсера, замаскированного под рыбачье судно, взяла курс на бухту Салитрона. 30 сентября, как только стало смеркаться, оба французских корабля приготовились к операции по захвату или уничтожению самого опасного немецкого агента в Испании.

Томительно текли часы ожидания, однако ни парусника с Канарисом, ни немецкой подводной лодки нигде не было видно. Позднее выяснилось, что лодка задержалась в проливе между островами Ивиса и Мальорка, а Канарис незаметно покинул гавань в корабельной шлюпке, сопровождавшей немецкий пароход «Рома», а уж затем пересел на парусник.

Однако такая хитрость оказалась обоюдоострой: подоспевший Арнольд тоже напрасно высматривал судно — оно уже ушло. В боевом дневнике он потом записал: «Ночью курсировали у берега в восточном и западном направлениях. Поскольку Канарис пока не найден, я собираюсь сегодня после полуночи вновь обыскать бухту Салитрона».

Утром 1 октября французский вспомогательный крейсер первым обнаружил парусное судно, скользившее вдоль побережья, и пустился за ним в погоню. «Мы спрятались в глубь лодки, в песок, взятый для балласта, — вспоминал Канарис. — Пароход остановился рядом, и капитан заглянул внутрь лодки. Поскольку он обнаружил лишь экипаж, состоявший из испанцев, то немного погодя продолжил движение на юго-восток в направлении показавшегося там транспорта…»

Канарис с товарищами осторожно выбрались из укрытия и вскоре разглядели в бинокли торчавший из воды перископ немецкой подлодки…

Тем временем Арнольд тоже заметил красный флаг, закрепленный позади паруса. То был условный знак — на данном судне прячутся нужные люди. Но как взять Канариса и его спутников на борт, не привлекая внимание французов? Арнольд придумал. Он решил внезапно вынырнуть у левого борта парусника, прикрываясь им от глаз наблюдателей, быстро забрать людей и снова скрыться под водой.

Арнольд отдал приказ, U-35 всплыла. Тут же с французского парусника послышались пронзительные сигналы тревоги — подлодку заметили. Успех операции решали минуты.

Канарис, Зиверс и Бадевиц выскочили на палубу, один за другим махнули за борт. Позднее Канарис вспоминал: «В 6.40 мы прыгнули на подлодку. И она тут же стала погружаться. Весь маневр занял три-четыре минуты».

Погрузившись, Арнольд несколько секунд колебался: не врезать ли по противнику торпедами? Но потом решил не испытывать судьбу и взял курс на Каттаро. 9 октября подлодка достигла опорной базы. Канарис оказался в безопасности.

Через пару дней Кика представил начальству отчет о своей работе в Испании. Как отметил вице-адмирал Райнхард Кох из военно-морской разведки, Канарис «с поразительной ловкостью выполнил порученное ему особое задание. Действовал он при этом с таким блеском и осмотрительностью, что я рекомендовал высочайшей инстанции наградить его орденом». И Канарис получил его — Железный крест I степени.

Еще несколько дней спустя, 20 октября, наш герой «послушно предоставил себя в распоряжение императорского командования», как сказано было им в письме, адресованном командованию балтийского флота. Правда, его желание вновь стать капитаном торпедного катера так и не сбылось — теперь ему предстояло стать командиром подводной лодки.

Развернулась широкомасштабная подводная война. С верфей Германии сходили одна подлодка за другой. Для командования ими нужны были опытные офицеры. 11 сентября 1917 года Канарис успешно заканчивает обучение в школе, готовившей командиров подлодок, и 16 сентября получает назначение на Средиземное море.

На сей раз прощание с Килем далось Канарису труднее, чем можно было ожидать. Дело в том, что на берегу он познакомился с девушкой. До этого опыт общения Канариса с женским полом был не очень велик; в декабре 1913 года он стал было встречаться с Эдит Хилл, дочерью американского бизнесмена. Дело дошло даже до обручения, но потом Канарис был отвергнут.

Новую его знакомую звали Эрика Вааг. Она была дружна с сестрой одного из товарищей Канариса. Красавица, дочь фабриканта из Пфорцхейма оказалась на шесть лет моложе нашего героя, весьма образованна, интересовалась искусством и любила музыку. Канарис был всерьез увлечен ею, а тут приказ…

Не в лучшем настроении Канарис прибыл в Полу и предстал перед капитаном первого ранга Теодором Пюлленом. Досада увеличилась, когда он узнал, что на лодку его назначат лишь через несколько недель. А пока будет исполнять опять-таки адъютантские обязанности.

Его новым начальником стал капитан третьего ранга Рудольф Акерман. Тому понравился его новый помощник. «Очень одарен, схватывает все на лету, отличается четкостью суждений, быстро включается в работу и превосходно справляется с ней», — писал он о Канарисе. А его подчиненный корпел над бумагами, терпеливо ожидая назначения на лодку.

В конце концов очередь дошла и до него: 28 ноября Канарис был назначен командиром транспортной подлодки UC-27 и отправился минировать трассы, по которым двигались корабли союзников.

Дела пошли неплохо, и несколько месяцев спустя Акерман назначил его исполняющим обязанности командира уже боевой лодки U-34. В течение двух дней Канарис знакомился с командой, а затем, 19 января 1918 года, U-34 взяла курс в западную часть Средиземного моря.

Выйдя в заданный район, Канарис стал барражировать к востоку от Гибралтара в ожидании добычи. 30 января в 14.30 он заметил британский конвой, охранявший 5 крупных пароходов, которые противолодочным зигзагом продвигались на запад. Канарис решил атаковать караван.

Первой жертвой он выбрал грузовое судно 7293-BRT «Майзер». В 15.47 торпеда, шипя, вырвалась из носового аппарата. Спустя несколько секунд Канарис увидел, что она попала точно в центр судна. Грохнул взрыв, a U-34 стремительно пошла в глубину, спасаясь от возможного преследования.

Осмотрительный Канарис выжидал целых два часа, так что, когда подлодка вновь поднялась на перископную глубину, «Майзер» уже затонул, а остальные корабли скрылись за горизонтом.

U-34 развернулась и взяла новый курс; на этот раз она двинулась к Орану. Через пять дней Канарису снова повезло. К северу от Орана он заметил британский конвой из 18 кораблей. Вновь подлодка выпустила торпеду. Пароход «Генерал Чэрч» сотрясся от взрыва. Тотчас в воду посыпались глубинные бомбы, но подлодке удалось ускользнуть.

После этого Канарис еще дважды выходил на охоту и, когда 16 февраля вернулся на базу, мог с удовлетворением доложить: потоплено три неприятельских транспорта общим водоизмещением свыше 16 тысяч тонн и еще одно судно серьезно повреждено. Акерман похвалил его: «Операция выполнена надлежащим образом. Достигнутые результаты следует отметить особо, так как капитан впервые командовал крупной подводной лодкой».

Конечно, Канарису еще недоставало блеска Арнольда де ла Перьера, Форстмана, Валентинера, Хер-синга и других лучших командиров, тем не менее и о нем начальство говорило, что он в любое время «добьется успеха». Даже император Вильгельм соизволил обратить на него внимание: «Он не потомок ли борца за греческую свободу?»

Все это привело к тому, что Канариса назначили командиром одной из новых подлодок — к тому времени на U-34 вернулся ее выздоровевший командир. В мае 1918 года будущий адмирал возвращается в Киль, чтобы получить подлодку U-128 и позаниматься с командой. «Техническая подготовка лодки и квалификация экипажа, — отмечала 1 августа комиссия по приему подводных лодок, — пребывают на должной высоте благодаря неустанному рвению командира».

В конце августа лодка отбыла в Катгаро. Однако к тому времени стало очевидно, что Германия уже проиграла войну. С середины сентября положение на фронтах резко ухудшилось. Французская армия начала наступление на Балканах. Вскоре Болгария капитулировала, а Австро-Венгрия — еще один союзник Германии — начала распадаться: 8 октября Польша, Чехия, Хорватия и Словения объявили о своей независимости. В конце октября капитулировал и сам венский император.

После развала Австро-Венгрии немецкая подводная флотилия лишилась своих опорных пунктов в Адриатике. Ее командующий, Пюллен, приказал уничтожить базы и возвращаться на родину. Десять лодок, уже утративших боеспособность, были потоплены их же экипажами. Все постройки в Катгаро и Поле были взорваны. Шестнадцать подлодок уныло тронулись в путь; среди них была и U-128, которой командовал Канарис.

Во время плавания он узнал, что Бог милостив к нему в очередной раз: первая его подлодка U-34 по неизвестным причинам затонула во время похода.

Впрочем, от этого особо не полегчало: вскоре на экипажи подлодок обрушилась целая лавина печальных, тревожных вестей — Германия капитулировала, империя Вильгельма пала, в стране бушует революция.

29 ноября 1918 года уцелевшие остатки средиземноморской флотилии вернулись на родину.

Перед входом в Кильскую гавань Канарис увидел катер, быстро направлявшийся к лодке, что шла впереди. На его борту, широко расставив ноги, стоял рослый, суровый мужчина с обвислыми усами. Гигант символизировал новую власть, воцарившуюся в революционной Германии. То был Густав Носке, социал-демократ, военный эксперт своей партии и новый губернатор Киля.

Канарис записал в боевом журнале: «В 10.30 пришвартовались к мосту Блюхера. Экипаж сошел на берег. Приветственная речь губернатора Носке».

На пристани, вспоминал позднее Носке, собрались бородатые подводники, «черные, бросившие свою суровую службу, чтобы выслушать мои слова приветствия, мой рассказ о том, что происходит на родине. Об этом, несмотря на радиограммы, они мало что знали».

Подводники растерянно слушали хлесткие слова, броские лозунги Носке. Он то заводил речь о хаосе и революции, то взывал к старой флотской дисциплине… До слушателей смутно доходило, что они попали в новый, чуждый им мир, едва похожий на тот, что они когда-то называли Германией.

Через полчаса моряки, едва ли что-либо уяснившие, поплелись к лодкам, чтобы исполнить последние свои обязанности. В боевой журнал Канарис занес: «12 часов. Увольнение. Приветственная речь командира. Под троекратное «ура» спускают флаги и вымпелы».

Однако фразы, походя брошенные Носке, буравили души людей. Смятение было так сильно, что к Носке отправилась флотская делегация. Подводники попросили его еще выступить с «подробным сообщением о внезапных переменах, происшедших в Германии». Носке обещал, что на следующий день он выступит перед офицерами и матросами.

«Люди, — рассказывал сам Носке, — собрались в субботу вечером в небольшом дворцовом зале. Начищенные до блеска, они сидели подле друг друга, бравые, дисциплинированные люди». Он опять начал излагать им, как рухнула монархия, как была провозглашена республика… Но тут в зал ворвался чиновник уголовной полиции с сообщением, что во Фридрихсорте при въезде в Кильскую бухту взбунтовались морские артиллеристы.

«Когда я закончил речь, командующий обратился с вопросом, кто из людей хотел бы стать опорой губернатору. Словно пули, выпущенные из пистолета, взметнулись несколько сотен молодых, крепких людей», — отметил Носке.

Однако далеко не все устремились на помощь новому губернатору. Многие наконец поняли, что происходит в стране. Германия скатывалась в хаос. Привычная государственная система рухнула, парализованная возмущением широких народных масс, ожесточенных четырьмя годами войны, голода и неизменной официальной лжи.

Нигде не видно было зачатков новой государственной власти, подлинных авторитетов. Участники Ноябрьской революции разрушили столетний порядок, но не сумели создать ему никакой сносной замены. Тогдашним событиям с самого начала недоставало многого: единого руководства, четкой стратегии, идеи будущего развития. События ноября 1918 года справедливее будет назвать цепочкой мятежей, спровоцированных солдатами, которых не связывало ничто, кроме гнева и отчаяния, вызванных бесцельно растраченными годами жизни, проведенной в окопах и судовых трюмах.

Их эмоции выплескивались наружу, захлестывали улицы и города. В Киле и Гамбурге, в Вильгельмсхафене и Берлине — почти во всех городах Северной Германии наблюдалась одна и та же картина: с бешеной скоростью проносились военные грузовики, увешанные красными знаменами, заполненные орущими солдатами и матросами, всюду строились баррикады и оборудовались пулеметные точки, слышались выстрелы и взрывы. Банды молодых людей набрасывались на офицеров, срывали с них ордена и знаки различия. Часто стягами демонстрантов становились окровавленные мундиры растерзанных офицеров.

Эти анархические эксцессы потрясли капитан-лейтенанта Вильгельма Канариса. Здесь, на улицах Киля, он увидел, что в руины обращено все, чем он жил, чему служил и за что сражался. Никогда Канарис не позабудет картины Киля, охваченного «красным разгулом».

Флот — любимое детище кайзера и орудие немецкой геополитики — стал застрельщиком насильственного ниспровержения государственных устоев. Это потрясение Канарис долго не мог изжить. Он понимал: флот и все его офицерство вмиг сошли со сцены, в прошлом остались мечты и амбиции, сплачивавшие морских офицеров под имперским военным флагом.

И все же Канарис, как и большинство его товарищей, ожесточенно спорил со всеми теми, кто говорил, что офицеры во многом сами виноваты в крушении страны. Канарис не подозревал, что императорский флот раскололся от внутренних конфликтов и противоречий. Чем более он доискивался до причин катастрофы, тем более верил в то, что флот стал жертвой некоего внешнего заговора, «удара в спину».

Спасительная ложь успокаивала. Она заставляла целое поколение немецких морских офицеров держаться своих привычных взглядов и традиций. Канарис уверовал в нее гораздо сильнее многих. Сам он никогда не служил на крупном корабле, не сталкивался с вспышками классовой борьбы, не знал ничего об ожесточенной, мелочной войне за провиант, за достоинство человека и привилегии. Канарис был знаком лишь с небольшими крейсерами, курсировавшими за границей, торпедными катерами и подводными лодками, а там отношения между офицерами и матросами были вполне нормальными. Тем ревностнее он спорил с критиками, обвинявшими во всех бедах, постигших флот, самих офицеров. Даже в 1926 году он утверждал: «Флот внутренне здоров. Ядро мятежа было внесено извне».

На самом деле клише, что так часто повторял Канарис, далеко расходились с действительностью. Императорский флот вовсе не был «внутренне здоров»; он был, наоборот, неизлечимо болен, истерзан: изнутри его разрывали конфликты, возникавшие между различными категориями служилых людей, и конфликты эти были отражением внешних общественных противоречий, вызревавших внутри империи.

Вынужденное бездействие флота лишь обостряло внутренние трения. Перебои со снабжением в «брюквенную зиму» 1916/17 года привели к открытым столкновениям. Мятежные кочегары и матросы, подстегиваемые известиями о февральской революции в России, об открытых выступлениях солдат и матросов, стали также собираться толпами, в них тоже зрела решимость показать своему начальству собственную силу и мощь. Их вожди, поднаторевшие в профсоюзной работе, знали лишь одно действенное средство: стачка. Начались забастовки.

Летом 1917 года на многих военных кораблях в Вильгельмсхафене матросы прекратили работу. Однако большинство офицеров не восприняло матросские забастовки всерьез. В германском ВМФ инциденты такого рода встречались во все времена.

Впрочем, командующий флотом, адмирал Рейнхард Шеер, один из самых твердолобых людей на флоте, увидел в случившемся блестящий повод показать свою власть. Схваченные зачинщики забастовки признали, что обсуждали свои действия с вождями Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ), революционно-пацифистской группировкой, отколовшейся от СДПГ. Юристы Шеера тут же узрели в этих волнениях «государственную измену»: бастовавшие матросы были орудием изменнической партии. «Главные зачинщики стачки» были приговорены к смертной казни.

Но социальные проблемы флота так и не были решены. Его руководители игнорировали нараставший конфликт. Их энергия была направлена на другое. Осенью 1918 года командование флотом все еще надеялось решить исход войны в пользу Германии: надо только собрать все резервы, успешно сражаться на море. И вот, когда последнее наступление армии во Франции захлебнулось, когда сам генерал Эрих Людендорф, фактический диктатор Германии, призвал правительство и императора заключить перемирие, тогда адмиралы затеяли то, что сами со всей строгостью осудили всего год назад. Они подняли антиправительственный мятеж.

Новый рейхсканцлер Макс Баденский уже вел переговоры с союзниками о перемирии, как вдруг командование флотом решило отправить обреченную эскадру на последнюю битву с врагом — без всякого разрешения правительства. План боевых действий разработали всего три офицера адмиралтейства, приказы передавались лишь в устной форме. 27 октября в районе Вильгельмсхафена формируются три боевые эскадры. Общая численность экипажей на них достигает 60 тысяч человек.

Однако матросы взбунтовались, узнав, что затеяли офицеры. Смерть в самом конце войны никого не прельщала. Одно судно за другим переходило в руки мятежников. Солдатские советы объявили о начале революции. Казалось бы, командование флотом могло подавить мятеж всего за несколько часов, но впечатление было обманчивым: бацилла революции стремительно распространялась. С кораблей, зараженных ей, она перекидывалась на заводы и фабрики, побуждая к бунту рабочих, уставших от голода и войны, ненавидящих дискредитировавший себя императорский режим.

Наконец, 4 ноября в Киле, куда власти поначалу свозили арестованных мятежников, вспыхнуло восстание. Вооруженные моряки заняли важнейшие стратегические пункты в городе, губернатор капитулировал перед ними.

Революция быстро перекинулась на остальные части империи. 5 ноября взбунтовавшиеся матросы заняли Любек, 6 ноября — Ганновер, Брауншвейг и Кельн, 8 ноября волнения достигли Бреслау, Дрездена и Дармштадта. На следующий день начинаются рабочие выступления в Берлине. Монархии Гогенцоллернов нанесен смертельный удар.

Макс Баденский смирился с судьбой и уступил власть (точнее, то, что от нее осталось) вождю СДПГ Фридриху Эберту. Берлинские политики боялись, что ситуацией воспользуются крайние левые во главе с Карлом Либкнехтом, вождем «Спартака». Чтобы опередить радикалов, друг Эберта, Филипп Шейдеман, провозглашает республику. Теперь от стойкости и тактического дарования вождей СДПГ во многом зависело, воспрянет ли страна из хаоса, анархии и всеобщего бунта. Эберт и его друзья были решительно настроены сохранить единство страны.

Волю и порядок в стане социал-демократов воплощал прежде всего бранденбургский лесоруб и видный деятель партии Густав Носке, который по партийному приказу отправился в красный Киль. Он так рьяно взялся за дело, что через несколько дней стал центральной фигурой в этом мятежном городе. Носке обуздал рабочий и солдатский советы и сместил бездеятельного губернатора.

Носке, конечно, знал, что власть его зиждется на очень зыбкой почве. Порядок в городе еще не наведен, законность не обеспечена. Во флотских частях нет дисциплины. Многие матросы на дух не переносят офицеров. Действовать приходилось постепенно. Помогали отдельные офицеры и умеренные матросы, входившие в солдатский совет. Стал помогать ему и молодой капитан-лейтенант Канарис. 1 декабря его направили инспектировать подводные лодки. Вскоре он стал связующим звеном между командованием балтийским флотом и новым губернатором.

Носке и Канариса разделяло многое: социальное происхождение, военный менталитет, присущий Канарису. В то же время Канариса притягивал новый губернатор, пожелавший навести наконец порядок. В ту пору Вильгельма поражали люди, способные добиваться успеха и внушать уважение к себе. И кто знает, как повернулся бы его жизненный путь, если бы после возвращения в Киль Канарис не встретил еще и других людей — общество морских офицеров, задавшихся целью отнять власть у рабочих и солдатских советов.

В те дни, когда в Киле бушевала революция, капитан третьего ранга Вилфрид Левенфельд, офицер из штаба Шеера, начал собирать вокруг себя друзей, которые были настроены так же, как и он. На тайных сходках в кильских квартирах создавалась новая организация. Она должна была защищать офицеров от произвола новых властителей и реставрировать старые порядки на флоте. Левенфельд, конечно, мечтал и о большем: «После восстановления порядка в империй надо заложить основы нового ВМФ — вот моя цель».

Капитан третьего ранга Левенфельд был хорошо известен на флоте. В свое время он служил старшим помощником на большом крейсере «Принц Генрих»; в войну командовал вспомогательным миноносцем «Германия». Матросы его тоже любили. Теперь к его кружку примкнули многие прославившиеся командиры подлодок: был среди них и капитан-лейтенант Лотар фон Арнольд де ла Перьер, в 1916 году вывезший Канариса из Испании.

В кружке Левенфельда Канарис встретился с людьми, которых знал и уважал. Его дипломатическое искусство, умение усмирять самые различные темпераменты, личные связи сделали его незаменимым помощником Левенфельда. Во многом благодаря Канарису организация постепенно приобретает влияние.

Левенфельд обращается к начальству, просит, чтобы ему разрешили создать боевой отряд. Однако его активность многим не понравилась. Она мешала высшим военно-морским чинам — те, заигрывая с нижними, пытались потихоньку обуздать не в меру активные солдатские советы, вернуть на флот дисциплину.

Единомышленники Левенфельда были нетерпимее. Как выразился Арнольд, надо попросту осушить это «красное болото». Главную свою задачу Левенфельд усматривал теперь «в борьбе — открытой и тайной — против теперешних властителей», в том числе и против «ноябрьского правительства, учинившего революцию».

Яснее нельзя было сказать.

Наш герой был достаточно умен, чтобы вскоре понять, куда способен завести Левенфельд. Не теряя контакта с его кружком, Канарис продолжает поддерживать отношения и с социал-демократом Носке, который по-своему, более реалистично, пытался усмирить ультракрасные солдатские советы, стараясь не допустить гражданской войны.

Еще в ноябре Носке поручает капитану первого ранга Реру создать отряд из надежных флотских людей. К концу декабря он насчитывал уже 1200 человек, все — добровольцы из числа моряков: палубные офицеры, унтер-офицеры, сверхсрочники, инженеры. Первая морская бригада, или «железная бригада» (как любили себя называть ее бойцы), была экипирована в серые полевые униформы. Всем ее членам раздали оружие. В огромном портовом городе это был практически единственный боевой отряд, на который в минуту опасности могло положиться командование. На него опирался Носке даже после того, как стал военным министром и вернулся в Берлин.

Далее события развивались так. 23 декабря 1918 года Народная морская дивизия, долго колебавшаяся между социалистическим правительством и коммунистами, поднимает антиправительственный мятеж. Причина кроется якобы в невыплаченном вовремя жалованье. Вооруженные матросы врываются в кабинет Эберта, требуют денег и, наконец, отрезают рейхсканцелярию от внешнего мира. Эберт обращается за помощью к армейским частям, расквартированным в Берлине. Они открывают огонь по забаррикадировавшимся матросам и заставляют их сдаться.

В знак протеста против использования армейских частей ряд министров (все — члены НСДПГ) вышли из правительства. Борьба между двумя партиями разгоралась. Камнем преткновения стал пост начальника берлинской полиции, который занимал функционер НСДПГ Эйхгорн. Правительство социал-демократов требовало его отставки. Эйхгорн отвечал отказом. Тут же в спор вмешались и коммунисты. Их печатный орган, «Роте Фане» («Красное знамя»), призвал «вооружить пролетариат». Коммунисты и независимые социал-демократы организовали массовые антиправительственные демонстрации.

Носке знал, что в обеих радикальных партиях есть силы, способные совершить путч. Хотя Роза Люксембург отговаривала своих товарищей от авантюрных действий, тем не менее многие коммунисты порывались взять, наконец, власть силой, раз это не удалось мирными средствами. Коммунисты стремились к созданию «красной советской республики». Так что у Носке были причины звать на помощь «железную бригаду». Он подписал приказ, согласно которому морской бригаде надлежало как можно быстрее перебираться в Берлин.

Однако, прежде чем капитаны Рер и Шлик начали действовать, коммунисты опередили их. В ночь на 6 января вооруженные боевые отряды КПГ заняли редакции берлинских газет. Затем боевики коммунистов взяли городские вокзалы, захватили казармы и выкатили орудия к зданию, где находилось управление полицией. Теперь здесь разместилась штаб-квартира революционного совета. Он объявил правительство низложенным.

Однако две роты добровольцев сумели отстоять рейхсканцелярию. Правда, внутри ее царило смятение. Собравшись в кабинете Эберта, министры бесконечно обсуждали, как подавить восстание, но никто не хотел брать ответственность на себя. Наконец, Носке не выдержал: «Нужно действовать!» Его тут же и наделили чрезвычайными полномочиями.

Рер и Шлик тотчас поспешили за подкреплением. Однако из-за забастовки железнодорожников в Киле бригада смогла прибыть в Берлин лишь 9 января.

Тем временем, оставшись полководцем без армии, Носке 6 января решил перебазировать свою штаб-квартиру на окраину Берлина, в женский пансионат «Луизенштифт» в Далеме.

Большая часть солдат берлинского гарнизона присоединилась к коммунистам, другие же попросту отправились по домам. Военные чины, привыкшие к порядку и дисциплине, испытывали шок от происходящего.

Впрочем, некоторые командиры быстро оправились от потрясений и из остатков армии начали сколачивать отряды добровольцев. Популярные офицеры, любимцы солдат, быстро собрали вокруг себя новые команды. Так появлялись отряды, во главе которых стоял некий известный офицер, а среди бойцов сплошь и рядом встречались разного рода авантюристы. Чаще всего численность таких соединений не превышала 500–600 человек. Они называли себя добровольческими частями и вскоре стали сущим кошмаром для всех.

Добровольцы не брали пленных, и гражданская война в Германии стала принимать все более жестокий характер.

«Железная бригада» тоже напоминала добровольческий корпус. И здесь царил непринужденный тон общения, заставлявший Канариса на время забыть о многих не решенных пока проблемах.

10 января Носке осмотрел бригаду и обсудил с офицерами положение дел. Неожиданно нижние чины попросили прислать в бригаду армейских офицеров: они не доверяли флотским. Командование бригадой принял полковник фон Роден. Роты и взводы тоже в основном возглавили армейские офицеры. Рер и его помощники перешли в распоряжение Носке. Тот сразу же дал Канарису поручение наладить связь с штабом гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии, которой также была подчинена морская бригада.

На другой день Канарис стоял перед маленьким жилистым офицером, который как никто другой ориентировался в мире политических заговоров и интриг. Капитан Вальдемар Пабст являлся образчиком офицера-политика. С тех пор как он создал самую боеспособную дивизию во всем добровольческом корпусе, он мечтал совершить государственный переворот и уничтожить социалистическую республику. Пабст быстро понял, что Канарис подходит для его планов. «Мой лучший человек», — отзывался он о нашем герое.

13 января Канарис присутствовал при отдаче Носке исторического приказа: дивизия должна отрезать юг Берлина от северных рабочих кварталов, занять улицы в районе Шпрее, рейхстага, окружной железной дороги и Потсдамской площади.

Спустя двое суток в предрассветных сумерках походные колонны дивизии пришли в движение. Нигде они не встретили ни малейшего сопротивления. Важнейшие стратегические пункты были заняты. Площади и перекрестки охранялись боевиками и пулеметчиками. Пабст и Канарис беспрепятственно достигли своей цели — отеля «Эден», расположенного близ Зоологического сада. Здесь и разместилась штаб-квартира дивизии.

Берлинское восстание было подавлено, но братоубийственная война продолжалась. Ненависть, накопившаяся в душах солдат и офицеров, что сохраняли верность старым традициям, теперь обрушилась на безоружных противников. Карательные отряды добровольческого корпуса прочесывали дом за домом и беспощадно расстреливали любого, кого принимали за коммуниста. «Словно диких зверей, — сообщает историк, — повстанцев гнали из одного квартала в другой, их окружали на задворках и расстреливали группами по 15–20 человек. В городе началась настоящая охота за людьми».

Каратели выследили и обоих руководителей КПГ, Карла Либкнехта и Розу-Люксембург, которые с 13 января скрывались в подполье.

Пабст был полон решимости «обезвредить» обоих беглецов. Посещая коммунистические митинги, устраиваемые Либкнехтом и Люксембург, он, как рассказывал позднее, «пришел к убеждению, что оба они чрезвычайно опасны».

Вечером 15 января пришло известие: отряд гражданской самообороны обнаружил Либкнехта и Люксембург на квартире семьи Маркусов в доме 43 по Мангемерштрассе в берлинском районе Вильмерсдорф. Все — и хозяева, и их гости — были арестованы.

Их доставили на второй этаж отеля «Эден» к Пабсту. Капитан коротко допросил Либкнехта и Люксембург, затем две конвойные команды, которым было якобы поручено отвести спартаковцев в Моабитскую тюрьму, забрали задержанных. На самом деле Пабст приказал им убить обоих «при попытке к бегству».

Перед отелем стояли два автомобиля. В одном, предназначенном для Либкнехта, находились капитан-лейтенант Хорст фон Пфлугк-Хартунг (он был старшим), его брат Хайнц и три лейтенанта морской бригады. В автомобиле, уготованном фрау Люксембург, сидели обер-лейтенант Курт Фогель и пятеро солдат.

Убийство видных политиков замышлялось втайне; большинство офицеров штаба не знали об этих планах. Капитан Петри, один из офицеров дивизии, вообразил даже, что Пабст решил снова отпустить коммунистов. Поэтому Петри вручает 100 марок стрелку по фамилии Рунге, дабы тот прикончил коммунистов.

Когда Либкнехта и Розу Люксембург выводили вниз, Рунге бросается к арестованным и бьет их прикладом. У Либкнехта сильно льется кровь; Люксембург теряет сознание. Тем не менее солдаты волокут обоих к машинам.

В 22.45 автомобиль с Либкнехтом и морскими офицерами тронулся в путь. Теперь убийство осуществлялось по плану. Где-то в темном уголке Тиргартена машины остановились якобы из-за поломки. Либкнехту приказали идти пешком. Позади шли конвойные. Внезапно они открыли огонь. Первым выстрелил Хорст фон Пфлугк-Хартунг. Затем принялись стрелять остальные офицеры.

Через час другая группа должна была расправиться с Розой Люксембург, но тут все пошло наперекор плану. Конвойные, взбудораженные выходкой Рунге, застрелили полумертвую женщину всего в 100 метрах от отеля. Фогель приказал подъехать к Ландверканалу и сбросить бездыханное тело в воду.

Когда Пабсту доложили о случившемся, он был разозлен действиями Фогеля, нарушившего план, и отчитал его. Тогда обер-лейтенант предложил распустить слух: возбужденная толпа бросилась к машине, которая везла Люксембург, отбила ее у охраны и уволокла в неизвестном направлении. Сообщение, появившееся 16 января, следовало предложенной версии: Люксембург была растерзана уличной толпой, тело ее не найдено; Либкнехт застрелен при попытке к бегству.

Впрочем, никто из политических противников Либкнехта и Люксембург не протестовал против их убийства. Когда Пабст доложил о происшествии Носке, тот не выразил никакого неудовольствия. Более того, он тут же принялся урезонивать своих встревоженных товарищей: «Нервы у вас, как у старых истеричных баб. Война есть война».

А орган социал-демократической партии «Фор-вертс» написал об обоих убитых: «Они снискали известность как поджигатели гражданской войны…»

Знал ли Канарис о готовящемся преступлении? Участвовал ли в нем? Он всегда отрицал это. Его биографы старательно удаляют своего героя подальше от сцены, где разворачивалась трагедия. В те часы Канарис якобы был уже не в Берлине, а на юге Германии. Впрочем, эту поездку не удастся точно датировать. Герт Буххайт считает, что он побывал там «в конце декабря 1918 года». Андре Бриссо усаживает Канариса в поезд «в ночь с 14 на 15 января». Карл-Хайнц Абсхаген же назначает поездку, самое раннее, на 15 января.

Все же смеем предположить, что Пабст отправил «своего лучшего человека» на юг Германии только тогда, когда бои в Берлине уже закончились. А стихли они лишь 15 января. Быть может, обстоятельства поездки Канариса позволят уточнить неясности?

Известно, что отправился наш герой на юг Германии вот зачем. Он стал одним из организаторов отрядов самообороны. Эти маленькие вооруженные группы граждан охраняли банки, продовольственные склады и другие важные объекты от воров и мародеров. После начала боев в Берлине Носке призвал всех берлинцев вступать в их ряды. И такая самодеятельность себя оправдала.

Вскоре повсюду в столице можно было увидеть мужчин в штатском или старой военной униформе с белыми повязками на рукавах. Они были вооружены винтовками и ручными гранатами, облачены в стальные шлемы и портупеи.

Однако планы добровольцев простирались еще дальше. Они хотели создать подобные отряды по всей Германии как средство борьбы против красной опасности. И вот Канарис отбыл с поручением — наладить формирование таких отрядов в Баварии, организовать их связь с Берлином.

А удостоверение организатора ему выписал не кто иной, как старший адъютант Хорст фон Пфлугк-Хартунг, убийца Либкнехта. Так разве Хорст не рассказал своему другу о том, что произошло вечером 15 января?

Впрочем, на юг Канариса влекли и личные причины. Он хотел еще раз встретить Эрику Вааг. В Пфорцхейме Канарис вновь увидел ее. Через несколько дней они обручились, а 22 ноября 1919 года поженились.

Впрочем, Канарис недолго пробыл в Пфорцхейме. Известия, полученные из Баварии, одно тревожнее другого, побудили его спешно уехать. Проект создания в Баварии отрядов самообороны, предложенный министром внутренних дел, социал-демократом Ауэром, оказался в опасности: радикалы, входившие в правительство, и рабочие советы не давали его утвердить. И Канарис бросился спасать положение.

Злые языки, однако, утверждают, что у молодожена была и еще одна причина спешно покинуть молодую жену. И тут, как на танцах, у него не хватило темперамента…

Так или иначе, но, успешно выполнив свою миссию, в начале февраля Канарис возвращается в Берлин. Здесь его уже ждет новое назначение. Его направляли в Веймар, где в те дни заседало Национальное собрание. Канарис и здесь должен был отстаивать план создания военизированных отрядов.

Едва лишь 6 февраля открылось Национальное собрание, как Канарис принялся убеждать депутатов. Он умел с бесподобной ловкостью преподносить свои аргументы даже самым сдержанным слушателям. Словно хамелеон, он обладал способностью приспосабливаться к любому собеседнику. «Он находил для каждого подобающий тон, — восхищался позднее один из товарищей Канариса, — свой для немецких националистов, свой — для независимых». Как следствие, парламентское большинство высказалось за создание отрядов самообороны.

Успех в Веймаре укрепил позиции Канариса. Для всех, кто стремился попасть в новую армию и кто хотел бы использовать ее в политических целях, Канарис стал ключевой фигурой.

Особенно обхаживали Канариса морские офицеры. Ведь он мог открыть им путь в военно-морские силы, создаваемые согласно Веймарской конституции. Дело в том, что с 15 февраля он служил в ведомстве военно-морского флота, которое через пару месяцев было переименовано в адмиралтейство, а затем стало главным командованием военно-морских сил. Канарис с первых часов участвовал в создании нового флота, хотя и не порывал с работой в штабе ГКСД.

В марте 1919 года вновь всплывает фигура контр-адмирала Адольфа фон Троты, духовного отца той самой флотской операции, что готовилась в октябре 1918 года и явилась причиной бунта. Вот он уже становится во главе адмиралтейства. Фанатичный приверженец Тирпица и убежденный монархист, он по-прежнему считал военно-морской флот «символом немецкой национальной силы». Тем временем Носке наконец разрешает Левенфельду создать морскую бригаду по примеру добровольческого корпуса. В нее вошли члены экипажа небольшого крейсера «Бреслау», морские офицеры, инженеры, унтер-офицеры, солдаты и матросы. Вскоре ее численность выросла до 1200 человек. Еще одну бригаду создает в Вильгельмсхафене капитан третьего ранга Герман Эрхардт.

Обе они были расквартированы в окрестности Берлина: власти боялись новых коммунистических выступлений.

Канарис счел необходимым наладить связь и с Левенфельдом, и с Эрхардтом. Так постепенно плелась сеть контактов и связей, так со временем Канарис стал одним из самых осведомленных людей в послевоенном Берлине.

Немногочисленные друзья, впрочем, выделяли еще его надежность и обязательность.

Вскоре Канарис доказал, что не раздумывая готов прийти на помощь друзьям. В апреле возникли трудности у Пабста. Началось следствие по делу об убийстве Либкнехта и Люксембург. Выявлялась зловещая роль в этом деле офицеров.

К досаде Пабста, командир дивизии, генерал-лейтенант фон Хофман, не посвященный в курс дела, на следующий день после убийства поручил дивизионному следователю Курцигу выяснить, что же все-таки произошло. В расследовании он предложил сотрудничать и представителям рабочих и солдатских советов. Советы направили в штаб своих заседателей, Вегемана и Руша. Курциг сразу заподозрил, что в официальной версии не все ладно. Он понял, что события развивались совсем не так, как было доложено о них в штаб дивизии.

Уже 16 января он велел задержать обер-лейтенанта Фогеля, который некогда вез и не довез в тюрьму Розу Люксембург. Курциг обосновал арест так: «Имеются серьезные подозрения, что он не сделал все необходимое для защиты заключенных». По указанию следователя задержали и второго водителя: Хорста фон Пфлугк-Хартунга. Других виновных Курциг стал искать в штабе дивизии, и тут вмешался Пабст. Он подключил к делу второго следователя: как будто для того, чтобы «ускорить расследование».

На самом деле следователь Йорнс, бывший офицер колониальных войск в Африке, симпатизировал офицерам дивизии. Вскоре он начал жаловаться на якобы недопустимую суровость допросов, проводимых Курцигом. 18 января он обратился к командиру дивизии Хофману с просьбой передать оба дела ему. Хофман согласился, Курцига отстранили от расследования. Теперь им занимался лишь Йорнс. Он сразу приказал освободить Фогеля и Пфлугк-Хартунга, а затем начал неторопливо изучать дела. В показаниях подозреваемых он, кажется, и не сомневался.

Так, он не стал допрашивать Фогеля, а обоих заседателей держал от расследования на таком расстоянии, что 15 февраля Вегеман и Руш сделали заявление: «Мы отказываемся участвовать в судебном разбирательстве, которое помогает уничтожить следы пр вступления…»

Теперь возмутилось правительство. Оно потребовало от Йорнса энергичных действий. Ему рекомендовали, например, допросить солдат, видевших, как спутники Фогеля бросили тело убитой в воду. Йорнс не мог дольше противиться. 18 февраля он допросил очевидцев, и тут уже Фогель сделал половинчатое признание. Да, он велел сбросить тело в воду. Да, он условился со своими товарищами сказать неправду.

20 февраля Йорнс распорядился снова арестовать обер-лейтенанта. Его отвели в Моабитскую тюрьму, до которой январской ночью он так и не добрался. Через 8—10 дней компанию ему составили и другие участники ночного расстрела.

Последним в камеру попал капитан Хайнц фон Пфлугк-Хартунг. К тому времени он помог скрыться стрелку Рунге, снабдив его деньгами и документами.

Заключенные жили вольготно. Они переговаривались друг с другом, согласовывали показания. Часовые пропускали к ним любых посетителей. Так что Канарис также навещал своего друга Хорста фон Пфлугк-Хартунга, чтобы, как он объяснял позднее, «обсудить с ним вопросы организации отрядов самообороны».

Лишь когда ревнивая жена одного из заключенных пожаловалась Йорнсу, что ее мужа посещает в камере посторонняя дама, следователь неохотно пообещал принять меры по усилению режима охраны.

Впрочем, вечером 25 марта и сам Йорнс вспылил, увидев, как из бара «Колибри», что на Виттен-бергплац, навстречу ему нетвердой походкой двигался заключенный Липман. С этого дня вольница кончается; главным подозреваемым — Фогелю и Пфлугк-Хартунгу — запретили принимать посетителей.

В начале апреля отыскивают и беглого Рунге. Теперь Пабст уже не сомневается, что вот-вот начнется судебный процесс.

Открытый процесс был бы опасен и ддя Пабста, и для дивизии: на Йорнса уже нельзя было положиться. По его поведению было ясно, что его возможности ограничены и подыгрывать обвиняемым он мог лишь до тех пор, пока не была задета его собственная репутация.

Защитить обвиняемых от очевидной опасности мог лишь один человек: Канарис. Пабст сумел устроить так, чтобы его назначили заседателем военно-полевого суда.

Все следы, что вели к Пабсту, тщательно маскировались. Специально подобранные лжесвидетели готовились запутать суд, сбить его с толку.

Канарис, впрочем, не был уверен, что спектакль полностью удастся, а потому предложил главным подозреваемым и другой выход — в трудный момент бежать за границу. Стремясь помочь им, он налаживал контакты с чиновниками, доставал фальшивые паспорта, намечал план бегства, выбирал будущее место жительства беглецов.

Нашли и деньги на побег. Бывший берлинский адвокат Бредерек, человек с запутанной биографией, достал 30 тысяч марок из кассы «некоей конторы».

5 тысяч или 15 тысяч марок (Бредерек позднее не смог точно вспомнить сумму) решено было сразу передать офицерам. Остальные деньги собирались выслать за границу. Связь поддерживали через Элли фон Пфлугк-Хартунг, сестру арестованных офицеров. Вместе с Бредереком она часто навещала братьев в тюрьме. Канарис, очевидно, прослышал об этом. Он и посоветовал Элли: требуйте, чтобы остальные деньги выплатили немедленно, иначе они «уйдут». И вместе с ней он явился за этими деньгами, добиваясь выплаты…

В общем, в штабе дивизии все, кто не был арестован, прилежно работали над освобождением узников. Пабст и еще один офицер, Грабовски, готовя побег, налаживали нужные связи. Капитан Янсен ставил печати на фальшивые паспорта. Офицеры, сидевшие в камерах, чувствовали себя уверенно. Один из них рассказывал впоследствии, что он и его товарищи «утешали себя мыслью о том, что с ними ничего худого не случится, пока в числе их судей пребывает Канарис».

Наконец, все восемь обвиняемых предстали перед военно-полевым судом. «Они, — писали газеты того времени, — вошли, посмеиваясь и сияя орденами. Казалось, они шествуют на свадебную церемонию, а не на скамью подсудимых».

Постановка режиссера Канариса удалась. Ни один обвиняемый, ни один свидетель не впутал в разбирательство капитана Пабста. Все дружно оспаривали, что убийства планировались заранее или что охрана, виновна в них.

Особенно искусно Канарису удалось затуманить дело об убийстве Люксембург. В центр внимания судей выдвигался Фогель. Безупречный логический ход: ведь невозможно было установить, Фогель ли сделал смертельный выстрел в Розу Люксембург. Стрелял — по крайней мере, так считал Канарис — человек, который в последний момент вспрыгнул на подножку автомобиля. Но Фогель ли это?.. Суд так и не получил ответа.

Неуверенность судей нашла отражение и в приговоре, вынесенном 14 мая 1919 года. Обер-лейтенант Курт Фогель получил «в общей сложности два года и четыре месяца тюрьмы, а также был уволен со службы».

Рунге понес такое же наказание за покушение на убийство. Еще один обвиняемый получил шесть недель «за превышение служебных полномочий». Остальные были оправданы.

Впрочем, Фогель, ставший козлом отпущения, рвался на свободу. Еще в конце января он обзавелся заграничным паспортом, выписанным на имя Курта Фельзена, и со дня на день готовился бежать.

Однако заговорщики чересчур торопились. Поползли слухи. 14 мая встревоженный депутат НСДПГ доктор Кон обратился к министру Носке с запросом: действительно ли у арестованных офицеров есть фальшивые документы и деньги для побега?

В тот же день Носке издал письменное распоряжение, требуя не допустить — по оплошности или умыслу — побега заключенных. Йорнс решил перевести Фогеля в другую тюрьму и усилить его охрану. Тогда Пабст обратился за помощью к Канарису.

Утром в субботу 17 мая к Моабитской тюрьме подъехал автомобиль. Из него выпрыгнул офицер. Он представился обер-лейтенатом Линдеманом и предъявил бумагу, подписанную Йорнсом. Тот поручал ему доставить заключенного Фогеля в другую тюрьму. Еще через несколько минут Линдеман вместе с арестованным отправились в путь.

Когда же на следующий день Йорнс заглянул в тюрьму, то несказанно удивился: он знать не знает никакого обер-лейтенанта Линдемана.

Канарис пошел на этот маскарад, чтобы доставить Фогеля в безопасное место: в Голландию. Но подлог вскоре раскрылся…

Носке бушевал: такого в истории немецкого правосудия еще не было — судья устраивает побег осужденному! Армейский прокурор Золь получил ордер на арест Канариса, его задержали.

Правда, судья-преступник просидел в Моабите всего четыре дня. Друзья добились его освобождения.

Впрочем, через неделю все равно началось следствие. Оно должно было выяснить, помогал ли Канарис бежать заключенному… Но судьи кто? Военные гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии, по поручению которых Канарис и действовал! Конечно, его оправдали, выяснив, что его якобы «в тот момент не было в Берлине». Помогли опять-таки лжесвидетели.

Обстоятельства судебного процесса по делу Либкнехта — Люксембург укрепили славу Канариса как человека сказочно ловкого, неуловимого и неподсудного. Он пользовался все большим уважением среди военных и правоконсервативных политиков. Носке простил Канариса и снова включил в свою команду; под началом старшего адъютанта майора Эриха фон Гилзы тот снова стал заниматься вопросами организации морских бригад.

В комплексе зданий № 38/42 по улице Королевы Августы, где располагалось министерство рейхсвера, адъютант Канарис принимал многочисленных посетителей. Все они надеялись заинтересовать Носке своими планами, ставили на него.

Пабст тоже полагался на Носке и рад был видеть Канариса рядом с ним. Вновь и вновь Пабст наседал на Канариса: пусть он убедит Носке — стране нужна диктатура. Однако матерый социал-демократ увиливал: он не хотел брать власть сам, он хотел, чтобы ее ему дали…

Такая позиция — лавировать сообразно обстоятельствам — все-таки не отталкивала от Носке многих его почитателей. Внешние унижения, испытываемые страной, лишь усугубляли надежды на диктатуру сильного человека. Союзники продиктовали в Версале условия мирного договора — суровые, а во многом — глупые и самонадеянные. Германия теряла значительные территории, признавала военные долги, выдавала высокопоставленных «военных преступников», разоружалась. Ей разрешено было иметь армию лишь в 100 тысяч человек. Особенно тяжело было слушать эти «параграфы» бойцам добровольческих частей. Им было обидно за страну и страшно за свое будущее. Если Версальский договор подпишут, добровольческие части придется распустить. О договоре спорили дома, на партийных заседаниях, в правительственных кабинетах. Этот вопрос расколол нацию.

Помочь Германии мог только Носке — в этом были убеждены почти все военные. 23 июня — накануне подписания договора — к Носке приезжает генерал добровольческого корпуса Меркер. «Отклоните мирный договор, возьмите судьбу отечества в свои сильные руки, будьте диктатором, — предлагает он. — Войска рейхсвера встанут на вашу сторону». На глазах у Носке выступили слезы. Он пожал руку Меркера и воскликнул: «Господин генерал, я сыт свинством по горло!» Нет, Версальский договор не подпишут, он не допустит этого, скорее, уйдет в отставку.

Прошло несколько часов, и кабинет согласился с мирными условиями, а сам Носке остался на своем посту. Военные обвинили его в предательстве. Союз социал-демократического министра и добровольческих частей распался.

24 июня генерал фон Лютвиц, фактический главнокомандующий всех войсковых соединений, заявил Носке, что деятельность его противоречит интересам армии и что офицерство отказывает в доверии правительству.

Взбунтовались и добровольческие части. В Берлине, в Южной и Западной Германии они чувствовали себя настолько сильными, что не стеснялись бросить вызов правительству. Однако Носке не так просто было запугать.

Прежде всего надо ослабить ГКСД, решил он. К тому времени она превратилась уже в корпус; численность ее достигла размера трех дивизий. Огромная сила — 40 тысяч человек, самое крупное войсковое соединение в Германии, — была сосредоточена в руках Пабста, строившего планы переворота. Его надо было убрать.

В середине июля Пабст узнает, что его снимают с должности и увольняют из армии. Капитан вне себя. 11 июля он приказывает стянуть части дивизии в Берлин: коммунисты якобы готовят беспорядки. Войска уже заняли пригород, когда подоспел Меркер и уговорил Пабста отказаться от путча. Капитан уволился, а Носке вскоре распустил дивизию и сформировал из ее частей четыре бригады. Их рассредоточили в Берлине и на севере Германии.

После ссоры Пабста и Носке Канарис оказался в трудном положении, под перекрестным огнем с обеих сторон. Что делать?

Канарис никогда не любил открытых схваток. Он предпочитал лавировать и добиваться своих целей путем хитрой тактики, компромисса. И на сей раз он не захотел выбирать между Носке и Пабстом. А ведь знал, что Пабст, требуя отказаться от Версальского договора, не предложил никакой альтернативы. Точнее, альтернативой стало бы продолжение войны, которую Германия проиграла бы еще раз… Безумный шаг!

В качестве запасного хода Канарис решил примкнуть к кружку, сложившемуся около восточного пруссака Вольфганга Каппа. То был главный земский директор — бледный, болезненный человек, мечтавший о восстановлении старых имперских порядков, о том, чтобы в стране, как прежде, главенствовали чиновники и офицеры. Когда-то вместе с Тирпицем он создавал Отечественную партию. После Ноябрьской революции уцелевшие остатки ее именовались «Национальным союзом». Пабст затем преобразовал эту организацию в «Национальное объединение». Штаб-квартира в Берлине, на Шеллингштрассе, считал он, станет организационным центром. Здесь соберутся «сходно мыслящие офицеры-патриоты, готовые к решительным действиям». Его красноречие и его организационный дар превратили контору на Шеллингштрассе в гнездо-заговорщиков. Тут собралась пестрая толпа: вожди добровольческих частей, авантюристы, политики правого толка, промышленники, бывшие придворные проповедники и начальники полицейских управлений.

Были среди них и бывший подручный Канариса, Бредерек, а также полковник в отставке Макс Бауэр (бывший глава оперативного отдела при штабе Людендорфа), Эрхардт и его юный адъютант Франц Лидиг — все эти люди еще сыграют свою роль в судьбе Канариса. Однако сам он, слушая речи заговорщиков, не воспринимал их всерьез.

В феврале 1920 года союзники потребовали распустить морские бригады. Этого, кстати, хотел и сам Носке. Теперь, когда не было уже ГКСД, лишь морские бригады могли поднять путч. Особенно он боялся бригады Эрхардта, размещенной в Деберице близ Берлина. 29 февраля Носке приказывает распустить морские бригады в течение десяти дней.

Чтобы не потерять окончательно власть, Лютвиц 1 марта демонстративно едет в Дебериц на юбилейный парад бригады Эрхардта. Здесь он призывает не подчиняться приказу Носке и не распускать бригаду. «Я не потерплю, чтобы в предгрозовое время громили мои кадровые войска».

Высказывания мятежного генерала дошли до самых верхов. Но все же 10 марта президент Эберт приглашает генерала к себе на прием: пусть изложит свои условия.

Тем временем Носке и противник Лютвица, начальник общевойскового управления рейхсвера генерал Ханс фон Сект, принимают ответные меры. Утром 10 марта Носке вывел бригаду Эрхардта из-под командования Лютвица и подчинил ее Троте — к немалому раздражению адмирала, который чувствовал, что его втягивают в какую-то политическую игру.

Вдобавок приказ ставил крест на планах самого Троты. Он-то надеялся, что морские бригады станут основой будущих ВМС. Неудивительно, что Трота — как и Канарис — не выказал никакого рвения, узнав об этом приказе.

Тем временем Носке донесли, что Эрхардт открыто похваляется: если Лютвиц отдаст ему приказ, его бригада займет Берлин. На тот момент в городе не было более подготовленной и лучше вооруженной части, чем бригада Эрхардта: пять тысяч вышколенных солдат, возглавляемых превосходными офицерами.

Канарису и Троте поручено отговорить Эрхардта от необдуманных действий. Но те не проявили особого рвения в выполнении приказа. Правда, Трота вызвал Эрхардта к себе и спросил, не затевает ли он путч? Офицер промолчал, и Трота отпустил его с миром. Канарис тоже отделался туманными соображениями: дескать, я не считаю Эрхардта способным на антигосударственные выступления.

Лютвиц же не хотел более тянуть время. Вечером 10 марта он предстал перед Эбертом и Носке и повторил свои требования в резкой форме. Носке бурно протестовал, говоря, что программа эта похожа на ультиматум и потому ее следует отклонить. Возражал и Эберт. Под конец Носке воскликнул: «На что надеетесь, генерал? Бригады у вас отобрали!..»

Разгневанный Лютвиц хлопнул дверью.

Ранним утром 11 марта генерал-майор Рейнхардт, командующий сухопутными войсками, оставшийся верным республике, появился у Носке. Он предупредил, что от Лютвица, если он будет уволен, следует ожидать неповиновения. К такому же выводу пришел и Сект. Он подготовил приказы о взятии под стражу ближайших друзей Лютвица — Пабста, Каппа, Бауэра, Шницлера. Носке подписал их.

Правда, друзья Пабста в управлении полиции предупредили заговорщиков. И все-таки Носке уволил Лютвица и направил секретную телеграмму его преемнику, генерал-лейтенанту фон Олдерсхаузену. В ней министр предостерегал всех офицеров от любой попытки насильственного смещения правительства.

В эти трудные минуты Канарис и Трота медлили с выбором. 11 марта Трота уехал в отпуск. Канарис внешне вел себя как вполне лояльный помощник министра. Но что творилось у него в душе, оставалось загадкой. В эти дни с ним часто виделся адъютант Троты, капитан первого ранга Эрих Редер. Будущий гитлеровский главнокомандующий ВМФ, он на всю жизнь невзлюбил «этого путаника».

Тем временем по пути в Дебериц Лютвиц встречает Эрхардта. Он сообщает ему о ссоре, случившейся у президента, а затем спрашивает, готов ли Эрхардт тотчас выступить со своей бригадой в Берлин. Эрхардт говорит, что войска изнурены учебными маршами и сегодня ничего предпринять не удастся. Однако в субботу утром (13 марта) бригада будет стоять у Бранденбургских ворот.

Однако уже на следующий день, 12 марта, командир авиабазы в Деберице барон фон Фрайберг замечает подозрительную суету и сообщает об этом в Берлин. Олдерсхаузен знакомится с докладом барона и ту же связывается с Рейнхардтом. Вечером 12 марта они вызывают с совещания Носке и Троту, которого успели отозвать из отпуска. У Носке появляется идея: пусть Трота поедет к Эрхардту и поговорит с ним по душам. Адмирал отказывается: «Если Эрхардт решился, то уже сегодня выступит на Берлин. Все переговоры и уговоры я считаю невозможными, наоборот, это произведет на него очень плохое впечатление».

Тем не менее Носке надавил на него, и вот в 19.30 Канарис и Трота появляются в лагере морской бригады. Трота сразу же направляется к Эрхардту, а Канарис осматривает лагерь. Сомнений не остается. Эрхардт готов к походу на Берлин.

Впрочем, оба посыльных, лавирующих между Носке и его противниками, в 20.30 отчитываются перед Носке и Гилзой в таких выражениях, что министр рейхсвера убеждается: в ближайшее время не стоит опасаться мятежа в Деберице.

Однако оба осведомителя оставили для себя лазейки. Так, например, Канарис признал, что «с таким отличным войском, как эта бригада, все эти впечатления могут оказаться обманчивы. К походу она может подготовиться в кратчайшие сроки».

Министр все же решил: «Если сегодня Эрхардт не выступит в поход, то завтра никакой опасности уже не будет».

Всего через пару часов бригада Эрхардта пришла в движение. Вскоре походные колонны приблизились к Берлину. В первом часу ночи Носке узнал, что путч начался. Министр понял, что парламентеры одурачили его. Он перестал доверять им.

На экстренное заседание в министерство рейхсвера (оно началось в 1.30) Канариса вообще не пригласили, Троте пришлось ощутить на себе неприязнь министра. Носке спросил: «Кто готов поехать в войска, чтобы призвать их выступить против морской бригады?» Только Рейнхардт и Гилза подняли руки, остальные — включая и Троту — молчали.

В начале четвертого кабинет начал обсуждать, нужно ли вести переговоры с Эрхардтом. Еще через час Гилза и Носке скрылись, а правительство отправилось в Штутгарт. В предрассветных сумерках 13 марта 1920 года разгорался, как назовут его историки, Капповский путч.

Через несколько часов солдаты Эрхардта заняли Берлин.

Однако тут случилось то, что никогда не забудут морские офицеры. Против взбунтовавшихся командиров выступили нижние чины. В Вильгельмсхафене палубные офицеры и члены экипажей смещают начальника базы и своих офицеров; командование берет на себя судовой механик. В Киле члены экипажа и рабочие верфи выступают против вождя путчистов Левецова; ему приходится бежать.

Офицеры поставили на карту флот и… проиграли. Путч длился всего пару дней. Всеобщая забастовка и лояльность большинства генералов рейхсвера сорвали замыслы Каппа и Лютвица.

Капитан-лейтенант Канарис снова оказался в тюрьме. В камере он встретил многих своих товарищей. Все были арестованы по подозрению в государственной измене. Впрочем, через несколько дней Канариса выпустили на свободу, но время неприятных допросов только начиналось.

20 апреля помощником статс-секретаря при министерстве рейхсвера назначен был Кристиан Шток. Ему поручили возглавить комиссию по расследованию мартовских событий. Она проверяла поведение всех подозрительных офицеров. Сперва комиссия Штока принялась за министерство рейхсвера. Одним из первых был вызван Канарис. Однако несмотря на его связи с Каппом, комиссии не удалось доказать, что он участвовал в подготовке путча.

Новый министр рейхсвера Отто Гесслер — социал-демократы отказались еще раз выдвинуть кандидатуру Носке — не погнушался прибегнуть к услугам Канариса, когда речь зашла о наведении порядка на флоте. Однако он не стал держать возле себя Канариса. Большинство бывших помощников Носке были ему не по нраву. Он вскоре выпроводил слишком высокомерного Гилзу, пришлось уйти и Канарису. 23 июля 1920 года его переводят в Киль старшим офицером адмиралтейства. Задание, полученное им, гласило: устранить последствия недавних беспорядков и помочь в строительстве нового балтийского флота.

Когда Канарис прибыл к своему новому шефу, начальнику штаба балтийского флота Мойзелю, то нашел лишь карикатуру на флот. Суда и склады разграблены, команды не приучены к дисциплине, кадров не хватало. Флот оказался, пожалуй, в том же состоянии, в каком пребывал столетие назад, когда Пруссия только намеревалась создать свой собственный военный флот. Германии пришлось передать союзникам или затопить все крупные суда.

То что осталось, теперь было сосредоточено в Киле, на Балтике. После 1918 года Северное море и Атлантика оказались закрыты для немецких судов. Лишь на Балтике позволено было иметь небольшой рейхсфлот. Ему предстояло поддерживать связь с Восточной Пруссией, отрезанной теперь от остальной страны, и по мере сил соперничать с польским флотом. При этом агенты и наблюдатели комиссии союзников по разоружению зорко следили за тем, чтобы на немецких кораблях не было орудий.

Однако Канарис, Мойзель и их товарищи не падали духом. Пока что они тщательно отбирали матросов, боролись с воровством и оснащали свою маленькую флотилию. «Благодаря целеустремленной, неустанной работе, — аттестовал своего нового помощника Мойзель, — он внес выдающийся вклад в налаживание процесса обучения персонала».

Занимаясь восстановлением флота, Канарис вовсю использовал свои личные связи. После роспуска морских бригад осенью 1920 года он переманил на Балтику лучших офицеров из штабов Эрхардта и Левенфельда.

В декабре база в Киле пополняется линкорами «Шлезвиг-Гольштейн» и «Гессен», крейсерами «Фетида» и «Берлин», шестью торпедными катерами, а также в качестве резерва еще одним линкором, одним крейсером и торпедным катером. В марте 1921 года появляются еще корабли, в том числе восемь торпедных катеров. Все их объединяют в эскадренное соединение под началом «командующего военно-морских сил Балтийского моря». Штаб располагается поначалу в Свинемюнде, а затем переезжает в Киль.

По мере появления новых кораблей честолюбие Канариса и его товарищей росло. Пока депутаты в рейхстаге спорили о том, чем будут заниматься военно-морские силы, станут ли они чем-то вроде безобидной береговой полиции, как того желали левые, или же примутся активно охранять прибрежные воды страны, в Киле исподволь восстанавливали крупный и вполне боеспособный флот. Канарис, как и офицеры, окружавшие его, не расставались с мечтой о том, что Германия вскоре станет мировой державой, а для этого нужен был сильный флот.

Канарис видел выход. Нужно создать секретный людской резерв и путем настойчивой пропаганды прививать людям мысль о том, что стране нужен мощный, боеспособный флот. После неудачи Кап-повского путча сами офицеры уже не вмешивались открыто в политику. Работой среди населения занялись их добровольные помощники из числа разного рода праворадикальных организаций, находившихся на полулегальном положении.

Идеи Канариса нашли живой отклик у одного из его товарищей — капитан-лейтенанта Отго Шустера. Вместе они заинтересовали своими планами большинство офицеров базы. Начальник базы контр-адмирал барон фон Гагерн и начальник штаба Мойзель глядели сквозь пальцы на конспиративную деятельность своих подчиненных.

Канарису же прежде всего требовались деньги. А поскольку никто официально не стал бы финансировать секретную подготовку флотских кадров, необходимо было найти конфиденциальный источник.

В это время разведотдел на базе возглавил давний знакомый Канариса Рихард Протце — тот самый, что некогда был палубным офицером на учебном паруснике. В хитрости и смекалке он не уступал своему бывшему воспитаннику. Он развернул в Киле и других балтийских портах сеть агентов, которые наблюдали за политически неблагонадежными моряками и оберегали тайные склады оружия от лазутчиков и соглядатаев союзников.

Теперь агенты Протце стали помогать Канарису. Решено было продать часть запасов, хранившихся на огромном секретном оружейном складе под Килем. Вот и появятся деньги на подготовку кадров.

Орудийные механизмы и оптические приборы погрузили в лодки и доставили в Копенгаген на склад датской экспедиционной фирмы «Bendix». Другая фирма — «Daug & Со.»— тотчас занялась продажей.

Первая распродажа прошла успешно. Вскоре клиенты стали просить о новых поставках оружия. Датские посредники тоже предлагали продолжать операции, ведь и они неплохо заработали: 60 процентов вырученных средств пошло на нужды немецких военно-морских сил; остальное пополнило кассы посредников.

Тем временем Канарис и Протце создали склад оружия для своих секретных частей. На нем хранилось до 2400 винтовок, которые в случае необходимости можно было быстро переправить на корабли.

Итак, финансирование налажено, оружие приготовлено. Теперь можно было вербовать людей. Тут самое время вспомнить о членах распущенного добровольческого корпуса. Озлобленные, не нашедшие себе место в жизни, способные на любую авантюру, умевшие лишь одно — воевать, они оказались самым благодатным материалом для вербовки.

В этих условиях и был создан «Союз бывших офицеров Эрхардта». Отчасти он представлял собой тайную политическую группировку, отчасти полувоенную организацию. Те немногие офицеры Эрхардта, что попали на флот, поддерживали тесную связь со своими друзьями. В Вильгельмсхафене капитан третьего ранга Вольф фон Трота объединил всех бывших членов бригады в особую организацию, которая обязана была прививать флоту «дух Эрхардта», то есть национализм.

Впрочем, от командования флотом сие не осталось в тайне. Летом 1921 года большинство офицеров Эрхардта увольняют со службы. В то же время к руководству «Союзом бывших офицеров Эрхардта» приходят более радикальные люди. Они стремятся теперь создать подпольную военно-политическую организацию, которая станет движителем будущего переворота.

Однако без денег и без единодушной поддержки рейхсвера путч не удастся, в этом заговорщики уже убедились. Поэтому они налаживают контакт с военными, предлагая создавать секретную армию на случай будущей войны. Интересы действующих и отставных военных сходятся. Возникает новая подпольная организация, члены которой не остановятся даже перед убийством по политическим мотивам. Организацию назвали «Консул» — по псевдониму ее руководителя Эрхардта, который объявился в Мюнхене под кличкой Консул Эйхман.

Вскоре связь с боевыми группами «Консула» устанавливает Канарис. В самой организации рады были такому сотрудничеству: появлялась конкретная работа, люди стали получать жалованье. Причем Канарис платил так щедро, что среди посвященных лиц его начали считать подлинным финансовым главой организации Эрхардта. Деньги, вырученные от продажи оружия, пошли в дело.

Чем теснее Канарис сотрудничал с «Консулом», тем сильнее втягивался в тайные политические махинации. Возникало все больше сомнений в его лояльности демократическому правительству. Еще можно было понять, когда офицер, заботясь о боевой мощи флота, втайне действует вопреки проводимой правительством политике разоружения. Но Канарис стал сотрудничать с подпольной организацией, чей главарь разыскивается за государственную измену. Хуже того: он продолжал поддерживать организацию «Консул» даже тогда, когда молодые фанатики, входившие в нее, начали убивать своих политических противников, «предателей родины», и запугивать население.

Все это мало волнует Канариса, равно как и тот факт, что Эрхардт поручает своим офицерам помочь некоему неприметному и очень агрессивно настроенному вождю какой-то мелкой партии Адольфу Гитлеру создать полувоенный отряд. Впоследствии именно его штурмовые отряды дестабилизируют республику; но пока же именно офицеры Эрхардта создают и обучают коричневую гвардию Гитлера.

Установил ли Канарис отношения с Гитлером еще в ту пору? Биограф Канариса Хайнц Киль утверждает, что наш герой встречался с будущим фюрером в Мюнхене еще в 1923 году. Но доказательств тому нет: Канарис умел прятать концы в воду. Доподлинно известно лишь одно: капитан-лейтенант был четко информирован о деятельности Гитлера и о его штурмовых отрядах.

В мае 1923 года Эрхардт перестает поддерживать отношения с Гитлером — тот не хотел больше терпеть диктат эрхардтовских офицеров.

В то же время в Киле появляется основатель штурмовых отрядов, лейтенант флота в отставке Ханс-Ульрих Клинч. Канарис налаживает связь и с ним.

Тем временем Гитлер планирует в Мюнхене путч. Члены «Консула» требуют, чтобы Канарис поддержал антиправительственное выступление. Шансы на успех велики. Французские и бельгийские войска — невзирая на вялые протесты правительства — заняли Рур 11 января 1923 года. Страна переживает экономическую катастрофу. В Баварии, в Западной и Центральной Германии люди открыто выражают недовольство властью.

Канарис уступает нажиму. Его доверенное лицо, капитан третьего ранга Шульце, ведет переговоры; теперь в случае путча командование балтийского флота будет действовать заодно с членами «Консула». Флотское начальство берет на себя финансирование и вооружение их боевых команд. Организации «Консул» передается 12 пулеметов; кроме того, в Киле оборудуются многочисленные тайники с оружием, которым могут воспользоваться боевики при первом же удобном случае.

В разгар этой подготовки Канариса настигает приказ берлинского командования. В июне 1923 года его отзывают с должности и назначают старшим помощником капитана учебного крейсера «Берлин», базирующегося в Киле. Канарис передает служебные и секретные дела Шустеру и уныло поднимается на борт корабля, где его поджидал старый знакомый — капитан «Берлина» Вилфрид фон Левенфельд.

Канарис поражен тем, с какой строгостью Левенфельд распоряжается у себя на судне. Он не терпит пререканий, стремится доказать всем, что он — образцовый офицер флота. Он хорошо знает, что повышения по службе ему трудно добиться: президент Эберт будет придирчив к такому, как он, человеку, запятнавшему себя участием в Капповском путче.

Неудача полностью переменила Левенфельда. Отныне капитан хотел, чтобы все видели, какой он «верный республиканец». Канарису было трудно приспосабливаться к такому стилю жизни, но пришлось. Вот-вот в Мюнхене и Киле выступят путчисты, а он, словно раб на галере, прикован к палубе учебного судна «Берлин». Правда, в те дни, когда судно стояло в порту, Канарис общался со своими друзьями, но многое уже проходило помимо него.

Лишь преданность кадетов ободряла его. Среди них Канарис замечает юношу, которого никогда уже не позабудет: вытянутая шея, продолговатое лицо, словно бы сложенное из двух разных половинок, крупный нос, острые, выдающиеся скулы, плохие передние зубы.

Так выглядел кадет Рейнхард Гейдрих, 1904 года рождения, сын оперного певца и актрисы, вежливый и обворожительный, умеющий подольститься. У него были причины добиваться расположения Канариса. Он чувствовал себя одиноким: никто из кадетов не любил «козу» — так звали Гейдриха за его высокий, плаксивый, почти что блеющий голос.

Канарис почувствовал расположение к этому надменному и в то же время кокетливому кадету — у них были общие политические пристрастия. Гимназист Гейдрих был некогда связным в добровольческом корпусе генерала Меркера. Националиста Канариса не раздражало и то, что Гейдрих оказался членом антисемитского «Союза борьбы и защиты немецкого народа».

Гейдрих великолепной игрой на скрипке умел снискать и расположение Эрики Канарис. Вильгельм не возражал против домашних концертов — его семейная жизнь складывалось не очень удачно, а тут хоть какое-то разнообразие. Хотя сам Канарис был равнодушен к музыке, он охотно позволял Эрике и Рейнхарду музицировать, а сам удалялся на кухню, где, надев белый поварской колпак, готовил ужин.

Не изменило прохладных отношений супругов и появление на свет дочери Евы. Фрау Канарис не интересовалась делами мужа, и того мало что удерживало дома. Он никогда не ездил с женой отдыхать — тем более что. у него был благовидный предлог: с 1913 года ему не предоставляли отпуска.

Канарис испытывал депрессию, чувствуя себя не у дел. Пока он нес свою нудную службу, где-то в стороне разыгрывались события, волновавшие всю нацию: 8 ноября 1923 года провалился «пивной путч» Гитлера; плачевно закончилось и выступление боевиков «Консула» в Гольштейне. Командование запретило офицерам флота поддерживать любые отношения с этой организацией. Казалось, времена вольницы, путчей и добровольческих корпусов окончательно канули в прошлое.

На душе у Канариса было скверно. Он не видел для себя никаких перспектив и, несмотря на то что 15 января 1924 года был произведен в капитаны третьего ранга, решил покинуть флот. Новый приступ малярии стал подходящим предлогом. Он пишет рапорт об увольнении. Судовой врач «Берлина», доктор Шульте-Остроп, записывает в его личном деле: «Физически истощен. Испытывает душевный упадок».

Однако начальник базы Гагерн недхотел терять такого человека, как Канарис. «Мне хотелось бы в интересах флота сохранить Ваш ум, Вашу энергию, Вашу работоспособность», — писал ему Гагерн 6 февраля 1924 года. Ему ясно, что настроения Канариса объясняются ноябрьскими политическими событиями. Далее в том же письме Гагерн смутно намекает на некие задачи, которые, «пожалуй, на полгода займут Ваше внимание. Я определенно могу обещать, что это будет поручено Вам».

Канарис понял намек и отозвал рапорт. Тем более что в заключение письма Гагерн рекомендовал по прочтении сжечь его. Похоже было, что речь идет о новой секретной миссии. Энергия возвращалась к Канарису.

Контр-адмирал Гагерн сдержал слово. Через несколько недель Канарису поручают совершенно секретную миссию. В мае 1924 года он, одетый в штатское, поднимается на борт парохода «Рейнланд», который направляется на Дальний Восток. Цель путешествия — японский портовый город Осака.

Небольшой пароход двигался неторопливо. У туриста Канариса оказалось достаточно времени, чтобы обдумать полученное задание. Ему предстояло найти пути для восстановления немецкого подводного флота.

По мнению союзников, подводные лодки были весьма грозным оружием немцев. Во время войны они парализовали британский флот. Поэтому победители отобрали или затопили все имевшиеся в наличии лодки и категорически запретили строительство новых. Верфи и даже чертежи конструкций были уничтожены.

Однако как бы внимательно ни следили агенты союзников, немцы — далеко за границей — все же готовились строить новые подводные лодки. В конструкторских бюро двух крупнейших немецких верфей, прежде строивших их — кильской «Германии» и гамбургского «Вулкана», — родилась идея предложить уцелевшие схемы новейших лодок, не использованных во время войны, одной из зарубежных держав. Так можно было сохранить технологическое первенство Германии в строительстве подводного флота.

Командование ВМС согласилось, и вскоре инженеру Техелю, главному конструктору верфи «Германия», удалось наладить контакт с хозяевами верфи «Кавасаки» в Осаке. Япония переживала судостроительный бум. Честолюбивые политики надеялись вытеснить англичан с Тихого океана. В июле 1920 года японские власти решают в ближайшие годы построить 8 новых линкоров и столько же новых боевых крейсеров.

Этого японским адмиралам было недостаточно. Им хотелось создать еще и подводный флот. Пара немецких подлодок, попавших в руки японцам в конце войны, убедила их в том, что немцы располагают именно теми лодками, которые нужны японцам: крупными, способными преодолевать большие расстояния (что важно для тихоокеанской страны) и, кроме того, способными взаимодействовать с боевыми кораблями. В самом деле, в Германии строили подводные крейсеры, подводные миноносцы — веская причина для японских судостроителей, чтобы обратиться к немецким коллегам. Они надеялись воспользоваться их идеями.

Еще в 1920 году конструктор Техель предложил представителям «Кавасаки» чертежи подводного крейсера U-142 и подводного миноносца U-117. Японцев это устроило. При участии немецких конструкторов и инженеров в Осаке начинают строить первые японские подводные крейсеры серии «Itto-Sensui-Каn», которые было решено использовать как минные заградители.

Первый успех побудил Техеля и его друзей создать за границей подставную фирму, дабы укрыть свою деятельность от союзников. Верфи «Германия», «Везер» и «Вулкан» регистрируют в Гааге фирму «Ingenieurskantoor voor Scheepsbouw» (IvS), которая на самом деле будет проектировать подлодки. Техель стал техническим директором фирмы, а капитаны третьего ранга Блум и Бартенбах, когда-то воевавшие на подлодках, а теперь вышедшие на пенсию, взяли на себя руководство фирмой Вскоре в этом КБ уже вовсю работали над схемами новых подлодок.

Однако на верфи «Кавасаки» работы продвигались очень медленно. Немецким конструкторам нередко мешали недоверие японских властей и их бюрократический подход к делу. Канариса послали разобраться в этих проблемах, а также оценить, насколько японцы готовы сотрудничать с IvS. Когда он прибыл в Японию, на выполнение задания оставалось всего 12 дней. Именно через 12 дней «Рейн-ланд» отправлялся в обратное плавание.

Канарис развил бурную деятельность: беседовал с немецким персоналом в Осаке и встречался с японскими военными, сводил вместе тех и других, уговаривал, уговаривал, уговаривал…

Он таки преуспел в своей деятельности, и миссия закончилась успешно. Осенью 1924 года, вернувшись в Германию, Канарис написал подробный отчет. Сотрудничество с японцами успешно продолжалось.

Флотское руководство оценило работу Канариса. С 4 октября 1924 года он стал руководителем сектора подготовительно-мобилизационных работ в отделе флота при главном командовании военно-морских сил. Новая должность связала Канариса с кружком морских офицеров, которые упорно работали над укреплением ВМС — конечно, на свой манер: неброско, сохраняя свою деятельность в тайне.

Правда, нашему герою пришлось внутренне перестраиваться. Он слишком долго вращался в кругах праворадикальных заговорщиков; слишком привязан был к монархии и кайзеру, который для него — как и для большинства морских офицеров — все еще был законным главой государства, лишь по воле обстоятельств вынужденным жить в эмиграции. И вот теперь он, Вильгельм Канарис, должен был служить окончательно победившей демократии?..

Однако, по мнению командования ВМС, создать его можно было лишь путем мелких, неприметных шажков. Действовать приходилось постепенно. Сперва довольствовались старыми плавучими средствами, затем возобновили выходы в открытое море, настал черед плаваний в отдаленные зарубежные страны, и, наконец, было решено: вновь строить крейсеры и торпедные катера в рамках, дозволенных Версальским договором.

Почти одновременно с Канарисом вступил в должность и новый главнокомандующий, вице-адмирал Адольф Ценкер, сменивший Бенке. Он разочаровал Канариса, ибо сдержанно относился к любым попыткам — в духе фирмы IvS — переоснастить флот. Не нравились ему и контакты между немецкими и японскими военными, а также с советскими специалистами.

«Британцы, — говорил Ценкер, — состряпали для Германии унизительные условия Версальского договора, они же одни и сумеют освободить флот от этих оков».

Канарис думал иначе. «Тайное восстановление флота вызовет конфликт с Англией, — полагал он, — ведь от британских спецслужб многого не утаишь…» Не доверял Канарис и фирме IvS — ее эксперты могут продаться всякому, кто подороже заплатит.

Однако, верный себе, Канарис не искал открытой конфронтации с шефом. Он послушно выполнял задания, которые ему поручали. Составлял таблицы, собирал статистические данные, держал в порядке документацию. Вскоре руководитель отдела флота капитан первого ранга Арно Шпиндлер наглядно видел, в чем сила и в чем слабость немецкой программы мобилизации флота. «Работа выполнена быстро и добросовестно, с четким знанием дела, — хвалил Шпиндлер своего нового сотрудника, — учтено все необходимое».

Правда, самому Канарису такая работа приносила мало радости. Он скучал за письменным столом. Бумаги были ему ненавистны. Его сила была в другом: в умении общаться с людьми, налаживать с ними связи, использовать их человеческие и политические амбиции. Однако подобных заданий Шпиндлер дать не мог. Канарису пришлось самому искать приключений. А кто ищет, как известно…

К этому времени он уже достаточно освоился в руководстве ВМС, чтобы убедиться, что не все офицеры разделяют взгляды Ценкера. К тому же он узнал, что сотрудники IvS срочно нуждаются в поддержке, им требовались очередные финансовые вливания. А значит, надо было искать новые источники поступления денег.

В соседнем отделе морских перевозок Канарис нашел человека, который хотел бы помочь IvS. То был капитан первого ранга Вальтер Ломан. Впрочем, они общались и ранее, ведь отдел морских перевозок анализировал мобилизационные планы, которые готовил Канарис.

Обсуждая планы мобилизации с Ломаном, Канарис быстро убедился, что нашел близкого по духу человека. Капитан Ломан был человеком неугомонным, честолюбивым, с богатым воображением. Он любил таинственность и строил далеко идущие планы. Подчинялся он лишь одному Ценкеру и свою энергию хотел использовать, чтобы освободить отечество от пут Версальского договора.

8 декабря 1918 года в качестве члена германской комиссии по примирению Ломан поднимался на борт британского линкора «Геркулес». Жесткие требования союзников навсегда сделали его врагом Антанты. В тот день он поклялся командиру крейсера «Эмден», что всеми силами и средствами будет бороться с условиями, выдвинутыми Антантой. Смутное послевоенное время дало ему этот шанс.

Сразу по окончании войны Ломан, сын генерального директора северогерманской судовой компании «Ллойд», все свои организаторские таланты посвятил восстановлению торгового флота Германии. Благодаря его стараниям немецкие торговые суда прорвали морскую блокаду союзников. Он отвозил на родину иностранных военнопленных, содержавшихся в Германии, и забирал немецких военнопленных — на 18 кораблях, вначале конфискованных союзниками, а потом выкупленных им, Ломаном, с разрешения британского короля. Он забирал немецкие суда, арестованные когда-то странами-союзниками, — в особенности сотрудничал в этом деле с советскими властями, с которыми сам заключил конфиденциальное соглашение.

Тайные контакты с русскими подтолкнули его к мысли, что условия Версальского договора можно обойти, если Германии поможет какая-то дружелюбная страна. В соседних государствах Ломан собирался создавать подставные фирмы, которые приумножали бы военный потенциал Германии. Охраняла бы эти фирмы вездесущая секретная служба, во главе которой Ломан видел самого себя.

Вальтер Ломан был романтиком шпионажа. Он жил в мире секретных агентов, тайных встреч и конспиративных квартир. С октября 1920 года он действительно создавал свою собственную спецслужбу. Его осведомителями стали отставные военные и коммерсанты. Причем у каждого был свой круг заданий — контакты между агентами строго запрещались.

С тех пор к Ломану стекалась секретная информация. Поэтому его шеф, Бенке, не задумываясь поручал ему самые доверительные задания. По его просьбе Ломан дважды ездил в Советский Союз, налаживал контакты с зарубежными спецслужбами.

Его звездный час пришел в марте 1923 года, когда правительство стало организовывать пассивное сопротивление французско-бельгийским оккупантам, занявшим Рур. В рейхсканцелярии родилась идея выделить на нужды рейхсвера дополнительные средства помимо предусмотренных бюджетом, то есть сделать это втайне от Антанты.

Генерал-майор Вурцбахер, управляющий секретным «Рурским фондом», получил приказ передать командующему ВМС 10 039 767 марок и 74 пфеннига. По просьбе Бенке деньги вручили Ломану. Он внес их в собственный секретный фонд. «Мне было сказано, — писал Ломан, — что речь идет о деньгах очень сомнительного происхождения. Источник их ни в коем случае нельзя разглашать, поскольку это могло обернуться катастрофой для стороны, предоставившей их».

Столь же туманными были распоряжения Бенке насчет назначения и использования «фонда Вурцбахера». Командующий хоть и снабдил его какими-то директивами, но дал ему полную свободу «самостоятельно принимать самые целесообразные меры для выполнения поставленных перед ним задач», как позднее выразился Ценкер. Теперь Ломан единолично распоряжался огромными деньгами. Никакой финансовый отдел проверить его деятельность не мог.

Итак, у Ломана было достаточно денег, чтобы заняться секретным оснащением флота. Он жил среди хитросплетения подставных фирм и цехов, фиктивных организаций и условных адресов. Все они помогали одной цели: обойти строгие запреты Версальского договора.

Чем больше фирм создавал Ломан, тем обширнее становились его планы. Тут он субсидировал строительство парусных судов с винтовыми двигателями, там увеличивал тоннаж танкеров. Дух предпринимательства побуждал Ломана заниматься даже авиацией и кинематографом. Например, он приобрел акции кинокомпании «Феб». С помощью кино он надеялся ограждать страну от «американского засилья» и пропагандировать достижения немецкого флота.

Такому предприимчивому человеку, как Ломан, не нужно было долго втолковывать, чем хороша компания IvS и что в ней нужно менять. Он внимательно выслушал Канариса. Подводными лодками он прежде не занимался, тем энергичнее взялся за них сейчас. Около миллиона марок он вносит в кассу IvS и создает компанию «Ментор-Баланс» с уставным капиталом 20 тысяч марок. Она будет поддерживать постоянную связь с IvS.

Затем Канарис и Ломан обсудили, где лучше всего развернуть секретное строительство подлодок для Германии. Канарис знал лишь одну страну, которая была доброжелательна к немцам, страну, которую он любил: Испанию.

В стране установилась диктатура. Генерал Мигель Примо де Ривера был заинтересован в немецких деньгах и военных знаниях. У Канариса же имелось много знакомств в испанских военных и промышленных кругах, оставшихся еще со времен первой мировой войны.

Повод для поездки нашелся быстро. В январе 1925 года руководители верфи «Германия», участвовавшей в деятельности IvS, попросили ее шефа, Блума, съездить в Испанию и узнать, можно ли строить там подводные лодки. Блум не хотел ехать один, без специалиста, говорящего на испанском языке. Конечно, он подумал о Канарисе.

Тот получил отпуск на службе и 28 января 1925 года вместе с Блумом выехал в Испанию.

Всего пара дней понадобилась Кике, чтобы снова связаться со своими старыми сотрудниками, помогавшими ему в годы первой мировой войны, и ввести их в курс дела. Канарис хотел создать активно действующую агентурную сеть, охватывавшую не только Испанию, но и Францию.

Друг Канариса, Конрад Майер, бывший офицер добровольческого корпуса и бригады Аевенфельда, незадолго до этого объявляется в Мадриде, чтобы возглавить небольшую шпионскую группу. Так было положено начало легендарной разведывательной сети, немало способствовавшей авторитету будущего шефа абвера.

Канарис позаботился и о необходимых принадлежностях для Майера. «Я передал ему, — сообщал он в Берлин, — чернила для тайнописи и научил его пользоваться ими. Я вручил ему военные анкеты, привезенные мной, — основу его дальнейшей деятельности». За месячный гонорар в 200 марок эмиссар под псевдонимом Конрад обязан был информировать некоего Шефера, проживавшего в Берлине, то есть свое тамошнее начальство в штабе ВМС, обо всех интересных новостях.

В Барселоне сведения для германских ВМС собирал владелец экспортной фирмы Карлос Баум, работавший под кличкой Марта. То, что Марте регулярно приходилось бриться, в штабе никого не волновало — женское имя обеспечивало большую секретность. В Валенсии шпионил Карлос Фрике (Фернандо). В Картахене работал бывший лейтенант флота Альфред Менцель (Эдуардо), а в Кадисе — Рикардо Классен (Рикардо).

Итак, связи были налажены. Но вот заинтересовать немецкими планами видных испанских военных и политиков оказалось куда труднее. Напрасно пытались помочь Канарису и капитан испанских ВМС Матео Гарсиа лос Рейес, начальник базы подводных лодок в Картахене, и бывший капповский путчист Макс Бауэр, укрывшийся от немецкого правосудия в Испании (он стал военным советником короля Альфонса XIII). Нет, при дворе короля и в резиденции Примо де Риверы и слышать ничего не хотели о сотрудничестве с Германией. Англия издавна поставляла оружие для испанского флота. Фирма «Конструктора Новаль» монополизировала строительство подлодок в Испании. Таким конкурентам немцы не могли ничего противопоставить.

Однако после бесед с испанскими морскими офицерами Канарис понял, что шансы на успех все-таки есть. Молодые испанцы были недовольны британскими подлодками. Они помнили об успехах немецких субмарин в годы войны. Многие испанские военные хотели бы заполучить именно такие лодки — тогда Испания будет задавать тон в Средиземноморье.

Подобные настроения следовало бы использовать на благо Германии. Но для этого кое-что необходимо было поменять в дальнейшей работе.

Фирме IvS, делал вывод Канарис, нужно найти такого испанского партнера, который скорее поможет Германии добиться задуманного. Канарис знал такого партнера еще со времен первой мировой войны — судовладелец и промышленник Хорасио Эчеваррьета.

Канарис мигом вышел на Эчеваррьету. В своих отчетах он не устает описывать баска как самого влиятельного и надежного партнера, на которого могли бы положиться немецкие военные. «Сейчас он — политическая фигура первого ранга, — писал Канарис. — Он — один из самых богатых промышленников Испании».

Канарис ошибался. В действительности баск находился на грани банкротства, к тому же — из-за республиканских настроений — его плохо переносили при испанском дворе. Один из мадридских политиков назвал его «великим плутом», который готов обещать что угодно, не думая о том, как сдержать обещания. Впрочем, пребывая в трудном положении, Эчеваррьета и впрямь готов был поставить все на карту — он рассчитывал прежде всего на финансовую помощь немецких партнеров.

Впрочем, одновременно прорабатывались и другие варианты. Бауэр, доверенное лицо Канариса, делал все, чтобы увлечь власти Испании немецкими планами. Примо де Ривера поначалу отнесся к ним прохладно, а вот его заместитель, адмирал граф Антонио де Магас, увлекся идеей оснастить флот немецкими подлодками.

Так что вскоре Канарис мог удовлетворенно сообщить своему начальству: «Испанский флот окончательно сделал выбор в пользу Германии».

17 февраля 1925 года Канарис снова в Берлине. Он доказывает, что немецким ВМС надо сотрудничать с испанцами. Командующий ВМС Ценкер соглашается.

В Берлин прибывают представители испанского флота. До них дошло, что, имея дело с Канарисом, можно перенять немецкий опыт строительства подлодок и торпед. Они делают окончательный выбор — строить лодки будет дон Хорасио.

Итак, Канарис добился успеха: баск Эчеваррьета становится проводником немецкого влияния. Бывший полковник Бауэр предлагает ему съездить в Германию и встретиться с руководством ВМС. Вскоре яхта Эчеваррьеты «Космо Хасинта» направляется в Киль.

Канарис и Ломан постарались, чтобы во время визита баска в Германию к нему отнеслись с должным уважением. В свою очередь, Эчеваррьета дал понять, что в Испании готовы пойти на многие инициативы Канариса и Ломана. Однако последнее слово оставалось за мадридским правительством.

Пока же партнеры решили начать сотрудничать в другой области: в строительстве торпед. И в это время выясняется, что у «самого богатого промышленника Испании» денег нет. Ломан предоставляет ему кредит. 22 февраля 1926 года Канарис записывает: «Распоряжением короля фирме «Эчеваррьета и Лариниага» поручено организовать в Кадисе производство торпед для испанского флота».

В марте 1926 года Эчеваррьета снова появляется в Берлине и требует денег. Ему не хватает средств для строительства завода по выпуску торпед. В противном случае помочь деньгами ему обещали англичане. Баск явился к Ломану и уверял, что «не допустит англичан на испанский рынок», но для этого ему нужны деньги, много денег. Столько у Ломана не было.

Тогда Канарис решил добыть для Эчеваррьеты кредит в «Дойче банке» — государственном банке Германии. И нашел убедительные аргументы для правительства: «Если денег не дадим мы, в Испании снова обоснуется Англия». Кабинет министров решает: деньги надо выделить, но под определенные гарантии.

В мае директор «Дойче банка» Лук в сопровождении Канариса побывал в Испании. 16 мая Эчеваррьета письменно согласился с немецкими требованиями не сотрудничать с англичанами, и днем позже соглашение о кредите было достигнуто.

В середине июня Канарис сообщал: «Генерал Примо де Ривера поблагодарил меня за ту огромную поддержку, которую немецкие ВМС — при посредничестве Эчеваррьеты — оказали испанскому флоту. Он объявил мне, что теперь намерен заключить благоприятное торговое соглашение с Германией». Свое расположение выказал Канарису и король.

В августе Канарис привозит в Испанию Ломана. В беседе с ним король подчеркнул: Испания намерена «с помощью немцев строить национальную военную промышленность», Эчеваррьета создаст Комитет национальной обороны и использует новейшие немецкие проекты строительства военных кораблей — в том числе в интересах Германии. Для начала Ломан предложил испанцам построить шесть торпедных катеров и два быстроходных танкера водоизмещением 10 тысяч тонн.

Канарис все время находился рядом с Ломаном, помогая ему. Эчеваррьета просит у Ломана список новейшего немецкого вооружения для ВМС — Канарис держит его наготове. Испанцы хотят познакомиться с документацией на танкеры и торпедные катера — Канарис уже подготовил ее к показу…

Ломан не без удивления отмечает, как уверенно держится Канарис среди испанских военных и политиков. По возвращении из Испании Ломан докладывает, что капитан третьего ранга Канарис «благодаря своим личным связям с испанскими представителями, в частности с Эчеваррьетой, с капитаном третьего ранга бароном Даниэлем Араосом дель Сак-ро Лирио, камергерами короля, а также с самим королем заложил основы для нашего дальнейшего сотрудничества с Испанией».

Действительно, в то время никто из немецких офицеров не разбирался в тайнах испанской политики лучше Канариса. Он всегда умел найти подходящее слово и нужный тон. Понял это и человек, с которым когда-то, в дни революции, Канарис был очень близок и который теперь снова стал его непосредственным начальником: капитан первого ранга Вилфрид фон Левенфельд, новый руководитель отдела флота. 30 сентября 1926 года он писал о Канарисе: «Обладая тончайшим чувством иностранной психологии и менталитета, он образцово умеет вести беседу с любыми иностранцами (от простых людей до знаменитостей), доверие которых завоевывает мгновенно».

Испания была для Канариса благодатным полем деятельности. Он был словно рожден для этой страны, и здесь реализовалась его детская любовь к романтике, тайнам, приключениям. С детских лет его пленяли тайнопись, шифры, вымышленные имена. Всеми этими шпионскими приемами он пользовался в Испании.

Кика был везде и нигде. Он останавливался в маленьких, неприметных отелях. Встречался с агентами на явочных квартирах, расположенных где-нибудь на окраине города. Учил агентов пользоваться тайниками и симпатическими чернилами. Он словно играл в сыщиков, индейцев, заговорщиков. Ведь, вспомним, он не был профессиональным разведчиком. Эти шпионские ритуалы и хитрости он придумывал сам или переносил в жизнь из книг. Играя в жизнь, он жил.

В эти годы Канарис тесно сближается с испанскими спецслужбами. Генерал Севернана Мартинес Анида, министр внутренних дел диктатуры, нередко прислушивается к советам немецкого капитана третьего ранга. Забегая вперед, скажем, что в начале 1928 года генерал Анида пригласил его к себе и предложил подготовить соглашение о сотрудничестве политических полиций обеих стран. Официальная причина: борьба с коммунистической опасностью. На самом деле испанские власти были озабочены другим. Их политические противники в эмиграции строили планы государственного переворота и готовили покушения на руководителей Испании. Не забудьте, всего через восемь лет в стране разразится гражданская война.

Канарис посоветовался с послом, а затем дал согласие. Мартинес Анидо препроводил его к шефу испанской охранки, генералу Базану. Вместе с ним Канарис и составил текст соглашения: первый Анти-коминтерновский пакт в немецкой истории.

В «Соглашении о взаимных отношениях между полицейскими управлениями Испании и Германии» — таково официальное название документа — оба партнера обязались обмениваться информацией о «подготовке восстаний и агитационных кампаний» и помогать вести слежку за политически неблагонадежными лицами или преследовать их.

17 февраля 1928 года соглашение было подписано. С тех пор Канариса и Базана связывала дружба. Через своего доверенного агента Майрхофера Канарис налаживает связь с руководителем отдела разведки и контрразведки при морском министерстве, капитаном второго ранга Мануэлем де Виерной.

В 1925 году общевойсковое управление рейхсвера, созданное вместо генерального штаба, который был упразднен Версальским договором, попросило Канариса помочь направить немецких летчиков на стажировку в испанские авиационные части — желательно в те, что воюют в Марокко. С этим поручением Канарце пришел в военное министерство к подполковнику Альфредо Кинделану, который ведал делами ВВС.

Кинделан рассказал Канарису о трудностях, возникающих во время боев в Марокко, и разрешил направить туда немецких летчиков. Марокко и другие испанские колонии в Африке и впредь занимали внимание Канариса.

В ту пору Марокко было обычной темой для разговора у молодых армейских офицеров, с которыми Канарис познакомился в Мадриде. В глазах честолюбивых капитанов, таких, как Хуан Вигон и Мартинес Кампос, марокканская война с ее поражениями и потерями приоткрывала всю беспомощность и рутину испанской военной системы. Эта же тема волновала молодого полковника, которого Канарис нередко видел в королевском дворце, хотя и не был тогда с ним лично знаком. Звали его Франсиско Франко Баамонде.

Сам не подозревая того, Канарис сошелся с людьми, которые десять лет спустя будут играть ведущую роль во франкистской Испании. Генерал Кинделан поможет Франко прийти к власти. Хорда-на станет министром иностранных дел. Друзья Канариса Вигон и Мартинес Кампос окажутся во главе генштаба. Мартинес Анидо станет первым министром безопасности, а адмирал Магас отправится послом в Берлин.

Пока же повышение ждало самого Канариса. 1 октября 1926 года его назначают референтом при начальнике штаба ВМС капитане первого ранга Петере Доннере. Фактически же он становится чем-то вроде министра иностранных дел при руководстве ВМС.

Большую часть времени Канарис по-прежнему проводит в Испании. Ему ставят все новые задачи. Аппетиты испанских партнеров все растут: торпеды, танкеры, корабельные орудия, специальные двигатели… Список пожеланий кажется бесконечным. Немецкие промышленники также обратили внимание на этого знатока Испании. Его просят наладить связи, обеспечить концессии, подыскать новые рынки сбыта.

Канарис шлет один бодрый рапорт за другим. «Выделены деньги на строительство обоих танкеров», — сообщает он в мае 1927 года. Чуть позже — новое известие: «В Кадисе помимо завода по выпуску торпед будут строить заводы по выпуску военных самолетов, обычных самолетов и авиадвигателей. На местном полигоне будут испытывать немецкие торпедные катера».

Вскоре Канарису приходит идея развернуть в странах Южной Америки ту же деятельность, что и в Испании. Весной 1927 года он знакомится в Мадриде с шефом ВМС Аргентины адмиралом Галинде-сом, который как раз в это время заказывает фирме «Конструктора Наваль» строительство двух эсминцев. Канарис знает, что на нидерландских и британских верфях можно было бы удачнее разместить этот заказ, и лишь привязанность к испанским традициям заставляет адмирала поступить иначе.

Канарис делает вывод: «Нам нужно непременно готовить в Испании трамплин для работ в Южной Америке. Возможности для этого есть. В Кадисе создана первоклассная верфь, которая удовлетворит не только нужды морского министерства Испании, но и поможет сблизиться с южноамериканскими кругами». Канарис побуждает своих влиятельных друзей при встречах с аргентинским адмиралом непременно напоминать ему, как хороши немецкие специалисты, как они умеют строить корабли.

В интриги был втянут даже король Альфонс XIII. Канарис записал после разговора с Галиндесом: «Он сказал мне, что король обратил его внимание на торпеды и танкеры, которые строит Эчеваррьета. При этом король очень резко отзывался о «Конструктора Наваль» и радовался, что Эчеваррьета сотрудничает с немецкими фирмами». Канарис свел аргентинца с доном Хорасио и рекомендовал ему строить подлодки по немецким проектам. Галиндес заинтересовался. Позднее Канарис съездил в Аргентину и наладил первые контакты между IvS и аргентинским командованием ВМС.

Канарис занимается то одной секретной миссией, то другой. Кажется, ничто не может удержать его от переездов. Семейный быт и уют мало его интересуют. Канарис здесь, Канарис там. Он в Испании, Аргентине, на Средиземном море, в Берлине… Почти никогда не бывая в отпуске, он так сильно перегружал себя, что капитан Доннер забеспокоился. «Надо проследить, чтобы этот великолепный офицер не заболел. Он может перенапрячь себя и физически, и душевно». И… уходит в отпуск сам.

Канарису пришлось вернуться в Берлин и засесть за письменный стол. Он замещает шефа. Теперь со своего высокого поста он может оценить состояние ВМС страны и планы их развития, понаблюдать за работой различных отделов ведомства.

В это время у Канариса неожиданно портятся отношения не с кем иным, как с давним товарищем Ломаном. Задело его то, что Ломан вдруг стал скрывать от него свои новые планы, хотя они работали бок о бок.

Тому же способствовали и жалобы ближайших помощников Ломана, которые с ужасом наблюдали, как их шеф стал втягиваться в какие-то темные дела. Из автомобиля он бросается в поезд, из поезда — в самолет, из самолета — в авто. При этом все время руководит по телефону какими-то бесчисленными проектами и операциями.

Ломан целиком погрузился в мир своих призрачных фантазий и планов, стал больным человеком, едва способным уже исполнять свои служебные обязанности. Еще в ноябре 1925 года врачи констатировали у него расстройство речи, головные боли. Его пробуют лечить электричеством — не помогает. Добавляется и новая беда: память заметно слабеет, он забывает многие важные детали, едва способен сосредоточиться.

И этот больной человек пытается в одиночку управлять множеством темных проектов. Такой работник мог лишь навредить интересам ведомства и страны. Канарис чувствовал приближение беды.

В июле 1927 года Доннер возвращается из отпуска. Тут же с докладом к нему приходит Канарис. «Создается впечатление, — сказал он, — что капитан Ломан занимается какими-то операциями, которые не известны ни нам, ни командующему ВМС».

Доннер передал его слова, адмиралу Ценкеру. В конце июля Ломану было приказано доложить о своих делах без утайки.

Первые же его признания столь встревожили Ценкера и Доннера, что они решили удалить Ломана от дел, пока его промахи не стали известны общественности. Они хотели воспользоваться предстоящим повышением в звании — осенью Ломан должен стать контр-адмиралом, — чтобы отправить его в почетную отставку. Все находящиеся под руководством Ломана частные фирмы будут объединены в холдинговую компанию, коммерческим директором которой станет Шнайдер, его ближайший помощник.

Однако катастрофа случилась раньше. Первой обанкротилась кинокомпания «Феб» — один из самых странных проектов Ломана. Газетчики постарались раздуть сенсацию. 8 августа «Берлинер тагеб-латт» сообщает, что кинокомпания, у которой ныне 4–5 миллионов марок долга, «финансировалась из секретного фонда морского ведомства, вложившего в нее от 6,5 до 8 миллионов марок».

Министерство ВМФ рейхсвера постаралось дезавуировать это сообщение. Но Канарис начал собственное расследование. Старший инспектор Шнайдер раздобыл все документы, связанные с компанией «Феб», и стало очевидно, насколько глупо вел себя Ломан, в какие авантюры пускался.

В 1922 году несколько небольших немецких кинокомпаний объединились и образовали компанию «Феб». Поначалу она занималась только производством фильмов и их прокатом. В 1924 году ее руководители решили строить или приобретать свои собственные кинотеатры. Однако нужного капитала не было. В это время директор «Феба» Коррелл знакомится с капитаном Ломаном. Коррелл много чего порассказал офицеру — и о своих якобы хороших связях в России, и о национальной ответственности немецкой киноиндустрии… Ломан решил, что, используя эту компанию как прикрытие, можно вести разведку в России. И он стал вкладывать в нее деньги, не сообщая об этом начальству.

Сперва он предоставлял «Фебу» ссуды. К январю 1925 года размер их достиг 870 тысяч марок. Потом сам вступил в фирму как крупный акционер. Ломан и директор «Феба» договорились увеличить основной капитал компании до 2,8 миллиона марок, причем Ломан брал на себя 1,3 миллиона марок и пакет старых акций номинальной стоимостью 320 тысяч марок.

Но и эта дотация не помогла «Фебу». В начале 1926 года компания опять переживает финансовые трудности, и снова ей помогает Ломан: кредитом в размере 3 миллионов марок, выданным под поручительство командования ВМС. Прошел еще год, и снова на помощь позвали Ломана, а он уж порадел, помог двумя новыми кредитами на общую сумму 4,4 миллиона марок.

Ломан мог бы и дальше сыпать деньги в «черную дыру», но это не спасло бы компанию от краха — слишком уж авантюрные проекты разрабатывали ее руководители. В итоге, как было отмечено в ходе служебного расследования, общие убытки составили 8 миллионов рейхсмарок, «не считая потерь по процентам и косвенного ущерба».

И добро бы на том все и кончилось. Нет, это оказалась далеко не единственная афера Ломана.

Особенно Канариса задела история с трехмиллионным кредитом, «выбитым» Ломаном в 1926 году. Кредитор — «Германский жироцентрал» — был согласен предоставить деньги только под поручительство властей. Ломан обратился к министру финансов Рейнхольду и попросил его, чтобы министерство рейхсвера приняло на себя поручительство. После долгих колебаний министр дал согласие.

Но когда Ломан привез в «Германский жироцентрал» гарантийное письмо, наблюдательному совету компании этого показалось мало. Они хотели получить еще и поручительство министра рейхсвера Гес-слера. Ломан оказался в трудном положении: ведь историю с кредитом он старательно скрывал от начальства.

Тогда он пошел на прямой обман. Гесслеру он наврал, что уже договорился о гарантийном письме с министром финансов, а Рейнхольда убедил в том, что министр рейхсвера согласен дать поручительство. «Сомнения министра Рейнхольда, — позднее давал показания Гесслер, — рассеялись, когда он узнал, что речь идет лишь о формальной подписи и что она не накладывает на министра никаких обязательств… Мне же капитан первого ранга Ломан, наоборот, изобразил дело так, будто бы министр Рейн-хольд находится в курсе всего происходящего и моя подпись требуется лишь для соблюдения чистой формальности».

Результат — оба министра подписали бумагу. Но куда ушел кредит?..

Шефы решили, что он может использовать свое давнее знакомство с флегматичным министром из Швабии: когда тот вступал в должность, Канарис служил адъютантом в министерстве рейхсвера.

В общем, Канарису снова, в который уже раз, предстояло пудрить мозги начальству. Итак, ему было поручено поехать на остров Зильт, где отдыхал министр, и доложить о создавшейся ситуации примерно в том же ключе, как действуют герои известной песенки, сообщающей графине, почему погибла ее любимая лошадь…

Говорить Канарис умел. Министр не заподозрил, какой скандал надвигается. И решил, что незачем возвращаться в Берлин из-за такого пустяка. Гесслер продолжил отдых, а 16 августа отправился в Киль, чтобы участвовать в морских маневрах.

Газеты же между тем чуть не каждый день писали о тайных финансовых махинациях в командовании ВМС. Журналисты шли по следу то одной подставной фирмы, то другой. Казалось, нет такой сферы бизнеса, которой не пытались бы заниматься флотские офицеры: банковская деятельность, производство свиных консервов, спекуляции земельными участками… Получалось, что бизнесмена Ломана интересовало решительно все.

Журналисты заподозрили, что офицер занимался этими аферами, чтобы лично разбогатеть. Заодно в статьях и фельетонах замелькал образ роковой женщины, разбившей сердце честного вояки. Речь шла об Эльзе Екимовой, бывшей жене русского царского генерала. Ради нее Ломан купил роскошный земельный участок в Берлине стоимостью в 900 тысяч марок, выплачивал ей сказочное по тем временам жалованье — тысячу марок в месяц.

Всего у Ломана насчитывалось три десятка компаний. Но бизнесмен из него оказался никудышный. Почти все его фирмы стояли на грани разорения. Чтобы спасти их, он вкладывал в них деньги из секретного фонда, пускался в рискованные спекуляции. Общий ущерб, нанесенный немецким налогоплательщикам, оказался уже равен 26 миллионам марок.

Поднялась буря протестов. Все возмущались и Ломаном, и покрывавшим его начальством. Со времен Капповского путча ВМС страны не испытывали такого позора. Ломана с треском отправили в отставку. Позднее он предстал перед судом чести морских офицеров, но… был оправдан: флотские решили не давать своего коллегу в обиду. А вот министр рейхсвера Гесслер был снят, вот-вот за ним должен был последовать и Ценкер.

Впрочем, на этом общественность не успокоилась, она жаждала еще крови. Разбираться в деле Ломана был назначен новый ревизор — статс-секретарь в отставке Фрице.

Правда, правительство не хотело, чтобы налогоплательщики узнали правду о секретном финансировании армии и флота. Поэтому Фрице дали всенародно оперировать лишь немногими фактами. И он в конце концов выдал такой вердикт о Ломане: «На свой страх и риск он поставил на огонь слишком много горшков. Вот и не заметил, да и не мог заметить, когда его горшки стали закипать, а то и выкипать».

Однако далеко не все отнеслись к случившемуся столь благодушно. Новый министр рейхсвера, генерал в отставке Вильгельм Тренер, не хотел терпеть возле себя офицеров, которые дурачат начальство. Он затребовал перечень секретных проектов вооружения флота, были допрошены все офицеры морского ведомства, которые были знакомы с Ломаном. Пришлось отчитываться и Канарису. Он, как обычно, выкрутился. «Хотя в некоторых операциях Ломана в Испании мне приходилось участвовать, об остальных его предприятиях я ничего не знал».

Канарис предпочел отмежеваться от своего бывшего товарища. Он умел вовремя избавляться от ненужных связей, «сбрасывать балласт». Впредь он заклинал своих знакомых от каких-либо деловых отношений с Ломаном: «Любое коммерческое предприятие, которое он возьмет в свои руки, обречено на провал».

Причем он не ограничивался словами. Когда Эчеваррьета сказал ему однажды, что Ломан просит снова взять его в партнеры, Канарис принял все меры, чтобы этого не случилось.

В свою очередь, Доннер защищал Канариса, своего ближайшего помощника: «Он не только не участвовал в афере Ломана, но, наоборот, умно и энергично помогал навести порядок…»

И все же Канарису не удалось выйти сухим из воды.

В левой прессе не хотели мириться с тем, что «он с ловкостью своего греческого предка скрылся за терпеливой спиной комрада Ломана», как писала «Вельтбюне».

Этот орган радикальных пацифистов и социалистов, не страшась упреков в государственной измене, требовал распустить рейхсвер. На страницах «Вельтбюне» примерами махинаций Канариса иллюстрировалась вседозволенность, царящая среди немецких военных. Писали, что он использует флотскую контрразведку в интересах правых радикалов, что он стоит за шведскими сделками завода «Юнкере», что он, а не Ломан загорелся идеей снимать националистическое кино.

Большинство подобных «разоблачений» были далеки от действительности, но не в том было дело. В прессе разыгрывалась целая кампания против Канариса. Его представляли самым опасным для республики офицером в рядах ВМС, «самым хитрым среди военной касты». Ему припомнили 1919 год, участие в подавлении народных волнений, создание рейхсвера и прочие грехи.

Особенно резко нападал на Канариса социал-демократ Дитман. Для многих морских офицеров это имя звучало как оскорбление еще с 1917 года, когда после стачки командование ВМФ потребовало от рейхсканцлера привлечь к суду Дитмана и еще двух функционеров НСДПГ — за попытки склонить матросов к измене. Однако доказательств у обвинителей оказалось мало, до суда дело так и не дошло.

И вот теперь Дитман опять напал на флот. Канариса послали участвовать в слушаниях, проводимых депутатами. 23 января 1926 года он прибывает в рейхстаг. Первая же его фраза прозвучала вызывающе.

«Депутат Дитман, — начал Канарис, — попытался доказать, что развал флота вызван не революционной агитацией, а всякого рода злоупотреблениями, в особенности промахами офицеров. Эти чудовищные обвинения я сразу же вынужден отвергнуть».

Среди присутствовавших социал-демократов послышался смех. Кто-то крикнул: «А ну попробуй!..»

Но вскоре левым стало не до веселья. Чем дольше говорил Канарис, тем раздраженнее становились реплики коммунистов и социал-демократов.

«Я докажу, — говорил Канарис, — что зачинщики мятежей были тесно связаны с НСДПГ. Влияние, исходившее от этой партии, было гибельно для флота, именно им объясняется упадок дисциплины и общий развал на флоте».

И он принялся цитировать протоколы трибунала, когда-то осудившего главарей стачки. Почти каждый из арестованных говорил, что только под влиянием главарей НСДПГ они решились объявить стачку.

«Несомненно, что сам факт связи матросов с партией, которая находилась в оппозиции правительству и любой ценой стремилась к заключению перемирия, рано или поздно приведет к краху, — доказывал Канарис, — поскольку вызывает у военнослужащих нежелание выполнять свои обязанности».

Далее он рассказал, что на флоте были убеждены: немедленный арест зачинщиков помог бы делу. Этого не произошло, и вина за бунт ложится на тех, кто этого не допустил.

В общем, Канарис допек левых настолько, что депутат от коммунистов Розенберг попросил прервать заседание, «потому что, по моему мнению, для большинства членов комитета оскорбительно сидеть рядом с таким представителем правительства, как капитан Канарис». А его коллега из СДПГ усмотрел в происходящем «наглый выпад со стороны министерства рейхсвера».

А депутат Мозес ехидно поинтересовался, «не является ли одним и тем же лицом капитан третьего ранга Канарис, выступающий сейчас перед нами, и капитан-лейтенант Канарис, который участвовал в заседании суда над убийцами Либкнехта и Розы Люксембург, а затем помог осужденному Фогелю бежать?»

Канарис добился своего. Внимание переключилось с сути проблемы на его персону. Он надменно заявил: «Упреки в мой адрес совершенно несправедливы. Но защищать себя я не намерен. Ответ даст министерство рейхсвера», — и чеканным шагом вышел из зала.

Понятное дело, в адрес комитета тотчас пришло опровержение из министерства рейхсвера. «Обвинение капитана третьего ранга Канариса в том, что он содействовал побегу обер-лейтенанта Фогеля, полностью необоснованно, как установлено в ходе расследования…»

С такой индульгенцией, казалось бы, наш герой мог спать спокойно. Однако он понял, что теперь левые никогда не простят ему дерзкое выступление в рейхстаге, будут следить за его действиями и клеймить все, что бы он ни делал.

Так оно и вышло.

Его обвиняли в том, что он давно уже замышляет свергнуть республиканский строй. Припомнили его тайные связи с подпольными организациями вроде «Консула». Главный редактор «Вельтбюне» Карл фон Осецкий заявил даже, что в ноябре 1923 года люди из окружения Канариса просили британское правительство в случае путча в Киле ввести войска в Шлезвиг-Гольштейн и защитить путчистов от берлинских властей.

Ему припомнили, конечно, и как он старательно отводил обвинения от убийц Либкнехта и Люксембург. Коммунистическая газета «Вельт ам Абенд» высказалась без обиняков: «Будучи судьей, Канарис совершил преступление, за которое надо отправлять на каторгу…»

Краски сгущались, портрет нашего героя становился все более зловещим. Впрочем, справедливости ради укажем, что личность самого Канариса вовсе не так уж интересовала его критиков. Они ополчились прежде всего на позицию, которую тот отстаивал, на людей, дела которых он прикрывал. В ту пору в СДПГ возобладала группа радикальных марксистов и пацифистов, для которых не было более бессмысленной затеи, чем восстановление немецкого флота. Многие из них хорошо помнили Капповский путч и по-прежнему не верили в лояльность морских офицеров, считали ВМФ «орудием империализма».

Одним из яростных противников флота являлся бывший старший кочегар Бернгард Кунт, который когда-то оказался во главе революционного правительства в Вильгельмсхафене, а затем бежал от солдат Эрхардта. Позднее он стал депутатом рейхстага от СДПГ, и с тех пор никто в парламенте не обрушивается с такой ненавистью на флот и офицеров. Все они, кричал Кунт, преступники и убийцы, гунны и вандалы.

Словом, левым был нужен мальчик для битья, и они нашли его в лице Канариса. «Такие люди, как он, — обвиняла «Вельтбюне», — вот уже двенадцать лет прилагают руку ко всему, что вредит республике».

Причем чем больше левые обрушиваются на Канариса, тем нервознее реагирует на это командование ВМС. Оно не желает мириться с тем, что один из его офицеров стал предметом общественных нападок — имя его теперь порочит флот. По иронии судьбы, «защитник флота» Канарис становится обузой для него, теперь и от него самого хотят избавиться, как от лишнего балласта.

Новое политическое событие еще более ухудшило положение Канариса. 20 мая 1928 года состоялись очередные выборы в рейхстаг. Победителем на них стала СДПГ. Рейхсканцлером стал лидер социал-демократов Герман Мюллер. Несмотря на протесты левых социалистов, он начал налаживать отношения с руководителями ВМС, но потребовал и от них каких-то социально значимых жестов. Стороны сошлись, что Канарису не место в Берлине.

22 июня 1928 года Ценкер высылает его на старый линкор «Силезия», что курсирует в Северном море. Он назначен старшим помощником капитана Макса Бастиана.

Впрочем, через год, чтобы хоть как-то подсластить пилюлю, его без лишнего шума производят в капитаны второго ранга. Канарис несколько приободрился: значит, в Берлине еще помнят о нем.

Действительно, руководство ВМФ, особенно Доннер, полагало, что Канарис еще может пригодиться. Тем более что как раз в это время приходит радостное сообщение из Испании: Эчеваррьета получил от короля заказ на строительство подводной лодки водоизмещением 750 тонн по немецкому проекту.

Доннер и Ценкер еще колебались, раздумывая, верно ли они поступают, удерживая Канариса в стороне от таких событий. Внезапно сами испанцы потребовали встречи с опальным капитаном второго ранга.

Делать нечего, Доннер обращается в Вильгельмсхафен и просит направить старпома Канариса в необычную командировку.

Капитан второго ранга отбывает в Испанию и… нарывается на новые неприятности. На стол адмирала Ценкера ложатся конфиденциальные сообщения: в Испании опальный офицер возобновляет свою секретную деятельность, ставшую уже притчей во языцех среди многих политиков. И добро бы только он узнал об этом…

22 ноября в «Вельтбюне» появляется новый разоблачительный фельетон. Анонимный автор, избрав иносказательный тон, несомненно, повествует об испанских похождениях Канариса. У этого хитреца кругом одни родственники — и в Греции, и в Испании. Зовут его, дескать, Навархом, хотя народ прозвал его Канарейкой, поскольку он день и ночь поет о новой войне. И вот решает обзавестись кораблями за границей.

Командование пришло в бешенство: «Канарис вообще не умеет маскировать свои действия!..» Подлило масло в огонь и сообщение советника Фрери-ха из министерства рейхсвера. Он побывал в Испании и 16 апреля 1928 года докладывал: многие немецкие промышленники в Мадриде сомневаются, верно ли Канарис выбрал испанского партнера. Эчеваррьета действует чересчур беззастенчиво, к тому же он связан со многими верфями, «которые находятся под английским влиянием».

Отчет Фрериха прозвучал как сообщение о катастрофе.

А обвинения в адрес Канариса все продолжали сыпаться. Весной 1928 года немецко-испанский журналист фон Госс, также выполнявший секретные военные поручения в Испании и в определенной мере конкурент Канариса, так расписывал своего опального коллегу перед берлинским начальством: «В Мадриде в тесном кружке людей, что служат интересам Германии, имя Канариса не всегда произносится с уважением, поскольку он выбрал себе доверенных лиц среди людей, чье немецкое происхождение не выдерживает никакой критики…»

Госс, повторим еще раз, соперничавший с Канарисом, рад был в пух и прах разнести всю его агентурную сеть. Конечно, пока Канарис был в фаворе, Госс не смел и думать об этом, а теперь решил отыграться. Тем более что в апреле 1928 года спецслужбу ВМС было решено слить с армейской спецслужбой. Тут-то Госс и решил не упускать шанса. В июне ему поручено проверить испанские связи Канариса — результат получился обескураживающим. Люди Канариса действительно проявляли такой дилетантизм, что Госс делает окончательный вывод: все, чем Канарис занимался в Испании, никуда не годится. 27 сентября 1928 года он сообщает в Берлин: «Если мне, новичку в этих делах, удалось всего за четыре дня выявить все его связи, то профессионал, которого к тому же — в отличие от меня — не отвлекают никакие другие дела, вскроет всю сеть за 24 часа».

Справедливости ради добавим, Редер и наш герой никогда не жаловали друг друга. Редер помнил и свои яростные препирательства с Канарисом, когда тот был старпомом на учебном судне «Берлин», а сам он инспектировал учебный процесс. Была у Редера и еще одна причина опасаться Канариса. Теперь он был «вдохновенным республиканцем», а вот Канарис при случае мог напомнить прессе, что в дни Капповского путча Редер тоже подбивал флотских не подчиняться властям республики.

Министр рейхсвера Тренер также разочаровался в Канарисе; как-никак некогда он был товарищем Ломана. Тренер и Редер решили в дальнейшем переговоры с испанцами проводить без участия нашего героя. В мае 1929 года, когда Эчеваррьета снова попросил прислать Канариса, капитан третьего ранга Суадикани, его преемник в штабе ВМС, уведомил: «Министр категорично запрещает командировку К.».

Напрасно Канарис искал заступничества у своих друзей, напрасно Эчеваррьета убеждал, что без Канариса переговоры в Мадриде сорвутся, напрасно взывал посол Германии в Мадриде. Редер и Тренер были неумолимы.

И все вздохнули с облегчением, когда летом 1929 года вместе с семьей Канарис уезжает в отпуск на Корфу. Видно, совсем уж скверно было у него на душе, раз он решил взять отпуск: с женой-то он по-прежнему не очень ладил…

Впрочем, вскоре в мрачных тучах мелькнул маленький просвет: отметив служебное рвение Канариса, берлинское начальство 29 сентября 1930 года назначает его начальником штаба североморской базы ВМС. Конечно, и эта должность была слишком мала для амбиций Канариса. К тому же ему не понравились его новые подчиненные, в особенности старший офицер адмиралтейства, капитан третьего ранга Карл Дениц. Тот самый, что станет последним главнокомандующим гитлеровского ВМФ. Как видите, кроме всего прочего, Канарис отличался и способностью наживать себе могущественных врагов.

Дениц вспоминал впоследствии, что с Канарисом они не поладили: «Мы говорили тогда, что в нем уживаются сразу несколько душ…»

Конечно, Канарис надеялся, что через какое-то время его снова вернут в Берлин. Однако новый публичный скандал, кажется, поставил крест на его карьере. Причем обошлось без всяких «заслуг» со стороны самого офицера.

Новое потрясение вызвал Бертольд Якоб, журналист из «Вельтбюне». Он занимался разоблачениями злоупотреблений в рейхсвере, обличал правых радикалов. Понятное дело, это многим не нравилось, и в 1928 году Якоба за его статьи обвиняют в государственной измене. Обвинителем на суде выступает Йорнс, тот самый Йорнс, что судил убийц Либкнехта и Люксембург. Якоб вспомнил об этом и написал статью, где назвал Йорнса пособником убийц.

Едва статья Якоба появилась в печати, как Йорнс взорвался. Он затеял процесс против редактора журнала «Тагебух» Йозефа Борнштейна, напечатавшего у себя статью. Разыгралась новая свара, в ходе которой досталось многим. В апреле 1929 года Борнштейна оправдывают, поскольку суд счел «доказанным», что действия Йорнса в 1919 году «были на руку преступникам».

Однако оскорбленный чиновник не успокоился. В начале 1931 года он затевает новый судебный процесс. Председательствующий явно ему сочувствует. Тогда адвокат Борнштейна, Георг Левенталь, извлекает свой последний козырь. 22 января 1931 года он попросил своего бывшего коллегу засвидетельствовать, что Йорнс — как утверждал Левенталь — помогал готовить побег обвиняемых. Канарис имел все основания опасаться нового свидетеля, так как это был бывший адвокат Бредерек, доверенное лицо «Национального союза немецких офицеров».

А Бредерек между тем принялся подробно рассказывать о том, как доставал деньги для побега, с какими трудностями поддерживал связь с арестованными Хорстом и Хайнцем Пфлугк-Хартунгами и как, наконец, вместе с их сестрой и неким сопровождающим передавал им деньги…

«Кто был этот сопровождающий?» — оборвал его Левенталь.

Бредерек помялся, но назвал имя: «Капитан-лейтенант Канарис».

23 января в утренних газетах появились признания Бредерека. Капитан второго ранга Флис, бывший адъютант Ломана, вызывает Канариса в Вильгельмсхафен, чтобы получить объяснение по поводу всей этой истории. Наш герой тут же выдвигает свою версию. «Он заявляет, — записывал Флис, — что не доставал никакие деньги для побега Пфлугк-Хартунга. Но поскольку их родителям и сестре пришлось в те дни очень туго, К. обратился в офицерские союзы с просьбой помочь им деньгами. В то время о бегстве Пфлугков не было и речи».

Но этого оказалось недостаточно. Вслед за тем Канарису пришлось представить письменный рапорт начальству о всей этой истории. И он снова пускается во все тяжкие. 26 января он сообщал: фройляйн Пфлугк сказала ему, что «коммунисты постоянно запугивают ее семью. В таких обстоятельствах следовало собрать некоторую сумму, чтобы в случае коммунистического переворота арестованные и члены их семей могли бы спастись бегством от новых властей, которые открыто называли центральным пунктом своей программы беспощадный террор против любых политических противников».

От внимания начальства не ускользнуло, что объяснения Канариса разнятся. Вдобавок 30 января 1931 года в дело вмешивается мать обоих братьев. Ее заявление, сделанное своему адвокату, опровергает слова Канариса: «В те дни ни семья, ни кто-либо из обоих обвиненных и оправданных братьев фон П.-Х. никогда ни от кого не получали деньги и даже не требовали их. Неправда, что семье постоянно угрожали коммунисты и потому она хотела покинуть Берлин». Ильза фон Пфлугк-Хартунг хотела повторить это и для прессы. Лишь с большим трудом ей удалось втолковать, что «в сложившихся обстоятельствах она сильно повредит Канарису».

Командование флотом пыталось надавить на Бре-дерека и даже грозило привлечь его к суду за ложное показание под присягой, но тот остался тверд. В «Союзе немецких офицеров» к этой истории отнеслись равнодушно и не стали опровергать Бредерека.

Поэтому в министерстве рейхсвера пришлось все тогдашние сомнительные похождения Канариса объяснять одной лишь коммунистической угрозой. В официальном заявлении был дословно повторен упомянутый нами рассказ Канариса.

Конечно, критики не угомонились. «Рейхсвер пытается скрыть правду», — утверждали газетчики. Понятное дело, Канарису пришлось туго. Пресса снова стала перемывать ему косточки. Она посчитала, что теперь капитан Канарис стал подлинным бедствием для немецкого рейхсвера.

Командование приняло меры: Канарису было запрещено показываться в Берлине. Капитану второго ранга велели неотлучно находиться на своем рабочем месте. Не обрадовало его даже известие, что с 1 октября 1931 года его производят в капитаны первого ранга. Он понимал что его карьера подходит к концу и нынешнее повышение — лишь пролог будущей отставки. В Веймарской республике никаких перспектив у него нет.

А было ли будущее у самой республики? В те дни по улицам и площадям немецких городов уже открыто маршируют воинственные коричневые колонны. Уж они-то в своем будущем уверены. Их вождь — Адольф Гитлер — спасет гибнущую Германию. Их национал-социалистская партия возьмет власть в свои руки.

Не это ли — избавление от всех бед, обступающих Канариса? Не присоединиться ли ему к новой политической силе, раз дорога наверх при нынешней власти ему закрыта? Канарис колебался, но не хотел окончательно уходить в тень.

И он решает связать свою жизнь с теми, кто неудержимо рвется к власти.

…«Он прибыл 23 мая 1932 года. Уже на въезде в Вильгельмсхафен его поджидали люди. Перед каждой хижиной, каждым аккуратным домиком стояли люди и ждали своего фюрера». Так описывала этот день газета «Фелькише беобахтер».

Все ближе его машина подъезжала к месту, где было назначено выступление, и все больше людей стояло по обочинам. Перед рестораном «Шютценхоф» машина остановилась. «Огромный зал едва мог вместить толпу людей, ожидавших снаружи, — добросовестно докладывала газета. — На улице стояли тысячи и тысячи людей и внимали речам вождя, которые доносил громкоговоритель».

В толпе можно было увидеть и многих морских офицеров, одетых в штатское. Уже не первый месяц в офицерских казино только и говорили что о новом вожде. Впрочем, облик человека в странной коричневой униформе, его внешность, его жесты скорее разочаровывали. И вот он начал говорить. С первых же слов впечатление переменилось. Каждая брошенная им фраза убеждала, что никто лучше него не передаст отчаяние, охватившее немецкий народ, никто лучше него не выразит страхи, мучающие людей.

В то время кризис, охвативший мировую экономику, с невиданной яростью обрушился на Германию. 5 миллионов 400 тысяч немцев остались без работы. Миллионы людей потеряли свои сбережения из-за инфляции. Народ больше, чем когда-либо, ненавидел свое демократическое правительство.

Веймарская республика давно уже казалась многим немцам каким-то временным, эфемерным созданием. Левые постоянно вспоминали о поражении социалистической революции, а широким слоям населения новое, партийное государство казалось лишь воцарившейся на некоторое время анархией. Никто не хотел защищать республику.

В 1919 году она возникла после того, как социал-демократы, демократы и центристские партии объединились в «Веймарскую коалицию». Однако уже на следующий год эта коалиция утратила большинство в рейхстаге. С тех пор — из года в год — самые различные партии, часто обуреваемые противоречивыми интересами, пытались образовывать коалиции, которые вскоре распадались.

Подобная коалиция находилась у власти и в год мирового экономического кризиса — 1930-й. Главой правительства, рейхсканцлером стал Герман Мюллер, представлявший СДПГ. В правительство входили социал-демократы, центристы и представители народной партии. Они так и не сумели договориться о проведении экономических реформ, и вскоре правительство пало. Крупнейшая фракция в рейхстаге — социал-демократическая — сама была внутренне раздроблена и готова вступить в любую коалицию. Правительственный кризис был лишь на руку президенту страны Паулю фон Гинденбургу, убежденному монархисту. Пользуясь слабостью политических партий, он все меньше считался с ними, опираясь лишь на горстку преданных ему людей.

После очередной перетряски, последовавшей 30 марта 1930 года, новым рейхсканцлером стал Генрих Брюннинг. Хотя по своим политическим взглядам он был центристом, но уже ничего не мог изменить. Нищий, озлобленный народ ненавидел демократию.

В сентябре 1930 года Брюннинг проводит новые выборы в рейхстаг. И вот теперь пробил час национал-социалистских демагогов. Гитлеровская НСДРП заняла второе место. За фашистов проголосовало 6 миллионов 400 тысяч человек, или в 8 раз больше, чем в 1928 году. Особенно много сторонников было у нее в сельских районах страны и небольших городах.

Имя нового сильного человека было теперь у всех на устах. Он объявил себя спасителем Германии. «Тысячи и сотни тысяч умов рисуют его себе, миллионы голосов взывают к нему, единая немецкая душа ищет его» — так грезил еще в 1922 году националист и военный писатель Курт Гессе.

Гитлер ездит по стране. Всюду он повторяет, что государственный строй должен быть изменен. Все больше людей слушает его. Еще ни один народный трибун не угадывал так надежды, мечты и муки немецкого народа.

Чаще всего он начинал речь, запинаясь, прощупывая аудиторию, прислушиваясь к ней, угадывая ее желания, тотчас приспосабливаясь к ее настроениям, а потом говорил все быстрее, все громче, все настойчивее пробиваясь к сердцам людей. «В наши дни совершилось чудо, — воскликнул он однажды, — вы нашли меня, вы нашли меня среди миллионов людей! И в том, что я нашел вас, — счастье Германии!»

В тот вечер, 23 мая 1932 года, выступая в «Шютценхофе», Гитлер легко завладел публикой. Она отвечала ему восторженными возгласами и бешеными рукоплесканиями. «Пред их мысленным взором, — увлеченно признавался корреспондент «Фелькише беобахтер», — возникал грядущий немецкий национал-социалистский рейх, царство свободы, достоинства и социальной справедливости, и мерк образ системы, которая вот уже четырнадцать лет пребывала в скверне грехов». Когда под неустанное «Хайль!» Гитлер покинул подиум, его окружило множество людей. Его сопровождающие с трудом прокладывали дорогу к машине.

Офицеры задумчиво возвращались по домам. Слова Гитлера все еще звучали в их ушах. Слишком часто они сами думали и говорили об этом. Гитлер будто повторял их мысли. Один из морских офицеров был так поражен речью нового лидера, что пригласил его к себе. Это был капитан первого ранга Шредер, командир крейсера «Кельн», стоявшего в гавани Вильгельмсхафена.

Гитлер ответил согласием. 26 мая он, в душе не любивший море, поднимался на борт «Кельна», командир которого встретил его со всеми воинскими почестями. Он неплохо подготовился к визиту; неожиданно для себя морские офицеры выяснили, что Гитлер отлично разбирается в оснастке военных кораблей, в судостроении, а также в боевых действиях на море.

Офицеры убедились, что ВМС могут рассчитывать лишь на Гитлера и ни на кого более из политиков. Покидая корабль, Гитлер записал в книге для почетных гостей: «Надеюсь, что сумею помочь восстановить флот, подобающий рейху».

Известие о том, что на одном из военных кораблей республики устроили пышный прием одному из самых ярых ее противников, молниеносно разнеслось по флоту. Некоторые офицеры постарше не одобряли выходку Шредера. Однако большинство морских офицеров открыто выказывало симпатию к новому вождю.

В июле 1932 года НСДРП победила на выборах фашисты получили 13,7 миллиона голосов и провели 230 депутатов. И хотя этого оказалось недостаточно, чтобы сформировать правительство, партия стала самой влиятельной силой в стране. Флот теперь уже открыто поддерживал Гитлера.

При таком раскладе капитана первого ранга Вильгельма Канариса — опального офицера, гонимого левой прессой, ничто уже не удерживало от перехода на сторону национал-социалистов. Правда, массовые шествия гитлеровцев, их митинги, как и любая толпа, претили ему: в ноябре 1918 года в Киле он вдоволь насмотрелся на разгул и бесчинства революционных масс. И все же именно национал-социалисты могли укрепить немецкий флот, вот уже полтора десятка лет презираемый и оплевываемый политиками.

Это сближало его со сторонниками Гитлера, которые тоже мечтали о Великой Германии и восстановлении былого могущества флота. Нравились ему и радикальные антикоммунистические лозунги, выдвигаемые нацистами. Кроме того, наш герой принадлежал к тем офицерам, которые осуждали заигрывание с Советами, противились любому сотрудничеству с Красной Армией.

Именно в то время, когда Канарис служил в штабе ВМС, военные вели активную антисоветскую политику. Они долго противились визитам советских военных кораблей в немецкие порты и лишь в 1929 году согласились на подобное посещение при условии, что никаких контактов между советскими моряками и немецкими коммунистами допущено не будет.

Канарис и его тогдашний начальник Левенфельд зорко следили за тем, чтобы вредные веяния с Востока не проникали на флот. В 1926 году Левенфельд читает доклад перед высокопоставленными офицерами флота о направлениях и ориентирах немецкой военно-морской политики, в котором прямо указывает, что большевизм — главный враг западной культуры. О том же говорил и Гитлер в своей книге «Майн кампф».

Многие товарищи Канариса уже маршировали вместе с коричневыми: Фридрих-Вильгельм Хайнц, Хартмут Плаас и Манфред фон Киллингер. Даже старый противник Гитлера, Эрхардт, подумывал перейти на его сторону.

Вскоре и капитан Канарис становится на позиции национал-социализма. Этому не помешало даже то обстоятельство, что 29 сентября 1932 года он получает очередное повышение и становится командиром линкора «Силезия». Прощупав настроения своих подчиненных, Канарис очень скоро понял, что большая часть экипажа давно уже не симпатизирует республике.

Личное знакомство Канариса с некоторыми видными национал-социалистами подсказывало ему, что грядущий нацистский переворот не повергнет страну в хаос и анархию. В Гамбурге Канарис знакомится с гауляйтером НСДРП Карлом Кауфманом, одним из ведущих партийцев первого призыва, который считался прагматичным нацистом и порой даже позволял себе критиковать самого Гитлера. Кауфман рассказал офицеру о программе своей партии. Ее идеи понравились Канарису.

Итак, Канарис внутренне был готов к началу национал-социалистской эры. И поэтому когда 30 января 1933 года на борт «Силезии», которая вместе с линкором «Гессен» проводила артиллерийские и торпедные стрельбы в Кильской бухте, приходит сообщение о гитлеровском перевороте, оно встречено ликованием.

Такое же настроение царило и в большинстве городов и сел всей страны. Когда 13 февраля «Силезия» возвращается в Киль, Канарис видит перед собой совсем иную страну. По улицам, как во времена кайзера, ходят люди, одетые в униформу. Всюду лозунги, призывающие спасти отечество. Кажется, что все вокруг мыслят и говорят одинаково.

Даже первые признаки террора, первые приметы казарменного однообразия, насаждаемого в стране, не могли охладить его энтузиазм. Как и многие другие немцы, Канарис надеялся, что новое движение освободит страну от пут стерильной, мелочной демократической партийной системы и построит государство, основанное на авторитете и порядке. Принуждение и террор казались ему тем очистительным огнем, в котором погибнет старое, недолговечное, но останется все жизнеспособное.

1 ноября 1934 года его начальник, контр-адмирал Бастиан, командующий линейными кораблями, пишет такую характеристику на своего подчиненного: «Я должен подчеркнуть неустанное стремление капитана первого ранга Канариса лично выступать с докладами и знакомить свой экипаж с идеями национального движения и принципами государственного строительства нового рейха».

Тексты этих докладов не сохранились, однако их направленность нетрудно понять из тезисов, впоследствии сформулированных Канарисом: «Как офицер, перед мировой войной я, разумеется, был монархистом. Как офицер, после мировой войны я, разумеется, старался не предать свои фронтовые чаяния. И сегодня, когда все наши фронтовые чаяния нашли свое выражение в национал-социалистском государстве, я, разумеется, должен быть национал-социалистом».

Офицер, исполненный подобных конформистских взглядов, рано или поздно неминуемо должен был обратить на себя внимание новых хозяев Германии. Однако поначалу ему никак не удается пробиться на самый верх. Лишь в начале 1933 года Канарис наконец впервые видит воочию Гитлера, министра рейхсвера Вернера фон Бломберга и прусского премьер-министра Германа Геринга. Они прибыли в Киль, чтобы понаблюдать за боевыми тактическими учениями, проводившимися на море. Геринг поднялся на борт «Силезии», ставшей к тому времени флагманским кораблем.

Однако во время маневров в бурном море гитлеровскому бонзе пришлось туго — его мучили рвота и беспрестанные приступы морской болезни. Молодые же лейтенанты из экипажа не нашли ничего более умного, как подшутить над высокопоставленным гостем.

В бешенстве Геринг покинул корабль. Канарис тут же вызвал к себе шутников и устроил им разнос. Однако исправить положение ему не удалось: Геринг, вернувшись в Берлин, пожаловался командованию ВМС на недостойное поведение морских офицеров. Так что Канарису не удалось произвести благоприятное впечатление на новых властителей. Он в досаде, раздражен настолько, что скандалит со своим ближайшим начальником, контр-адмиралом Бастианом.

Правда, через некоторое время, поостыв, Канарис приносит формальные извинения за свое поведение. Однако Бастиан все же решает сплавить капризного командира от себя подальше. 19 сентября 1933 года он пишет, что рекомендовал бы использовать его на должностях, где требуются «цепкая наблюдательность и дипломатическое искусство». С ним соглашается командующий флотом, вице-адмирал Ферстер. Он также подчеркивает, что Канарис «по своему складу, и по моему мнению, больше подходит для военно-политической работы».

Однако в штабе ВМС не хотят и слышать о Канарисе. Но если командующий флотом так уж настаивает, то Канарису найдут новую должность. И 29 сентября 1934 года он становится комендантом крепости Свинемюнде. В начале октября Канарис вместе с семьей уезжает в далекий провинциальный городок. В душе его царят досада и злоба — карьера не удалась.

Однако едва лишь он устраивается на новом месте, как получает известие, которое удивляет его. По слухам, в министерстве рейхсвера разгорается спор вокруг руководства абвером — военной контрразведкой. Шеф абвера, капитан первого ранга Конрад Патциг, вынужден уйти в отставку, и своим преемником он хотел бы видеть «капитана из Свинемюнде». Патциг заявляет: «Я назвал Канариса, потому что не знаю никого другого на флоте, кто без специальной, длительной подготовки мог бы лучше справиться с поставленными перед ним задачами».

Как потом выяснилось, за него все-таки ходатайствовал забывший ссору контр-адмирал Бастиан. Канарис спешит использовать свой последний шанс в жизни. 15 октября он предстает перед Патцигом, который рассказывает ему о напряженных отношениях, сложившихся в верхах, о том, что за влияние над абвером борются гестапо и вермахт.

Впрочем, Канарис почти не прислушивается к предостережениям своего неудачливого предшественника… Нет, пока Вильгельм Канарис думает лишь об одном: его час пробил — он может возглавить одну из самых могущественных организаций в стране. Он станет преемником Гольца, Грунера, Штибера, Николаи и других мастеров немецкого шпионажа.

С легким сердцем Канарис расстался с флотом.

Он достаточно хорошо был знаком с историей германских спецслужб, чтобы понять: теперь он входит в число тех немногих людей, которые определяют политику страны.

Германскую спецслужбу создал самый известный прусский монарх — Фридрих Великий, которого историки любили именовать «отцом шпионажа». Образцовым его помощником стал дипломат и военный, барон Бернгард Вильгельм фон дер Гольц. Следуя инструкциям Фридриха, Гольц наладил первую в истории Германии сеть тайных осведомителей. Его агенты шпионили в Берлине за иностранными посланниками, выведывали, как обстоят дела в неприятельских армиях, вскрывали дипломатическую почту и интриговали в правительственных канцеляриях зарубежных держав. Сеть тайных осведомителей стала опаснейшим секретным оружием прусского монарха.

Ей он обязан многими своими победами. Так, в 1741 году шпионка Фридриха под видом католической монахини проникла в кружок влиятельных дам в городе Бреслау и выведала, что городские власти решили переметнуться к австрийцам. Этот маневр удалось пресечь.

Шпионы всегда были готовы помочь прусской армии и монарху. «За маршалом Субизом, — усмехнулся однажды Фридрих, — всегда следует сотня поваров, а я высылаю вперед себя сотню шпионов». Правда, он же говорил, что шпионы «надобны, но уважать их не пристало». Тем не менее монарх сам вникал в подробности своих секретных операций. Сеть агентов подчинялась лично ему.

Преемники Фридриха не обладали его умом, да и шефы шпионажа были им под стать. Единая сеть осведомителей распадается. Возникают политический сыск и военная контрразведка. В их неустанной междоусобной борьбе протекает все следующее столетие.

В военном департаменте Пруссии, будущем военном министерстве, обосновалась тайная полиция. Она занималась военной разведкой, и персонал ее набирался из числа военных. При прусском премьер-министре действовала «высшая полиция». Она была создана по образцу «haute police» французского короля Людовика XIV, творца первой политической полиции в новой европейской истории: та пресекала все замыслы и действия, враждебные монарху, начиная с 1677 года.

В эпоху Наполеона после поражений при Йене и Ауэрштадте полиция Пруссии начинает заниматься шпионажем и контрразведкой. В марте 1809 года Юстус Грунер — реформатор из Вестфалии — становится начальником берлинской полиции. Теперь «высшая полиция» подчиняется ему. Грунер создает сеть агентов по всей Пруссии. Они шпионят за французами и выискивают тех, кто им помогает. Эти люди так деятельны, что их конкуренты — тайная полиция при военном департаменте — прекращают свою работу. Полиция Грунера превращается в настоящую спецслужбу.

Грунер вводит почтовую цензуру, и тут его помощники начинают вылавливать одного шпиона за другим. В Берлине в иностранных посольствах не было ни одного привратника, ни одного секретаря, которые на снабжали бы Грунера важной информацией. Все депеши, направленные во французское посольство, перехватываются и прочитываются. Невидимые полчища агентов следят за любыми передвижениями наполеоновской армии.

Конечно, приходится и за своими согражданами присматривать — полиция есть полиция. Грунер с удовлетворением записывает: «Ни один купец не получит письмо, не показав его вначале мне, и я пресекаю любой слух».

Власти страны довольны успехами Грунера. В феврале 1811 года «высшая полиция» преобразуется в новую тайную полицию. Ее полномочия решительно расширяются. Она может арестовать любого прусского гражданина, ни одно прусское ведомство не решается спорить со всемогущей службой Грунера.

Впрочем, вскоре в обстановке всеобщей слежки заподозрили и самого Грунера: уж не либерал ли он часом? Его отстранили от дел и назначили посланником. В 1820 году он умер. Власть же тайной полиции ограничат лишь после революции 1848 года.

Собирать эти сведения надлежало шпионам, а их в Пруссии не было. Поэтому обходились чтением иностранных военных газет, заглядывали в отчеты дипломатов, посылали в заграничные командировки офицеров генштаба.

Наконец, в 1830 году прусский генштаб направляет в Париж первого военного атташе. Он постоянно живет при посольстве и черпает из газет и книг сведения о французской армии. В середине столетия военных атташе командируют и в некоторые другие страны.

В начале 60-х годов эти люди обзаводятся тайными агентами — в Париже, Турине, Вене, Пеште, Линце. Агенты заводят знакомства в военных министерствах, казармах, среди чиновников, солдат, офицеров.

И вот настает 1866 год. Близится схватка Пруссии и Австрии. Помогут ли прусскому генштабу донесения его зарубежных подручных? «Сплошь ненадежные сведения, ценности в них никакой», — к такому выводу приходит граф фон Вальдерзее. Генштаб не в силах определить, как вооружена австрийская армия, куда она движется.

Полицейские снова показывают военным, как надо заниматься разведкой. В течение десяти лет берлинскую уголовную полицию возглавляет полицейский советник Вильгельм Штибер. Он изо всех сил борется с демократическими свободами. За грубость, с которой он допрашивает людей, его отправляют на пенсию. Тогда он возглавляет частное детективное агентство. Повсюду за границей у него есть связи. Среди его клиентов очень важные персоны. Дела идут успешно, и вдруг, по чистой случайности, Штибер начинает заниматься шпионажем.

В мае 1866 года совершено неудачное покушение на прусского премьер-министра Отто фон Бисмарка. После этого местному Шерлоку Холмсу, Штиберу, предлагают создать тайную государственную полицию, чтобы защитить Бисмарка и короля. Новое ведомство никак не будет связано с прежней политической полицией.

Сперва Штибер приставляет к королю телохранителей (напомним, в это время в разгаре война с Австрией). 23 июня 1866 года возникает политическая (впоследствии — тайная) военно-полевая полиция. Пятый пункт приказа о ее создании гласит: «Помощь военным ведомствам посредством предоставления им сведений о вражеской армии». Наконец-то прусская армия получает точные данные об австрийцах.

Реноме ведомства Штибера повысил венгерский офицер-перебежчик, младший лейтенант барон Август фон Шлуга («агент № 17», как именуют его впредь). Он подробно описал Штиберу характеры всех руководителей австрийской армии, сообщил о передвижениях войск.

По окончании войны Штибер расширяет сеть своей спецслужбы. В Париже, Лондоне и Вене работают ее агенты.

Начальник прусского генштаба Хельмут фон Мольтке, задетый этими успехами, создает при штабе собственное разведывательное бюро. Оно и стало прародительницей абвера. Его годовой бюджет — всего 2 тысячи талеров. В бюро числятся два агента и офицер, обобщающий полученные сведения.

Им пока трудно соперничать с конкурентами. Ведь во время войны с Францией 1870–1871 годов Штиберу помогают 182 сотрудника. Они раскидывают агентурную сеть во Франции и Швейцарии. Агенты имеются во всех важнейших городах Франции.

Одновременно агенты Штибера — по поручению Бисмарка — шпионят за своими же прусскими генералами. Так намечается конфликт между высшими военными чинами и секретными службами. В годы гитлеровского правления борьба между ними развернется не на жизнь, а на смерть.

В конце 80-х годов руководителем разведывательного бюро при генштабе назначают майора Пауля фон Леттова-Форбека. Вот чем располагает его служба в 1889 году. Прежде всего, неутомимый «агент № 17». Он живет во Франции и каждый год бывает на больших маневрах. Кроме него агентов можно найти в Брюсселе, Люксембурге, Нанси, Бельфоре и других французских городах. В России действует 75 агентов и доверенных лиц. Они ящиками вывозят из царского генштаба сведения о планах мобилизации и передвижениях войск.

С этой поры ведущая роль в разведке принадлежит военным. В это же время выявляется и новая беда. Германская контрразведка работает из рук вон плохо. Всего лишь несколько полицейских чиновников пытаются выследить шпионов, работающих в стране. Между тем Эльзас наводнен французскими агентами.

В апреле 1893 года в Германии создаются разведывательные базы. В них входят пограничный комиссар и окружной офицер. Качество их работы, впрочем, невысоко. Окружные офицеры — часто люди необразованные, иностранных языков не знающие, с армиями других держав незнакомые.

6 марта 1906 года начальник генштаба предложил прусскому военному министру фон Айнему на-правлять на работу на такие базы не окружных офицеров, а офицеров генштаба. Так рождается новая фигура: офицер-разведчик.

Военный министр сперва пришел в ужас. Как можно «принуждать молодых офицеров по многу лет общаться с личностями самого сомнительного пошиба»? Только после повторных обращений начальника генштаба министр позволяет некоему обер-лейтенанту генштаба проработать этот вопрос. Звали этого лейтенанта Вальтером Николаи. Всего через несколько лет именно его стараниями военная разведка добьется поразительных успехов. Сын офицера и потомок брауншвейгских пасторов, Николаи вырос в протестантской старопрусской семье и был очень консервативен и предан императору.

Первого июня 1906 года он возглавляет разведывательную базу в Кенигсберге и превращает ее в настоящий штаб шпионской сети, действующей в России. Фон Айнем доволен его успехами. С середины 1907 года офицеры-разведчики появляются почти во всех армейских корпусах.

Среди тех, кто заинтересовался нововведением, начальник второго отдела большого генштаба подполковник Эрих Людендорф. Он не представляет себе, как можно в будущем вести войну, не прибегая к помощи надежных спецслужб. Да и внутри страны без них воцарится демократия.

Со второй половины 1908 года Людендорф не спускает глаз с разведаппарата. Он пополняет его сотрудниками, увеличивает бюджет «разведывательного бюро» (точнее говоря, отдела III В — так называется это бюро с 1899 года) до 450 тысяч марок. Весной 1913 года по настоянию Людендорфа главой спецслужбы назначают майора Николаи. Вскоре два этих конгениальных человека — Людендорф и Николаи — фактически начинают править страной.

Редко кто занимался делами спецслужб так старательно, как сорокалетний Николаи (кстати, по тогдашним понятиям, он считался «юнцом», «выскочкой»). Естественно, он потребовал, чтобы его ведомство расширили и превратили в целый отдел (что и сделают в 1915 году).

Все настойчивее он внушает своим офицерам, что их дело — готовиться к войне. «Начнется война, нам держать отчет. Вот тогда-то армии и пригодится все, что мы соберем в мирное время».

Однако в августе 1914 года генералы были строги к разведчикам: прежде всего недоставало детальных планов неприятельских операций. Через несколько недель еще один удар. Николаи теряет лучших заграничных агентов. Россия и Франция превращаются для него в сплошное «белое пятно». Немецкая разведка явно растеряна. Это видно хотя бы по тому, что на работу вновь приглашают «заслуженного шпиона страны» Шлуга, коему миновало уже 73 года. «№ 17» отправляется в Париж и снова с блеском выполняет поручение: агентурная сеть восстановлена.

В это же время выявляется еще один порок немецкой разведки, от которого она не избавится вплоть до скончания «третьего рейха». Отдел разведки и отдел обработки собранной информации — две «совершенно разные епархии». Они слабо взаимодействуют. Разведчики не могут никак повлиять на судьбу переданных ими сведений, а аналитики понятия не имеют, откуда взялась эта информация, кто ее «источник», можно ли на него полагаться. Вот и следует один промах за другим.

Николаи изо всех сил пытается наладить дела в своем ведомстве. Его агенты просачиваются за линию фронта, его люди старательно допрашивают пленных. Отдел Николаи разрастается. В 1916–1917 годах он сближается с Людендорфом — в ту пору фактическим диктатором Германии. С этого момента военная разведка стремительно расширяет круг своих полномочий.

На Германию легла тень Николаи, «отца лжи» — такое прозвище ему дали его левые противники. Никогда еще в Германии власти не создавали столь мощное орудие пропаганды, как спецслужба германского генштаба III В. Однако даже самые закоренелые пессимисты не ожидали, что ведомство Николаи развалится в течение считанных дней. В ноябре 1918 года Николаи был уволен со службы, а его отдел расформирован. Большинство секретных бумаг вскоре сгорело.

Революционеры, пришедшие тогда к власти, твердо решили искоренить из жизни страны все, что напоминало о деятельности спецслужб. Они сами в течение многих лет были объектами слежки этих служб, их жертвами. Никогда впредь, повторяли они, немецкие власти не станут шпионить за собственным народом. «Долой политическую полицию», — взывали социал-демократические брошюры еще в 1911 году. И вот новые власти взялись за дело.

Левый социалист Эмиль Эйхгорн, народный комиссар общественной безопасности, распустил пятый отдел берлинского управления полиции, занимавшийся в том числе политическим сыском. Его служащие были уволены, все бумаги изъяты. В других городах революционеры действовали так же. Все попытки министерства иностранных дел создать новую разведывательную службу терпели неудачу.

Но власть левых радикалов длилась недолго. Вскоре революционеров в управлении полиции потеснили умеренные социал-демократы. Они воссоздали политический сыск, ведь стране постоянно угрожали путчисты — то левые, то правые, а властям надо было упреждать экстремистов. Вот и Капповский путч показал: если бы правительство вовремя узнало о планах мятежников, ему не пришлось бы спасаться бегством.

Из рук вон плохо действовала после войны и контрразведка. В конце 20-х годов в Германии все вольготнее чувствуют себя советские шпионы. «Немецкая полиция поразительно плохо справлялась с активностью различных советских служб», — считает американский историк шпионажа Дэвид Даллин. Полиция не ведала, где находятся явочные квартиры подпольных коммунистических организаций, не знала состав их участников, не выявляла агентов советских спецслужб в Германии, не подозревала, что Советы развернули на территории страны целую агентурную сеть, занимавшуюся промышленным шпионажем.

Бессилие полиции побуждало военных вновь взять спецслужбы под свое крыло. Демократы с недовольством взирали на активность военных и на возрождение политической полиции, хотя и согласны были с тем, что левых экстремистов в армии надо обуздывать.

Этим и занималась созданная еще осенью 1919 года «служба разведки и контрразведки» рейхсвера. Руководили ею офицеры распущенного отдела III В.

«Во всех подразделениях вооруженных сил и бригадах рейхсвера, — говорилось в приказе командующего рейхсвером от 24 ноября 1919 года, — необходимо создать службы контрразведки». В их задачи должны входить: пограничная контрразведка, защита от иностранного шпионажа, внутренняя агентурная служба, наблюдение за собственными войсками, а также контроль за всей политической жизнью и, в частности, за деятельностью леворадикальных партий. Итак, новая служба преследовала явные политические цели.

Впрочем, руководители новой спецслужбы остерегались повторять опыт Николаи. Они подчеркивали, что их задача — лишь охранять войска от проникновения в их ряды шпионов и политических экстремистов.

Летом 1920 года руководители абвера — службы разведки и контрразведки — въезжают на четвертый этаж дома 72–76 по набережной Тирпица в Берлине. Среди этих людей мы видим майора Фридриха Гемппа, бывшего заместителя Николаи н руководителя новой службы, а также трех действующих офицеров, семерых бывших офицеров и некоторое число служащих.

Начинает абвер очень скромно. Нет денег, недостает простейших подручных средств: радиотехники, фальшивых паспортов, симпатических чернил. В середине 20-х годов, когда жизнь в Германии стабилизируется, Гемпп реорганизует от дел. Подобная структура сохранится в абвере и в дальнейшем. Итак, возникают три отдела: абвер-I (разведка), абвер-II (шифровальная служба и служба радиоподслушивания и перехвата) и абвер-III (борьба со шпионажем). Абвер активизирует свою деятельность на восточной границе, где, как считают, можно ждать нападения со стороны Польши.

При преемнике Гемппа подполковнике Гюнтере Швантесе происходит слияние армейского абвера и военно-морской спецслужбы.

Естественно, на флоте были недовольны грядущей реформой. «Хорошо известно, что разведывательная служба работает тем лучше, чем она децентрализованнее, поскольку это повышает секретность ее действий. Кроме того, громоздкий аппарат в этой сфере опасен по известным политическим причинам, да и вражеской контрразведке легче бороться с его деятельностью», — заявлял командующий ВМС.

Но протесты были бесполезны. 30 марта 1928 года обе соперничавшие прежде службы были слиты воедино. Впрочем, недолго радовался и Шван-тес. В конце 1929 года его сменил ставленник Шлейхера полковник Фердинанд фон Бредов. Интересы флота в его ведомстве стал представлять капитан второго ранга Конрад Патциг.

Он сумел примирить извечных соперников и быстро нашел контакт с Бредовом. Патциг вспоминает: «Бредов был немного тщеславным человеком, а людьми тщеславными очень легко манипулировать». Оба офицера хорошо ладили друг с другом, и в июне 1932 года, когда Бредов покидает свой пост, он рекомендует себе в преемники именно Патцига. Армейские офицеры затаили дыхание: в ведомстве, считавшемся исстари вотчиной прусских военных, будет хозяйничать какой-то моряк. В абвере намечался явный раскол. Положение спасает начальник войскового отдела генерал Адам. Он заявляет, что Патциг заслуживает доверия и всем армейским офицерам следует тесно сотрудничать со своим новым шефом.

Сам Патциг, произведенный тем временем в капитаны первого ранга, быстро доказал всем своим критикам, что он — отличный организатор. При нем абвер развивает бешеную активность. Его агенты проникают в секретные службы неприятельских стран.

Майор Гриммайс, руководитель отдела секретных донесений, старается расширить сеть своих людей на Востоке. Прежде всего разведка интересуется делами в Польше. Наблюдение за ней ведут филиалы абвера в Кенигсберге и Штеттине. Нужны агенты и в Советском Союзе.

Впрочем, у абвера появился и первый надежный союзник. Литовская спецслужба готова помогать немецким коллегам вести разведку на Востоке — в ответ Гриммайс делится с ней секретными материалами по Польше.

И вот 1933 год. В Германии возникает новая секретная служба — «тайная государственная полиция». Создал ее прусский премьер-министр Геринг. Он отобрал у уголовной полиции два ее особых отдела — политическую полицию и отдел по борьбе с государственной изменой — и объединил их. Некий почтовый чиновник, придумывая печать, сократил название нового ведомства. Так, Geheimes Staatspo-lizeiamt превратилось в Gestapo. Вскоре миллионы немцев поймут, что нет в их языке слова ужаснее, чем гестапо.

28 февраля 1933 года рейхспрезидент своим декретом — «ради защиты народа и государства» — упразднил все права граждан и позволил полиции без судебного ордера арестовывать людей, обыскивать их дома, отбирать их собственность, прослушивать телефонные разговоры, вскрывать письма. Никогда в стране не было более страшной полиции, чем гестапо.

Напрасно некоторые историки пытаются уверить, что с самого начала офицеры абвера были недовольны диктатом и произволом, которые насаждало в стране гестапо. Нет, напротив, абверовцам нравилось, с какой настойчивостью и удачливостью работает новая служба. Они быстро нашли общий язык. Абверовцы даже подавали советы камерадам из «Stapo» (так официально говорили), как им улучшить работу.

В дальнейшем оба ведомства стали соперничать, но настоящей вражды между ними все-таки не было. Люди гестапо и люди абвера равно были продуктами своего времени. Абвер и гестапо не раз успешно сотрудничали. Так, уже в начале 1934 года им удается обезвредить одного из самых опасных шпионов, угрожавших интересам Германии в этом столетии.

Польский разведчик Юрик Сосновски, бывший ротмистр-улан, глубоко проник в тайны рейхсвера. Ему помогала целая сеть агентов и осведомителей (в основном это были женщины). Друг Канариса Протце, теперь работавший в абвере-III, сумел внедрить в окружение поляка пару своих агенток. Потом он известил об этой операции гестапо, и 27 февраля 1934 года ловушка захлопнулась.

Однако уже в апреле отношения между гестапо и абвером начинают портиться. В это время Гиммлер, руководитель охранных отрядов (СС), добивается, чтобы гестапо вывели из-под контроля Геринга и подчинили ему. Из обычного органа безопасности гестапо превращалось в орган тотального подавления.

Одним из первых эту опасность заметил тогдашний начальник абвера, Патциг. Он точно помнил, когда это случилось: в тот весенний день 1934 года, когда к нему пришел человек, ставший живым Люцифером полицейского государства, новый глава гестапо.

Имя его уже мелькало на страницах этой книги. Помните: юноша, любивший играть на скрипке в комнате Эрики Канарис, кадет, внимательно слушавший Вильгельма Канариса? Юная бестия, дьявол. Это он — Рейнхард Гейдрих собственной персоной.

В апреле 1931 года обер-лейтенанта Гейдриха выпроваживают с флота «за недостойное поведение» (он обещал жениться и цинично отказался). С тех пор Гейдрих до мозга костей ненавидел всех морских офицеров, и Патциг почувствовал это сразу.

14 июня 1931 года Гейдрих, бывший офицер, человек без определенного места работы, приходит к Гиммлеру, педантично-театральному рейхсфюреру СС. Гейдрих чувствовал, какой силой могут стать охранные отряды. Всего за 20 минут этот молодой неудачник начертал на листе бумаги, как нужно организовать контрразведку в частях СС. Она будет защищать партию от врагов. Гиммлер рассматривает этот лист бумаги и объявляет о создании «службы безопасности рейхсфюрера СС» (СД). А самого приблудного посетителя, предложившего эту схему, он назначает шефом новоявленной службы.

Позднее Гейдрих придумывает совершенно новую полицию, которая не будет по примеру привычной нам службы ловить лишь преступников, совершивших какое-либо деяние. Нет, новая полиция не допустит ни малейшего преступления, ни проступка. Не нужно ждать, пока ваши противники начнут сопротивляться вам, нужно расправляться с ними, как только они подумают об этом.

Горе тому, кому придут в голову крамольные мысли и идеи. Не надо обращать внимание на законность. В стране есть только один закон — самый главный: надо беспощадно защищать завоеванную нами власть, диктатуру фюрера.

Шаг за шагом Гейдрих осуществлял свою программу. В марте 1933 года он создает Баварскую политическую полицию. И это только начало. Аппарат Гиммлера начинает поглощать одно управление за другим во всех других землях — пока в стране не остается лишь геринговское гестапо.

В апреле 1934 года вожди СС отнимают у Геринга его тайную полицию. Гейдрих становится ее руководителем, а Гиммлер — инспектором.

Поглотив все полицейские аппараты страны, Гейдрих решил объединить и все разведслужбы. Гестапо не потерпит, чтобы абвер и впредь задавал тон. Бороться со шпионажем — дело гестапо. Патциг стал защищать свое ведомство. Он обратился за помощью к Гитлеру, и тот своим приказом подтвердил: военная разведка и контрразведка останутся обязанностью абвера.

Впрочем, Гейдрих постоянно вмешивается в дела абвера. Так, летом 1934 года он требует от Патцига перечень всех секретных военных заводов Германии. «Я отвечал ему, — вспоминает Патциг, — что такого списка у меня нет. Слишком опасно, если подобный документ попадет в чужие руки».

И вот 30 июня 1934 года, «ночь длинных ножей». Теперь самое время попробовать избавиться от Гейдриха. Подавляя так называемый «мятеж Рема», Гейдрих шагнул далеко за рамки дозволенного ему Гитлером и Герингом. В ту ночь гестаповцы расстреляли многих — совершенно невиновных — военных.

Офицеров абвера особенно возмутила расправа с бывшими их руководителями — Бредовом и Шлейхером.

Группа офицеров во главе с Фриде, капитаном абвера из Дрездена, требует, чтобы Гейдриха убрали. Патциг уговаривает министра рейхсвера Бломберга действовать решительно. Бломберг, заручившись поддержкой ряда министров, встречается с Гиммлером: Гейдриха надо увольнять. Гиммлер выпроваживает ретивого посетителя: это — всего лишь интрига одного офицера по фамилии Фриде, врага гестапо.

Бломберг вне себя. Он попомнит Патцигу, как впутывать его в темные истории, а от противников Гейдриха надо быстрее избавляться. Итак, с этого момента у Патцига испортились отношения с Бломбергом. Министр советует ему наладить тесные связи с итальянскими спецслужбами. Патциг отвечает отказом: у итальянцев «отсталая» разведка и «доверять ей никак нельзя». Спорили они и о том, как действовать против Франции и Польши. Патциг хотел вести воздушную разведку, а Бломберг резко возражал, говоря, что Гитлер запретил ее.

В октябре 1934 года произошел окончательный разрыв. Бломберг узнает, что самолеты абвера, поднявшись на большую высоту, фотографировали французскую «линию Мажино». Министр в сердцах наорал на Патцига: «Мне не нужен шеф абвера, который устраивает такие эскапады!» Хотя командующий сухопутными войсками генерал барон фон Фрич тут же вступился за начальника абвера (ведь воздушная разведка проводилась по просьбе Фрича), министр был неумолим. Патциг должен уйти в отставку и назначить преемника.

Напоследок шеф абвера еще раз пытался предупредить своих товарищей и начальство, сказать им, насколько опасны гестапо и СС, но его не слушали. Министр рейхсвера резко оборвал его: «СС — организация фюрера!» Патцигу осталось лишь горько обронить: «Я сожалею, что фюрер не знает, какое стадо скотов он развел».

Его преемник — национал-социалист Канарис — также не слушал его предостережений. Напротив, он удивился, что Патциг не сумел ужиться с Гейдрихом и его людьми. «Успокойтесь, — сказал новый шеф абвера, — я с этими юнцами разберусь».

Новый шеф появился 2 января 1935 года ровно в 8 часов. Швейцар Галлмюллер — коренной берлинец, вот уже много лет охранявший двери в таинственном особняке № 72–76 по набережной Тирпица, — вытянулся в струнку, когда мимо него проскользнул невысокий, рано поседевший мужчина в синем мундире морского офицера.

Пройдя мимо швейцара, капитан первого ранга Вильгельм Канарис оказался в запущенном, узком многоэтажном здании с темными извилистыми коридорами. Не спрашивая дорогу, он сразу направился к старенькому лифту. Новый руководитель отлично помнил, что некогда в этом доме с окнами на Ландверканал помещалось ведомство военно-морского флота. В нем сразу после первой мировой войны служил капитан-лейтенант Канарис.

Столь же хорошо ему были известны и соседние здания, куда можно было попасть по крытым переходам. В ближайшем из этих строений в свое время помещалась квартира министра рейхсвера, оттуда — по таким же переходам — можно было добраться до самого министерства. Бывшему адъютанту Носке частенько доводилось хаживать и туда.

Призраки прошлого обступали Канариса со всех сторон. На Ландверканале знакомые ему офицеры расправились с Розой Люксембург. В соседнем здании он мечтал, надеялся, разочаровывался в дни Капповского путча. А ведомство флота? Сколько с ним было связано надежд! Тогда, в 1919 году, он был молодым, бодрым, полным сил офицером. Прошел какой-то десяток лет, и жизнь загнала его в тупик: «капитан из Свинемюнде» уже и не надеялся когда-либо вернуться в Берлин…

И вот новый поворот судьбы, что он сулит? Новые надежды или новые разочарования? Канарис уже не испытывал особых иллюзий по поводу собственной одаренности. Ему просто повезло: фортуна снова подняла его на гребень волны… Ну а там будь что будет. Лучше все-таки быть здесь, чем прозябать в Свинемюнде…

Лифт остановился на четвертом этаже. Канарис вышел. Перед ним открылась решетчатая дверь, защищавшая помещения абвера от непрошеных посетителей. В тот час большинство кабинетов еще пустовали — так рано разведчики на службу не приходили.

На ходу новый начальник окинул взором доставшееся ему хозяйство: ободранные, давно не видавшие ремонта, какие-то жалкие, мрачные помещения. Один из бывших сотрудников абвера той поры оставил нам такое описание интерьера: «Письменный стол, обычный стол, несколько стульев, узкий платяной шкаф, умывальник и походная кровать — все как в казарме. Только, пожалуй, сейф говорил о том, что здесь работают с секретными документами. Правда, в кабинетах группенляйтеров (руководителей групп. — Авт.) появлялся некий намек на роскошь — одно или два изношенных кресла, а порой даже софа и радио».

В конце коридора располагались комнаты шефа: небольшая приемная, где Канариса уже поджидала его секретарша Вера Шверте, и собственно кабинет. Заглянув в него, Канарис ужаснулся: единственным его украшением остался балкон — всю мебель Пат-циг вывез.

Впрочем, вскоре прибыли грузчики, и в комнате появились кожаная софа, письменный стол, стол для заседаний, полки для бумаг, непременная походная кровать, кипы книг, настольная модель крейсера «Дрезден» и даже китайская безделушка — три бронзовые обезьяньи фигурки, которые символизировали главные доблести разведчика — умение слышать, видеть и молчать.

Настроение Канариса повысилось — можно сказать, обустроился, пора принимать гостей. И он попросил секретаря созвать руководителей групп и подгрупп — группенляйтеров и унтергруппенляйтеров. Многие входили с некоторым смущением и даже опаской — прежнего шефа, ставшего жертвой интриг, почти все любили, а каким-то окажется новый?

Очевидцы вспоминали, что многие из них испытали шок при виде нового начальника. В кабинете, где еще недавно восседал бодрый, решительный Патциг, теперь сутуло поднялся им навстречу какой-то вялый, робкий человечек, говоривший чуть ли не шепотом.

Позднее они, конечно, пообвыкли, но все равно даже друг Канариса Хартмут Плаас считал необходимым предупреждать посетителей, впервые направляющихся к начальнику абвера: «С виду адмирал, конечно, неказист, зато ума — палата».

Да, Канарис поначалу казался человеком бесцветным, невзрачным. Вот что отметили своим наметанным глазом разведчики, явившиеся по приказу нового шефа: рост — 160 сантиметров; волосы — седые; лицо — обветренное, покрасневшее; брови — густые; взгляд — усталый, утомленный; фигура — худощавая, даже хрупкая; походка — штатская; китель — потертый, хотя и с Железным крестом I степени. Стиль поведения замкнутый; на вопросы чаще всего отвечает встречным вопросом; говорит тихо, иногда сбиваясь на шепот.

«В общем, по сравнению с бодрым, мускулистым капитаном Патцигом, — вспоминал бывший офицер абвера Герхард Хенке, — он показался нам слишком старым, изношенным человеком, чтобы занимать такую должность. Даже свою приветственную речь, отдававшую национал-социалистским душком, зачитал по бумажке».

Слушая отчеты о проведенной работе, он, казалось, с трудом удерживался от того, чтобы не зевать от скуки. А комментируя их, то и дело сбивался на национал-социалистские лозунги. Между тем в абвере не любили повторять эту пропагандистскую болтовню. Патциг — тот даже не скрывал, что ему новый режим не по нутру. И бывший шеф, конечно, не одобрил бы программу Канариса, который собирался поддерживать тесную связь с НСДАП, не ссориться ни с одним из органов этой коричневой партии и даже «по-товарищески сотрудничать» с гестапо.

Итак, офицеры выслушали приветственную речь, отчитались и разошлись. Они были растеряны, раздосадованы, удручены. Тьфу, с кем придется работать!

Их досада, пожалуй, только усилилась, когда со стороны стали поступать новые сведения о шефе. Так, выяснилось, что Канарис верит в астрологию, человек мнительный, постоянно страшащийся чем-нибудь заболеть, а потому горстями глотает таблетки и тем не менее часто страдает от невралгии и жалуется на бессонницу. Что не мешает ему, впрочем, после обеда обязательно подремать на кожаной софе в своем кабинете. Вечерами же, какие бы у него ни были служебные или личные дела, в 22.00 бросал все и нырял в постель.

Когда однажды в его кабинете кто-то невзначай чихнул, он вскочил со стула как ужаленный и приказал подчиненному тут же отправляться домой и не разносить бацилл по учреждению. Многие вспоминают, что Канарис был до мозга костей фаталистом и все время ждал худшего; причем чем выше заносила его жизнь, тем больше он боялся упасть вниз. Может быть, поэтому он не любил видеть возле себя больших, высоких людей, пышущих энергией и здоровьем.

Порой он продвигал человека по службе лишь за то, что ему была приятна его внешность, и наоборот, если что-то в облике человека вызывало у него антипатию, он постоянно к нему придирался. Так, люди невысокие, умеющие четко формулировать свою мысль, были ему очень симпатичны, а люди рослые, тем более с маленькими ушами, почему-то весьма нелицеприятны. Как-то раз в Данциге он вместе с Хенке посетил тамошнего начальника полиции Фробесса. Возвращаясь, он спросил у Хенке, заметил ли тот что-нибудь странное? Нет. Канарис опешил: «Вы не заметили, что у него маленькие уши? С этим человеком надо быть начеку!»

Особенно же ненавистны были ему люди, не любившие собак и лошадей. Канарис всерьез говорил: «Если человек плохо относится к животным, значит, он дрянь». С такими людьми он сразу прерывал отношения. В отелях, где запрещалось держать собак, не останавливался. Своих любимых такс не позволял обижать никому, какой бы пост этот человек ни занимал.

И уж конечно горе было тому сотруднику абвера, который не оказывал должного почтения «песикам» шефа, которых тот привел с собой на службу через несколько дней после вступления в должность. Теперь две жесткошерстные таксы — Зеппель и Сабина — сопровождали Канариса каждое утро, когда он выходил из черного служебного «мерседеса», доставлявшего его на набережную Тирпица. И хотя собаки нередко делали лужи прямо в его кабинете, он не только терпел их, но и считал главными утешителями в жизни. Случалось, Канарис запирался в кабинете и принимался играть с собаками, наплевав на служебные дела.

Таксы настолько нравились Канарису, что он даже писал о них заметки и небольшие психологические эссе, отводил им целые страницы в своих дневниках, таинственно исчезнувших в 1945 году. Так вот, один из немногих сотрудников абвера, читавший эти дневники, вспоминает: «Многие страницы были заполнены пространными сообщениями о его собаках… Несколько раз он снова и снова пишет, что собака лучше женщины».

Обе таксы отправлялись с хозяином даже в служебные командировки. В отелях Канарис непременно заказывал номер на двоих — на второй кровати размещались его собаки, и хозяин их бывал немало раздражен, когда замечал, что служащие отеля небрежно обходились с его питомцами. Когда же ему доводилось расставаться с собаками, то, куда бы он ни уезжал, он непременно каждый день звонил и расспрашивал, какое настроение у его собак и какой у них был стул.

В абвере рассказывали, что шеф испанской тайной полиции, подслушивавший телефонные разговоры Канариса во время его приездов в Испанию, весь извелся, не понимая, почему глава могущественной разведки каждый день звонит в Берлин и спрашивает, не страдают ли поносом или запором некие Зеп-пель и Сабина. Какое ему дело до запора у какого-то Зеппеля, когда решаются мировые проблемы?

По возвращении со службы Канарис первым делом спрашивал у адъютанта: «Как дела дома?» Но не жена и не дочери интересовали его, а одни только собаки.

Офицеры и секретарши немало потешались над причудами своего шефа, не подозревая или попросту не желая знать, что за этой экзальтированной любовью к собакам кроется личная трагедия. Канарис никогда не говорил коллегам о своей семье. Он был несчастлив в ней. Он женился на умной, образованной женщине, дочери промышленника, хорошо разбиравшейся в искусстве. Зачем? Их интересы совершенно разнились, и в семье с самого начала не было гармонии.

Оба они давно уже были чужими друг другу людьми, хотя на людях старались «всегда держаться единым фронтом», как выразилась одна их знакомая. Фрау Канарис занималась музыкой блистала в обществе и даже увлеклась антропософией. Ее муж не разделял ни ее занятий, ни ее идей, и, пусть сам он тоже был интеллектуалом (на столе в его кабинете всегда лежала стопка новых книг), верил, что жизнь людей скорее определяют звезды, чем теории «антропософствующих» умников.

Итак, Эрика бубнила о «высотах человеческого духа», а с другой стороны, как подметила другая их знакомая, была «очень капризной и колкой» бабой. Легкоранимый Канарис оставался беззащитен против ее ядовитых замечаний. Он ушел в себя и никакого участия в жизни семьи не принимал. В доме на Деллештрассе, 11, он старался бывать как можно реже: жена, встречающая ледяным взглядом, да еще и домашние концерты — младшая дочь и жена, вооружившись скрипками, принимались пиликать, терзая его нервы… Канарис радовался, только когда приходили гости. В такие часы капитан был весел, шутил…

Все остальное время он был чужим в своих четырех стенах. Отношения с дочерьми — Евой, родившейся 16 декабря 1923 года в Киле, и Бригиттой — на три года моложе — тоже не складывались. Обе они держались в стороне от других детей, не умели ни с кем сойтись и даже одевались не по возрасту. Эрика тоже была матерью неласковой, суровой. Она с трудом перенесла удар судьбы, когда у Евы выявились серьезные умственные изъяны и из обычной школы ее пришлось забрать (позднее девочку приняли в протестантскую благотворительную школу в Бетеле). Зато вторая девочка, Бригитта, нравилась матери; вдобавок она унаследовала музыкальный дар. Правда, с годами она тоже стала агрессивной занудой, и знакомым порой казалось, что у этой девочки тоже «немножко не все дома».

Итак, Канарису оставалось лишь бежать из семьи и с тем большим усердием предаваться работе. Он не ездил никуда с семьей, не любил выходные и праздники. Нет, только работа, работа! До его прихода отдел абвера вел уютную, размеренную жизнь, с появлением Канариса сотрудники скоро заметили, что их новый шеф — человек очень энергичный. Хенке, так поначалу раздосадованный заурядным обликом Канариса, быстро переменил свое мнение — всего через пару недель ему, как и другим разведчикам, стало ясно: шеф крутится сам и умеет заставить крутиться других. А главное, вряд ли кто искуснее сумеет отстоять интересы абвера перед новым руководством страны, чем Канарис.

Он поделился с ближайшими помощниками своими планами: абвер надо сделать ударным орудием немецкого шпионажа, важнейшей разведывательной службой рейха. И для достижения своих целей шеф был готов пустить в ход все свои дипломатические и прочие таланты.

Между тем отношения между военными и национал-социалистами переживали глубокий кризис. В стране пошли слухи, что военные замышляют «какой-то путч». Немецкие эмигранты выступают на страницах зарубежных изданий с уверениями, что «в рейхе Адольфа Гитлера вот-вот грядет гражданская война».

По официальной терминологии «наци», армия и партия были двумя «столпами», на которых зиждился «новый порядок». В самом деле власть Гитлеру в 1933 году обеспечил лишь альянс между военными и национал-социалистами. Министр рейхсвера генерал-полковник Вернер фон Бломберг был увлеченным поклонником фюрера. Вместе со своим ближайшим помощником — генерал-майором Вальтером фон Рейхенау, начальником отдела вермахта при министерстве рейхсвера, — он с самого начала стремился действовать во всем заодно с партией, дабы обеспечить военным широкое участие в политической жизни страны.

Бломберг и Рейхенау смирялись с любым идеологическим вывертом нацистов, принимали как должное проводимые ими акты насилия. Между тем национал-социалистский режим разогнал политические партии и профсоюзы, начал войну против священников-нонконформистов, загоняя несогласных с «политикой унификации» в концентрационные лагеря. Руководители рейхсвера по-прежнему молчали. Мало того: по их приказу были вооружены расстрельные команды СС, которые 30 июня 1934 года расправились с мятежным вождем штурмовиков Эрнстом Ремом и его сторонниками. Бломберг даже похвалил «солдатскую решительность и образцовое мужество», с которыми фюрер разгромил «предателей и мятежников».

Однако вскоре и сам рейхсвер был втянут в кровавый передел власти. После «ночи длинных ножей» в выигрыше оказался прежде всего рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер — он освободился от навязчивой опеки Рема; он теперь единолично правил империей концентрационных лагерей. Впрочем, и этого ему показалось мало. Гиммлер стал создавать свою армию — войска СС, противопоставляя их рейхсверу.

Вскоре руководители рейхсвера почувствовали, что они «под колпаком» у гестапо и СД. Телефонные разговоры всех высших военных чинов прослушивались гестаповцами. Члены партии, служившие в армии, обязаны были представлять отчеты о всех действиях военных, подрывающих авторитет партии. Между солдатами рейхсвера и войск СС происходили драки. Гестаповцы стали добиваться, чтобы им разрешили проверять благонадежность офицеров. Фанатичные сторонники НСДАП вновь и вновь говорили, что «армия противопоставляет себя партии». Военные же жаловались на «планомерную травлю вермахта». В это время вожди СС и стали распространять слухи о том, что армия готовит путч.

Тревожные сообщения поступали из разных частей страны. Наконец, генерал артиллерии барон Вернер фон Фрич, командующий сухопутными войсками, рекомендовал своему министру твердо и четко разграничить полномочия. Фрич всерьез верил, что армия может отгородиться от режима и защитить своих солдат от безудержной нацистской пропаганды — для этого нужно якобы подчиняться одному лишь «вождю и рейхсканцлеру», стоящему «над партией».

Сдружить армию с эсэсовцами и надлежало Канарису. Он поддерживал контакты с гестапо и, как сейсмограф, мог регистрировать любые изменения в отношениях друзей-соперников. Рейхенау был своего рода Макиавелли, и, по его разумению, капитан Канарис оказался нужным человеком на нужном месте. Люди такого пошиба, как этот морской офицер, сумеют сгладить конфликт, который в равной мере угрожал и Гитлеру, и планам вооружения рейхсвера.

Столь трудную задачу эту Канарису пришлось решать уже с первого дня службы. Только у себя он мог держать собак. В кабинетах других высших бонз ему приходилось самому «вертеть хвостом». Всего несколько часов пребывал в своей должности новый начальник абвера, как ему приказано было явиться в здание Прусской государственной оперы на Унтер-ден-Линден. Но вовсе не для того, чтобы усладить свой слух новой музыкальной постановкой.

Накануне, 1 января 1935 года, на стол Гитлера легли сообщения о серьезных раздорах между рейхсвером и партией. Фюрер приказал собрать в здании оперы «все руководство партии, государства и вермахта».

«Спустя 24 часа, — расточал восторги журналист «Фелькишер беобахтер», — в Берлин изо всех уголков Германии съехалось руководство рейха, и были приняты все меры, необходимые для проведения столь важного и торжественного события».

Словом, когда Канарис явился в театр, ложи и партер были полны. Здесь собрались все мало-мальски известные военные, чиновники и партийные функционеры. Начальник абвера уселся в третьем ряду партера — рядом с адъютантом Гитлера майором Фридрихом Хоссбахом.

Вскоре появился фюрер. Его встречали бурными возгласами: «Зиг хайль!» Собрание открыл Рудольф Гесс, «заместитель фюрера». Потом несколько слов сказал Геринг, как бы принимавший гостей у себя. Наконец, начал говорить Гитлер. Речь его длилась полтора часа. Слушатели позднее с трудом могли вспомнить, о чем же все-таки говорил фюрер, однако выступал он так проникновенно, что в памяти военных запечатлелось одно: национально мыслящий государственный деятель выказал огромное желание примирить все политические силы страны.

Гитлер опроверг «слухи» о раздорах между НСДАП и рейхсвером и заявил, что Новая Германия будет покоиться на двух столпах — партии и вермахте. Это его «непоколебимая воля». С «нашим вермахтом» (а в будущем он еще усилится) Германия добьется уважения во всем мире и обеспечит свою национальную безопасность. «Сегодня, — добавил Гитлер, намеренно намекая на критиков внутри партии, — я счастлив, что в 1933 году вермахт не переметнулся немедленно на мою сторону, ведь суть армии послушание и консерватизм, и если бы вермахт тогда так легко нарушил данную им клятву, то я бы и теперь опасался, что он в любой момент может изменить мне».

Выступление Гитлера произвело столь сильное впечатление на военных, что некоторые решили даже, что фюрер фактически реабилитировал генералов Шлейхера и Бредова, убитых 30 июня 1934 года. Наверняка Гитлер убежден, что их расстреляли по ошибке, поэтому имена обоих офицеров следует занести на доски почета их родных полков, думали они.

Пышная постановка окончилась представлением оперы Вагнера «Тангейзер».

Канарис был глубоко потрясен искусством Гитлера-оратора. Впрочем, не он один. Все вокруг были охвачены неистовым восторгом. Даже старый ворчун Фрич и тот убедился, что Гитлер сделал выбор в пользу вермахта. В среде высших военных нарождается культ Гитлера, к нему начинают относиться как к новому монарху.

13 января Бломберг предложил вождю СС встретиться, чтобы в приятной обстановке, за пивом, «по-товарищески сплотиться», как писала «Фелькишер беобахтер». Попал на эту вечеринку и Канарис. Здесь он впервые увидел главнокомандующего «другой немецкой армией», с которой предстояло как-то уживаться военным, — Гиммлера.

Бломберг предложил ему прочитать доклад о задачах СС. Гиммлер сформулировал их обтекаемо, но все же присутствующие поняли: охранные отряды становятся опасной, могущественной силой. Организация СС превращалась в «государство в государстве». Люди Гиммлера просачивались всюду: их можно было встретить в партии и госаппарате, они жили во всех городах страны. Бывшие телохранители Гитлера все очевиднее становились новой — нетерпимой, надменной — властью в стране.

Правда, пока еще империя «мертвоголовых» (эсэсовцы носили на рукавах черной униформы эмблему в виде черепа с перекрещенными костями) окончательно не сформировалась. В «тотальной системе» Гиммлера зияло множество дыр. Например, эсэсовцам не удалось до конца подчинить себе полицейский аппарат. Гиммлер, конечно, стремился создать особую централизованную имперскую полицию, независимую от административных властей и юстиции, но у него были могущественные противники.

Мы уже говорили, что Гиммлеру удалось взять под свой контроль все земельные полиции Германии. Однако в Пруссии пришлось считаться с тамошним премьер-министром Герингом (номинально он остался главой гестапо, и Гиммлеру пришлось именовать себя «заместителем начальника и инспектором»). На общегерманском уровне с ним также соперничал функционер НСДАП Вильгельм Фрик, который сам пытался подмять под себя полицейский аппарат страны и передать управление им своему ставленнику, группенфюреру С С Курту Далюге.

В министерстве рейхсвера знали, какие интриги плетутся вокруг имперской полиции. Погруженный в борьбу с Фриком и властными структурами, стоящими за ним (с 1933 года Фрик был министром внутренних дел Германии), Гиммлер вовсе не горел желанием мериться силами еще и с рейхсвером. Этим и воспользовался Канарис, чтобы наладить отношения с вождем «черномундирников». Без замирения с ним абверу было пока не выжить. Итак, ближайшие цели: улучшить отношения между абвером и СС, заметно поколебленные в последние полгода; по возможности письменно определить компетенцию обоих ведомств и разграничить сферу их полномочий.

Гиммлер по-дружески приветливо отнесся к новому шефу абвера. Внешне Гиммлер ничуть не походил на человека, раболепно подчинявшегося фюреру, каким его часто представляют историки. Перед Канарисом стоял вежливый, по-своему, пожалуй, очаровательный человек, немного напоминавший школьного учителя. Среднего роста, крепкий, с одутловатым, отечным лицом, маленьким подбородком, он казался довольно мягким. Однако серо-голубые глаза, живо поглядывавшие из-за стекол пенсне, выдавали огромную силу воли, жесткость в решениях и поступках.

В школьные учителя Гиммлер все-таки не годился: малообразованный, он с ранних лет участвовал в деятельности полузаконных группировок, поднаторел в междоусобных интригах. Эта борьба занимала все его внимание, сужала кругозор. Он, например, совершенно не знал, да и не интересовался, как живут люди за границей.

Впрочем, Гиммлер и Канарис быстро нашли общий язык. Лидер СС согласился с большинством предложений своего собеседника. Да, надо распределить сферы влияния абвера, гестапо, СД. Конечно, необходимо наладить сотрудничество, обмен информацией. Стоит регулярно проводить совместные совещания, консультации.

Самому Гиммлеру было любопытно взглянуть на Канариса, уже прослывшего человеком хитрым, знающим свое ремесло, а «шпионские страсти» рейхсфюрер СС любил.

Такими же «романтиками шпионажа» были и люди, его окружавшие. В XX веке, пожалуй, только в коммунистических странах Европы да в Германии Гитлера высшие власти страны всерьез верили, что судьбами народов и государств можно без труда манипулировать с помощью своих надежных агентов — разведчиков и шпионов. Столь же старательно эти «просвещенные тираны» боролись с разведками других стран, которые якобы в любую минуту готовы были сменить государственный строй во вверенных им державах. Гиммлер, например, был уверен в могуществе британских спецслужб и хотел поднять свою секретную службу на такой уровень, чтобы она могла сражаться с агентами Интеллид-женс сервис на равных.

Начало тому было уже положено: отныне в деловой корреспонденции СС его ближайшего помощника Гейдриха величали не иначе как «С». Гиммлер вычитал в каком-то детективе, что именно так звали руководителя Secret Intelligence Service его ближайшие сотрудники. А чем Гейдрих хуже?

Немудрено, что столь наивному в шпионских вопросах человеку, как Гиммлер, понравился капитан Канарис — этот «сущий лис среди медведей прусской военной иерархии». Тут надо заметить, что Гиммлер так никогда до конца и не преодолел свое почти суеверное благоговение перед «прирожденным разведчиком». Именно поэтому в 1943 году он будет требовать от гестапо, заподозрившего Канариса в нелояльности, прекратить всякую слежку за начальником абвера.

И все же, прежде чем заключать письменное соглашение между абвером и СС, рейхефюрер направил Канариса к своему первому помощнику, руководителю гестапо и шефу СД группенфюреру СС Рейнхарду Гейдриху. Канарис ждал этого. Более того, с тех пор как он вернулся в Берлин, он готовился к встрече со своим бывшим кадетом. Она обещала быть нелегкой. С одной стороны, его бывший ученик был умным, хитрым, очень честолюбивым человеком; судя по всему, он даже к Гитлеру относился довольно критически. С другой стороны, он — бессовестный манипулятор, интриган, умеющий добыть власть, яростный фанатик унификации. Он хотел прижать рейхсвер, чтобы никто не мешал ему создавать в стране тотальный полицейский режим.

И все же Канарис нашел подход к Гейдриху — благодаря случайной встрече в самом начале 1935 года. Как-то он прогуливался по Деллештрассе вместе с женой и вдруг заметил, что в его сторону направляется не кто иной, как сам шеф СД. Рядом с ним шла блондинка, толкавшая перед собой детскую коляску. Канарис изумился и воскликнул: «Боже мой! Да это же Гейдрих!» Тот приблизился и только теперь разглядел немолодую пару, стоявшую на его пути. По старой привычке Гейдрих щелкнул каблуками, отдал честь и спросил: «Господин капитан теперь здесь, в Берлине?» Мужчины пожали друг другу руки. Затем вспомнили о стоявшей рядом блондинке Лине Гейдрих, жене Рейнхарда. Ей тут же было сказано, что ее муж не видел своего учителя 12 лет.

Отношение гестаповцев к абверу прекрасно иллюстрирует тот факт, что только во время этой случайной встречи на Деллештрассе их руководитель узнал о том, кто же стал новым начальником абвера. Фрау Гейдрих вспоминала: «Мой муж обрадовался тому, что эту должность занял Канарис. В конце концов, они оба были на флоте, и это их связывало». Бывший юрисконсульт гестапо подтверждает, что после того как Канарис принял на себя руководство военной разведкой и контрразведкой, Гейдрих высказал желание улучшить отношения с абвером.

По чистой случайности оказалось, что чета Гейдрихов жила на той же самой улице, что и Канарисы. Правда, Гейдрихи поселились в коттедже, ранее принадлежавшем одному из банков. Они пригласили семью Канарисов в гости.

Вскоре их отношения стали в какой-то мере даже приятельскими. Весной Канарисы часто навещали своих молодых знакомых, чтобы в саду у них поиграть вместе с хозяевами в крокет. Канарисы и сами время от времени принимали Гейдрихов. Тогда, словно в старые добрые времена, Вильгельм отправлялся на кухню и надевал фартук. Он хорошо готовил. Особенно удавались ему спинка кабана, запеченная в тесте, под красным вином, фаршированное свиное филе, а также салат из сельди с коньяком и икрой.

Позднее обе семьи переехали в район Шлахтен-зее и поселились рядом: курятник Гейдрихов примыкал к саду Канарисов. В это время Рейнхард и Эрика возобновляют совместное музицирование. В доме Гейдрихов на Августаштрассе образовался квартет: хозяин играл первую скрипку, фрау Канарис — вторую, младший брат Гейдриха, Хайнц, аккомпанировал на виолончели, а друг хозяина Эрнст Хофман брался за альт.

Музыканты собирались почти каждую неделю. Впрочем, шеф абвера старался держаться подальше от домашних концертов, ссылаясь на занятость службой. Так что слушала их лишь Лина Гейдрих, беременная в очередной раз. Кто-то же должен был кричать: «Браво!..»

В какой-то мере он, наверное, был пленен обаянием «белокурой бестии» — так называли Гейдриха даже его соратники по СС. Гестаповец умел задеть нужные струнки души своего старшего товарища, обрадовать его, увлечь. С другой стороны, шеф абвера рад был сразиться с достойным противником, уловить его маневр, отразить его выпад, молниеносно среагировать на изменившуюся ситуацию; из всех видов спорта Гейдрих больше всего уважал фехтование, а в молодости, напомним, ему самому постоянно приходилось отражать нападки других.

Биографы также находят некоторое сходство в характере обоих: оба всю жизнь, по существу, оставались одиночками, не подпускали людей к себе чересчур близко. Связывали их и давние воспоминания. Оба, кстати, терпеть не могли начальника главного морского штаба Редера: Рейнхард был уверен, что тот лично приказал выгнать с флота «проштрафившегося офицеришку Гейдриха». Шеф СД часто вспоминал флот, поэтому Канарису пришло в голову похлопотать за него перед Редером. Тот, естественно, разрешил Гейдриху носить мундир морского офицера, хотя Рейнхард и остался недоволен вмешательством Канариса.

Конечно, совместный досуг, вечеринки, уверения в дружбе не могли обмануть Гейдриха. Он видел в Канарисе «опасного конкурента». Группенфюрер СС не уставал предупреждать своих ближайших помощников о кознях Канариса. Он вновь и вновь повторял: «Шпион вынюхивает повсюду». Лина Гейдрих, вспоминая Канариса, очевидно, вторит мужу: «Канарис был шпионом! Он шпионил не ради рейха, не ради фюрера, просто ему нравилось шпионить! Он шпионил, только чтобы шпионить».

Гейдрих, страшась шефа абвера, готов был истолковать любую мелочь как знак его тайных происков. Однажды, когда одну из дочерей Канариса что-то заинтересовало на столе шефа гестапо, тот, не выдержав, буркнул: «Что, теперь дети тоже шпионят?»

Неожиданно в доме Канариса поселился некий мужчина. Гейдрих был раздражен, он сообщил жене: «Слышишь, сосед купил человека. В Бордо. За двадцать марок». На следующий день Гейдрихи с удивлением разглядывали нового жильца Канариса. Это был алжирец по имени Мохаммед, он стал чем-то вроде дворецкого. Теперь, когда Канарис и Гейдрих вели деловые разговоры, молчаливый алжирец подавал им на стол, что действовало гестаповцу на нервы. Гейдрих, наконец, обронил: «Мне вовсе не нравится, что он все время здесь шляется». Канарис: «Не бойтесь, Гейдрих, он ни слова не понимает по-немецки». Однако вскоре Гейдрих решил, что его худшие опасения подтверждаются. Полицейский Шмидт, охранявший его дом, сказал, что видел Мохаммеда в саду абверовца «с какой-то дамой» и он с ней болтал по-немецки. С этого времени Гейдрих был уверен: «Канарис шпионит даже за собственными гостями».

Так постепенно опасения Гейдриха переросли в панический страх перед «шпионом Канарисом». Возможно, что уже тогда дело дошло бы до столкновения между абвером и гестапо, не появись в этой истории новые лица.

В тот день, когда Канарис стал начальником абвера, он полагал, что будет чем-то вроде главнокомандующего, который распоряжается целой армией агентов и осведомителей, что просачиваются во вражеский лагерь и докладывают о любых замыслах врага. Понятное дело, он разочаровался, узнав, что никакой армии у него нет. На абвер работало лишь несколько агентов в Польше, Франции и Чехословакии. Они наблюдали за перемещениями войск и разведывали укрепсооружения. Почти все агенты были немцами. А стало быть, если отношения между Германией и одной из этих стран осложнятся, а тем более разразится война, то на помощь этих разведчиков рассчитывать нельзя: их, скорее всего, тут же вышлют или посадят.

Итак, получалось, что у Германии практически не было шпионов. Ее разведка была не готова к войне. Требовалось срочно налаживать агентурную сеть. Этим Канарис и стал заниматься в первую очередь.

Вот первые результаты. Филиал абвера (абвер-штелле) в Бремене начинает систематически следить за французским флотом, движущимся вдоль северного побережья Европы. Филиал в Мюнстере — на случай войны — создает шпионскую сеть в Голландии. Кельнский филиал занимается тем же в Бельгии и Северной Франции.

Однако ход событий в мире настолько убыстрился, что военные опять не поспевали за ним. В начале 1936 года Гитлер нарушает последние военные ограничения, наложенные на страну Версальским договором. По нему левый берег Рейна — так называемая Рейнская зона — был демилитаризованной территорией. Ее статус основывался не только на версальском документе, но и на Локарнских договорах 1925 года, подписанных Германией, Францией и Бельгией (гарантами выступали Италия и Великобритания). Согласно им, западная граница Германии объявлялась незыблемой. Германии, утратившей часть своих земель на западе — например, Эльзас, Саар и Лотарингию, — пришлось согласиться на это; в ответ Франция заверила, что вероломно не начнет войну против Германии.

Легко понять, почему страны-победительницы придали Рейнской зоне такой статус: если бы между Францией и Германией вспыхнула война, то французы оккупировали бы демилитаризованную зону, «прежде чем передовые части немецкой армии переправились по мостам через Рейн».

Гитлер и его генералы не могли с этим далее мириться. Слишком уязвим был их западный фланг.

И все же Бломберг ужаснулся, когда узнал, что замыслил Гитлер: внезапно, без всякого предупреждения, перейти Рейн и занять весь его левый берег. Такой молниеносный поход мог кончиться большой войной. 10 дивизий вермахта не сумели бы выстоять против 200 дивизий, которые могли мобилизовать остальные участники Локарнских договоров; вдобавок войну пришлось бы вести сразу на нескольких фронтах.

Однако Гитлер верил в свою звезду. Он надеялся, что французы опять — как и год назад — преподнесут ему какой-нибудь предлог для решительных действий. Так и вышло.

2 мая 1935 года их правительство заключило с Кремлем договор о союзе и взаимопомощи. Две недели спустя такой же договор (по совету Парижа) заключила с Советским Союзом и Чехословакия. Гитлер без церемоний заявил, что франко-советский пакт обязывает Францию напасть на Германию, этот пакт есть «прямое нарушение Локарнских договоров».

По какому-то наитию летом 1935 года Гитлер не стал вводить войска в Рейнскую зону. Он еще побаивался Лиги Наций и держав-гарантов. Фюрер лишь поручил Бломбергу провести маневры и отрепетировать оккупацию левого берега. Планы строились в таком строгом секрете, что даже начальник генерального штаба сухопутных войск Бек не подозревал, к чему готовится армия, участвуя в маневрах под кодовым названием «Шулунг».

Бломберг по-прежнему не верил, что войскам вскоре придется перейти Рейн. Он не обратил внимания на события, происходившие осенью 1935 года в Африке: там Италия развязала войну против Абиссинии, что было как нельзя на руку Гитлеру. Лига Наций объявила Италию агрессором и пыталась применить против нее экономические санкции, но неудачно. Итак, женевское содружество выказало свое бессилие, а державы-гаранты — Великобритания и Италия — рассорились. Пришел час Гитлера.

27 февраля 1936 года парламент Франции ратифицировал договор с Москвой.

На два дня Гитлер уединился в своем кабинете в рейхсканцелярии. Затем он вызвал Бломберга. Наивный главнокомандующий вермахта был ошарашен, получив приказ «выступить и занять». Операция называлась «Зимнее учение». 2 марта Бломберг продиктовал указания командующим всех трех родов войск: «Подразделения армии и авиации внезапно и одновременно перебазируются на новые места постоянной дислокации, находящиеся на территории Рейнской зоны». Дату намеченной акции он не сообщил.

Бломберг медлил трое суток. Может быть, он надеялся, что Бек и Фрич сумеют отговорить фюрера? Действительно, оба они тоже были поражены приказом. Бек советовал Гитлеру после ввода войск заявить, что никаких укреплений в Рейнской зоне возводиться не будет. Сам Бломберг убеждал фюрера вывести армию назад, если Франция согласится отодвинуть часть своих войск от границы. Рейхсканцлер резко отверг все советы. Тогда Бломберг распорядился начать «Зимнее учение» 7 марта.

Правда, в последний момент дрогнул и фюрер. 5 марта он спрашивает своего адъютанта Хоссбаха, можно ли остановить операцию. Ответ был утвердительным. Однако через пару часов к Гитлеру снова вернулась решимость. 7 марта 1936 года 19 батальонов и 13 батарей вермахта численностью 30 тысяч человек промаршировали по мостам на левый берег реки. Рубикон, то бишь Рейн, был перейден.

Теперь Гитлер и высшие военные чины в тревоге ждали сообщений от агентов Канариса. Какой-то будет реакция соседних стран? Чем ответит Франция? В любой момент властители рейха готовы были повернуть армию назад. Бежали минута за минутой. Войска продвигались к границам Франции. В берлинском «доме на набережной» читали первые донесения агентов из Парижа и Брюсселя.

Так, войска на «линии Мажино» доведены до штатов военного времени… Генштаб приказал перебросить североафриканские дивизии с юга Франции к германской границе… В гарнизонах Северной и Восточной Франции отменены отпуска и увольнительные… Других сообщений не было. Франция не собирается начинать войну. В Англии никакой мобилизации войск не наблюдается.

В аппарате Канариса все успокоились. Зато Бломберг начал нервничать не на шутку. Канарис вводит всех в заблуждение; агенты потчуют его сплошной дезинформацией. Как можно верить этим насквозь лживым донесениям, когда еще в канун Нового, 1936 года удалось узнать, что французский и британский генштабы разработали план совместной боевой операции на тот случай, если немцы займут Рейнскую зону?

А Канарис продолжал присылать одинаково бодрые известия. Бломберг не выдержал. «Надо срочно отводить войска из Ахена, Трира и Саарбрюккена! — запаниковал он. — Действовать как можно быстрее! Французы вот-вот нанесут удар! Нам их не остановить!»

Но Гитлер уже не слушал его.

Впрочем, министр, уверенный в скором ударе союзников, продолжал спасать свою армию. Трижды он наседал на Хоссбаха, требуя переубедить фюрера. Тем более что 13 марта из Лондона пришла телеграмма от трех военных атташе: «Положение серьезное, 50:50 мир/война. Гейр, Васснер, Веннингер». Бломберг был в ужасе.

Он снова кинулся к Гитлеру, но тот, не читая, сунул телеграмму в карман. Министр не подозревал, что несколькими минутами ранее Геринг познакомил фюрера с копией этой телеграммы. Министру же снова было указано на дверь.

Чутье не подвело Гитлера: Англия и Франция так и не решились на военные действия. Фюрер был вне себя от счастья. «Как я рад! Боже мой! Как я рад, что все прошло так гладко», — признавался он.

Не забыл Гитлер и о так досаждавших ему в эти дни людях. Они были… повышены в званиях — Бломберг стал генерал-фельдмаршалом, а Фрич — генерал-полковником. Фюрер как бы намекал военным: «Доверьтесь мне, я лучше вас разбираюсь в кухне мировой политики».

А вот абверовцам было вовсе не до триумфов. Трезвый анализ показал: сведения, которые удалось получить агентам, были самого общего характера. Ту же информацию — пусть с небольшим опозданием — можно было прочесть в газетах.

Вдобавок в военном министерстве откровенно не доверяли донесениям разведки. Особенно задела Канариса телеграмма трех атташе. Неужели в вермахте уже махнули рукой на абвер и решили создавать новые агентурные сети за рубежом? Все равно, мол, от абвера нет пользы! Неужели ведомство Канариса вот-вот будет расформировано?

Канарис уже сталкивался с Гейром фон Швеп-пенбургом. Тот отказался помогать абверу в его тайной деятельности в Англии. Канарис пытался увещевать генерала, говорил, что пожалуется Гитлеру, но Гейр был непоколебим.

Военный министр, правда, наказал Гейра за ошибочную информацию: он отозвал его из Лондона. Но Канариса это не успокаивало. Таких людей, как Швеппенбург, было среди военных атташе подавляющее большинство. Они мешали абверовцам работать. Побороть их можно было лишь одним способом — превзойти их в точности донесений.

Однако бледный, поседевший за долгие годы службы подполковник Гриммайс не годился на эту роль. Ему недоставало авторитета и способностей, чтобы эффективно согласовывать работу сразу трех групп. Канарис стал искать ему замену. Он выбрал жизнерадостного уроженца Рейнской области, майора Ханса Пикенброка, и выбор его оказался, может быть, самым удачным среди всех кадровых решений, принятых Канарисом. Его ставленник не только успешно справился с поставленной задачей, но и впоследствии дорос до должности заместителя самого шефа абвера.

Пока же он вносит изменения в деятельность разведки. Если при Гриммайсе работа абвера-I ограничивалась лишь Францией, Польшей и Чехословакией, то Пикенброк исчеркал своими пометками практически всю карту мира. Одним цветом он отметил страны, представляющие «главный интерес» для германской разведки; то были Франция, Чехословакия, Польша, Англия, Россия, Испания. Другим цветом оказались помечены страны, вызывающие «косвенный интерес», — Бельгия, Швейцария, Югославия, Румыния и США. И наконец, третьим цветом отмечались государства, в которых деятельность немецкой разведки была запрещена: Австрия, Италия, Венгрия, Финляндия, Эстония, Япония, Болгария относились к друзьям «третьего рейха». Впрочем, вскоре стало очевидно, что Гитлер стремится присоединить к рейху территорию Австрии. Поэтому акценты в деятельности абвера соответственно изменились. Самое пристальное внимание решено было уделить тем странам, которые станут решительно протестовать против аншлюса. К таким отнесли Францию, Чехословакию, Югославию и Румынию. Даже на одной из «запретных территорий» — близ австрийско-итальянской границы — обосновались наблюдательные посты абверовцев. «Муссолини временами резко выступал против аншлюса», — пояснил Пикенброк.

Канарис и Пикенброк укрепляли отношения и с дружественными иностранными спецслужбами. Так, литовская разведка, с которой абвер поддерживал связь через капитана в отставке Кляйна, собирала информацию по России и помогала забрасывать агентов на советскую территорию. Венгерская разведка старательно шпионила за Чехословакией, Югославией и Румынией.

После совместной поездки Канариса и Пикенб-рока в Вену удалось найти и нового партнера: отдел разведки при австрийском министерстве обороны обещал помочь в сборе сведений по той же Чехословакии.

Во время визита немецкие гости общались прежде всего с австрийским полковником Эрвином Лахо-узеном. Пройдет всего несколько лет, и он будет работать в «доме на набережной Тирпица».

Сеть помощников Пикенброка все расширялась. Майор Урлузяну, служивший в министерстве обороны Бухареста, исправно пересылал своим немецким шефам стратегические планы родной армии. Бывший царский генерал с весьма подходящей фамилией Доставалов сидел в берлинском кабинете и тщательно штудировал советскую военную прессу, отыскивая необходимые сведения в строках и между ними. Другой офицер царской армии, полковник Дурново, сообщал из Белграда новости о югославской и советской армиях.

Все больше агентов Пикенброка работало и на Западе. Капитаны Кредле и Фроге снабжали абвер планами «линии Мажино». Там же, во Франции, некий лейтенант флота добывал секретную информацию прямо из приемной главнокомандующего ВМФ Дарлана. Усиливался шпионаж в Англии и США.

В своей работе немецкие разведчики использовали новейшие технические достижения. Так, они стали фотографировать военные объекты в ультрафиолетовых лучах. Теперь съемкам не мешали ни туман, ни маскировочные сети. С помощью аппарата для микрофотографирования карты и секретные документы удавалось уменьшить почти до точечных размеров. Новые радиостанции были так малы, что умещались в миниатюрном чемоданчике.

По мере того как агенты Канариса добивались все новых успехов, росла слава немецкой разведки, а ее шеф становился все более влиятельной политической фигурой в Берлине. Не всем такое нравилось.

К этому времени завершилась схватка между Гиммлером и министром внутренних дел Фриком за главенство над полицией. 9 июня 1936 года Гейдрих от имени рейхсфюрера требует, чтобы Гиммлеру присвоили ранг министра, приравняли его к командующим родами войск и назначили руководителем всей немецкой полиции; причем подчинялся бы он Фрику лишь чисто формально. Фрик был возмущен и обратился за помощью к фюреру, однако тот дал ему понять, что назначение Гиммлера — дело уже решенное.

Правда, Гиммлер отказался от министерского ранга и даже уверил Фрика, что будет подчиняться ему «лично и непосредственно», хотя в «третьем рейхе» слова всегда мало что значили. Главным был свершившийся факт: 17 июня 1936 года Генрих Гиммлер становится шефом германской полиции. Положено начало полицейской империи Гиммлера. Она включала полицию безопасности «зипо» Гейдриха (в ее составе гестапо и уголовная полиция) и силы по охране общественного порядка «орднунгсполицай»; к последним причислялись городская патрульная полиция «шупо», жандармерия и общинная полиция.

Итак, благодаря поддержке Гиммлера его протеже Гейдрих стал одним из самых важных чинов «третьего рейха». Шеф полиции безопасности и СД сосредоточил в своих руках невероятную власть. Перед мощью его полиции меркнет закон. Теперь Гейдрих все высокомернее относится к абверу — крохотной группке людей, еще неподвластных ему.

Между гестапо и абвером снова начинаются трения. Особенно это вредит борьбе со шпионажем: то гестаповцы внезапно арестуют подозреваемого, не давая проследить его связи, то абверовцы отыщут шпиона и не поставят в известность гестапо.

Однако Канарис и тут старался не обострять взаимоотношений. Осенью того же 1936 года он встречается с Бестом, и они разрабатывают «Принципы сотрудничества между гестапо и филиалами абвера в составе вермахта», или, как его еще называют, «Договор о десяти заповедях» (так как он состоял из 10 пунктов).

21 декабря Канарис и Бест подписали этот документ. Шеф абвера призывает всех своих сотрудников самым строгим образом соблюдать соглашение. Любые их возражения он пресекает так резко, что, например, один из его ближайших помощников, Хенке, подумывает об отставке (правда, днем позже сам Канарис просит его «не делать никаких глупостей»).

Канарис был уверен, что ему не остается другого выбора, кроме как тесно сотрудничать с всемогущими вождями страны. Он старается быть ближе к Гейдриху. Предлагает ему по утрам совершать верховые прогулки и обсуждать важнейшие служебные проблемы. Гейдрих соглашается. Вот уже лошадь Гейдриха и арабская кобыла Канариса по кличке Моль расположились в одной конюшне. В компаньоны пригласили и Беста.

Так что по утрам в Тиргартене можно увидеть трех всадников. Чаще всего они едут рядом: вожди СС по краям, а посредине — седовласый шеф абвера. Есть в этой картине нечто символичное: Вильгельм Канарис, казалось, прочно вошел в элиту национал-социалистского государства.

В рабочем кабинете рейхсканцелярии Адольф Гитлер ждал своего начальника спецслужбы. Контр-адмирал Канарис должен прибыть с докладом в 20.00. Странное, непривычное время для деловой встречи, но шеф разведки уверял, что дело очень важное и не терпит никаких отлагательств.

Канарис привез с собой секретный документ, который подкинули его лучшему агенту в Париже. Раздобыл эту бумагу некий чиновник из министерства иностранных дел Франции, недовольный своим начальством. В нем содержалось секретное дополнение к франко-советскому договору о взаимопомощи. Речь идет о военном сотрудничестве между Москвой и Парижем. Важнейшая статья документа: в случае войны с Германией советские и французские войска совместно — при поддержке Чехословакии — вторгнутся в рейх.

Гитлер был поражен этим известием. В ту же ночь — с 10 на 11 февраля 1936 года — он вызвал военного министра Бломберга и приказал готовиться к занятию Рейнской зоны. Документ, доставленный шефом абвера, похоже, подтверждал худшие опасения Гитлера. Еще 3 февраля 1933 года, выступая перед командующими рейхсвера, фюрер предсказывал: «Самая опасная пора — это пора восстановления вооруженных сил. Тут-то выяснится, есть ли во Франции государственные деятели. Если да, то она не даст нам времени подготовиться и нападет на нас…»

Позднее будет установлено, что подброшенный документ — фальшивка. Мы же обратим внимание на другое. Отношения между фюрером и его начальником абвера стали очень доверительными. В дни тяжелых международных кризисов Канарис то и дело является к Гитлеру. Так, согласно регистрационной книге, с декабря 1935 года по март 1936 года они беседовали 17 раз.

Всего за год Канарис добрался до самых вершин власти. Он так тесно сближается с Гитлером, что даже поверхностному наблюдателю становится ясно: эти два человека прекрасно понимают друг друга. Когда товарищи недоверчиво возражали Канарису, твердя, что Гитлер капризен, непредсказуем, он отвечал им: «С Гитлером можно говорить». Адмирал всерьез был уверен: «Он охотно выслушивает и даже соглашается, если ему правильно преподнести».

Были у них и общие черты, которые помогали им понимать друг друга. Оба не любили рутинную работу — изо дня в день, за письменным столом, с однообразными стопками документов. Обоих то и дело охватывал бродяжий дух: бросив все накопившиеся дела, они уезжали куда-нибудь в «служебную командировку» (если позволительно так выразиться о главе рейха). Наконец, у обоих по-настоящему не было ни личной жизни, ни семейной; они холодно относились к женщинам, напоминая каких-то бесполых существ.

Правда, одна из любимейших привычек обоих скорее разделяла их, чем объединяла: они были прирожденными мастерами мимикрии, хамелеонами в человеческой плоти. Их собеседникам часто казалось, что Гитлер или Канарис как никто другой понимает их. Хозяин абвера и хозяин рейха были гениальными артистами, с листа разыгрывавшими любую сложнейшую партию перед изумленным партнером, слушавшим их. Этот дар долго мешал им понять друг друга.

Но пока что мы живем 1936 годом. В ту пору оба они с восторгом относились друг к другу. Канарис не сомневается, что «строй мыслей Адольфа Гитлера пронизан духом солдатского братства: честью и чувством долга, мужеством, готовностью взяться за оружие, ринуться в бой, пожертвовать собой, умением вести за собой людей, чувствами товарищества и ответственности». Вожди национал-социалистов с неудовольствием наблюдают за их дружбой. Один из помощников Гейдриха, Бест, обмолвился: фюрер «проявил слабость», позволив Канарису играть такую важную роль.

Однако с такой же категоричностью можно сказать, что и Канарис стал жертвой гитлеровского культа, воцарившегося в стране. Он был очарован, ослеплен «коричневым Цезарем». Как и миллионы его соплеменников, его потрясла «всенародная любовь к фюреру» — массовые шествия, леса знамен, единодушие избирателей. Величественные картины праздников, собраний, манифестаций кружили голову даже таким трезвым наблюдателям, как адмирал. (Шеф абвера получил это звание в 1935 году.)

Однако от слов до действий — дистанция огромного размера. Ум Канариса подмечал противные ему черты в нацистской идеологии. Близкие к Канарису люди вспоминали, что в узком кругу он не раз произносил хлесткую формулу «коричневый большевизм». Но это скорее подчеркивает его политический консерватизм, ненависть ко всему «социалистическому», чем намекает на некое сопротивление или даже неповиновение нацистам. Канарис поклонялся не партии — Гитлеру. Тот казался и ему, и многим миллионам немцев человеком, стоящим «над партиями», в том числе и над НСДАП, казался общегосударственным, общенародным лидером. (Точно так же, заметим в скобках, в СССР судили о И. В. Сталине. Не случайно оба эти лидера столь интересовались друг другом и даже — судя по некоторым непроверенным сведениям — неоднократно встречались.) вождь, «вызывающий зависть всего остального мира». Немецкий народ устал от непрестанных смут, раздиравших республику, от неуверенности в завтрашнем дне, от нищеты, безденежья, от экономических неурядиц. Страх перед будущим пробудил в людях древние, первобытные инстинкты, он заставил их сбиться в толпу и окружить великого, могущественного вождя, единственного их спасителя. Его паства внимала ему и молилась на него.

И он оправдал их ожидания. С ходу была решена самая страшная проблема, мучившая немецкий народ, — безработица. Если в начале 1933 года 5 миллионов 600 тысяч немцев не имели работы, то через 5 лет уровень производства вырос вдвое. Доход на душу населения в 1933–1938 годах увеличивается на 35 процентов. Валовой национальный продукт вырос с 59 миллиардов рейхсмарок в 1933 году до 105 миллиардов в 1938-м.

Поразительны социальные успехи нацистского режима. Улучшились условия труда; людям стали предоставлять квартиры; развернулось строительство спортивных сооружений; начинается повальное увлечение туризмом. Простым рабочим кажется, что с приходом Гитлера наступил золотой век.

Лишь немногие задумывались, какой ценой оплачены эти успехи: профсоюзы, по существу, были разогнаны; люди лишены всяких свобод; на рабочих местах внедрялся строгий контроль; ограничено было право свободного передвижения и повсеместного проживания; повсюду возникла фигура шпика, следящего за каждым поступком, за каждым сказанным словом. Жизнь стала лучше, но жить стали в тоталитарной стране.

Увлечены были вождем и представители правящих классов, которым не надо было продаваться фюреру за «гарантированную чечевичную похлебку». Этих людей увлекало строительство могучего государства, возрождение старых прусских традиций и экспансионистской идеологии, восстановление армии.

Так что Канарис не был исключением.

Даже государственный антисемитизм не встревожил общество. Немцы уже давно относились нетерпимо к евреям. Канарис, выросший в атмосфере «умеренного» антисемитизма, как и миллионы его соплеменников, повторял, что надо решить «еврейскую проблему». Некоторые бывшие нацисты даже утверждают, что именно он придумал «звезду Давида» — ту каинову печать, которой метили евреев в годы второй мировой войны.

Действительно, в 1935–1936 годах Канарис предложил помечать немецких евреев «звездой Давида» как граждан особого рода, живущих в Германии на правах иностранцев. Националист Канарис был твердо уверен, что Англии и Франции придется вернуть колонии, отнятые в 1919 году. Тогда — где-нибудь в одной из колоний — правительство выделит территорию, на которой и поселятся все немецкие евреи; там они создадут свое собственное национальное государство. Если же кто-то из евреев решит остаться в Германии, то пусть он носит «звезду Давида», показывая всем, что он — иностранец, гражданин другого государства, он — гость Германии. Подобной мерой идеалист Канарис, впрочем, хотел уберечь евреев от нападок со стороны фанатичных нацистских расистов.

Справедливости ради отметим, что Канарис был не единственным «защитником евреев» в нацистской верхушке. Некоторые другие вожди государства также считали, что лучше всего было бы переселить евреев в какую-нибудь другую страну. Так, в 1938 году Герман Геринг тайно обсуждает этот вопрос с британскими политиками, причем его доверенным лицом на этих переговорах является немецкий журналист Карл-Хайнц Абсхаген, впоследствии первый биограф Канариса. Нет, «защищая евреев и даруя им землю обетованную» где-нибудь в Германской Юго-Западной Африке, Канарис вовсе не шел наперекор остальным национал-социалистам; скорее, он озвучивал идею, мелькавшую в высших кругах и не чуждую самому фюреру.

Канарис, как и другие военные, постоянно действовал с оглядкой на фюрера. В кругах вермахта были убеждены, что надо проводить четкое различие между национал-социалистской партией и «общенародным политиком» Гитлером.

Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн вспоминал, что в ту пору в армии «повсеместно считали», что «Гитлер ничего не знает о преступлениях своих людей, а если узнает, то наверняка не одобрит их». Так нарождалась бессмертная формула, и поныне греющая душу адептам национал-социализма: «Ах, если б Гитлер знал! (Ах, если б Ленин дожил! Ах, если бы Сталину доложили об этих безобразиях!)»

Гитлер умел держаться в стороне от своей партии. Он положил конец всяким социалистическим экспериментам партийцев; он не позволил превратить евангелическую церковь в национал-социалистскую (хотя сам же поначалу форсировал эти попытки); он запретил гестаповцам наводнять своими шпиками вермахт. Он действительно казался многим «государственным человеком», хотя интересовало его лишь одно: его личная власть. Все, что укрепляло ее, он считал полезным; все, что подрывало ее, — вредным. Иногда, впрочем, его стремления совпадали с интересами государства.

Вообще же Гитлер, будь он человеком откровенным, каждую свою речь мог заканчивать классической фразой: «После меня хоть потоп!» Его меньше всего интересовало, что будет со страной после того, как он расстанется с властью, и всеми своими делами он доказывал это. Нечто подобное потопу он, в конце концов, и накликал на свою отчизну.

Гитлер побаивался делить власть со своими подручными из НСДАП. Он годами обещал создать «тотальное государство», но, едва придя к власти, инстинктивно стал сопротивляться этому. Уже в 1933 году он совершает нечто не укладывающееся в рассудок «стопроцентного нациста»: не разрешает партии взять власть в свои руки! Да, НСДАП осталась единственной разрешенной партией в стране, но тотальной власти она не добилась. Партайгеноссе занимали государственные посты, партия же не допускалась к управлению государством!

Партия и государство, как ни обещал это Гитлер, так никогда и не слились. Да, он убеждал, что партия — это «носительница государственного мышления», но наивную «носительницу» он и на пушечный выстрел не подпускал к своим планам. Все он решал сам. Партии оставалось одобрять и поддерживать.

За партией же он зорко приглядывал. Он боролся с любой фрондой в ее рядах — подлинной и мнимой. Так, ведущие партайгеноссе подумывали, что хорошо бы создать «сенат старейшин», но у них так ничего и не получилось. Рейхсляйтеры — высшие партийные чиновники фашистской Германии — и гауляйтеры НСДАП решили проводить регулярные конференции, но Гитлер запретил и это.

Как только партия пыталась «урвать себе хоть кусочек власти», Гитлер «хлестал ее по рукам». Военные наблюдали за происходившими стычками и — о, простодушие! — убеждались, что Гитлер «был и остается общенародным политиком».

Действительность выглядела иначе.

Гитлер окружил себя группой близких соратников (Гиммлер, Геринг, Геббельс и другие), следя за тем, чтобы круг задач, стоящих перед ними, был очерчен очень расплывчато, чтобы их полномочия постоянно пересекались, чтобы они соперничали и мешали друг другу. Это, по мнению фюрера, гарантировало его от заговора ближайших сподвижников. Получилось не государство, а «плюралистический произвол высших иерархов», как сетовал идеолог С С Отто Олендорф.

Зато этот хаос, царивший в высших кругах страны, «дарвиновская» борьба иерархов за свое существование радовали генералов вермахта. Те не уставали подчеркивать свою преданность именно Гитлеру, только Гитлеру, одному лишь Гитлеру. Они пытались убедить фюрера, что во всех столкновениях и спорах между партией и вермахтом ему надо занимать сторону армии. Словно заклинание звучала фраза, которую любил повторять и Канарис: «Фюрер относится к своему вермахту так, как вермахт относится к нему». Высшие чины военного министерства постепенно уверовали, что между ними и Гитлером установились особые доверительные отношения.

Канариса считали самым интеллигентным руководителем отдела в министерстве, самым умелым тактиком. Его часто приглашали на обсуждение различных вопросов, волновавших верхушку вермахта. Канарис быстро убедился, что педантичный генерал-майор Вильгельм Кейтель, новый начальник управления вермахта, который в 1935 году сменил на этом посту Рейхенау, — никудышный дипломат, неспособный отстоять интересы военных в напряженной борьбе между Гитлером, партией и вермахтом.

Кейтель тоже чувствовал, что ему нужна помощь Канариса. В шефе абвера было многое, что недоставало генерал-майору: умение держаться, искусство убеждать, красноречие. Кейтель все больше полагался на советы, подсказки, доводы своего коллеги, хотя и признавал позднее, что Канарис остался для него тайной за семью печатями.

Испания. Он давно был уверен, что именно эти страны помогут Германии прорвать внешнеполитическую изоляцию. Еще политический ментор Канариса, Левенфельд, заявлял в 1926 году, что фашистская Италия могла бы стать партнером Германии, если бы Бенито Муссолини — «диктатор и откровенный борец с итальянской социал-демократией и еврейским масонством — не был бы врагом немецких демократов». Так же думал и Канарис.

Это совпадало с мнением фюрера, который еще в 1922 году отводил Италии центральную роль в немецкой реваншистской политике. По замыслу Гитлера, следует всячески поощрять имперские амбиции Италии в Средиземноморье, поскольку это вскоре приведет ее к открытому конфликту с Францией, задающей тон в этом регионе. Чтобы противостоять Франции, Италии понадобится помощь «сильной Германии». В свою очередь, Англия начнет заискивать перед сильной Германией и искать с ней партнерства. В результате Франция окажется в полной изоляции.

Конечно, это была лишь игра мысли. Действительность, как это зачастую бывает, выглядела иначе. Руководители Италии в ответ на протянутую Гитлером руку отнюдь не спешили подать свою. Германия стремилась аннексировать соседнюю обеим странам Австрию. Дуче резко возражал и даже пытался — во время встречи в Стрезе — сколотить антигитлеровский блок. Неудачей окончился и визит Гитлера к Муссолини. Отношения начали меняться лишь после нападения Италии на Абиссинию. Италии пришлось вести дипломатическую войну против англичан и французов, и тогда Муссолини потребовался сильный союзник. Гитлер предложил свою помощь, но дуче медлил.

Тут-то Канарис и помог своему фюреру. Он прибег к услугам людей, уже давно связанных с итальянскими фашистами. Собралась пестрая компания «агентов влияния»: профессор геополитики Карл Хаусхофер, Ульрих фон Хассель (в 20-е годы он был генеральным консулом в Барселоне и уже тогда ассистировал Канарису) и, наконец, упомянем бывшего майора Вальдемара Пабста, старого приятеля Канариса, ставшего немецким послом в Риме, а также директором «Общества по изучению фашизма».

«Проводником немецких планов» Канарис выбрал полковника Марио Роатту, шефа Servizio Informazioni Militari (SIM) — так называлась секретная разведывательная служба итальянской армии. В сентябре 1935 года главы двух разведслужб впервые встретились в Мюнхене. Они оказались похожими друг на друга: оба одного возраста, очень скрытные, непонятные окружающим их людям. Кроме того, Роатта — отпрыск испанских евреев, изгнанных из Испании в XV веке, — разделял интерес Канариса к этой стране.

Итальянец явно обрадовался тому, что нашел среди педантичных немецких военных близкого себе человека. Он хорошо помнил его предшественника. В 1934 году Рим посетили надменный Конрад Патциг и полковник Карл Генрих фон Штюльпнагель. Они открыто показывали своим итальянским коллегам, что у них «отсталая» разведка «и доверять ей никак нельзя».

Конечно, Канарис знал, что SIM, основанная еще в 1900 году, работает очень неэффективно: не хватает денег, персонала, умения; у нее мало было резидентов за границей. Именно эти слабости он и хотел использовать. Он предложил Роатте досье немецкой разведки на те страны, что интересовали итальянцев. В ответ глава SIM стал снабжать немцев данными по Балканам и Средиземноморью. Это был неплохой обмен: от венгерских коллег Канарис слышал, что итальянцы сумели разгадать военные коды некоторых Балканских стран.

Самое главное, впрочем, было в другом: связи между разведками налаживаются — теперь, возможно, теплее станут и отношения между правительствами. Бломберг пришел в восторг: Патциг занимался «саботажем», а Канарис действует так, как велит фюрер.

Тем временем сам Бломберг готовился реорганизовать свое ведомство. Он задумал воссоздать генеральный штаб, упраздненный в 1919 году странами-победительницами. В случае войны генштаб будет руководить боевыми операциями всех родов войск и помогать главнокомандующему. Ядро генштаба уже имелось: управление вермахта, которое возглавлял Кейтель. В 1934 году (еще при Рейхенау) в нем создается отдел L (оборона страны) — здесь решаются оперативные и организационные вопросы, касающиеся всего вермахта. Следом был создан отдел военной промышленности и вооружения.

Однако нашелся у намечавшейся реформы и резкий противник. Им был руководитель генштаба сухопутных войск Бек. Он надеялся, что при отсутствии генерального штаба он сам будет исполнять обязанности военно-политического советника при Гитлере.

Однако Бек слишком любил историю, и это мешало ему до конца его дней. Он привык считать, что центральную роль в руководстве немецкой армии играет начальник генштаба сухопутных войск, как было, например, 100 лет назад. Он не заметил, что рядом с сухопутными силами выросли другие войска, например люфтваффе, и теперь он стал всего лишь одним из ряда руководителей германской военной машины.

Тем не менее Бек не собирался сдавать свои позиции под натиском «выскочек». Он выдвинул следующий принцип: в грядущей войне сухопутные войска по-прежнему будут играть главную роль; значит, начальник их генштаба возглавит оперативное руководство всеми действиями вермахта. Этот человек (естественно, Людвиг Бек) снова станет центральной фигурой немецкой армии (должность его будет называться «первый генерал-квартирмейстер»). Ну а генеральный штаб вермахта, помешать созданию которого Бек все же не смог, должен был, по его мнению, решать лишь административно-организационные вопросы.

Бек представил свои соображения, Бломберг отверг их. Так образовались две враждебные партии — руководство вермахта и руководство сухопутных войск. Отношения между ними становились все агрессивнее. С присущей ему педантичностью Бек отклонял любой компромисс. Вскоре генштаб сухопутных войск превратился для управления вермахта во «вражескую сторону», как хладнокровно отметил в одном из своих писем Йодль. Главный враг, Бек, запретил своим штабным офицерам всякие сношения с людьми из военного министерства.

«Блокада» коснулась и абвера, что было очень неприятно для Канариса, ведь его работа зависела в том числе и от нормальных отношений с генштабом сухопутных войск. Однако Канарис, несомненно, одобрял реформу Бломберга, и Бек поставил очередной минус против его фамилии. Наконец, еще одно важное разногласие. Бек хотел, чтобы военные занимали независимую политическую позицию, чтобы высшие военные чины были советниками Гитлера, но никак не его послушными орудиями. Канарис же в ту пору взахлеб называл вермахт «бронированным кулаком германского рейха», «сильнейшим выражением национал-социалистской воли к власти и национал-социалистской мощи, устремленной наружу».

Скептик Бек не хотел больше зависеть от таких людей, как Канарис. Он решил пользоваться своими, независимыми источниками информации — прибегнуть к помощи военных атташе. Среди его помощников можно упомянуть уже известного нам Гейра фон Швеппенбурга, лондонского атгаше, а также генерал-майора Морица фон Фабера дю Фора, белградского атташе и критика абвера. О положении дел в Италии и Абиссинии сообщали майор в отставке Адольф Гюнтер и молодой советник посольства фон Вальдхайм. Они подтверждали то, что Бек понял еще в 1932 году, посетив маневры, проводившиеся в Италии: на итальянцев полагаться нельзя.

Теперь Бек поручил Фаберу дю Фору оценить военное и политическое положение Италии и проверить отчеты, получаемые абвером. Тот раскритиковал их.

Канарис был вне себя. Неужели его, знатока средиземноморских стран, будут поучать люди, которые ничего не понимают, кроме численности дивизий, показателей вооруженности и бюджетных статей? Поразмыслив, шеф абвера нашел способ нейтрализовать своих критиков. Вскоре военные атташе, присылавшие сообщения, отличные от абверовских, почувствовали, что их отчеты не интересуют рейхсканцлера. Гитлер не любил пораженческих настроений.

Канарис легко справился со своими критиками еще и потому, что летом 1936 года произошло событие, потрясшее многие устои. В то лето в Испании разразилась гражданская война. Она многое переменила в Европе. Возникла антикоммунистическая ось «Берлин — Рим». Немецкие военные впервые за два десятка лет начали действовать за пределами Германии.

Шеф абвера был готов к тому, что в Испании разгорится война. Его агенты во Франции и других средиземноморских странах сообщали, что вот-вот грянет буря. В 1931 году Испания стала демократической, парламентской республикой. Постепенно страна погружалась в хаос. Уличные беспорядки, массовые забастовки, политические убийства и поджоги расшатывали власть. Укротить этот хаос не могли ни тамошние фашистские стратеги из Испанской фаланги, образованной в 1933 году Хосе Антонио Примо де Риверой — сыном бывшего диктатора, ни вожди левых партий. Правда, под влиянием коммунистов было создано правительство Народного фронта, однако и оно не смогло решить всех накопившихся проблем. Засилье католической церкви, нищета батраков и крестьян-арендаторов, борьба за автономию в Каталонии и Басконии — все это требовало немедленного разрешения.

Военные с недовольством взирали на анархию, нараставшую в стране. В армии возникает подпольная группировка офицеров Union Militar Espanola (UME), замыслившая свергнуть республику. В UME входил и полковник Хуан Бейгбедер Атиенса. Будучи испанским военным атташе в Берлине, он поддерживал тесную связь с Канарисом. От него — пусть и намеками — шеф абвера узнал, что затевается в Испании. Тогда же впервые прозвучал вопрос: поддержит ли Германия национальное восстание?

Пока мог, Канарис тянул с ответом; он не был уверен в благоприятном решении.

Однако Бейгбедер не успокаивался. В конце февраля он знакомит шефа абвера с знаменитым испанским военным, героем колониальной войны, генералом Хосе Санхурхо Саканелем. После неудачного военного путча, организованного в августе 1932 года, тот вынужден жить в Португалии.

Канарис с интересом встретил гостя: он знал, что генерал выбран вождем готовящегося восстания. Санхурхо приехал в Германию посмотреть зимнюю Олимпиаду, проводившуюся в тот год в Баварских Альпах, к юго-западу от Мюнхена, и нашел время для переговоров с немецкой спецслужбой.

Канарис побывал со своим гостем на немецких военных заводах и обещал помочь с оружием. Сан-хурхо покинул Берлин уверенным, что берлинский друг поможет. Однако по возвращении генерала ждали плохие новости. Почти все заговорщики были сняты мадридским правительством со своих постов и высланы в отдаленные гарнизоны. Правительство, предчувствуя грозящую беду, отправляет начальника генерального штаба Франко на Канарские острова, главнокомандующего военно-воздушными силами Годеду — на Балеарские, а генерала Мола — в Памплону.

Однако несмотря на слежку, заговорщики из UME продолжали готовить путч. Всю организаторскую работу взял сейчас на себя генерал Мола. Из Памплоны он поддерживал сношения со всеми важнейшими военными гарнизонами страны. Одновременно его тайные курьеры вели переговоры с вождями разрозненных правых партий, и прежде всего с Испанской фалангой.

Сообщения из гарнизонов были противоречивыми. Не все части испанской армии — а она насчитывала 115 тысяч человек — поддерживали планы переворота. С уверенностью можно было полагаться лишь на оба армейских корпуса в Испанском Марокко, которые составляли ядро сухопутных войск: на иностранный легион и туземный, мавританский, корпус. Их общая численность — 34 тысячи человек.

Но эти части еще нужно перебросить в Испанию для поддержки заговорщиков. Как без помех переправить их через Гибралтарский пролив? Франко знал способ. 11 мая на Канары, в Санта-Крус-де-Тенерифе, вошла испанская эскадра. Франко посвятил ее командующего, адмирала Хавьера де Саласа, в планы заговорщиков. Тот обещал перевезти африканские войска в Испанию, как только начнется путч.

Переговоры еще продолжались, когда произошло событие, заставившее путчистов выступить немедленно. Фалангисты убили одного из офицеров полиции. Ранним утром 13 июля разъяренные полицейские ворвались в квартиру вождя оппозиции, монархиста Хосе Кальво Сотело, арестовали его и по дороге в тюрьму расстреляли.

Узнав о случившемся, Мола решил больше не ждать. Он не намерен безропотно выслушивать известия о новых жертвах террора. Его курьеры спешно везут всем главным участникам заговора коротенькие сообщения: «17 в 17». 17 июля в семнадцать часов все заговорщики во всех провинциях и колониях страны должны нанести удар по республике.

Извещен и Франко. Для него дата выбрана очень удачно. Умер его командир в Лас-Пальмасе, остров Гран-Канария. Ему надо ехать на похороны. Утром 17 июля вместе со всеми ведущими офицерами Тенерифе он покидает остров и приезжает в Лас-Пальмас, где останавливается в отеле «Мадрид». Теперь остается ждать.

18 июля в три часа утра в дверь ему стучат: «Вам телеграмма, синьор». Он читает сообщение, полученное радиостанцией Тенерифе: «Мелилья. Генерал Солане — генералу Франко. Наша армия подняла оружие против правительства и заняла все важнейшие учреждения. Вива, Эспанья!» Итак, гарнизон северомарокканского города Мелилья развязал одну из самых длительных и самых кровавых гражданских войн, когда-либо происходивших в Европе.

Франко немедленно вылетел в Тетуан, столицу Испанского Марокко, чтобы взять на себя командование всеми африканскими воинскими частями. Однако по сообщениям, настигшим его в Тетуане, путч уже провалился. Лишь отдельные части армии последовали за заговорщиками. Помимо Марокко путчисты контролировали лишь крохотные территории на юго-западе Испании и часть северо-запада. Центральная Испания и весь восток страны, напротив, прочно удерживались правительством. Республиканский режим не мешкал: власти призвали народ страны подняться на борьбу с врагом и обратились за помощью к своим западным и восточным друзьям.

20 июля Франко получил еще одно — роковое — известие. Вождь путчистов Санхурхо, находившийся в Португалии, хотел вылететь в Испанию, но на взлете самолет потерпел аварию. Генерал погиб.

Оставшиеся в живых лидеры восставших — Франко и Мола — находились в сотнях километров друг от друга. Хуже того: на кораблях, которые готовы были перевезти войска Франко в Испанию, взбунтовались матросы. За несколько часов были убиты около 70 процентов всех морских офицеров страны. Африканская армия была обречена в бездействии ждать неизвестно чего, наблюдая, как республиканцы давят последние очаги сопротивления.

Вождь социалистов Индалесио Прието заявил: «Я вообще не знаю, чего хотят мятежники. Они — безумцы. На кого они надеются? Кто их спасет?» Франко знал, на кого ему надеяться, — на фашистские державы. Он попросил у Муссолини тотчас прислать 12 бомбардировщиков и 3 истребителя, чтобы перебросить основные силы в Европу. Обещал же ему дуче помочь оружием, когда начнется путч! Пришло время держать слово.

21 июля эмиссары Франко намеревались встретиться с Муссолини. Мола тоже направил курьера в Рим. Однако никто из них не знал, что глава фашистской Италии, прочитав телеграмму, присланную Франко, взял в руки синий карандаш и написал поверх бланка одно-единственное слово: «Нет!» Затея с мятежом казалась ему авантюрной. Путчистов без труда разобьют. Им не помогут ни 3 самолета, ни 12. Нечего связываться с ними и рисковать.

Военный атташе в Берлине, полковник Бейгбе-дер, не выдержал. Бросив все свои дела, он мчится в Марокко, где принимает на себя командование туземными частями. Встретившись с Франко, он сообщил ему, что в начале года вел разговор о готовящемся путче с Канарисом. Имя было известно генералу. Он лично познакомился с шефом абвера летом 1935 года, когда тот вел переговоры в Мадриде с испанским военным министром Гилом Роблесом. Тогда они обсуждали вопрос о торговле оружием между двумя странами.

Франко представил, как могут среагировать немецкие друзья, и тогда, 22 июля, Бейгбедер немедленно послал в Париж телеграмму — крик о помощи. Она была адресована генерал-майору Кюленталю, военному атташе при германском посольстве в Париже: офицеры хорошо знали друг друга. Полковник просил переслать текст телеграммы в военное министерство — он был уверен, что Канариса сразу же известят. Текст же был таков: мятежники просили с помощью частных немецких фирм срочно прислать в Марокко 10 транспортных самолетов.

Генералу Франко не понравилась такая запутанная комбинация, и он для подстраховки решил обратиться за помощью к некоему немецкому коммерсанту, жившему в Тетуане, Иоганнесу Бернхарду. В свободное время тот подрабатывал еще и шпионажем. Тот для разговора с Франко пригласил и своего шефа — главу тетуанского отделения НСДАП Адольфа Лангенхайма. Оба явно закисших от безделья нациста жаждали деятельности. И готовы были доставить в Берлин два письма от Франко. Одно предназначалось Гитлеру, другое — Герингу.

Отправить нелегальную делегацию в Берлин было решено на конфискованном в Лас-Пальмасе самолете компании «Люфтганза» D-А РОК. 24 июля самолет с Арранцем, Лангенхаймом и Бернхардтом взял курс на Берлин и в тот же день приземлился на аэродроме Темпельхоф.

Однако здесь эмиссаров ждал прохладный прием. Ханс-Генрих Дикхоф, руководитель политического отдела министерства иностранных дел, немедленно заявил, что «ни одно официальное военное ведомство не должно принимать людей Франко». Поддержка мятежника может иметь «самые плачевные последствия» для немецкого экспорта в Испанию и судоходства в Средиземном море. Франко обречен.

Впрочем, партайгеноссе из Тетуана проявили настойчивость, и в конце концов делегация Франко в сопровождении трех чиновников направилась к Гитлеру. Бернхардт потом вспоминал, что, выслушав их просьбу, фюрер принялся рассуждать вслух, но так и не сказал ничего определенного, пообещав принять решение к утру.

Около полуночи он вызвал к себе Геринга, Бломберга и, вероятно, Канариса. Во всяком случае, в регистрационной книге значится, что в совещании принял участие некий адмирал.

К 4 часам утра решение было принято: рейх поможет испанским путчистам.

Еще пару дней назад Гитлер побоялся бы ввязываться в испанские события. Теперь же он не ведал сомнений, прокрутив в голове следующую комбинацию. Если мятежники добьются успеха в Испании, Муссолини будет все решительнее действовать в Средиземноморье. Италия рассорится с Францией, поддерживающей Испанскую республику, и поневоле станет верной соратницей Германии.

26 июля немецкие военные, включая и ведомство Канариса, уже вовсю занимаются подготовкой помощи путчистам. Во второй половине дня в министерство авиации поступает приказ: организовать воздушный мост между Германией и Испанским Марокко.

На следующий день операция «Фейерверк» началась. С аэродрома в Темпельхофе поднялись два десятка транспортных «юнкерсов», которые взяли курс на Тетуан. На следующий день машины приземлились в Марокко. Тут же в них начали грузиться солдаты армии Франко.

Неделю за неделей самолеты доставляли их в Севилью. К середине октября удалось перевезти в Андалузию 13 тысяч человек и 270 тонн грузов. Франко мог ринуться в бой.

Одновременно с этим, в ночь на 1 августа, 86 пилотов люфтваффе, одетые в штатское, поднялись на борт парохода «Узарамо» и покинули гамбургский порт. Судно везло и боевую технику для Франко: 6 самолетов-истребителей «Хейнкель-51» и 20 зенитных орудий. Вслед за первыми «добровольцами» в Испанию отправились новые партии немецких военных.

Вскоре разнесся слух, что Германия помогает мятежникам не только летчиками и инструкторами, но и присылает части сухопутной армии.

Сотрудники министерства иностранных дел удрученно наблюдали за тем, как страна снова, как и весной того же года, в дни Рейнского кризиса, идет на открытую конфронтацию с державами Запада. Канарис и Геринг открыто связали себя с горсткой мятежников. Гитлер принимал опаснейшие внешнеполитические решения, полностью игнорируя дипломатов. Министр иностранных дел Константин фон Нейрат брюзжал, но заявить протест фюреру не решился.

Лишь начальник генштаба сухопутных войск Бек без колебаний отверг план послать его войска на помощь мятежникам: дескать, это может сорвать планы развития и оснащения германской армии. А главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник фон Фрич хотя и слабо разбирался в политике, зато поспешил внести свое предложение — сформировать отряды из русских эмигрантов и отправить их в Испанию подавлять коммунистов. Когда же его спросили, как же переправлять их на место, Фрич вставил монокль, пару секунд он оцепенело смотрел на карту, лежавшую перед ним, затем, грассируя, произнес: «Стг'анная стг'ана! В ней нет даже железных дог'ог!» в 20-е годы. Он снова работает вместе с капитаном третьего ранга в отставке Рюггебергом, бывшим своим агентом в Барселоне. Морской офицер Мессершмидт, прежде представлявший интересы Канариса в Мадриде, теперь следит за испанскими событиями из соседней Португалии и помогает вооружать повстанческую армию. Немецкие агенты работают и в тылу «красных» (так именуют республиканцев), невзирая на потери.

Впрочем, провалов было немного. Благодаря налаженной агентурной сети, шеф абвера узнавал о многих важных событиях быстрее, чем Франко и Мола. В конце концов, дело дошло до того, что оба лидера мятежников стали координировать свои действия через Берлин.

Тут же по поручению Бломберга Канарис наседает на итальянцев. 4 августа он встречается с Роат-той в Больцано. Они быстро нашли общий язык, к тому же Муссолини за последние две недели переменил позицию. Он решил воспользоваться мятежом в Испании, чтобы укрепить свою власть в Средиземноморье. План фюрера начинал срабатывать.

Правда, поддерживать франкистов дуче решил неофициально, особо не афишируя свою деятельность. 30 июля 12 самолетов и пароход с боеприпасами были отправлены в Марокко. Теперь следующий ход за фюрером. И Канарис просит Гитлера еще об одной услуге для испанцев: им нужны еще самолеты и боеприпасы.

Гитлер размышляет, стоит ли открыто ввязываться в испанские события, нарушив негласную политику невмешательства, принятую остальными европейскими державами. 24 августа фюрер распоряжается: «Генералу Франко следует оказывать самую широкую военную и материальную поддержку, однако активного участия в боевых действиях на первых порах нужно избегать». На следующий день 3 немецких парохода взяли курс на Южную Испанию. Они везли 28 самолетов, боеприпасы и другие военные грузы.

Канарис же снова спешит в Италию, чтобы договориться о совместных акциях с итальянцами. 27 августа он сидит рядом с Роаттой и обсуждает соглашение о помощи испанским военным. Стороны намечают, какие поставки будет осуществлять каждая из них. Вместе с военной техникой к мятежникам прибудут и инструкторы, но открыто участвовать в боевых действиях они не станут. Германия и Италия не вправе в одностороннем порядке открыто вступать в войну.

Так, Канарис и Роатта положили начало будущей оси «Берлин — Рим».

Дипломаты продолжили дело, начатое Канарисом. Связи между Римом и Берлином ширились, и Муссолини решил заключить союз с Германией. 20 октября министр иностранных дел Италии граф Чиано прибыл в Берлин и на следующий день подписал с немецким министром Нейратом тайное соглашение: обе страны собирались тесно сотрудничать по всем внешнеполитическим вопросам. Три дня спустя Чиано поехал в Берхтесгаден, город-курорт на юго-востоке Баварии, где располагалась резиденция фюрера Бергхоф, на аудиенцию к Гитлеру.

Фюрер по-дружески принял итальянского министра. Он превозносил Муссолини, называл его «величайшим государственным деятелем мира, с которым и близко нельзя никого сравнить».

«Величайший мировой деятель» не остался в долгу. 1 ноября 1936 года на массовом митинге в Милане он заявил, что создана ось «Берлин — Рим» и все государства Европы могут присоединиться к ней. Сказанное фактически означало, что две фашистские державы объявили войну сложившемуся в Европе статус-кво. В тайных протоколах Европа уже была поделена на сферы влияния: район Средиземного моря отдавался итальянцам, Восточная Европа — Германии.

Впрочем, Канарис отнесся к этому важнейшему событию на редкость безразлично. Все его внимание было приковано к Испании. Чем фанатичнее истребляли друг друга мятежники и республиканцы, тем увлеченнее предавался шеф абвера своему испанскому крестовому походу. Он вчитывался в каждую сводку, присылаемую с пиренейского театра войны. В сентябре пришла долгожданная весть. 12 сентября совет генералов произвел Франко в генералиссимусы и назначил его главой государства.

Правда, многие другие донесения по-прежнему звучали неутешительно. Наступление франкистов на Мадрид развивалось очень медленно. Правительственные войска с каждой неделей сражались все отчаяннее. В их рядах появлялось все больше иностранных добровольцев. 17 августа «№ 110» — один из самых надежных агентов абвера в стане республиканцев — сообщал, что вот уже несколько дней как началась переброска французских добровольцев в Испанию. «Каждый день прибывает от 100 до 170 человек».

Советский Союз присылал в Испанию танки и самолеты. 29 октября в Берлин пришло известие из Барселоны: в Картахене появились одноместные истребители и бомбардировщики с русским персоналом, включая пилотов, механиков и ремонтников.

Поставки советского оружия все нарастали, Франко же вел войну очень осторожно, медлительно. Чтобы переломить ход кампании, Бломберг направил в Испанию Канариса.

В конце октября шеф абвера, в штатском и с документами на имя аргентинского подданного Гильермо, едет в Саламанку, новую резиденцию генералиссимуса. Ему надо на месте изучить положение дел в повстанческой армии и — в случае необходимости — обещать Франко дополнительную помощь.

Самолет приземлился в Саламанке. Шеф абвера немедленно проследовал во дворец епископа, где находилась резиденция Франко. Генерал вышел навстречу Канарису и обнял его.

Как бы впоследствии каудильо ни относился к Германии (он ничем, например, не помог гибнущему рейху), все же Франсиско Франко Баамонде никогда не забудет, как много сделал для успеха испанских консерваторов немецкий адмирал Канарис. Не забудет своего испанского друга и Канарис. В рабочем кабинете адмирала можно было увидеть портрет лишь одного современного политика: фотографию Франко. Шеф абвера считал его величайшим человеком своего времени.

Впрочем, в тот день в Саламанке им обоим было не до сантиментов. Генералиссимус выглядел мрачным. Только что, 29 октября, к югу от Мадрида его войска потерпели жестокое поражение. 200 новейших советских танков под командованием генерала Павлова внезапно ворвались на узкие улицы Эскви-вии и буквально раздавили кавалеристов Франко. СССР уже без всякого стеснения вмешивался в гражданскую войну в Испании.

Между тем берлинские власти требовали от Франко решительных побед любой ценой, и Канарису пришлось повторять это в Саламанке. 30 октября Бломберг прислал ему телеграмму, в которой добивался от генералиссимуса решительных действий. Рейх, говорилось в ней, пришлет в Испанию корпус люфтваффе, если Франко согласится, чтобы корпусом командовал немецкий офицер и только ему подчинялись бы все немецкие военные, находящиеся в Испании.

Прислал свою инструкцию и министр иностранных дел Нейрат: «Учитывая, что красные, вероятно, усилят свою помощь, правительство рейха считает белоиспанскую тактику ведения боевых действий на земле и в воздухе малообнадеживающей».

Канарис, как умел, смягчил нетерпеливый берлинский окрик. Он убедил Франко, что все эти бесцеремонные выражения объясняются лишь тем, что Германия желает скорейшей победы мятежникам.

Рейх действительно ввел в Испанию свои собственные войска. Они значительно усилили позиции повстанцев.

6 ноября в Севилье высадился легион «Кондор» численностью 6500 человек. Командовал им генерал-лейтенант Хуго Шперрле. Вскоре немецкие части настолько хорошо показали себя, что Франко подчинил их командующему все военно-воздушные силы Испании. Теперь франкистские части безостановочно продвигались вперед. Взятие Мадрида казалось делом нескольких дней. 18 ноября Германия и Италия поспешили признать правительство Франко единственной законной властью в стране.

Однако сам «мятежник в законе» прекрасно понимал, что армия его слишком слаба, чтобы сломить республиканцев. Он снова обратился за помощью к Канарису. Для победы нужна еще одна немецкая и одна итальянская дивизии. Но тут хлопоты Канариса наткнулись на неодолимую преграду. Начальник генштаба Бек не хотел больше посылать в Испанию ни одного пехотинца. На этот раз его поддержал и Бломберг.

Он строго-настрого приказал шефу абвера не отвечать на просьбы Франко. Поводом к этому послужила новая поездка Канариса в Рим. Муссолини решил под видом помощи Франко обосноваться в западной части Средиземного моря. Он уже мечтал отнять у испанцев Балеарские острова и превратить Мальорку в новый Гибралтар.

6 декабря дуче вызвал на совещание всех начальников штабов итальянских вооруженных сил. Сюда же он пригласил Канариса и Роатту. Муссолини и Чиано всем своим видом показывали, что их час настал. Они задумали ввести в Испанию свои сухопутные войска.

Правда, никто еще не отменял соглашение между Канарисом и Роаттой, по которому Италия и Германия договорились посылать туда одинаковые по численности армейские группировки. Поэтому Муссолини решил узнать у Канариса, не собирается ли рейх направить в Испанию дивизию. С каменным лицом шеф абвера восседал в кресле, негодуя на Бломберга, который отвел ему такую жалкую роль.

Дуче был настолько раздосадован бездействием Канариса, что, сообщая немецкому послу в Риме о следующем совещании высших военных чинов, которое назначалось на 10 января 1937 года, предупредил его: «Поскольку на этот раз речь идет о принятии важных решений, я буду рад, если адмирал Канарис или тот, кто будет прислан вместо него или вместе с ним, был бы наделен полномочиями, а не оставался, так сказать, наблюдателем…»

Канарис изо всех сил пытался помочь Франко, но Бломберг отклонял его просьбы. Шеф абвера отбыл с четким приказом — разрешить Муссолини делать в Испании все, что ему заблагорассудится.

10 января Канарис с завистью взирал на своего друга Роатту, которого назначили командиром итальянского экспедиционного корпуса. Уже через месяц тот достиг численности четырех дивизий — 50 тысяч человек.

Поначалу Роатте везло. 8 февраля испано-итальянские части взяли крепость Малагу, которая никак не давалась франкистам.

Однако через месяц итальянцы приняли участие в боях на Гвадалахарском фронте, к востоку от Мадрида. Здесь им пришлось сражаться с интербригадовцами. И тут произошла катастрофа — итальянцы были разбиты в пух и прах. Римская армия постыдно бежала, оставив на поле боя свыше 10 тысяч человек, 250 пулеметов, 30 орудий и большое количество танков.

Канарис запретил своим офицерам издеваться над итальянскими соратниками и отказался читать отчет об обстоятельствах их разгрома. Особенно задело шефа абвера известие, что на стороне республиканцев доблестно сражался батальон немецких коммунистов-тельмановцев.

Отношения между немцами, испанцами и итальянцами накалились до того, что Канарису пришлось снова ехать в Испанию.

Командующие легиона «Кондор» почти не разговаривали с Роаттой, и Канарису пришлось мирить их. Каудильо терпеть не мог высокомерного генерала в отставке Вильгельма Фаупеля, которого Германия назначила послом, — Канарис добился, чтобы генерала отозвали и заменили профессиональным дипломатом Эберхардом фон Шторером, с которым шеф абвера был знаком еще со времен первой мировой войны. Командир «Кондора», Шперрле, держался заносчиво с Франко — рапорта Канариса оказалось достаточно, чтобы сместить и его.

Да, Канарис был здесь самым влиятельным эмиссаром Германии. А самым влиятельным представителем СССР на Пиренеях был военный атташе при советском посольстве в Мадриде Горев, он же Ян Карлович Берзин, начальник разведуправления Штаба РККА. Так в Испании лицом к лицу сошлись спецслужбы двух тоталитарных держав. Противники оказались достойны друг друга.

Впрочем, тайная война двух разведок уже не ограничивалась одной лишь Испанией. Советские разведчики сплели в ряде стран Европы обширные агентурные сети. Так, в Гааге советский резидент Вальтер Кривицкий создал тайную фирму. По всей Европе ее служащие закупали оружие для Испании. В их сеть внедрились агенты абвера. Канарис повел контригру: противникам подсовывали партии дефектного оружия.

Абверовцы нащупали и другие секретные советские фирмы, сбывавшие вооружение и набиравшие добровольцев. Эти конторы располагались в Лондоне, Париже, Цюрихе, Праге, Варшаве, Копенгагене, Амстердаме и Брюсселе.

Еще одна коммунистическая организация занималась саботажем. Руководил ею бывший функционер КПГ Эрнст Вольвебер, живший в Копенгагене. Два десятка его подручных выводили из строя немецкие, итальянские и японские транспортные суда. Они закладывали динамит в трюм кораблей и настраивали взрывные механизмы так, чтобы взрывы происходили в открытом море. Однако в конце концов абверовцам удалось подобраться к этой группе.

Яростная борьба велась и в Париже. Здесь ее объектом стала колония русских эмигрантов, которые не прочь были, записавшись в интербригаду, заслужить право вернуться на родину. Однако среди добровольцев были и люди, завербованные абвером. Так они проникали в передовые части республиканцев.

В свою очередь, ни абвер, ни гестапо не заметили, что под носом у них давно уже действовал враг. Антифашист и национал-коммунист Харро Шульце-Бойзен пострадал от нацистов еще в 1933 году в пору всеобщей унификации. Теперь он служил в секции прессы при авиационном министерстве. На свой страх и риск он собирал все, что мог узнать о действиях немцев в Испании: о перевозках грузов, о солдатах и офицерах, воевавших там, об агентах абвера на территории республиканцев. Его знакомая, Гизела фон Пельниц, время от времени приезжала к советскому торгпредству в Берлине и бросала письма с секретными сведениями прямо в почтовый ящик.

Если бы гестаповцы не усилили слежку за торгпредством, они вряд ли поймали бы курьера. Арестовали женщину в 1937 году. Шульце-Бойзен и несколько его единомышленников хотели уже бежать за границу, но внезапно Гизелу выпустили из полиции: она никого не выдала. Шульце-Бойзен тогда спасся. Позднее один из гестаповских комиссаров так отозвался о нем: «Во время гражданской войны в Испании мы засылали наших людей в интернациональные бригады. Шульце-Бойзен знал их имена и передавал красным. Наших людей из-за него ставили к стенке».

Итак, в ту пору в Испании сражались друг против друга разведки двух стран, боролись между собой две глубоко враждебные страны: Германия и Россия. Для Канариса Россия всегда была загадочным, жутким миром, от которого исходила угроза для Запада. Поэтому шеф абвера хотел как можно больше узнать о своем главном противнике, найти способ победить эту страну.

Собирать информацию о России невозможно было без помощи других государств — прежде всего ее соседей. Однако те вовсе не спешили участвовать в крестовом походе германской разведки. Даже Венгрия, по традиции дружественная страна, где Канарис впервые побывал в 1935 году, старалась вести «сдержанную, взвешенную политику»…

И все же наш герой нашел выход из положения. Он вспомнил венгерских офицеров, служивших в годы войны на австрийских военно-морских базах в Адриатике, и связался с некоторыми из них. В Берлин вскоре приехал подполковник Майор, глава группы обороны при венгерском генштабе. Обе стороны договорились совместно вести разведку на территории СССР.

Осенью 1935 года у абвера появился еще один партнер. Спецслужбу Эстонии возглавили офицеры, настроенные прогермански. Их лидером был полковник Маасинг. Следующим летом в Берлине было подписано соглашение: эстонцы разрешали немецким коллегам беспрепятственно работать на территории своей страны.

Еще одного союзника Германия нашла на Дальнем Востоке, в Японии. Шеф абвера поразился, как японские агенты умеют просачиваться в госаппарат русских. Сами абверовцы такими успехами похвастать не могли: в СССР у них не было ни одного мало-мальски ценного агента.

Канарису хотелось сблизиться с удачливыми коллегами. Помог ему небольшой, жилистый человек, всегда веселый и пахнущий вишневой наливкой. Звали его Хироси Осима. Был он генерал-майором, военным атташе в Берлине и шефом японской агентурной сети в Европе. Когда-то его отец служил военным министром и, вслушиваясь в советы немецкого генерала Мекеля, реформировал японскую армию. Оба — отец и сын — восхищались выучкой и умением немецких военных.

Оба, как и многие высшие японские офицеры, тепло относились к немецкому национал-социализму. Им верилось, что величие Германии возрождается. С этой европейской страной они связывали и свои честолюбивые планы. Они не терпели парламентскую систему и надеялись, что скоро Япония снова станет авторитарной страной.

Советский Союз был их врагом, обширную его часть — Сибирь — они хотели присоединить к Японии, потому что ее народу, считали они, не хватает жизненного пространства. Чтобы справиться с Россией, лучше было сражаться против нее вдвоем — вместе с надежным западным союзником. Таким, похоже, была для них Германия Гитлера.

Осима и Канарис быстро нашли общий язык, но до официального договора дело пока не дошло: были в Японии и видные политики, настроенные против союза с Германией.

И тут у Канариса появился неожиданный помощник. Честолюбивый Риббентроп, пытаясь прославиться на дипломатическом поприще, в октябре 1935 года тайно встречается с Осимой. Ему хотелось знать, не заключит ли Япония договор с Берлином о совместном отражении угрозы и что думают о таком соглашении в японском генштабе. Конечно, все это должно остаться в тайне, и Риббентроп ясно дал понять собеседнику, что действует приватно, а вовсе не по поручению Гитлера или министерства иностранных дел.

В генштабе были согласны пойти на такой союз, хотя правительство, боясь поссориться с Москвой, старалось держаться в стороне от Германии.

И тут сотруднику Риббентропа Герману фон Раумеру, эксперту по странам Востока, пришла в голову спасительная идея. Он вспомнил, что правительство СССР в официальных бумагах всегда подчеркивало, что никак не отвечает за пропагандистские акции Коминтерна, хотя его руководители и живут в Москве. Итак, развивал мысль Раумер, если Германия и Япония подпишут договор о борьбе с Коминтерном, то как может Кремль заявлять, что такой договор направлен против СССР? Идея ему настолько понравилась, что тут же, вечером 22 ноября 1935 года, он сочинил текст договора. Так в тот вечер родился Анти-коминтерновский пакт. 25 ноября 1936 года он был подписан. Возникла ось «Берлин — Рим — Токио».

Канарис без колебаний шел на союз с Японией, хотя большинство офицеров вермахта с неприязнью относилось к этой стране. В немецкой армии давно симпатизировали Китаю и помогали ему. Например, военным советником Чан Кайши в 1934–1935 годах был генерал фон Сект, бывший командующий вооруженными силами Веймарской республики; а личную охрану Чан Кайши возглавлял Штеннес, один из лидеров штурмовиков, которому пришлось бежать из Германии.

Однако шефа абвера борьба двух восточных стран мало интересовала. Его куда больше мучила в те дни совсем иная забота. 30 декабря 1935 года советская правительственная газета «Известия» сообщила о тайных германо-японских переговорах. А ведь о них в те дни не знали даже министры иностранных дел обеих стран. Далее, в августе 1936 года в Москву снова просачиваются секретнейшие подробности отношений Берлина и Токио. Каким образом?

В абвере тогда и не подозревали, что советский агент сидит в центральной службе подслушивания и радиоперехвата. Он имеет доступ ко всем шифрованным телеграммам Осимы и сообщает о них своему шефу, генералу Кривицкому.

Впрочем, совместные неудачи лишь сплотили японских и немецких разведчиков. Осима пытается побыстрее превратить Антикоминтерновский пакт в тесный военный союз. В декабре 1936 года он едет в Японию, но перед поездкой знакомит руководителей военного министерства с проектом германо-японского военного соглашения. В вермахте ужаснулись. «Это — дело политических руководителей страны», — повторял Кейтель.

Осима не сдается. В марте 1937 года он возвращается в Берлин и преподносит немецким генералам новый документ: в нем сказано, что армии обеих стран, включая авиацию, будут тесно сотрудничать. Были тут и строки, важные для Канариса. Документ предписывал военным обеих армий обмениваться всевозможной информацией, касающейся России, а также вести совместную подрывную работу против нее.

Бломберг и Кейтель растерялись. С Японией они вообще не хотели ничего подписывать, а как объяснить отказ, не знали. Их затруднение разрешилось в июле 1937 года, когда японская армия вторглась в Северный Китай. Втягиваться в войну на Дальнем Востоке не желал и сам фюрер. Кейтель объявил Осиме, что «более нет надобности ни в каких письменных соглашениях».

Но Канарис все-таки остался в выигрыше, поскольку в разговоре с Осимой Кейтель сказал, что не возражает, если японцы договорятся прямо с абвером об обмене информацией и подрывной работе против России. Разведки двух стран сблизились еще сильнее.

Теперь Канарис ищет встречи с любыми японскими офицерами спецслужбы, прибывающими в Германию. Как-то в Берлине проводилась конференция, на которую съехались ведущие японские разведчики — эксперты по России, и Канарис поразил гостей: он произнес перед ними речь на русском языке. Японцы не подозревали, что накануне помощник адмирала Прук перевел речь своего шефа на русский, а тот старательно вызубрил ее. Сам Канарис почти забыл этот язык, который когда-то, кадетом, пытался учить.

Япония важна для Канариса именно как помощник в борьбе с Россией, рассадником мирового коммунизма. Консерватор и христианин, Канарис гордился Антикоминтерновским пактом и старался найти новых союзников. В ноябре 1937 года пакт подписала Италия. Через полтора года — Испания, Венгрия и Маньчжоу-го (марионеточное государство, созданное Японией).

Канарис и Гитлер по-разному относились к этому пакту. Один мечтал, что Европа снова станет священным союзом консервативных держав. Другому нужно было лишь взорвать сложившееся после войны равновесие сил, и ради этого он готов был идти на любые альянсы, будь то Антикоминтерновский пакт или пакт о ненападении.

Все это были лишь временные союзы, подчиненные одной цели: «Дранг нах Остен». У немецкого народа не остается «жизненного пространства». Единственное спасение для него — занять обширные земли на Востоке. Если в России сейчас у власти стоят коммунисты, надо искать союзников среди антикоммунистов. Вот четкая логика фюрера. Шеф абвера был чужд ее. Он даже не подозревал, что Гитлер способен добиваться цели самым беспощадным образом. Новое обличье фюрера Канарис откроет для себя слишком поздно.

11 июня 1937 года шеф абвера получил сообщение ТАСС, в которое долго не мог поверить. Михаил Тухачевский, первый заместитель наркома обороны, и еще 7 генералов Красной Армии приговорены к смертной казни за «шпионаж в пользу иностранных держав». Для Канариса несомненно одно: борьба за власть, разгоревшаяся в верхушке Советского Союза, теперь захлестнула армию.

В течение года «вычищены» 35 тысяч офицеров — почти половина всего офицерского корпуса РККА, в том числе 90 процентов генералов и 80 процентов полковников.

Жертвой «ежовщины» пали также руководители советской разведки и многие видные агенты. Берзин отозван из Испании и ликвидирован. Генерал Пут-на, военный атташе в Лондоне, казнен. Шеф советской разведки в Швейцарии расстрелян.

Понять происходящее в СССР Канарис не мог. Сведения оттуда поступали отрывочные. Трудно было уяснить, почему русские внезапно принялись с такой яростью истреблять друг друга. Непонятна была и роль Тухачевского, других видных генералов. Замышляли ли они что-нибудь против Сталина?

Многие из них в 1933 году в рамках тайного соглашения между вермахтом и РККА участвовали в маневрах, проводившихся в Германии, и Канарис их видел лично. Еще с кем-то встречался Бломберг, когда ездил в СССР. Но ни тот, ни другой не могли понять подоплеку «кремлевской резни».

И тут подполковник Карл Шпальке из генштаба сухопутных войск случайно услышал, как Гейдрих хвалился: он-де сумел лишить Красную Армию всех ее генералов. «Хвастовство чистой воды», — отметил для себя Шпальке, но все же решил рассказать эту историю Канарису. Шеф абвера, также удивленный, просит своих людей порасспрашивать знакомых гестаповцев. Никто ничего не знает. Тогда Канарис решил выведать всю подноготную у самого Гейдриха.

Он был потрясен: Гейдрих признался ему, что действительно «подвел под удар всю верхушку Красной Армии». В СД, дескать, раздобыли документы, оставшиеся от той поры, когда рейхсвер сотрудничал с Красной Армией. Используя подписи советских военных, состряпали фальшивую переписку между генералами вермахта и РККА. Последние якобы замышляли переворот. В работе над фальшивкой участвовали и четыре бывших сотрудника советской службы безопасности. Письма подбросили офицерам чехословацкого генштаба, а те уже известили Москву о «черных замыслах» генералов.

Канарис едва сдерживался, выслушивая рассказ о жуткой проделке Гейдриха. «Почему вы сыграли столь злую шутку с этими людьми?» — не удержался он от прямого вопроса. Гейдрих ответил: «Идея исходила от самого фюрера. Надо подсократить верхушку русской армии, ослабить ее».

Адмирал пытался выведать другие подробности этой истории, но так и не узнал, что сам Гейдрих был лишь марионеткой в руках НКВД, сотрудники которого выполняли, по всей вероятности, прямое задание самого Сталина.

Вот факты. Гейдрих обратил внимание на «красного генерала Тухачевского, который собирает вокруг себя оппозицию», лишь в декабре 1936 года. Посоветовал сделать это агент, живший в Париже, — Николай Владимирович Скоблин, бывший царский генерал. Теперь он старательно работал на СД и… советскую разведку.

Судя по хронологии событий, всей операцией руководили из Москвы. Судите сами: в конце сентября 1936 года Ежов становится наркомом внутренних дел. В том же месяце арестовывают одного из помощников маршала Тухачевского, Путну. 27 января 1937 года на показательном процессе против Карла Радека маршала впервые открыто называют другом «изменника Родины» Путны. 3 марта 1937 года И. В. Сталин, выступая на заседании ЦК ВКП(б), говорит о том, что горстка шпионов, прокравшаяся в ряды Красной Армии, может нанести ей непоправимый урон. И мая Тухачевский снят с должности первого заместителя наркома обороны. Три недели спустя он арестован.

А вот в СД «систематическую работу над фальшивкой» начали лишь в апреле 1937 году. К этому времени Путна давно уже пребывает в застенках НКВД, Сталин вот уже месяц как готовится разгромить «горстку шпионов, прокравшуюся в ряды». В середине мая СД подбрасывает документы Советам, но еще 11 мая Тухачевский оказался в опале. Иными словами, люди Ежова расправились с военной верхушкой, не прибегая к помощи своих гестаповских коллег. Хваленые фальшивки Гейдриха не понадобились чекистам: на процессе по делу Тухачевского о них даже не упоминалось.

Канарис, конечно, не знал об этих тонкостях кремлевской политики. Он верил россказням Гейдриха и кипел от злости. Ни один немецкий офицер, человек чести, сражаясь со своими врагами, не имеет права поступать так подло, так бесстыдно, как Гейдрих. Руками советских палачей он истребил почти всех высших офицеров России, среди которых были и люди, гостившие в Германии, дружившие с офицерами вермахта. Да, Канарис был страстным антикоммунистом, но ничто не могло убедить его в том, что надо беспощадно уничтожать людей, живущих в коммунистической стране. Впервые моралист Канарис замечает, в какую бездну зла готовы ринуться вожди, возглавляющие Германию.

Впрочем, положа руку на сердце, надо отметить, что Канарис возмущался поступком Гейдриха и по другой причине. Он почувствовал, что служба безопасности решила оттеснить абвер.

Действительно, с этого времени начинается их беспощадное соперничество. Прежде Гейдрих, погруженный в дела гестапо, мало уделял внимания СД. Теперь же он решил, что все политические и военные спецслужбы надо объединить в одну мощную организацию. Получится что-то вроде немецкой Интеллидженс сервис. Руководить ей, конечно, будет он, Гейдрих. Уже сейчас его служба, СД, представляла внушительную силу. В доме № 102 на Вильгельмштрассе работало 3 тысячи сотрудников. Еще 50 тысяч человек добровольно (или под угрозой) ходили в осведомителях.

Сотрудники СД были беспощадными дилетантами. Так, например, там были убеждены, что террор 1937 года в СССР стал делом рук «коварных евреев». Тухачевский, по их мнению, принадлежал «к западническо-еврейско-масонским силам и действовал в том же русле, что и остальные троцкисты, хотя и с большей осмотрительностью».

Сотрудники Гейдриха и организаторы кремлевских процессов оказались на деле ягодами одного поля. Канарис опасался их беспринципности, напористости и железной хватки.

Главным событием той зимы стала свадьба военного министра. Канарис узнал о ней 22 января 1938 года, вернувшись из Испании. Контр-адмирал не был особенно удивлен. Он слышал, что вдовец Бломберг любил ночами шататься по злачным местам Берлина. Шептались и о том, что у него шашни с официанткой из ресторанчика «Белый олень». И вот сообщение: «Военный министр генерал-фельдмаршал Бломберг вступил в брак с фройляйн Грун. Свидетелями выступали фюрер и генерал-полковник Геринг».

После короткого свадебного приема молодожены тотчас отправились в путешествие. И никто, даже «хитрый лис» Канарис, не почувствовал запаха жареного. А между тем скандал уже разгорался.

Утром 22 января Хельмут Мюллер, однофамилец знаменитого шефа гестапо, получил конверт с порнографическими снимками. Бегло глянув на карточки, он хотел отправить их, как обычно, в архив, но помощник остановил шефа: «Посмотрите-ка внимательно, кто на них изображен…»

Мюллер всмотрелся: блондинка, стриженная под мальчика, хорошо сложенная. Из одежды на ней лишь жемчужное ожерелье… Подпись на обороте объяснила многое: «Грун Луиза-Маргарита». Неужто новоявленная жена Бломберга?!

Мюллер поспешил к своему шефу — директору уголовной полиции, штурмбанфюреру СС Артуру Небе — и доложил ему о том, что разузнал. Небе склонился над снимками и побледнел: «Подумать только, эта баба целовала руку фюреру!»

Небе был бы рад уничтожить эти фотографии, поскольку хорошо сознавал, как скверно придется вождям вермахта, когда станет известно о пламенной любви генерала и проститутки. Однако осторожность, опыт советовали ему не уничтожать улики: слишком многим о них уже известно.

И все же что делать с этими снимками? Кому их передать? Субординация предписывала ему вручить находку своему начальнику, Гейдриху. Однако делать это было никак нельзя. Эсэсовцы давно пытаются подмять вермахт, и такие снимки им только на руку. Гейдрих примется шантажировать Бломберга и иже с ним.

В раздумьях Небе решил посоветоваться с начальником управления берлинской полиции графом Вольфом Генрихом фон Гелльдорфом, благо уголовная полиция помещалась в том же здании. И граф помог. Он вспомнил, что в последнем номере «Дойче альгемайне цайтунг» было объявление о том, что генерал артиллерии Вильгельм Кейтель извещает о помолвке своего сына, Карла-Хайнца, с дочерью фельдмаршала, Доротеей фон Бломберг. Вот к кому надо обратиться, чтобы предостеречь министра!

Гелльдорф поехал в министерство, разложил перед генералом снимки и досье на Луизу-Маргариту Грун. «Можете ли вы подтвердить, что женщина, запечатленная на снимках, и есть фрау фон Бломберг?» — спросил начальник полиции. Кейтель развел руками: он еще ни разу не видел новую жену фельдмаршала. Тогда полицейский потребовал: немедленно предъявите снимки Бломбергу! Кейтель попробовал разыскать министра по телефону, но того не было ни на работе, ни дома. В ту субботу министр выехал в Эбервальде, где хотел уладить проблемы с наследством.

Постепенно до Кейтеля начало доходить, какая буря надвигается на министерство. Но вместо того чтобы дейстововать, он беспомощно вцепился в свой стол. «Быть может, мы уничтожим их?» — пролепетал он, глядя на полицейского. Тот лишь покачал головой: нет, это не выход.

В конце концов полицейский покинул министерство — долго находиться здесь было небезопасно для него самого.

А генерал так и не собрался с мыслями. Он даже не предупредил Бломберга, когда тот вернулся в Берлин, не удосужился проверить догадки полицейских. Ему бы снять телефонную трубку, набрать номер Канариса, позвать его на помощь! Абвер за час бы выяснил, на какой-такой фройляйн Грун женился министр. В телефонном справочнике Берлина имелись всего четыре женщины по фамилии Грун, причем Луиза-Маргарита жила по соседству с абвером — на Айзенахерштрассе, 118.

Вместо этого Кейтель на прощанье подал своему посетителю пагубный совет. Он предложил разыскать Геринга, который уж точно знает, как выглядит новая жена Бломберга. Кейтелю так понравилась эта идея, что он не удержался и сам позвонил Герингу, предупреждая о визите начальника полиции. Ничего худшего он не мог выдумать — разве что донести на своего шефа Гиммлеру! Герман Геринг, главнокомандующий ВВС и второй человек в рейхе, как никто другой жаждал скинуть министра и занять его пост.

И вот теперь ему сдали козырную карту.

С первых же слов тот понял, что Бломбергу уже не усидеть в своем кресле. Он опорочил честь прусского офицера и немедленно должен уйти. Кто же станет его преемником? Наверное, генерал-полковник барон Вернер фон Фрич, главнокомандующий сухопутными войсками.

Геринг мог помешать и этому. В гестапо хранились протоколы одного давнего допроса. Там говорилось, что Фрич — гомосексуалист, что он приезжает на берлинский вокзал, находит юнцов и занимается с ними развратом.

В 1936 году эти документы уже показывали Гитлеру, но он приказал уничтожить их. Однако Геринг, основатель гестапо, все еще пользовался влиянием на Принц-Альбрехтштрассе. По его просьбе с протоколов сняли копии и сохранили их.

Вечером 24 января 1938 года Геринг поехал в рейхсканцелярию. Назревал грандиозный скандал. Среди встретившихся ему министров и адъютантов Геринг — блестящий актер — ловко разбрасывал семена смутных, дурных предчувствий. В воздухе пахло грозой.

«В чем дело?» — не выдержал адъютант Гитлера Фриц Видеман. Адъютант Геринга Боденшатц шепнул ему: «Бломбергу придется уйти, он женился на шлюхе!»

Вскоре появился Гитлер. Геринг скользнул в его кабинет и в самых драматичных выражениях расписал проступок военного министра. Фотографии, с которых на фюрера смотрела фрау Бломберг, облаченная в одно лишь жемчужное ожерелье, прекрасно иллюстрировали рассказ.

Тут же Геринг намекнул фюреру, что Фрич тоже хорош — завтра будет представлено досье и на него. Действительно, на следующее утро на письменном столе Гитлера оказались все те же несгораемые протоколы. Геринг хорошо помнил, что за три года до этого Гитлер приказал расстрелять на месте Эдмунда Хейнеса — одного из руководителей штурмовых отрядов, когда того застигли в кровати с молодым любовником.

Фюрер был в шоке. Его доверие к прусским военным пошатнулось. Впрочем, в нем тут же встрепенулся инстинкт политика. Он почувствовал, что может обратить случившееся в свою пользу. Есть повод разогнать верхушку вермахта и самому возглавить немецкую армию.

Гитлер тут же вынес решение: военный министр должен уйти в отставку; против Фрича начать следствие и вынудить его уйти; Герингу присвоить звание генерал-фельдмаршала… Но вся власть над армией отныне будет принадлежать ему, Гитлеру, верховному главнокомандующему вермахта.

26 января Кейтель узнал, какую глупость сморозил. Потрясенный, со слезами на глазах, он объявил начальникам отделов об отставке фельдмаршала.

Только в этот день Канарису стало известно, что над вермахтом пронеслась буря, да и то без особых подробностей: Кейтель не решался рассказать о них даже близким своим сотрудникам. Лишь на следующий день он узнал о «деле Бломберга» от своей агентуры.

Еще не зная, что центральную роль в этой истории играют Геринг и, конечно, Гитлер, он понял одно: люди, раздувшие это дело, стремились обезглавить вермахт. После истории с Тухачевским шеф абвера был убежден, что Гейдрих и его приспешники пойдут на любое преступление, чтобы выполнить волю Гитлера. От этих людей можно ожидать чего угодно.

«Дело Бломберга» стало поворотным событием в судьбе Канариса, рубежом, после которого он начинает избавляться от всех своих иллюзий. Он все отчетливее, все беспощаднее видит суть гитлеризма.

В это время адмирал, видимо, и сделал ставку на подполковника Ханса Остера, сотрудника абвера-III. Канарис и Остер дружили уже давно, хотя со стороны они казались странной парой. Остер, сын саксонского пастора, 1887 года рождения, — человек храбрый, очень темпераментный. Легко вскипал, увлекался женщинами, обожал лошадей. Рядом с Канарисом — погруженным в себя человеком, говорящим полушепотом, — Остер выглядел полным его антиподом.

Тем не менее, познакомившись в 1931 году в штабе 6-й дивизии в Мюнстере, они довольно быстро сошлись. Оба были людьми одного поколения, убежденными монархистами. Оба предчувствовали скорый конец «хрупкого партийного государства», как называл его Остер, и реставрацию привычной немцам сильной державы, основанной на послушании и приказе, управляемой диктатором. Канарис понял, что под маской нахала и циника скрывается очень серьезная натура, офицер, который пытается остаться «порядочным парнем» при любых обстоятельствах.

Впрочем, время от времени выдержка и благоразумие все же изменяли Остеру. Он был уже офицером генштаба, когда в 1932 году, будучи человеком семейным, увлекся женой одного резервиста и угодил под офицерский суд чести, который вынудил его уйти в отставку.

Он месяцами перебивался случайными заработками, пока знакомые (возможно, сам Канарис) не устроили ему встречу с тогдашним начальником абвера Патцигом. Тот рискнул взять его на работу.

Вскоре над рабочим местом Остера уже висела табличка с сербской поговоркой: «Орел мух не ест». Надпись звучала как вызов: дескать, он, Остер, не намерен пробавляться мелочами… Патциг вскоре почувствовал это. «Он хотел оккупировать мою приемную, — вспоминал бывший шеф абвера, — и решать, кого из посетителей я должен принять, а кого нет».

Патциг поспешил отправить чересчур усердного работника в абвер-III, где тот с удовольствием погрузился в мир интриг и заговоров. Однако, присмотревшись к повадкам новых властей Германии, он был потрясен: такой грязи наверху он не представлял. А ведь, как большинство военных, он поначалу приветствовал приход Гитлера. От национал-социалистов он ожидал «возвращения к старым традициям». Однако, собирая служебную информацию, он вскоре убедился, что всюду царит презрение к приличиям и морали. Это особенно ранило сына священника. Волна убийств, прокатившаяся по стране 30 июня 1934 года, приоткрыла ему новую ипостась варваров, захвативших власть в Германии.

Конечно, Остер не стал принципиальным противником национал-социалистского режима, но антипатия к определенным политикам в нем нарастала.

Со временем возле Остера группируются люди, недовольные нацизмом. Они раньше других заметили, что Германия Гитлера нависла над бездной.

Впрочем, поначалу Канарис, занятый текучкой, не прислушивался к их мнению. Он был занят другим. Сам Кейтель рассказывает шефу абвера, что же случилось с Бломбергом и Фричем. Утром 28 января Кейтеля вызвал Гитлер и сообщил, какие перемены ждут вермахт. Он сам возглавит военное министерство, Кейтель сохранит за собой штаб; Фрич же должен уйти.

Вскоре о том же по своим каналам узнает и Остер. Генерал-полковника Фрича уже дважды допрашивали в гестапо! А ведь раньше гестаповцы не смели тронуть и самого захудалого пехотинца!

Остер со всех ног мчится к Канарису. Оба пришли к выводу: Фрича надо спасать, эсэсовцам нечего делать в вермахте.

Канарис обращается к своим знакомым в высших армейских кругах и просит их помочь Фричу. Один из них, адъютант Гитлера полковник Моссбах, поплатится даже должностью за желание помочь опальному генералу. Но большинство заняло выжидательную позицию. Скажем, когда, забыв о прежних распрях, Канарис сообщает все подробности Беку, начальнику генштаба сухопутных войск (ведь именно эти войска возглавлял Фрич), тот ни на что не мог решиться. Конечно, генерал-полковнику надо бы помочь, но «желательно в тактичной форме» — а вдруг он все-таки гомосексуалист.

Глядя на него, шеф абвера вспоминает слова французского маршала Мак-Магона: «Генералы — люди, у которых меньше всего мужества в этом мире».

Что ж, если командование сухопутных войск не решается защитить своего генерала, придется поступить по-другому. Надо опровергнуть обвинения. А для этого еще точнее разузнать их подоплеку. Канарис поручает эту щекотливую операцию Остеру.

Главным осведомителем Остера стал обер-регирунгсрат доктор Иоганнес (Ханс) фон Донаньи. Он был референтом министра юстиции Гюртнера и внимательно изучил «дело Фрича».

Блестящий юрист, сын пианиста и зять евангелического богослова Дитриха Бонхеффера сделал карьеру удивительно быстро. В 29 лет стал прокурором; в 31 год — обер-регирунгсратом. Однако в 1936 году завистники в министерстве раскопали, что дед его по матери, наверное, не был арийцем. Донаньи с трудом удержался на службе и благодарности к новому режиму за это не испытывал.

С того времени он начинает составлять «Хронику», куда вносит все известия о злодеяниях фашистов, попадающие в министерство. В конце концов он пришел к выводу, что у истоков всего этого безобразия стоял один-единственный человек — Гитлер. Устранить его — значит освободить страну от раковой язвы, разъедавшей ее мораль.

Как же устранить Гитлера? Можно было бы совершить покушение, но кто исполнит его? Читая документы по делу Фрича, Донаньи убедился, что гестапо по первому же приказу вождя сокрушит любых его противников. Единственная сила, что может спасти страну, — вермахт.

Поэтому, когда Донаньи поручили дать экспертизу по делу Фрича, он рекомендовал судить того «судом высших командующих вермахта». К ним надо добавить обоих председателей судебных коллегий имперского военного суда. Таким образом юрист надеялся избавить генерала от суда гестаповцев, пусть даже сам фюрер хотел бы этого.

Гитлер был вынужден согласиться с таким составом судей: в конце концов, генерал ведь был военным. Однако он разрешил гестапо провести параллельное расследование, а Геринга назначил председателем суда. Кроме того, возглавить следствие фюрер поручил боязливому и осторожному военному судье Бирону, а не Карлу Заку, которого предлагала юстиция вермахта. Правда, военному судье Заку — давнему знакомому Донаньи — удалось стать помощником Бирона; он же должен был вести протокол заседания.

Канарису Донаньи очень понравился. Он отметил для себя, что этого точного в словах, бесстрастного интеллектуала надо бы убедить работать на абвер. Правда, адмирал все еще не разделял его нелицеприятные отзывы о Гитлере, но холодные, рациональные фразы даже по этому поводу нравились Канарису больше, чем ахи и охи Остера.

Юрист Донаньи, наконец, детально объяснил, в чем обвиняют Фрича. В 1935 году в Берлине был арестован злостный рецидивист Отто Шмидт. По какой-то непонятной причине (возможно, желая скандально прославиться) он начал называть имена всех известных ему гомосексуалистов. В протоколах допросов мелькали сотни имен — среди них и «генерал Фрич».

Все протоколы, естественно, передали в «центральный отдел по борьбе с гомосексуализмом», который существовал при гестапо и нещадно расправлялся с поклонниками однополой любви. Руководил отделом Йозеф Майзингер — человек очень примитивный, зато старый нацист, с хорошими связями. Они и помогли ему выдвинуться в число руководителей гестапо. Майзингер прочитал признания Шмидта и остолбенел, наткнувшись на «генерала Фрича». Неужели это тот самый командующий сухопутными войсками, который так невзлюбил СС?

В июле 1936 года Майзингер велел провести опознание — показать заключенному Шмидту серию фотокарточек. Чтобы показать, как топорно работал Майзингер, скажем, что под каждой из фотографий были указаны имя и должность запечатленного здесь человека. И «опознание», естественно, состоялось.

В чем же конкретно Шмидт мог обвинить генерала? Дело было ноябрьским вечером 1933 года. Шмидт стоял в вестибюле берлинского вокзала Ван-нзее. Ему бросился в глаза какой-то мужчина: темное пальто с коричневым меховым воротником, темная шляпа, пенсне и белый платок, укутавший горло. Рядом с мужчиной шел некий Мартин Вайнгерт-нер — молодой человек, зарабатывавший на жизнь проституцией. Они покинули вокзал и перешли на соседнюю темную улицу. «Там, — сказал Шмидт, — я увидел, как они совершают половой акт».

Вскоре мужчина вернулся и направился в сторону лежавшей поблизости Потсдамской площади, где находился вокзал кольцевой железной дороги. Шмидт пошел за ним, остановил его, представился «комиссаром уголовной полиции Крегером» и откровенно объяснил, что он все видел. Неизвестный сказал, что он генерал фон Фрич, у него есть документы, и он показал их. Справа вверху Шмидт отчетливо видел надпись «фон Фрич». «Полицейский» потребовал у генерала пару тысяч марок, чтобы замять дело, однако у того была с собой лишь сотня марок. После этого они поехали в берлинский район Лихтерфельде. В доме 21 по Фердинандштрассе «генерал Фрич» скрылся.

Спустя десять минут мужчина вернулся, сунул «полицейскому» 500 марок и посулил тысячу на следующий день. Мошенник получил и эту сумму; вдобавок ему была обещана еще одна тысяча. Последние деньги «Фрич» передал ему в середине января 1934 года в зале ожидания второго класса на вокзале в Лихтерфельде — причем на этот раз Шмидт явился вместе с приятелем, рабочим Хайтером.

В июле — августе 1936 года Майзингер изучал показания мошенника. 20 августа их подтвердил и его сообщник Хайтер. Сенсационные документы были поскорее доставлены Гитлеру. Однако в то время ссориться с вермахтом фюрер не решался. Он приказал Гиммлеру сжечь «это говно». И вот только теперь, когда разгорелся скандал с Бломбергом, Геринг вспомнил о тех документах, и началось серьезное разбирательство.

Впрочем, самому фюреру хотелось бы одного — потихоньку отправить Фрича в отставку. Если тот уйдет сам, никакого суда не будет. Гитлер просил своего адъютанта Хоссбаха намекнуть об этом опальному генералу. Тот же резко оспаривал все обвинения: «Я обосран и оболган!»

Канарис внимательно выслушал доклад. С этого дня его сотрудники помогают следствию, заодно перепроверяя все данные. Вечером 31 января Остер узнает от Гизевиуса удивительную новость. Директор уголовной полиции Небе сообщил, что в «так называемом деле Фрича» произошла путаница. Гестаповцы спутали Фрича совсем с другим человеком. «Гейдрих и Гиммлер знали об этом. Однако они приняли все мыслимые меры, чтобы скрыть подлог». Этот ляп дорого может стоить гестапо.

Произошло следующее. Майзингер находился в отпуске, и к материалам по делу Фрича допустили старшего инспектора уголовной полиции Франца Йозефа Хубера, участвовавшего в новом расследовании. 27 января тот стал рыться в бумагах и вскоре нашел поразительный документ.

Ему на глаза попалась выписка из сберегательной книжки № 10220 (Дрезденский банк, депозитная касса 49). Владельцем книжки был ротмистр в отставке Ахим фон Фриш. В сроки, указанные мошенником Шмидтом, оттуда были сняты названные им суммы. Хубер понял: гестаповцы давно знают, что генерал-полковник Фрич невиновен, что Шмидт вымогал деньги совсем у другого офицера! Правда, Хубер решил, что во всем виноваты люди Майзингера. Поэтому он отправился к самому Гиммлеру и рассказал о находке. Шеф СС поблагодарил своего не в меру усердного сотрудника: «Спасибо, вы хорошо сделали свое дело». И снова воцарилось молчание, будто и не было никакой находки.

Канарис принялся обдумывать, чем может обернуться этот ляп. Если удастся доказать подлог, гестапо оконфузится. Посрамлен будет сам Гитлер, поэтому весь его гнев обрушится на сотрудников тайной полиции. Нужно воспользоваться этой минутой, чтобы приструнить Гейдриха с Гиммлером. Итак, лишь только обнаружится невиновность Фрича, руководителям вермахта надо требовать, чтобы фюрер разогнал всю верхушку гестапо.

В начале февраля Канарис рассказывает о гнусном подлоге Кейтелю и Беку. В тот же день Гизеви-ус составляет подробный отчет о «новых, выявивши-ся недавно обстоятельствах дела» и направляет его Заку, а также заинтересованным командующим родов войск.

Высшие военные чины реагируют по-разному. Так, Кейтель боится, что шеф абвера своими разоблачениями рассорит военных с гестапо и СС. Он просит Канариса быть осторожнее, сдержаннее. И все, по существу, остается, как было.

Тем временем фюрер уже подобрал замену Фричу. Новым командующим сухопутными войсками станет генерал Вальтер фон Браухич — человек слабый, честолюбивый, пообещавший Гитлеру, что «сблизит» армию с национал-социалистским государством. Итак, решено: 4 февраля нация узнаёт, что Бломберг и Фрич ушли в отставку, министр иностранных дел барон фон Нейрат заменен Иоахимом фон Риббентропом, большинство послов отозвано, 16 генералов отправлено на пенсию, еще 44 генерала переведены на другие должности. Наконец, военное министерство преобразовано в верховное главнокомандование вооруженными силами; его начальником штаба сделался Кейтель. Фюрер избавился от всех, кто мешал ему играть ва-банк. Военным министром стал он сам.

Канарис тоже получил повышение по службе. Он стал руководителем управления при верховном главнокомандовании, сохранив за собой отдел абвера. В приказе, подписанном Кейтелем 7 февраля, говорится, что Канарису «подчиняются отделы абвера, снабжения и внутренних дел». Теперь наряду с Кейтелем он также отвечает за отношения между главнокомандованием и партией, полицией, прессой и общественностью.

Когда полномочия Канариса расширились, ему стало легче возбуждать в высших военных чинах неприязнь к гестапо. Сейчас Канарису как никогда нужны были союзники в высших эшелонах вермахта. Следствие по делу Фрича продолжалось, и борьба с гестапо разгоралась с новой остротой.

Тем пикантнее становились сценки, которые можно было каждое утро видеть в Тиргартене. Шеф абвера, любитель двусмысленных игр, все так же прогуливался на лошади в сопровождении двух своих «верных друзей», Гейдриха и Беста, которые наверняка знали, кто стоит за «происками следственной комиссии». Однако постороннему наблюдателю трудно было распознать в трех этих мило болтающих людях заклятых врагов. Но вот они разъезжались по своим «штабам» и начинали строить новые козни друг против друга.

Адмирал продолжал поиски помощников в борьбе с гестапо. Он даже стал обхаживать еще одного участника этого скандала — Геринга. Тот был человеком, одинаково способным как на добро, так и на зло. Единственное, в чем он был постоянен, — предпочитал всегда сражаться «на стороне больших батальонов». Когда дело пахло поражением, Геринг без колебаний присоединялся к победителям. Теперь он остался единственным действующим генерал-фельдмаршалом в немецкой армии, самым высшим в ней чином, и уж кому, как не ему, надо было защитить армию от нападок. Вдобавок он сам был в этой истории несколько обижен, ведь военным министром стал все-таки не он. Почему бы ему с досады не помочь сделать пакость С С?

10 февраля Канарис вместе с Кейтелем приехал к Герингу, и тот с видимой благосклонностью выслушал их.

На следующий день, 11 февраля, Зак принес хорошие новости. Наконец следователям удалось разыскать свидетеля Вайнгертнера. Его считали исчезнувшим, но на самом деле он был арестован гестапо. Вайнгертнер настойчиво уверял, что ни с каким «генерал-полковником» не вступал в связь. Президент военного суда генерал Хайтц был теперь уверен, что Фрича оговорили. Он собирался просить фюрера, чтобы тот прекратил следствие.

Хайтц, Бирон и Зак уже готовились ехать к Гитлеру, как вдруг Канарису пришлось на время выйти из этой игры. Ему приказали срочно «заняться Австрией».

Некоторые. историки утверждают, что Гитлер решил аннексировать Австрию, чтобы отвлечь военных от скандала с их бывшими руководителями. Это не так. Кризис в Австрии спровоцировал человек, который когда-то помог Гитлеру прийти к власти, а теперь стал одной из жертв той перестановки кадров, что разразилась 4 февраля: Франц фон Папен, германский посол в Вене. Узнав, что его увольняют, он решил во что бы то ни стало отстоять свое теплое место. Он побывал у Гитлера и плакался перед ним: его отзывают в тот момент, когда он убедил федерального канцлера Австрии Курта фон Шушни-га пойти на тесное сближение с рейхом.

Фюрер внимательно выслушал его. Он всегда умел извлечь пользу из таких слезных просьб, поэтому вернул Папена в Вену с наказом побыстрее подготовить визит Шушнига. Гитлер решил добиться от него новых уступок. Для этого надо было оказать на Австрию военное давление. Фюрер немедленно вызвал к себе Кейтеля.

12 февраля в резиденции Гитлера в Берхтесгадене и впрямь появился Шушниг. Он вошел в кабинет фюрера, и тот с порога обрушил на него поток упреков. Он, венский канцлер, саботирует австро-германское соглашение, подписанное в 1936 году. Ему надо исправляться. Итак, министерские посты надо передать местным национал-социалистам; шефом полиции назначить кого-нибудь из партайгеноссе; согласовать экономическую и внешнюю политику обеих стран. Шушниг вышел. Члены австрийской делегации закрылись на совещание. Из кабинета фюрера тем временем раздался громкий голос Гитлера: «Кейтеля ко мне!» Послышались шаги генерала. «Что прикажете, мой фюрер?»

Дальнейших слов австрийцы не слышали. Между тем Гитлер, улыбнувшись, сказал Кейтелю: «Ничего, садитесь, пожалуйста». И пояснил, для чего вызвал его…

Австрийские гости уразумели поданный намек. В случае чего войска вермахта всего через несколько часов могли бы вступить в Австрию. Пришлось подписывать бумаги, услужливо поданные Папеном. Шушинг также обещал передать полицию в руки умеренного вождя национал-социалистов Артура Зейсс-Инкварта. Он же становился министром внутренних дел. Правительства обоих государств будут координировать свою политику. В свою очередь, Гитлер запрещал австрийским нацистам заниматься какой-либо нелегальной деятельностью.

Фюрер был в восторге от протоколов, подписанных в Берхтесгадене. Впрочем, он побаивался, что австрийский кабинет министров и президент Миклас — люди, не слышавшие, как грохочут немецкие сапоги, — не согласятся с подписанными договоренностями. А потому приказал Кейтелю еще раз показать мощь немецкой армии. Близ австро-германской границы начались военные маневры. Нашлась работа и для Канариса.

13 февраля Кейтель, вернувшись в Берлин, пригласил к себе домой Канариса и Йодля. Оба гостя узнали, что до 15 февраля Гитлер будет дурачить австрийцев, «намекая на возможные военные меры». Канарису же нужно через своих тамошних агентов немедленно начать сеять слухи о том, что вермахт вот-вот войдет в Австрию.

Канарис тут же начал диктовать: «а) в VII армейском корпусе отменить все отпуска и увольнительные; б) в Мюнхене, Аугсбурге и Регенсбурге собрать все имеющиеся в наличии порожние железнодорожные составы; в) военному атташе в Вене генерал-лейтенанту Муффу прибыть для консультаций в Берлин; г) усилить пограничные посты на австрийской границе; д) таможенным служащим объявить о предстоящих учениях горно-стрелковых бригад в районе Фрайлассинга, Райхенхалла и Берхтесгадена».

Кейтель по телефону сообщил о всех предложениях Гитлеру. В ночь на 14 февраля в 2.40 было получено согласие вождя. Фиктивными маневрами стал руководить сам Канарис. Вместе с майором Пруком, отвечавшим за всю Юго-Восточную Европу, он той же ночью поехал поездом в Мюнхен.

Вскоре Йодль, следивший за событиями в соседней стране, восторженно рапортовал: задуманное «сработало быстро и эффективно. В Австрии полагают, что Германия всерьез готовится к войне».

На самом деле офицеры австрийской разведки, хорошо знавшие коллег из абвера, лишь улыбались, глядя на пышный спектакль, что разыгрывался в Южной Германии.

Впрочем, это не помешало Канарису с восторгом расписывать проведенную операцию перед брига-денфюрером СС Бестом, также приехавшим в Мюнхен.

Тем временем другие участники «дела Фрича» активно действуют. В конце января Остер, Гизевиус и бывший обер-бургомистр Лейпцига Герделер едут в Ганновер, Мюнстер и Лейпциг, пытаясь подбить тамошних окружных командиров выступить против гестапо, но к ним не прислушиваются.

Канарис осудил эти выходки. Для их успеха, считал он, не хватало многого: надежных воинских частей, дельных командиров, продуманного политического плана и, наконец, революционной ситуации.

Остеру же с Гизевиусом недоставало чувства реальности. Канарис называл их «вечными путчистами». В молодости он успел понять, что путчи обычно обречены на провал.

Конечно, он видел подоплеку «дела Бломберга». Видел, что Гитлер рвется к неограниченной власти. «Пожалуй, фюрер очень хорошо понимает душу народных масс и умеет ей завладеть, — рассуждал Канарис, — но он не сознает, что такое долг чести, присущий вермахту и его руководителям». Редко когда офицер столь резко отзывается о своем верховном главнокомандующем. Однако пока что Канарис верит, что и режим, и его руководитель еще могут перемениться к лучшему.

Более того, он не сомневается, что государство обязано иметь свою тайную полицию, то есть Канарис вовсе не хотел бы уничтожать гестапо. Ему пока нужно добиться одного — вытащить Фрича из «дерьма», обезопасить вермахт от интриг и одернуть гестаповцев, которые стали вести себя как чекисты. Для этого во главе гестапо надо поставить какого-нибудь законопослушного генерала.

Тем временем борьба вокруг Фрича разгорелась вновь. 13 февраля Гитлер отклонил прошение Хайт-ца, Бирона и Зака о прекращении следствия. Гестаповцы вновь собираются допрашивать Фрича.

20 февраля на очередном допросе Майзингер разговаривал со старым генералом так хамски, что тот потребовал от Зака внести в протокол следующее заявление: «Подобное обращение не только недостойно меня, оно еще и бесчестит всю армию».

Канарис тут же приказал распространить заявление Фрича. И сам адмирал постарался сообщить высшим чиновникам страны о том, как отвратительно обращались в гестапо с одним из их товарищей. 28 февраля начальники управления полиции Берлина и Потсдама публично клеймят действия гестапо.

Хайтц и его помощники снова пытаются доказать полную невиновность генерала. Им уже удалось опровергнуть некоторые утверждения Шмидта: у Фрича никогда не было удостоверения, описанного мошенником; он никогда не жил в районе Фердинандштрассе. Было несомненно, что свидетель спутал его с кем-то другим.

Человек, который в ноябре 1933 года попался на крючок мошеннику, мог занимать примерно такую же должность, как Фрич, либо мог носить сходную фамилию. Этого человека, несомненно, видели рядом со Шмидтом: например, в январе 1934 года в Лихтерфельде, когда он передавал мошеннику деньги.

1 марта следователи приезжают в зал ожидания на станцию Лихтерфельде и начинают расспрашивать официанток. Кто-то вспоминает, что раньше сюда часто захаживал пожилой офицер, обычно вместе с дамой; он живет поблизости — вроде бы на Фердинандштрассе.

Тут же одного из следователей осеняет идея. Он берет адресный справочник и скользит взглядом вдоль колонки, где перечислены имена людей, проживающих на упомянутой улице. Вот его взгляд замирает на нужной строчке: «фон Фриш, Ахим, ротмистр в отставке». Где он живет? Фердинандштрассе, 20. Рядом с соседним домом остановился мошенник Шмидт, поджидая, пока «генерал» принесет ему деньги. Об этом извещают Бирона и Зака. Они едут по указанному адресу и воочию видят хворого ротмистра и медсестру — даму, вместе с которой он нередко прогуливался.

Все верно! Скандальная история приключилась именно с этим Фришем: вот пальто с меховым воротником, вот расписки за деньги, полученные мошенником. «Кстати, не вы первые интересуетесь той давней историей, — говорит медсестра, — в январе приезжал сотрудник гестапо, он забрал с собой выписки из банковского счета».

Бирон и Зак внесли в протокол признание ротмистра. Один из следователей сразу же поспешил к Фричу, чтобы обрадовать генерала. Однако тот не спешил радоваться. «Фюреру этого будет недостаточно. Он ни во что не желает верить». Не спешил расслабляться и Канарис: он понимал, на что способно гестапо.

Адъютант Хоссбах вообще склонен был видеть все в черном цвете. Он приехал к Канарису и просил его взять свидетеля Фриша под стражу, иначе гестапо уберет опасного очевидца. Канарис возразил: «Ну вы уж чересчур недоверчивы».

На следующий день Ахим фон Фриш исчез. Его арестовало гестапо. К счастью, в последнюю минуту Канарис все же решил подстраховаться и на всякий случай послал к дому на Фердинандштрассе фотографа.

На следующий день перед начальником абвера лежали снимки: эсэсовцы уводят ротмистра Фриша. Он убрал их подальше, как и материалы допроса бывшего ротмистра. И снова предусмотрительность оказалась не лишней — однажды эти материалы спасут ему жизнь.

Итак, для военных юристов все обстоятельства дела были ясны. 10 марта 1938 года в Берлине началось судебное разбирательство. Геринг, командующие родов войск, председатели судебных коллегий вошли в зал. Все присутствующие встали, лишь Фрич демонстративно остался сидеть.

Обвинители, заняв свои места, начали допрашивать Шмидта, как вдруг в зале появился адъютант Гитлера. Он проследовал прямо к Герингу. По рядам судей пробежал шепот. Вскоре все собравшиеся узнали, что Гитлер приказывает командующим немедленно прибыть в рейхсканцелярию. Слушание было отложено. На повестке дня была новая международная трагедия: аншлюс.

Вернувшись в Вену, канцлер Шушниг в полной мере понял, какие протоколы он подписал в Берхтесгадене. Его авторитет в стране пал так сильно, что Шушниг решил действовать — показать, что Австрия — страна свободная.

В ночь на 9 марта он оповестил пятерых своих ближайших помощников (среди них был и Гвидо Цернатто, самый молодой министр в истории Австрии: он стал им в 33 года), что через четыре дня состоится плебисцит: пусть он покажет всем, что австрийцы хотят жить в независимом государстве.

Впрочем, канцлер на самом деле не был так уверен в победе. Помочь противникам Гитлера он решил с помощью разного рода манипуляций. К голосованию допускались лишь лица, достигшие 24 лет, ибо молодежь в стране сплошь и рядом увлекалась национал-социализмом и твердила о Великой Германии. Объявить о проведении плебисцита он решил вечером 9 марта на митинге в Инсбруке. Тогда у его противников останется мало времени, чтобы предпринять что-то в ответ.

Однако секретарша Цернатто выдала эти намерения гитлеровцам. Уже к полудню 9 марта о замысле австрийского канцлера стало известно в Берлине. Фюрер опешил. Он отказывался верить в такую строптивость своих партнеров. Он послал эмиссара в Вену, чтобы отговорить Шушнига от всенародного опроса.

Впрочем, к утру 10 марта он уже придумал, как справиться с непокорной Австрией. В берхтесга-денских протоколах, которые опрометчиво подписал Шушниг, говорится, что обе страны будут вести согласованную политику. Для ее обеспечения Германия вправе разместить в соседней стране свои войска. Их ввод приведет к падению правительства Шушнига, к власти придут национал-социалисты.

Гитлер вызывает Кейтеля и требует от него представить план оккупации Австрии. К своей досаде, фюрер узнает, что такого плана нет. Еще в июне 1937 года Бломберг приказал генштабу сухопутных войск разработать директиву «Отто» — план оккупации Австрии в случае, если там вздумают вернуть к власти Габсбургов. Однако начальник генштаба Бек все еще враждовал с родным министерством и не стал выполнять поручение шефа.

Но когда Гитлер потребовал его к себе, тот оказался вполне готов к докладу: для операции требуются VII и XIII армейские корпуса, а также танковая дивизия. Конечно, возникнут трудности, ведь мобилизационных планов нет, и, «стало быть, все будет выглядеть как импровизация», но справиться можно. Выслушав Бека, Гитлер пояснил, что войска надо «вводить завтра, в субботу, накануне намеченного голосования». Бек ответил, что приказы о мобилизации будут разосланы в воинские части уже сегодня, 10 марта.

После этого разговора Бека — противника экспансионистской политики — как подменили. Фюрер дал ему приказ, фюрер спрашивал его совета. Быть ближайшим помощником вождя — это ли не подобает начальнику генштаба? Он только и поторапливает своих офицеров. Всего через пять часов начальник оперативного управления генерал фон Манштейн подал Беку соотвествующие разработки.

На следующий день войска были подтянуты к границе. Теперь у телефона сидел Геринг и разговаривал с германским посольством в Вене. Он призывал посла нажимать на австрийских политиков. С каждым часом его требования звучали все жестче. Отменить плебисцит. Убрать Шушнига. Назначить канцлером Зейсс-Инкварта. Прислать в Берлин — от имени правительства — телеграмму с просьбой ввести немецкие войска.

Объявлена тревога и по абверу. Его агенты следят за реакцией важнейших европейских держав на предстоящие события в Австрии. Больше всего фюрера беспокоят три страны: Италия, Франция и Великобритания.

Однако с Италией Канарис ничем помочь не может. После создания оси «Берлин — Рим» деятельность абвера в этой стране пришлось прекратить. Тогда Гитлер сам пишет письмо Муссолини, объясняя свои мотивы. Принц Филипп Гессенский спешит отвезти его в Рим. В 22.25 принц звонит фюреру: «Дуче очень, очень по-дружески отнесся к этому делу». Гитлер: «Тогда прошу вас сказать Муссолини, что я никогда этого не забуду».

Войска пришли в движение. Наступили решающие часы и для абвера. Канарис и его помощники дожидались сообщений из-за рубежа. К вечеру 12 марта ни один агент так и не сообщил о какой-либо враждебной реакции во Франции и Великобритании.

Ночь Канарис провел в своем кабинете и утром быстро просмотрел вновь поступившие сводки. Ничего тревожного! Австрия и ее канцлер противостояли Германии в полном одиночестве. У них не было ни союзников, ни друзей.

В абвере подводили итоги: «Согласно сообщениям агентов из Франции, в армии царит спокойствие и соблюдается обычный внутренний распорядок». Никаких военных приготовлений не наблюдалось и в Великобритании.

Гитлер добился очередного триумфа. Войска продвигались вперед без всяких осложнений. Верховный главнокомандующий боялся, что австрийцы окажут сопротивление, что начнутся протесты, волнения, демонстрации. Нет, немецких солдат всюду встречали с ликованием.

Фюрера охватило необычайное воодушевление. Он едет на родину, в Линц. Земляки приветствуют его неистовыми овациями.

Но что теперь делать с Австрией? Задумывая эту операцию, фюрер вовсе не собирался присоединять евГк Германии. Он хотел создать второе национал-социалистское государство, связанное с Германией лишь личной унией. Но вот в Линц на встречу с Гитлером прибыл новый канцлер страны — Зейсс-Инкварт. По его словам, кабинет министров решил, что Австрия войдет в состав Германии. Гитлер расплакался и с трудом выдавил из себя: «Да, правильный политический шаг экономит кровь».

За успехом Германии неотрывно следил Канарис. Наконец, он не выдержал и, не желая оставаться в стороне от великого исторического события, прилетел в Вену. И… опоздал — к этому времени люди из СД уже вовсю хозяйничали в архивах австрийской спецслужбы. Правда, друзья Канариса в министерстве обороны — и прежде всего Эрвин Лахоузен — сумели вывезти оттуда часть важных досье, сохранить их для начальника абвера. Благодаря этим материалам люди Протце разоблачили несколько шпионских организаций, которые действовали в Германии, а руководили ими из Вены.

Австрийская столица между тем ликовала. Сотни тысяч людей собрались, чтобы послушать Гитлера. Был в толпе и Канарис. И снова он убедился, что фюрер — маг. Его голос завораживал толпу. Сверху, с балкона королевского дворца Хофбурга, на обезумевших людей потоком лились слова-заклинания: «В этот час я приношу немецкому народу весть о величайшем деянии всей моей жизни. Я, фюрер и канцлер немецкой нации и рейха, перед лицом истории объявляю, что моя родина вступает в германский рейх».

Если бы в ту минуту Гитлер умер, то в памяти многих немцев он жил бы как величайший в истории государственный деятель немецкой нации. Он осуществил давнюю мечту, сделал то, что не удалось Бисмарку, — объединил весь немецкий народ.

Ках тяжело было шефу абвера возвращаться из праздничной, ликующей Вены в Берлин, где его ждало грязное дело Фрича! Тем не менее долг есть долг… 17 марта судебное заседание возобновилось. Два дня длились юридические препирательства, которые все больше напоминали суд над гестапо.

Геринг быстро понял, куда летят стрелы, и ловко занял место в рядах друзей Фрича. Он зарычал на свидетеля обвинения Шмидта: не собирается ли тот и дальше лгать суду? Геринг кричал до тех пор, пока Шмидт не догадался, что он и впрямь солгал, ведь генерал-полковник был ему незнаком. Адвокат поинтересовался, угрожали ли ему, если он переменит свои первоначальные показания. Шмидт ответил, что Майзингер грозил ему ликвидацией. И хотя тот отверг все обвинения, этот бой гестапо проиграло.

18 марта 1938 года был вынесен приговор: «Признать генерал-полковника в отставке барона фон Фрича невиновным по всем пунктам». В заключительной речи судьи звучали слова о «невероятнейшем оскорблении, нанесенном всей армии».

Для Канариса пришло время свести счеты с людьми в черном. Он неделями наседал на Браухича и Бека, готовясь к этой минуте. Он убедил нового главнокомандующего сухопутными войсками предпринять демарш, как только его предшественник будет оправдан. Цель демарша — урезать права и уменьшить власть гестапо. Канарис давно этого жаждал. Он повторял свой девиз: «Освободить вермахт от кошмарной власти ЧК».

Канарис вместе с Хоссбахом сформулировали обвинения, которые надлежало озвучить генералу Браухичу: гестаповцы самовольно после того, как фюрер распорядился уничтожить материалы, возобновили расследование; при проведении расследования действовали противозаконными методами; вводили Гитлера в заблуждение, уверяя, что вина генерал-полковника фон Фрича доказана. Кроме того, сообщалось и об угрозах Майзингера, обещавшего расправиться со свидетелем.

«Поэтому Майзингер за совершенное им преступление, а именно принуждение свидетеля к даче заведомо ложных показаний, должен нести ответственность согласно параграфу 373 имперского уголовного кодекса». Против остальных сотрудников гестапо, замешанных в этой истории, должно быть начато дисциплинарное расследование.

Но это еще не все. Адъютант Гитлера и шеф абвера требовали «существенного изменения в составе руководства государственной тайной полиции. В первую очередь речь идет о Гиммлере, Гейдрихе, Йосте (СД), Бесте, Майзингере и других. Дальнейшее плодотворное сотрудничество вермахта с руководителями государственной тайной полиции, виновными в клевете на генерал-полковника барона фон Фрича и тем самым причастными к гнусным, оскорбительным выпадам в адрес армии, представляется невозможным».

Знаток людей и дипломат Канарис расчетливо требовал сместить со своих постов ведущих деятелей СС. Он и Хоссбах открыто подсказывали фюреру, что этот демарш «не направлен против института тайной полиции как такового… Можно найти достаточное количество честных и порядочных национал-социалистов, которые выполнят эту ответственную задачу». При демарше нужно избегать всего того, что противная сторона может истолковать «как мятеж, военный путч или действие, направленное против партии».

Кто же должен участвовать в демарше? Авторы воззвания предложили: Браухич, Бек, а также генералы фон Рундштедт, фон Бок и Лист. Чтобы ободрить руководителей сухопутных войск, Канарис и Хоссбах призвали присоединиться к демаршу Кейтеля и Геринга.

Какие же иллюзии питал шеф абвера, видя в ан-тиэсэсовских рядах увертливого Геринга и «Лакей-теля» (как метко окрестили генерала)?.. Да в генералах ему товарищей не было! Браухич позабыл о всех прежних обещаниях, а все компрометирующие бумаги бросил в огонь. Бек, обрадованный, что о нем вспомнил Гитлер, и слышать не хотел ни о каких демаршах. Третий генерал из «списка Канариса» — Рундштедт — наотрез отказался воевать с такой мощной организацией, как гестапо. Отказом он ответил и Фричу.

Оправданный офицер в порыве запоздалой ярости решил вызвать обидчика, Гиммлера, на дуэль. Стреляться! С этим человеком только стреляться! В секунданты он выбрал своего товарища, Рундштедта. Ему надлежало прийти к Гиммлеру и передать письменный вызов на дуэль. Рундштедт перетрусил. Целыми днями он в растерянности ходил возле крамольного листка бумаги, пока не надумал отговорить Фрича. Вот его довод: не нужно углублять пропасть, разделяющую армию и режим.

Так Канарис получил еще один урок. Генералы, считающие себя хранителями армейских традиций, не отомстили за клеветническую кампанию, развязанную против их главнокомандующего, не наказали изобличенного уже виновника этой постыдной травли.

И шеф абвера смирился. Тем более что гестапо само наказало некоторых второстепенных лиц: Майзингера отправили работать в архив, на других были наложены дисциплинарные взыскания. Гитлер формально реабилитировал Фрича, предоставив ему должность: взамен сухопутных сил под начало ему был отдан 12-й артиллерийский полк.

Ну а прохожие, гулявшие по утрам в Тиргартене, снова стали встречать неразлучную троицу «друзей» — всадников Гейдриха, Канариса, Беста. Сотрудникам абвера вновь было рекомендовано поддерживать деловые отношения с гестапо.

Шеф абвера снова клянется в своей «искренней преданности идеалам национал-социализма и руководителям нашего государства». 22 апреля 1938 года, выступая в Вене на годовщине военной школы, Канарис заявляет, что офицерство «от всего сердца обязано сказать «да» национал-социалистскому государству».

Впрочем, вскоре Канарису уже не к чему философствовать на темы национал-социализма. 1 июня 1938 года по приказу Кейтеля структура верховного главнокомандования меняется. Вместо двух теперь создаются четыре управления. У Канариса отбирают отдел внутренних дел. Теперь он снова хозяйничает в одном лишь абвере, хотя формально считается начальником управления «военной разведки и контрразведки». Три прежних подотдела, составлявшие абвер, были переименованы в отделы. К ним добавился новый отдел — зарубежный — во главе с капитаном первого ранга Леопольдом Бюркнером. Это был человек без амбиций, прямодушный, добросовестный, умеющий ладить с нацистами.

С появлением этого отдела абвер больше, чем когда-либо, оказался связан с внешней политикой Гитлера. Он поддерживал контакт с ведомством Риббентропа, информировал высшие военные чины о важнейших международных событиях, руководил работой германских военных атташе и опекал иностранных атташе, живших в Берлине.

Изменился и отдел абвер-II. Прежняя группа, носившая такое название, занималась подслушиванием и радиоперехватом. Осенью 1937 года ее пришлось отдать новому отделу вермахта, который отныне ведал всеми средствами связи. Теперь абвером-II стал бывший сектор IS. В его обязанности с 1 июня 1938 года стали входить: психологическая война, разжигание национальной вражды и поддержка тех людей, кого позднее стали называть «пятой колонной».

Впрочем, поздновато абвер вспомнил о соплеменниках, живших за границей. Агенты нацистов давно уже обхаживали их. Действовали зарубежные организации НСДАП. Служба безопасности (СД) опутала страны Восточной Европы сетью своих осведомителей. Поэтому, чтобы найти свою нишу, в абвере-II решили обратить внимание прежде всего на зарубежных политиков немецкой национальности и на студенческие союзы.

По иронии судьбы возглавил этот отдел ярый противник национал-социалистского режима, майор Хельмут Гроскурт по прозвищу Ворчун. Как и Остер, он был сыном пастора. Ушел на войну добровольцем и служил офицером пехоты. После подавления Капповского путча в знак протеста подал в отставку. Был курьером в организации «Консул», затем хозяйствовал помещиком. Наконец, не выдержал, вернулся в армию, окончил в 1935 году военную академию и был направлен в абвер.

Канарис ценил его, хотя прямота майора была ему не по душе. Гроскурт был человеком слишком даже откровенным. «Ворчун, — усмехнувшись, сказал как-то Канарис, — ты — подходящий человек для абвера, потому что ты всегда говоришь правду, а у нас в это поверить никто не может».

Канарис, как и другие абверовцы, давно ожидал, что следующей целью Гитлера станет Чехословакия. После разрешения австрийского вопроса на повестке дня непременно окажется судьба 3,5 миллиона судетских немцев, ставших после распада Австро-Венгрии гражданами Чехословацкой республики. Абвер, как никакое другое германское ведомство, готовил судетских немцев к часу их «освобождения», разделял их страдания и надежды. «Судетские немцы, — докладывал один из агентов абвера, — словно форпост, сражаются за судьбу самого рейха». Эта непрестанная внутренняя борьба раскалывала Чехословакию.

Повинны в этом и отцы основатели Чехословакии. В 1918 году они отказали немцам в любом праве на самоопределение. Чешские националисты сами усердно готовили будущую катастрофу. Все немецкое преследовалось и искоренялось. Немецкие названия городов заменялись чешскими. Немецких детей заставляли учить чешский язык. Немецких чиновников безжалостно увольняли с работы. Наконец, все земли, приобретенные немцами после 1620 года, были конфискованы. Короче говоря, в независимой Чехословакии немцы превратились в бесправных граждан второго сорта.

Поэтому Конрад Генлейн, 35-летний учитель гимнастики, офицер в годы войны и бывший банковский служащий, задался целью объединить все политические партии судетских немцев воедино и добиться для своих соплеменников полной автономии внутри ЧСР. В 1933 году он создает новую партию — Судето-немецкий отечественный фронт, два года спустя переименованную в Судето-немецкую партию (СНП).

На нее-то и сделал ставку абвер. В 1935 году его агенты устанавливают контакт с Фридрихом Бюргером, другом Генлейна. А вот в НСДАП, СС и министерстве иностранных дел ополчились на этого молодого политика, ибо он не был нацистом. Люди из СД докладывают, что Генлейн «отдаляет судетских немцев от национал-социалистской Германии».

Канариса это нисколько не задевает. Его радует, что самый популярный в Судетах политик дружит с абвером, а не с ведомством Гейдриха. Вскоре Судето-немецкая партия становится крупнейшей в Чехословакии. Ее лидер настолько уверен в своих силах, что 28 февраля 1937 года на массовом митинге в Ауссиге требует для судетских немцев «народного самоуправления и физического представительства».

Прага согласилась на переговоры с Генлейном. Однако вскоре они зашли в тупик, поскольку президент республики Эдуард Бенеш с недоверием относился к новациям и не шел ни на какие уступки. Положение обострилось. В 1937 году Канарис настраивает своих агентов на открытую борьбу с властями. Курьеры Гроскурта оборудуют на территории Чехословакии тайные склады с оружием и базы для будущих партизан.

Абвер приказывает своему главному агенту, бывшему книготорговцу и члену Судето-немецкой партии Карлу-Герману Франку создать организацию, которая будет вести подрывную работу в чехословацкой армии. Однако выбор оказался не совсем удачен. Несмотря на то что в 1937 году он становится вторым человеком в СНП, заместителем Генлейна, его симпатии постепенно обращаются к вождям СС. Канарису, понятное дело, это не понравилось, но сделать он уже ничего не смог.

События между тем нарастали, словно снежный ком.

После Австрии все внимание Гитлера оказалось приковано к Судетам. Фюрер уж потерял всякую осторожность, рвался к новым победам. Раз крупнейшие державы мира не протестовали, он готов был решать судьбы соседей по-своему.

28 марта 1938 года фюрер приглашает Генлейна в рейхсканцелярию и посвящает его в свои планы. Ближайший удар, говорит вождь, я направлю против Праги, а застрельщиками его станут судетские немцы. Правительству должны быть выставлены заведомо неприемлемые требования. И тогда Германия получит зацепку для вмешательства, дабы защитить интересы своих соотечественников.

Генлейн усердно взялся за дело. 24 апреля он выступает в Карлсбаде на съезде своей партии. Теперь он не просит — требует: предоставить безоговорочную автономию судетским немцам, возместить ущерб, причиненный после 1918 года, а также позволить открыто исповедовать национал-социализм.

Так начался Судетский кризис.

Германская пропаганда рьяно разжигает ненависть к Чехословакии и призывает к войне. Неужели и теперь западные державы стерпят, отдадут на заклание своего союзника?

Французское правительство собирается помочь Праге, если, конечно, Англия будет с ним солидарна. Однако в Лондоне полагают, что в действиях судетских немцев есть своя логика. Переубедить премьер-министра Чемберлена его французский коллега Даладье не смог даже при личной встрече. Английское правительство полагает, что Праге придется пойти на уступки. Однако и судетских немцев надо призвать к умеренности. На том в конце концов и порешили.

Однако Гитлер и его подручные вовсе не намерены следовать такому сценарию. В начале мая чешской спецслужбе стало известно о «необычной концентрации немецких воинских частей на границе Саксонии и Силезии». Вскоре становится известна и конкретная дата: вечером 22 мая, в день муниципальных выборов, произойдет массовое выступление судетских немцев, им на помощь придет вермахт.

Тогда президент Чехословакии Бенеш решил нанести упреждающий удар. В ночь на 21 мая он объявил частичную мобилизацию. Под военные стяги призвано 180 тысяч резервистов.

Такой решимости немцы не ожидали. Канарис в растерянности, он требует от своих агентов сведений о дальнейшем развитии событий. Впрочем, к следующей ночи ему становится ясно: на Германию чехи войной не пойдут, мобилизация не является полной.

Поуспокоились и чехи, обнаружив, что никаких войск на границе Саксонии нет. Тем более что германские власти повторяли, что не собираются угрожать Чехословакии. Казалось, инцидент исчерпан. Западные газеты запестрели карикатурами, изображавшими энергичного Бенеша и трусливого Гитлера: дескать, стоило дать ему отпор, как он испугался.

Фюрер между тем рвал и метал. Нет, он еще покажет чехам, где раки зимуют! Довольно клеветы в газетах! В ближайшее время надо разгромить Чехословакию! Срок акции был назначен на 1 октября 1938 года. В Европе снова запахло большой войной.

Абвер получил задание: вести не только разведку, но и заняться подрывной работой, а также пропагандой. «Пропагандистская война, — указывал Гитлер шефу абвера 20 мая, — должна, с одной стороны, запугать чехов, сломить их сопротивление, а с другой стороны, ободрить национальные меньшинства». Когда армия прорвет чешские укрепления, говорилось дальше, «важно будет сотрудничать с судето-немецким приграничным населением, перебежчиками из чехословацкой армии, а также организациями, которые займутся саботажем».

Вскоре все было готово. Осталось найти лишь повод для войны. Гитлер подает идею: «Что, если убьют посланника?..» В самом деле, первая мировая война началась после убийства в Сараево. Почему бы не повторить?..

Йодль заволновался: «Ни за что, ни про что убить соотечественника!..» И убийство не состоялось. Но вовсе не потому, что какого-то генерала взволновала судьба одного человека. Просто на сей раз в ход пошел другой сценарий. Кейтель и Канарис, склонившись над картой Чехословакии, кромсают ее на куски. Страна поделена на 7 зон. В каждой будут действовать особые боевые и диверсионные отряды. В день X обреченную республику захлестнет террор.

Однако чем ближе день X, тем тревожнее становилось на душе у Канариса. Он начал понимать, что начинается настоящая война, к которой Германия по-настоящему не готова. Будет уничтожено все, что создавали трудом целых поколений.

Генерал Бек, триумфально занявший Австрию, тоже догадался, что затевается авантюра, смертельно опасная и для армии, и для нации. 5 мая, едва узнав о планах войны, он составляет докладную записку, возражая против рискованных замыслов. Правда, он считает необходимым несколько замаскировать свои опасения; он пишет, что момент для насильственного решения чешского вопроса выбран неудачно: Германия не готова к длительной войне; Англия и Франция связаны с Чехословакией союзом; в перспективе ее поддержат и Россия с Америкой.

Едва взглянув на написанное, Гитлер бушует. Не выдерживает и Браухич: он больше не будет носить к фюреру крамольную писанину своего начальника генштаба. Бек уныло покоряется судьбе.

Тут на помощь ему приходят Канарис и Остер. Последний часами просиживает с генералом, обсуждая темы новых докладных записок. Канарис же уговаривает более напористого Гальдера помочь своему начальнику в доставке его депеш по назначению.

Обострение Судетского кризиса вызывает у Бека новый приступ бумагомарательства. Теперь он приводит не только военные, но и политические аргументы. 15 июля он пишет, что народ и часть армии не хотели бы воевать с Чехословакией. Он полагает, что военная проблема превратилась теперь «в вопрос доверия народа и армии к высшей армейской инстанции».

Следующая записка еще агрессивнее. Он предлагает организовать коллективный демарш генералов, то есть пригрозить фюреру общей отставкой всех высших чинов вермахта. Это, по мнению Бека, неизбежно приведет к «столкновению с СС». Поэтому надо «освободить немецкий народ и самого фюрера от кошмара ЧК и засилья бонз», которые погубят рейх и лишь подтолкнут народ к коммунизму.

Однако не надо видеть в этом, умолял Бек, какой-то заговор. Речь, напротив, идет о борьбе за Гитлера. Девиз Бека: «За фюрера! Против войны!»

Можно не сомневаться, что к этой записке приложил руку и Канарис. Оба они — и Бек, и Канарис — в ту пору питают иллюзию, что даже тоталитарная система может быть хороша. Нужно лишь избавить режим от «радикалов».

Однако затея Бека обернулась вовсе не так, как рассчитывали ее организаторы. Браухич, прочитав сочинения своего начальника генштаба, решил не лезть на рожон. Да, как и обещал, он 4 августа на совещании всех руководителей сухопутных войск познакомил собравшихся с мнением Бека. Но при этом умолчал о соображениях насчет С С, о возможности коллективной отставки всех генералов. В итоге присутствующие согласились: да, с началом войны надо бы подождать, однако этим тихим поддакиванием все и окончилось. Исполняя волю фюрера, генералитет послушно пошел за ним дальше.

Поняв тщетность своих усилий, Бек сам подал в отставку. Последний человек, еще пытавшийся повернуть военную машину, покинул поле еще до начала сражения. Арена осталась за Геббельсом и его сподвижниками. Большая война стояла у порога.

«Я не могу больше в этом участвовать», — прошипел Канарис Эберхарду, одному из адъютантов Кейтеля. Встретившись в полутемном коридоре абверовского здания со своим другом, капитаном Вагнером, Канарис сказал ему: «Геббельса надо скидывать». Вагнер был ошарашен таким заявлением, но согласился со своим адмиралом.

Однако и демарш самого Канариса, и согласие Вагнера не стоило принимать всерьез. «Скидывать» одного из нацистских бонз — занятие не в стиле Канариса, да, видимо, и не в его силах.

Тогда шеф абвера попытался по-другому остановить военную машину Гитлера.

6 августа Бюркнер доложил шефу, что британский посол Невилл Хендерсон намекнул ему: в судетском вопросе Англия согласится на «любое разумное решение», лишь бы оно было «ненасильственным». Узнав об этом, Канарис снова попытался переубедить Гитлера — дескать, не стоит особо рисковать: англичане могут и рассердиться.

Однако Гитлер прислушивался прежде всего к таким любителям «острых политических блюд», как Гиммлер и Риббентроп. А они уверяли, что Франция и Англия не посмеют прийти Праге на помощь. И, как показала история, оказались все-таки правы. Все потуги Канариса и его помощников оказались тщетны. Армия и страна упрямо готовились к вторжению.

3 сентября Гитлер диктует приказ: «Сконцентрировать войска на расстоянии двух дневных переходов от границы… 27 сентября в середине дня я объявлю верховному главнокомандованию день X».

Спустя четыре дня Карл-Герман Франк, заместитель Генлейна, организует митинг СНП в Остраве — моравском городе, который считался оплотом красных. Он закончился стычкой с полицией, в ходе которой избит один из депутатов от СНП. Генлейн и Франк тут же хлопают дверью — с Бенешем говорить больше не о чем! На силу надо отвечать силой. На западе Чехословакии вот-вот вспыхнет гражданская война. Вождь соседней Германии довольно потирает руки…

Канарис последний раз пытается предотвратить бойню. Он пишет отчет о том, что многие политические деятели за рубежом, даже в Италии, не очень-то одобряют военные действия. Руководство вермахта, ознакомившись с сочинением шефа абвера, было озабочено. Браухич отправляется к фюреру и целый час пытается отговорить его от войны.

Однако Кейтель с неудовольствием реагирует на действия начальника абвера: зачем, дескать, сеять повсюду панику?.. И Канарис смиряется: он вовсе не собирается из-за своих сомнений покидать уютное кресло в своем кабинете. Кому он дома нужен? Жене? Дочерям?..

11 сентября члены СНП, вопреки запрету властей, вышли на демонстрацию и устроили столкновения с полицией. На следующий день 13 округов страны подняли мятеж против пражского правительства. Пролилась первая кровь. 13 сентября власти объявили чрезвычайное положение: убито 23 человека; сотни ранены. В этот же день выясняется, что лишь малая часть судетских немцев поддержала мятеж. 14 сентября в Судетах воцаряется порядок. Вожди восстания напрасно взывают к обывателям: те согласны жить и при Бенеше. Генлейн и его соратники бросают свой «рабски покорный» народ и бегут в Германию.

Однако Гитлер не намерен отступать от намеченного. Он выступает в Нюрнберге на съезде партии и требует, чтобы Прага, наконец, предоставила «угнетенным» судетским немцам «полную свободу самоопределения». Пусть мир знает: власти рейха не бросят в беде соотечественников.

В те дни был, возможно, только один способ избежать мясорубки: устранить Гитлера и его режим. Подполковник Остер даже попытался склонить Канариса к организации военного путча. Однако шеф абвера, хотя и назначил 26 сентября 1938 года своего друга начальником нового отдела Z, ведающего офицерскими кадрами, финансами и правовыми вопросами, вовсе не горел желанием лично ввязываться в драку.

Впрочем, весьма странные мысли подчас донимают и его. Он вдруг начинает прикидывать, с чего начать мятеж. Конечно, надо сразу занять правительственный квартал, захватить все основные узлы связи, парализовать СС и гестапо, арестовать Гитлера, объявить военную диктатуру… Однако от каких-либо конкретных шагов в этом направлении адмирал старательно уклоняется, взваливает все на Остера и даже не желает слышать о подробностях его проработок.

А перед глазами обоих между тем маячит дата дня X— 27 сентября. В этот день Гитлер объявит войну, потому адмирал торопит фрондеров. Он говорит им: «Делайте!» Но что надо делать, как надо действовать? Этого старый путчист Канарис не объясняет. Он не стремится к главенству. Да это и невозможно, готов объяснить он. «Немыслимо, — сказал он как-то Францу Лидигу, своему давнему соратнику, — чтобы флотский играл ключевую роль в военном мятеже». Во главе должен быть генерал, этого, дескать, требует менталитет немецкой нации.

Однако генерал, на которого надеются путчисты— новый начальник генштаба Гальдер, — тоже расстроен бездействием шефа разведки. «С Канарисом тяжело было беседовать, — вспоминал Гальдер. — Он был очень скуп в выражениях и изъяснялся намеками. Часто было трудно угадать, чего он добивается». Гальдер надеялся на поддержку Канариса, а тот отмалчивался. Правда, молчание адмирала с лихвой восполнял Остер.

Едва Гальдер переехал в кабинет бывшего начальника штаба Бека, как к нему заявился Остер и в открытую спросил генерала, готов ли он участвовать в военном путче против режима. Гальдер дал согласие, он и сам в последние годы считал Гитлера «кровососом» и «преступником», который подрывает мораль и способен погубить немецкое государство. Тут же Остер начал сообщать, кто из руководителей армии поддержит заговор: генерал фон Виц-лебен, командующий III военным округом (Берлин); подчиненный ему генерал-майор граф фон Брокдорф-Алефельдт, командир 23 дивизии, расквартированной в Потсдаме; полковник фон Хазе, командир 50-го пехотного полка (Ландсберг-на-Варте). Участвуют также Небе и Гелльдорф, так что полиция (исключая гестапо) не станет чинить никакого сопротивления.

Гальдер вызвал к себе Вицлебена, и тот — прямолинейный солдат и противник нацистов — подтвердил, что готов нанести удар, если начальник генштаба или командующий сухопутными войсками даст ему приказ. Тогда Гальдер поручил Остеру подготовить детальный план переворота и выбрать подходящую дату для выступления.

Впрочем, уже после первых бесед с Остером в новом начальнике генштаба — человеке, любящем точность и далеком от сантиментов, — зародилось подозрение, что подполковник не годится для того, чтобы устраивать путчи в таком «сверхполицейском» государстве, как «третий рейх». Когда-то в Мюнстере они уже служили вместе. С тех пор Остер мало изменился. Все такой же шумливый, беспечный.

К несходству темпераментов добавилась и разница во взглядах. Мятежники так и не могли договориться о том, когда лучше всего затевать переворот и как именно его проводить. Наконец, разразился скандал. Случился он на квартире Гальдера. «К моей досаде, — рассказывал генерал, — Остер, не уведомив меня, пришел переговорить ночью, причем с господином Гизевиусом».

План Гизевиуса показался генералу чистейшей авантюрой: не нужно ждать подходящего момента, надо просто ударить и захватить гестапо, СД и СС. В этих учреждениях можно найти много документов, обвиняющих режим в преступлениях. Бумаги оправдают действия военных. Общественность простит им путч.

Обрекать армию на такой риск Гальдер не хотел. Военных надо призывать к мятежу только тогда, когда Гитлер дискредитирует себя, когда все увидят, что он опасен для нации, когда офицеры отпрянут от фюрера. Случится же это в тот день, полагал Гальдер, когда гитлеровцы развяжут войну.

Больше разговаривать с Гизевиусом генерал не захотел, хотя тот в день путча собирался координировать действия полиции и военных. Итак, среди заговорщиков произошел раскол. Примирить их мог лишь Канарис. На него надеялся Гальдер, к тому же у адмирала была самая свежая информация о Судетском кризисе. Зная все детали событий, можно было угадать, когда начнется война, и упредить Гитлера.

И Канарис сообщал генералу о происходящем в Чехии, но часто делал это так расплывчато, что его трудно было понять. Откуда такая осторожность и нерешительность в самый важный момент? Врожденная робость? Или любовь к таинственным жестам, загадочным фразам? А быть может, он надеялся, что в последнюю минуту вступится Англия, Гитлер поумерит пыл и удастся обойтись без военного путча? Скорее всего, имели место все соображения. Плюс еще одно: Канарис попросту боялся ввязываться в операцию, могущую в случае неудачи стоить ему головы. Он был далеко уж не тот юный лейтенант, который мог под обстрелом противника прыгнуть в баркас и плыть наперекор волнам и судьбе.

Итак, у главных заговорщиков недоставало самого важного, что требуется для успеха: уверенности в своих силах, умения идти напролом. Они полагались на обстоятельства, которые от них не зависели: на отношение Англии, поведение Гитлера. Вдобавок Гальдер — начальник генштаба — не имел права приказывать армии. Поднять армию мог лишь ее командующий, Браухич. Надо было ввести в курс дела и его, но Гальдер откладывал это до последней минуты.

Видя такую пассивность, другие заговорщики — и прежде всего Остер и Гизевиус — уверились, что Канарис и Гальдер несерьезно относятся к путчу. Полагаться же во всем на нерешительного Браухи-ча, который ни о чем еще и не подозревает, — это верх иллюзий. Не обойтись ли вообще без Гальдера?

Остер и Гизевиус наседают теперь на Вицлебена: не согласится ли он начать мятеж без приказа свыше? И он действительно готов сам спасти страну от Гитлера. Итак, зреет «заговор в заговоре». Общеармейское восстание превращается в мятеж одной, отдельно взятой воинской части. На квартире Остера конспираторы обговаривают последние детали. Генерал наберет отряд добровольцев. Под его началом они ворвутся в рейхсканцелярию и арестуют Гитлера.

Генерал раскланялся со своими товарищами по мятежу и покинул квартиру. Тут же неугомонные умы строят планы нового «заговора в заговоре», который надо утаить даже от Вицлебена. Суть его заключалась в следующем: не стоит арестовывать Гитлера, надо застрелить диктатора на месте. Пока Гитлер жив, он слишком опасен.

Остер скрыл новый замысел и от Канариса. Он знал, что адмирал не одобрит убийство Гитлера. Ему поведали лишь, что создается ударный отряд и для него нужно оружие. Канарис велел Гроскурту передать карабины и взрывчатку одному из заговорщиков, Хайнцу. Теперь и Гроскурт посвящен в тайные планы. Сотрудники его отдела входят в ударный отряд, который набирает Хайнц. 14 сентября Гроскурт встречает своего брата и его жену. «Вы можете молчать?» Оба кивают. «В эту ночь будет арестован Гитлер!»

Однако в Берхтесгаден неожиданно прилетел английский премьер Чемберлен. Главы правительств Франции и Англии, взволнованные восстанием в Судетах и античешской кампанией в немецких газетах, нашли, как им казалось, спасительный выход: надо созвать международную конференцию на самом высоком уровне и согласиться на требования Гитлера. Так затевался мюнхенский сговор, так подписывалась капитуляция.

Гитлер легко убедил старого премьера в своем миролюбии. Два политика согласились, что Судетскую область придется передать Германии. Чемберлен обещал уговорить и своих министров, и Прагу, и Париж.

Англия и Франция сразу покорились. Осталось сломить Прагу. 19 сентября их посланники появились у Бенеша: правительства наших стран, памятуя о том, что более половины населения Судетской области составляют немцы, рекомендуют, не прибегая к плебисциту, передать всю территорию под наблюдение международной комиссии. Весь мир померк для Эдуарда Бенеша. «Итак, — воскликнул он, — Чехословакию бросают на произвол судьбы!» Через два дня Прага приняла предложение «союзников».

Предательство Франции и Англии поразило не только Бенеша. Меркли надежды Канариса и других заговорщиков. Генерал-майор граф Брокдорф-Алефельдт уже не уверен был в своих солдатах, засомневался и Вицлебен: только что на его глазах политический аналитик Канарис крупно ошибся, уверяя в жесткой позиции Лондона. Что-то будет с успехом путча?

И все же у заговорщиков появился новый шанс. Несмотря на все уступки, Гитлер настойчиво обострял кризис. Судетской области ему было мало. Он хотел овладеть всей Чехословакией.

И снова фюрер ждал помощи от абвера. В приграничной области — на чешской стороне — надо затеять новое восстание судетских немцев. 15 сентября пополудни он отдает приказ Канарису, а тот Гроскурту: в Чехословакию тайком переправляют 3 тысячи винтовок. Они будут ждать своего часа.

Кто же поднимет путч? Генлейн только что потерпел неудачу, но он жаждет загладить вину перед фюрером. 16 сентября он посылает Франка к вождю: надо набрать легион из беженцев, проникнуть в Чехословакию и затеять там столкновения.

Гитлер согласен. Он велит создать «судето-немецкий добровольческий корпус». Командовать им будет армейский офицер; его бойцы получат оружие с армейских складов. Все это делается в обход абвера. И — удивительное дело! — Канарис и Гроскурт, люди, только что мечтавшие остановить войну, теперь досадуют из-за того, что абвер обойден вниманием и не его люди затевают кровавую авантюру. В сердцах адмирал запрещает как-либо поддерживать «добровольческий корпус».

Лишь на следующий день шеф абвера успокаивается. Гроскурт удовлетворенно записывает: «Адмирал приказывает всеми силами поддерживать добровольческий корпус!» Вскоре адмирал начал регулярно заглядывать в штаб-квартиру Генлейна в Байрейте-Донндорфе.

Конечно, виденное в штабе Генлейна удручало Канариса. Вождь Судето-немецкой партии давно уже переметнулся на сторону СС. И все же Канарис не отвернулся от Генлейна, он все еще считал его человеком, лишь подпавшим под влияние эсэсовцев.

Между тем люди Генлейна начали действовать в ЧСР. Утром 19 сентября они стали нападать на чешские пограничные посты. Перестрелки случались так часто, что чехословацкой армии пришлось выдвинуться к самой границе.

Теперь у Гитлера нашелся повод для новых претензий к Чехословакии. 22 сентября в годесбергском отеле «Дрезден» появляется Чемберлен. Он добродушно говорит Гитлеру, что Прага приняла все его предложения от 15 сентября. В ответ диктатор заявляет: «Мне ужасно жаль, но так дело не пойдет!»

На следующий день появляется меморандум Гитлера. 26 сентября все чешские ведомства должны очистить Судетскую область. 28 сентября территория передается рейху. Чемберлен тоже реагирует довольно жестко: «Это не меморандум, это скорее ультиматум!»

Тогда Гитлер делает шаг назад: нет, действительно, 28 сентября — слишком рано. Пусть Судеты передадут Германии ну, скажем, 1 октября. Это не слишком жесткие требования?

Чемберлен расстроен, опечален: что-то еще выдумает Гитлер? Но «дело мира превыше всего»! Премьер Британской империи снова становится курьером — везет в Прагу еще один меморандум.

Впрочем, терпение западных держав подходило к концу. Наверное, войны все же не миновать. Бенеш объявляет полную мобилизацию. Во Франции — частичная мобилизация. В Лондоне роют противовоздушные убежища и готовятся к воздушным налетам.

26 сентября Чемберлен сообщает Гитлеру, что Прага не согласилась на новые немецкие требования. Что ж, отвечает тот, тогда 1 октября Судеты займет вермахт. Чемберлен направляет к диктатору своего посланника: учтите, Франция и Англия поддержат Чехословакию «наступательными», мерами. Выслушав это, Гитлер заявил: в таком случае через шесть дней начнется мировая война; от Чехии не останется камня на камне.

Остер, узнав об этом, промолвил: «Слава Богу, наконец-то у нас есть доказательство, что Гитлер ни на что не взирая стремится к войне. Теперь назад пути нет». Он встречается с Хайнцем (надо созывать ударный отряд!), с Гальдером (надо уговаривать Браухича!). Вицлебен теперь уверен, что командующий сухопутными войсками будет на их стороне.

Канарис тоже считает, что других шансов остановить войну нет. В абвер стекаются все новые сообщения: теперь-то западные державы дадут отпор диктатору. Британская эскадра уже отбыла в неизвестном направлении. Пражское правительство ушло в отставку; власть в свои руки взяли военные — кабинет возглавил генерал Ян Сыровы, генеральный инспектор чехословацкой армии. Толпы людей штурмуют немецкое посольство в Праге.

Часть тревожных сообщений оказалась ложной, и все же войны, похоже, не миновать. 28 сентября Канарис докладывает Кейтелю, как серьезно положение дел. Надо готовиться к вооруженной интервенции англичан и французов. «Мы не в состоянии вести войну на два фронта. Франция перейдет в наступление. Англия будет беречь своих солдат, зато может лишить Германию сырья и блокировать поставки».

Адмирал заблуждался. Прошло всего несколько часов, и снова вмешался Чемберлен: он, а также представители Франции, Италии и Чехословакии приедут к Гитлеру и обсудят план передачи Судетской области. Чуть позже Муссолини попросил своего союзника согласиться на конференцию и не спешить с войной. Британскому послу было объявлено, что Гитлер приглашает Чемберлена, Даладье и Муссолини приехать на следующий день, 29 сентября, в Мюнхен и там обсудить спорный вопрос.

В ту пору Гитлер еще побаивался решительных действий Запада и антивоенных выступлений у себя в стране. Поэтому судьбу Чехословакии стали решать дипломаты, а не генералы. «Знаете, Геринг, — признавался фюрер, — я думал, что английский флот, быть может, все же откроет огонь». Однако ни единого выстрела так и не раздалось — через 2 дня в Мюнхене фюреру преподнесли в дар все те земли, которые он хотел завоевать.

После такой неожиданной дипломатической победы немало противников и критиков Гитлера принялись ликовать, празднуя новый триумф Германии и, что уж там говорить, фюрера. Теперь нечего было и думать о путче.

В рядах торжествующих победителей мы встречаем и Канариса. Он снова ищет расположения фюрера — тем более что тот мог и обидеться на него: слишком тревожными казались сводки абвера.

В начале октября нацистские бонзы совершают поездку по судето-немецким землям. Канарис — вместе с Остером, Гроскуртом и своим адъютантом Йенке — спешит на автомобиле вдогонку за правительственной колонной. Наконец, в Херсине, деревеньке под Эгером, абверовцы узнают, что вскоре здесь проедет Гитлер. Канарис и его спутники выпрыгивают из машины и расчищают для фюрера проезд по улице, заполненной людьми.

И вот торжественный момент. Показалась машина фюрера. «Ба, да это же Канарис!» — вскрикивает вождь. Автомобиль останавливается. Адмирал рапортует Гитлеру. Они дружески беседуют. «Как обычно, адмирал не счел нужным представить нас», — недовольно замечает Гроскурт.

Примирение состоялось. Теперь Канарис снова верный подданный своего фюрера. Остер уже не решается показать своему шефу нелицеприятный отчет Гроскурта о поездке по Судетам.

…Впрочем, вскоре закончился и этот приступ эйфории. Канарис был слишком умен, чтобы не видеть, в какую пропасть гитлеровцы увлекали Германию.

14 декабря 1938 года статс-секретарь сообщил адмиралу: возникли проблемы с «новым курсом и империалистической политикой» страны. То есть, говоря попросту, таким образом объявлялось, что не исключена война с Польшей.

Канарис в очередной раз углубился в раздумья. Вермахт, конечно, превосходит польскую армию. Англия и Франция, может быть, опять останутся в стороне. Однако Италия использует войну с Польшей, чтобы напасть на Францию, и тогда начнется мировая война. Помешать этому может лишь «внутренняя акция», то есть — опять-таки говоря нормальным языком — нужно свергнуть Гитлера. Однако, чтобы заговорщики добились успеха, им нужен вождь. А его нет.

События между тем продолжали раскручиваться. Министр иностранных дел Риббентроп предложил польскому послу Липскому «устранить трения, существующие в отношениях между двумя государствами». Его просьба звучала пока умеренно: «вольный город Данциг» должен войти в состав рейха; через Малую Померанию пройдут экстерриториальные автострада и железная дорога, образуя так называемый «Польский коридор». Они свяжут Данциг с Германией.

В свою очередь, Польшу ждет в Данциге режим наибольшего экономического благоприятствования. Германия не притязает на земли, утраченные после мировой войны, когда по Версальскому договору Польша получила Познань, районы Померании, Западной и Восточной Пруссии, а по плебисциту 1921 года — часть Верхней Силезии.

Польское правительство ответило отказом, но переговоры не прервало. Липский «от себя лично» считал, что строительство автострады стоит обсудить дополнительно. 29 ноября 1938 года полковник Пельчинский, коллега Канариса с польской стороны, сказал, что Германия и Польша честно выполняют договор о ненападении от 1934 года, серьезных политических проблем между ними нет.

Адмиралу не нравилось лишь одно: Гитлер слишком нетерпеливо требует от поляков, чтобы они согласились на его условия. Но это следствие триумфа в Судетах. Канарис понимал фюрера. Ведь он и сам, скептик по натуре, несколько недель назад ликовал, видя, как легко досталась рейху Судетская область. Все еще образуется…

Однако, увы, большинство немцев уже были увлечены «реальной политикой» фюрера и постепенно привыкали к «тактике вероломных нападений». «Наконец-то Германия стала править бал на европейской сцене, — радовались националисты. — Теперь, как и во времена Бисмарка, наша страна снова решает судьбы народов».

«Тевтонское бахвальство, и ничего более», — отмахивался Канарис. Он-то знал, что завоевательный пыл Гитлера уже иссяк. Верховный главнокомандующий приказал генерал-полковнику Браухичу прекратить любую подготовку к боевым операциям. Теперь, вплоть до 1945 года, армия страны будет спокойно наращивать свою силу и вооружаться. Впереди 7 мирных, безмятежных лет. Ну а там видно будет…

Правда, сразу после Мюнхенской конференции Гитлер решил покончить с остатками Чехословацкой республики, но это произойдет мирным путем. Войска в Чехию вступят, лишь когда никакого серьезного сопротивления ожидать уже не придется.

Как и большинство военных, Канарис наивно полагал, что фюрер удовлетворил свои аппетиты. В безмятежном настроении адмирал поехал в «дом на набережной», попрощаться с «ворчуном» Гроскур-том, который собирался в дорогу: согласно предписанию, его переводили в армию и направляли в Бреслау командовать ротой.

В те дни в Берлине часто звучало слово «Польша». Немало военных направлялось к ее границам, «согласно полученному предписанию». Конечно, фюрер — как к нему ни относись — делает слишком большие уступки Польше. Многие военные полагали: чтобы добиться успеха в Восточной Европе, нужно иметь хорошего союзника. Таким союзником могли стать украинские националисты.

Идея была не нова. Еще в первую мировую войну армии Германии и Австро-Венгрии ринулись на Украину. Рейхсканцлер фон Бетман-Гольвег объявил, что в войне с Россией «у наших стран» есть своя особенная цель: на востоке Российской империи надо создать самостоятельное государство, Украину, дабы «по возможности оттеснить Россию от немецкой границы». Под огнем наступающих немецких армий и в хаосе революции 1917 года возникла первая независимая Украинская народная республика.

Однако немецких пособников больше интересовали украинские хлеб и сырье, нежели судьба страны и народа. Вскоре оккупанты разгоняют Центральную Раду, показавшуюся им чересчур левой, и приводят к власти монархиста, гетмана Павло Скоропадского. Однако тот, очевидно оправдывая свою фамилию, долго продержаться не сумел. Украина погружается в пучину мятежей и междоусобиц, пока, наконец, Красная Армия не воссоединяет ее с Россией. Тысячи украинских националистов бегут на Запад, мечтая вернуться на родину на германских штыках — другого союзника они просто себе не представляли. Тогда-то они создадут подлинное Украинское государство.

В начале 20-х годов за эту идею ухватился молодой нацистский утопист Альфред Розенберг. Его считали главным идеологом одной из небольших правых партий — НСДАП. Он завязал отношения с ведущими деятелями украинской эмиграции, в том числе с бывшим полковником австро-венгерской армии Евгеном Коновальцем. В годы украинской революции тот возглавлял элитный отряд «Сечевые стрельцы», численностью равный полку. В 1929 году, в эмиграции, Коновалец вместе с товарищами основал политическую организацию ОУН (Организация украинских националистов). Она устраивала террористические акты на Советской Украине.

Идеи Коновальца во многом были близки нацистским: он ненавидел парламентскую систему, был противником западных демократий, хотел добиться власти с помощью насилия, считал Россию «тюрьмой народов».

Со временем ему надоели пустые обещания, которыми потчует его Розенберг. Он ищет людей более солидных и узнает, что в германском абвере есть офицеры, которые интересуются Украиной и видят в ней будущего союзника. То были Фосс, Гроскурт и Прук.

Встретившись и побеседовав с ними раз-другой, Коновалец пришел к выводу, что от абвера можно ждать конкретной помощи.

В 1937 году ОУН начинает тесно сотрудничать с абвером. В том же году Коновалец приезжал к Канарису. Адмирал обещал помочь ему в подрывной работе и пропаганде. Канарису запомнился австровенгерский полковник, он ищет с ним новой встречи. А когда год спустя Коновалец умер, Канарис вплоть до своего ареста вспоминал «об этом замечательном человеке».

В 1935 году Гитлер направляет в Варшаву Геринга, чтобы заключить со стареющим маршалом Пилсудским, диктатором Польши, договор о совместном антисоветском союзе. Он же, Пилсудский, должен был возглавить германо-польское войско в «крестовом походе против большевиков». Геринг рассказал диктатору, как именно союзники поделят СССР:

«Украина станет польской зоной влияния, в то время как Северо-Западная Россия окажется под немецким контролем». Верные нацисты и пилсудчики уже готовились кричать «Хайль Гитлер!» и «Хайль Пилсудски» на пепелищах бескрайней России.

Однако маршал все-таки отказался. Он понимал, что, как только Советский Союз рухнет, Польша останется один на один с Германией, и немецкие ревизионисты расправятся с ней. В том же году Пилсудский умер. Юзеф Бек, полковник, министр иностранных дел Польши, хорошо запомнил его завет. Юзеф Бек был блестящим политиком, достойным соперником Гитлера. Это — умный, хитрый, энергичный честолюбец. Он стремился сделать Польшу одной из великих европейских держав. Ей, считает он, суждено играть центральную роль в Восточной Европе. Но пока его Польша окружена двумя — равно враждебными ей — гигантами: нацистской Германией и Советской Россией. Чтобы уберечь Польшу, приходится все время лавировать между ними. Бека успокаивает лишь одно: ничто, никакая сила на свете не заставит объединиться нацистов и Советы. Пока враги Польши разрознены, «еще Польска не згинела»! Вступать же в союз с кем-то из них смертельно опасно для Польши: в объятиях такого союзника она и погибнет. Однако Гитлер все еще надеялся прельстить Польшу «походом на Восток», а офицеры абвера с сожалением поняли, что ни о каком союзе с украинцами не может быть и речи. Фюреру не нужна независимая Украина.

Впрочем, Гроскурт не унимался. В учебных лагерях абвера-II оуновцы готовятся воевать с русскими и поляками. Здесь обсуждают планы будущего украинского правительства. В первую очередь, новые лидеры ОУН хотели бы заполучить Галицию, то есть территорию Польши. Во-первых, эта земля лежит неподалеку от границ рейха, во-вторых, преемники Коновальца — бывший полковник Андрей Мельник и бывший офицер австро-венгерской армии Рыко Ярый — родились в Галиции, отлично знают, что многие их земляки жаждут освободиться от польского гнета.

ОУН активно ведет пропаганду на территории Польши. В Вене действует радиостанция, вещающая на украинском языке. В конце концов, в середине октября 1938 года в Лемберге (Львове), главном городе Галиции, вспыхивают беспорядки.

Агенты польской спецслужбы вскоре выясняют, что венская радиостанция, подстрекающая украинцев к неповиновению властям, создана при участии… абвера. Министр иностранных дел Польши приглашает немецкого посла в Варшаве фон Мольтке и жалуется на недружественные действия германской разведки.

Тем не менее вскоре появляются еще две украинские радиостанции: в Граце и Линце. Теперь уже бьет тревогу Мольтке, он возмущен пропагандой оуновцев. 19 октября посол сообщает, что Варшава питает «огромнейшее недоверие к проукраинской политике Германии, задевающей интересы Польши».

МИД пресекает активность абвера. В официальном письме от 22 октября его руководство просит разведку «избегать любых действий, которые могут пробудить впечатление, что официальные немецкие органы сотрудничают с группой Ярого или Украинским национальным объединением».

Канарис не собирался по такому поводу ссориться с Гитлером и попросил Гроскурта поприжать «своих украинцев». Однако тот рассудил по-иному: его украинцы скоро понадобятся рейху. Конечно, самому майору будет мало проку от оуновцев, ведь он отправляется в Бреслау «согласно предписанию», но вот его преемнику, подполковнику генштаба Эрвину Лахоузену, они наверняка пригодятся.

Лахоузен — в недавнем прошлом австрийский офицер, житель Вены — тоже был настроен проукраински. Худощавый подполковник отличался холодной, вежливой сдержанностью, что больше импонировало Канарису, чем беспокойная натура Гроскурта. Лахоузен был образцовым офицером почившей империи: широта взглядов, знание иностранных языков (он владел польским, чешским, венгерским и французским), немецкий национализм. К нацистам он относился без симпатии. Все это настолько понравилось Канарису, что к оуновцам он начинает относиться куда терпимее. Впрочем, тут сыграла свою роль и неожиданная смена курса, происшедшая в верхах. Гитлер тоже решил разыграть украинскую карту.

Конечно, грешно думать, что фюрер воспылал желанием свершить «вековую мечту украинского народа». Нет, им овладел новый военный замысел, а оуновцы и их сподвижники годились как одно из орудий для исполнения задуманного. Диктатору нужны были Данциг и «Польский коридор», нужно было сломить сопротивление польского правительства, а для этого хороши и волнения в Галиции.

С той же целью его расположением стала пользоваться и восточная окраина Чехословакии, где в непосредственной близости от Польской Украины, у южной ее границы, простиралась «богом забытая горная страна» — Закарпатская Русь, или Закарпатская Украина. Здесь жило 500 тысяч крестьян-русинов.

Этнографы сомневаются, стоит ли причислять их к украинцам. Язык их, правда, ближе всего к украинскому, чем к любому другому славянскому языку. Однако с историей Украины они были никак не связаны. С раннего средневековья вплоть до 1918 года земли русинов входили в состав Венгрии. Потом ими завладела Чехословакия, и только после 1 октября 1938 года народ получил долгожданную автономию.

С этой поры земля русинов стала яблоком раздора для иностранных держав и их спецслужб. Чешские власти, раздавленные мюнхенским сговором, почти утратили контроль над Закарпатской Русью. В органах ее управления преобладали теперь немецкие агенты, в основном фольксдойче. Премьер-министром регионального правительства стал венгр. Он надеялся воссоединить эту область с Венгрией, тем более что решением первого Венского арбитража от 2 ноября южную часть Закарпатской Украины — территорию в 12 тысяч квадратных километров с населением свыше миллиона человек — уже передали Венгрии.

Теперь эта страна заинтересовала германских геополитиков. По мнению Канариса, ее можно было превратить в «украинский Пьемонт». (Напомним, что в XIX веке Пьемонт сыграл ключевую роль в объединении Италии.) Канарис и Лахоузен, поторапливая агентов, принялись творить «украинское чудо».

Агенты абвера могли опираться на националистов, бежавших в свое время из Галиции и осевших по соседству с нею. Они сразу же увлеклись идеей «Закарпатского Пьемонта» и начали оттирать от власти провенгерски настроенных политиков. Невольно помогла им и Прага.

Спустя несколько недель премьер-министр Закарпатской Украины был арестован по подозрению в государственной измене. На его место был назначен православный священник Августин Волошин. Он был одним из немногих политиков в этом краю, кто чувствовал себя украинцем.

«Волошин, — говорилось в одном из отчетов венского филиала абвера за январь 1939 года, — теперь целиком находится под влиянием украинских националистов (т. е. многочисленных эмигрантов), которые, собственно, и управляют этой территорией».

Новые хозяева, впрочем, были всего лишь марионетками в руках немецких агентов, которые, спрятавшись за кулисами, тянули за нитки, заставляли старательно копировать модель фашистского государства: возникла единая партия, все провенгерские группировки подавлялись, началось строительство концентрационных лагерей. На улицах городов и сел появилась также милиция, напоминавшая штурмовые отряды (она называлась Sitsch, т. е. Сечь). Члены ее даже были экипированы по нацистскому образцу: серая униформа, кортики как у членов Гитлерюгенда.

Теперь Волошин, чувствуя себя вполне уверенно, назначает выборы в местный парламент — ландтаг. Они состоялись 12 февраля 1939 года и принесли ожидаемый результат: в поддержку правящей партии проголосовали 98 процентов избирателей.

Волна националистической — великоукраинской — пропаганды захлестнула крохотную страну русинов. Всюду раздавались призывы к объединению всех украинских земель. Галицийские эмигранты подстрекали бороться с Польшей. Агенты абвера с удовольствием поглядывали на плоды своих трудов.

Из крохотного «Закарпатского Пьемонта» ненависть быстро перекинулась на соседнюю Польшу. По всей Галиции начались беспорядки. Польские крестьяне спешно распродавали свой скарб, чтобы уехать из «клятой страны»: жить в ней стало опасно. К границе с Закарпатской Украиной стягивались польские пехотные и артиллерийские части. Пограничные наряды не могли уследить за ловкими курьерами и агитаторами, которые то и дело пробирались по горным тропам в Галицию, подбивая соплеменников на открытое восстание.

Юзеф Бек понял, что польскому государству грозит смертельная опасность. Чтобы спасти страну, надо было как-то унять галицийских мятежников.

Заявлять протест властям Германии было бесполезно. Тогда Бек стал искать себе других союзников. Он обратился к Венгрии, чье правительство было недовольно решением Венского арбитража, ведь оно рассчитывало вернуть себе всю Закарпатскую Украину. Польский министр иностранных дел стал советовать венграм снова заявить права на те же земли.

В эти дни нет у Закарпатской Украины злейшего врага, чем Бек. Он ездит из столицы в столицу и всюду отстаивает интересы… Венгрии. Он даже подстрекает Будапешт к оккупации этой республики. Надо организовать беспорядки на венгерской границе. Это — хороший предлог, чтобы ввести войска, намекает он венграм.

Бек нашел и другого союзника — Словакию. После Мюнхенской конференции она, как и Закарпатская Украина, получила автономию в рамках ЧСР. Агенты Юзефа Бека наладили связь с Йозефом Тисо, премьер-министром Словакии. Они уверяли его, что его страна вскоре станет одной из ведущих европейских держав, если, конечно, отделится от Чехии и присоединит к себе Закарпатскую Украину.

Однако чем настойчивее действовал Бек, тем резче реагировал Гитлер. Маневры польского министра в Венгрии и Словакии внушили ему очередную идею: остатки Чехословакии надо взять под свой контроль, пока страну не оккупировали ее соседи. Заодно Германия охватит Польшу, словно клещами.

Пока же в Берлине с любопытством наблюдали за тем, как Прага пытается управлять своими мятежными автономиями — Словакией и Закарпатской Украиной. Как только дело дойдет до открытых столкновений, в Чехию можно вводить войска.

Конечно, не трудно было подбить Словакию на разрыв с Прагой и окончательно погубить республику. Но что делать с Закарпатской Украиной? Гитлер колебался. И все же он решает уступить ее Венгрии, ведь в грядущей — великой — войне с Россией лучше положиться на проверенного союзника, Венгрию, чем на расплывчатый «украинский национализм».

Канарис не подозревал об этих размышлениях Гитлера — и ужаснулся бы, узнай о них. Не только судьба украинских союзников взволновала бы его, но и интересы родины. На Мюнхенской конференции Германия гарантировала неприкосновенность ЧСР. Для рейха полезнее было иметь рядом именно такую страну, как нынешняя Чехословакия: послушную, но формально независимую. Если же Германия аннексирует чешские земли, то миллионы недовольных инородцев, влившихся в рейх, станут вечным источником беспокойства — лучше оставить их гражданами небольшой, слабой республики.

Еще в дни присоединения Судетской области в абвере-II решено было всеми силами мешать исходу немцев из Чехии. Немецкая колония в независимой Чехии, посчитали руководители разведки, станет рычагом, с помощью которого впоследствии можно управлять Прагой.

Тогда же, 6 октября, зарубежный отдел абвера направил письмо в МИД. В нем говорилось, почему так важно сохранить независимую ЧСР. Если разрушить страну, например поддержав словацких сепаратистов, то «у восточной границы Германии возникнет блок государств-преемников, тяготеющих к Юго-Восточной Европе». Военные интересы Германии требуют, чтобы «Словакия не отделялась от Чехословацкой федерации, а вместе с Чехией оставалась под сильным немецким влиянием».

Гитлер же, напротив, замышлял уничтожить эту федерацию. В конце января 1939 года он пригласил в рейхсканцелярию нескольких видных вождей СС, которые пользовались его особенным доверием. Среди них были Гейдрих и группенфюрер СС Вильгельм Кеплер, статс-секретарь для особых поручений при министерстве иностранных дел. Фюрер поручил СД к середине мйрта добиться, чтобы Словакия провозгласила свою независимость. Прощаясь с гостями, он подчеркнул, что об этом поручении «пока не должны знать ни в министерстве иностранных дел, ни в вермахте, ни в партии».

Итак, впервые в истории «третьего рейха» Гитлер, готовя внешнеполитическую акцию, обращается за помощью не к абверу, а к эсэсовцам. После Судетского кризиса фюрер уже не вполне доверяет Канарису — слишком хорошо он помнит сомнения и возражения адмирала. Ему нужны другие помощники — те, кто не усомнится ни в чем. Например, Гейдрих.

Канарис еще не подозревал, что у Гитлера изменились планы, как вдруг его соперники принялись действовать. В начале марта диверсанты из СД под руководством штурмбаннфюрера СС Альфреда На-уйокса (позже его назовут «человеком, запустившим вторую мировую войну») устраивают в Словакии несколько взрывов. Их принимают за дело рук словацких националистов.

Новый президент ЧСР Эмиль Гаха, пришедший на смену Бенешу в начале октября 1938 года, совершает необдуманный шаг: в ночь на 10 марта он смещает словацкое правительство. Итак, в республике разгорелся кризис. Гитлер только и дожидался этого.

Однако новый премьер-министр Словакии, Карел Сидор (его назначила Прага), не собирался следовать немецким планам. Медлил даже уволенный Тисо. 11 марта Кеплер снова приезжает к нему и требует, чтобы Тисо провозгласил свою страну независимой, а потом обратился за помощью к Германии. Но политик никак не решается на это. Наконец, поборник словацкой свободы Кеплер грозит своему собеседнику, что иначе восточную часть Словакии займут венгры. Угроза действует. В ночь на 13 марта он соглашается. К услугам вождя «новой великой державы» тут же готов самолет СД, который доставляет его на встречу с Гитлером.

Вечером 13 марта фюрер говорит своему «высокому гостю», что его страна будет подарена Венгрии, если он и впредь станет колебаться. Но теперь Тисо уже незачем запугивать. Он и так делает все, что ему говорят германские кукловоды. Через пару часов Сидор снова в пути. Он возвращается в Пре-сбург (нет, пока еще в Братиславу), где сам уже уламывает своих коллег — других словацких политиков. К утру следующего дня все они готовы подписаться под декларацией о независимости, которую составил Риббентроп.

Затем заработала военная машина вермахта. Войска получили приказ: ранним утром 15 марта им надлежало войти в Богемию и Моравию. Только теперь Канарис узнал, что совершилось за его спиной.

Тем временем немецкие газеты запестрели заголовками навроде такого: «Немецкая кровь пролита в Брно». Повсюду появились статьи о «жестоких преследованиях немецкого меньшинства в ЧСР».

Чехи еще раз попытались помешать немецкому вторжению — на этот раз они обратились к самому Гитлеру. Вначале Гаха попросил о встрече германского поверенного в делах, но тому было велено не вступать ни в какие переговоры. Тогда Эмиль Гаха — старый больной человек — выехал в Берлин. Поздним вечером он предстал пред Гитлером. Однако диктатор заставил президента капитулировать и подписать документ, который гласил, что Гаха вверяет «судьбу чешского народа и своей страны в руки фюрера германского рейха».

Неясной оставалась лишь судьба Закарпатской Украины. Ранним утром к Канарису пришло сообщение из Хуста — столицы этой страны. Волошин, предчувствуя гибель Чехословакии, решил упредить события. Он объявил свою страну независимой — даже раньше, чем это сделали словаки. Волошин так спешил, что еще в 1.30 велел разбудить немецкого консула Хофмана и попросил его, чтобы тот передал в Берлин текст декларации о независимости. В 6.15 в МИДе уже лежала соответствующая депеша.

Через несколько минут абвер получил новую информацию. Польская армия марширует в сторону южной границы. Тут же объявился еще один претендент на Закарпатье. Полковник Рудольф Андор-ка, шеф военной разведки Венгрии, позвонил Канарису и упрекнул его, почему-де он не известил вовремя венгров — давних союзников Германии. Генштаб гонведа (венгерской армии) не знает, что намерены делать немцы, — он просит подробные инструкции. Канарис позвал майора Прука и ввел его в курс дела. Тот немедленно отправился в путь.

Около часа дня самолет приземлился в Будапеште. Здесь, в отеле «Карлтон», Прука уже ждали сотрудники венгерской спецслужбы. «Я доложил полковнику Андорке о предстоящем вводе войск и сообщил официальные причины этого шага, которые конечно же не были восприняты всерьез», — вспоминал он. Он заметил, что венгры и впрямь не имели никакого представления о происходящем. Ведь Андорка получил от правительства инструкцию: требовать, чтобы Венгрии передали Закарпатскую Украину и Словакию.

По всей видимости, венгерские власти всерьез верили, что адмирал Канарис обладает огромным политическим влиянием на Гитлера. Когда в 17 часов Прук вернулся в Берлин, то застал своего шефа в таком же неведении. Начальник абвера сам отправился на разведку в министерство иностранных дел, а потом в рейхсканцелярию, чтобы понять, что затевает Гитлер.

К вечеру ему открылось все бесстыдство и лицемерие фюрера. Мановением руки он расправился с Закарпатской Украиной. Один благосклонный взмах — и для венгерских войск путь на Хуст был свободен. Независимое Словацкое государство он приберег, а украинцев-русинов выдал на растерзание мадьярским националистам. Волошин с горсткой милиционеров отчаянно сопротивлялся венгерским захватчикам, но уже через несколько часов гонвед овцы заняли весь «Закарпатский Пьемонт» — территорию площадью 12 171 квадратный километр с населением 600 тысяч человек.

Украинские националисты были весьма разочарованы. Удручен и Канарис. Прук вспоминал: «Венгры повесили всех борцов за свободу. Как передают, казнено 3 тысячи человек».

Впрочем, у Канариса не было времени размышлять о том, как политика превратилась в обыкновенный бандитизм. События стремительно развивались. Части вермахта перешли границу Чехословакии. Гитлер, ликуя, следовал за своей непобедимой армией. В Пражском Граде он возвестил о конце Чешского государства. Отныне чехи будут жить в протекторате Богемии и Моравии. Затем фюрер вызвал своего пресс-секретаря Отто Дитриха: «У вас есть новости о военных приготовлениях во Франции, Советском Союзе или мобилизации английского флота?» Дитрих ответил отрицательно. «Я знал! — воскликнул Гитлер. — Через две недели ни один человек не вспомнит об этом».

Казалось, ничто теперь не может остановить одержимого диктатора. Для него не существовало границ. Он не понимал никаких доводов. После капитуляции Гахи он бросился к своим секретаршам с воплем: «Дети, сегодня самый великий день в моей жизни! Я стану самым великим немцем за всю историю!»

Уже через неделю Гитлер бодро вскарабкался на борт броненосца «Германия», стоявшего у причала в Свинемюнде. На этот раз он требует вернуть Германии Мемель (Клайпеду), немецкий портовый город, расположенный на севере Восточной Пруссии. После войны город был занят Литвой. Теперь, не дожидаясь, пока Риббентроп переговорит в Берлине с литовцами, он приказал капитану корабля взять курс на Мемель, не задумываясь, что встретить его здесь могут не цветами, а орудийными залпами. Не салютом — снарядами…

И снова катастрофу предотвратила уступчивость литовской стороны, безропотно расставшейся с Клайпедой. Под овации ликующих толп «великий главнокомандующий» въехал в «освобожденный» город.

Этот момент стал решающим в судьбе еще одной соседней страны. Теперь германская военная машина приблизилась к ней вплотную. Настало время сразиться за обширные земли России.

Надо было лишь пройти Польшу. Но готова ли она пропустить армии вермахта?

21 марта Гитлер приказывает Риббентропу еще раз повторить польскому послу Аипскому предложения, которые тот недавно уже слышал. Более того, рейх гарантирует целостность Польского государства; германо-польский договор о ненападении продлевается на 25 лет; Германия и Польша совместно будут владеть территорией нынешней Советской Украины; Польша также на равных правах с Германией сможет контролировать положение дел в «независимом» Словацком государстве. От нее же требуется лишь разрешение на проведение по северным землям экстерриториальной дороги, которая соединит рейх с «вольным городом Данцигом».

На этот раз немецкие планы понравились Липскому. Он едет в Варшаву и советует министру принять их.

Однако Юзеф Бек был достаточно умен, чтобы не очень-то верить фюреру в его посулах, в частности, отыскать возможности сделать Польшу одной из великих европейских держав. Ей, считает он, действительно суждено играть центральную роль в Восточной Европе. Но пока Польша окружена двумя равно враждебными ей гигантами — нацистской Германией и СССР. Бека успокаивает лишь одно: фашисты и коммунисты, похоже, терпеть не могут друг друга, ничто не заставит их объединиться. Пока же враги разрознены, «еще Польска не згинела»!

Вступать же в союз с кем-то из них все равно что брататься с удавом: в объятиях такого союзника Польша непременно погибнет.

Поэтому Польша не входит ни в какие коалиции, где главенствуют немцы или русские. Напрасно британский министр иностранных дел лорд Галифакс сразу после падения Праги предлагает Юзефу Беку создать коалицию, куда войдут Англия, Франция, Польша и СССР. Нет, он ни за какие коврижки не пойдет на сделку со своим заклятым восточным врагом. Нет, напрасно герр Гитлер предлагает Беку создать коалицию! Он ни за что не пойдет на сделку со своим заклятым западным врагом.

Итак, просьба Гитлера отвергнута. Город Данциг не достается рейху. В Поморье не строят новую дорогу, ведущую в «имперский град Данциг». Германия и Польша никак не идут на сближение.

С каждым днем угроза со стороны Германии нарастает, рассуждает Бек. Нужно, чтобы западные державы гарантировали безопасность Польши. Гарантом могла бы выступить Англия, хотя британцы не любят что-то обещать наперед. И все же Бек надеется завоевать их благосклонность.

В Англии шокированы захватом Чехии. Пройдут обещанные фюрером «две недели», но никакого спокойствия в Европе не воцарится. Великобритания возмущена вероломством Германии. Даже Чемберлен вынужден считаться с настроениями, овладевшими страной. Теперь Англия, пожалуй, не будет бесстрастно взирать на то, как Гитлер нападет на очередную страну — например, на Польшу.

Пока трудность в том, что Германия и виду не показывает, что готова напасть на Польшу. Гитлер ведь на словах предлагает стране союз, а вовсе не настаивает на капитуляции. Как же добиться помощи от Англии, если Гитлер вроде бы не угрожает Варшаве? Остается лишь один выход, считает Бек: надо инсценировать кризис.

23 марта в Польше объявлена частичная мобилизация — страна готовится встретить немецких захватчиков. В армию призваны все резервисты 1911–1914 годов рождения, а также все офицеры запаса технических специальностей. Часть мобилизованных направлена на границу с Восточной Пруссией и Померанией. Высшие офицеры ознакомлены с деталями операции «Запад».

Агенты абвера, недоумевая, следят за военными приготовлениями в соседней стране. Напрасно Канарис пытается разобраться в происходящем. Неужели Польша собирается напасть на рейх? Абсурдная мысль, и все же эта мобилизация, рассуждает адмирал, может быть последним шагом перед объявлением войны. Как-никак дополнительно призваны 334 тысячи человек. Армия увеличилась почти в два раза. В такой отсталой стране, как Польша, частичная мобилизация населения может привести к экономической катастрофе. Значит, беспричинно проводить ее не будут. Есть же какая-то причина всему?

Между тем агенты продолжают сообщать об ан-тинемецких митингах в Польше. Всюду кричат: «Долой Гитлера!» Активизировалась польская разведка. Да, пахнет войной!

Канарис не догадывался, что все — лишь обманный маневр. Он не заметил, что агенты Юзефа Бека распускают в европейских столицах слухи о том, что Германия готовится напасть на Польшу. Невольно помог Беку и корреспондент британской «Нью кроникл», высланный из Германии: он тоже прослышал, что вермахт собирается захватить Польшу.

29 марта журналист приезжает в министерство иностранных дел Англии и поднимает тревогу: Польша в смертельной опасности, надо срочно что-то предпринимать. 30 марта сам Чемберлен пишет воззвание в защиту Польши: «В случае какой-либо акции, которая недвусмысленно угрожает польской независимости, правительство Его Величества чувствует себя обязанным немедленно оказать Польше любую посильную помощь». На следующий день премьер-министр, встреченный овациями депутатов, читает текст своего заявления в палате общин. Франция тоже поддержала его.

Итак, полковник Бек добился, чего хотел. Гарантии обеих держав получены. Теперь незачем соглашаться с Гитлером и договариваться о Данциге. Нет и речи об альянсе западных стран с Советским Союзом, хотя именно коалиция могла бы обуздать фашизм.

Такой ход событий привел Гитлера в бешенство. Он готов был на любой непредсказуемый поступок — и он его совершил.

По случайности Канарис зашел к Гитлеру с докладом (ему теперь нечасто приходилось это делать) как раз в тот момент, когда фюреру сообщили, что Англия предоставляет Польше свои гарантии. Фю-«рер оцепенел, а потом разразился самыми дикими ругательствами в адрес зарубежных политиков. Лицо его сделалось багровым. Он носился взад-вперед по кабинету, забыв уже об адмирале. Наконец воскликнул: «Ну, я заварю кашу!»

Таким Канарис еще не видел Гитлера. Тот совершенно не владел собой. Когда-то фюрер умел сохранять присутствие духа в самые напряженные минуты. Именно в этом, может быть, и состояла его сила: он никогда не терял голову и потому умел ошарашить своих врагов. Холодный расчет и интуиция были его верным оружием. Теперь же Канарис видел перед собой человека, ослепленного яростью.

Вернувшись в «дом на набережной», адмирал встретил Остера. Он немедленно повел его в свой кабинет и зашептал: «Я видел безумца!..»

Днем позже он снова видел фюрера в Вильгельмсхафене во время спуска на воду нового боевого корабля «Тирпиц». Гитлер все еще негодовал на британцев и поляков. Он причислил Польшу к ряду «государств-сателлитов, чья единственная задача в том, чтобы нападать на Германию», и советовал Варшаве поостеречься.

Через пару дней на стол Канариса легла бумага, из которой явствовало, что за «кашу» заваривал Гитлер. То была копия распоряжения по вермахту от 3 апреля: фактическое объявление войны Польше. «Сегодняшняя позиция Польши вынуждает готовиться к войне, чтобы в случае необходимости навсегда исключить угрозу с ее стороны» — таковы были слова фюрера.

Игра в войну, которую затеял Юзеф Бек, кончилась слишком скверно. Его «потешные» мобилизации и передислокации обманули не только друзей, но и врагов. Германия приготовилась к нападению. Уже известна была и дата наступления: 1 сентября 1939 года.

Между тем сообщения, стекавшиеся в абвер, свидетельствовали, что с каждым днем политические горизонты становятся все мрачнее. 6 апреля Великобритания и Польша подписали временный пакт о взаимопомощи, за которым должен последовать и длительный договор. 7 апреля армия Муссолини напала на крохотную Албанию. 13 апреля Англия и Франция гарантировали независимость Греции и Румынии. 17 апреля начались переговоры между западными державами и Советским Союзом, целью которых было подписание совместного пакта.

Еще было время для примирения, но диктатор решил сжечь все мосты. 28 апреля Гитлер выступал в рейхстаге. С трибуны его он объявил, что англогерманское морское соглашение от 1935 года, а также германо-польский договор о ненападении от 1934 года расторгнуты, поскольку Варшава заключила соглашение с Лондоном.

Канарис видел, что Гитлер намеренно ведет Германию к войне. После сцены, увиденной в рейхсканцелярии, он считал своим долгом сделать все, чтобы предотвратить страшную войну, которая неминуемо уничтожит Германию. И еще были шансы остановить катастрофу.

Гитлер не решился бы затеять мировую войну, если бы Франция и Англия пришли Польше на помощь, диктатор отступился бы — это явствовало из распоряжения от 3 апреля. Вейцзекер тоже говорил Канарису, что, по мнению фюрера, «если бы западные державы не бросили Польшу, то мы не смели бы взяться» за нее. В те дни Канарис неизменно старался подчеркнуть воинственность и решимость Чемберлена. В его отчетах Британия была, пожалуй, агрессивнее, чем на деле.

Конечно, Канариса трудно назвать почитателем Британии. Он слишком хорошо помнил и гибель своего родного корабля «Дрезден», и послевоенную расправу англичан с германским военным флотом, и происки их разведки в 20-е годы, мешавшие тайно оснащать армию. Он не разделял всеобщего восхищения Secret Intelligence Service (SIS). Как-то он сказал Пикенброку: военная разведка Англии «существенно хуже, чем Франции, России, Японии, Италии или Польши».

И тем не менее весной 1939 года он все-таки надеялся на англичан. Имперская пропаганда уже вовсю твердила, что евреи и плутократы ослабили Великобританию и более не найдется людей, способных бросить вызов Новой Германии. Уже Риббентроп втолковывал Вейцзекеру, что «так называемая блокада», которую англичане готовы объявить, — «пустой пропагандистский ход. Ни один английский солдат не возьмется за оружие, если наша армия уничтожит сейчас Польшу».

А Канарис все еще надеялся на англичан. В своем «Отчете о внешнеполитических событиях в Европе», подготовленном для руководителей вермахта, он утверждал, что британскую решимость никак нельзя недооценивать. Он вновь и вновь докладывает начальнику штаба верховного главнокомандования, что «Англия всеми средствами будет бороться с нами, если мы выступим против Польши, и дело дойдет до кровопролития».

Однако его робкие предостережения не могли убедить руководителей вермахта, не могли сдержать необузданный нрав фюрера. Ему мало было триумфа в Судетах, молниеносной капитуляции Праги, похода на Мемель. Он мечтал о настоящей войне.

Начальники вермахта тоже недовольны абвером. Сводки, которые готовят в этой службе, опять противоречат официальной линии. Кейтеля многое раздражает и в самом Канарисе. Другой человек на месте адмирала давно бы хлопнул дверью, подал в отставку. Патциг еще в 1937 году советовал ему это сделать. Канарис же все топчется, путается под ногами…

О чем он думает? Что удерживает его на посту? Конечно, власть. Добровольно он не променяет свое нынешнее положение на жалкую участь пенсионера, обреченного изо дня в день сидеть возле нелюбимой жены и детей. И он всеми силами старается удержаться на гребне волны.

Впрочем, были и другие причины. Да, он осуждал воинственность нацистов, и все же ему, консерватору до мозга костей, во многом нравится государство, созданное ими. Даже его отношение к внешнеполитическим акциям Гитлера двойственно. Например, грядущую войну с Польшей он хотел бы предотвратить вовсе не потому, что его заботит участь поляков. Нет, он хотел бы сохранить потенциал Германии.

В начале мая Канарис вызвал к себе двух руководителей отделов — Пикенброка (абвер-I) и Лахоузена (абвер-II) — и отдал им первые приказы, касающиеся операции «Вайс» — такое кодовое название получила война с Польшей. Надо было разведать численность польских вооруженных сил, места их дислокации, оперативные планы польской армии.

Наблюдение вели агенты, жившие на территории Польши, а также летчики особой эскадрильи, которой командовал полковник Гюнтер Ровель. Его высотные самолеты-разведчики были предшественниками знаменитых американских U-2. Они расположились в окрестностях Будапешта и оттуда вылетали на разведку в район границы Польши с Моравией и Словакией (юг Польши в то время был плохо изучен немецкими военными).

Однако первые сообщения агентов были очень скудными: «Надежных известий о польских намерениях нет», — отмечал один из офицеров генштаба сухопутных войск за два с половиной месяца до начала войны.

Это уязвляло Канариса. Он досадовал, что ему не о чем докладывать штабным офицерам.

И тут польский генштаб, готовясь к войне, допустил просчет. Две трети армии было сконцентрировано в приграничных районах. Если бы большая часть Войска Польского расположилась в глубине страны, война приняла бы затяжной характер. Конечно, легко было понять цели польских генералов: им хотелось защитить главные промышленные районы, а те лежали слишком близко к границе. Наблюдая за такой дислокацией противника, руководство вермахта решило вложить все свои силы в первый удар, дабы сразу уничтожить сопротивление врага. Для молниеносного захвата остальной территории надо было уберечь коммуникации. Хотелось сохранить также и польские заводы, которые еще будут полезны рейху. Поэтому абвер-II начнет действовать накануне объявления войны. Его люди проберутся в Польшу и обезвредят заряды взрывчатки, заложенные поляками на своих важнейших объектах.

Прежде всего речь шла о мосте через Вислу в Диршау близ Данцига и перевале Яблунка в Бескидах, к югу от Кракова. По мосту проходили все пути, связывавшие Данциг и Восточную Пруссию с остальной Польшей. Перевал Яблунка, по которому тоже пролегали железнодорожные колеи, открывал путь из Восточной Германии и Южной Польши на Балканы.

Согласно плану Канариса, охрану на стратегически важных объектах надо было обезвредить как раз накануне начала военных действий. План выглядел довольно фантастично, но люди Лахоузена готовились его выполнить.

Еще одной задачей абвера-II была организация саботажа в тылу врага. Диверсанты должны были взрывать мосты и вокзалы, железнодорожные пути и стрелки. Численность групп росла с каждым днем и вскоре достигала уже 1300 человек.

Наконец, надо было поднять восстание на окраине Польши. Немцы вновь вспоминают о полковнике Мельнике и его оуновцах. Украинский военный штаб должен собрать легион (1300 офицеров и 12 тысяч солдат), который будет сражаться на стороне вермахта.

Канарис с восторгом слушал доклады Лахоузена. Солдаты, переодетые во вражескую форму; саперы в глубоком тылу; курьеры, идущие по горным тропам, — все выполняли его указания. Престарелый адмирал снова принялся играть в войну, как-то забыв, что руководит отнюдь не игрушечными солдатиками, а людьми из плоти и крови, которые должны убивать других людей.

Он спохватился лишь в конце июля, когда на пороге его кабинета возникла фигура в черном. Штандартенфюрер СС Хайнц Йост, глава разведки СД, привез приказ: Гитлер хотел бы, чтобы абвер помог «рейхсфюреру СС в проведении одной операции». Йост выложил, что ему нужно: 150 комплектов польского обмундирования, к ним оружие и солдатские книжки; далее, 364 человека — на короткое время их откомандируют в СД. Для какой цели? Нет, это секрет, он не вправе что-либо объснять.

Адмирала задело, что СД затевает какую-то провокацию, не ставя в известность абвер и лично его, Канариса. Через пару дней ему удалось выведать, что же замыслил Гейдрих. Генерал-лейтенант фон Манштейн, начальник штаба группы армий «Юг», обмолвился, что войска быстрее займут промышленные районы Верхней Силезии, если, например, три штурмовых батальона, переодетых в польскую форму, неожиданно нападут на врага.

Гитлер поначалу отверг этот план. Гейдрих услышал о нем и переиначил задумку: люди СД, переодевшись в польских солдат и партизан, в ночь накануне войны устроят нападения на пограничников. Мнимые поляки захватят радиостанцию в Глейвице и выйдут в эфир с антигерманским обращением. Пусть иностранные журналисты уверятся в нападении поляков, твердил Гейдрих.

На сей раз Гитлер размышлял недолго: «Поверит ли мир, мне насрать!»

Расстроенный Канарис не стал спешить с польскими мундирами. Через Кейтеля он попробовал было расстроить планы СС. Однако начальник штаба не хотел подставлять свою голову. «В конце концов, речь идет о приказе фюрера, его надо исполнять», — бросил он адмиралу. Правда, одновременно посоветовал сказать, что у абвера нет польского обмундирования.

Тут уж Канарис игнорировал совет: люди в черном наверняка узнают, что адмирал лжет.

В общем, подготовка к войне шла полным ходом, но в то же время и Канарис и Кейтель не верили, что она вот-вот начнется. Они надеялись, что Гитлер все-таки одумается.

Однако и тут Канариса обошли. Пока они с Кейтелем играли в поддавки, 14 июля 1939 года в лондонской квартире адмирала Джона Годфри, шефа британской военно-морской разведки, появился подполковник граф Шверин, руководитель группы «Англия/Америка» в отделе генштаба. Немецкий гость объясняет, какими мерами можно отпугнуть Гитлера от Польши: послать эскадру боевых кораблей в Балтийское море; перебросить во Францию две полностью снаряженные дивизии и группу тяжелых бомбардировщиков; ввести Уинстона Черчилля в состав кабинета Чемберлена.

Канарис опять расстроился, узнав о тайных переговорах за его спиной. Тогда он обратил внимание на Восток. Есть еще одна сила, способная вмешаться, — Россия. Воевать на два фронта — с западными державами и Россией — Гитлер не отважится.

Вот уже несколько недель дипломаты Англии и Франции ведут в Кремле секретные переговоры. Скоро эти страны заключат договор о взаимной помощи. 1 августа начинаются консультации военных. Канарис уверен, что партнеры договорятся. Тогда к британским и французским ВВС добавятся 3 тысячи советских самолетов, не говоря уже о том, что США «гарантировало 5 тысяч полностью снаряженных машин».

Тем неожиданнее для Канариса новый дипломатический ход Гитлера. 12 августа фюрер заявил Кремлю, что согласен решить все накопившиеся между Германией и СССР проблемы. 16 августа германский посол в Москве сообщает, что нарком иностранных дел Молотов предложил заключить пакт о ненападении между обеими странами. В тот же день посол получает ответ: Гитлер принял предложение, переговоры будут проходить в Москве.

Всего за несколько дней положение в мире полностью изменилось. Гитлер впадает в эйфорию. Он уверен, что германо-советский договор сломит всякую волю к сопротивлению у западных стран. Они не осмелятся теперь перечить Гитлеру. Остается ожидать лишь великих военных побед. Коричневая тень покрывает Европу. «Партия войны» взяла верх, теперь и Канарис уверен в этом. года» их страны будут копить силы и готовиться к грядущим войнам.

Однако не проходит и трех месяцев, как Муссолини и его министр иностранных дел Чиано обнаруживают, что Гитлер — вопреки уверениям — вот-вот начнет войну. Итальянские лидеры недовольны; теперь они помышляют о том, как отступиться от Гитлера. Канарис узнает об этом. 11 августа граф Чиано намерен встретиться с Риббентропом в его летней резиденции, в замке Фушль под Зальцбургом: пусть коллега объяснит, что замышляют в Германии.

Канарис решил поразить итальянцев еще парочкой шокирующих новостей. Может быть, это расстроит их военный союз? Он откровенно сказал Чиано: «Фюрера, может быть, удастся удержать от войны, если итальянское правительство по всей форме заявит ему, что впредь не будет иметь с ним никаких дел». Шеф абвера был уверен, что военные планы рейха строились в расчете на помощь Италии. Значит, надо удержать Муссолини от войны и разрушить таким образом планы Гитлера.

Ужиная вместе с гостями, Риббентроп обмолвился, что итальянский флот очень опасен для британцев. Канарис невозмутимо промолчал. Лишь по пути к самолету он язвительно шепнул своему спутнику, представителю итальянской секретной службы: «А не кажется ли вам, что, если в Средиземном море разразится морская баталия, немцы будут наблюдать со стороны, как англичане жарят бифштексы из итальянцев?»

Его удар достиг цели. Чуть позже Канарис узнал о том, что оба министра рассорились.

Адмирал обрадовался. 12 августа он разыскал своего друга Роатту — тот был теперь военным атташе в Берлине — и попросил итальянцев остерегаться военных планов Гитлера. Вот так — по иронии судьбы — двое военных, когда-то создававшие пресловутую «ось», теперь старались ее разрушить — чтобы спасти мир.

Чиано встретился с Гитлером и остался недоволен беседой. Он отбыл в Рим, а Канарис снова сидел рядом с Роаттой и сообщал скверные новости: «Фюрер намерен не просто аннексировать Данциг; он хочет разрушить Польшу. Военная операция начнется в конце августа». Известие было немедленно передано в Рим.

Из Вены сообщали: «Король Италии несколько дней назад сказал королю Альфонсу, бывшему королю Испании, что он ни при каких условиях не поставит подпись, если Муссолини принесет ему приказ о мобилизации».

Рассержены были не только Риббентроп и другие сторонники войны. Раздосадован был и Кейтель: неужели Гитлер морочит его, повторяя, что воевать будем бок о бок с Италией? Генерал-полковник очень переживает «недоверие» фюрера. Кейтель и раньше, случалось, сомневался, верным ли курсом идет «наш фюрер»?

А адмирал вновь и вновь заводит разговоры о том, как трудно воевать с Западом. Начальник штаба не любит такие беседы — Канариса не переспоришь.

Новости из Москвы и вовсе окрылили его. Теперь педантичный Кейтель требовал беспрекословно исполнять приказы, а все приказы лишь торопили войну.

19 августа начал выполняться и план Гейдриха. Оберштурмбаннфюрер СС Рац получил со склада абвера в Бреслау польское обмундирование и оружие. В это же время подполковник фон Франкен-берг из отдела Остера составил список из 364 человек; их откомандировали в распоряжение эсэсовцев.

Вермахт очищает район Хохлиндена, где затеяна провокация, в то время как бойцы СС под командованием оберфюрера Мельхорна учатся вести ночной бой и зубрят польские строевые команды. Командир раздает бойцам по комплекту вражеской униформы, карабины и патроны, проводит инструктаж и объясняет задачи «пограничного боя».

22 августа Мельхорн докладывает Гейдриху, что его люди готовы.

К 12 часам того же дня все руководители верховного главнокомандования были вызваны к фюреру в Бергхоф. Канарис вошел и поглядел на собравшихся: на совещание прибыли практически все генералы и адмиралы вермахта, командующие сухопутными войсками и ВВС, начальники их штабов; здесь же сидели Геринг и Риббентроп. Все были в штатском — так распорядился фюрер.

Гитлер приветствовал гостей и пригласил их разделить с ним завтрак. Все расположились на открытой террасе. Однако вскоре погода испортилась, началась гроза. Гости перешли в рабочий кабинет фюрера. Здесь и начался разговор по существу. «Я созвал вас, — начал Гитлер, — чтобы обрисовать вам политическое положение, дабы вы получили представление о тех конкретных деталях, на которых основывается мое решение действовать».

Чем дольше он говорил, тем увлеченнее становился его голос. Вскоре всем стало ясно: перед ними человек, который решил сжечь все мосты. Война с Польшей неизбежна.

И вот прозвучало последнее слово вождя: «Я исполнил свой долг, исполните его и вы».

Канарис покидал совещание в тревоге. Последние его иллюзии рассеялись: диктатора было не удержать, войну — не остановить. И все же Канарис не был бы самим собой, если бы все еще не надеялся на чудо.

Тем не менее, вернувшись к себе, он отдал необходимые распоряжения. Канарис дал понять офицерам, что нападение на Польшу намечено на 26 или 27 августа. Абвер переводится на «военный» режим работы.

Когда офицеры разошлись, адмирал попросил остаться нескольких своих друзей, которым он зачитал фрагменты из выступления фюрера. «Он был в ужасе, — вспоминал Гизевиус. — Его голос дрожал».

Остер же посчитал, что пришла пора осуществить переворот. Вот уже несколько недель он навещал оппозиционно настроенных генералов, выискивал противников режима, но ни один солдат не встал под его знамена. И вот теперь ему открывался новый шанс. Если об этой речи станет известно британцам, то неужели они не среагируют? Тогда и немецкие военные найдут в себе мужество и сместят безумца.

Остер спросил у Канариса, можно ли снять копию речи — «для коллекции документов». Адмирал разрешил; в результате на свет появилась фальсификация, пестревшая бранью и скандальными деталями. В этом варианте, в частности, появились и такие фразы: «После смерти Сталина (а он — тяжелобольной человек) мы развалим Советский Союз. Тогда немцы станут владеть всем миром… Будьте беспощадны, жители Европы должны содрогнуться».

25 августа текст попал в руки чиновника британского посольства. Ему было сообщено, что речь записал один из офицеров генштаба, «присутствовавший на собрании». Генерал шокирован и надеется, что Англия обуздает безумца. Однако британцы не отнеслись серьезно к анонимной записи.

Канарис же в это время не мог найти себе места. Час проходил за часом, а приказа из рейхсканцелярии все еще не было.

Лишь в 16.05 Кейтель наконец объявил: согласно приказу фюрера, день X — 26 августа 1939 года.

С этого момента телефоны в «доме на набережной» не замолкают. Штурмовые и диверсионные отряды абвера готовятся к операциям. Солдаты Гейдриха направляются на боевые позиции.

В это время и случилось чудо, которого так ждал Канарис.

Италия выступила против немецких планов — похоже, адмирал добился своего. Вечером, в начале седьмого, в рейхсканцелярии появился посол Италии Аттолико. Он привез известие от Муссолини: дуче отказался помогать Гитлеру в войне с Польшей. Несколько минут спустя фюрер узнал, что Англия и Польша заключили военное соглашение.

Диктатор был близок к обмороку.

Он вызвал Кейтеля и крикнул ему: «Немедленно останавливайте все!» Начальник штаба не верил услышанному. Войска были развернуты и готовы к наступлению. Как можно остановить громадную военную машину? Но фюрер лишь поторапливал его. В 18.30 генерал пулей метнулся к телефонному аппарату и доложил обо всем Браухичу.

В это время в стенах абвера появились Гизевиус, генерал Томас и бывший президент имперского банка Шахт. Они затевали очередной государственный переворот. План был рискованный, но времени на подготовку уже не осталось. Итак, надо явиться к командующему сухопутными войсками Браухичу и его начальнику штаба Гальдеру. Если они немедленно не поднимут мятеж, то все их прежние крамольные речи тут же станут известны гестапо.

Троица тут же направилась к шефу абвера: он поможет уговорить Гальдера.

Канарис встретил их ликованием. Мир спасен! Репутация Гитлера погублена! «Верховный главнокомандующий, который способен всего за несколько часов отдать и отозвать такой важный приказ, — человек конченый».

Даже недоверчивый Остер был безмятежно рад. Заговорщикам даже не приходит в голову взять власть, пока фюрер слаб.

Тут в кабинет влетел встревоженный Лахоузен. Лейтенант Херцнер, чей отряд вот-вот захватит перевал Яблунка, не выходит на связь. Военную машину не удается остановить. Боевые действия начнутся по плану.

Мрачные подозрения охватывают Канариса. По тревоге подняты все ближайшие к перевалу базы' абвера, но отряд Херцнера исчез.

Утром 26 августа наконец приходят известия: «В 4.45 в районе перевала Яблунка слышна была сильная стрельба…» Вскоре абверовцам, работающим в Словакии, удается наладить связь и с самим Херц-нером.

Канарис, нервничая, следил за сообщениями из Южной Польши. Когда отряд Херцнера добрался до Словакии, он облегченно вздохнул.

Были и другие тревожные вести. Так, Гитлер попытался рассорить британцев и поляков. И ему это удалось. Лорд Галифакс упрекает польское правительство. Оно, дескать, делает «огромную ошибку, изначально отказываясь от всякой дискуссии о мирном изменении статуса Данцига». Никто не ощутил этого охлаждения, возникшего между союзниками, тоньше, чем Гитлер. Он тут же выдвинул новые мирные предложения и попросил Лондон помочь ему совладать с раздраженной Варшавой. Теперь оставалось только ждать.

Однако ждать диктатор уже не мог. Приступ ярости снова накатил на него. Пора начинать войну. В Берлине были уверены, что Англия — несмотря на договор — все же не заступится за Польшу.

Кажется, один лишь Канарис думал в те дни, что Великобритания непременно вступит в войну, если Германия нападет на Польшу. Позднее Вейцзекер анализировал: «Очевидно, вечером 30 августа твердо решили — несмотря ни на что — начать войну. Я полагаю, что всех убедил Риббентроп». Гитлер отдал приказ: «Вперед, на Варшаву!»

31 августа в 17.30 об этом приказе услышал Канарис. Шеф абвера медленно побрел по коридору. Несколько офицеров также растерянно шли рядом с ним. На пути возник кто-то штатский. Ах да, Гизе-виус. Канарис отвел его в угол, спросил: «Что скажете?» Гизевиус молчал. Тогда в полутемном берлинском коридоре прозвучало мрачное пророчество: «Это— конец Германии». Гизевиус посмотрел на собеседника. Адмирал плакал.

31 августа 1939 года Гейдрих подал условный знак своим людям. В эфире прозвучала кодовая фраза: «Бабушка умерла», и отряд пришел в движение. Переодетые солдаты Хельвига напали на Германию, а отряд Труммлера дал агрессорам достойный отпор.

На следующий день «Фелькишер беобахтер» сообщила о том, что «польские повстанцы переходят немецкую границу». Из репродукторов доносился голос Адольфа Гитлера. Выступая в рейхстаге, он сообщил, что минувшей ночью произошло 14 пограничных инцидентов и теперь «мы вынуждены открыть ответный огонь».

Утром 1 сентября 1939 года начальник абвера велел всем руководителям организации собраться в его кабинете. Он обратился к ним с краткой речью:

«Все офицеры и служащие должны строго хранить секреты, соблюдать абсолютную верность Гитлеру и рейху.» С его губ слетела непривычная для него фраза: «Хайль Гитлер!» В этой сцене не было никакого лицемерия. Нет, «он — солдат и должен повиноваться». В том его долг. Такой вот оказалась на поверку этика Вильгельма Канариса.

Теперь он обязан делать все, чтобы вермахт добился победы, чтобы Польша была разгромлена. Он уже знал, что в 4.45 пять немецких армий, разделенных на две группы — «Север» под командованием генерал-полковника фон Бока и «Юг» под началом генерал-полковника фон Рундштедта, — вторглись в Польшу. Они быстро прорвали первую оборонительную линию неприятеля.

Так же успешно сражались и солдаты абвера. Большинство задуманных операций им удалось совершить: они заняли узловой пункт Кальтхоф, уберегли заводы в Рыбнике, взяли под свой контроль почти все шахты в Верхней Силезии, захватили город Катовице до прихода регулярных армейских частей. Правда, на перевале Яблунка и под Данцигом, на мосту через Вислу, польские взрывники опередили абверовцев. Но то были лишь отдельные неудачи.

Абверу поручают новые задания. То генштаб сухопутных войск просит срочно прислать парашютистов, «чтобы разрушить три железнодорожные линии, ведущие из Румынии в Польшу»; то генералу авиации Штуденту нужны «переводчики, проводники, пропагандисты»; то армейские командиры просят в помощь украинцев — войска движутся к Галиции.

Мечты о перевороте, кажется, напрочь забыты. Даже откровенным противникам нацистов вроде Гроскурта радостно слышать о победах германского оружия.

Да, Гроскурт снова вернулся в абвер и прикомандирован к генштабу сухопутных войск. Его дневники тех дней — прекрасный образчик раздвоенного сознания. Кажется, что они написаны шизофреником. Он то осуждает жестокость и манию величия правящего режима, то радуется его победам.

Эта эйфория поразила бригаденфюрера СС Беста: через несколько дней после начала войны он пригласил Канариса и руководителей его отделов к себе домой на вечеринку. Бест был расстроен вмешательством западных держав. Незаметно зашел разговор о том, сколько продлится война. Один из абверовцев весело бросил: «Пять-шесть недель». Тут-то его и перебила фрау Бест: «Война продлится не пять-шесть недель, а 5–6 лет!»

Канарис промолчал, хотя ему наверняка было известно, что национал-социалист Бест уже давно с тревогой следит за внешней политикой своего фюрера. Ему в те дни прекрасно работалось. Не проходит и дня, чтобы он не придумал какую-то новую операцию абвера.

Уже 3 сентября вместе с Пикенброком и Остером он впервые едет на фронт, в расположение группы армий «Юг». В штаб-квартире Рундштедта он слышит одну хорошую новость за другой: 14-я армия только что заняла Краков и оттеснила противника на линию Нида — Дунаец; 10-я армия расчистила путь на Кельце и Томашув. Канарис в отличном настроении возвращается в Берлин.

Во время одного из всплесков активности Канарис все-таки сумел упредить один инцидент. Из Будапешта ему сообщили, что 9 сентября в Дрезден для встречи с шефом абвера прибудет полковник Хомлок, начальник 5-го отдела венгерского генштаба. Оказывается, союзники, следя за германскими баталиями, не прочь и сами ввязаться в бой. Они решили напасть на Румынию и отнять у нее земли, отобранные у венгров в 1919 году.

Чтобы как-то сдержать венгерскую ретивость, адмирал вместе с Пикенброком и Лахоузеном отправился в дрезденский отель «Бельвю», где остановились гости, и после нескольких часов якобы дружеской болтовни полковник Хомлок раскланялся. Уехал он с твердым убеждением, что венгерский план фюреру никак не понравится. А стало быть, маленькую победоносную войну придется отложить.

Канарис же снова отправился на фронт.

Группа армий «Юг» добилась новых успехов: 14-я армия стоит у стен крепости Пшемысль, 10-я подошла к Варшаве.

В то же время танки генерала фон Клейста двигались на Западную Украину. Скоро их гусеницы загрохочут на улицах Лемберга.

Канарис нервничает. Как-то теперь удастся решить украинский вопрос? Чем отплатит фюрер своим — уже обманутым единожды — союзникам?

10 сентября один из вождей ОУН появился в «доме на набережной Тирпица». Он сказал Канарису, что украинский военный штаб уже подготовил восстание в Восточной Галиции. Теперь слово за немцами. Оуновцы не подозревали, что их услуги опять окажутся не нужны.

Подписав пакт со Сталиным, Гитлер побаивался украинского восстания в Галиции. Оно легко могло перекинуться на Советскую Украину, а ссориться из-за славянского племени с Советами Гитлер пока не хотел: сначала нужно было закончить военную кампанию в Польше, разделаться с союзниками на Западе. И фюрер решил вообще обойтись без украинских повстанцев.

Шеф абвера в очередной раз попытался переубедить диктатора. 12 сентября вместе с Лахоузеном он поехал в Верхнюю Силезию, в Илльнау. Там, на боковой ветке железной дороги Оппельн — Кройцбур, находился поезд фюрера, его передвижная штаб-квартира, состоящая из 12 вагонов и двух локомотивов.

Впрочем, напрямую обсуждать украинский вопрос с фюрером у Канариса духу не хватило. Он понадеялся, что Риббентроп с Кейтелем что-нибудь присоветуют. Негоже ведь все-таки снова бросать украинцев?

Кейтель пояснил, что у фюрера есть несколько вариантов решения польского конфликта. Согласно одному, Германия готова уступить Советскому Союзу территорию к востоку от линии Нарев — Висла — Сан. На оставшейся территории будет образовано независимое Польское государство, полностью подчиняющееся фюреру. Ну а если почему-либо сделать этого не удастся, эта территория Польши будет поделена. Литва получит Виленскую область, а Галиция и Польская Украина станут самостоятельным государством, если, конечно, Советский Союз согласится на это.

Выслушав своего начальника, Канарис с облегчением понял, что, возможно, Гитлер еще разрешит украинцам поднять восстание. Да, подтвердил Кейтель, если будет принят последний вариант, ОУН надо будет поднять восстание в Галиции, «цель которого — уничтожение поляков и евреев». Разумеется, мятеж не должен перекинуться на Советскую Украину. Успокоившись, шеф абвера уехал в Краков.

15 сентября фюрер дал «добро». Тысячи украинцев, обученных в лагерях абвера, хлынули в Галицию. И тут Канарис узнал, что Гитлер его снова подставил, решив в последний момент подарить Галицию Советам.

Ранним утром 17 сентября адмиралу доложили, что сегодня в 4 часа утра по среднеевропейскому времени части Красной Армии пересекли польскую границу на всем ее протяжении между Полоцком и Каменец-Подольском. Очевидно, они стремятся занять всю территорию вплоть до линии Лемберг — Брест-Литовск — Белосток.

Этого можно было ожидать, вздохнул Канарис. С самого начала войны Риббентроп пытался втянуть в нее и Кремль. Советского военного атташе в Берлине постоянно знакомили со свежими сводками с фронтов. Канарис не сомневался, что Сталин нанесет удар по Польше, как только ее армия будет окончательно разбита.

И все же известие огорчило его. Теперь, наверное, мечтам его украинских союзников уже не сбыться. Сталин помог Гитлеру сделать выбор: Польша делится на две части. Для украинцев же это будет «национальным бедствием огромнейшего масштаба». Теперь адмиралу придется приноравливаться к новым обстоятельствам: подготовку к восстанию прекратить и помочь всем желающим украинцам бежать от Советов на Запад.

Самых нетерпеливых и воинственных лидеров ОУН пришлось вызвать в Берлин и указать на бесполезность сопротивления.

19 сентября Канарис, Пикенброк, Лахоузен и Ярый едут в Лемберг, чтобы на месте посмотреть, что еще можно сделать для украинских беженцев.

Невесел был их путь по Галиции. Мимо брели толпы беженцев, маршировали немецкие колонны, горели деревни. Польской армии, как и Польского государства, уже не существовало. На следующий день после советского вторжения и кабинет министров Польши, и верховное главнокомандование бежали в Румынию. Остатки армии еще беспорядочно защищались. Стойко оборонялась Варшава. Теперь вся мощь немецких захватчиков обрушилась на нее.

В Лемберге Канарис выслушивал доклады своих агентов. Мало кто из украинцев хотел дожидаться Красной Армии; большинство надеялось попасть на Запад, к немцам. Канарис поручил устроить лагеря для переселенцев. В Кракове разместится штаб, что займется их судьбой. Сам же адмирал спешил на восток, в передовые немецкие части, которые вот-вот встретятся с красноармейцами.

Там его ждали плохие новости. Между двумя армиями уже начинались стычки. 20 сентября в районе Лемберга завязалась столь яростная перестрелка, что командование вермахта было вынуждено отвести свои войска назад — к демаркационной линии, которую еще в конце августа прочертили по карте Польши Молотов и Риббентроп. Линия раздела пролегла по Ниссе, Нареву, Висле и Сану.

Гроскурт бушевал: отступление вермахта напоминает бегство. «Немецкая кровь помогла русским и большевизму без труда продвинуться вперед». Канарис с удивлением наблюдал, как фюрер делает красным одну уступку за другой. 23 сентября Гитлер приказал помешать бегству украинцев на немецкую территорию, а абверу запретил помогать оуновцам.

25 сентября Сталин предложил Гитлеру уточнить линию раздела Польши. Риббентроп снова поехал в Москву, и 29 сентября был подписан новый пакт — договор о дружбе и границах. В обмен на некоторые районы Польши Германия подарила Советам Литву: она стала их зоной влияния, им разрешили разместить здесь свои войска. Одновременно Сталин позволил немцам, проживавшим в Советском Союзе, уехать на историческую родину.

«День позора», — промолвил начальник штаба Гальдер, услышав условия нового договора. Мрачен был и Канарис. Его пророчества начали сбываться. Честолюбивые дилетанты, дорвавшиеся до власти, не считаясь ни с Богом, ни с историей, по одной своей прихоти кромсали карту Европы.

Каждая буква нового договора была противна убеждениям Вильгельма Канариса. Рейх заключал в свои объятия цитадель коммунизма, на веки вечные он рассорился со всей Европой, и быть ему за это придатком огромной Азиатской России, а Гитлеру — сатрапом кремлевского царя.

В самом рейхе теперь воспрянут социалисты. Всюду будет наступать «коричневый большевизм». Национал-большевики, подручные Гитлера и Сталина, примутся искоренять все возвышенное, аристократичное. Чернь жаждет равенства и радуется дружбе двух диктаторов.

Так думал не только адмирал.

«Пробудились аппетиты русских, они поглощают новые земли и побережья, и Германия, спеша им помочь, окончательно и бесповоротно становится заклятым врагом Англии, — писал друг Канариса, Лидиг, — взамен же она будет форпостом великой азиатской державы СССР, большевистской окраиной Азии в Европе».

В эти дни Канарис бежит от высот кабинетной политики в Польшу, на фронт. Всюду он видит одну и ту же зловещую картину: нищета, хаос, смерть воцарились в стране. Когда адмирал увидел пылающую Варшаву, на глаза навернулись слезы. «Ужасно! Отвечать за это придется детям наших детей!»

Его боль обостряли и личные несчастья. 17 сентября он узнал, что обер-лейтенант Рольф Бук, сын его сестры Анны, пал под Радомом. 2 сентября потерял своего сына, Генриха, Вейцзекер. А потом пришло еще одно известие, потрясшее адмирала. 22 сентября в варшавском предместье при загадочных обстоятельствах погиб генерал-полковник в отставке барон Вернер фон Фрич. «Какая ужасная судьба! — бормочет Канарис. — Какое недоброе знамение!»

Чтобы хоть на время обрести душевный покой, Канарис принимается помогать беженцам. Однако такие мелочи не могут успокоить его совесть. Он знает, что способен спасти лишь немногих, в то время как вслед за военными по Польше движутся карательные отряды Гейдриха, безжалостно истребляя людей тысячами.

Тогда Канарис стал собирать обвинительный материал против карателей. В конце концов, под давлением военных Гейдриху пришлось отозвать свой самый жестокий карательный отряд — подразделение обергруппенфюрера СС Удо фон Войрша.

Впрочем, и тут Канарис оказался верен своей тактике: он редко протестовал сам, стараясь подтолкнуть к тому других. «Я обратил внимание генерал-полковника Кейтеля, — рассказывал он позднее Ла-хоузену, — на то, что в Польше запланированы массовые расстрелы и что, в частности, задумано истребить аристократов и священников. В конце концов, мир обвинит в этих действиях вермахт…»

Кейтель сказал, что данный вопрос уже решен фюрером, и шеф абвера сник. Он промямлил что-то себе под нос и ушел. После его ухода начальник генштаба удивленно спросил подполковника Николауса фон Формана, присутствовавшего при разговоре: «Что он, собственно, хотел?» танской разведки. Ему казалось, что за ним следят абверовцы, и в сентябре 1939 года, прихватив с собой 250 тысяч гульденов из кассы посольства, он переметнулся в Англию. «Канарис бы повесил меня, если б схватил», — уверял он.

Предчувствия Путлица не обманывали его. Голландия стала местом особенно активных действий абвера и СД. Здесь развернулась их схватка с британской разведкой. Эта история началась в 1937 году, когда майор абвера Иоганнес Травальо завязал контакт с немецким эмигрантом Фишером, жившим в Амстердаме. А тот, в свою очередь, был в хороших отношениях с британской спецслужбой.

Фишер относился к числу тех эмигрантов гитлеровской эпохи, что не прочь были сменить тяготы изгнания на возвращение к родным пенатам. Ради этого они горазды были пойти на сделку с тайными службами «третьего рейха». Фишер выбрал абвер. Он предложил свести абверовцев с людьми из британской спецслужбы.

В январе 1938 года майоры абвера Травальо и Дибич вместе с Фишером прибыли в амстердамский отель «Карлтон». Офицеры клеймили Гитлера, говорили, что он ведет страну к войне и что для борьбы с Гитлером им нужна помощь иностранных друзей. Недоверчивые «друзья» раздумывали полтора года. Наконец, британцы посоветовали Фишеру отыскать в Гааге фирму «Фармизан» и встретиться с Пейтоном Бестом.

Вот и капитан в отставке Бест: в цилиндре, с моноклем и зонтиком — на вид самый настоящий британский джентльмен. А еще он — шеф голландского отделения Сикрет сервис. В середине сентября 1939 года он ждет друзей Фишера в отеле «Вильгель-миния» в пограничном голландском городе Венло. Вместе с Бестом сюда приезжает и Ричард Стивенс — майор Стивенс, начальник еще одного филиала британской разведки. Майор Травальо — простите, его зовут теперь «доктор Зольмс» — подсаживается к ним и выбалтывает планы некоторых немецких военных: они хотят поднять мятеж. Действует несколько подпольных групп. Долой диктатора!

Бест и Стивенс поражены. Им хочется немедленно встретиться с руководителями этих групп.

И вот с британцами встречаются новые офицеры абвера, «патриоты», «давние борцы с нацизмом». И все шло вовсе неплохо, пока не вмешались друзья-соперники — штурмбаннфюрер СС и сотрудник СД Вальтер Шелленберг. Когда они разнюхали, что абверовцы ездят в Голландию на встречу с легковерными британскими разведчиками, Шелленбергом овладела идефикс. Надо внедриться в сеть британской разведки в Голландии, выйти на ее руководителей, а затем похитить их.

Он настолько загорелся идеей, что моментально покинул Дортмунд, где в то время находился, и помчался в Берлин доложить о ней Гейдриху. Он приехал вовремя. Гейдриху уже сообщили о голландской находке абвера. Идефикс ему нравится, абверовцам придется потесниться. В операцию был введен еще один антифашист, «капитан Шеммель». Шеммель-Шелленберг отныне участвует во всех встречах с Бестом и Стивенсом. Из Берлина операцией СД руководит Хельмут Кнохен.

Под вечер 9 ноября Шелленберга ждало в Венло очередное свидание с англичанами; на этот раз он не предупредил о нем Травальо. Ранним утром он был еще в Дортмунде и собирался в дорогу. Телефонный звонок отвлек его внимание. Послышался взволнованный голос Гиммлера: «Сегодня вечером в Мюнхене, после выступления в пивном погребке, было совершено покушение на фюрера. Однако Гитлер всего за несколько минут до этого покинул зал. Речь идет определенно об акции английской разведки».

Покушение на Гитлера? Невероятно! Такое ужасное событие не укладывается в голове эсэсовца Шелленберга. И все же следующие слова Гиммлера удивляют его еще больше: фюрер приказал арестовать Стивенса и Беста и доставить их в рейх. Группа сотрудников СД во главе с Кнохеном и бывалым террористом Науйоксом уже спешит в Дортмунд.

В 16.00 автомобиль, в котором сидели Бест, Стивенс, а также обер-лейтенант Клоп, офицер нидерландской разведки, и владелец гаража Лемменс, подъехал к одному из кафе городка Венло. Кафе было почти рядом с границей. Шелленберг уже дожидался в условленном месте.

Дальше все произошло быстро, как в кино. Со стороны Германии на бешеной скорости вынесся открытый автомобиль. Он промчался мимо растерянных пограничников, затормозив лишь возле машины Беста. Загремел пулемет, британцы выхватили свои пистолеты. Науйокс и другие эсэсовцы спрыгнули наземь. Через несколько секунд эсэсовцы уже тащили к себе в машину всех, кто приехал на встречу с «патриотом». Они уволокли даже смертельно раненного в схватке обер-лейтенанта Клопа. Автомобиль стремительно покинул нейтральную Голландию. Только по ту сторону границы, у немецкой таможни, похитители остановились. Ехать было слишком тесно, и ефрейтор вермахта Фюлен послушно отдал высоким чинам свой автомобиль.

Вскоре автомобили прибыли в Дюссельдорф, в отделение гестапо. Здесь были установлены личности обоих британцев. На следующий день, 10 ноября, арестованных повезли в Берлин. Правда, теперь их стало на одного меньше. Нидерландский офицер умер в Дюссельдорфе, не приходя в сознание. Впрочем, это не помешало старательному Шелленбергу составить протокол «допроса», согласно которому Клоп признавался, что офицеры британского и нидерландского генштаба ведут переговоры. Окрыленный успехом, молодой эсэсовец вез свой улов в Берлин. Его, как Науйокса и Кнохена, ждал Железный крест I степени.

Только 10 ноября Канарис узнал о случившемся в Венло. Шеф абвера попросил Гейдриха показать ему протоколы допросов Стивенса и Беста. Тот обещал, но не исполнил.

Тогда 11 ноября Канарис пригласил своего ведущего специалиста по Голландии в Дюссельдорф, в «Парк-отель». Перед шефом абвера возник капитан третьего ранга в отставке Протце, легендарный серый кардинал голландской сети абвера. «Рихард, — спросил его Канарис, — что поделывают твои друзья Стивенс и Бест?» Протце бодро рапортовал: «Следим, все время следим, господин адмирал!» Канарис язвительно смерил его взглядом: «Следим?.. А они, между прочим, в Берлине, на Принц-Альбрехтштрассе…» Протце лишь вытаращил глаза от удивления.

Впрочем, Канарис злился не столько на Гейдриха, сколько на Шелленберга. Кто такой Шелленберг? Вот уже несколько лет этот молодой человек работал в канцелярии главного отдела СД, писал доклады для Гейдриха и подкидывал ему идеи, как было и на этот раз. 27 сентября 1939 года Гиммлер объявил о создании могущественного полицейского аппарата — главного управления имперской безопасности РСХА. Теперь слились воедино гестапо, уголовная полиция и СД. Шелленберг — в будущем один из главных функционеров РСХА — стоял у истоков создания службы.

На публике этот исполнительный чиновник показывался редко. Так, его видели в 1938 году в Вене, рядом с Гиммлером. Во время польской кампании он снова сопровождает Гиммлера, он — его офицер для поручений. Добавим, что в начале октября 1939 года молодого штурмбаннфюрера командируют в Дортмунд, в отдел гестапо. Он изучает опыт борьбы со шпионажем. Там его и посещает идефикс.

С этого времени Канарис решает поближе познакомиться с Шелленбергом. 9 февраля 1940 года он пригласил его к себе вместе с Бестом — руководителем 1-го управления РСХА. Переговорив в кабинете, они удалились в ресторан «Эверс». Штурмбаннфюрер понравился адмиралу. Вскоре молодой начальник контрразведки (отдел VI Е РСХА) каждое угро — вместе с Бестом, Гейдрихом и Канарисом — совершает верховую прогулку по Тиргартену.

По иронии судьбы, в 1944 году именно «честолюбец» Шелленберг сместит Канариса, а вскоре и арестует его.

Пока же адмирала настораживает одно. Его молодому собеседнику уж слишком хочется, как и Гейдриху, объединить все разведслужбы рейха — и военную разведку в том числе. Во главе этой громадной службы он, наверное, видит себя. Канарис оказался прав. Гейдриху не дает покоя независимость абвера. Он мечтает и его подчинить СС.

1 марта 1939 года начальником абвера-III стал бывший офицер императорской гвардии, позднее подполковник генштаба Франц-Эккард фон Бентивеньи. Невысокий, тщедушный Бенти своим смуглым лицом напоминал уроженца Италии. Собственно говоря, его предки, аристократы рода Бентивеньи, когда-то и жили в Италии. Однако монокль в правом глазу безошибочно выдавал в нем прусского офицера.

Канарис оценил организаторский талант Бентивеньи и его умение держаться с людьми. Правда, адмирал не очень-то доверял своему новому офицеру — у него были причины блюсти дистанцию. Во-первых, по долгу службы начальник абвера-III тесно общался с РСХА, во-вторых, Канариса насторожило то рвение, с которым офицер взялся налаживать систему тотальной слежки.

Сам Канарис, несмотря на то что осенью 1939 года работы в абвере заметно прибавилось, держится теперь довольно пассивно. В эти недели он заметно сник. Так, понадобилась вся напористость Кейтеля, чтобы не сорвать поставки нефти из Румынии. В середине октября туда едет Прук, чтобы принять меры против английских диверсантов. Он встречается с шефом румынской спецслужбы Морузовым. Теперь на берегах Дуная будет действовать сеть агентов, которые проследят за поставками нефти в рейх.

Странное равнодушие, охватившее Канариса, объясняется новым шагом Гитлера. Теперь он захотел воевать с западными державами. И Канарису мало радости помогать диктатору еще в одной авантюре.

27 сентября 1939 года, в день капитуляции Варшавы, фюрер вызвал к себе командующих родами войск и поведал им, что вермахту придется перехватить инициативу у западных держав — пусть и ценой нейтралитета таких стран, как Бельгия и Голландия. Мы не должны, настаивает вождь, ждать, пока западные державы нанесут нам удар, и к тому же противник становится день ото дня все сильнее. Нам надо спешить!

Гитлер обвел взором собравшихся. На лицах военных читался испуг. Они ждали, что с войной теперь, после поражения Польши, покончено, а оказывается, она, по существу, только начинается…

Гитлер вгляделся в насупленные лица, и его молодцеватость пропала. Нет, он не призывает к новым сражениям, поправился фюрер, он начинает переговоры о мире, и страны Запада, наверное, согласятся. Но если они откажутся, тогда ничего не поделаешь, придется воевать…

В самом деле, 6 октября, выступая в рейхстаге, Гитлер предложил ведущим западным странам поучаствовать в конференции, обсудить новые изменения границ в Европе, признать их и — да воцарится отныне мир!

«С какой стати на Западе разразится война?» — лицемерно вопрошал вождь и тут же уверял, что ни к чему «губить миллионы человеческих жизней и уничтожать на сотни миллиардов ценностей», чтобы восстановить Польшу или насадить в Германии новый режим.

«Миротворческая» речь была адресована именно западным странам. Для себя Гитлер уже решил, куда поведет войска. Не дожидаясь, что ответят на его призывы британцы, 10 октября он снова вызвал к себе командующих. «Поздней осенью мы начинаем наступление на западе», — сообщил он.

Накануне фюрер подписал «Директиву № 6 о проведении войны». В ней говорилось, что целью операции является «уничтожение мощи западных держав». Офицеры генштаба сухопутных войск с тревогой принялись разрабатывать схемы новых боевых операций.

Гитлер поторапливал генералов. Почти каждый день его фантазия порождала все новые уловки, приемы, козни. «Вам надо читать романы Мая», — как-то упрекнул он военачальников.

Где еще в Германии можно было найти людей, хоть чем-то напоминавших героев Карла Мая, как не в абвере? На абвер хлынул поток директив, указаний, замечаний. Диктатор то и дело требовал к себе Канариса и Лахоузена, которым доводилось выслушивать самые безумные прожекты главы государства: то солдаты абвера, переодевшись в форму противника, за несколько часов до наступления должны занять все мосты в неприятельской стране; то парашютисты высаживаются в Гааге и похищают все правительство Нидерландов; то в Бельгии надо неожиданно напасть на Альберт-канал, превращенный в огромное укрепление…

Руководству абвера приходилось реагировать на идеи верховного главнокомандующего. Пикенброк попросил капитана Вальтера Шульце-Бернетта, руководителя «военной организации» в Нидерландах, достать голландскую военную форму и узнать, где обычно находится правительство страны и командование армии. Капитан браво ответил: будет исполнено, «в этой стране мы знаем каждый камень».

Так же основательно абверовцы взялись за работу и в Бельгии. Впрочем, документацию по Альберт-каналу (профили, береговые откосы, длину мостов, глубину участков; места, где заложена взрывчатка) они заполучили, не выезжая из Германии: у немецких фирм, которые строили этот канал после 1918 года.

В абвере-II срочно создавались отряды, которые будут прокладывать путь наступающим немецким войскам. Капитан Флек собрал пехотный батальон особого назначения. В него вошли 550 абверовцев. Батальон будет защищать от подрыва мосты в Северной Бельгии и Южной Голландии — по ним промаршируют солдаты 6-й армии генерал-полковника фон Рейхенау.

Этого оказалось мало. И тогда Лахоузен обратился за помощью к Юлиусу Хердтману, вождю действовавшей в Германии организации голландских национал-социалистов. Тот прислал в лагерь абвера-II 200 своих сторонников. Перед началом войны они, переодевшись в форму военных полицейских, должны просочиться через границу и занять подступы к наиболее важным объектам.

Вскоре в «невидимой армии Лахоузена» уже более тысячи человек. Они ждут лишь объявления войны. Как видим, Канарис снова глубоко погряз в преступных махинациях диктатора, хотя и возмущался втихую образом его мыслей и действий.

Впрочем, хотя в воздухе пахло большой войной, дела абвера были не блестящи. Агентурные сети во Франции и Англии оказались на грани провала, многие информаторы были разоблачены. В итоге никто не знал, где неприятельские войска, куда они движутся…

Пикенброку и Канарису оставалось лишь гадать. Помня о прошлой войне, они были уверены, что французские солдаты, скорее всего, пойдут в наступление. Только неисправимые оптимисты вроде Бюркнера могли твердить, что французская армия уже не та, что в 1918 году. Потому-то в абвере оказались удивлены поведением противника: после нескольких перестрелок французы спрятались в окопах и перешли к «сидячей войне».

Гитлер иначе, чем абверовцы, оценивал решимость французов. Он снова недоволен Канарисом. Первое столкновение по этому поводу произошло между ними еще в сентябре 1939 года, когда Канарис сообщил о готовящемся наступлении французов, которого так и не последовало.

И теперь, когда генштаб сухопутных войск начал планировать наступление на западе, выяснилось, что абвер мало в чем может помочь ему. Голландскую и бельгийскую форму абверовцы тоже, кстати, не достали. Человек, который в начале ноября пытался купить у старьевщика в Амстердаме комплекты военной формы, был арестован местной полицией. Пришлось шить форму в Германии, ориентируясь на рисунки и фотоснимки, что, конечно, было куда менее достоверно. Во всяком случае, в мае 1940 года голландские пограничники быстро распознали «ряженых».

Когда же фюрер спросил Канариса, как движется подготовка к намеченной операции, шеф абвера попросту соврал. Дескать, все отлично. «Мы гибнем, мы обречены, — рассуждал он. — Так стоит ли волноваться из-за какого-то неудачливого агента, попавшегося полиции с ворохом униформы?»

Поначалу Канарис еще надеялся, что генералы вермахта возмутятся новой войной. Они и вправду, как мы отметили, были недовольны. Еще ни один приказ диктатора не оспаривался ими так рьяно. Все считали, что поход на Запад подобен самоубийству.

Да и как им было не возмущаться: слишком хорошо они знали о слабостях вермахта. Сформированные недавно дивизии третьего и четвертого эшелона не готовы еще вести оборону. Танковые части надо пополнять после польской кампании. Боеприпасов в октябре 1939 года оставалось всего на месяц. Потрепанным частям вермахта противостояла мощная армия. Французские оборонительные сооружения казались непреодолимыми. Сезон для войны тоже был выбран неудачно: осенью и зимой труднее было действовать немецким танкам и авиации.

Канарису были известны такие настроения. Он полагал, что настал подходящий момент для государственного переворота, чтобы спасти Германию. Надо устранить Гитлера и помириться с британцами. И снова он пытается опереться на тех же людей, «верных путчистов 38-го»: полковника Остера и его друзей, а также Лидига, Хайнца, Гроскурта и других.

А между тем сам отдел Остера считался в абвере некой синекурой, которую Канарис придумал для «своего дружка». Притом в «доме на набережной» появляется новый капитан (имеется в виду Донаньи), к которому то и дело заходят странные люди.

Итак, вокруг Канариса возник кружок Остера — Донаньи. К ним и обратился за помощью адмирал, когда решил, что час для переворота уже настал. «Нельзя терять ни часа. Гитлера надо убрать немедленно».

Слова были сказаны. А что за ними последовало?

С какой-то лихорадочной энергией он подгонял Остера и его людей. Он уговаривал генералов затеять путч против Гитлера. Адмирал приказывал собирать материалы о немецких преступлениях в Польше и готовить аналитические отчеты о военном положении рейха. Все эти документы он хотел показать руководителям вермахта.

В конце сентября Канарис вместе с Лахоузеном посещает штаб-квартиры армий, воюющих на западном фронте. Командующий группой армий «Ц» фон Лееб не делает тайны из того, что поддержит противников режима, если его начальство даст «добро». Генерал-полковник фон Вицлебен, командующий 1-й армией и один из главных путчистов 38-го года, с симпатией отнесся и к новым планам.

Впрочем, большинство генералов уклонилось от конкретных ответов. Даже Рейхенау, противник войны с западными державами, сразу осекся, заслышав осторожные намеки Лахоузена. Генерал-лейтенант Паулюс, начальник штаба Рейхенау и будущая сталинградская знаменитость, парировал намеки откровеннее: массовые немецкие преступления в Польше — вынужденная военная мера…

Канарис еще отчетливее, чем в 1938 году, понял, как трудно поднять военных на решительное выступление. Молодые офицеры сплошь и рядом были увлечены национал-социализмом. Их командирам волей-неволей приходилось принимать это в расчет. Да и сами командиры, пока победа следовала за победой, не хотели затевать переворот.

Глубоко разочарованный шеф абвера вернулся в Берлин и снова впал в уныние.

Впрочем, на сей раз депрессия продолжалась лишь несколько дней. Потом Канарис опять принялся за старое. Благодаря ему начальник генштаба сухопутных войск Гальдер снова вспомнил свою нелюбовь к нацистам. Он стал наседать и на своего командующего, Браухича: надо любой ценой прекратить войну с западными державами; Германии достаточно 1918 года.

Гальдер видел три возможности: наступать, выжидать или совершить переворот. Однако ни в одном из перечисленных вариантов не просматривалось радужных перспектив… Тем не менее военные обязаны трезво оценить положение, изыскивать всякую возможность примирения. Дело дошло до того, что в служебном журнале германского вермахта появляется запись: высшие чины обсуждают «принципиальные изменения» нынешнего положения вещей. Говоря иначе, на совещании говорили о возможности государственного переворота. Интересно, куда смотрели службы СС, СД и гестапо?..

Впрочем, Браухич, человек, не уверенный в себе и других, боялся поднять путч. Он доказывал Гальдеру, что надо еще раз изложить фюреру все аргументы против войны.

Тем временем 16 октября Гитлер потребовал перейти в наступление. Гальдер и Браухич попробовали саботировать приказ. План военной кампании они разработали довольно небрежно, так сказать, давая понять, что эта война их «не интересует».

Однако 22 октября Гитлер вернул план Кейтелю, внеся свои замечания, и добавил, что наступление начнется 12 ноября. Оба генерала были в панике: чем-то все обернется?!

Друг Гальдера и его заместитель, 1-й обер-квартирмейстер генерал Карл Генрих фон Штюльпнагель заклинал начальника штаба: не нужно дольше тянуть, как Браухич, нужно самому решаться… После долгой беседы друзья согласились, что нужны только «принципиальные изменения», пусть это и опасно. Решено!

Теперь Гальдер стал искать себе союзников.

Гроскурт тут же узнал обо всем. Моментально в генштаб приехали Канарис и Остер. Надо рискнуть 25 октября, твердили они — и… получили отпор.

В Гальдере снова проснулась неприязнь к Остеру. Вдобавок тот не к месту помянул его предшественника — Бека. Остер почитал Людвига Бека и беззаботно назвал его главой армейской оппозиции. Он не подумал о том, что офицеры в генштабе злятся на желчные замечания отставного генерала, который как-то позволил себе заметить, что школьники лучше разбираются в военном деле, чем нынешняя верхушка вермахта.

В общем, за время беседы Гальдер ни разу не дал понять заговорщикам, что он уже начал действовать. По просьбе Гальдера Штюльпнагель направляется на западный фронт, чтобы понять, кто из генералов поддержит путч, а кто останется в стороне. Только 31 октября он счел нужным посвятить в свои планы торопливых абверовцев.

Гроскурт пометил в своем дневнике: «Г[альдер] говорил со слезами, что уже которую неделю приходит к Эмилю (т. е. Гитлеру. — Авт.) с пистолетом в кармане, чтобы, если удастся, застрелить его…»

Гальдер хотел знать, кто будет руководить путчем. Гроскурт назвал две кандидатуры: Бека и Гер-делера. Гальдер сделал вид, что имя Бека в комнате не произносили, а вот насчет штатского Герделера попросил «выяснить личность». Гроскурт, потрясенный откровениями генерала, сел в машину и поехал в Берлин.

Канарис, Остер и Донаньи среагировали мгновенно. Через несколько часов удалось связаться с оппозиционными политиками — Герделером, Шахтом и Хасселем — и с начальником полиции графом Гелльдорфом. 2 ноября обер-квартирмейстер Штюльпнагель вызвал одного из своих подчиненных, Гроскурта, и сказал ему: «Начинайте подготовку». Подполковник снова поехал в Берлин. Вместе с Остером, Донаньи и своим ближайшим помощником капитаном Фидлером они обсуждают детали путча.

В ближайшие дни Штюльпнагель все больше доверяет заговорщикам. Он называет воинские части, которые придут им на помощь, вспоминает офицеров, на которых можно положиться. Теперь даже Остера привечают в генштабе. На глаза Гальдеру он, правда, не показывается, но неутомимый Штюльпнагель 4 ноября беседует с ним и просит воспользоваться планом путча, который готовили летом 1938 года.

Остер, конечно, мало рад такому совету, он давно избавился от всех опасных бумаг. Тогда он берет три листа бумаги и подробно расписывает, как в утренних сумерках части, готовые к путчу, оцепят правительственный квартал, займут главные учреждения и арестуют руководителей страны. Далее: всю власть на себя берет вермахт, объявляется чрезвычайное положение, создается директория, в нее войдут военные и заслуживающие доверия штатские.

Тут Остер задумался: кого из первых лиц страны надо тотчас обезвредить. Затем записал: «Ги, Ге, Риб, Ги, Гей». Никаких сомнений нет, это — Гитлер, Геринг, Риббентроп, Гиммлер, Гейдрих. Этих людей путчисты собирались расстрелять на месте. Среди бумаг Остера имелась и заметка, оставленная Грос-куртом. Он предлагал поступить по-другому: если Гитлера удастся взять живым, то следует провести психиатрическую экспертизу. Ее результат можно предугадать — Гитлер безумен.

Когда же это будет? Когда фюрера «уложат» или освидетельствуют? Остер тревожился все больше. Год назад расстановка сил была совсем другой. Вокруг Берлина было множество воинских частей. Сейчас надежных сил не так много, зато противников — гестаповцев, эсэсовцев, людей из СД — заметно прибавилось. Удастся ли их обезвредить?

Была и другая проблема. Германия воевала с Англией и Францией. Даже если переворот окончится успехом, сторонники фюрера попытаются вернуть себе власть. Возможно, вспыхнет гражданская война. Западные державы воспользуются этим и, пока в Берлине идут бои, оккупируют часть Германии. Надо, чтобы они гарантировали территориальную целостность будущей страны.

Как же связаться с неприятелем во время войны и избежать подозрений в государственной измене? У Остера родилась идея: посредником на тайных переговорах станет глава одного из нейтральных государств, например папа Пий XII. Канарису идея понравилась: он знал папу, ведь тот прежде был нунцием в Берлине.

Но кого направить к папе?..

И тут заговорщикам помог капитан Шмидхубер, знакомый Кристины Донаньи. Он знал одного сказочно ловкого адвоката, который был доверенным лицом Ватикана, жил в Мюнхене и вот уже несколько лет занимался тем, что защищал церковное имущество от гестапо.

Адвокат Йозеф Мюллер-Оксензепп, узнав о просьбе Шмидхубера, сразу приехал в Берлин. Встречался с ним Остер. Полковник убедился, что они «говорят на одном языке», и перешел к делу.

Группа борцов с правящим режимом, которой командует генерал-полковник Бек, просит его, Мюллера, возобновить связь с нынешним папой. Пусть тот убедит западные державы, чтобы они не начинали наступление на Германию, как только будет свергнут Гитлер. Надо получить от Запада гарантии почетного мира.

Мюллер готов ехать в Рим. Он удивлен, правда, что его не пригласили к Канарису. Потом решил, что подлинный заводила здесь именно Остер. В самом деле, Канарис взвалил переговоры с Римом на Остера — то ли он мало верил в успех предприятия, то ли боялся лишних встреч. Во всяком случае, единственное, что он сделал для эмиссара, — приготовил правдоподобные документы.

Итак, обер-лейтенант запаса Мюллер-Оксензепп, «мюнхенский агент абвера», едет в Италию для выполнения «особых поручений». Кейтель итальянским союзникам не доверяет, вот обер-лейтенант и присмотрит за ними.

Шмидхубер снабдил Оксензеппа парочкой адресов в Ватикане. Да и сам Мюллер знал кое-каких важных людей в Ватикане, например прелата Шен-хеффера, своего свидетеля на свадьбе, и прелата Людвига Кааса, бывшего председателя Германской центристской партии, а теперь консультанта папы по Германии.

Мюллер-Оксензепп остановился в неприметном римском отеле «Флора» и первым делом увиделся с упомянутыми знакомыми.

Выслушав гостя, тот поехал в летнюю резиденцию папы и перерассказал ему все. Папа готов был передать известие британскому правительству, но сперва пусть Каас встретится с английским посланником. Видеться с Мюллером папа не захотел. Связь решили поддерживать через Кааса и иезуита Роберта Ляйбера.

Тем временем в Берлине близилась развязка.

5 ноября мятежники объявили готовность. В этот день Браухич последний раз отправился к фюреру, чтобы отговорить его от наступления. Конечно, это была несбыточная затея, но Гальдер не решался перечить своему начальнику, ведь слишком многое зависело от его слова.

Вот она, особенность военных путчей в Германии: без приказа командующего сухопутными войсками ни одна воинская часть не поднимет оружие против верховного главнокомандующего. Совершая противозаконный акт, немецкие военные действуют согласно строгому распорядку. Все зависело от Бра-ухича. Гальдера войска не стали бы слушаться. Поэтому начальник штаба ждал, когда фюрер в очередной раз выпроводит назойливого генерала.

Ровно в полдень Браухич и Гальдер приехали в рейхсканцелярию. Браухич направился с докладом. Он начал делиться своими опасениями, но близость фюрера заставляла его нервничать. Он путался, терялся — Гитлер этого ждал. Шквал упреков обрушился на генерала, фюрер в пух и прах разбивал один аргумент за другим. Голос его все нарастал. Диктатор свирепел на глазах. В приступе ярости он позвал Кейтеля. Онемев, тот наблюдал за новыми словесными эскападами вождя. Вот, наконец, он прервался. Резкий, язвительный вопрос. Браухич не может ответить. Гитлер, не церемонясь, поворачивается и уходит. Браухич и Кейтель молча стоят навытяжку.

Когда, наконец, они покинули рейхсканцелярию, Браухич был бел как мел, едва способен говорить. Дрожа и обливаясь потом, он рассказал о том, что же случилось на аудиенции. Теперь паника перекинулась и на Гальдера.

Неужели, повторял Гальдер, Гитлер знает о путче? Тогда конец! В любую минуту он нанесет удар. Браухич совсем сломлен — разве с ним что-нибудь предпримешь? А другие генералы? Либо далеко отсюда, либо ни на что не способны.

«Остается одно, — твердо сказал себе Гальдер, — никакого путча! Пускай они делают, что хотят, я в нем участвовать не буду…»

Гальдер вернулся в свой кабинет, вызвал Штюльпнагеля и приказал уничтожить бумаги, связанные с мятежом: «Все сжечь!»

Потом, немного успокоившись, генерал-полковник вызвал Гроскурта, чтобы объяснить ему, почему он не желает теперь устраивать государственный переворот. С одной стороны, все военные аргументы исчерпаны, наступление на западном фронте не удается предотвратить.

Между прочим, генерал ошибался: чуть позже Гитлер сам отменил это наступление. И вообще до 10 мая 1940 года он отменял наступление на Францию 29 раз!

Но Гроскурт того не знал, а потому продолжал: «С другой стороны, нет сейчас человека, который сумел бы возглавить дело. Вы понимаете, что я имею в виду».

Впрочем, некоторое время он еще лелеял какие-то надежды. После беседы с полковником Вагнером он вернулся к Гальдеру. Может быть, обратиться к Беку, Герделеру, Шахту? Они помогут справиться с «делом». Однако его собеседник не слушал. Нельзя отступать, повторял Гроскурт, есть же еще и Канарис, он тоже считает, что Гитлера надо устранить. «Так пусть же Канарис изволит сам его убрать», — вырвалось у разволновавшегося Гальдера.

Затем адмирал заподозрил, что тут что-то не так. Вряд ли начальник штаба, противник всяких покушений, передавал Гроскурту такую просьбу. Подполковник, похоже, все выдумал.

Дальше все пошло уж вообще как в плохом любительском спектакле.

На следующий день настал черед Канариса появиться в рейхсканцелярии: он должен был сообщить о последних приготовлениях к наступлению. Вернулся шеф абвера в самом дурном расположении духа.

Его сотрудники, правда, ничуть не поразились перемене, приключившейся с адмиралом. Они уже привыкли к таким перепадам. Гизевиус вспоминал эту сцену: «Канарис спросил нас, уходить ли ему в отставку? То был один из тех вопросов, которые он задавал регулярно, желая лишний раз убедиться в своей незаменимости». Однако на сей раз шеф, похоже, действительно потерял всякий интерес не только к путчу, но и вообще к событиям, происходящим вокруг него. Пусть летит все к чертям, он устал, ему пора на покой…

Это почувствовал и Гроскурт. Коли так, решил он, почему бы действительно не обойтись без адмирала? Ему вспомнилась фраза Гальдера: тот рад был бы участвовать в путче, но без Вицлебена и его 1-й армии он ничего не может поделать. Все ясно! Остеру и Гизевиусу надо съездить к Вицлебену и склонить к мятежу его — и всю группу армий «Ц», в составе которой он сейчас пребывает.

Однако теперь Канарис никуда не отпускал Остера: он не хотел и того, чтобы «главный мятежник» продолжал действовать без адмиральского присмотра. И снова предприимчивый Гроскурт перехитрил шефа: он связался с Вицлебеном и попросил его — якобы по своей инициативе — вызвать к себе полковника Остера. 7 ноября тот отбыл в расположение 1-й армии.

Во время этой поездки к Леебу и Вицлебену Остер вел себя так бестолково, что Гальдер (ему доложили о странном посланце) окончательно отшатнулся от горе-конспираторов. И как было не прийти в ужас и ему, и, например, полковнику Винсенцу Мюллеру из группы армий «Ц», когда Остер, прибыв в штаб-квартиру во Франкфурте, чуть ли не с порога стал сыпать именами заговорщиков, а потом прочитал две прокламации, сочиненные Беком и звавшие к мятежу. Остер вел себя так непосредственно, будто в стране не осталось ни одного гестаповца.

Полковник Мюллер с трудом уговорил гостя сжечь страшные листовки прямо здесь, на его глазах. Впрочем, к чему Мюллер упражнялся в красноречии? Все равно у бесшабашного мятежника были копии прокламаций, были с собой даже списки главных участников заговора. С этими бумагами на руках он нагрянул в Бад-Кройцнах, в штаб-квартиру Вицлебена. Старый, больной вояка, вечный пессимист, подскочил от ужаса: «Как! И вы везли это в машине! Я видеть вас больше не хочу!»

Едва визитер уехал, как Вицлебен направил в Берлин Мюллера: надо было предупредить офицеров генштаба о дурацких похождениях Остера; все компрометирующие бумаги следовало уничтожить. Эх, если бы Мюллер с Вицлебеном знали, что еще натворил их сообщник! Вернувшись во Франкфурт, он зашел в офицерское казино и там, никого не смущаясь, поливал грязью нацистов. Вдобавок он обронил листок, где перечислены были имена заговорщиков. К счастью, бумагу заметил офицер, который сочувствовал противникам режима. Он подхватил ее и, может быть, тем спас многих персонажей этой книги от кончины еще в 1939 году.

В Берлине начальник генштаба топал ногами от ярости: чтобы ноги этого Остера не было в нашем здании! Пусть Гроскурт доложит Канарису все о похождениях его глупого помощника!

Гроскурт пожалел старательного беднягу, не стал ничего доносить адмиралу. Однако какие-то слухи, очевидно, уже дошли до шефа. Канарис запретил своему офицеру заниматься конспиративной работой, а вечного путчиста Гизевиуса приказал и вовсе не пускать в абвер. (Отметим в скобках, что адмиралу давно уж хотелось прогнать Гизевиуса; такие долговязые люди — а в том было 1,90 метра — были ему физически неприятны.)

Вот так — довольно смешно и мелочно — кончаются порой, казалось бы, великие дела. Действительно, удайся тогда переворот, последующие события нашего века могли бы быть совершенно иными. Однако не зря же говорят, что история не имеет сослагательного наклонения. И еще — в каждой истории свои серой…

Драматические события последних дней сильно расшатали нервы адмирала. Всего за 4 дня Гальдер успел напрочь переменить взгляды, Остер наделал кучу глупостей, в Мюнхене произошло неудачное покушение на Гитлера, в Венло люди из СД арестовали агентов британской разведки, прервав удачную операцию абвера. Канарис, пораженный неуправляемым потоком событий, всерьез задумался: а может ли он и дальше на глазах у Гитлера жить двойной жизнью?

Он и сейчас уже не знал, как связать двух этих Канарисов — борца с режимом и влиятельного политика, который втихомолку готовит войну за войной? Где настоящий? Как объяснить, например, тем же британцам, почему один Канарис ведет переговоры в Риме, а другой в те же дни выдает на расправу гестаповцам двух британских офицеров, Беста и Стивенса? Даже друзья не поняли бы его, узнай они, что в тот же день, 9 ноября, еще не остыв от подготовки к путчу, адмирал Канарис переслал гестаповцам материал, где говорилось, что в пансионе на Курфюрстендамм «офицеры, партийные функционеры и иностранцы обсуждали покушение на Гитлера».

Слишком резкими стали противоречия в душе этого человека. Наверное, ему было бы легче, если бы один из «двух Канарисов» — противник режима — все-таки победил бы, но именно теперь стало ясно, что все надежды на путч бессмысленны: армия не поддержит его.

Остер и его друзья считали военных трусами, а те, пожалуй, больше хотели спасти армию, чем отчизну: уберечь армию от раскола, от гражданской войны. Было видно, что армия единодушно не выступит против фюрера. В путче будут участвовать лишь отдельные воинские части, которым, возможно, придется потом сражаться против своих же товарищей по оружию. Этой озабоченности не могли понять Остер и Гроскурт, никогда не командовавшие крупными частями, и уж подавно об этом не думали Донаньи и Гизевиус, люди штатские. Однако Канарис — бывший офицер добровольческого корпуса — 20 лет назад уже видел вспышки братоубийственной войны и не желал их повторения. Поэтому оставалось лишь с обреченностью в душе ждать дальнейшего развития событий.

Благополучные донесения из Рима также не могли его обмануть. Он ясно читал между строк, что ни с какими британскими политиками Мюллер-Оксензепп так и не установил контакт, как бы бодро ни звучали его сводки.

Анекдотичнее не могла завершиться миссия Мюллера: вместо желанной вести о мире с западными державами он вез призывы к новой великой войне.

Не сдавался лишь Остер. Теперь он уже не уговаривал ни военных, ни Канариса. Он знал одно простое средство, чтобы их расшевелить: надо убить диктатора. Помочь согласился сотрудник Риббентропа, дипломат Эрих Кордт. Он принес планы рейхсканцелярии, он знал там все коридоры и двери, что вели к Гитлеру. Осталось лишь добыть где-нибудь взрывчатку — например, в абвере-II.

Еще в ноябре Остер заводит с Лахоузеном речь о взрывчатке (к Канарису он боится уже подходить). Глава немецких диверсантов Лахоузен интересуется, для чего нужна бомба. Остер, готовый посвятить в свои планы весь мир, чистосердечно выкладывает. Начальник абвера-II пытается понять, знает ли адмирал о новой операции своих подчиненных. Похоже, что «Канарис не имел никакого представления об этих вещах».

И все же Лахоузен достает адскую машину, хотя после недавнего покушения на Гитлера вся взрывчатка была на строгом учете. Он вспомнил, что в германском посольстве в Стокгольме имеется позабытый всеми чемодан со взрывчаткой и часовыми механизмами, который предназначался для террористических актов в Швеции. Одно лишь осталось уяснить шефу абвера-II: есть ли у Остера человек, способный совершить покушение? «Да, но он не умеет обращаться ни с взрывателями, ни с взрывчаткой, и ему — возможно, маскируясь под абверовского агента — надо пройти краткий курс обучения на базе абвера-II в Тегеле». Впрочем, до этого не дошло, Остера уже захватили иные планы…

Если бы Канарис узнал о замыслах своего друга, то ни в коем случае не поддержал бы их. Их позиции расходились все резче. Шеф абвера не хотел войны и делал все, чтобы война не началась. Остер, наоборот, боялся мира как огня. Будет мир, будет благоденствовать Гитлер. Только война, разгром, катастрофа разрушат режим. Чем хуже будет для страны, тем лучше: люди наконец одумаются и взбунтуются.

«Пути назад для меня нет, — сказал Остер своему другу Лидигу в октябре 1939 года, когда они ехали по берлинским улицам. — Гораздо проще взять пистолет и выстрелить в кого-нибудь в толпе, чем сделать то, что я задумал».

Он уже нашел помощника, который был готов передать союзникам военные тайны страны — майор Гийсберт Якоб Зас, военный атташе Нидерландов в Берлине. Остер знал его с 1932 года. Они сдружились, потому что одинаково оценивали со бытия, происходившие в Германии. В свое время Зас работал в оперативном отделе нидерландского генштаба, и ему легко было понять намеки Остера. Да он и сам еще в начале октября увидел, что надвигается крупная война, в которой вряд ли уцелеет и Голландия.

Через две недели и Остер сказал ему: «Мой милый друг, ты был прав, теперь на очереди Нидерланды». С этого дня он постоянно сообщает Засу самую свежую информацию из абвера и верховного главнокомандования: пусть голландцы готовятся к обороне, пусть укрепляют стратегические точки; наступление вермахта надо сорвать. Часть сведений предназначалась и на сторону — Остер хотел предупредить все те страны, на которые готова была напасть Германия.

Справедливости ради отметим, что Остеру по роду службы трудно было узнавать точные планы немецких военных, и он довольствовался тем, что случайно выбалтывали его товарищи по абверу, о чем упоминалось в часы совещаний в кабинете Канариса.

Информация была поневоле отрывочной. Он знал о скором нападении на Нидерланды, но, когда оно состоится, не мог сказать. Тем более Гитлер, как мы успели заметить, по малейшей прихоти мог в последнюю минуту изменить сроки наступления.

Но когда сроки переносятся раз за разом, руководство той или иной страны начнет привыкать к тревожным сигналам и уже не реагирует на них должным образом.

Остер понимал это и пытался дублировать сообщения через Мюллера. Так, 12 января посланник Осборн передавал в МИД Ватикана, что «крупное немецкое наступление назначено на середину февраля, но может начаться и раньше».

Итак, Остер вступал в откровенную борьбу со своими товарищами по абверу, которые исправно готовили очередные военные операции. Направление нового удара намечал сам Канарис: Дания и Норвегия.

В конце сентября 1939 года, вчитываясь в донесения, поступавшие в «дом на набережной», Канарис сделал вывод, что британский генштаб планирует занять Норвегию. Сводки абвера были окрашены в черные тона.

19 сентября новый британский морской министр Черчилль на заседании кабинета возмутился тем, что Швеция через норвежский порт Нарвик торгует рудой с Германией. Черчилль предложил заминировать территориальные воды Норвегии, а в Нарвик ввести британские войска. Всех его планов Канарис не знал, но и этих слов министра было достаточно, чтобы тотчас потревожить командующего ВМФ гросс-адмирала Редера.

Через него весть дошла и до фюрера. Гитлер еще колебался, стоит ли затевать эту войну, как до него долетели новые вести о кознях французов и англичан. Зимой 1939/40 года Россия вела войну с Финляндией, и западные державы, чтобы помочь жертвам агрессии — финнам, готовы были высадить войска — нет, не в Финляндии, в соседней Норвегии. Французский главнокомандующий Гамелен уже наметил, что на север Финляндии надо послать вспомогательный корпус и на пути туда он займет все порты и аэродромы на Западном побережье Норвегии.

Теперь фюрер не хотел медлить. 27 января 1940 года он приказал верховному главнокомандованию разработать детальный план оккупации Дании и Норвегии. Срочно нужна была помощь Канариса, ведь в архиве вермахта не удалось найти никаких сведений по Норвегии — разве что папку, подготовленную еще в 1907 году.

Канарис командировал в штаб, готовивший операцию, недавно повышенного в звании подполковника Прука. Он и еще несколько офицеров абвера выехали в германское посольство в Осло, чтобы на месте понаблюдать за «деятельностью враждебных держав в Норвегии» и оценить военную мощь страны.

Задание они выполнили всего за пару недель. Были изучены все военные сооружения и береговые укрепления; удалось выяснить расположение всех норвежских воинских частей. Используя эти данные, штаб оккупационной армии быстро составил оперативные планы.

Помешали тому неожиданные события на востоке — 13 марта Финляндия капитулировала. Британским и французским солдатам пришлось покинуть Норвегию. Правда, военную операцию союзники все же не отменили — лишь перенесли ее на середину апреля.

Прук просил действовать как можно быстрее. Он, понятно, не подозревал, что один из руководителей абвера решил выдать планы военных британцам. Звали его, конечно, полковник Остер.

В начале апреля, когда операция должна была вот-вот начаться, полковник задумался, как можно помешать вторжению. «Не могу понять англичан, — размышлял Остер в начале апреля, находясь в кабинете Канариса. — Достаточно им продемонстрировать свою мощь, и я уверен, что операция будет отменена. Впору предупредить британцев, чтобы остановить войну».

Неуместное замечание друга адмирал оставил без внимания. В эти дни он уже не колебался: 9 апреля в 5.15 начинается операция «Весерубунг». Теперь уже полный адмирал — 1 апреля приказом Гитлера он был повышен в звании, — словно заправский фельдфебель, требовал от своих подчиненных строжайшего выполнения обязанностей.

Так что Остеру пришлось действовать на свой страх и риск.

3 апреля он попросил Мюллера предупредить своих ватиканских знакомых, что Норвегии грозит опасность. Потом встретился с Засом: пусть тот известит нидерландские, британские и скандинавские ведомства. Обоим — и Мюллеру, и Засу — он сказал все, что знал: между 8 и 10 апреля начнется операция вермахта на севере.

«Вот в этой точке, — он показал на южную оконечность Норвегии, — английский флот нападет на немецкий войсковой транспорт, и потом все кончено». Такого поражения Гитлер не вынесет.

Однако Остер ошибался. Все его хлопоты были напрасны.

Нидерландский генштаб получил донесение Заса, но не передал его британцам. Советник посольства Станг не пожелал сообщить своему правительству «глупую сплетню», хотя и доложил посланнику. Норвежцы все-таки объявили мобилизацию еще до нападения Германии, но случилось это лишь за несколько часов до высадки десанта. Английский флот готовился напасть на немецкий войсковой транспорт, но британским спецслужбам не удалось узнать, когда именно начнется вторжение немцев. Поэтому корабли вышли в море лишь 7 апреля.

Итак, Остер зря рисковал жизнью и честью. Союзники были глухи и беспечны.

Ранним утром 9 апреля немецкая армия пришла в движение с точностью часового механизма. Она не встретила серьезного сопротивления ни в Дании, ни в Норвегии. Не успели скандинавы, что называется, глазом моргнуть, как парашютисты заняли аэродромы, казармы и прочие ключевые пункты.

Британцы опоздали на 3 дня. Лишь 12 апреля к западному берегу Норвегии подошла британская флотилия. С кораблей пытались высадить десант, но безуспешно. После двухнедельных боев экспедиционный корпус вернулся в Англию.

Полковник Остер оторопело глядел на своих коллег, которые своим усердием лили воду на мельницу диктатора. Агенты абвера уберегли от подрыва мосты на железной дороге в Дании, арестовали и передали гестаповцам подозрительных лиц в ходе операции «Сан-Суси», с успехом прервали связь между частями скандинавов…

В итоге даже самые ворчливые генералы уже не думали ни о каких путчах. Военные начинали верить, что и на западном фронте удача повернется к ним лицом. Повеселел и Гальдер. Ему казалось, что после победы на Западе Гитлер сам смягчит свой режим.

Лишь Остер оставался недоволен. Он сжег за собой все мосты, не задумывался больше, правильно ли поступает… А задуматься стоило бы: неужто сотрудник одной из лучших разведок в мире (каковой почему-то считался абвер) всерьез полагал, что западные правительства поверят сомнительным анонимным донесениям?

Аналогичное недоверие встретила подобная информация и в Брюсселе. Возможно, Бельгию просто хотят запугать, решили там, выслушав своего посланника.

Раздосадованный Мюллер решил покинуть Рим. В Германии Остер встречает его новым известием: наступление начнется 5 мая. Потом дату переносят несколько раз, и такая неразбериха окончательно дискредитирует Мюллера и его источник.

Наконец, 9 мая в абвере стало известно, что точную дату наступления Гитлер назовет именно сегодня, в 20.45.

В этот вечер Остер не мог найти себе места. В 19.00 к нему зашел Зас. Оба нервничали. Остер предположил, что все могут опять отложить. Действительно, в 20.45 выяснилось, что решение переносится на час. Остер вместе с Засом, наплевав на конспирацию, садятся в такси и едут на набережную Тирпица. Голландец остался в машине, а полковник поспешил в свой служебный кабинет.

Через 20 минут он вернулся. Вскочил в ждавший его автомобиль, торопливо произнес: «Зас, взрывайте мосты на Маасе! Отмены приказа больше не будет!»

«После этого я помчался в посольство, куда пригласил также бельгийского военного атташе, — вспоминал впоследствии Зас. — Едва бельгиец услышал новость, как тут же убежал, а я заказал разговор с военным министерством в Гааге». И по открытому каналу связи сообщил дежурному, что завтра на рассвете надо держать ухо востро, поскольку получено письмо 210. К счастью, собеседник на том конце провода помнил код, согласно которому «200» означало вторжение, а две последние цифры — его точную дату.

Казалось бы, дело сделано. Однако нидерландская спецслужба не доверяла берлинскому атташе. Ее шеф, полковник ван де Плааске, через полтора часа перезвонил Засу, долго и нудно выспрашивал, так ли действительно плохи сведения, что он передал…

В общем, Остер и на сей раз, по существу, ничем не помог союзникам. Слишком мало времени оставалось до начала войны. К тому же голландское правительство не решилось объявить всеобщую мобилизацию. Оно лишь усилило пограничную службу и объявило чрезвычайное положение. В Бельгии тоже боялись немецких провокаций и медлили. Только когда рано утром 10 мая в небе над Бельгией и Нидерландами появились немецкие самолеты, власти поняли, что пришла война.

Вся мощь немецкой армии обрушилась на две небольшие страны. И впереди, между прочим, шли абверовцы. Переодетые полицейскими, бойцы из взвода обер-лейтенанта Вальтера, например, спокойно поднялись на мост через Маас и внезапно напали на охрану. Путь танкам Роммеля был открыт.

Канарис был ошеломлен стремительным наступлением немецких войск. В эти дни он вообще забыл о своей неприязни к фюреру. Он с гордостью выслушивает любую похвалу в адрес абвера. Адмирал был откровенно рад, что он и его люди так отличились в глазах Гитлера.

На набережной Тирпица уже звенели бокалы с шампанским, как вдруг Канарису сообщили, что еще месяц назад союзникам кто-то выдал дату наступления на западном фронте. Сотрудники Геринга дешифровали телеграммы, отправленные бельгийским посланником Ниувенхусом 2 и 3 мая; они обратили также внимание на разговоры военного атташе Заса со своим нидерландским начальством в ночь накануне наступления. Такие же отчеты получили Гитлер и Гейдрих. Подполковник Иоахим Роледер из подотдела абвер-III F и сотрудники главного управления имперской безопасности (РСХА) начали следствие.

Это сообщение распространилось по «дому на набережной», словно степной пожар.

С тяжелым сердцем глядел Канарис на лежавший перед ним отчет. Он сразу понял, кто информировал бельгийского посланника в Риме. Он вызвал Мюллера в Берлин, показал ему злополучный отчет и спросил напрямик: «Это ваша работа?» Мюллер уклонился от ответа. Он, впрочем, был и не нужен.

И тут шеф абвера предложил неожиданный выход. Он направит Мюллера в Рим своим агентом по особым поручениям, и пусть он выяснит, кто же передал важную информацию иностранным дипломатам. «Конечно, я согласился, — вспоминал Мюллер. — Адмирал просил меня расследовать мой собственный проступок. Как можно было лучше замести следы?..»

Ход, казалось бы, вполне в духе Канариса. Однако многие историки сомневаются в правдивости Мюллера. Более того, Роледер вскоре выяснил, что Мюллер и Зас были лишь пособниками некоего «третьего лица», сотрудника абвера, а именно полковника Остера.

Однако некоторое время подполковник Роледер не мог поверить самому себе. Он никак не мог понять, каким образом немецкий офицер в своей неприязни к режиму сумел зайти так далеко, что предал своих собственных друзей и пытался погубить армию, которой присягал служить! Кроме того, контрразведчик Роледер изумился: как мог офицер абвера действовать столь опрометчиво, на глазах у гестапо выбалтывать государственные тайны?!

Роледер решил проверить свои сомнения самым радикальным образом — он направился к подозреваемому. В кабинете начальника центрального отдела находился также Донаньи. Подполковник доложил своему старшему товарищу последние результаты расследования и резюмировал: предателями являются обер-лейтенант Мюллер и полковник Остер, то есть вы сами! Обвиняемый онемел. Однако уже через мгновение он взорвался и запротестовал. Стал возражать и Донаньи: это — лживые домыслы!

Однако просто так Роледера было не пронять. Он предложил Остеру пройти к шефу. Взбудораженные офицеры спешно проследовали к Канарису. Оцепенел и адмирал, услышав доклад следователя. Остер снова отрицал обвинения. Вот его главный аргумент: основные улики собраны в Риме; тамошний агент давно завидует более удачливому Мюллеру. Шеф абвера слушал, не вмешиваясь в перепалку.

Можно только гадать, что он чувствовал в ту минуту. Рушился целый мир внутри него. Ханс Остер, старый его друг, с которым столько говорено, столько пережито, начальник штаба абвера, руководитель его центрального отдела, — он стал предателем!

Канарис понимал, что Остер действовал не из каких-то корыстных, низменных побуждений. Однако что это могло изменить! Теперь между ними встала непреодолимая стена. Канарис тоже был противником режима, тоже мечтал о его свержении, однако предать ради того родину он никогда бы не смог. Он потерял друга.

Впрочем, чувство старой дружбы все-таки пересилило ужас от содеянного. Адмирал возразил Роле-деру: доказательства и верно неубедительны. Следователь стал возражать: надо хотя бы запретить Мюллеру общаться со своими ватиканскими знакомыми. Канарис согласился, а затем выпроводил Роледера. Однако тот не унимался. Через пару дней шеф абвера снова вызвал к себе настойчивого сотрудника.

Он потребовал от него копии материалов по делу и сказал, что запретил полковнику Остеру поддерживать связь с агентом Мюллером. Роледер досадовал, что начальник почти не слушает его. Тогда он заметил шефу: «Те же выводы, что сделал я, с таким же успехом могло бы сделать гестапо. Подумайте, чем это могло бы обернуться для нашего ведомства и лично для вас».

Тем временем Остеру и его друзьям стала угрожать новая опасность. 11 июня в Берлин был вызван подполковник Прук. Недавно он прислал отчет, где очень резко отозвался о жестокости, чинимой гестапо и СД в Норвегии. Рапорт окончательно расстроил Канариса — он вовсе не хотел сейчас ссориться с главным управлением имперской безопасности.

Прогуливаясь в ожидании аудиенции по зданию абвера, Прук узнал о следствии, которое проводил Роледер. Хотя сам он очень критично относился к режиму, но заниматься заговорами в разгар войны считал делом порочным. Он рассказал о случившемся жене: офицеры абвера интригуют против фюрера!

Та вспомнила, что и в руководстве СС засели люди, которые недовольны Гитлером и жаждут его падения. Недолго думая и не советуясь с мужем, Кэти Прук, «честная немецкая женщина», написала письмо самому Канарису. Она жаловалась, что безответственные люди, проникшие в абвер и СС, мечтают устранить Гитлера. Она даже знала их имена: штурмбаннфюрер СС Хофман, а также сотрудники абвера Остер, Донаньи и Мюллер. Прочитав простодушный донос, Канарис разволновался: какая-то баба готова выдать все тайны. Адмирал отреагировал быстро и довольно жестко; оказывается, он мог быть и таким, когда дело заходило о его собственном благополучии…

Он тут же продиктовал письмо Гиммлеру, в котором настойчиво просил арестовать «безумную» фрау Прук и запереть ее в сумасшедший дом. Он упомянул, как она порочит руководство СС, заботливо умолчав об абвере. Одновременно он потребовал от Прука развестись с женой и подать в отставку.

Через несколько дней, в июне 1940 года, Прук оставил службу. Практически одновременно отреагировал и Гиммлер: фрау Прук была арестована. Однако гестаповец, арестовавший ее, — уголовный инспектор Хуго Хофман, — усомнился, так ли верен диагноз. «Фрау Прук в первый день своего допроса не произвела впечатление умалишенной», — рапортовал он.

В последующие дни выяснилось, что адмирал утаил часть правды. Оказывается, в письме обвинялись и сотрудники абвера.

Канарис снова попал в переплет. Теперь гестапо могло вплотную заняться абвером. Однако и на этот раз адмиралу повезло. Гестаповец Хофман вовсе не был нацистом. Вместо прямых обвинений, повторяемых бедной фрау Прук, он оставил в материалах дела расплывчатую запись: дескать, женщина сообщает, что в абвере «тоже не все в порядке». Тревожить начальство Хофман не стал.

Так дело было прикрыто в очередной раз… Врачи объявили, что фрау Прук «больна шизофренией». Ее на некоторое время поместили в одно из лечебных заведений. Подполковник в отставке Прук развелся с нею.

«Только после 20 июля 1944 года мне стало ясно, что обвинения фрау Прук в адрес ведомства Канариса в полной мере были правдивы», — признал Хуго Хофман.

Это была последняя дружеская услуга, которую Канарис оказал Остеру. Теперь они почти не разговаривали. Шеф абвера велел своему подчиненному прекратить все сношения с Мюллером и уничтожить материалы, относящиеся к планам путчей 1938–1940 годов. Оказалось, что в служебных сейфах Донаньи и Остера все еще заботливо сохранялись давнишние прокламации, планы, программы.

Однако Донаньи так и не выполнил приказ. Позднее он объяснил свой поступок так: «Я не уничтожил документы, потому что хотел когда-нибудь доказать, что мы, штатские, тоже что-то делали. Если бы все удалось, генералы наверняка приписали бы все себе…»

Сам Канарис больше не интересовался заговорами и мятежами. По его мнению, никто не мог изменить судьбу Германии. Она была предначертана свыше.

Адмирал терял последних своих соратников и собеседников. Он с обреченностью ждал развязки. Ждал невиданных бурь и потрясений и сознавал, что пережить их вряд ли удастся.

В конце июля 1940 года невысокий седовласый мужчина совершал поездку по испанским провинциям. Нетрудно было заметить, что он не хотел привлекать к своей персоне лишнего внимания. Сеньор Хуан Гильермо, гражданин Аргентины, был одет в серый, неприметный костюм из фланели и носил шляпу, широкие поля которой прикрывали его лицо. Так же неброско выглядел и его спутник, восседавший за рулем автомобиля.

Оба туриста разъезжали по городам и селениям страны, желая, видимо, полюбоваться ее экзотическими красотами. Однако на самом деле сеньор Гильермо и его шофер занимались шпионажем.

Всего год назад в Испании затихла гражданская война. В Мадриде воцарилась полуфашистская диктатура во главе с Франко. И вот Канарис — это был, конечно, он — пытался оценить, способен ли его бывший друг ввязаться в новую войну.

Впрочем, будем справедливы — испанские военные, очевидно, были хорошо осведомлены об истинных целях пребывания «туристов» в их стране. Всюду их встречали офицеры испанских спецслужб, готовые поведать гостям любые армейские секреты. Сам полковник Мартинес Кампос, шеф разведслужбы испанской армии, приказал заботиться о сеньоре Гильермо и его спутнике.

23 июля «туристы» прибыли в Мадрид. В тот день в германском посольстве раздался телефонный звонок. «Дядя тут», — предупредил женский голос. Новость сразу же стала известна капитану второго ранга Вильгельму Ляйсснеру, главному абверовцу в Испании. Тот стал готовиться к приему начальства.

Однако чем дольше прибывший шеф абвера посвящал Ляйсснера в цели своей командировки, тем яснее тот понимал, что визит адмирала не сулил Испании ничего хорошего. Канарис, забыв свое былое миролюбие, прибыл узнать, можно ли захватить британскую крепость Гибралтар, чтобы отрезать Англию от Средиземного моря, а значит, и от нефти.

Вскоре о том же узнал Франко. Каудильо не стал возражать против задуманной операции, хотя и побаивался английского флота. Он все-таки помнил, кто помог ему завоевать власть в стране. Канарису разрешили побывать в окрестностях Гибралтара.

Уже 24 июля немецкие гости увидели перед собой мрачные стены неприступной крепости. Рекогносцировкой они занялись прямо из окна кабинета, который занимал комендант городка Ла-Линеа, расположенного у северной границы Гибралтара. Позднее, поднявшись на маяк Пунта-Камеро, они изучили западную часть крепости.

Потом каждый из членов разведгруппы получил свое задание. Тучный Микош, облачившись в мундир коменданта, на пассажирском самолете пролетел по маршруту Севилья — Сеута, осмотрев окрестности крепости с воздуха. Лангкау проехал вдоль запретной зоны, отделявшей крепость от испанской территории, пытаясь понять, заминирована ли граница. Сам Канарис объезжал окрестности на автомобиле.

Еще не закончив сбор данных, адмирал стал набрасывать схему будущего вторжения. Как бы удивились его друзья, увидев его в эту минуту! Всего несколько недель назад, перед началом немецкого наступления на западе, он обсуждал планы свержения Гитлера, а теперь сам ревностно пролагал путь немецкой армии…

Хамелеон в очередной раз перекрасился.

Летом 1940 года германская армия добилась блестящих побед на западе. Всего за шесть недель разгромлена Франция. Теперь даже осторожный кауди-льо уверен, что в ближайшее время Англия сдастся. Почему бы не поучаствовать в скоротечной войне и не разделить плоды триумфа?

3 июня Франко пишет письмо к «любимому фюреру». Он восторгается его победами и клянется помогать ему всеми наличными силами. Написанное Франко подтвердил делами. 10 июня он заявил, что Испания более не нейтральна. Два дня спустя испанские части заняли нейтральную зону в Танжере. На улицах испанских городов появились толпы людей, скандирующих: «Гибралтар для Испании».

Этот клич не мог не порадовать Канариса.

Вскоре испанский посол маркиз де Магас изложил цели Испании в войне с Англией: Гибралтар, Марокко, порт Оран на севере Алжира, территории, прилегающие к Западной Сахаре, рейх должен уступить властям Франко.

Пока Гитлер и его окружение обдумывали предложение каудильо, в голове Канариса родился авантюрный план. Не посвящая пока в свои идеи начальство, он вызвал к себе Рудлоффа и сказал: «Настал час, когда новыми делами надлежит привлечь всеобщее внимание к абверу».

Капитан сам любил авантюры, но, выслушав рассказ адмирала, подивился тому, какая затея его ожидает: Канарис хотел захватить Гибралтарскую крепость!

Рудлофф, выслушав своего шефа, не стал спорить, но понял, что адмирала — как с ним бывало — снова занесло: увлекшись своим замыслом, он позабыл о частностях. Только в кино войска появляются как из-под земли. Здесь же солдат нельзя незаметно провезти по Испании, поскольку север страны контролирует британская разведка.

Скрепя сердце Канарис отложил свой план.

Он был готов уже забыть о Гибралтаре, когда неожиданно пришла весть от Гитлера: теперь и он, узнав по своим каналам о плане Канариса, загорелся желанием взять неприступную крепость.

Франция была разгромлена, но война еще не выиграна.

На западе рейху по-прежнему противостояла Англия; на востоке Советский Союз аннексировал одну за другой страны Прибалтики и Бессарабию, медленно надвигаясь на Германию.

Фюрер боялся, что в один ужасный день Россия найдет общий язык с Великобританией. Чтобы предупредить их альянс, имелось лишь одно средство: следовало немедленно разгромить англичан. Генерал Йодль предлагал фюреру два варианта ведения войны: либо впрямую оккупировать острова, либо изгнать англичан из Средиземного моря, для чего следовало захватить Суэц и Гибралтар.

Гитлер в молодости был англофилом. Он и теперь не хотел превращать любимый некогда остров в руины. Фюрер решил, что сломить Британскую империю можно, отняв ее колонии, лишив владычества на морях. И начать надо со Средиземного моря, точнее, с Гибралтара.

12 июля Йодль набрасывает схему взятия Гибралтара и убеждается, что ни сам он, ни руководство ВМФ не знают о положении дел в Южной Испании. Тут он вспомнил о Канарисе. Адмирал чувствует себя на гребне славы. Теперь руководство вермахта разрабатывает свой стратегический план вместе с ним!

Ну а если быть совершенно откровенным, то второй вариант избавлял шефа абвера от малоприятной обязанности засылать агентов в Англию. Уж слишком часто они там терпели фиаско; вот и очередные парашютисты попали в руки Интеллидженс сервис. Так что Канарис рад был случаю сбежать в Испанию.

Через несколько дней Канарис, Пикенброк и Микош подготовили план нападения на Гибралтар. Крепость предлагали атаковать одновременно с моря, суши и воздуха. Через три дня, полагали разработчики, Гибралтар перейдет в руки немецкой армии.

2 августа Канарис представил план нападения Кейтелю и генерал-майору Варлимонту, заместителю Йодля. Через пять дней Варлимонт велел своим помощникам разработать схему взятия Гибралтара, которую показали Гитлеру.

Фюрер сказал, что подумает, и положил бумаги в долгий ящик.

Но Канарису уже не терпелось взяться за дело. 12 августа его секретарь Пикенброк передал Варлимонту, что адмирал Канарис хотел бы лично продолжить разведку Гибралтара, и попросил конкретные инструкции. Генерал не знал, что и сказать. Отделался обтекаемой фразой: «Ни в коем случае нельзя привлекать внимание гарнизона к подготавливаемому нами наступлению…»

Канарис уехал в Альхесирас. Встретился с тамошним офицером абвера майором Фрицем Каучке; снова поездил в окрестностях цитадели, потом отправился в Португалию. И лишь оттуда с неохотой вернулся в свой кабинет.

Тем временем в Берлине приняли важное решение. 24 августа Гитлер одобрил план «Феликс». Этого и ждал адмирал. Тут же он побывал у Гальдера и напомнил, что теперь и он участвует в разработке операции. Канарис так бесцеремонно вмешивался в работу штабистов, что те начали ворчать: «С какой стати шеф разведки занялся оперативным планированием?»

В свою очередь, адмирал стал жаловаться на них Гальдеру. Начальник штаба терпел. Он понимал, что в Испании без Канариса трудно обойтись. Ни один штабной офицер не мог бы подготовить операцию лучше абверовцев.

Впрочем, не только тайны британской крепости беспокоили генералов. Как-то странно стал держаться и Франко. Теперь он, видимо, жалел об обещаниях, поспешно данных в июне, в дни германского триумфа. Каудильо взвешивал шансы. Его страшила Англия. Потеряв союзников, она невозмутимо вела войну, и до победы над ней, похоже, было далеко.

Шансы Гитлера понемногу улетучивались. От прямого вторжения на острова он пока отказался. Самолеты люфтваффе еще совершали налеты на Англию, но с каждой неделей дела в воздухе складывались все хуже для немцев.

Франко втайне сделал свои выводы. Он медлил, затягивал с решениями и, кажется, не собирался вступать в войну. Канарис ясно чувствовал это. ципе, — отвечал Франко, — он готов к союзу. Только стране нужно продовольствие. Нет у Испании современного вооружения. Особенно плохи дела с тяжелой артиллерией — а без нее не обойтись под стенами Гибралтара».

О штурме крепости немецкими частями он и слушать не захотел. «Гибралтар может быть завоеван только самими испанцами», — заявил он.

«Лучше я велю выдернуть себе зуб, — злился фюрер, — чем еще раз соглашусь что-нибудь обсуждать с каудильо!»

В конце концов Франко пообещал, что непременно вступит в Пакт трех держав, заключенный Италией, Германией и Японией 27 сентября, и даже подписался под секретным протоколом, обязывающим его принять участие в войне против Англии.

Однако Канарис, узнав подробности совещания в Хендайе, сразу понял, что на Испанию надеяться нельзя. И оказался прав. Через пять дней случилось событие, которое развеяло последние иллюзии немцев. 28 октября итальянская армия, стоявшая в Албании, неожиданно напала на Грецию. Британцы немедленно пришли ей на помощь и высадились на континенте.

Своеволие дуче спутало все карты Гитлера. Когда ранним утром 28 октября ему сообщили о войне, он во весь голос стал поносить норов дуче, однако перед встречей старательно замаскировал свой гнев: Муссолини ему мог пригодиться. И даже изволил улыбнуться, когда во Флоренции навстречу ему вышел сияющий дуче: «Фюрер, мы маршируем!»

Впрочем, ликование было недолгим. Два дня спустя итальянское наступление захлебнулось. В середине ноября греческие войска перешли в контрнаступление и оттеснили агрессоров в глубь Албании. Мало того: англичане заняли Крит. Вот-вот могла разразиться новая балканская война, и тогда Германия лишилась бы румынской нефти.

Военное положение на Балканах стало столь угрожающим, что Гитлер решил помочь союзникам. Чиано еще твердил своему тестю Муссолини, что скорее застрелится, чем попросит помощи у Риббентропа, когда офицеры вермахта уже готовились к новой операции «Марита». Целью ее были действия против Греции.

Итальянское фиаско сильно подействовало и на Франко. По словам историка Детвилера, в октябре 1940 года каудильо решил для себя не участвовать в войне.

Канарис понял это сразу, когда 12 ноября еще раз приехал в Испанию, чтобы узнать, можно ли вернуться к подготовке операции с Гибралтаром, а заодно и посмотреть, готовится ли Франко к войне.

Вернувшись, он доложил Гальдеру, что в битве за крепость испанцы наверняка ничем не помогут. Гитлер и его советники никак не верили в это. Наоборот, фюрер — в расчете на союзников — решил нанести англичанам сразу несколько ударов — в разных частях Средиземного моря.

19 ноября Кейтель указал Йодлю, чтобы, готовя оперативный план операций «Феликс» и «Марита», он учел, что они начнутся одновременно — самое позднее, весной следующего года.

Возразило командование ВВС. Обе операции трудно проводить сразу, потому что и в Гибралтаре нужны 8 авиационных групп (в каждой группе по 3 эскадрильи) тяжелых бомбардировщиков, и в Греции без них не обойтись.

Командование вермахта оказалось в цейтноте. Если наносить удар по Греции в марте 1941 года, то операцию «Феликс» надо проводить раньше — например, 4 или 5 февраля. Тогда германские войска нужно вводить в Испанию не позднее 10 января. Значит, надо как можно быстрее получить согласие от Франко!

Кому же теперь уламывать уклончивого каудильо? В разговоре с Кейтелем 4 декабря Гитлер предложил использовать Йодля. Однако сам генерал-фельдмаршал, получивший недавно повышение в чине, решил, что тут сподручнее действовать Канарису.

Узнав о поручении, адмирал ужаснулся: ни одна сила в мире не могла подвигнуть Франко к войне! Тем не менее 4 декабря раздосадованный Канарис поехал к фюреру за инструкциями. Их разговор продолжался час, и Канарис вышел из рейхсканцелярии уже в бодром расположении духа. Еще бы! Его задание неожиданно поменялось. Ему надо было за спиной итальянских союзников и немецких дипломатов добиться перемирия между Грецией и Италией.

Возможно, что идею подсказал фюреру сам Канарис. Он еще в ноябре просил майора Клемма, военного атташе в Афинах, выведать, на каких условиях Греция согласна заключить мир. 1 декабря Канарис тревожит уже военного атташе в Риме, генерал-лейтенанта фон Ринтелена: надо уговорить итальянцев пойти на уступки.

И вот теперь идея понравилась Гитлеру. Диктатор спокойно выслушал все аргументы Канариса, ибо был в благодушном настроении. В те дни фюрер выбирал, каким путем двигаться дальше. Англию, как он ни пытался, пока не удалось сломить. Быть может, надо выбрать новый курс и новую цель?

У него было несколько вариантов. Можно, конечно, усилить войну против англичан и сражаться с ними во всем Средиземноморье. Однако Гитлер боялся морской войны — в памяти были еще свежи уроки первой мировой, преподнесенные британцами. Лучше создать мощную антибританскую коалицию с участием СССР; надо только направить его активность подальше от восточных границ Германии — пусть себе воюет на Ближнем Востоке и в Индии. А еще лучше — нанести удар по самому Советскому Союзу; территория его станет жизненным пространством для немцев. Англичан же катастрофа России сделает сговорчивыми, ведь они всерьез рассчитывают на его поддержку.

Фюрер все больше склонялся к этой мысли. Но тогда совсем не нужны ни итало-греческая война, ни операция «Марита»: тогда вместо похода на Восток вермахту придется отвлечься на очередную балканскую войну.

Адмирал оказался в трагичной ситуации: пытаясь остановить войну на Балканах, он невольно готовил новую, более страшную и кровавую войну — с Советским Союзом.

Тем не менее на следующий день Канарис вместе с Пикенброком вылетел на юг Европы. Утром 7 декабря он повидался с Вигоном. Уже в жестах и интонациях своего испанского друга прочитывался ответ, который готовился дать Франко. Оставалось лишь сберечь свою репутацию и не вызвать гнев фюрера. Поэтому, готовясь к аудиенции, Канарис попросил Вигона составить подробный протокол предстоящей беседы. Он собирался отвезти его фюреру в свое оправдание.

Появившись в кабинете Франко ровно в 19.30, Канарис передал приветствия фюрера и заявил, что Германия хотела бы «в скором времени напасть на Гибралтар, причем немецким войскам надо войти на территорию Испании уже 10 января». Фюреру пришлось выбрать этот срок, потому что войска, штурмующие крепость, позднее будут использованы для других операций. Как только начнется ввод войск, рейх примется оказывать Испании экономическую помощь.

Франко был готов к ответу. «Генералиссимус отвечал адмиралу, что по изложенным в свое время причинам Испания не сумеет в указанные сроки вступить в войну», — записывал Вигон. Причины: неминуемое нападение британского флота, плохое вооружение испанской армии и перебои с продовольствием.

Канарису не оставалось ничего другого, как откланяться. Напоследок адмирал поинтересовался, можно ли ввести немецкие войска в какие-то более поздние сроки? Генералиссимус отвечал, что он не может назвать точной даты, поскольку устранение указанных трудностей зависит не от одной только воли Испании.

Канарис уехал в немецкое посольство. В ту же ночь он отправил телеграмму в Берлин. Бюркнер передал телеграмму Йодлю, тот — Кейтелю. Так весть достигла фюрера. Диктатор не поверил, что испанский «собрат» бросает его в трудную минуту.

Кейтель шлет срочную телеграмму Канарису, требуя «узнать у генерала Франко ближайший возможный срок проведения операции в Гибралтаре». Ляйсснер, которому вручили телеграмму, пытался отыскать адмирала, но тот оказался неуловим.

Лишь 10 декабря он прислал Кейтелю ответ: сообщил, что еще 7 декабря «несколько раз настойчиво спрашивал» у Франко, «может ли тот вступить в войну в какой-либо другой срок или назвать точную, более позднюю дату». Франко отвечал на вопросы отрицательно. Он пояснил, что точная дата «зависит от дальнейшей экономической ситуации в Испании, а также от дальнейшего хода войны с Англией».

Эта справка наконец убедила Гитлера. В тот же день он отказался от захвата Гибралтара. Развеяна была мечта о том, что немцы изгонят британский флот из Средиземного моря.

Канарис ждал, что Гитлер придет в бешенство, но тот остался удивительно спокоен. Диктатор по-прежнему верил: лучше Канариса никто не мог бы справиться с миссией в Испании, и не его вина, что Франко отплатил фюреру черной неблагодарностью.

Поэтому Канарис попытался прямо из Мадрида хотя бы остановить войну на Балканах. Венгерским посланником здесь был полковник Рудольф Андор-ка, бывший шеф спецслужбы. Канарис хорошо его знал и попросил помочь.

В свою очередь, полковник был знаком с греческим адмиралом и посланником Периклом Аргиропу-лосом, жившим в Мадриде. 17 декабря Андорка встретился с ним и попросил передать в Афины предложение немцев о перемирии. Правительство рейха выступит посредником. Греция сохранит завоеванную часть Албании. Единственное, что требуется от Афин, — строго держаться нейтралитета и настоять, чтобы британские войска покинули занятые ими районы Греции.

Аргиропулос был удивлен услышанным и успокоился, лишь узнав, что за предложениями стоит Канарис. Посланник вспомнил о «греческом» адмирале Канарисе и усмехнулся: пусть теперь немецкий адмирал Канарис несет мир на землю Эллады. В тот же день диктатор Метаксас узнал о предложениях немцев и немедленно с ними согласился.

Правда, генерал боялся протестов внутри страны, а потому попросил, чтобы Канарис еще раз повторил свои предложения — на дипломатическом уровне. Для этого нужно было согласие фюрера, а тот не торопился. Ведь если итальянцы узнают, что Гитлер дарит грекам часть Албании, они могут и расторгнуть союз с Германией.

В свою очередь, британцы убеждали греческих министров не поддаваться ни на чьи уговоры. Мы сами пришлем вам войска и защитим Элладу! Метаксас противился всеми силами. Он знал, что Черчилль готов вовлечь в итало-греческую войну все Балканские страны: Югославию, Болгарию и даже Турцию — открыть здесь второй фронт против Гер-мании.

В это время в Афинах объявился полковник Уильям Донован, специальный представитель Рузвельта (вскоре он станет главой американской спецслужбы). Объявился, дабы расстроить немецкий план мира. Донован был из тех, кто добивался, чтобы США вступили в войну. Однако пока Америка не вмешивалась в европейские события, полковник приехал на Балканы, чтобы помочь англичанам. За спиной «дикого Билла» (так прозвали Донована) стояла британская разведка.

Где бы он ни находился на Балканах, Донован призывал к крестовому походу против нацизма. Всем, кто готов был встать под его знамена, обещал поставки оружия из США. Он являлся в греческие войска, что сражались в Албании; вел переговоры с Метаксасом и его генералами; навещал болгарского царя Бориса.

За этими действиями внимательно наблюдал Канарис. Он приказал своим агентам тенью следовать за Донованом. Когда тот встречался в Софии с царем Борисом, агенты обшарили карманы пальто, оставленного американцем, и вытащили его паспорт. «Восточный экспресс» на Белград задержали на 20 минут, ожидая полковника, который с новым — временным — паспортом покидал неприветливую страну. Этой поездки немцы опасались не случайно: для них были очень важны отношения с огромной, многонациональной Югославией.

Долгое время она ловко уклонялась и от германских объятий, и от британских авансов. Страна четко придерживалась нейтралитета, к тому же сложным было положение и внутри нее. Ее президент, Цветко-вич, проницательно сказал: если Югославия присоединится к державам «оси», то «взбунтуются сербы; если же начнется война с немцами, беды жди от хорватов».

Тем временем Гитлер, решившись на войну с Россией, устраивал смотр своих сил. Ждал он помощи и от Югославии и потому торопил Цветковича. Тот не видел для своей страны другого выхода и готовился воевать с Россией.

Этот альянс и хотел разрушить полковник Донован. Немецкие шпики, следовавшие за ним, продолжали информировать о всех шагах «дикого Билла». От них ускользнула лишь одна деталь. Донован связался с генералом ВВС Душаном Симовичем и группой сербских офицеров. Они готовы были тотчас поднять мятеж и свергнуть правительство, заключи оно союз с немцами. В Семлине, на квартире Симо-вича, Донован обещал ему «полную моральную и материальную поддержку» Америки.

Донован сыпал деньгами. Позднее он будет хвастать, что «купил» путч генерала Симовича. Падок на его уверения был и другой генерал — Метаксас. В середине января он все-таки отверг руку, протянутую немцами, и встал на сторону англичан. Согласно их договору, британское командование на Ближнем Востоке втайне соберет войска, и, как только немцы вступят в Болгарию, англичане, опережая их, высадятся в Салониках.

Через две недели Метаксас неожиданно умер. Канарис опять пробовал договориться с афинскими политиками. Хотя покойного диктатора сменили проанглийские политики, многие средние и низшие чиновники были против союза с Альбионом. Еще при жизни диктатора немецкому военному атташе майору Клемму стало известно об оппозиционных группах, готовых «устранить правительство Метаксаса ради достижения мира».

Теперь к майору Клемму все чаще обращались греческие военные и политики. Им хотелось закончить наконец войну с итальянцами, и они надеялись на помощь, обещанную Германией.

В конце января Гитлер вызвал майора в Берлин. Намечалось срочное совещание по Греции. 1 февраля Клемм встретился с фюрером и доложил: войны с Грецией можно избежать. Многие видные политики желают удержать Элладу в стороне от европейской войны. Британский корпус в Греции не стоит переоценивать: он незначителен.

В эти дни Гитлер так и не решил, нападать на Грецию или нет. 17 февраля берлинские официальные лица, среди которых был и Канарис, предложили греческому посланнику Рангабе еще один вариант примирения. Немцы предлагали изгнать британцев с территории Греции.

В тот же день Гитлер встречается с югославскими министрами Цветковичем и Марковичем. Те поделились своим планом: можно создать Балканский союз и включить в него Югославию, Болгарию, Грецию и Турцию. Союз станет держаться нейтралитета и помешает британцам занять Балканы. Белградские министры готовы были посредничать на переговорах между Грецией и Италией. Их идея понравилась Гитлеру.

Однако оба плана потерпели неудачу. В одном случае возмутились итальянцы, в другом — греки. 19 февраля новый премьер-министр Греции Корисис ответил отказом. Теперь немецкие армии готовились двинуться на Грецию. 2 марта — транзитом через Румынию — они вступили в Болгарию. Тут же британская флотилия отправилась из Александрии в Пирей, чтобы высадить экспедиционный корпус под началом генерала Вильсона.

И произошел конфуз. Греческие генералы, недовольные правительством, возмутились появлением британцев. Корисис идет на попятную. Надо мириться с Германией. Теперь он сам ищет перемирия и передает в немецкое консульство в Салониках свое предложение — оно очень похоже на вариант Канариса.

16 марта Корисис официально просит власти «третьего рейха» о посредничестве. В Берлине посланник Рангабе спешит в МИД — с дипломатической нотой, в которой правительство Греции уверяет фюрера в преданности. Однако Гитлер отвечает: «Слишком поздно. Ничего уже не поделать».

20 марта Рангабе в отчаянии прибежал в «дом на набережной». Гитлер отказался принять дипломатическую ноту. Не мог бы Канарис сам вручить ее? Шеф абвера уже не верит в успех затеи, но обещает помочь. В рейхсканцелярию он посылает Бюркнера. Неудача ждала и того. Бумагу приняли, но тут же отвезли в МИД. Там ее подшили к другим бумагам — никому не нужный листок. Гитлер так никогда и не взглянул на нее.

Диктатор выбрал войну, и ни один аргумент, ни одна просьба не могли его остановить.

Следующее событие лишь ускорило войну на Балканах. Югославия уже решила присоединиться к Пакту трех держав, заключенному между Германией, Италией и Японией, как вдруг, в ночь на 27 марта, генерал Симович — сербский друг Донована — захватил власть в стране. Немедленно началась мобилизация. Недавний союзник готовился воевать против «третьего рейха».

Фюрер тоже не хотел больше ждать. 27 марта он диктует приказ: «Разгромить Югославию и разрушить ее как государственное образование». Операция в Греции превратилась в обширную войну на юго-востоке Европы.

Наступление началось 6 апреля 1941 года. Война все больше расползалась по свету. Немецкие солдаты сражались в горах Сербии и штурмовали Акрополь, они маршировали по Болгарии и Румынии, брели по африканским пустыням. Во все стороны света двигалась неумолимая война.

Сколько ни бился Канарис, все кончалось крахом. Мир на Балканах был взорван. В мрачные ночные часы Канарис любил вспоминать разговор с публицистом Францем Йозефом Фуртвенглером. Осенью 1939 года он попробовал заглянуть в будущее. Фаталист Канарис полагал, что фюрера назовут безумцем, развязавшим «большую войну». Война на Балканах — лишь новый пример его пророчества.

Канарис поехал на фронт, чтобы посмотреть, что еще учинило «олицетворенное безумие». 15 апреля вместе с другими руководителями абвера он расположился в самолете, который вылетел в покоренный Белград. В 16 часов Канарис увидел город, переживший страшный налет немецкой авиации. Еще горели здания, улицы были усеяны сотнями трупов.

Подавленный шеф абвера бесцельно ездил по городским кварталам, минуя дымившиеся руины и людей, просивших о помощи. На ночь он остановился в соседнем Семлине, а утром, возвращаясь в Белград, едва не утонул при переправе через Саву, когда его паром вдруг опрокинулся. Но и это происшествие не развеяло его оцепенения. «Я не могу больше, — простонал Канарис. — Улетаем отсюда».

Канарис казался в те дни бледным, больным человеком; он был очень раздражителен. Немногие знали, какие отчаяние и депрессию испытал он за последние недели, так и не сумев заключить мир. Теперь же его родину ждало новое несчастье. Гитлер увлекал ее в новую бойню, чье течение невозможно было предсказать, от которой веяло неотвратимым несчастьем.

Был канун войны с Советским Союзом.

Канарис еще некоторое время назад услышал о новом походе, что замышлял Гитлер, но лишь в последние недели узнал, что воевать с Советским Союзом Гитлер решил до того, как победит Англию. Воевать на два фронта без особой на то нужды — это ли не безумие? Если не удастся сокрушить Красную Армию первым же яростным ударом, то Германию ждет «война на изнеможение». Страна не выдержит такого напряжения, свершится то, что уже давно предсказывал адмирал: «Finis Germaniae» — конец Германии.

Были ли надежды на то, что Гитлер откажется от похода в Россию? Да, в поступках фюрера сказывались колебания. Еще 21 июля 1940 года он говорил генерал-фельдмаршалу фон Браухичу, командующему сухопутными войсками, что надо «браться за русскую проблему», но дело ограничилось лишь «обдумыванием». В генштабе возникли первые оперативные планы, но самого общего характера. Они оставались простой макулатурой, пока Гитлер пытался нейтрализовать Москву дипломатическим путем — создать антибританский фронт и подтолкнуть Россию к войне на Ближнем Востоке и в Индии.

В ноябре 1940 года во время визита Молотова разговоры об этом кончились неудачей. После его отъезда и прозвучало роковое название «Барбаросса». 18 декабря Гитлер направляет в верховное главнокомандование «Директиву № 21»: «Германский вермахт должен быть готов еще до окончания войны с Англией молниеносно разгромить Советскую Россию». К лету 1941 года подготовку к войне надо было завершить, а стратегическое сосредоточение и развертывание — закончить за 8 недель до начала операции.

Пикенброк вспоминал: «В январе 1941 года я узнал точную дату немецкого нападения на Советский Союз именно от Канариса. Он сказал мне, что нападение назначено на 15 мая».

На одном из первых совещаний в верхушке абвера, посвященных восточной войне, Канарис тихо прошептал: «На ледяных равнинах России немецкие армии истекут кровью. Через два года от них ничего не останется».

Впрочем, он не только шептал, но и пытался действовать. Это было вполне возможно, хотя бы уже потому, что среди противников войны было много влиятельных фигур. Собственно говоря, кроме небольшой группы людей, окружавших Гитлера, почти все официальные лица страшились войны с Россией — даже тщеславному Риббентропу стало не по себе, когда он узнал о плане «Барбаросса».

Шеф абвера побудил Томаса — начальника экономического управления верховного главнокомандования, отвечавшего за армейское снаряжение, — написать обширную докладную записку о том, что экономические возможности страны ограничены и она неспособна вести такую крупную войну. По просьбе адмирала его друг Вейцзекер пишет о том, что «немецкое нападение на Россию только придаст англичанам новый моральный стимул». Адмирал попытался воздействовать даже на Кейтеля — и получил отпор.

Тогда Канарис нашел еще одного сторонника в лице Теодора Оберлендера, молодого профессора политической экономии, национал-социалиста, вождя «Союза германского Востока» и знатока Восточной Пруссии. Адмирал пригласил Оберлендера к себе и поинтересовался, что тот думает о войне против СССР. Оберлендер не стал выбирать выражений: «Безумие». Адмирал тут же попросил его написать докладную записку для фюрера. Через пару недель она уже лежала на столе вождя — Оберлендер был нонконформистом.

Канарис даже поделился своими сомнениями с Шелленбергом в минуты утренних верховых прогулок. Разумеется, он надеялся, что молодой эсэсовец передаст их Гейдриху. Так оно и случилось. Только зря адмирал искал единомышленника в своем бывшем ученике. Доклады Шелленберга Гейдрих стал встречать с негодованием: «Оставьте, наконец, ваши пораженческие опасения!»

Однако, как это всегда бывало с Канарисом, несмотря на свои сомнения и страхи, он исправно готовил будущую войну. По абверу уже издавались первые приказы, связанные с планом «Барбаросса». (Заметим в скобках, что у Канариса была еще одна причина бояться войны с Россией: здесь агентурная сеть абвера была очень слаба, и надежную информацию для генштаба Канарис предоставить не мог. По иронии судьбы, Гитлер в 1939 году, после подписания советско-германского пакта, запретил абверу любую шпионскую деятельность в СССР.)

И вот в начале 1941 года германским военным пришлось пожинать плоды двухлетней дружбы. Абвер не мог оценить даже численность Красной Армии, что уж говорить о военном потенциале России! Генерал-лейтенант Паулюс, один из соавторов плана «Барбаросса», человек, недолюбливавший Канариса, сказал: «Главная ошибка была в том, что наша разведка не представляла себе, какая мощная индустриальная база имелась на востоке России». При этом, осуждая абвер, Паулюс почему-то умалчивает о том, что немецкие фирмы — например, «И. Г. Фарбениндустри» — сами помогали создавать эту базу, а значит, германские власти все-таки знали о ней!

Так или иначе, чтобы не ударить в грязь лицом, офицеры абвера рылись в архивах и извлекали на свет трофейные документы о России, добытые во время польской кампании 1939 года. Однако этот «антиквариат» оказал медвежью услугу — представления фюрера о военной мощи России оказались весьма далеки от истины.

Лишь осенью 1940 года Канарис решился нарушить запрет фюрера. Он начинает обмениваться сведениями о России с Румынией и Японией.

Вопреки распространенному мнению, своих агентов у абвера почти не было. Стоит, пожалуй, назвать лишь двоих. Как ни странно, оба они были «неарийцами». Однако изо всех сил помогали стране, где самым жестоким образом преследовали их собратьев по крови. Один из этих агентов — коммерсант Клатт (кодовое имя Макс), еврей из Софии (он, кстати, работал еще и на японскую разведку). Другой — писатель из Прибалтики Ивар Лисснер (он писал на немецком языке). Он стал жертвой нацистских законов о чистоте расы и уехал в Харбин. Однако родители его были в опасности. Чтобы спасти их, Лисснер стал работать на абвер. Он собрал надежную информацию о военно-воздушных силах России. «Агент Ивар, — так оценивал его работу Канарис, — единственный в абвере источник, поставляющий в огромном количестве сведения об азиатской России, а также о территории, прилегающей к границе Маньчжоу-го и России».

15 февраля 1941 года Канарис получает секретный приказ Кейтеля: надо скрыть от русских подготовку к войне и уверить их, что Германия готова напасть на Англию.

В конце месяца шеф абвера выезжает в Краков, чтобы на месте разобраться, чем можно обмануть будущего противника. Вскоре в столицах нейтральных европейских стран заговорили о том, что немцы вот-вот высадятся в Англии и что они собираются воевать и в Средиземноморье. Ходили слухи то о таинственных немецких «туристах», которые пробираются к авиационным и военно-морским базам во Французском Марокко, то о 6 тысячах немецких солдат, замеченных в Марокко, то о 60 тысячах солдат вермахта, марширующих по Испании.

11 марта Канарис получил новый приказ — дезинформировать советского военного атташе в Берлине генерал-майора Тупикова. Тут нужно было действовать заодно с МИДом, чьим агентам удалось завербовать Ореста Берлингса, сотрудника НКВД, работавшего в советском посольстве в Берлине. Фальшивки, состряпанные в абвере-III D, попадали через Берлингса прямо на стол генерала Тупикова.

Через месяц — с согласия Браухича — проведена была еще одна кампания по дезинформации: операция «Акула». Повсюду, от Скандинавии до Бретани, началось передвижение войск. Похоже было, что эта армада вот-вот устремится на Англию. Одновременно немецким военным атташе, работавшим в нейтральных странах, были направлены «секретные телеграммы» с таким расчетом, чтобы их содержание стало известно советским разведчикам. В них говорилось, что 8 немецких дивизий будут отведены от советской границы. Даже министр пропаганды Геббельс подыграл шефу абвера. В своей статье, напечатанной в «Фель-кишер беобахтер» 13 июня, он «неосторожно» намекнул на скорое вторжение в Англию. Тут же вмешались гестаповцы и стали с нарочитой бесцеремонностью изымать крамольный номер газеты. Многие иностранные корреспонденты, жившие в Берлине, решили, что Геббельс выдал страшную военную тайну.

Канарис был доволен. Все больше немецких дивизий приближалось к границам России, а противник, кажется, не подозревал об этом. просчет: он не поверил, что Германия решится напасть на Советский Союз. Поэтому все тревожные сводки, поступавшие с Запада, он объяснял лишь происками британцев, желавших столкнуть между собой Москву и Берлин.

Не верил в серьезность немецких замыслов и генерал-майор Френсис Дэвидсон, начальник британской военной разведки. 13 марта он заявлял: «Нет повода предполагать, что готовится нападение на Россию».

Тем не менее Канарис старался, чтобы сведения об успехах абвера стали достоянием рейхсканцелярии. Хотя накануне войны он все так же был уверен, что Германия стоит на пороге национальной катастрофы. Человек последовательный наверняка подал бы в отставку или стал бы бороться с преступным режимом. Однако в груди Канариса ловко уживались две души. Охваченный отчаянием, мечтая остановить войну, он в то же время готовил изощреннейшие ловушки. Уверенный в поражении, спешил продлить пирровы победы.

Вот некоторые мотивы его тогдашнего поведения. Он был робким, по сути, человеком, слепо верил в то, что «долг солдата — повиноваться», но в то же время наделен был огромным честолюбием. Ни безоглядно бороться, как Остер, ни уйти в отставку и желчно комментировать «суету сует», как Людвиг Бек, он не хотел. Еще одна причина, пожалуй, более важна: Канарис, оценивая скопление советских войск в западных районах России, подозревал, что и союзник-соперник может так же, как и Гитлер, внезапно напасть на рейх.

Конечно, сегодня легко доказывать, что Сталин летом 1941 года вовсе не замышлял нападать на Германию. Советский Союз не был подготовлен к войне. Однако Канарис — в отличие от современных историков, — повторимся, плохо представлял себе реальную силу СССР. Скудными, а то и фантастичными были сводки, поступавшие в абвер. Кейтель, читая их, недооценивал силы противника. Сам же Канарис с тревогой, а то и паникой вычитывал из этих донесений все, что касалось передвижения советских войск к восточной границе рейха.

В конце концов, год назад такие же недобрые предчувствия сбылись. В мае 1940 года Канарис известил верховное главнокомандование о том, что советские войска скапливаются близ границы. По сведениям адмирала, в западных районах СССР сосредоточилось до 100 дивизий. Цифры были приблизительными: своей агентуры у абвера в тех районах не было, оставалось лишь перехватывать радиопереговоры штабов отдельных советских частей и по ним делать выводы о численности противника.

И все равно, узнав о таких цифрах, шеф абвера пришел в ужас. Ста советским дивизиям противостояло всего шесть немецких, ведь именно в это время вермахт вел войну на западном фронте. Советский Союз, похоже, рад был воспользоваться удобным случаем. В конце мая — начале июня часть дивизий, стоявших на границе с Румынией, была срочно переброшена к Прибалтике. Последовал ультиматум Кремля. В середине июня Латвия, Литва и Эстония капитулировали. 250 тысяч красноармейцев вошли на их территорию.

Тут же флажки на военных картах снова ожили. 36 советских дивизий покинули Прибалтику и объявились на границе с Румынией. В конце июня 1940 года «военная дипломатия» Кремля вновь принесла успех. Румынское правительство уступило России Бессарабию и Северную Буковину.

С тех пор Канарис уже не сомневался. Если советские войска затевают какие-то странные маневры в приграничных областях, быть новой беде. С августа 1940 года растет численность войск в Карелии, и вскоре начинается война с Финляндией. С февраля 1941 года части Красной Армии все заметнее выдвигаются к демаркационной линии, разделившей Польшу пополам. 17 марта во всех западных военных округах СССР объявлены мобилизационные приготовления. Стоит ли удивляться тому, что Канарис и на этот раз встревожился? До сих пор его худшие опасения подтверждались.

Пессимизм Канариса был известен в высших кругах вермахта. Поэтому к его предостережениям относились не очень серьезно. Однако Канарис не успокаивался. Наконец, 4 апреля в дневнике Гальдера появляется следующая запись: «Восточный отдел соглашается, что численность русской армии в европейской России выше, чем предполагалось прежде. (Это уже утверждали японцы и финны.) Следует полагать, что общая численность равна 171 дивизии, 36 кавалерийским дивизиям и 40 моторизованным бригадам».

Цифры поразили Гальдера. Тем не менее ничего в рейхе и даже в самом абвере не переменилось — все продолжали подготовку к «большой войне». В июне 1941 года при абвере-I возник особый оперативный командный штаб (кодовое название «Валли»), Он должен руководить всеми абверовскими группами на восточном фронте. Расположился он в Сулеевеке под Варшавой, а возглавил его эксперт по России Баун.

Руководитель абвера-II Лахоузен готовился поднять восстания в Прибалтике, на Кавказе и Украине. Снова, в который уже раз, немцы вспомнили об украинских эмигрантах. «Шеф распорядился, чтобы абвер-II возобновил связь с украинским вождем Мельником», — записывал в своем дневнике Лахоузен. Его заместитель подполковник Эрвин Штольце тотчас зачислил в подрывную армию абвера и самого Мельника (кодовое имя Консул-I), и его сторонников.

Штольце дал Мельнику приказ: «Сразу после нападения Германии на Россию организовать на Украине провокационные путчи, чтобы ослабить непосредственный тыл советских войск». Для этого был создан ударный отряд «Нахтигаль» («Соловей»).

Так поход на Восток обретал черты «крестового похода против коммунизма», хотя на самом деле Гитлера гнала вперед лишь жажда новых территорий.

Канарис, Россией никогда особенно не интересовавшийся, в происходящем видел лишь одно: неумолимый рок сталкивал две огромные страны, и удержать их, предотвратить катастрофу было нельзя. Если не Гитлер, считал шеф абвера, то Сталин нанесет удар. Германия обречена сразиться с Россией, Канарису оставалось лишь твердить своему начальству, что противник силен как никогда. Однако руководители страны и вермахта, повторимся, предпочитали относиться к Советскому Союзу свысока и пеняли шефу абвера, видевшему все в черном цвете. Даже осторожный Гальдер записывает в дневнике: «Нужно лишь раз врезать кулаком, и все развалится на куски».

21 июня, накануне нападения на СССР, Канарис вместе с Шелленбергом и Гейдрихом ужинает в берлинском ресторанчике «Хорхер». Шеф абвера снова заводит свою волынку: Гитлер и его советники недооценивают Россию, они слишком уверены в победе. Однако Гейдрих, пожалуй, знает настроения фюрера лучше. Он сообщает адмиралу об одном разговоре между Гитлером и его близким другом, Мартином Борманом. Нет, фюрер не обманывает себя, он вовсе не так оптимистичен, как его ближайшее военное окружение.

Когда Канарис вернулся из ресторанчика, в «доме на набережной» уже знали о приказе. Приговор судьбы свершился.

22 июня в 3.15 утра лавина огня разбудила Россию. Первыми выступили агенты Канариса. За ними двинулась самая громадная армия в истории человечества. Она включала 152 дивизии, 3580 танков, 2740 боевых самолетов — в общей сложности 3 миллиона человек.

Передовые советские части оказались попросту раздавлены. То и дело отличались солдаты абвера: они захватывали важные объекты в тылу врага, прокладывали немецким соединениям путь на восток, следили за любыми маневрами противника. Подразделения образцового абверовского полка «Бранденбург» заняли Перемышль, захватили плацдарм на другом берегу реки Сан, закрепились на нем, а еще через несколько дней достигли Лемберга — Львова.

Националисты, взлелеянные абвером-II, помогали немецким частям. В Вильнюсе, в расквартированной там литовской дивизии, возник путч. Заговорщики — противники коммунистов — перестреляли политруков и перешли на сторону вермахта. В районе Каунаса литовские активисты заняли 24 важных моста, а также туннель и радиостанцию. В Лемберге толпа украинских националистов бросилась на штурм городской тюрьмы НКВД.

Абвер проводит все новые, все более смелые акции. Вот операция «Эрих». Ей командует бывший журналист, а ныне «бранденбуржец» Шварце. Он и еще 16 абверовцев на двух гидросамолетах пытаются взорвать Беломорский канал. Операция «Эрна»: восемьдесят эстонских агентов начинают партизанскую войну в тылу советских войск в Эстонии. Операция «Тамара»: группа кавказских агентов-парашютистов готова высадиться и организовать восстание в Грузии.

Поначалу война в России напоминала Канарису польскую кампанию. Как и там, части вермахта одерживали одну победу за другой. Противник, казалось, был сметен. Никакого сопротивления не наблюдалось.

Однако здесь вслед за военными двинулись карательные отряды СС. Они безжалостно расправлялись с евреями, русскими, да и самими украинцами. На оккупированные области обрушился неслыханный террор.

Тогда-то Канарис и понял, что война все-таки будет не такой, как в Польше. Гитлер сражался не с вражеской армией, он расчищал жизненное пространство на востоке. Это была наполовину колониальная война, наполовину расистская операция по уничтожению «неполноценных народов».

Еще в середине марта 1941 года, выступая перед двумя сотнями высокопоставленных офицеров, фюрер сказал, что «восточный поход» станет самой варварской войной за всю историю. «Большевизм — организованная асоциальная преступность». Нужно, говорил Гитлер, «разобрать эту гигантскую кухню, чтобы, во-первых, освоить ее, во-вторых, научиться управлять ею и, в-третьих, научиться эксплуатировать ее». Понадобятся «все необходимые меры — расстрелы, депортации».

Эти необходимые меры Гитлер — с согласия военных — поручил рейхсфюреру Гиммлеру, а тот возложил сию обязанность на шефа РСХА Гейдриха. Тот немедленно создал 4 карательных отряда численностью 3 тысячи человек. Эти люди следовали за наступающими частями вермахта и уничтожали всех, кого вождь СС отнес к «недочеловекам»: большевиков, евреев, представителей русской интеллигенции. В первую очередь программа уничтожения касалась 5 миллионов российских евреев.

Как только карательный отряд вступал в город, начинались массовые убийства. Команды палачей действовали, как хорошо отлаженные механизмы. Вот сводка № 153 отряда D: «В отчетное время расстреляно 3176 евреев, 85 партизан, 12 мародеров, 122 коммунистических функционера». Вот сообщение карательной команды № 6: «Из остальных 30 000 примерно 10 000 расстреляно». Вот сводка карательного отряда С: «Зондеркоманда 4а к 6.9.41 покончила в общей сложности с 11 328 евреями».

Канарис не читал победных рапортов СС, однако и по отчетам абверовцев он понял, что в России происходит нечто неслыханное. Христианин и консерватор Канарис понял, что совершается преступление века. Такая мысль отняла у него покой. Тем не менее он никак не протестовал. Его охватила странная боязнь, он не решался поднять голос против людей Гейдриха.

Обер-лейтенант Херцнер, командир батальона «Нахтигаль», одним из первых почувствовал это.

30 июня 1941 года батальон вошел в Львов. Местное украинское население встречало его с бурной радостью. Люди надеялись, что теперь-то возникнет независимое государство. Сторонники популярного на Западной Украине Степана Бандеры на свой страх и риск — не советуясь ни с абверовцами, ни с руководителями «Нахтигаля» — провозгласили «Украинское государство».

Было сразу же сформировано правительство, которое возглавил заместитель Бандеры Ярослав Стец-ко. Узнав об этом, Херцнер и другие офицеры абвера пытались отговорить Бандеру от «преждевременных» действий. А вот эсэсовцы стали действовать совершенно иначе. Как только карательный отряд вступил в окрестности Львова, были арестованы первые сторонники Бандеры, через несколько дней схвачены и сами руководители. Командир карателей пояснил, что независимая Украина фюреру не нужна.

Канарис мог уладить конфликт, однако он упорно отказывался. С трудом его уговорили приехать 30 июля в батальон. Канарис прибыл, опоздав на два часа, поговорил несколько минут с командиром и тут же отбыл восвояси. А еще через несколько дней «Нахтигаль» перевели в Германию. В боевом журнале Херцнер записал: «Украинцы просто потрясены тем, что их борьбе за свободу, едва она началась, сразу положен конец».

Канарис же снова и снова напоминал своим возмущенным офицерам, чтобы они не лезли в политику.

Шеф абвера не рискнул открыто выступить, даже когда руководители вермахта и СС стали обращаться с советскими военнопленными, как со скотом.

16 июля 1941 года Гейдрих заключил особое соглашение с генерал-лейтенантом Рейнеке, начальником общего управления вермахта при верховном главнокомандовании. Теперь во всех лагерях для военнопленных люди из гестапо и СД имели право отделять всех советских граждан от остальных и расстреливать их как «носителей большевизма». Особенно это касалось евреев, а также политруков и иных функционеров коммунистической партии.

Только когда верховное главнокомандование вермахта издало инструкции об обращении с военнопленными, взяв пример с СС, Канарис среагировал, но как-то вяло; и на сей раз сражаться пришлось его сотрудникам.

Подготовить докладную записку для Кейтеля было поручено сектору международного права (зарубежный отдел абвера), в котором работал активный противник Гитлера граф Хельмут Джеймс фон Мольтке.

Докладная записка, подписанная все же Канарисом, была датирована 15 сентября 1941 года. Как и следовало ожидать, она не произвела особого впечатления на Кейтеля. Он наложил резолюцию: «Возражения соответствуют солдатским представлениям о рыцарской войне! Здесь же речь идет об уничтожении мировоззрения. Поэтому я одобряю меры и защищаю их».

Что все-таки мешало Канарису заявить о своем несогласии во весь голос? Врожденная робость, переходящая в трусость? Или же он чувствовал, что, вопреки своей совести, сам непоправимо погряз в преступлениях режима? Наверное, и то и другое вместе. И сам адмирал, и его ведомство давно уже увязли в преступлениях «третьего рейха», поддерживая правящий режим. Что они думали, не имело для Гитлера особого значения; он и его подручные внимательно следили за тем, что они делали…

Еще в начале июня, перед началом военных действий на востоке, в Берлине состоялось совещание руководителей вермахта, гестапо и СД. Присутствовали на нем и Гейдрих, и Шелленберг. В тот день намечали, чем будут заниматься в грядущей войне абвер, карательные команды, тайная жандармерия и т. п. Таким образом, все было распределено заранее — при молчаливом согласии начальника абвера. И на фронте армейские части и эсэсовцы действовали согласованно. Круг их обязанностей был четко распределен. Так, например, в июле 1941 года в Минске офицеры абвера-III сами обрабатывали списки и иные документы, облегчая работу карателям. Нередки были случаи, когда тайная жандармерия, подчинявшаяся абверу, вместе с СС охотилась за евреями. Многие офицеры абвера давно привыкли сотрудничать с СС и даже не замечали, что постепенно переняли образ мышления и моральные нормы, принятые в ведомстве Гиммлера. Скажем, в подразделениях абвера царил привычный для нацистов антисемитизм.

Канарис, видимо, понимал, что с такими офицерами нечего и бороться против массовых преступлений нацизма: они не видят в них ничего особенного. Сам он был слаб для борьбы. Единственное, что он делал, — не возражал, если его офицеры — противники нацистов помогали евреям бежать за границу, делая их своими зарубежными агентами.

Так, он помог переправить за границу около 500 евреев из оккупированной Голландии. Канарис подписал план операции, которую в документах абвера безобидно окрестили «заброской агентов в Южную Америку», хотя и отлично знал, в чем именно она заключается. Эсэсовцы проморгали, и в мае 1941 года беженцы-агенты выехали в Испанию.

Впрочем, далеко не все хитрости подобного рода абверовцам удавалось скрыть от высших чинов СС. Гиммлер и Гейдрих ждали только подходящего момента, чтобы устранить адмирала.

Шанс предоставился в феврале 1942 года. В это время отличился один из агентов Канариса, работавший в Танжере. Он был стопроцентным евреем, как выяснил Шелленберг, любивший шпионить за агентами абвера. Тогда же Гиммлер в разговоре с фюрером обронил, что на Канариса работает множество зарубежных евреев.

Гитлер тут же вскипел. Он срочно вызвал Кейтеля и приказал временно отстранить Канариса от дел. Фельдмаршал не сказал ни слова в защиту своего давнего помощника. Адмиралу пришлось передать дела Бюркнеру. По существу, он оказался в отставке.

И что же, Канарис рад этому? Нет, он ищет случая оправдаться перед фюрером. В конце концов, адмирал вылетел в ставку фюрера и упросил его адъютанта полковника Энгеля устроить свидание с вождем. Канариса впустили после еды, когда фюрер был в хорошем настроении, и по окончании разговора он был восстановлен на своем посту.

Едва адмирал снова объявился в рабочем кабинете, немедленно позвонил Кейтель и поздравил с реабилитацией. Дескать, ему, Кейтелю, стоило немалых трудов убедить Гитлера в том, что Канарис невиновен. И он рад, что теперь все в порядке.

Этот случай наглядно показал ему, насколько неустойчиво его положение. Стоило Гиммлеру бросить пару колкостей, как шеф абвера был безжалостно изгнан. Давно прошли те дни, когда он был одним из любимых советников Гитлера. Чем дольше длилась война, чем дальше немецкие армии углублялись в бескрайние русские просторы, тем реже при дворе фюрера интересовались сводками абвера, спрашивали самого Канариса.

Сотрудники генштаба все чаще напрямую налаживали контакты с филиалами абвера, минуя его руководство. Так, начальник «штаба Валли-I» Баун, пожалуй, больше работал на Гелена, руководителя отдела генштаба «Иностранные армии/Восток», чем на Канариса.

Начался распад абвера. И Канарис ничего не мог с этим поделать. Ему пришлось уступить даже свою элитную часть, теперь уже дивизию «Бранденбург». Ее, подготовленную для проведения самых сложных операций, все чаще использовали как обычную пехотную часть, а в кризисную зиму 1942/43 года попросту бросили в самое пекло. И шеф абвера все стерпел.

Канарис заметно сдал. Вид у него очень болезненный, он все время нервничает, впадает в истерику. Адмирал часто приходит на службу с каким-то серым, землистым лицом, словно давно не умывался. На его мундире можно заметить следы пепла и жирные пятна.

Он теряет контроль над служебными делами, порой не знает существенных подробностей. Даже секретные операции — вечная его забава — перестают интересовать его.

Сотрудники абвера с удивлением видят, что их шеф все больше погружается в мистику. Он часами просиживает в католических храмах, предаваясь медитациям и молитвам. Под сводами соборов он ищет избавления от тех неприятностей, что испытывает на службе, ищет отдохновения истерзанной душе.

Все чаще Канарис задумывается о том, как было бы здорово оставить «весь хлам» и стать обычным человеком. При первой же возможности он бросает дела и улетает в Испанию — обычно в Альхесирас. Здесь в местном филиале абвера адмирал любит заниматься… стряпней на кухне.

А противники Канариса из главного управления имперской безопасности все наращивают свое давление. Осенью 1941 года начальником контрразведки стал штурмбаннфюрер СС Вальтер Гуппенко-тен — холодный, беспощадный человек, готовый выполнить любое поручение фюрера. Забегая вперед, скажем, что именно он станет палачом Канариса.

Знакомство же их состоялось несколькими месяцами ранее, в августе 1941 года. «При первой встрече Канарис меня разочаровал, — вспоминал Гуппен-котен. — Он казался старым, усталым, сломленным человеком». Шеф абвера, в свою очередь, остался недоволен новичком — типичный функционер СС.

Теперь этот человек — вместе с Гейдрихом и Шелленбергом — решил воспользоваться очевидной слабостью абвера. Нашелся и повод: в занятых немцами территориях ни абвер, ни тайная жандармерия не справлялись с коммунистическими агентами и диверсантами. Гуппенкотену и Шелленбергу недолго пришлось уговаривать Гейдриха. Эсэсовская троица повела наступление на Канариса.

В конце декабря Гейдрих написал письмо Йодлю, заявляя, что полномочия абвера и РСХА нечетко определены, нужно пересмотреть их. Йодль показал послание Канарису, чтобы тот приготовился к будущей беседе. В январе 1942 года противники встретились лицом к лицу. Канарис привел с собой Бенти-веньи. Вместе с Гейдрихом были Гуппенкотен, шеф гестапо Мюллер и Штрекенбах, еще один из руководителей РСХА.

Гейдрих сказал, что полномочия абвера давно следовало бы передать главному управлению имперской безопасности. Но сейчас идет война, в такое время трудно заниматься реформами, поэтому какие-то функции абвер может пока оставить себе.

«Канарис выслушал это заявление с поразительным бесстрастием», — подчеркнул Гуппенкотен. Потом участники встречи быстро поделили обязанности. Борьбой со шпионажем займутся органы РСХА. Тайная жандармерия абвера войдет в состав полиции безопасности. Абвер оставит себе лишь военную разведку. Гуппенкотен подготовит текст соглашения и обсудит его с Бентивеньи.

В СС праздновали победу. Что же происходило в «доме на набережной»? Там Бентивеньи подготовил контрпроект, в котором отбирал назад почти все, что покорно отдал его шеф.

Гейдрих был взбешен «нелояльностью» Канариса и прервал всякое общение с ним. До адмирала дошли слухи, что теперь этот спор рассудит сам Гиммлер. Канарис и Бентивеньи поспешили на Принц-Альбрехтштрассе, чтобы увидеть Гейдриха. Они прождали около часа, но тот так и не принял их.

Тогда Канарис обратился к Кейтелю. На этот раз начальник штаба действительно помог. Достаточно было телефонного звонка, чтобы Гейдрих пошел на уступки. 1 марта обе стороны подписали более мягкое соглашение. Впрочем, и в этом случае СС перепадало немало. На оккупированных землях тайная жандармерия передавалась в ведение полиции безопасности. Кроме того, политическая разведка за рубежом и внутри страны стала теперь исключительно прерогативой полиции безопасности и СД. Борьбой со шпионажем тоже станут заниматься они же…

17 мая в Прагу, чтобы обсудить соглашение, съехались руководители абвера, гестапо, СД и уголовной полиции. Вели совещание Канарис и Гейдрих. Шеф абвера — невиданный случай! — приехал с женой, причем Канарисы остановились в резиденции Гейдриха. Лина Гейдрих не раз повторяла: «Какие чудесные были дни!»

Участники совещания, уладив все полюбовно, мирно разъехались, а через несколько дней Канарису доложили, что Гейдрих тяжело ранен чешскими террористами. Канарис вернулся в Прагу, но поговорить со своим соратником-соперником ему уже не довелось: 4 июня тот умер.

На похоронах Канарис плакал, а вдове Гейдриха сказал: «Знайте, я потерял друга!».

Где здесь игра, фиглярство, а где подлинные чувства? Лина Гейдрих и после войны говорила: «Не верю я, что соболезнования Канариса были пустыми фразами».

Несомненно одно: смерть Гейдриха была совсем не в интересах абвера и его шефа. Как-никак за плечами бывших воспитанников кадетского корпуса было 15 лет приятельских отношений. Как-то будет теперь? Кто придет на смену Гейдриху?

Сперва его преемником оказался Гиммлер, и Канарис тому обрадовался: он знал, что рейхсфюрер с почтением относится к «супершпиону».

Однако следующий удар был нанесен с тыла. Шефа стали критиковать в самом абвере. Канарис почувствовал, что и Пикенброк, и Лахоузен, и Бенти-веньи хотят, чтобы в «доме на набережной» появился новый хозяин — более твердый и независимый. Недовольны были им и Остер с Донаньи — они снова пытались подвигнуть его на борьбу с режимом.

И тут произошла история с видным французским генералом Анри Жиро, бежавшим из плена. Она не добавила лавров Канарису.

Ранним утром 17 апреля 1942 года 63-летний генерал вскарабкался на 17-метровую стену саксонской крепости Кенигштайн, где содержались пленные, пробрался мимо часовых и сбежал так ловко, что его отсутствие заметили лишь три дня спустя. Начальник уголовной полиции Небе оповестил о побеге все службы СС и СД. За поимку генерала назначили награду в 100 тысяч рейхсмарок. Однако полицейские поздно взялись за дело, Жиро успел пробраться в неоккупированную часть Франции.

В бешенстве Гитлер потребовал найти генерала, взять его живым или мертвым! Канарис, узнав о происшествии, предложил Кейтелю поймать генерала на простой крючок. Он знал, что семья Жиро осталась в Северной Франции. Стало быть, рано или поздно генерал попробует встретиться с родными — тут его и схватят. Кейтелю идея понравилась; однако дальше начались разногласия.

Говорят, Кейтель приказал адмиралу прикончить Жиро, чтобы не было лишнего шума, однако тот и пальцем не пошевелил. Прошло несколько недель. Кейтель удивился, почему до сих пор про Жиро ни слуху ни духу? Тогда Канарис созвал совещание в абвере, где рассказал об «этом грязном деле». Как он и ожидал, абверовцы старой закалки возмутились, что на их службу возложена столь неприятная операция. «Мы — военная разведка, а не компания убийц вроде СС или СД».

Канарис тут же отправился к Кейтелю, чтобы убедить его… передать это дело СД. Вернувшись, адмирал сообщил, что дело передано главному управлению имперской безопасности, утаив от своих сотрудников существенную деталь: Кейтель раздосадо-ванно заметил, что и так «уже много раз говорил» фюреру — абвер не справится с таким заданием.

В СД операцию поручили штандартенфюреру СС Кнохену — человеку, уже искушенному в подобных делах. За Жиро установили слежку, но никакого убийства эсэсовцы не планировали.

Казалось бы, дело улажено. Но в начале сентября Лахоузену (Канарис был в это время в Париже) позвонил Кейтель и спросил, как дела с Жиро. Тот ответил, что это вроде бы не забота абвера. Тогда Кейтель приказал: «Ступайте тотчас к Мюллеру и спросите, в каком состоянии дела: мне срочно надо знать это».

Лахоузен запаниковал. Он решил, что «старый лис» Канарис, стремясь сорвать операцию, попросту не передал ее СД. Теперь в разговоре с Мюллером все сразу выяснится. Полковник срочно вылетел в Париж и нашел Канариса в отеле «Лютеция».

Узнав, в чем дело, адмирал помрачнел: он, в свою очередь, решил, что Кейтель не стал связываться с гестапо, а теперь все решил свалить на него, Канариса. Потом какая-то мысль пришла ему в голову, и он попросил Лахоузена вспомнить, когда случились три следующих события: бегство Жиро, совещание абвера и PCX А в Праге, убийство Гейдриха. Лахоузен сразу же вспомнил: 17 апреля, 17 мая, 4 июня. Канарис облегченно вздохнул: «Тогда дело в шляпе».

Позднее Лахоузен рассказывал: «Канарис построил свой план на трех этих датах. Дескать, еще во время совещания в Праге адмирал передал Гейдриху приказ выполнить эту операцию. Но того убили, и операция зависла…»

Однако в рассказе помощника Канариса концы с концами все-таки не сходятся. Ведь адмирал лишь в августе передал дело Жиро в СД — через два месяца после смерти Гейдриха! И эта четвертая дата показывает, что весь рассказ — выдумка, призванная хоть как-то поддержать реноме Канариса.

Что же касается самого генерала Жиро, то слежка за ним продолжалась вплоть до ноября 1942 года; осенью английская подлодка тайно вывезла генерала из Франции и доставила в расположение англо-американских войск в Северной Африке.

Канарис же все больше запутывался в собственной лжи, теряя нити правления собственной «конторой».

Невеселые вести поступали теперь и с фронтов. На востоке немецкие войска снова и снова пытались окончательно сокрушить Красную Армию. Но это им не удавалось… В Северной Африке, где воевала армия генерала Роммеля, победы тоже сменились поражениями: в войну вступила Америка, и перевес союзников во главе с американским генералом Эйзенхауэром стал весьма ощутим.

Получая эти известия — первые знамения грядущей катастрофы, — Канарис все больше впадал в апатию. Даже близкие друзья ужасались тем мрачным откровениям, которыми делился иногда адмирал.

Тем не менее он не пытался бороться с режимом. Как заметил один из участников Сопротивления, Вернер Вольф Шрадер, «Канарис, не отрываясь, следил за нацистскими бонзами, словно читал детективный роман».

Правда, один раз он все-таки попытался вмешаться в сюжет этого «романа». Агенты и информаторы абвера стали нащупывать контакты с союзниками. К их числу принадлежал и русский эмигрант, барон Владимир Каульбарс, родом из прибалтийских немцев.

Официально барон Каульбарс считался лишь другом семьи Канарисов (они были знакомы еще с 1920 года). Он давал адмиралу уроки русского языка, иногда использовался абвером как переводчик. Но перед войной с Россией Канарис пригласил своего друга на работу в абвер-I.

Вот этот-то человек и посоветовал Канарису начать тайные переговоры с кем-либо из противников рейха — с Англией или Россией. Еще один реалистичный план обеспечить Германии перемирие возник у «правого края» немецкого Сопротивления, Ульриха фон Хасселя. Еще весной 1941 года он — с ведома Канариса — пытался завязать контакты с неким американцем по имени Столлфорт. Согласно предложенному плану, заговорщики собирались отстранить от власти Гитлера и его правительство; заключить с союзниками перемирие; освободить завоеванные территории за исключением Саарской области, Австрии и Данцига; вернуть Польше Восточную Пруссию… Союзники же при этом должны были отказаться от репараций, то есть послевоенного возмещения убытков.

Однако Лондон и Вашингтон отказались от этих условий. Тогда Канарис попытался осуществить другой вариант — заключить мир с Россией. Еще в сентябре 1941 года в абвере стало известно, что некоторые советские дипломаты и партийные лидеры не прочь найти общий язык с немцами.

Сообщил об этом агент Эдгар Клаус. С весны 1941 года он работал в Стокгольме и новости узнавал «из первых рук», поскольку регулярно играл в карты с Александрой Михайловной Коллонтай — советским послом в Швеции.

Клаус был опытным агентом и тотчас понял, какая паника охватила советских дипломатов при известии о начале войны. Даже сама мадам Коллонтай не верила, что советская система уцелеет под натиском рейха. Как-то раз она откровенно заговорила с Клаусом: она готова принять немецкое гражданство, если их Гитлер гарантирует ей достойные условия существования. Клаус съездил в Берлин и рассказал об этом Канарису.

Шеф абвера сначала не поверил своим ушам. Но, поняв, что Клаус отнюдь не шутит, тотчас отправился с докладом к фюреру. 20 июля один из сотрудников МИДа записал: Канарис сообщил Гитлеру, «что русский посол в Стокгольме, госпожа Коллонтай, намерена отречься от советского правительства и бежать в Германию, если ей гарантируют безопасность». У госпожи Коллонтай есть «около трех миллионов долларов», и ей хотелось бы купить дом в Германии.

Фюрер повел себя великодушно. Он приказал Йодлю встретить «кремлевскую даму» самым любезным образом.

Канарис пересказал все это Клаусу и стал с нетерпением ждать дальнейшего развития событий. Однако пока суд да дело, немецкое наступление захлебнулось под Москвой, и мадам Коллонтай, получив обнадеживающие сведения с обеих сторон, решила все же выждать окончательной развязки.

После того как летом 1942 года провалилось очередное немецкое наступление, Кремль, Как ни странно, стал намекать, что готов пойти на переговоры. Об этом Клаус опять же узнал от своей партнерши по карточному столу мадам Коллонтай. Год назад отказавшаяся ехать в Германию, она теперь как бы невзначай обронила фразу, что даже после разгрома гитлеровских войск под Сталинградом советская сторона готова «пойти на компромисс с Германией, чтобы остановить эту кровопролитную войну».

Однако адмирал как-то странно реагировал на полученное известие. Похоже, Канарис не хотел идти ни на какие переговоры с советскими представителями. Незадолго до этого были разоблачены и осуждены члены подпольной коммунистической организации «Красная капелла». Подумать только, офицеры вермахта предали родину, презрели свой гражданский долг, шпионили в пользу Москвы!

Особенно его возмутило, что на «Красную капеллу» работал и один из офицеров абвера, обер-лейтенант Херберт Гольнов, занимавшийся в абвер-II заброской парашютистов в тыл врага. «Из-за их подлости, — кипел Канарис, — погибло сто тысяч немецких солдат!» Именно такие, жутко преувеличенные цифры сообщил он суду.

На самом деле жертвами агентов Москвы стали лишь 36 солдат, — члены диверсионного отряда, заброшенного в советский тыл. Их действительно выдал Гольнов, хотя, как показало расследование, и неумышленно. И вообще Роледер, занимавшийся расследованием деятельности «Красной капеллы», сообщил, что вся ее деятельность велась «смехотворно дилетантским образом» и не нанесла вермахту серьезного ущерба.

Итак, Канарис не пожелал принять участие в подписании мира с Советами и отдал инициативу нацистскому дипломату Петеру Клейсту. Теперь тот — конечно же с помощью Клауса — контактировал в Стокгольме с советскими агентами.

Он докладывал в Берлин, что, даже находясь на гребне успеха, русские все настойчивее стремятся к мирным переговорам. В апреле 1943 года советские дипломаты Михаил Никитин, Алексей Тарадин и Борис Ярцев тайно встретились с немецкими представителями в окрестностях шведской столицы. В июне беседы продолжились в шведском курортном местечке Сальтсьебаден на побережье Балтийского моря.

Далее события развивались следующим образом. В начале лета доверенное лицо абвера (вероятно, Клаус) уведомил германское посольство, что чиновник советского Наркомата иностранных дел Александров хотел бы «встретиться с одним известным ему господином германского министерства иностранных дел».

Клейст откликнулся. 17 июня 1943 года он остановился в стокгольмском «Странд-отеле». Вскоре Клаус сообщил ему, что Александров встретится с ним 7 июля.

Однако переговоры сорвались — фюрер, узнав о них, впал в ярость.

Впрочем, Клаус не сдался. Он снова пробует свести дипломатов двух воюющих стран. Не сидели сложа руки и другие агенты.

Португальский дипломат и агент абвера сообщил своему начальнику в Гамбург, что Советы идут на переговоры с Германией. 29 августа 1943 года об этом узнали в Берлине. Однако и здесь Канарис стал ставить палки в колеса. «Гитлер запретил переговоры с русскими, — рассудил он, — так что нечего и соваться…»

В Британии, «как и в Америке, отношение к Вам скорее дружественное, чем враждебное, — писал Каульбарс 25 мая 1943 года, стараясь разбудить тщеславие адмирала. — Здесь считают, что Вы, следуя своему долгу, очень компетентно выполните трудную задачу. В Англии также знают, что Вы — один из немногих людей, с которым можно вести переговоры».

В словах барона была не только пустая лесть. Противник действительно очень высоко ценил Канариса. Американский историк спецслужб Р. Харрис Смит, например, пишет, что «Канарис был злым гением «третьего рейха», организатором национал-социалистских пятых колонн по всей Европе, бичом союзных агентов и их друзей в Сопротивлении».

Европейцы более четко представляли себе облик своего немецкого противника. Скажем, генерал-майор Стюарт Мензис, шеф Сикрет интеллидженс сервис, в отличие от высших чинов рейха, быстро догадался, что Канарис не прочь покончить с войной. Поняв это, Мензис загорелся фантастической идеей — встретиться со своим немецким коллегой и обсудить, как спасти мир.

Канарис тоже почувствовал, что по другую сторону фронта борьбу с ним ведет такой же, как он, офицер-джентльмен, воспитанный в довоенных аристократических традициях. И в конце 1942 года через испанских посредников он пригласил своего британского коллегу встретиться где-нибудь в нейтральном месте.

Мензис пришел в восторг. Высадка западных союзников в Северной Африке, намеченная на 7–8 ноября 1942 года, показалась ему подходящим поводом, чтобы шеф абвера оставил свой кабинет и уехал куда-нибудь в Испанию или Португалию, где бы его ждал Мензис.

Однако план этот расстроили британские дипломаты — «из страха спровоцировать русских», как объяснил Мензис после войны. «Сталину наверняка это не понравилось бы». В итоге министерство иностранных дел Великобритании строго-настрого запретило своим дипломатам вести переговоры о мире с любыми военными или штатскими деятелями немецкого Сопротивления.

Окончательную точку поставили главы правительств США и Великобритании. В январе 1943 года на конференции в Касабланке Черчилль и Рузвельт решили не заключать никакие соглашения с деятелями Сопротивления, а добиваться лишь полной и «безоговорочной капитуляции Германии». Мензис сразу понял, что это означает: борьба до последнего немецкого патрона, смертный приговор всем политическим группировкам в Германии, которые хотели бы устранить Гитлера и его режим, но сохранить немецкое государство. Теперь Канарис — а Мензис был в нем уверен — никогда уже не пришлет вес-точку своему британскому коллеге.

Однако случилось маленькое чудо: узнав, что западные правители добиваются «безоговорочной капитуляции Германии», Канарис стал действовать очень активно. Теперь уже гибель отчетливо угрожала Германии. Если немцы будут сегодня медлить и слепо повиноваться режиму, погублен будет труд многих поколений. На какое-то время Канарис даже позабыл о своей робости и на свой страх и риск решил начать-таки переговоры с союзниками. Причем уже не с британцами — Интеллидженс сервис связана по рукам и ногам министерством иностранных дел, — а с американцами.

Руководитель стамбульской военной организации абвера капитан Пауль Леверкюн взялся наладить контакт с американскими спецслужбами. После первой мировой войны он некоторое время работал в Вашингтоне, где и познакомился с адвокатом Уильямом Дж. Донованом, который теперь стал руководителем американской спецслужбы.

Теперь Леверкюн узнал о том, что в Стамбуле работает архиконсервативный сотрудник разведки США, который давно мечтает положить конец войне. К этому сотруднику, капитану второго ранга военно-морскому атташе Джорджу Ирлу, и решил обратиться Леверкюн. Два морских офицера, два ярых антикоммуниста — Канарис и Ирл — сумеют договориться, решил он.

Нащупывая подход к Ирлу, Леверкюн, впрочем, действовал очень осторожно. Он поручил «навести мосты» человеку, не занимавшему никакого официального поста. Бывший дипломат, барон Курт фон Лернснер был другом немецкого посла в Анкаре Франца фон Папена. В свое время он служил советником германского посольства в Вашингтоне, тогда и познакомился с морским статс-секретарем США Рузвельтом, нынешним президентом страны. Итак, у Лернснера и Ирла нашелся даже общий знакомый — да не кто-нибудь, а сам президент.

Знакомство состоялось, и через некоторое время по просьбе своего нового приятеля Ирл согласился на встречу с Канарисом.

В конце января 1943 года шеф абвера сидел напротив наперсника Рузвельта. Он задал ему один-единственный вопрос: «Могут ли немецкие противники Гитлера договориться с западными державами о прекращении войны и объединении всех сил для борьбы с советской угрозой?»

Ирл обещал обсудить этот вопрос с Рузвельтом. Пока же Канарис просил барона фон Лернснера постоянно знакомить Ирла с новыми планами немецких «сторонников мира».

Однако Рузвельт ответил отказом: он не хотел осложнений со Сталиным.

Канарис, впрочем, надеялся все же переубедить его и попросил Ирла о новой встрече. Однако тот уклонился: президент запретил ему поддерживать связь с шефом абвера. Адмирал был разочарован, но вовсе не потерял надежду. Он наказывал Лернснеру ни в коем случае не терять связь с Ирлом.

В мае 1943 года барон предложил Ирлу новый план: «группа захвата» внезапно нападает на ставку Гитлера, арестовывает его и выдает западным союзникам. Под «группой захвата» имелся в виду кавалерийский полк численностью 3 тысячи человек под началом ротмистра барона Георга фон Безелагера.

Практически одновременно с этим Канарис попросил графа Мольтке съездить в Стамбул, где тот встретился с двумя американскими профессорами, у которых были связи с ведомством Даллеса. Схема достижения мира предлагалась все та же: западный фронт «закрывается», восточный— остается «открытым»; результаты Касабланкской конференции (январь 1943 года) пересматриваются.

Этот план профессора посчитали утопией, но все-таки доложили о предложении по инстанции.

Американские спецслужбы ухватились за эти идеи; заинтересовался ими даже сам Донован. Он решил еще раз поговорить с Рузвельтом, а для этого заручился бумагой, присланной Леверкюном: на бланке немецкого посольства в Анкаре было отпечатано заявление, в котором представитель Канариса обещал от имени немецкой оппозиции, что в случае вторжения западных союзников во Францию оппозиция принудит немецких командиров сложить оружие.

И это не единственная попытка Канариса найти подходы к союзникам. В столицах многих нейтральных европейских государств появляются его эмиссары, выискивают американцев и британцев, готовых пойти на контакт. Однако действовал шеф абвера очень осторожно и осмотрительно — при малейшем подозрении его эмиссары тут же исчезали.

Больше всего Канарис надеялся на испанских посредников. Местные дипломаты настойчиво уговаривали англичан встретиться с немцами.

Наконец, летом 1943 года Канарис достиг поставленной цели. Генералы Мензис и Донован известили его, что готовы увидеться с ним в Испании. Вскоре руководители трех спецслужб съехались в Сантандер.

Канарис изложил свой старый план: перемирие на западе; устранение или выдача Гитлера; продолжение войны на востоке. Генералы согласились. С тем и разъехались.

Однако пакт трех «супершпионов» длился не долго. Президент Рузвельт одернул Донована, а руководитель Интеллидженс сервис постарался не афишировать свою поездку в Испанию.

Для Канариса это означало крах. Выйти из войны не удалось. Теперь надо было думать о другом.

Злейшие враги из РСХА тем временем готовились нанести ему смертельный удар. О его тайных контактах с союзниками прознал Шелленберг. Правда, сам шеф СД тоже искал новых хозяев, готовясь спрыгнуть с тонущего корабля. Его агенты обивали пороги кабинета Даллеса. Подчас Шелленберг пользовался теми же посредниками, что и Канарис. Так, в картотеках того и другого значились и Ланг-бен, и принц фон Гогенлоэ. Но прежде чем покинуть тонущий корабль, Шелленберг легко мог расправиться со стареющим шефом абвера!

Канарис боялся этого, а потому, быть может, не заметил опасности, исходившей из недр самого абвера…

В начале 1943 года в приемной Канариса появились два человека. Они хотели срочно переговорить с шефом абвера. Стоило первому из них назвать свое имя, как обоих тут же пропустили в кабинет шефа: штурмбаннфюрер СС Хартмут Плаас был одним из давних знакомых Канариса. Они знали друг друга с начала 20-х годов.

В последнее время Канарис и Плаас часто встречались, эсэсовец предупреждал об очередных кознях против абвера и его служащих. Он и теперь пришел с недобрыми вестями.

Спутник Плааса, публицист Франц Йозеф Фуртвенглер, пришел просить за своего друга, еврея, который в 1938 году совершенно легально покинул Германию и уехал в Голландию. Когда же немецкие войска заняли эту страну, его, как и тысячи других евреев, депортировали в Польшу; теперь он попал в «лагерь смерти». Сумеет ли шеф абвера спасти этого человека, как спасал многих?

Однако Канарис отказал в просьбе. Он откровенно признался, что сам находится на краю пропасти. Оба гостя с ужасом смотрели на усталого, измученного человека, в каждой фразе которого сквозило отчаяние. Шефа абвера с трудом можно было узнать. Щеки его казались впалыми; лицо — побледневшим; глаза были затянуты поволокой; сигара, стиснутая пальцами правой руки, подрагивала; очевидно, он стал много пить. Неужели это и был изобретательный тактик, «хитрый лис» Канарис?

Адмирала угнетало не только всесилие империи СС, но и слабость абвера. Организация, которую он много лет возглавлял, рушилась на глазах. Заслуги ее были в прошлом, а неудачи продолжались. Именно сотрудники абвера проморгали перемещения советских войск под Сталинградом; для них стало сюрпризом и появление англо-американских войск в Северной Африке в ноябре 1942 года.

В диверсионной работе теперь тоже случался провал за провалом. Летом 1942 года абвер пытался высадить 8 диверсантов в США, но затея была с самого начала обречена, поскольку командир группы выдал замысел американской спецслужбе. Провалились также операции «Боярышник» (восстание в Южной Африке), «Тигр» (нападение афганцев на британские владения в Индии), «Шамиль» (антисоветское восстание на Кавказе) и другие.

«Этот каналья Канарис снова подвел нас!» — бранился Йодль. Вермахт теперь все чаще проигрывал сражения, и шефа абвера ругали все подряд. Он теперь редко показывался в ставке фюрера, уступив эту малоприятную обязанность Бюркнеру.

Теперь пришло время расплаты за то, что все эти годы Канарис руководил абвером импульсивно, по настроению, без нужной в таких делах педантичности. Аппарат явно разбух, отделы соперничали друг с другом, интриговали; мелочные склоки были обычным делом. А шеф лишь устало взирал на творящуюся вокруг него мышиную возню, тупо следил, как абвер скользит в пропасть.

Чем меньше успехов было у этого ведомства, тем обширнее становились его штаты. В абвере теперь было больше референтов, чем агентов. Уровень образования многих офицеров был «ужасающе низок». Сотрудниками абвера обычно становились офицеры запаса, весьма далекие от шпионажа. У них катастрофически не хватало знаний; они зачастую не могли осознать, насколько важны полученные сведения, гнали наверх откровенную туфту, упуская в то же время важные детали. В абвере было также полным-полно «казематных медведей» — так на солдатском жаргоне именовались господа пенсионного возраста, тихо доживавшие свой век на казенных харчах в каком-нибудь отдаленном филиале.

Впрочем, и более крупные филиалы работали под стать головной организации. Всюду царила военнобюрократическая рутина. Зачастую разведчики, пренебрегая делами, попросту прожигали жизнь в экзотических местах. Немало их пало жертвами «роковых красавиц», работавших на спецслужбы противника, а то и попросту были перекуплены.

Скажем, португальская организация абвера, откуда агенты забрасывались в Англию, была знаменита разудалыми попойками. «Кутежи повторялись столь регулярно, — вспоминал старший штабс-интендант Макс Францбах, — что у многих не хватало времени, чтобы толком проспаться».

Нередко женщины, заодно работавшие и на другие разведки, садились буквально на головы незадачливым разведчикам. Так, в лиссабонском филиале абвера всеми делами, по существу, заправляла легендарная Мышка — секретарша, любовница, а впоследствии и жена Людвига Кремера фон Ауэнроде — номинального руководителя. Своего рода знаменитостью была жена Фрица Каучке — офицера, жившего в Альхесирасе, в окрестностях Гибралтара. Она могла запросто потерять ключ от сейфа, сунуть важные бумаги в кофеварку и т. п.

В филиалах абвера сплошь и рядом заводили не только фавориток, но и собак. Когда Канарис приезжал куда-нибудь с проверкой, бывалые люди в нужную минуту выпускали пса, и адмирал тут же добрел.

Дело иной раз доходило до казусов. Британские контрразведчики, перехватывая немецкие радиограммы, долго гадали, что за таинственный агент Аксель должен вот-вот появиться в Альхесирасе. Особенно их озадачило такое шифрованное сообщение: «Осторожно с Акселем. Он кусается!» На что вскорости последовал ответ: «Цезарь в госпитале. Аксель его все-таки покусал».

Еще один штрих из жизни абвера этого периода. Когда агентам не удавалось найти стоящую инфома-цию, они «взбивали пену», то есть попросту высасывали сведения из пальца. Настоящим гением по этой части оказался Пауль Фидрмук — офицер, работавший в Лиссабоне. Он создал на бумаге целую шпионскую организацию «Остро», которая добывала массу военной информации из США, Канады и Англии. Сведения о ее деятельности через какое-то время стали достоянием контрразведки союзников. Ее агенты сбились с ног в поисках неуловимых шпионов, а Фидрмук и в ус не дул — продолжал гнать дезинформацию, сбивая с толку и своих и чужих.

И такие любители «пены» водились почти в каждой зарубежной организации абвера. Например, в афинском филиале трудился бывший профессор ориенталистики, призванный в армию. Вместе со своим другом он стряпал для начальства всевозможные сообщения с Ближнего Востока, выдумывая и текст этих сводок, и имена агентов.

Зачастую агенты были нечисты на руку. В абвере процветала коррупция, сплошь и рядом случались недоимки. Адмирал на все это смотрел сквозь пальцы, а то и вовсе не глядя подмахивал огромные командировочные счета, которые то и дело подсовывали ему.

Кстати, и сам фаталист Канарис, созерцавший гибель страны, теперь особо не церемонился с кассой абвера. Так, ему ничего не стоило послать самолет за свежей клубникой в Испанию или за тюльпанами в Голландию. Своих фаворитов он осыпал дорогими подарками, за казенный, естественно, счет. Тот же Фидрмук — творец незримой шпионской сети — как-то получил от шефа табакерку, усеянную бриллиантами и принадлежавшую некогда самому Наполеону.

Бухгалтер мог без конца жаловаться, что офицеры абвера, вернувшись из командировки, вообще не подают финансовые отчеты, — шеф попросту не хотел слышать его.

Понятное дело, такое попустительство развращало абверовцев все больше. Воровать стали буквально под носом у шефа. Так, офицеры мюнхенского филиала контрабандой стали вывозить за границу валюту, ковры, картины. Берлинские сотрудники брали с собой в заграничные командировки жен, освобождали от воинской службы богатых коммерсантов, за сооветствующую мзду записывая их себе в агенты. Зачастую брали на службу друзей, родственников, а те, в свою очередь, не забывали порадеть своим близким. Все брали пример с шефа, который попристраивал своих племянников и племянниц в испанских и португальских филиалах абвера.

Так важнейшее военное ведомство превратилось в некую синекуру.

Западные противники прекрасно знали, какая коррупция процветает в абвере. Поэтому своих «агентов влияния» внедряли в тех городах, где любовь к сладкой жизни вконец изматывала бравых немецких офицеров: в Лиссабоне, Мадриде, Стамбуле… Британско-советский шпион Ким Филби впоследствии вспоминал: «Мы знали имена, псевдонимы, адреса, мнимую и настоящую деятельность большинства филиалов абвера, например, в Барселоне, Бильбао, Виго, Альхесирасе и т. д.».

Однако все это мало волновало Канариса. Его пугало другое: что, если гестапо и СД узнают о злоупотреблениях, царящих в абвере? Тем более что гестаповцы уже шли по следу. Несколько недель назад они начали допрашивать майора Вильгельма Шмидхубера — человека, который знал очень многое о коррупции и семейственности в стенах абвера.

Еще больше был встревожен Ханс Остер, ведь в мае 1940 года — по его просьбе — Шмидхубер сообщил союзникам дату немецкого наступления на западе. Если он расколется, быть страшной беде.

Действительно, арестовали Шмидхубера в очень неподходящий момент. Генерал-майор (несмотря ни на что люди абвера продолжали получать очередные чины!) Остер только что нашел новых сообщников, чтобы в очередной раз затеять путч.

Сообщники служили в штабе группы армий «Центр», воевавшей в России. Впервые Остер узнал о них в 1941 году от своего друга, адвоката Фабиана фон Шлабрендорфа, давнего противника режима, попавшего теперь на восточный фронт. Он-то и рассказал Остеру, что в штабе сложился кружок заговорщиков. Верховодит ими первый офицер генерального штаба, полковник Хеннинг фон Тресков, готовый к самым решительным действиям.

Тресков понял, что в Германии не удастся поднять путч, пока жив Гитлер. Армейское командование слепо верит в присягу, солдатскую честь, беспрекословное подчинение и никогда не перешагнет через эти «предрассудки». Значит, надо раскрепостить вермахт, то есть убить Гитлера.

Полковник фон Тресков поручил своим единомышленникам подготовить план покушения. Имелись три варианта: смельчак-одиночка застрелит Гитлера, ему подложат бомбу, или группа военных нападет на его ставку. Тресков выбрал бомбу.

Взорвать фюрера можно было во время поездки или в его ставке. Подполковник барон фон Герс-дорф достал подходящую взрывчатку; его товарищи обдумывали, где лучше устроить взрыв.

Однако что делать после того, как покушение окончится успехом? Войска могли и не поддержать заговорщиков. Нужны были свои воинские части, которые могли бы усмирить прогитлеровские отряды. На примете у Трескова была лишь кавалерийская часть Безелагера — резервный отряд группы армий «Центр», — но этого мало. И тут Остер с Тресковом нашли друг друга.

Остер отыскал союзника и в Берлине. Им стал генерал от инфантерии Фридрих Ольбрихт, начальник общевойскового управления при верховном главнокомандовании. Посовещавшись с Ольбрих-том, Остер соединил планы путчей 1938–1940 годов с вариантом Трескова. Полученная схема легла в основу покушения на Гитлера 20 июля 1944 года.

Итак, вначале должно последовать покушение на Гитлера; вслед за тем сторонники заговора занимают все ключевые позиции в рейхе и в оккупированных областях.

В конце марта 1942 года на квартире отставного генерал-полковника Бека возник своего рода «мозговой центр» заговора; его «начальником штаба» стал Остер. Шлабрендорф был связным между Берлином и группой армий «Центр» (иногда его подменял Донаньи). Теперь усиленно велась подготовка к путчу.

После катастрофы под Сталинградом заговорщики окончательно потеряли терпение.

Генерал Ольбрихт выделил войска для участия в перевороте. Они ждали часа X в Берлине, Кельне, Мюнхене и Вене. Проблема была лишь с Берлином. Восточную часть города готовы были занять войска, стоявшие во Франкфурте-на-Одере. Но кто оцепит здание артиллерийской школы СС в Ютербоге? Кто обеспечит порядок в западных районах города?

Остер в конце концов нашел решение — правда, лишь на бумаге. Он хотел задействовать в путче дивизию «Бранденбург», заново формируемую теперь в Берлине. Его стараниями командиром дивизии был назначен полковник Александр фон Пфульштейн — офицер, критично относящийся к гитлеровскому режиму.

Позднее выяснится, что Остер совершил крупную ошибку. Полковник, воспитанный в ортодоксальных военных традициях, не хотел участвовать в мятеже. Да, в конце 30-х годов Пфульштейн руководил филиалом абвера в Ганновере и вел разговоры с Остером о том, как плох этот режим. Однако вскоре он был командирован на фронт и отошел от офицерской фронды. После тяжелых боев в 1942 году Гитлер наградил его Рыцарским крестом, и теперь Пфульштейн был готов служить ему до конца. Остера он, правда, выслушал, но помогать ему вовсе не собирался.

Сейчас Пфулыптейна занимало лишь формирование дивизии, а не какие-то игры в «мятежников». Это почувствовал близкий знакомый Остера, Хайнц, которого назначили командиром 4-го полка в ту же дивизию. Если б на то была воля Пфульштейна, он немедленно отрешил бы Хайнца от службы, однако подполковник считался другом Канариса, поэтому его начальник до поры до времени терпел его.

Тем более что, как он понимал, терпеть оставалось недолго. Расстановка сил в верховном главнокомандовании вермахта изменилась. Генерал Йодль не собирался оставлять Канарису новую дивизию «Бранденбург». Когда Пфульштейн приступал к своим обязанностям, Йодль внушительно сказал ему: «У оперативного отдела нет собственных воинских частей. Каждую дивизию приходится с трудом, а часто и со скандалами выклянчивать у главного командования сухопутных войск. Это невыносимо и недостойно! Поэтому вновь формируемая дивизия «Бранденбург» будет непосредственно подчиняться оперативному отделу верховного главнокомандования. Распоряжаться ею буду лично я».

Канарис стерпел и это. Он лишь попросил Йодля обсудить с ним кадровые вопросы и проблемы разведывательной и диверсионной работы. Кроме того, 5-й полк дивизии остался базовой воинской частью абвера-II и подчинялся непосредственно Канарису.

В общем, вовлечь дивизию в государственный переворот было совершенно нереально. Пфульштейн, в скором времени ставший генерал-майором, осторожно лавировал между Остером, старым своим другом, и Йодлем, новым своим начальником. Но Остер ни о чем не догадывался…

И вообще он был бодр и деятелен, наводил справки все о новых командирах воинских частей, на которых, как считал, вполне можно было положиться. Так что через 2–3 месяца генерал Ольбрихт вполне сможет сказать курьеру Трескова: «Мы готовы», — и все начнется.

Потому-то Остер и был так взволнован арестом майора Шмидхубера. Путч мог провалиться, не начавшись. А все из-за какого-то мюнхенского спекулянта и контрабандиста, который сидит в тюрьме РСХА и что-то там болтает эсэсовцам.

Ведь предупреждал же он Донаньи, чтобы не водил знакомство с этим прохвостом! Однако тот его не послушался; его семейство с годами все теснее сходилось с хозяином пивоварни и португальским нештатным консулом Шмидхубером. Этот темноволосый баварец просто очаровал Кристину фон Донаньи. Еще бы! Ведь Шмидхубер всегда был изысканно галантен. Если он приезжал в Берлин и останавливался у Донаньи, то вез с собой чемодан подарков.

О подарках баварца вообще ходили легенды. У себя в Мюнхене он не оставлял без внимания ни одного абверовца. В Берлине, в «доме на набережной», многие офицеры гордились дружбой со Шмидхубером — человеком, который был не только щедр, но и обладал множеством полезных и самых неожиданных связей.

Лишь Остер — надо тут отдать ему должное — не доверял Шмидхуберу. И теперь он нисколько не удивился, что баварец вляпался в какую-то темную аферу с валютой. Его поражали только размах скандала и разгильдяйство дельца. А также беспокоило то обстоятельство, что теперь по милости Шмидхубера опасность угрожала и самому Остеру, и Канарису.

Начиналось же все с сущего пустяка. В канун Троицы 1942 года Иоганнес Вапенхенш, начальник пражского отдела по борьбе с контрабандой, узнал от своих служащих, что в ближайшие дни на одном из двух главных вокзалов Праги будут продавать огромную партию долларов. Он послал своих людей на означенный вокзал. Через несколько часов те вернулись и привели с собой некоего спекулянта Давида, доверенного человека крупной пражской фирмы. Его схватили, когда он пытался сбыть какому-то чеху 10 тысяч долларов по очень высокому курсу.

В сумке арестованного нашли кроме валюты еще и множество драгоценных камней, упрятанных в почтовые конверты. На конвертах красовалась пара фамилий: Шмидхубер и Икрат. Давид признался, что эти двое — офицеры абвера из Мюнхена. Он продавал деньги и ценности по их поручению. По просьбе обоих он также ездил за границу, например в Швейцарию.

Вначале Вапенхенш не поверил в «эту клевету». Наверняка чех подкуплен вражеской разведкой, решил он. Он обратился в пражский филиал абвера, но тамошний офицер посоветовал связаться с гестапо. Здесь Давида снова допросили и к его показаниям отнеслись достаточно серьезно. Позвонили в Мюнхен; им подтвердили, что Шмидхубер и Икрат работают здесь, что оба они — военные летчики и занимаются теперь разведкой; их интересы — вражеская авиация.

Поначалу ни гестапо, ни Вапенхенш никак не могли взять в толк, что общего между их служебными интересами и валютой, но постепенно все стало разъясняться.

Хайнц Икрат по своей штатской профессии, служившей ему «крышей», был секретарем португальского консульства в Мюнхене и помощником консула Шмидхубера. В абвере все было наоборот: Икрат руководил сектором «1/авиация», а Шмидхубер ему помогал. Нештатный консул с улыбкой относился к такой перемене рангов; в абвере он занимался своими обязанностями постольку поскольку.

С 1939 по 1941 год он дослужился до звания капитана; потом уволился с действительной воинской службы и стал работать «нештатником». В 1942 году снова вернулся на постояную работу, чтобы получить звание майора. Впрочем, руководитель мюнхенского филиала подполковник Николаус Фихт мало нагружал Шмидхубера; к тому же ходили слухи, что этот летчик выполняет особые поручения берлинского начальства.

Вапенхенш, как он ни сомневался, все же вызвал в Прагу обоих офицеров. Шмидхубер поведал ему странную историю. Деньги и золото, отобранные у Давида, были нужны для особой сверхсекретной акции. Абвер пытается перевербовать некую чешку, живущую в Швейцарии и работающую на британскую разведку. Женщина согласна помогать немцам, если те сумеют сбыть ценности, которые она не успела вывезти из протектората Богемии и Моравии, но указала, где они спрятаны. Деньги, найденные у Давида, выданы ему сотрудниками абвера; он передаст их чешке.

Выдав «на-гора» эту легенду, Шмидхубер потребовал немедленно отпустить Давида и вернуть деньги, потому что речь идет о безопасности рейха.

Однако Вапенхенш не поверил словам офицера. Он заподозрил нечто другое. Давид, скорее всего, взял деньги абверовцев и решил, поспекулировав ими, набить свой карман. Только так таможенник мог объяснить, почему Давид продавал доллары, а не ценности.

Впрочем, что бы он там себе ни внушал, он не собирался выпускать спекулянта и возвращать деньги. Правила обращения с валютой были явно нарушены, и значит, кому-то надо нести ответ.

Услышав это, Шмидхубер тут же запел по-другому. Всего несколько минут назад он называл Давида ценным агентом абвера, теперь же поносил его, подозревая, что он начал работать на врага. Вапенхенш, вторя ему, припомнил, что Давид часто ездит в Швейцарию и снимает деньги с какого-то счета.

Разведчик вызвался немедленно съездить в Швейцарию и разузнать подробнее об этом счете. Через несколько дней он вернулся в Прагу и бойко доложил, что счет, несомненно, открыла британская разведка и Давид недавно снимал оттуда крупную сумму.

Теперь таможенник готов был поверить в эту историю, но решил подстраховаться. На очередном допросе он зачитал Давиду показания абверовца. «Британский шпион» принялся яростно все оспаривать: «Раз речь идет о моей голове, я все выложу. Господин Шмидхубер рассказал вам неправду». И выдал еще одну странную историю.

Давно уже «шпион» Давид имел дело со Шмид-хубером и Икратом. Он помогал им сбывать валюту и занимался контрабандой; торговали обычно картинами и ювелирными украшениями. Шмидхубер спекулировал не только на территории рейха, но и за границей. Так, он покупал крупные' партии товаров в Словакии и тайком провозил их в рейх. Лучше об этом знают словаки, потому что у Шмидхубера были какие-то проблемы с ними.

Вапенхенш не поленился съездить в Братиславу; изучил документы в отделе по борьбе с контрабандой при министерстве финансов Словакии и выяснил: да, за незаконные операции с валютой был арестован сотрудник абвера из Вены. Задержанный признался, что по поручению Шмидхубера собирался сбыть крупную партию валюты некоему Давиду из Праги.

Вернувшись в Прагу, Вапенхенш показал спекулянту материалы, добытые в Словакии, и «тот не только подтвердил их, но даже дополнил». Теперь таможенник убедился, что имеет дело с «одним из крупнейших контрабандистов и валютчиков за всю свою жизнь». О случившемся было доложено в имперское министерство финансов.

Там решили, что первым делом надо известить абверовское начальство, раз провинились его славные офицеры. Вапенхенш поехал в «дом на набережной».

Мало что зная о тамошней иерархии, таможенник забрел в подотдел ZR — «цитадель абверовских нацистов», где работали враги Остера и Донаньи. Руководил им доктор Херцлиб, член пресловутого «народного трибунала», созданного нацистами для расправы с противниками фашистского режима. Он давно имел зуб на Донаньи, поскольку документы, подготовленные в подотделе, то и дело направляли на юридическую экспертизу этому любимчику Остера, а тот обычно в пух и прах разносил их.

Шмидхубер — об этом здесь знали — часто встречался с Донаньи. Наверняка между ними что-то было, и Херцлиб подсказал настойчивому таможеннику верный ход: надо сразу обращаться в военную адвокатуру. Там Вапенхеншу сказали уже конкретно: раз Шмидхубер и Икрат являются офицерами ВВС и служат в Мюнхене, их дело сперва должен рассматривать военно-полевой суд Мюнхена.

Шел сентябрь 1942 года.

Канарис и Остер не подозревали о переделке, в какую угодил Шмидхубер. Его арест ошарашил бы их, если бы Вапенхенш поехал немедленно в Мюнхен, а не завернул в Прагу, чтобы еще раз проверить бумаги. Он не знал, как арестовывают военных, и решил спросить совета у Карла Зюсса — прежде они вместе работали на таможне, а теперь капитан Зюсс служил в пражском филиале абвера. Он не знал, что его советчик был другом Шмидхубера.

Зюсс внимательно все выслушал и развел руками: нет, это не в его компетенции. Как прикажете мне, капитану, арестовывать майора? Они вежливо попрощались.

Тут Зюсс стал названивать Шмидхуберу, Икрату, Оксензеппу, а те предупредили Остера, Донаньи и Канариса. Всем было ясно, какая лавина накатывается на абвер.

Следовало спешить. На допросах Шмидхубер мог выдать всех противников режима, засевших в абвере, поскольку знал, что в 1939–1940 годах абверовцы во главе с Канарисом затевали какой-то военный переворот. Что же делать?

Шмидхубер предлагал простейший выход: пусть Канарис подтвердит, что его офицеры действовали по заданию абвера. Адмирал ни в какую не соглашался.

Тогда Канарис и Остер заговорили о другом «простейшем выходе». Шмидхубер своими откровениями наверняка погубит заговорщиков. Может, пожертвовать его жизнью ради общего блага? Однако против этого плана стал возражать Донаньи, резонно рассудив, что при попытке убийства могут оказаться свои осложнения.

Наконец, заговорщики решили выслать Шмидхубера в Италию. Пусть он переждет там, пока не уляжется буря. Икрату тоже надо было исчезнуть из Мюнхена. Тем временем Канарис попытается замять эту историю.

Шмидхубер с неохотой согласился. Он испросил у своего начальника Фихта отпуск, дабы — по неотложным делам — съездить в Италию. Тот разрешил «при условии, что он будет отсутствовать не более двух-трех недель». Вместе с женой Шмидхубер направился в Мерано и остановился в небольшом отеле. Исчез и Икрат. Зюсс и Мюллер-Оксензепп вскрыли сейф майора и принялись уничтожать улики. Мюллер изымал любые бумаги, где упоминались друзья Остера. Он расправлялся со счетами, квитанциями и протоколами. Теперь оставалось лишь ждать.

Вскоре в Мюнхен приехал Вапенхенш. Он страшно досадовал, что майор улизнул, и требовал найти его. Фихт попробовал вызвать беглеца из Мерано, но тот не отвечал. Тогда вдогонку за ним послали его друга, Мюллера.

Мюллер сделал, конечно, все наоборот. Он приехал в Мерано и стал заклинать Шмидхубера не возвращаться домой, поскольку его «голова в опасности». Тот весело отвечал, что вернется домой не иначе как в составе британского экспедиционного корпуса. Мюллер посоветовал ему укрыться в Португалии, а в Италии его скоро найдут. На прощание Мюллер дал слово, что тотчас сообщит, если Шмид-хуберу будет грозить беда; пока же он может чуть перевести дух.

Однако Мюллер просчитался. Вапенхенш опередил его. Он добился, чтобы подполковник Фихт отдал приказ арестовать обоих офицеров и доставить Шмидхубера из Мерано в Мюнхен. Икрат явился добровольно и 13 октября 1942 года был арестован. 31 октября итальянские полицейские по настоянию Вапенхенша задержали в Мерано Шмидхубера (Канарис опять же ничего об этом не знал). Два дня спустя в Больцано итальянцы передали его немцам. Вапенхенш надел своему недавнему собеседнику наручники и отвез его в мюнхенскую армейскую тюрьму.

Только тогда Канарис узнал, что все его маневры оказались тщетны. Опасный свидетель схвачен. Шеф абвера еще пытался как-то смягчить скандал. В комнате Николауса Фихта не умолкал телефон. Высокопоставленные чины из Берлина вновь и вновь «давили» на него: нужно «дать понять» Вапен-хеншу, «что продолжение следствия крайне нежелательно». Однако упрямый пражский таможеник отвечал отказом на все увещевания.

Вдобавок Шмидхубер решил, что Мюллер предал его. Он разозлился на своих друзей-покровителей и стал впутывать в дело и их. Он клялся старшему военно-полевому судье Карлу Зауерману, который вел его дело, что спекулировал валютой не для себя лично — его заставляло абверовское начальство. Готовилась какая-то важная политическая операция. Знают о ней зондерфюрер фон Донаньи и обер-лейтенант Мюллер. Таким образом Шмидхубер открыто дал понять Остеру и иже с ним, что выболтает все, если они не вытащат его из беды.

«Покровители» не знали, что и делать. Вапенхенш был неумолим. И тогда они решили поступить с недавним товарищем так же, как тот пытался обойтись с Давидом: они заявили, что Шмидхубер — агент британской разведки. Так они хотели дезавуировать его будущие обвинения. Они просчитаются, и это будет иметь самые роковые последствия.

Итак, друзья Остера поручили Фихту обвинить «слабого человека» Шмидхубера в государственной измене. Судья Зауерман вспоминал подробности: абверовцы заявили, «что Шмидхубер заподозрен в попытке перейти на сторону врага». Речь шла о заграничных паспортах, которые он собирался раздобыть тайком, без ведома абвера, далее о шпионских связях с врагом, направленных против Германии. Важнейшей уликой стали слова Мюллера: майор Шмидхубер признался ему в Мерано, что «вернется домой не иначе как в составе британского экспедиционного корпуса».

Вот так — из-за неудачного маневра — история с валютными махинациями переросла в дело о государственной измене. Разбирать столь серьезные обвинения военно-полевой суд уже не мог; дело передали в гестапо. В ноябре 1942 года Шмидхубера и Икрата перевели в тюрьму главного управления имперской безопасности.

Канарис поспешил в Мюнхен. Пригласив в отель «Регина» Йозефа Мюллера, он попытался понять, как все дошло до катастрофы. Когда обер-лейтенант заглянул в гостиничный номер, Канарис обшаривал комнату в поисках микрофонов. Потом он накинул пальто на телефонный аппарат и начал разговор.

«Я заметил, что у него совсем сдали нервы», — комментировал Мюллер. Разозлившись на Остера и его друзей, адмирал прошипел: «Ну, разве не государственная измена то, что они делают?»

Канарис понимал, что для абвера настали тяжелые дни. В тюремном подвале на Принц-Альбрехтштрассе сидел свидетель предательства, совершенного Остером в 1940 году. Гестапо наверняка воспользуется арестом абверовского майора, чтобы выведать тайны неприступного прежде ведомства. Кроме того, Шмидхубер кое-что знал о связях абвера с Ватиканом — контактах, которые давно казались гестаповцам подозрительными. танный недавними друзьями. «Британский шпион» Шмидхубер не видел иного способа спастись, кроме как рассказать все, что знал.

10 января 1943 года подозреваемого допросил уголовный комиссар Вальтер Меллер. «В ходе допроса, — сообщал Меллер, — Шмидхубер сообщил о связях абвера с Ватиканом. Дело показалось мне щекотливым…»

Показания Шмидхубера были настолько скандальными, что к разговорчивому арестанту приставили лучшего гестаповского следователя. То был один из самых хитрых и умных чиновников РСХА Зондереггер, секретарь уголовной полиции и унтерштурмфюрер СС.

Уже после первых бесед с арестантом он понял, что назревает громкое дело. Шмидхубер «намекал на предательский сговор, участниками которого были генерал-полковник Бек, Герделер, Донаньи и другие персоны». «Клика генералов» решила уничтожить национал-социалистское государство и окончить войну. Через Ватикан велись мирные переговоры с Англией.

Шмидхубер пояснил, что он снабжал заговорщиков деньгами, не вникая в их планы. Так было и с валютными операциями. Все они проводились по заданию абвера.

Он привел такой пример. Донаньи, выгораживая знакомых евреев, в том числе и друзей Канариса, зачислил их в агенты абвера и послал «на задание» в Швейцарию, чтобы те сбежали оттуда в Америку. Сперва евреев было семеро; потом добавились еще пятеро. Документы на их выезд оформлял сам Донаньи. Шмидхуберу он же велел тайком переправить в Швейцарию 100 тысяч долларов и раздать их этим евреям. Особо он просил позаботиться об одной знакомой еврейке, уезжавшей в этой группе: передал ей ювелирные украшения на целых 20 тысяч рейхсмарок.

Чем больше подробностей вспоминал Шмидхубер, тем шире казалась Зондереггеру сеть заговора. Однако новых имен майор не называл. При всей своей словоохотливости он был расчетлив. Так, он до конца жизни будет с ненавистью вспоминать Мюллера, вовремя не предупредившего его, но в гестапо и слова о нем не сказал. Он понимал: стоит донести на своего бывшего товарища — его самого уличат в шпионаже.

И все же в признаниях Шмидхубера промелькнуло достаточно много имен. Шеф гестапо Мюллер готовился к молниеносной акции против абвера. В начале февраля 1943 года Зондереггер, подытоживая все сказанное арестантом, сделал вполне логичный вывод: за всем этим заговором стоит не кто иной, как Канарис. Отчет был направлен самому Гиммлеру.

Увы, секретаря уголовной полиции ожидал сюрприз. Его сочинение вернулось к нему назад с пометкой: «Оставьте, наконец, Канариса в покое!» Выяснилось, что Гиммлер приказал гестаповцам больше не заниматься Шмидхубером, а собранные материалы направить в военную юстицию. Оставалось лишь развести руками. Зондереггер и его товарищи не понимали, что же заставило их шефа отступиться от абвера. Ясно было одно: Гиммлер покрывает Канариса и списывает ему все грехи.

Такое случалось уже не в первый раз. Зондереггер помнил, как в 1942 году арестовали офицера абвера Николауса фон Халема — тот готовил покушение на фюрера. Халем тоже показал на Донаньи и признался, что получил от него 12 тысяч рейхсмарок, чтобы нанять убийцу. В протоколах гестапо было даже записано, что заказчиком покушения являлся Канарис. Однако рейхсфюрер прекратил следствие и велел изъять из документов фразы о Канарисе и абвере.

Всеми силами он выгораживает Канариса, хотя речь идет о государственном перевороте и покушениях на Гитлера. Почему? Ответ прост: Гиммлер полагал, что, пока идет война, без Канариса не обойтись.

Обстановка на фронте не располагала к междоусобной борьбе. Летнее наступление 1942 года захлебнулось, и не только Канарис, но и сам Гиммлер стал подумывать о перемирии с союзниками. Оба понимали: война проиграна, но Гитлер ни за что не пойдет на переговоры. Значит, надо устранить фюрера. Изворотливый Шелленберг не раз пояснял это шефу. Однако рейхсфюрер медлил: с Гитлером его связывала многолетняя дружба. А кроме того, заговор — всегда вещь опасная. Так пусть Канарис и его служба сделают основное, а как дальше повернутся события, гестапо еще посмотрит…

В свою очередь, Канарис, видя, как бесславно кончаются все попытки затеять путч, тоже подумывал о том, что без Гиммлера свергнуть фюрера не удастся. Низы двух ведомств уже начинали совместно бороться с режимом: сотрудники СД, пытаясь вступить в переговоры с союзниками, пользовались помощью доверенных лиц абвера, например принца Гогенлоэ или Карла Лангбена.

Вот по этим причинам в феврале 1943 года Гиммлер прекратил следствие по делу Шмидхубера и направил материалы в военную юстицию. Ими занялся старший военный судья Манфред Редер из берлинского военно-полевого суда ВВС.

Редер пролистал 60 страниц дела и убедился, что речь здесь идет не только о летчиках, но и об офицерах других родов войск. Тогда он адресовал дело своему начальнику барону Кристиану фон Хаммер-штейну, шефу правового отдела главного командования военно-воздушных сил. Тот реагировал очень раздраженно, приказав Редеру мигом разыскать Рудольфа Лемана, шефа правового отдела вермахта, и посоветоваться, как быть.

5 марта Редер нашел Лемана в Париже. Тот ужаснулся, узнав, о чем идет речь. Непредсказуемый скандал может здорово навредить вермахту. Если судьи начнут копаться в связях Шмидхубера с офицерами абвера, все ведомство Канариса можно смело разгонять.

Быть может, размышлял Леман, гестаповцы сами подсказывали майору его признания, чтобы только сокрушить ненавистный им абвер?.. «Если обвинения в адрес абвера подтвердятся, то его обязанности перейдут к тайной государственной полиции, — анализировал он. — СД и СС проникнут в самую сердцевину вермахта». Гиммлер действительно думал теперь о том, что абвер надо не разрушать, а переподчинять СС.

Положение было серьезное, и Леман вернулся в Берлин, чтобы доложить обо всем Кейтелю. 8 марта Кейтель выслушал доклад и здорово перепугался: над верхушкой вермахта, в том числе и над ним самим, нависли грозовые тучи. Он не поверил, что Канарис действительно поддерживал отношения с врагом. Правда, генералу Остеру он не очень доверял, но все равно отгонял подальше от себя мысль, что генерал абвера мог стать организатором государственного переворота. Тем не менее Кейтель попросил быстро и тщательно проверить все обвинения.

Леман отправился выполнять поручение. Прежде всего он посоветовался с доктором Александром Крелем, президентом II сената Военного суда. Крель был очень искусным юристом, образованным, тактичным, и в то же время он был близок идеалам Сопротивления. Он предложил такой план действий. Во-первых, нужно тщательно расследовать случившееся. Во-вторых, о ходе расследования и его результатах нужно информировать СД и гестапо — так будут отведены упреки в утаивании фактов. Скорее всего, результаты расследования окажутся благоприятными для вермахта, и шум угаснет сам собой.

Вот так Леман и Крель — осторожности ради — сами решили впутать гестаповцев в это щекотливое дело. Следующий шаг оказался еще губительнее. Леман подумал, что хорошо бы найти следователя, который ладил бы с РСХА и все же отстаивал интересы вермахта. И они решили вернуть дело военному судье Редеру — благо тот уже ознакомился с делом.

Так Манфред Редер, слывший одним из самых суровых судей «третьего рейха», но отнюдь не закоренелый нацист, стал одним из главных заправил этого дела.

Он уже имел дело со шпионами и прославился своей дотошностью во время суда над членами «Красной капеллы». Если Редер находил след, ничто не могло сбить его с толку; он распутывал его, пока не загонял жертву.

Теперь он внимательно перечитывал строки дела и все больше убеждался, что напал на след опаснейшего антиправительственного заговора. А кто же стоит в центре заговора? Неужто адмирал Канарис!

«Вице-консул Гизевиус во время последней встречи в Швейцарии пожаловался ему, Шмидхубе-ру, — читал Редер, — на нерешительность адмирала Канариса, которая доставляет проблемы ему, Гизе-виусу. Пусть Канарис остережется, ведь он объявил русским о немецком наступлении под Воронежем, а Остер сообщил голландскому военному атташе о предстоящем наступлении на западе…»

Обвинение было очень тяжелым. Оказывается, руководители абвера опаснее вражеских шпионов: они готовы налево и направо сообщать сроки военных операций! В тот же день, 3 апреля, Редер просит разрешения арестовать подозреваемых и обыскать их кабинеты.

Без помощников, конечно, тут не обойтись. Кого же привлечь? По идее, в таких делах используют сотрудников тайной жандармерии. Но ведь они же все еще подчиняются Канарису! Значит, надо обратиться в РСХА — тем более что «нужно информировать СД и гестапо». В РСХА сразу же выделили трех помощников: Зондереггера, Меллера и Шмица.

Сторонники Остера, впрочем, тоже не дремали, в любую минуту они ждали удара.'Гуттенберг, капитан абвера Гере, граф Мольтке, Лангбен— все они знали, что телефон Донаньи прослушивается, его почта просматривается, за ним следят на улице. В начале февраля 1943 года Небе сообщил, что дела у Донаньи становятся все хуже.

Нервничал и Канарис. Он знал, что Остер и все его друзья довольно беспечны. 4 апреля он — в который уже раз! — спрашивает у Остера, нет ли в сейфах его отдела каких-нибудь крамольных бумаг. В этот день ему позвонил Рудольф Леман: он был явно растерян лихорадочной работой Редера.

Остер успокоил Канариса, хотя, по существу, ничего и не сделал для обеспечения безопасности: он переживал очередные «кошмарные разочарования». 13 марта, когда Гитлер возвращался из группы армий «Центр» в ставку, в его машине должна была взорваться бомба с часовым механизмом. Однако механизм не сработал. 21 марта, на праздновании Дня памяти героев в Берлине, было подготовлено новое покушение на Гитлера — и новая неудача!

Гитлер уцелел, а пока он жив, государственный переворот невозможен.

Подготовка к перевороту так занимала Остера, что он презрел всякую опасность. Поэтому оказался совершенно не подготовлен к первой же серьезной проверке.

5 апреля 1943 года в здание абвера, ошеломив беспечных контрразведчиков, пришли инспектора с проверкой. Две фигуры — Редер и Зондереггер — скромно обрисовались в кабинете Канариса. Редер буднично доложил, что уполномочен арестовать зондерфюрера фон Донаньи и обыскать его кабинет. Он, продолжал Редер, подозревается в многочисленных валютных махинациях, в коррупции, в превышении служебных полномочий и, возможно, даже в государственной измене.

Неслыханное дело! В кои-то веки в священных стенах абвера гестаповцы занимаются обыском? Как они смеют? Немедленно звонить Кейтелю! Это — грубейшее нарушение… Вы думаете, Канарис произнес хоть одну из этих фраз? Нет, адмирал обреченно молчал.

Более того, унылый старик в адмиральской форме согласился присутствовать в качестве понятого при обыске и аресте.

Канарис и его спутники миновали узкий коридор и вошли в кабинет генерал-майора Остера. Тот взорвался как бомба. Как! Задерживать самого ценного моего сотрудника! «Я прошу вас тотчас арестовать меня, поскольку господин Донаньи не совершил ничего, о чем бы я не знал».

Впрочем, Канарис быстро урезонил своего помощника, и все четверо направились в комнату Донаньи.

Редер объявил тому об аресте и прошел к зеленому сейфу, украшенному витиеватыми узорами. «Ключ! Дайте мне ключ», — спокойно попросил он. Донаньи замялся: он, дескать, не знает, где ключ. Впрочем, вскоре ключ все-таки нашелся, и следователь получил доступ к бумагам, лежавшим в сейфе. На бывший служебный стол Донаньи легли валютные формуляры, списки условных фраз, используемых в секретных зарубежных поездках, отчеты о выездах евреев.

Когда Редер дотронулся до папки с надписью «Zgrau», Донаньи не выдержал и, метнувшись к ней, выхватил несколько лежавших внутри листков. Однако следователь перехватил его руку, и Донаньи покорно вернул бумаги.

Лишь умоляющий взгляд, обращенный к Остеру, показывал, что человек на грани нервного срыва. Генерал-майор дождался, пока Редер снова повернется к сейфу, ловко выхватил те же листки из папки и сунул себе в карман.

Однако тихий Зондереггер, про которого все забыли, заставил снова вернуть листки в ту же папку.

Редер повернулся к Канарису и потребовал немедленно удалить невыдержанного офицера. Адмирал повиновался. После этого следователь взял в руки те самые листки. Что же они такого содержат? Пробежал текст по диагонали и обомлел.

«Военные Германии и круги христианской церкви полны решимости свергнуть национал-социалистский режим», — значилось на одном из них. Далее описывалось террриториальное устройство Германии после падения гитлеровского режима, условия заключения мира…

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, документы какой важности попали в руки следователя. Гестапо годами искало доказательства вины друзей Остера, а тут все четко написано — черным по белому…

Тут же начались массовые аресты. В Закрове под Берлином забрали жену Донаньи, схватили и его шурина, пастора Бонхеффера. В Мюнхене гестаповцы взяли Мюллера-Оксензеппа, его жену, а через пару дней — его секретаршу и обер-лейтенанта Брайдбаха, бывшего сотрудника адвокатской канцелярии Мюллера.

Остер своим нелепым поведением в момент ареста Донаньи разоблачил и себя. Редер педантично подал Кейтелю жалобу в порядке судебного надзора, а тот давно хотел избавиться от подозрительного генерала. 15 апреля Остер был уволен из абвера. Его пока перевели в резервную армию фюрера, но, по существу, содержали под домашним арестом, поскольку он значился в списке подозреваемых, составленном Редером.

Так властям одним ударом удалось парализовать деятельность кружка Остера.

Прошли месяцы, пока у заговорщиков появился новый лидер — полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг. Он продолжил дело Остера.

Разочаровались заговорщики и в Канарисе — человеке, который в трудную минуту ничем не помог им, не защитил их.

Впрочем, сам адмирал ожидал со дня на день собственного ареста. И дело, похоже, шло к тому — Редер чуял, что измена гнездилась на самой верхушке абвера. «Главный предатель» прячется за спиной Донаньи! И Редер снова и снова рылся в бумагах, захваченных у подозреваемых, опять и опять допрашивал их, стараясь получить нужные ему признания в виновности Канариса.

Он, словно клещ, впился в листки, обнаруженные в сейфе Донаньи. Кто написал эти прожекты? Кто пытался договориться с Ватиканом? Кто пытался организовать заговор против фюрера?

В ответ на эти вопросы Донаньи на всех допросах с методичностью автомата твердил, что сочинил сие он со своим шурином, пастором Бонхеффером. Только вот ничего опасного в этом документе нет, настаивал подозреваемый. Бумаги написаны с совершенно противоположной целью. Вы знаете, что у нас в абвере принято маскировать свои намерения, чтобы обмануть противника. Пастор Бонхеффер — по поручению «О.», Остера — должен был с разведывательными целями поехать в Ватикан, и, конечно, ему пришлось бы там нести эту околесицу. Кто бы из наших врагов стал беседовать с ним, вздумай он говорить откровенно, как и положено гражданину «третьего рейха»?

Возможно, Донаньи удалось бы выкрутиться, если бы его невольно не подвел Остер. Тот поступил по-другому: стал все отрицать. Он не знал ничего о бумагах, подписанных «О.». Он никуда не посылал пастора Бонхеффера. Поймите, у центрального отдела нет своих агентов!

И наконец, третьей версии придерживался Бонхеффер. «Да, с 1 сентября 1939 года я был агентом зарубежного отдела абвера, — сказал он. — Я выполнял разведывательные задания и для этого встречался с деятелями зарубежной церкви. Кроме того, я вел разведку и на территории рейха».

Когда с последним признанием ознакомился Канарис, он схватился за голову: абвер никогда не вел разведку на территории Германии, этим занимались люди Гейдриха и Гиммлера. Получалось, что он тайно хотел перебежать им дорогу…

Впрочем, Редер методично сокрушал доводы арестованных один за другим. Он выяснил, что Бонхеффер — стараниями шурина — был занесен в число «нужных» для абвера лиц, а потому избавлен от службы в вермахте, но полноправным агентом никогда не был. Он не значился ни в каких картотеках агентов, не давал подписки о неразглашении тайны. В документах абвера не нашлось ни единого отчета, составленного «агентом» Бонхеффером. К тому же, страстный противник нацистов, Бонхеффер давно находился под наблюдением гестапо; ему ограничили права проживания, запретили выступать с публичными речами.

Стало быть, врали и другие подозреваемые…

У Редера было время поразмышлять об этом, когда он ехал в Шлахтензее; господин Канарис пригласил его в свои апартаменты, чтобы в домашней беседе за чашечкой кофе и крепкой сигарой обсудить некоторые проблемы. Компанию Редеру составил старший военный судья Ноак — без свидетелей беседовать с адмиралом Редер не хотел.

Впрочем, Канарис мало что прояснил. «Да, — сказал он, — Бонхеффер и впрямь проходит у нас по категории «нужных» людей, но никогда не принимал участия в серьезных операциях. Тем более на территории рейха. Мы же четко договорились с гестапо о разграничении полномочий!» А когда он узнал, что пастор сам находится под наблюдением гестапо, то расстроился окончательно: «Да что вы говорите? Почему мне Донаньи не доложил об этом?..»

Редер не поверил адмиралу. И снова взялся за Донаньи, полагая, что рано или поздно тот выложит всю правду. Редер никогда не хватал звезд с неба. Его выручали только натиск и бульдожье упрямство. Что ж, обвинение в государственной измене ломало и не таких упрямцев…

Однако Донаньи ловко уходил от обвинений в государственной измене, выпячивая другую сторону дела — «финансовую нечистоплотность». Редер вдруг обнаруживает, что его подопечного, человека до недавнего времени, в общем-то, бедного, связывают какие-то непонятные отношения с весьма богатыми людьми. Так, Освальда Хюбенера, совладельца страховой фирмы «Яух унд Хюбенер», по ходатайству Донаньи освободили от воинской службы. Еще один совладелец этой фирмы, Отто Хюбенер, обратившись к пражским властям, помог маклерской фирме самого Донаньи справиться с трудностями. Граф Островский из Штирии с помощью Донаньи устроил своего друга Пауля Штруццла сперва в фирму «Яух унд Хюбенер», а затем в абверовский полк «Курфюрст». Наконец, Шмидхубер помогал Донаньи с дорожными аккредитивами.

Особенно заинтересовали следователя отношения, сложившиеся у Донаньи с Отто Хюбенером. В июне 1941 года Донаньи хотел купить виллу в Закрове. Она оценивалась в 83 тысячи рейхсмарок плюс налог, взимаемый при покупке земельного участка, а это еще 4150 марок. Часть суммы Донаньи получил в банке, но ему не хватало еще 40 тысяч рейхсмарок. Их предложил одолжить ему Хюбенер. Донаньи поначалу колебался: «Зачем вам это? Вы же можете гораздо лучше вложить свой капитал!» Хюбенер ответил ему: «Вы еще мне будете советовать, как вкладывать мой капитал! Я умел вкладывать капитал еще тогда, когда вы под стол пешком ходили!»

Хюбенер прислал ему договор о ссуде. Условия его были весьма соблазнительны. Правда, Кристина фон Донаньи, более решительная, чем ее супруг, была не вполне довольна и этим подарком: срок ссуды — 10 лет — показался ей слишком коротким. Двадцать лет было бы лучше! Хюбенер взял бумагу назад, извиняясь «за ошибку своей секретарши». И Донаньи в конце концов получил заем на «неопределенное время» под смехотворный ссудный процент — всего 2 процента в год.

Редер поразился такому документу. Конечно, странная ссуда — своего рода завуалированная взятка. Но кого удивишь в «третьем рейхе» таким открытием? Громкое дело о государственной измене рассыпалось, превращаясь в очередное следствие по поводу служебного взяточничества.

Тогда следователь пошел другим путем. Он заинтересовался ватиканским следом. Теперь вся ярость его обрушилась на Мюллера-Оксензеппа. «Между Редером и мной начались резкие столкновения — он рычал, угрожал, оскорблял моих знакомых», — вспоминал Мюллер. Однако оказалось, что и этого обвиняемого не сломить: хитрости, упрямства и у него оказалось в достатке.

Редер злился, топал ногами и… ничего не мог поделать. Понемногу он убеждался, что с этим простым — на первый взгляд — делом ему не справиться, если не произойдет чуда. Всякий след заводил в тупик. Пресловутую «клику мятежных генералов» обнаружить никак не удавалось. Хорошо бы, конечно, как следует потрясти этого «старого лиса» Канариса, но кто позволит?

Редер обратился за разрешением к доктору Кре-лю. Тот откровенно удивился и принялся успокаивать следователя. В репутации адмирала Канариса нельзя усомниться. Он искренне верен фюреру и государству. Подозревать его — преступление.

Но Редер настаивал, и в конце концов оба юриста пришли к соглашению: всякий раз перед разговором (но отнюдь не допросом!) с Канарисом Редер будет составлять список вопросов и показывать его Крелю. Тот, кстати, порой и сам присутствовал при беседах с адмиралом, всякий раз удивляясь, как резко тот стал сдавать.

Действительно, последние события надломили его. Адмирал словно впал в летаргию, он не способен был ни на какое решительное действие. Однако инстинкт самосохранения в нем еще не угас, и Канарис держался на беседах-допросах одной линии: он все отрицал. Нет, он не разрешал вести разведку на территории рейха. Нет, он никогда не позволял своим подчиненным роскошествовать. Как руководитель абвера, он всегда требовал от господина Донаньи и других офицеров строгих финансовых отчетов. Нет, Бонхеффер не был полноправным агентом. В абвере вообще нет церковной разведки.

Впрочем, такая позиция не красила Канариса. Арестованные товарищи не понимали его. Записки, тайно переданные ими, взывали о помощи — он оставался глух и нем.

Советник юстиции граф фон дер Гольц, когда-то помогавший Канарису защитить Фрича, просил адмирала о содействии — ведь Редер старается доказать виновность не столько конкретных людей, арестованных им, сколько всего ведомства, и прежде всего самого Канариса. В частности, от Донаньи пытаются получить улики против абвера, как такового, и его шефа.

Однако адмирал держался неприступно, хотя по его просьбе узникам и посылали записки, подбадривая их. Фрау фон Донаньи, которую в конце концов выпустили из тюрьмы, вспоминала: «Канарис уверял моего мужа, что сделал все возможное. Мой муж до последнего момента считал иначе».

В общем, адмирал своей бездеятельностью затягивал петлю на собственной шее, не говоря уж об арестованных. И пожалуй, участь и узников, и самого Канариса была бы решена еще тем летом, не вмешайся в это дело несколько решительных офицеров абвера.

Их лидерами стали подполковник Бентивеньи, который не мог больше спокойно смотреть, как изнывал под ударами судьбы его шеф, и еще один энергичный противник нацистского режима, штабс-интендант Георг Дуйстерберг, заместитель руководителя подотдела ZF.

Разговаривая с Редером, штабс-интендант скоро заметил, что тому нужны не столько признания всех этих мюллеров и бонхефферов, сколько голова адмирала Канариса. Дуйстерберг предупредил шефа, что военный судья перевирает все его слова и выделяет все худшее, что говорится об абвере. Канарис попросил Дуйстерберга подать письменный рапорт об этом, и штабс-интендант тут же согласился.

Об этом услышал Бентивеньи. Нужно нанести удар по Редеру, посоветовал он штабс-интенданту: рапорт надо подать не Канарису, а прямо в верховное главнокомандование. Дуйстерберг согласился и с этим. Он еще подбирал нужные формулировки, как в кабинете Редера разразился скандал, который был только на руку противникам судьи.

«Он потребовал изменить протокол вчерашнего допроса, который сам подписал, — докладывал Редер. — Я отказался менять что-либо в протоколе, уведомив, что он мог бы внести дополнения или изменения в новый протокол». Гизевиус не унимался, и тогда Редер, потеряв всякое терпение, заорал на него: если-де он будет и дальше упираться, то и его «сунут в камеру». Долго тянулась перепалка, пока, наконец, Гизевиус не согласился отвечать дальше. Он пояснил, что не помнит, из-за чего упрекал Канариса, подписал новый протокол и удалился. Редер немедля стал диктовать рапорт о том, что произошло.

Юриста не так легко было смутить жалобами. Это адмирал пытается дать мне последний бой, говорил он себе, и был не единственный, кто подозревал, что без Канариса «преступные делишки тут не делались». Так, Кейтель — на всякий случай — приказал судьям знакомить адмирала только с самыми общими сведениями о ходе следствия.

«Официально Канарис не считался обвиняемым, — вспоминал Крель, — поскольку веских оснований для подозрения не было, но к нему относились как к крайне подозрительному лицу».

Вице-адмирал Бюркнер чувствовал себя уже новым главой абвера, и наследство, которое он ждал, было незавидным. За эти недели абвер практически перестал работать. Все ждали, когда же придут арестовывать их шефа и что будет с их ведомством.

Теперь в ставку фюрера ездил только Бюркнер. И ему всякий раз приходилось выслушивать издевательские реплики фюрера.

Наконец, Бюркнер не выдержал и пожаловался Леману. Тот записал: «Бюркнер сказал мне, что из-за следствия работа абверовского центра практически парализована». Канарис, добавил вице-адмирал, «похоже, исчерпал свои силы». Леман принял эти слова близко к сердцу. И ему, человеку вообще-то осторожному и боязливому, пришла на ум одна дерзкая и в тоже время простая идея.

Леман посоветовался с Крелем, тот поразился: «Это было совершенно необычное предложение, ничто похожее никогда не встречалось в моей профессиональной практике, и это, строго говоря, шло вразрез с законом». Оба они тут же направились к президенту имперского военного суда, адмиралу Максу Бастиану, который рад был спасти Канариса. Ведь когда-то именно Бастиан благословил своего старшего помощника идти в разведку.

В конце июня Леман пригласил своих референтов, а также группенляйтера РСХА Гуппенкотена и высказал мнение, что Кейтелю пора прекратить следствие над абверовцами ввиду его бесперспективности. Нечего мешать людям работать в самое горячее время.

Тут надо сказать, что Леман выбрал весьма подходящий момент для своего высказывания. 10 июля 1943 года британские и американские войска высадились на Сицилии. Уже после первых боев стало ясно, что итальянцы скоро будут разгромлены. Тут позарез нужна помощь абвера. Кейтель выслушал соображения Лемана и согласился с ними, хотя и побаивался предстоящего разговора с Гиммлером по этому поводу.

Тут же Крель попросил у Редера предварительный отчет. «Из него выяснилось наличие за арестованными уголовно наказуемых деяний, — отметил Крель, — но политические обвинения оставались недоказанными».

Падение Муссолини, последовавшее 25 июля 1943 года, только ускорило реабилитацию Канариса. Уже на следующий день, вспоминал Редер, «пришло распоряжение, подписанное Кейтелем. Он благодарил президента имперского военного суда за проделанную работу и одновременно извещал, что ввиду сложившейся ситуации на итальянском театре военных действий от зарубежного отдела абвера требуется полное напряжение сил, поэтому следствие должно быть прекращено». Редер, как того требовал Кейтель, послушно закончил следствие. В обвинительном заключении говорилось, что Шмидхубер и Икрат виновны в валютных махинациях вкупе с злоупотреблением служебным положением; Донаньи обвинялся также в злоупотреблении полномочиями, валютных махинациях и подрыве оборонной мощи; Остер в соучастии в преступлениях, а Бонхеффер — в уклонении от воинской службы.

Сам Редер в порядке поощрения был переведен во Львов, где стал главным судьей IV воздушного флота.

А что же Гиммлер? Он тоже не хотел слышать никаких упреков в адрес Канариса. «Оставьте, наконец, старого человека в покое», — обратился он к Кейтелю. На первой странице предварительного отчета Редера будет написано: «Гиммлер отказался читать отчет, заявив, что не намерен возбуждать дело против Канариса…»

Так заявил человек, только что ставший новым министром внутренних дел Германии. Отметим, что на следующий день после своего назначения, 26 августа, Гиммлер совещался с Йоханнесом Попицем, бывшим министром финансов и противником нацистов, а также с Карлом Лангбеном, работавшим, кстати, и на Канариса. Оба деятеля Сопротивления попытались увлечь своими планами и нового министра.

Так что Канарису в очередной раз крупно повезло.

Правда, были и недовольные таким оборотом дела. Например, Шелленберг уже готовился включить абвер в состав своей огромной «империи спецслужб». Так что Кейтелю тоже приходилось держать ухо востро. И он приказал Канарису провести чистку в абвере и, в частности, сменить почти всех начальников отделов: Пикенброка, Лахоузена и так помогавшего ему в эти месяцы Бентивеньи. На своих местах остались лишь Бюркнер да Якобсен, недавно сменивший Остера.

Впрочем, всего через пять дней Бентивеньи вернулся на свой пост, так как его преемник попал в автокатастрофу и получил тяжелые ранения. Остальные тоже оказались не так плохи, как могло оказаться. В абвер-I пришел полковник Георг Хансен, бывший танкист, человек, не любивший нацистов. Нашел общий язык с Канарисом и полковник барон Вессель фон Фрейтаг-Лорингховен, ставший начальником абвера-II.

В конце апреля службы абвера постепенно начинают покидать «дом на набережной»; союзники уже вовсю наносят бомбовые удары по Берлину и по другим немецким городам, надо искать более безопасные места. Часть управления перебирается на юг Берлина, в «Майбах-II» (близ Цоссена), где Канарис расположился в доме, который прежде занимал Гальдер, начальник штаба сухопутных войск. Другие абверовцы заняли небольшие, хорошо замаскированные двухэтажные домики. Строения эти были связаны между собой подземным бункером.

Канарис не подозревал, что один из его подчиненных, подполковник Хайнц, спрятал в одном из бункеров «Майбаха-II» еще одну «бомбу». В 1942 году члены кружка Донаньи — Остера собрали все компрометирующие бумаги и упрятали их в сейф Прусского государственного банка. Хайнц самолично посчитал, что бумаги лучше перепрятать, привез их на двух автофурах в Майбах и засунул в какой-то бронированный сейф, решив, что уж тут их гестапо никак не найдет. Ох, как он ошибался!..

Тем временем новые начальники отделов взялись наводить порядок в абвере. Полковник Генрих, а следом за ним и новый-старый начальник Бентивеньи решили, что рутина в отделах проистекает из-за того, что на местах все сотрудники давно уж «перестали шевелиться». Они решил расшевелить их, превратить в подвижные «отряды фронтовой разведки». Им и вправду удалось кое-что сделать; работа, например, в Бельгии, Франции, Голландии и впрямь пошла лучше. На восточном фронте тоже появились «абверовские части на колесах».

Канарис же, едва оправившись от потрясений, конечно, уехал из Берлина. Он поспешил в Италию. Его поразил моментальный крах фашистского режима. Итальянским патриотам без труда удалось сделать то, что давно хотел совершить сам Канарис: они свергли своего вождя и теперь пытаются выйти из войны.

Впрочем, вряд ли адмирал сам бы рискнул отпра-виться туда: Кейтель попросил его съездить в Венецию и встретиться с генералом Чезаре Аме, шефом итальянской военной разведки. Надо было узнать, что решил для себя Пьетро Бадольо, преемник Муссолини, останется ли он верен долгу союзника, будет ли и дальше вести войну.

29 июля Канарис вместе с Лахоузеном и Фрейтаг-Лорингховеном вылетел в Венецию. Делегация итальянских военных уже ждала его в отеле «Даниэли». Немцы и итальянцы сидели рядышком и напряженно уверяли друг друга в «нерушимости их союза».

Потом Канарис продиктовал заключительное коммюнике, рассчитанное, чтобы потрафить вкусам одного-единственного читателя — Гитлера. Согласно ему, получалось, что обе страны будут продолжать совместную борьбу…

После окончания официальной части Аме отозвал его в сторону: «Ну что, подышим свежим воздухом?»

Они прошлись по сонной венецианской улице. Внезапно Канарис сказал: «Мои сердечные поздравления!» Итальянец изобразил удивление, тогда Канарис торопливо добавил вполголоса: «Нам бы тоже надо такое. Германия мечтает освободиться от Гитлера».

В эту минуту Аме понял, что скрытному, загадочному шефу абвера можно доверять. И он рассказал, что итальянцы теперь стараются выиграть время, чтобы добиться перемирия с союзниками.

Канарис в ответ посоветовал никоим образом не допускать накопления немецких войск в Италии. И добавил, что он ничего не скажет о планах нового итальянского правительства в Берлине.

На том и порешили.

31 июля Канарис со своими помощниками вылетел в Берлин. Он был уверен, что через несколько недель Италия выйдет из войны. Капитуляция Италии, надеялся он, как и падение Муссолини, наконец-то подтолкнет и немецких военных, и умеренных партийцев «нейтрализовать» фюрера и заключить мир.

А потому, вернувшись из Венеции, Канарис доложил, что Италия «и впредь останется нашим верным союзником». Однако Канарис не учел, что веры ему и раньше особо не было, а теперь и тем более. По крайней мере, со стороны Вальтера Шелленбер-га. Шефа СД не удалось обмануть бодрыми заверениями. Он послал своих агентов в Рим, и те — через шофера Аме — выведали, какие такие разговоры вел в Венеции Канарис. После этого адмирала впору было расстреливать на месте.

Впрочем, шеф СД привык действовать тоньше. Он улыбнулся своим мыслям, аккуратно положил перед собой чистый лист бумаги и начал писать собственный отчет, обвиняя шефа абвера в государственной измене. Подумать только: этот преступник знает коварные намерения Италии и скрывает их от фюрера!

Шелленберг первым делом показал свой отчет Гиммлеру. Тот задумался и начал ногтем большого пальца постукивать себе по зубам — верный признак того, что он не в духе. Потом сказал: «Оставьте мне досье, при случае я извещу фюрера».

Об этом разговоре тут же известили Канариса, так что во время следующего совместного ужина с Гуппенкотеном и Шелленбергом он сделал ответный ХОД.

Хотя Италия, вопреки его официальному прогнозу, уже заключила перемирие с западными державами, адмирал все же надеялся вывернуться и на этот раз. При встрече Канарис передал Шелленбергу большую подборку материалов, основу которой составили сводки агентов абвера. Согласно им, получалось, что разведчики в течение нескольких лет предупреждали Кейтеля: руководители итальянской армии настойчиво стремятся к сепаратному миру… Кейтель, как подчеркнул Канарис, отказывался представить Гитлеру эти и аналогичные сообщения, чтобы «понапрасну не раздражать фюрера». Адмирал даже добавил такую драматическую подробность (она хоть и не соответствовала действительности, но здорово смутила эсэсовские чины): дескать, Аме — настоящий друг Германии, вскоре после встречи в Венеции он был смещен со своего поста и по пути к новому месту назначения пропал. Он, Канарис, думает, что генерала, наверное, убили.

Это ловкое объяснение смутило даже рейхсфюрера СС. Шелленберг еще трижды подступался к нему со своим отчетом, но Гиммлер так и не сделал соответствующих выводов.

Впрочем, сей триумф был последним в жизни шефа абвера.

Германия терпела поражение за поражением, а абвер — неудачу за неудачей. Не сбылись надежды и итальянских мятежников. Пламя войны охватило страну, готовую к капитуляции. В тот же день, 3 сентября, когда Аме и его единомышленники заключили перемирие, англичане высадились на Апеннинах, а немцы начали занимать оставшуюся часть Италии. К концу месяца на севере Италии, в Ломбардии, была образована республика Сало во главе с Муссолини. В итоге на юге страны вновь разгорелась затяжная война на износ.

Само собой разумелось, что рейх поддержит сторонников Муссолини. Однако абвер ничем не мог помочь вермахту и тут. Уже много лет немцы не вели разведку на территории Италии, и теперь в штатах абвера не оказалось специалистов по этой стране.

Да что там Италия! Канарис неожиданно обнаружил, что приказало долго жить его любимое детище — военная организация абвера в Испании. Видя, что в мировой войне наступил перелом, испанские власти решили дружить с теми, кто близок к победе. «Никаких немецких шпионов на нашей земле!» — такой теперь была позиция местных властей.

Да и что еще оставалось Мадриду, как не внимать окрикам из Лондона? После краха Италии теперь англосаксы диктовали условия всем странам Средиземноморья. И франкисты теперь должны были прекратить поставки вольфрама в Германию, закрыть германское консульство в Танжере, выслать из Испании и Испанского Марокко всех немецких агентов…

Надо было спасать то, что еще можно было уберечь. И Канарис поспешил в Мадрид. В начале октября он ступил на испанскую землю и поразился произошедшим переменам. Он оказался как будто в другой стране: холодной, нелюбезной, мрачной. Франко откровенно увиливал от встречи с адмиралом. Вигон грустно развел руками: нет, абверу, наверное, больше не придется работать у нас. Мартинес Кампос, шеф испанской разведки, тоже отказался помочь.

Впрочем, Канарис предполагал нечто подобное. И потому прихватил с собой некое досье, подготовленное для него сотрудниками абвера-III.

Что в нем было? Факты, только факты. Бумаги свидетельствовали: если бы не помощь абвера, в Мадриде вместо генерала Франко и его окружения давно бы правили другие люди…

Документы оказались красноречивее самого адмирала. Ознакомившись с ними, Вигон и граф Хор-дана согласились: абверу нужно и дальше работать в Испании. Это полезно для самого Франко.

Впрочем, Канарис понимал: эта отсрочка не надолго. Каудильо не захочет связать свою судьбу с гибнущей Германией. Он проведет Испанию над пропастью, в которую рухнет бывший союзник. Не обманывался адмирал и в другом. Британская разведка уже раскрыла всех агентов абвера в Испании, ей теперь известен каждый шаг немцев. Лучшая шпионская сеть Германии пришла в упадок. Что говорить о прочем?

Он вернулся в Берлин в подавленном состоянии. А тут его ждало еще одно неприятное известие: Редера, которого не столь давно выпроводили во Львов, снова видели на улицах столицы. Что ему здесь надо? Он возобновляет следствие?..

Когда такую новость тайно передали Канарису, в адмирале пробудился инстинкт самосохранения. Нет, в норе отсидеться уже не удастся, надо драться!

Самое пикантное в этом эпизоде то, что шефа абвера подвели собственные агенты. Как говорит русская пословица: каков поп, таков и приход.

Позднее выяснится, что никакого нового следствия Редер не затевал. В конце ноября 1943 года Леман действительно вызвал судью в Берлин, но совсем по другому поводу. Во время одного из авианалетов бомба попала в бывший кабинет Редера, и многие документы сгорели, в том числе и «дело о депозитной кассе». И Леман обратился к судье с просьбой восстановить по памяти хотя бы перечень утраченных документов. Редер прибыл на три дня, просмотрел, что осталось, вспомнил, что смог, и снова отбыл в свой IV воздушный флот.

Канарис же, решивший сыграть на опережение, того не знал и в результате вызвал обвал на свою голову.

Он решил опозорить коварного судью. А для этого 10 января 1944 года срочно вызвал в Берлин генерал-майора фон Пфульштейна, командира дивизии «Бранденбург». Когда тот примчался, в приемной уже сидели Хансен и Фрейтаг-Лорингховен. Адмирал плотно притворил дверь за вошедшими, схватил бумагу, лежавшую на столе, и сунул ее Пфульштей-ну: «Читайте!» Пока генерал знакомился с содержанием документа, Канарис нетерпеливо расхаживал по комнате. И, видя, что чтение затягивается, ткнул генерала носом в нужную строчку.

В этом месте записки, составленной адвокатом Донаньи, графом фон дер Гольцем, было сказано, что судья Редер именовал дивизию «Бранденбург» «скопищем трусов, отлынивающих от фронта».

«Когда я прочел сие, — вспоминал Пфульш-тейн, — Канарис сказал, что это оскорбление и клевета на мою дивизию». Как, интересно, на то намерен реагировать генерал?

Пфульштейн подумал и сказал, что надо, видимо, подать иск в суд. «Надеюсь, адмирал, вы поддержите его…» Канарис был явно разочарован, он жаждал более действенной и немедленной мести.

Тут генералу пришла более удачная идея. Он предложил попросту набить Редеру морду за такие суждения.

Адмирал был в восторге. Он посоветовал генералу еще порасспрашивать Гольца и Донаньи— они хорошо помнят, как бранился судья, — и тут же действовать.

Генерал так и сделал, а потом задумался. Редер, оказывается, произнес свою реплику, когда узнал, что Донаньи помог Паулю Штруццлу, которому грозил фронт, устроиться в полк «Курфюрст». Полк этот давно уже отделился от «Бранденбурга», и махать кулаками из-за чужой воинской части не хотелось бы. Вдобавок, когда осмотрительный генерал поинтересовался у Зака, главного судьи сухопутных войск, что бывает за «удар по роже», то получил такой ответ: «Немедленно снимут с должности командира дивизии и на 6–9 месяцев посадят в крепость. А потом отправят на фронт».

Такой ответ окончательно расхолодил генерала, о чем на следующий день он и сообщил Канарису. Тот надул губы: «Вам, очевидно, недостает личного мужества…» Тут уж взвился Пфульштейн: «Теперь мне все ясно. Я сделаю выводы!»

И, чеканя шаг, вышел из кабинета.

Вернувшись к себе, генерал нашел записку. Просили еще раз позвонить Канарису. Трубку взял Фрейтаг Лорингховен. От имени шефа он настоятельно посоветовал генералу «сделать выводы из собственного решения». Это окончательно взбесило Пфульштейна. В ярости он тут же настрочил своему новому врагу, Канарису, письмо, в котором среди прочего говорилось, «что мне не только достанет мужества уладить это дело, но и хватит мужества, чтобы взять на себя ответственность, которую вы не решитесь нести».

Пфульштейн тут же вызвал лейтенанта Арнольда фон Густедта, своего адъютанта. Офицеры вылетели во Львов, в штаб-квартиру IV воздушного флота. 18 января генерал и лейтенант появились в приемной судьи Редера, сняли пальто, оставили портупеи и пистолеты и спокойно шагнули в кабинет. Заговорил Пфульштейн: «Господин старший военный судья, у меня есть один вопрос к вам. В свое время вы занимались делом Донаньи?» Редер кивнул. «Во время слушания дела вы позволили себе сказать, что особое формирование «Бранденбург» — скопище трусов, отлынивающих от фронта». Редер перебил его: «Разрешите спросить, откуда господин генерал знает об этом?» Но Пфульштейн решил не отвлекаться на мелочи: «Позже узнаете! А пока я— командир дивизии «Бранденбург» — хочу ответить за своих солдат. Вот мой ответ!»

«После этого, — сообщил в протоколе Густедт, — господин генерал фон Пфульштейн правой рукой нанес старшему военному судье доктору Редеру удар в левую половину лица и тотчас покинул комнату».

О проишествии тотчас стало известно Кейтелю. Он решил не раздувать дело и 23 января отправил генерала Пфульштейна на 7 суток под домашний арест. Зато сам генерал еще 18 января, в день «кулачного боя», успел отправить Канарису язвительный рапорт. Я-то, дескать, свое дело сделал. А вот что, интересно, теперь предпримет адмирал?..

Канарис не сделал ровным счетом ничего. Более того, ему было некогда даже порадоваться, что Редер таки получил свое. До адмирала, похоже, наконец стало доходить, что время для сведения счетов он выбрал на редкость неподходящее.

За последние дни в зарубежном отделе абвера случилось столько провалов, афер, ляпсусов, что Канарису впору было стреляться. Но он предпочел вылететь в Рим.

Немецкая армия отступила из Южной Италии и после изнурительного перехода готовилась держать оборону в самом узком месте полуострова. Командующего интересовал вопрос: не высадится ли противник у него в тылу? Разведчики из штаба армии обратили внимание, что почти все боевые корабли и крейсеры союзников, стоявшие у Западного и Южного побережья Италии, куда-то исчезли. Возможно, союзники готовят десантную операцию. Что скажет Канарис?

Голос адмирала прозвучал на удивление спокойно: «Не беспокойтесь, мы держим корабли под присмотром». С тем и отбыл…

Пророка из Канариса не вышло. Едва он покинул Рим, как в два часа ночи 22 января 1944 года на пляже Анцио, в тылу немецкой армии, высадились дивизии VI американского корпуса под командованием генерала Лукаса. Свыше 50 тысяч десантников оказались всего в 30 километрах от Рима.

К счастью для немцев, генерал Лукас не воспользовался эффектом неожиданности и не повел своих солдат на столицу Италии. Вместо этого американцы принялись укреплять прибрежный плацдарм и до 23 мая не могли пробиться оттуда в глубь страны.

Однако всезнающий адмирал был опозорен. Выведенный из себя Гитлер приказал Йодлю разобраться, почему разведка проспала, мягко говоря, американский десант.

Доклад Йодля, очевидно, разозлил Гитлера. Вдобавок случилось еще одно ЧП — диверсанты абвера в Испании по ошибке ночью взорвали не тот корабль, причем при диверсии погиб и сам водолаз, подложивший бомбу.

Риббентроп узнал новость от своего зятя, бывшего послом в Мадриде, и тут же сообщил о ней Кейтелю. При этом он попросил фельдмаршала запретить Канарису и его людям всякую активную деятельность в нейтральных странах. «В будущем поручения такого рода надо согласовывать с министерством иностранных дел».

Кейтель не любил, когда посторонние вмешиваются в дела армии. Он тотчас посоветовал Канарису договориться с МИДом. Адмирал написал объяснительную записку, извинился, но Риббентроп продолжал наступление. Ему доставили сообщение информационного агентства «Рейтер»: на борту британского судна в одном из ящиков с апельсинами нашли немецкую бомбу с часовым механизмом. Получается, что ее подложили опять-таки в испанском порту, где грузили апельсины, опять-таки без всякого согласования с МИДом.

Рассвирепевший Риббентроп 8 февраля 1944 года направился к Гитлеру. Приказ фюрера гласил: диверсии прекратить. Но как передать приказ диверсантам, с которыми абвер потерял связь?

Пока Канарис ломал голову над этой проблемой, подоспела новая беда. Кальтенбруннер представил отчет, согласно которому следовало: эсэсовцы разоблачили группу абвера, работавшую на врага. «Уполномоченный СД в Стамбуле сообщает о немецких предателях в Турции, к числу которых, насколько известно, принадлежат адвокат д-р Курт Фермерен мл. и его жена, урожденная графиня Плеттенберг, д-р Хамбургер, г-н и г-жа Йешковски…» Далее следовал еще длинный перечень, в конце которого сообщалось, что все они «либо сотрудники стамбульского филиала абвера, либо тесно связаны с ним».

Последний абзац бил по Канарису наотмашь:

«Д-р Фермерен уже перебежал к англичанам, скоро за ним последуют и остальные. Вот уже три месяца Фермерен занимался предательской деятельностью, работая на майора Эллиота и майора Гриппа, сотрудников британской разведки. Теперь Фермерен намеревается служить на лондонском радио и вести активную антинемецкую пропаганду. Англичане хотят преподнести этот случай как сенсацию, тем более что графиня Плеттенберг — родственница посла фон Папена».

Фюрер, получив отчет, задумался. Последнее имя показалось ему знакомым. Снова его взгляд скользил по страницам отчета. Вот! «С декабря 1942 года сотрудник и доверенное лицо руководителя филиала абвера-I в Стамбуле, д-ра Леверкюна». Теперь Гитлер вспомнил подробности.

Еще весной 1943 года появились слухи, что Леверкюн — руководитель военной организации абвера в Стамбуле, друг Канариса и доверенное лицо Папена — ведет сепаратные переговоры с американцами. Доказать тогда ничего не удалось, а теперь вот — пожалуйста — подручный этого подозрительного типа переметнулся к англичанам. Да там, в Стамбуле, целое гнездо предателей! Все подряд продались!

Фюрер рассвирепел… Он уже не мог больше сдерживаться. Каждый день ему сообщают о промахах Канариса. Сколько же можно терпеть этого старика?!

Диктатор, конечно, не подозревал, что и отчет Кальтенбруннера изобиловал ошибками; происшествие в Стамбуле было вовсе не таким серьезным. Тем не менее он отложил решение до 11 февраля, пока радио не принесло сообщение об очередном взрыве в Картахене. Фюреру услужливо доложили: как видите, Канарис не подчиняется вам…

Гитлер вскипел. Вызвал Гиммлера. Тот вышел из кабинета фюрера весьма довольный: теперь абвер и СД сольются воедино. Канарис уволен.

На следующий день поезд «Генрих», в котором разъезжал Гиммлер, остановился в Познани. Шеф СС вызвал к себе главных помощников — Кальтенбруннера, Шелленберга, Мюллера, Гуппенкотена, а также начальников секторов Шмица и Зандбергера. Победители стали делить наследство Канариса.

Наконец, приказ был составлен. 13 февраля Кальтенбруннер повез его на подпись к фюреру. По пути он показал бумаги Кейтелю и Йодлю. Те не возражали. Гитлер, не раздумывая, подписал приказ.

На прощание он, ухмыльнувшись, спросил Кальтенбруннера: что, все собрано вместе? Тот напрямик рубанул: нет, есть еще-разведка в министерстве иностранных дел. Видя, что фюрер очень спокоен, Каль-тенбруннер потребовал отдать РСХА и эту службу.

Вскоре все высшие чиновники рейха получили новый приказ: «Ставка фюрера, 12 февраля 1944 года. Я приказываю: 1. Создать единую германскую секретную разведывательную службу. 2. Руководство этой германской разведывательной службой я поручаю рейхсфюреру СС. Таким образом, рейхсфюрер СС и начальник штаба верховного главнокомандования с обоюдного согласия примут все необходимые меры, касающиеся военной разведки и контрразведки. Подпись: Адольф Гитлер».

Абвер был уничтожен, его шеф повержен. В последний год войны власть СС в рейхе стала почти безграничной.

В середине февраля 1944 года к воротам военного городка «Майбах-II» подъехал автомобиль. Часовой, увидев двух офицеров, сидевших внутри, немедленно пропустил машину. Этих людей знал любой немецкий солдат: генерал-фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль. Автомобиль остановился перед неприметным бункером, офицеры вышли. Чувствовали они себя не очень хорошо. Через несколько минут им предстояло зачитать опальному адмиралу Канарису приказ фюрера о его смещении.

Вот и дверь кабинета. Пожилой усталый человек поднялся им навстречу. Все трое старались побыстрее разделаться с формальностями — Канарис уже догадался о главном. Осталось прояснить детали.

Когда чтение закончилось, Канарис облегченно вздохнул. Что ж, диктатор мог обойтись с ним куда суровее. В последнее время он то и дело разражался бранью, услышав имя Канариса. Теперь же даже благодарит за доблестный труд.

Проводив теперь уже бывшее начальство, Канарис быстро собрался. Хорошо еще, не надо прощаться с родными. Жена, спасаясь от бомбежек, уехала в Риде-рау, на берега озера Аммер. Дочери тоже жили за городом: Бригитта — в интернате, Ева — в спецшколе.

Итак, багаж собран, осталось взять обоих такс, Каспара и Сабину, и вперед, в неизвестность!

Он поехал в служебном «мерседесе» — последняя любезность вермахта. Берлин остался далеко позади. Вот и Франконский лес. Климат в этом краю суровый, пейзажи — мрачные, неуютные.

Здесь и стоит замок Лауэнштейн. Его построили в XIII веке, но потом многократно рушили, восстанавливали и перестраивали. А теперь вот приспособили для нужд абвера. Здесь расположилась одна из секретных служб абвера — типографии по изготовлению фальшивых документов, лаборатории, готовившие чернила для тайнописи и прочие нужные в шпионском деле химикалии, мастерские, где собирали микрофотоаппараты и множительную технику. Хозяйничал тут подполковник Альбрехт Фоке, ярый национал-социалист, прежде служивший в кельнском филиале абвера.

Ему и доложил о своем прибытии бывший шеф абвера. Фоке уже получил соответствующие инструкции из Берлина: внутри крепости адмиралу предоставлена полная свобода передвижения, но — ни шагу за пределы теорритории. И никаких контактов с посторонними лицами.

Сообщив об этом Канарису, комендант провел адмирала и его шофера Людеке в предоставленные им помещения. Перед своим бывшим начальником он держался вежливо и почтительно, хотя ему, Фоке, и трудно было взять в толк, как такой умный человек, каким считался адмирал, мог сомневаться в гении фюрера. Канарис же с тоской посматривал на услужливого офицера, шедшего рядом с ним. Вот он каков, его тюремщик!

Недели проходили за неделями. Канарис мало что знал о происходящем за стенами замка. Наконец, 10 марта его давний недруг Дениц, теперь главнокомандующий ВМС Германии, известил адмирала, что тот будет «уволен в запас 30 июня 1944 года».

Конечно, Канарис втайне надеялся, что Гитлер еще вспомнит о нем. Быть может, опыт его еще пригодится… Однако никаких других вестей больше не приходило. Ни коллеги, ни друзья не пытались встретиться с ним. Как-то приехала жена Эрика, но и она не сумела рассеять хандру почетного узника.

Адмирал целыми днями прогуливался по замку со своими таксами. На фоне деловито сновавших офицеров этот старик, сюсюкавший с собачками, выглядел жалким чудаком. И, увидев его, офицеры только пожимали плечами: зачем он здесь?..

Но вот однажды в Лауэнштейне появился гость. То был подполковник Шрадер — один из немногих друзей Остера, остававшихся на свободе. Он стал рассказывать адмиралу, что творится теперь в абвере: полковник Хансен еще правит бал, но эсэсовцы захватывают одну позицию за другой. Кальтенбруннер, Шелленберг и шеф гестапо Мюллер все переиначивают. Кейтель и еще несколько офицеров пытаются хоть что-то сохранить. Заместителем Хансена на время этой реорганизации стал Бентивеньи.

У экс-начальника абвера-III было свое мнение о будущем абвера. Он хотел, чтобы прежние отделы и впредь остались цельными структурами — это пойдет на пользу общему делу. Пусть абвер-I (разведка) и абвер-II (диверсионная работа) сольются в «военное управление», и оно станет новым отделом РСХА. Свой же абвер-III Бентивеньи и вовсе не желал уступать эсэсовцам. Он предлагал оставить его при верховном главнокомандовании, объединив с зарубежным отделом Бюркнера. Что касается центрального отдела Якобсена, то Бентивеньи даже не знал, как с ним быть: и отдавать жалко, и самому не нужен.

В марте Бентивеньи вместе с генерал-лейтенантом Паулем Винтером, который при дележе абвера отстаивал интересы вермахта, поехал со своими предложениями на Принц Альбрехтштрассе. Но вожди РСХА и слышать ничего не захотели. Все абверовские филиалы надо побыстрее передать РСХА, и дело с концом.

Однако Кейтелю не хотелось целиком терять абвер. Не считаясь с протестами противной стороны, он в конце марта присылает Кальтенбруннеру свой вариант реорганизации. РСХА получает абвер-I и абвер-II. Что же касается абвера-III и фронтовой разведки, то они останутся в распоряжении вермахта.

В начале апреля Кальтенбруннер наносит ответный удар: он потребовал передать РСХА все службы абвера до единой и разделить их между СД и гестапо. Обычно нерешительный Кейтель не выдержал и обратился непосредственно к Гиммлеру.

Тот, учитывая положение на фронтах, ссориться с вермахтом не захотел и согласился с усеченным вариантом реорганизации. Было создано военное управление «Mil», руководитель которого в отсутствие Шелленберга мог замещать главу VI управления РСХА. Кальтенбруннер, в свою очередь, согласился с тем, чтобы солдаты и служащие абвера пока по-прежнему считались состоящими на службе в вермахте и подлежали лишь дисциплинарной власти СС.

Однако слова и заверения никого не могли обмануть в абвере. Вермахт и РСХА растаскивали его по частям. Центральный отдел был полностью передан РСХА. Шелленберг и шеф гестапо Мюллер никак не могли поделить подотдел III F (контршпионаж) — одно из лучших творений Канариса. Абвер-II разрубили надвое: все, связанное с военными диверсиями, досталось вермахту, а остальное — РСХА.

Наконец, 14 мая компромисс между Кейтелем и Гиммлером был зафиксирован на бумаге. Через несколько дней ведущие сотрудники абвера, гестапо и СД направились на совещание в Зальцбург, чтобы положить начало «новой эре в истории германской разведки». Прибыли все самые влиятельные фигуры: Хансен, Бентивеньи, Шелленберг, Кальтенбруннер, Роледер, Гуппенкотен. Забыт был лишь один человек — Канарис.

Теперь, когда все было решено, Шелленберг поехал в замок Лауэнштейн. Можно было потешить старого адмирала рассказом о том, какие достойные наследники у него нашлись.

Однако Канарис такой дележке отнюдь не обрадовался. Впрочем, визит Шелленберга все равно был по-своему приятен. Канарис почувствовал, что дни уныло-стерильного заточения в замке Лауэнштейн подходят к концу.

И действительно, хотя 10 июня Гитлер распорядился уволить Канариса в запас, уже через несколько дней бывшего шефа абвера снова призвали на действительную военную службу; он стал «адмиралом для особых поручений». Фоке почтительно доложил, что с 1 июля адмирал Канарис возглавит особый штаб при верховном главнокомандовании, который будет заниматься торговой и экономической войной против союзников.

Кто же порадел за Канариса? Исследователи полагают, что сам Гитлер решил попридержать про запас своего «старого друга». Заступился за опального адмирала — пусть и очень осторожно — Кейтель.

Кстати сказать, он будет оказывать семье Канариса материальную помощь, даже когда адмирала арестуют.

Итак, как бы там ни было, адмирал снова свободен. Шофер Людеке пакует вещи; в конце июня адмирал и его верные таксы снова едут в Берлин. В старом берлинском доме на Бетацайле, 14, хозяина поджидал слуга-алжирец Мохаммед и кухарка-полька.

В начале июля «адмирал для особых поручений», согласно приказу, прибыл в Эйхе (близ Потсдама), где помещался «особый штаб при верховном главнокомандовании». На поверку он оказался крохотной конторкой. Адъютант, пара офицеров, негодных к строевой службе, несколько штатских и секретарши — вот и вся армия.

Так что новому шефу делать было уже нечего: перебирать бумажки, проводить совещания да вспоминать былые времена. Канарису стало очень тоскливо. Без всякого желания приходил он на службу, чтобы просто отбыть время.

Впрочем, у него есть занятие. Он весь погружен в известия о событиях на фронтах. Там началось нечто страшное. СССР и его западные союзники беспрерывно наносят по немецкой армии один сокрушительный удар за другим. Страна обессилена войной, она на краю гибели.

6 июня американские и английские войска высадились на побережье Нормандии. Немцы не ждали нападения, и противник стал продвигаться в глубь страны. Через три недели Дуайт Эйзенхауэр командовал уже крупнейшей армией, когда-либо ступавшей на французскую землю. Она имела около 1 миллиона человек, 171 532 транспортных средства и 566 648 тонн горючего, боеприпасов, провианта… 18 июля высадка союзников началась и на юге Франции.

22 июня войска четырех советских фронтов под командованием Жукова и Василевского нанесли удар по группе армий «Центр». Та была буквально смята. Через два дня большая часть 3-й танковой армии вермахта оказалась отрезанной в районе Витебска. 26 июня в котел под Бобруйском попала 9-я армия. 3 июля в районе Минска была окружена 4-я армия. Группа армий «Центр» потеряла треть своего состава. По словам историка Лотара Грухмана, «эта катастрофа была куда тяжелее сталинградской».

Положение вермахта стало безнадежным. Войска генерала Баграмяна двигались на Ригу, чтобы отрезать от остальных частей группу армий «Север». Британские войска взяли Кан, порт на севере Франции, а американцы вступили в местечко Сен-Ao. Сопротивляться западным союзникам уже не было сил.

Фон Рундштедт и Роммель, два генерал-фельдмаршала, командовавших западным фронтом, открыто возмущались стереотипным приказом Гитлера: «Держаться до конца». Они стали склонять вождя к новым стратегическим решениям.

За последний месяц даже преданные Гитлеру генералы разочаровались в его военных талантах. В начале июля Роммель заявил, что в Нормандии под натиском союзников удастся продержаться, самое большее, три недели, потом оборона рухнет и вся Франция будет потеряна. За это время Гитлеру надо принять какое-то стратегическое или политическое решение, чтобы избежать полного краха.

Однако фюрер избегал встречи со своими строптивыми генералами и даже заменил фон Рундштедта более покладистым генерал-фельдмаршалом фон Клюге. Но когда Роммель, бывший командир личного батальона охраны Гитлера, 15 июля телеграфировал фюреру о крахе своей группировки, известие печальным эхом отозвалось в сердцах высших военных чинов Германии. Надо было что-то срочно предпринять, чтобы спасти страну от гибели. Лидер немецкого Сопротивления, полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг решил действовать.

Канарис обратил внимание на этого человека в начале июля. К скучавшему адмиралу приехали его бывшие помощники, полковники Шрадер и Фрейтаг-Лорингховен. Они-то и намекнули о планах Штауффенберга. Канарис слушал их со смешанными чувствами. После падения Остера он потерял связь с немецким Сопротивлением. Для новых его лидеров поверженный адмирал был человеком слишком консервативным и нерешительным; к тому же теперь он не обладал никакой реальной властью. Однако он был рад, что старые друзья хоть не забывают его, держат в курсе событий.

Правда, сами они тоже знали не очень много. Штауффенберг, боясь провала, скрывал свои планы и от самих заговорщиков. Однако покушение на фюрера трудно подготовить одному, без чьей-либо помощи. Так что кое-кого ему все же приходилось вводить в курс дела.

Так, скажем, еще в ноябре 1943 года патруль тайной жандармерии обнаружил пакет с британской взрывчаткой, закопанный на территории лагеря главного командования сухопутных войск «Мауэр-вальд». Шрадер по поручению абвера провел следствие, но так и не выяснил, кто подложил пакет. Находку сдали в соответствующий отдел сухопутных войск. И вот в конце июня 1944 года о ней вспомнил Штауффенберг. Фрейтаг после роспуска абвера руководил тем самым отделом, он и передал взрывчатку Штауффенбергу. Бывшим начальникам абвера нетрудно было понять, для чего полковнику понадобился этот пакет. Переворот начнется с покушения на Гитлера.

Внутренний огонь сжигал Штауффенберга, тяжело искалеченного 37-летнего солдата — в африканской кампании он потерял правую руку и левый глаз. Видимо, он хотел отомстить тому, кого он считал виновным в своем увечье. Но в пламени этого мстительного пламени могли сгореть и другие заговорщики: слишком нетерпелив был их лидер.

Событие, произошедшее сразу по возвращении Канариса в Берлин, лишь укрепило его сомнения. Штауффенберг поддался на уговоры Лебера и решил привлечь к заговору коммунистов. Люди, знавшие о работе гестапо не понаслышке, остерегали его: всякие контакты с подпольщиками-коммунистами опасны, среди них полно гестаповских шпиков.

Тем не менее 22 июня Лебер и Рейхвейн встретились с тремя коммунистами из группы, которой руководил гамбургский функционер КПГ Бернхард Бестлейн. Заговорщики не догадывались, что один из коммунистов работает на гестапо. За свою неосторожность они поплатились. Во время следующей встречи с коммунистами, 4 июля, Рейхвейн был схвачен гестапо. Вскоре пришел черед и Лебера.

На взгляд Канариса, экспромт Штауффенберга и Лебера был верхом дилетантизма. Группа Бестлейна — один из последних осколков «Красной капеллы», ликвидированной в 1942 году абвером и гестапо. Тогда руководители этой группы тоже угодили в гестапо, но позже их выпустили на свободу, они стали наживкой: гестаповцы отслеживали их связи с другими противниками Гитлера. Ставить свою жизнь под угрозу, связываясь с неумехами-конспираторами? Нет уж, увольте!

Итак, в последние дни подготовка к перевороту протекала уже без участия адмирала. Чем занимался он в те дни? Вел жизнь тихого, скромного обывателя. День коротал на службе, вечер — у себя дома или в саду. Дома его ждали книги, разговоры с соседями и приятелями, любимые кулинарные хлопоты.

Он наконец-то прочно осел в своем особняке. Прежде, работая в абвере, он появлялся дома лишь от случая к случаю, предпочитая скучным четырем стенам беспрерывные поездки по свету. Теперь стал домоседом. Он снова берет уроки русского языка у своего приятеля Каульбарса и даже терпеливо выслушивает фортепьянные пассажи своего соседа, пианиста Хельмута Маурера. Когда-то Канарис устроил Маурера в абвер-III; теперь сектор, где он работал, стал частью PCX А, так что заодно адмирал узнавал и последние новости.

Впрочем, больше всего внимания Канарис уделял не людям, а своему любезному зверью. Он мог часами возиться со своими таксами. Мог, едва заслышав ржание, тут же бросить книгу и поспешить на конюшню — посмотреть, что поделывает Моль, его арабская кобылица.

Так, неспешно и размеренно катилась жизнь адмирала Канариса. Никаких перемен не предвещало и 20 июля. Однако в этот день в 12 часов 30 минут в ставке фюрера «Волчье логово» под Растенбургом (Восточная Пруссия) началось оперативное совещание. На него был приглашен и Штауффенберг. В его портфеле лежало взрывное устройство замедленного действия. Сунув портфель под стол, поближе к Гитлеру, Штауффенберг пробормотал какое-то извинение и покинул комнату.

В 12.50 прогремел взрыв. Тут же к Штауффенбергу и его адъютанту подкатил восьмицилиндровый «хорх». Оба сели в него и помчались на аэродром.

Согласно плану «Валькирия», теперь следовало привести в боевую готовность все сухопутные силы и — якобы спасая страну от гражданской войны — мигом занять все ключевые политические и полицейские учреждения рейха. Однако соратники Штауффенберга на Бендлерштрассе медлили. У генерал-лейтенанта Тиле, отвечавшего за связь с войсками, сдали нервы; он куда-то запропастился. Лишь в четвертом часу генерал Ольбрихт, начальник штаба Резервной армии, начал действовать. По телеграфу он принялся оповещать ведущих офицеров рейха о том, что Гитлер пал жертвой покушения, главнокомандующим вооруженными силами стал генерал-фельдмаршал Вицлебен, руководить страной отныне будет генерал-полковник Бек.

Ольбрихт уже знал, что покушение окончилось неудачей. Знал, что командующий Резервной армией отрекся от заговорщиков. И все же в эту трудную минуту, видя, что путч вот-вот провалится, он взял власть в свои руки. Не дожидаясь, пока вернется Штауффенберг, он послал своих ординарцев поднять по тревоге командование берлинского военного округа и подчиненные ему части — прежде всего караульный батальон «Великая Германия». Беспрерывно работали телеграфные аппараты и телефоны, оповещая военные округа.

Вся «порядочная Германия», как считал Йозеф Мюллер, поднималась на борьбу с преступным режимом, лишь адмирал Канарис ничего об этом не знал. В его календаре «20 июля 1944 года» — день как день, обычный четверг. Пополудни он ждал у себя — на Бетацайле, 14, — обычных своих компаньонов, барона Каульбарса и Маурера. Лишь в три часа дня, как вспомнил потом Маурер, раздался звонок Штауффенберга. «Фюрер мертв, — сказал он, — убит бомбой». Зная, что разговор наверняка прослушивает гестапо, Канарис позволил себе поинтересоваться: «Мертв? Бога ради, кто же это? Русские?»

Так, во всяком случае, рассказывал о данном эпизоде Маурер. Однако истинность разговора вызывает серьезные сомнения. В 15.00 Штауффенберг никак не мог позвонить Канарису — в то время он был в самолете и появился на Бендлерштрассе лишь после 16 часов. К тому же по возвращении в Берлин полковнику уже некогда было звонить разным посторонним наблюдателям вроде Канариса. Так что, скорее всего, Канарис узнал о происходящем лишь в начале шестого — от Зака, вырвавшегося к нему с Бендлерштрассе.

Судья генерального штаба Зак по службе был тесно связан с Ольбрихтом и Штауффенбергом. Однако в день заговора судья — за чашечкой кофе — спокойно отмечал день рождения госпожи Розенкранц, супруги одного из своих коллег. В четыре часа дня ему позвонил один из помощников Ольбрихта и вызвал на Бендлерштрассе. Облачившись в мундир, Зак вместе с Розенкранцем поспешил по указанному адресу. Узнав от Ольбрихта, насколько малы шансы на успех, всего через 15 минут судья покинул главное командование сухопутных войск, вернулся домой, переоделся в штатское и поехал на Бетацайле, к Канарису.

После первых же слов судьи адмиралу стало ясно, что путч обречен на провал. Гитлер жив, действовать заговорщики взялись слишком поздно, много времени потеряно зря… Зак, конечно, возражал, но пессимист Канарис твердо стоял на своем.

Наконец, его приятель уехал. Канарис, волнуясь, стал ходить по комнате. Маурер молча на него поглядывал. Внезапно Канарис остановился и спросил: «Куда мне ехать, в Айхе или на Бендлерштрассе?» Вопрос был риторическим. Канарис не раздумывал, что ему делать.

В начале седьмого он был уже на своем служебном месте, в Айхе. Его адъютант направил в ставку фюрера телеграмму с изъявлениями преданности: «адмирал для особых поручений» Вильгельм Канарис от имени своего штаба поздравлял Адольфа Гитлера с чудесным спасением.

Быстрота, с которой Канарис перешел на сторону Гитлера, удивляет. Чуть ли не первым из противников режима он посчитал дело проигранным. В начале седьмого, когда Канарис отступился, воинские части, потревоженные Ольбрихтом, только покидали казармы, чтобы занять важнейшие учреждения. В 18.30 караульный батальон «Великая Германия» оцепил правительственный квартал Берлина. В 20.00 командование Венского военного округа приказало арестовать вождей СС, СД и гестапо. Полк личной охраны Гитлера укрылся в казармах, вместо того чтобы сражаться с мятежниками, а господа из РСХА растерянно смотрели из окон, как по улицам столицы загадочно движутся воинские части.

Однако фаталист Канарис все равно не верил, что путчисты добьются успеха. Он тщательно просматривал все служебные материалы, уничтожая любые приметы нелояльности. Он знал, что вот-вот власти придут в себя и нанесут ответный удар.

«Хитрый лис» оказался прав. Поздней ночью на Бендлерштрассе верные фюреру офицеры расстреляли полковника Штауффенберга и его друзей, в том числе Ольбрихта и фон Хефтена. Заговор захлебнулся. СС и гестапо начали чистку. Немногие уцелеют после нее. С фанатичной одержимостью Гиммлер выполнял приказ Гитлера: «Расстреливайте любого заговорщика, кто бы он ни был».

По приказу Гиммлера шеф гестапо Мюллер создал свою зондеркоманду «Двадцатое июля». В нее вошло 400 следователей. Были среди них и «специалисты по Канарису» — Гуппенкотен и Зондереггер. Гестаповцам позволили арестовывать любого, кто подозревался в малейшей нелояльности режиму. Почти никто из видных вождей Сопротивления не спасся от карателей. Всех ждала одна и та же судьба: гестаповская тюрьма, концлагерь, народный трибунал, виселица. Среди уцелевших оказался лишь Гизевиус. В день путча он находился в Швейцарии и после провала не вернулся в рейх. На Нюрнбергском процессе он станет одним из главных свидетелей обвинения.

Канарис полагал, что его на сей раз не тронут. Он держался подальше от заговора, встал на сторону фюрера… Действительно, прошла первая волна арестов, а «начальник особого штаба» оставался на свободе.

Однако ищейки зондеркоманды не упускали ни единого следа. Со зловещей аккуратностью они распутывали весь клубок связей офицеров Резервной армии. Попался в их руки и майор Эгберт Хайессен. 20 июля он участвовал в оцеплении правительственного квартала. На допросе он и упомянул Хансена — человека, сменившего адмирала Канариса.

Мюллер был поражен. Заместитель Шелленбер-га, второй человек в военной разведке рейха, оказался врагом! Однако сомневаться не приходилось, запись в гестаповском протоколе гласила: «15.7.44 г. Хайессен узнал от обер-лейтенанта Хефтена, что полковник Хансен поможет занять здание тайной государственной полиции».

22 июля Хансена вызвали на Принц-Альбрехтштрассе. Допрашивать коллегу стал сам Мюллер. Он зачитал ему признание Хайессена и потребовал подробностей. Поначалу Хансен все отрицал, потом сдался. На листе бумаги, протянутом Мюллером, он начал выводить фамилии соучастников.

Бегло глянув на протокол, Мюллер замер. Хансен писал: «Канариса я считаю духовным инициатором антиправительственного движения…»

Озадаченный шеф гестапо на следующий день, 23 июля, обратился к бригаденфюреру Шелленбергу с просьбой арестовать Канариса. Тот поначалу заупрямился, все-таки Канарис был некогда его приятелем. Собственными руками отправить старого адмирала на смерть — даже для бригаденфюрера СС это было слишком.

Однако Мюллер настаивал, и Шелленберг сдался: глядишь, все еще обойдется… Во второй половине дня вместе с гауптштурмфюрером СС бароном фон Фелькерзамом, бывшим офицером абвера, перешедшим в СД, Шелленберг поехал на Бетацайле.

В особняке на Бетацайле домосед Канарис принимал гостей — барона Каульбарса и Эрвина Дельбрюка. Увидев Шелленберга, Канарис попросил гостей на минуту покинуть комнату. Он понял, чем вызван столь неожиданный визит. Со спокойствием провидца адмирал спросил: «Что-нибудь написал этот дурак, полковник Хансен?» Шелленберг кивнул.

Позднее Шелленберг заявлял, что он дал Канарису возможность бежать, сказав ему: «Я буду ждать в этой комнате в течение часа. В это время вы можете делать все, что заблагорассудится. В своем рапорте я укажу, что вы пошли в спальню переодеться». Канарис якобы ответил: «Нет, о бегстве я и не помышляю, с собой тоже не покончу. Я уверен, что со мной ничего не будет». Адмирал вошел в спальню, переоделся и снова вернулся к Шелленбергу.

Они вышли из дома и уселись в автомобиль.

Канарис был готов, что его отвезут в мрачные подвалы на Принц-Альбрехтштрассе, но они поехали дальше, миновали город и помчались куда-то на север. Остановилась машина в мекленбургском городке Фюрстенберге, во дворе школы гестапо. Здесь, в офицерском клубе, под арестом сидели два десятка видных офицеров. Всех их подозревали в участии в заговоре.

Комендантом школы был бригаденфюрер СС Ханс Труммлер — по словам Шелленберга, «крайне несимпатичный человек». Встретив гостей, он предложил им поужинать. Шелленберг и Канарис уселись за столик, взяли бутылку красного вина и принялись вспоминать былое.

Канарис попросил устроить ему встречу с Гиммлером и на прощание советовал приятелю остерегаться, чтобы и самому не попасться вот так, по навету дурака.

Дружеский прием в Фюрстенберге — ужин, вино, задушевная болтовня — обманул Канариса. Ему казалось, что ничего опасного его не ожидает. Действительно, в показаниях Хансена практически не было фактов. В те июльские дни лишь два человека поддерживали связь с Канарисом: Фрейтаг-Аорингховен и Шрадер. Первый застрелился в день ареста Канариса, второй лишил себя жизни пятью днями позже. Ниточка была оборвана.

Однако раз человека арестовали, надо доказать хоть какую-то его вину. И дело поручили Гуппенкотену — упорному, безжалостному человеку, давно успевшему изучить Канариса. Год назад, когда тихо прикрыли «дело о депозитной кассе», штандартенфюрер СС был явно обижен. Теперь-то он решил взять реванш и утереть нос этим неумехам — военным судьям. Он, Гуппенкотен, свою силу докажет!

Он начал расследование там, где летом 1943 года судьи остановились. Взяв в помощники Зондереггера, стал приглядываться к личным связям адмирала Канариса. Постепенно ему удалось выявить весь кружок Остера. Троих его участников юристы вермахта сразу после 20 июля передали гестапо: Ханса фон Донаньи, Дитриха Бонхеффера и Йозефа Мюллера. Попали в гестапо и два бывших помощника Донаньи — Эрвин Дельбрюк и барон Карл Людвиг фон Гуттенберг.

Кстати, в марте 1944 года военный суд оправдал Мюллера, но после протеста РСХА его оставили под стражей. Коротко скажем еще о двух персонажах этой книги. В феврале 1944 года офицеры Шмидхубер и Икрат за валютные махинации и уклонение от налогов были приговорены соответственно к четырем годам каторги и двум годам тюрьмы.

Вскоре в тюрьму РСХА был доставлен главный участник кружка — Ханс Остер. Его задержали еще 21 июля. В тот день он находился в поместье Шнадиц. Повод для ареста был формальный: в штабе Резервной армии нашли бумагу, составленную заговорщиками. Там перечислялись офицеры для связи с округами. На этом листке нашлась и фамилия генерал-майора Остера. Однако вскоре гестаповцы поняли, что этот человек, находившийся вроде бы вдалеке от места событий, играл в заговоре важную роль. Зондереггер выяснил, что 20 июля генерал покинул поместье и побывал в Берлине, поскольку в тот день он получил по карточке продукты по своему месту жительства — Байеришер-плац, 8.

Называли имя Остера и другие обвиняемые. Поэтому Гуппенкотен велел перевезти его из города Галле, где он содержался, в Берлин, на Принц-Альбрехтштрассе. Гестаповцам нужно было знать роль его и Канариса в этом заговоре.

Позднее Гуппенкотен утверждал, что уже через три дня допросов Остер сделал частичное признание. Однако это не так. В сохранившихся протоколах гестапо нет и следа на признания генерала. Кальтенбруннер постоянно шлет шефу партийной канцелярии отчеты о ходе следствия. В августовских сводках Остер к соучастникам заговора не причислен.

Генерал искусно скрывал, что в прежних заговорах он играл ключевую роль. Он превращал конкретные допросы в отвлеченную болтовню на общественно-политические темы. Пусть гестаповцы видят, что хоть он человек «реакционный», зато безобидный. Строка из отчета Кальтенбруннера от 25 августа звучит как комплимент: «Яснее, чем кто-либо из причастных, Ханс Остер выразил духовное и политическое кредо офицера старой выучки».

Однако во время этих допросов-бесед Остеру кое-какие имена называть приходилось, иначе бы он выглядел подозрительно. Конечно, он не мог не упоминать и Канариса. Облик шефа абвера, очерченный, правда, с обмолвками и оговорками, был не слишком привлекателен: усталый пораженец, совершенно не верящий в победу Германии.

Этого оказалось достаточно, чтобы адмирала из Фюрстенберга перевели в тюрьму РСХА. Канарис почувствовал, что выбраться отсюда уже не удастся. Его заковали в ручные и ножные кандалы и поместили в крохотную каморку-одиночку. Здесь он и проводил дни и ночи в ожидании допросов, не ведая, что известно гестаповцам.

Наряду с безвестностью и одиночеством его начал мучить и голод: заключенных держали на скудном пайке. Друзья и родственники передавали многим узникам пакетики с провизией, приходили на свидание к ним — только Канариса никто не вспоминал. Эрика ни разу не навестила мужа.

Только по утрам ему доводилось видеть кое-кого из заключенных. В конце тюремного коридора имелась комната для умывания. Здесь порою и встречались узники. Хотя общаться им было строго запрещено, однако под шум воды Канарису удавалось перекинуться парой слов с кем-нибудь из знакомых; был среди них и Остер. Так Канарису открылась зловещая правда: почти все главные заговорщики изобличены; большинство сидит в тюрьме, некоторые уже осуждены.

Адмирал прекрасно понимал, чем это грозит ему самому.

Однако на своем первом допросе, проведенном Мюллером, адмирал еще раз показал, что блестяще владеет риторикой. Мюллер напоминал ему о старых грехах, известных по «делу о депозитной кассе», зачитывал строки из дневника Канариса за 1943 год, найденного в Эйхе… Однако адмирала было не запугать: на каждый довод он находил контраргумент, и через несколько часов Мюллер понял, что с Канарисом ему лучше не тягаться.

Адмирал отправился в камеру, но радоваться было рано. Арестовали еще двоих знакомых Остера, и их-то Канарис опасался. Первым был подполковник Фридрих Вильгельм Хайнц, которого некогда выставили из дивизии «Бранденбург». Другим был его злейший противник, командир дивизии «Бранденбург», генерал-майор Александр фон Пфулыптейн. Оба обвиняли в своем аресте Канариса.

Впрочем, к счастью для адмирала, самый опасный из двух свидетелей, Хайнц, вскоре был выпущен гестаповцами. Однако даже предварительного допроса хватило, чтобы получить новые улики против Канариса. «После допроса подполковника Фридриха Вильгельма Хайнца, — докладывал Мюллер Борману, — усиливается подозрение, что дивизии «Бранденбург» отводилась особая роль в планах путчистов». А кто в верховном главнокомандовании отвечал за эту дивизию? Конечно, шеф абвера!

Хайнц подтвердил, что в абвере царил оппозиционный дух и потому сам он все время стремился покинуть эту службу и уйти в обычную воинскую часть. Гестаповский чиновник внес в протокол упоминание о таком случае. Некий унтер-офицер части сконструировал великолепный глушитель для автоматов и карабинов. Канарис и Остер отнеслись к этому изобретению отрицательно: зачем совершенствовать орудия убийства?

Еще резче свое недовольство бюрократом Канарисом выразил генерал Пфульштейн. Еще 2 сентября, впервые увидевшись с ним в комнате для умывания, Канарис понял, от кого ему ждать беды: история с мордобоем у обоих еще свежа в памяти. И действительно, на допросах генерал стал говорить все, что думал о своем бывшем начальнике. «Канарис, — сказал Пфульштейн, — похоже, рассчитывал иметь в своих руках надежную воинскую часть на случай критической ситуации». Он хотел превратить «Бранденбург» в свою личную гвардию.

Зондереггер переспросил: «Что значит «критическая ситуация»?» Пфульштейн замялся, он вспомнил лишь о том, как Канарис, Остер и другие видные военные говорили, что надо по-новому «организовать управление вермахтом». Свое участие в тогдашних беседах Пфульштейн оправдывал тем, что он не предполагал, что руководители армии и фельдмаршалы способны совершить какие-либо противозаконные действия.

Пфульштейн, признавая свою вину, надеялся спастись от смертного приговора. И это ему удалось. В конце 1944 года он был выпущен на свободу, пусть и разжалованный в солдаты.

В гестаповских протоколах вскоре появляется новая запись. Остер, комментируя слова Пфульштейна, поневоле признается: «В начале 1942 года разговоры дошли до того, что верховному главнокомандующему следовало бы снова ввести отдельную должность главнокомандующего сухопутными войсками». Напомним, что в 1941 году Гитлер назначил на эту должность себя, став военным министром, верховным главнокомандующим и главнокомандующим сухопутными войсками одновременно.

Постепенно крамола стала принимать и более осязаемые формы. Остер и зондерфюрер фон Донаньи, готовя измену, тревожились только о том, как втянуть «в рамки мероприятий партию, полицию, органы управления, рабочих и, в конце концов, саму армию»…

Фактически Остер расписался в том, что он и другие военные замышляли лишить власти верховного главнокомандующего Гитлера. К сонму мятежников был причислен и Канарис. В очередном донесении Кальтенбруннера шефу партийной канцелярии сказано: «После допросов генерал-майора Остера, генерал-лейтенанта Пфульштейна и полковника Хансена возникло сильное подозрение в том, что адмирал Канарис знал, по крайней мере, о планах переворота».

Канарис чувствовал, что петля вокруг него стягивается. Если он не найдет выход, значит, погибнет. Он решил действовать так: все показания против себя оспаривать, критиковать их по каждому поводу. Кроме того, надо выставить в дурном освещении и Пфулыптейна, и Остера. Пусть гестаповцы видят, что один нарочно оговаривает его, а другого всю жизнь считали пустым, ветреным фантазером и никто к его словам не прислушивался.

13 сентября на очередном допросе адмирал, по существу, предает Остера; он стал рассказывать подробности о его планах. Слово за словом Канарис обрубал последние дружеские связи. Он уверял: «Я ни на минуту не сомневался в том, что затевать смену правительства во время войны значит наносить удар в спину…»

Комментируя же высказывания Пфулыптейна, он сказал, что генерал неправильно истолковал его намерения. Да, он был против использования дивизии в качестве обычной пехотной части. Ведь дивизия эта особенная. Солдат готовили воевать за линией фронта.

21 сентября Зондереггер узнал от него кое-что весьма любопытное: в 1942 году Шрадер и Хайнц вывезли из зарубежного отдела абвера два автомобиля, груженных какими-то бумагами. Они подъехали к некоему берлинскому зданию, где над входом было написано «Морское торговое дело»; год спустя бумаги забрали оттуда и доставили в какой-то бункер близ Цоссена. Зондереггер довольно быстро нашел «берлинское здание». Оказалось, что речь шла о Прусском государственном банке. Его директором был Герман Шиллинг, сводный брат Хайнца.

Зондереггер догадался, что Хайнц был очень важной персоной. И как ему позволили улизнуть! Он тотчас потребовал снова арестовать Хайнца, но того нигде не нашли. Тогда задержали Шиллинга. Однако он ничего не знал: лишь рассказал, что брат попросил его сдать в банковский сейф какие-то бумаги, он согласился и больше ни о чем не спрашивал.

Ладно, успокоился Зондереггер, теперь важнее другое: где лежат эти бумаги? По словам шофера, выходило, что бункер расположен где-то на территории «Майбаха-II». Вспомнил он и как выглядел сейф.

22 сентября Зондереггер и Керстенхан приехали в «Майбах-II». Шофер сразу нашел и бункер, и сейф. Вскоре сейф был вскрыт. Зондереггер в удивлении перебирал бумаги — весь архив заговорщиков лежал перед ним. Они с чисто немецкой пунктуальностью фиксировали каждое свое действие. Малейшее недовольство режимом было строго документировано. Был здесь план переворота, придуманный Остером, и рукописные замечания к нему как самого генерала, так и Хайнца, Гизевиуса, Гроскурта. Тут же имелись материалы по «делу Бломберга — Фрича», отчеты о переговорах Мюллера в Ватикане, наброски речей Бека, планы «бескровного путча» Донаньи и, наконец, выдержки из дневников Канариса, давно и безуспешно разыскиваемых.

Просматривая бумаги, Зондереггер быстро понял, что гестапо было неправильно информировано. Недовольство среди офицеров впервые зародилось не зимой 1941/42 года, когда армия потерпела поражение, а гораздо раньше. Документы, найденные в Цоссене, относились к 1938, 1939, 1940 годам. Теперь гестаповцы поняли, что заговор созрел еще до войны.

Следствие начиналось сызнова. Теперь подозрение падало на многих людей, державшихся в стороне от июльского заговора. Обвинялись генерал Томас, руководитель уголовной полиции Небе, генерал-полковник Гальдер, генерал-фельдмаршал фон Браухич, капитан третьего ранга Лидиг… Казалось, списку подозреваемых не будет конца.

Гуппенкотену приказано было составить для фюрера отчет о находке и включить туда фотокопии важнейших документов. В середине октября работа завершилась — папка, поданная фюреру, насчитывала 160 страниц. Вскоре Гитлер принял решение: продолжить следствие, самым строгим образом соблюдая тайну; по окончании допросов подробно информировать его; впоследствии дела обвиняемых не передавать в Народный трибунал.

Резолюция Гитлера на какое-то время спасла адмирала и ближайших его друзей. Участь остальных заговорщиков была иной. После допросов и пыток они попадали в Народный трибунал. Его председатель, Роланд Фрейслер, в 1919–1920 годах был фанатичным большевиком и членом ВКП(б), защищал советскую власть в Сибири. Там он, похоже, научился судить по-большевистски и теперь штамповал приговоры с однообразностью хорошо отлаженного механизма: смерть, смерть, смерть.

Вообще отношение следователей к Канарису поражает. Его товарищей, сидевших под следствием, безжалостно выгоняли из армии, лишали званий (иначе их дела не вправе был рассматривать гражданский Народный трибунал). Канариса тоже уволили, но в приказе Деница от 19.09.44 г. не прозвучало ни малейшего оскорбления. Спокойная, бесстрастная запись венчала достойную карьеру старого офицера: «…Уволить адмирала для особых поручений Канариса с активной военной службы на военно-морском флоте».

Даже гестаповцы относились к нему с каким-то почтением. В их протоколах сплошь и рядом мелькают формулы «бывший полковник Хансен», «бывший группенфюрер СС Небе» — и рядом «адмирал Канарис». Высшие чины СС искали встречи с адми-ралом в отставке. По словам Шелленберга, его навещал Гиммлер. За несколько недель до смерти Канарис, живо жестикулируя, прохаживался по двору концлагеря Флоссенбюрг бок о бок с Кальтенбруннером.

Впрочем, сам узник не обманывался. После находки документов положение его стало безнадежным. Он тяжело переживал это известие, клял легкомысленного Остера. Сколько раз он приказывал ему и Донаньи уничтожить все документы, сколько раз уличал их в беспечности! И вот теперь несгораемые бумаги оказались в руках у гестаповцев.

Хуже того, Остер, видя, что смерть неминуема, начал с какой-то страстью признаваться следователям во всех замыслах. Он хотел сохранить в архивах гестапо и памяти людей мельчайшие подробности своей борьбы с преступным режимом. Руками гестаповцев он пишет историю немецкого Сопротивления, увлекая за собой и своих, впрочем уже обреченных, товарищей.

Однако и в безнадежном положении Канарис пробовал бороться. Итак, что за документы нашли в «Майбахе-II»? Чем они опасны для него? Два десятка страничек из его дневника. Что он описывал там? Свои разговоры с Гальдером и командующими западными армиями, датируются они зимой 1939/40 года. Речь шла о путче. Далее, воззвание путчистов с его рукописной правкой. Подробности переговоров в Ватикане. Наконец, дело, которое вел Роледер: офицер абвера выдал срок немецкого наступления на западном фронте. Канарис лично прикрыл расследование.

Обвинения очень серьезные. Теперь уже нельзя, как прежде, говорить, что он никак не участвовал в заговоре. Защиту надо выстроить иначе: незнание превратить в нежелание. Вот что он теперь будет выкладывать: да, он участвовал в подготовке заговора, но мятежники не догадывались, для чего он это делал. Он, Канарис, — руководитель спецслужбы. Не его ли прямая обязанность — выслеживать заговорщиков, находить и расстраивать их планы? Ради этого он втерся путчистам в доверие и ждал, когда те начнут действовать, чтобы разом подавить мятеж. Однако заговорщики так и не решались на открытое выступление, и он продолжал следить за ними.

Так же можно было выкрутиться и из истории с переговорами в Ватикане и объяснить «дело Роледера». Тем более бумаги написаны очень расплывчатым, двусмысленным языком, с их помощью можно не только обвинять человека, но и защищаться от наветов.

Конечно, трудно будет перехитрить гестаповцев, если начнут всплывать другие улики, например несколько тетрадей, в которых Канарис — начиная с 1938 года — вел свой дневник. Двадцать страничек оттуда попали в гестапо. Остальное, тешил себя Канарис, спрятано в надежном месте. В этих черного цвета тетрадях адмирал комментировал все важные события, происходившие с армией и страной. Много преступных мыслей скрывается в них. Где же они лежат — пять дневников, которые он вел в Германии, и шесть тетрадей с путевыми заметками? Да в том же «Майбахе-II», в одном из сейфов. Копию дневников держал у себя Шрадер. После 20 июля он стал уничтожать эти записи, остальное довершила жена.

Однако гестаповцы не дали Канарису укрыться за отговорками. Гуппенкотен и Зондереггер безжалостно осыпали его вопросами, стремясь уличить изворотливого адмирала. После чтения бумаг, найденных в Цоссене, у них зародилось подозрение, что Канарис предал не только фюрера, но и родину. Они были уверены, что за переговорами в Ватикане стоял именно шеф абвера и что срок наступления на западном фронте был выдан союзникам по его приказу.

«Известно, — сообщал Гуппенкотен, — что Данию и Норвегию тоже предупредили о немецком наступлении», но неясно, кто это сделал. Вот еще одно предательство: в ночь накануне наступления на Балканах (1941 г.) сотрудники Научно-исследовательского института Германа Геринга подслушали телефонный разговор полковника Ваухника, югославского военного атташе в Берлине. Полковник предупреждал Белград о немецком вторжении. Кто его известил? Узнав об этой истории, Остер удивился. Нет, с этим военным атташе он не имел дела. Тогда Гуппенкотен сделал вывод: тут виноват Канарис.

Гуппенкотен держал в уме и прошлогоднее признание Шмидхубера: Канарис-де выдал срок наступления под Воронежем. Тут же гестаповец вспомнил одного сомнительного знакомого в окружении адмирала — барона Каульбарса. Гестапо уже выяснило, что Каульбарс через шведского военного атташе Юлинна-Даннфельда связывался с советскими представителями. Агент гестапо в шведском посольстве в Берлине раздобыл даже копии докладов Юлинна-Даннфельда, из которых видно было, что военный атташе «был точнейшим образом осведомлен о всех военных операциях и замыслах, в особенности на Восточном фронте».

Отсюда Гуппенкотен заключил, что Канарис через Каульбарса и Юлинна-Даннфельда выдавал Советам немецкие военные тайны. Заинтересовался он и возможными связями Канариса на Западе. Так, Гизевиус, живший в Швейцарии, контактировал и с Алленом Даллесом, резидентом США в Швейцарии, и с польским правительством в изгнании, пребывавшим в Лондоне. Доказательства были вот какие: у г-на Даллеса удалось похитить из мусорной корзины копию одной любопытной бумаги. Речь шла о том, что делать с членами НСДАП после того, как союзники оккупируют Германию. Сочинителем сей инструкции был, как полагали, Гизевиус.

Собранных улик Гуппенкотену было достаточно, чтобы назвать адмирала изменником родины. Канарис, услышав несправедливый навет, тут же встрепенулся. Он оспаривал любые доказательства. Связи с Даллесом и польским правительством? Бросьте, это Гизевиус на свой страх и риск что-то затевал. Он мне ничего не сообщал о своих планах. Случай с югославом Ваухником? Преступное деяние, но что у меня общего с ним? Наступление на восточном фронте? Дурацкая, бессовестная сплетня, ее выдумал либо Шмидхубер, либо Гизевиус. Связи с бароном Каульбарсом? Да, за две недели до нападения на Советский Союз он поведал о нем барону, но ведь тот являлся его агентом и его надо было посвятить в эту тайну. А Ватикан? Операция задумывалась «только для сбора сведений». Мюллер сообщал много нового «о силах противника, его научном потенциале, о его намерениях и военных планах».

Доводы обвинителей рушились. Тогда от логики они перешли к жестокости. Скудный рацион адмирала уменьшили еще на треть. Ночью его постоянно будили, устраивая глупые проверки. Днем под издевки охранников знаменитый узник драил шваброй полы в коридорах. Впрочем, другим заключенным было куда хуже. Канарис нередко слышал крики, что раздавались из комнаты на четвертом этаже РСХА. Там вели «допросы с пристрастием». После них арестанты отлеживались целыми днями.

Довелось узнать бесчеловечность гестапо и Донаньи. Он заболел дифтеритом. Потом произошло осложнение: развилась острая сердечно-сосудистая недостаточность. Узник медленно умирал в камере РСХА, а Гуппенкотен запрещал приводить врача: «Пусть он сдохнет в своем говне!»

Все чаще над Берлином раздавалась воздушная тревога. Тогда заключенных уводили в «бункер Гиммлера» — подвал во дворе РСХА. В эти минуты Канарис жадно ловил новости, о которых перешептывались другие узники. Положение Германии катастрофичное. Гитлеровский рейх лежит в руинах. В середине января прошел слух, что войска маршалов Жукова и Конева вот-вот переправятся через Одер — последнюю водную преграду на пути к Берлину. В начале февраля говорили о том, что Восточная Пруссия и Верхняя Силезия потеряны, западные державы нанесли удар по Рурской области и Южной Германии. Однако Гитлер не собирался сдаваться. Военно-полевые суды СС беспощадно расстреливали пораженцев и капитулянтов. Фюрер готов был увлечь с собой в могилу весь немецкий народ.

Заключенные в «бункере Гиммлера» думали лишь об одном: успеют ли союзники освободить их? Пытаясь угадать свою участь, узники вглядывались в палачей. Им казалось, что некоторые гестаповцы по-другому стали относиться к ним. Наметилась вроде бы и разница между Гуппенкотеном и Зондерег-гером. Первый оставался все таким же бесчувственным функционером. Второй же постепенно стал меняться. Вот что вспоминал Йозеф Мюллер: однажды Зондереггер отдал ему некий изобличавший его документ из найденных в Цоссене; в другой раз он тайком сунул крамольную бумагу из досье Йозефа Мюллера уголовному инспектору Хофману, попросив уничтожить ее по дороге.

По просьбе Зондереггера к Донаньи вызвали врача. Аргумент, правда, был в чисто нацистском духе: «Мертвый Донаньи нам ни к чему».

Узники еще гадали, что происходит с их мучителями, как вдруг их мирок был разрушен американской авиацией. Утром 3 февраля 1945 года она бомбила Берлин. Взрывы сотрясли здание РСХА. Начался пожар, часть тюрьмы была уничтожена. Твердыня РСХА осталась без света, воды, отопления.

Шеф гестапо Мюллер приказал вывезти узников в какой-нибудь безопасный район страны.

На следующий день во дворе РСХА остановился автобус. В него поднялись Канарис, Остер, Гальдер, генерал Томас, Штрюнк, Шахт и бывший австрийский канцлер фон Шушниг. Только в пути арестанты узнали, что их везут в концлагерь Флоссенбюрг. Канарис вновь загорелся надеждой.

Автобус ехал на север Баварии, миновал Хоф и взял курс на Вайден. Затем он повернул на восток, в сторону небольшого местечка Флоссенбюрг близ бывшей германо-чехословацкой границы. Вот и показались проволочные заграждения, сторожевые вышки, бесконечные ряды бараков. Зондереггер доложил о прибытии оберштурмбаннфюреру СС Кеглю, коменданту лагеря, вручив ему письмо от шефа гестапо. Там было сказано, как обходиться с важными персонами: не снимать с них оков, никакой переписки, режим питания обычный.

Канариса и его друзей привели в бункер — длинный одноэтажный каменный барак, в нем было 40 камер. Когда-то сюда упрятывали узников, которых комендант лагеря подвергал аресту. С 1943 года здесь стали содержать особо опасных политических заключенных.

Канариса поместили в камеру № 22. Эсэсовцы вошли вместе с ним в комнату, надели на него наручники, а на ноги наложили цепь — другой ее конец был прикреплен к стене. Затем захлопнулась дверь. В картотеке особых узников Канарис отныне значился под псевдонимом Цезарь.

Вскоре адмирал понял, что успокаиваться рано. РСХА продолжает следствие: в лагерь прибыл печально известный криминальрат Ставицки. Ему разрешили допрашивать Канариса без особых церемоний. У гестаповца, кстати, были новые улики против адмирала. Служащий германского посольства в Мадриде припомнил, как в 1940 году адмирал не советовал Франко вступать в войну, делился с ним военными секретами рейха.

Канарис и это оспаривал. Держался он холодно, спокойно. В лагере он, кстати, снова стал заботиться и о своем внешнем виде. Светло-серый костюм, чистая белая рубашка, тщательно подобранный галстук. Когда адмирал выходил во двор на прогулку, то обязательно надевал пальто. Но все это была видимость, гордая поза. Стоило Канарису оказаться в камере, его охватывало отчаяние.

Как-то раз адмирал услышал, что в стену из соседней камеры № 21 кто-то стучит. Он прислушался. Было похоже на азбуку морзе, но, увы, он давно позабыл ее. Через какое-то время стук стих. Канарис терялся в догадках: он не знал, кто сидит рядом с ним. На следующий день охранник, роттенфюрер СС Вайсенборн, сунул ему записку. В ней был расписан алфавитный код. Очевидно, прислал эту подсказку его сосед, но кто же он?

Через пару дней, направляясь на допрос, адмирал сумел переговорить со своим таинственным соседом. Им оказался ротмистр Ханс Матисен Лундинг, бывший офицер датской спецслужбы. Он и стал волею судьбы хроникером последних дней Канариса.

Поначалу Канарис надеялся, что сумеет пережить «сумерки богов» (так в немецкой историографии называются последние дни рейха). Кроме того, допросы пока складывались удачно: уличить его в государственной измене не мог и Ставицки. Если так пойдет дальше, то скорее рухнет режим, чем закончится следствие.

Действительно, союзники продвигались в глубь страны. Западный берег Рейна был уже в их руках. В начале марта они захватили Крефельд и достигли Кельна. Одновременно американские армии вели наступление на города Майнц и Мангейм и на Тюрингию. Оттуда они должны повернуть в Северную Баварию.

Советские же войска целенаправленно двигались к Берлину. Диктатор лихорадочно пытался наладить оборону. Он призывал всех своих подданных — мужчин, женщин, детей — «потопить большевистский натиск в крови». В «Майбахе-II», в бывших помещениях абвера, разместился штаб сухопутных войск при верховном главнокомандовании вермахта. Руководил им теперь генерал от инфантерии Вальтер Буле, один из сторонников «войны до последней капли крови».

Тут-то и приключилась беда.

В поисках подходящего помещения для своего кабинета Буле бродил по пустующим комнатам и наткнулся на какой-то сейф. Любопытство заставило заглянуть. Там лежали странные черные тетради — огромные, толстые фолианты. Генерал перелистал одну из тетрадей — похоже, что это дневники. Кто их оставил здесь? Так Буле нашел дневники адмирала Канариса, за которыми долго гонялось гестапо.

Генерал и отправил их «по назначению». Почему он сделал это? Была на то одна причина. 20 июля 1944 года он был на совещании в «Волчьем логове», стоял неподалеку от фюрера, когда взорвалась бомба. Буле был тяжело ранен, чудом остался жив. Почему же теперь он должен жалеть заговорщиков?

Так дневники Канариса попали к штандартенфюреру СС, начальнику личной охраны Гитлера Хансу Раттенхуберу. А он уже передал их РСХА. По-видимому, это случилось 4 апреля. На следующий день ликующий обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер докладывал фюреру об удивительной находке.

Гитлер прочел несколько отрывков, отмеченных Кальтенбруннером, и понял, что много лет Канарис беззастенчиво предавал его, уверял в преданности, а сам плел огромную сеть, вовлекая в заговор всех своих сотрудников. Его не интересовали немецкие победы, он вел страну к поражению. Он презирал фюрера и мечтал расправиться с ним. Из-за его козней страну окружают враги. Забросив всю работу, он только и занимался заговорами, пытаясь отнять у фюрера власть. Гитлер был неистов, он не находил себе места от ярости. А чуть успокоившись, отдал приказ: «Уничтожить заговорщиков!»

Правда, «мягкий австриец» (как называли Кальтенбруннера в РСХА) не решился расстрелять адмирала без суда. Поэтому 5 апреля, под вечер, он предложил Мюллеру организовать процесс военно-полевого суда СС. Преседателем суда был назначен юрист-аппаратчик Гуппенкотен.

Мюллер вызвал его в четыре часа дня. Под какими-то предлогами Гуппенкотенн попытался уклониться — никому не хотелось обременять себя в конце войны еще одним преступлением, но Мюллер не терпел возражений. Его распоряжения были недвусмысленны: суд пройдет в концлагере Ораниенбург/Заксенхаузен; уже готовы судья СС Хофман и два заседателя, комендант концлагеря Кайндл и оберфюрер СС Зоман.

Первым перед судом предстал Донаньи. Утром 6 апреля в концлагере появился штандартенфюрер Гуппенкотен. Он проследовал в одно из строений рядом с лагерной комендатурой. Здесь будет проходить процесс. Члены суда уже ждали высокого гостя. Тот зачитал несколько фраз — обвинительное заключение.

Охранники принесли на носилках Донаньи — он был парализован. Заседание началось. Никто не вел протокол, не было никакого адвоката, а сам Донаньи защищаться был не в силах. К вечеру страшная комедия окончилась. Судья СС, Зоман и Кайндл, соблюдая правила игры, удалились на совещание. Потом прозвучал приговор: смерть. Судья продиктовал секретарше Гуппенкотена обоснование приговора (оно заняло две страницы), и бумагу увезли в Берлин. Фюрер мог радоваться — одним врагом у него стало меньше.

В 23.00 Гуппенкотен появился с докладом у Мюллера, но его ждал уже новый приказ о ликвидации. Тотчас надо было спешить в Флоссенбюрг, где проводился еще один процесс — по «делу группы Канариса — Остера».

На этот раз у шефа гестапо хлопот было больше. Йозефа Мюллера, Бонхеффера и Гере уже собирались везти из Бухенвальда в другой лагерь, в Шенберг. Пришлось отменить эту операцию и отправить узников в Флоссенбюрг. Туда же Мюллер вызвал из Нюрнберга судью СС Отто Торбека. Из Берлина в лагерь направлялась колонна машин: везли еще нескольких заключенных и штандартенфюрера СС. В воскресенье, 8 апреля, все они собрались на заседание суда.

Все шло по плану. Гуппенкотен подготовил обвинение и ознакомил с ним Торбека и двух заседателей. Обвинение основано было лишь на бумагах, найденных в Цоссене. О дневниках Канариса речи не было (через три недели Гуппенкотен по приказу Кальтенбруннера сожжет их в австрийском замке Миттерзилл).

В 16.00 привели первого обвиняемого — Остера. Гуппенкотен зачитал свои доводы: генерал-майор обвинялся в том, что уже много лет, как и Донаньи, изменял родине. Ссылаясь на документы, найденные в Цоссене, штандартенфюрер доказывал, что начиная с 1938 года Остер готовил свержение национал-социалистской власти и при посредничестве Ватикана вел переговоры с западными державами.

Услышав обвинение, Ханс Остер не стал его опровергать. «Да, я пытался свергнуть Гитлера», — сказал узник. Он был приговорен к смерти. Казнь назначили на следующий день, 9 апреля.

Потом настала очередь Канариса. В 8 вечера Лундинг услышал, что в соседней камере распахнулась дверь. Послышался звон снимаемых кандалов. По тюремному коридору зазвучали шаги.

Обвиняли Канариса в тех же преступлениях, что и Остера: знал о заговоре; покрывал действия заговорщиков; зимой 1939/40 года сам пытался подбить генералов вермахта к путчу; был в курсе переговоров в Ватикане.

Адмирал и тут стал препираться. Он опровергал все аргументы Гуппенкотена. Любые доводы судей он обращал в свою пользу. Когда Канарис в очередной раз заявил, что был среди заговорщиков только затем, чтобы узнать их планы и вовремя их пресечь, судьи прервали слушание и вызвали Остера. Началась очная ставка.

Два бывших друга резко заспорили, когда судья стал зачитывать показания адмирала. Остер возмущенно повторял, что тут все неправда, Канарис всеми силами участвовал в Сопротивлении. В отчаянии пытался прервать его адмирал: «Да послушай же ты! Я лишь делал вид, притворялся!» Генерал, также волнуясь, кричал: «Нет, нет, неправда. Я говорю только то, что знаю. Я же не подлец». Канарис развел руками. Торбек спросил его, нет ли лжи в словах его бывшего помощника. Адмирал тихо промолвил: «Нет».

Он получил такой же смертный приговор, как и Остер.

Осталось заслушать еще троих обвиняемых. Канариса же повели назад, в камеру. В 10 вечера Лун-динг услышал, как загромыхала дверь у соседа, потом звякнули кандалы. Датчанин подождал еще пару часов, пока в бараке все успокоилось, потом постучал в стену. Сперва было тихо, но вот раздался ответный стук. Канарис сообщал: «На последнем допросе сломали нос. Мое время прошло. Изменником родины не был. Свой долг перед Германией выполнил. Останетесь живы, передайте привет жене».

Интересная деталь: адмирал сообщил о поврежденном носе. Однако Теодор Айххольцер, переносивший тело казненного адмирала, не заметил на его носу никаких повреждений.

В начале шестого 8 апреля 1945 года адъютант лагеря Баумгартнер занимался последними приготовлениями к казни. Во дворе строились караульные. Появился лагерный врач, штурмбаннфюрер С С Герман Фишер. В западной части двора — там, где была стена с деревянным навесом, — виднелись крюки и петли. Эсэсовцы проверяли их прочность.

Фишер вошел в бункер, и караульные стали выводить осужденных. В шесть утра Лундинг услышал шум в соседней камере. Дверь ее растворилась. По тюремному коридору кто-то прошаркал босиком. Откуда-то, со стороны ванной комнаты, донеслась новая команда: «Раздеться!»

Обреченные на смерть двинулись по коридору на выход. В щелку датчанин увидел седую голову адмирала. За ним шли еще 4 человека — Остер, Гере, Зак, Бонхеффер.

«Осужденных, — докладывал Фишер, — по одному выводили к виселице; им пришлось подниматься на маленькие лесенки. Потом на шею каждому надевали петлю и выбивали лесенку из-под ног».

С низкорослым адмиралом Канарисом пришлось немного повозиться — он не доставал до петли, веревку пришлось удлинить. «Адмирал умер спокойно», — отметил врач.

Казнь Цезаря и его соратников эсэсовцы хотели сохранить в тайне, но уже через два часа все заключенные в бункере знали о том, что произошло.

Принц Филипп Гессенский, также томившийся в лагере, видел, например, не только кучу одежды, оставшуюся от казненных, но и книгу, которую напоследок читал Канарис, — биографию императора Фридриха II, написанную Эрнстом Канторовичем. Страницы книги были испещрены замечаниями адмирала.