To My Seven Paternal Uncles[1]

Если один человек следует за другим по пятам на улицах Лондона, ему трудно остаться незамеченным, каким бы осторожным он ни был.

По меньшей мере четыре человека заметили, что за инспектором уголовного розыска Станислаусом Оатсом, который незадолго до этого удостоился чести быть принятым в Большую Пятерку, по Верхнему Холборну шел невысокий коренастый мужчина в потрепанной одежде.

Инспектор шагал по улице, засунув руки в карманы и нахохлившись, так что поднятый воротник плаща почти касался полей его старой фетровой шляпы. У него промокли ноги, и весь его вид говорил о подавленном состоянии духа.

Конечно, каждому встречному не бросалось в глаза, что приземистый человек, похожий на букмекерского «жучка», но со следами благородного происхождения на лице, следит за инспектором. Если бы кто-нибудь сказал этому человеку, что его интерес к полицейскому замечен, он и сам бы удивился. Однако старая миссис Картер, торговавшая цветами возле Провинциал-банка, узнала мистера Оатса и обратила внимание на его преследователя. Рядом с торговкой цветами, набрав полные туфли воды, хлеставшей из водосточного желоба, стояла ее дочь в ожидании фургона с «последним экстренным» выпуском «Ивнинг Стандарт». Миссис Картер вслух поделилась с ней наблюдениями о подозрительной личности, следовавшей за инспектором.

Швейцар, стоявший на ступеньках большого Англо-Американского отеля, тоже заметил двоих проходивших мимо мужчин, и мысленно поздравил себя с тем, что ничто не могло ускользнуть от его внимания.

Перед Степпл-Инн выстроились в ряд машины. Старый таксист Тодд, который сидел в последней из них и скучал в ожидании вечернего наплыва клиентов, от нечего делать разглядывал улицу поверх стальной оправы очков. Он также обратил внимание на этих двоих.

И наконец, сам инспектор, безусловно, догадывался о том, что кто-то им интересуется. Проработав двадцать пять лет в полиции, он всегда чувствовал, когда кто-то шел за ним следом, и присутствие на некотором расстоянии молчаливого спутника ощущалось им так же явственно, как если бы этот человек шел рядом с ним.

Инспектор знал о своем преследователе, но не обращал на него внимания. Многие люди могли сказать, что у них есть веская причина, чтобы напасть на мистера Оатса, но никто из них, насколько ему было известно, не рискнул бы сделать это среди бела дня в самом центре города. Поэтому, шлепая по залитой водой мостовой, инспектор был полностью погружен в свои невеселые мысли. Этого худощавого уравновешенного мужчину с едва наметившимся брюшком удручало состояние его желудка, а также малоприятное предчувствие, что период везения окончился, и впереди его ждет какая-то неприятность. Он не был наделен богатым воображением, но такое предчувствие — не пустяк. Тем более после принятия в Большую Пятерку — ведь теперь его ответственность в случае каких-либо осложнений, несомненно, возрастала. Да еще этот чертов дождь, под которым он был вынужден гулять.

Когда инспектор переходил Виадук, ему в лицо ударил ослепляющий порыв ветра и, выругавшись, он остановился. Меньше всего он думал сейчас о человеке, присутствие которого смутно ощущалось у него за спиной. Черт побери! Этот дождь его доконал. Он уже вышел за пределы района, в котором располагались отели, а все окрестные пабы, благодаря материнской заботе правительства, должны были закрыться в течение ближайших полутора часов. Мокрые штанины хлопали по ногам, а подняв вверх воротник плаща, он обрушил себе за шиворот целый водопад с полей собственной шляпы.

У него была тысяча разных возможностей, например, взять такси до Ярда или до какого-нибудь ресторана или отеля, где можно было бы спокойно обсохнуть. Но у него, видимо, были другие планы, и он беспокойно озирался по сторонам. Любой констебль-новичок, дежуривший на этом участке, мог указать ему в этих офисных джунглях на какое-нибудь убежище, где можно было бы укрыться от непогоды, согреться и, возможно, даже выкурить трубочку в приятном, хотя, возможно, и несколько пыльном, уединении.

В Лондоне, как в любом большом городе, который строился и перестраивался сотни лет, было полно всевозможных укромных уголков и небольших ничейных участков земли, затерявшихся среди огромных частных каменных построек. Стоя на Виадуке, Станислаус Оатс вспомнил те времена, двадцатилетней давности, когда он и сам был лондонским констеблем, только-только приехавшим из провинции. Он был уверен, что когда-то уже ходил по этой мрачной улице, возвращаясь домой с дежурства в Холборне; и, конечно, здесь было очень уютное местечко, где он зубрил билеты, готовясь к наводившему на него ужас устному весеннему экзамену, или расписывал свои подвиги в письмах к милой и доверчивой Марион, до сих пор живущей в Дорсете.

Конечно, здания вокруг изменились, но рельеф местности остался тем же. Инспектор вспомнил это место. Оно возникло у него в памяти, сначала смутно, как видится сквозь листву некогда знакомый ландшафт. И вот, наконец, перед ним, как наяву, возникло видение темной, неосвещенной подворотни, красной двери в стене, стоящего на улице ведра и статуи, обращенной к двери лицом.

Он сразу же повеселел и прибавил шагу, устремившись вглубь квартала, и после неожиданного поворота оказался перед узкой аркой, расположенной между двумя роскошными входами в офисы торговых фирм. Подворотня была выложена истертыми от времени узкими камнями, образующими странный узор, на побеленной стене виднелась запыленная и наполовину скрытая в тени лаконичная надпись: «К надгробью».

Инспектор Станислаус Оатс без колебаний устремился вглубь этой подворотни.

Пройдя примерно пятнадцать ярдов, он оказался в небольшом дворике, ничуть не изменившемся с тех пор, как инспектор увидел его впервые, а может быть, не менялся добрую сотню лет. Между темными зданиями, которые уступами поднимались со всех сторон, виднелся клочок хмурого неба. Причиной появления в самом центре старой застройки этого необычного каменного колодца была занимавшая большую часть дворика могила, обнесенная оградкой и заросшая нестриженой пожелтевшей травой. Над ней возвышалось каменное изваяние человека в средневековом костюме. На подножье памятника любопытствующие могли прочесть:

Ниже более современная надпись гласила:

Благочестивые, а может быть, просто суеверные финансовые магнаты, жившие в Лондоне в более поздние времена, из уважения к сэру Томасу и его собственности возвели свои деловые постройки вокруг его могилы, а не на ее месте.

Однако владелец дома, в котором был устроен проход к надгробью, использовал этот дворик, Томб-Ярд, для подвоза угля, потому что парадный вход в здание был слишком узок для приема грузов. Красная дверь, которая, насколько помнил инспектор, находилась справа от статуи, вела в допотопную котельную, обогревавшую офисы, располагавшиеся в восточной части здания.

Дверь, как всегда, была приоткрыта, а чтобы она не захлопнулась, к ней было подставлено ведро. Инспектору показалось, что даже ведро было тем же самым, что и в старые добрые времена, и он подумал о старом Фокси, работавшем здесь когда-то истопником, с радостью вспомнив это имя. С каждым шагом настроение инспектора улучшалось, и он весело вошел в полумрак котельной, с трудом подавив в себе странное желание пнуть ведро, стоявшее у входа.

— Похоже, это наш клиент, Ватсон, — произнес голос в глубине помещения. — Боже праведный! Полиция!

Оправившись от удивления, инспектор огляделся по сторонам и увидел молодого человека, взгромоздившегося на груду хлама в теплом закутке возле печи. Пламя, пылавшее в печи, резко очерчивало контуры его фигуры.

Человек, которого увидел инспектор, был худощав и хорошо одет. Его бледное лицо было наполовину закрыто огромными очками в роговой оправе, нелепость которых подчеркивала нахлобученная на голову молодого человека старомодная охотничья шапка.

Главный инспектор уголовного розыска Станислаус Оатс рассмеялся. Еще десять минут назад он и предположить не мог, что так развеселится.

— Кемпион! — воскликнул он. — От кого вы здесь скрываетесь?

Молодой человек поднялся со своего трона и протянул ему руку.

— Я не скрываюсь, а дожидаюсь клиента, и сижу здесь уже полчаса, — объяснил он с непринужденным видом. — А вам что здесь понадобилось?

— Я нуждаюсь сейчас только в тепле и покое, — проворчал в ответ инспектор. — Эта погода у меня уже в печенках сидит.

Он снял с себя плащ, встряхнул его хорошенько и разложил его на том месте, где до этого сидел Кемпион. То же самое он проделал со своей шляпой, а потом уселся поближе к огню. Малоподвижное лицо Кемпиона выразило некоторое удивление.

— Вы как были, так и остались копом, как я погляжу, — сказал он. — Что все это значит? Состарившийся бобби решил навестить то памятное место, где он совершил свой первый арест? Сентиментальная прогулка члена Большой пятерки? Я не люблю задавать лишних вопросов, Станислаус, но, как я уже сказал, я жду здесь клиента, вернее, клиентку. Поэтому, услышав ваши шаги, я решил, что это моя таинственная незнакомка, и не побоюсь вам признаться, что мое сердце екнуло при этой мысли.

Инспектор отвернулся от огня и внимательно посмотрел на своего друга.

— С чего это вы так вырядились? — поинтересовался он.

Кемпион снял с головы немыслимое сооружение из твида и посмотрел на него с любовью.

— По пути сюда я зашел в магазин Беллока, — объяснил он, — и увидел там этот шедевр. Они сказали мне, что делают по одной такой шапке в год для деревенского священника, который надевает ее для участия в ежегодной охоте на оленя. Я просто не мог ее не купить. Очень подходит для встречи с романтически настроенной клиенткой, не правда ли?

Инспектор хмыкнул. Тепло начало разливаться по телу, и к нему быстро возвращалось хорошее настроение.

— Какой вы все-таки странный тип, Кемпион, — сказал он. — Меня ничуть не удивляют наши неожиданные встречи в самых неожиданных местах. Во псем Лондоне едва ли найдется полдюжина людей, которым известен этот закоулок. И в первый же раз, когда я зашел сюда после двадцатилетнего перерыва, я встретил вас, да еще в эдаком наряде. И как это у вас получается?

Кемпион в задумчивости отстегнул уши у своей охотничьей шапки.

— Меня привел сюда мой любезный Лагг, — сказал он. — Эта помесь бульдога с камеристкой все еще служит у меня, вы его, наверное, помните. Я попросил его найти какое-нибудь укромное местечко для встречи с юной дамой, которая почему-то считает меня частным детективом.

Инспектор вытряхнул трубку, постучав ею о печь.

— А правда, и почему это пришло ей в голову? — спросил он. — Как же вы теперь себя именуете?

Кемпион посмотрел на него с упреком.

— Я зову себя искателем приключений, — сказал он. — Как-то на днях я размышлял об этом и пришел к выводу, что именно такое определение характеризует меня лучше всего.

Инспектор с серьезным видом покачал головой.

— Я надеюсь, вы не будете больше гоняться за чемпионскими кубками? — сказал он. — Вы мне совсем не понравились в прошлый раз. На неприятности напрашиваетесь.

Молодой человек одарил инспектора лучезарной улыбкой.

— Вы слишком торопитесь, предрекая мне неприятности, — проговорил он.

Инспектор не улыбнулся ему в ответ.

— Вот что я имею в виду, говоря о неприятностях, — произнес он, указывая через открытую дверь на огороженный холмик, поросший травой. — Вполне возможно, на подножье вашего памятника будет некому написать «Здесь покоится благодетель». Так чем вы сейчас занимаетесь? Великосветским скандалом? Или разоблачением шпионской сети?

— Ни тем, ни другим, — ответил Кемпион с сожалением. — Встретив меня здесь, Станислаус, вы поймали меня на детском желании произвести впечатление. Возможно, я и сам хотел бы, чтобы на меня кто-нибудь произвел впечатление. Повторяю вам чуть ли не в десятый раз — я здесь встречаюсь с дамой. Вам не обязательно уходить отсюда. Я с нею не знаком. Кроме того, вы можете, как мне кажется, даже принести некоторую пользу. Не могли бы вы, например, одолжить на время шлем у кого-нибудь из дежурящих здесь полицейских? В этом случае моя клиентка поверит мне, что вы работаете в полиции.

Мистер Оатс встревожился.

— Если вы собираетесь встретиться здесь с какой-нибудь дурочкой, пожалуйста, не говорите ей, кто я такой, — попросил он на всякий случай. — А в чем же все-таки дело?

Кемпион извлек из внутреннего кармана листок плотной серой бумаги.

— Это письмо от одного адвоката, — произнес он. — Я думаю, оно обошлось ему не меньше, чем в шесть шиллингов восемь пенсов. Прочтите-ка, о чем тут говорится. Я вам помогу разобраться, если нужно.

Инспектор взял бумагу в руки и прочел письмо, четко выговаривая слова и шумно переводя дыхание в промежутках между фразами:

Инспектор аккуратно сложил письмо и вернул его Кемпиону.

— Вряд ли я подружился бы с этим человеком, — заметил он и поспешно добавил, — хотя, наверное, он неплохой парень. Но когда такой человек попадает на скамью свидетелей, то он делает из вас дурака, а дело не продвигается ни на йоту. Он считает, что разбирается во всем на свете. Возможно, так оно и есть — в отношении книг и древних языков. Но он понятия не имеет о том, что заставило обвиняемого жениться на истице в 1927 году в Чизвике, уже женившись один раз в 1903 году на первой свидетельнице. Ровным счетом никакого понятия.

Кемпион кивнул.

— Думаю, что вы правы, — сказал он. — Тем не менее, Маркус — хороший адвокат. Ведь в Кембридже обычно рассматриваются очень тонкие дела. Мне хотелось бы, чтобы девушка наконец появилась, раз уж она приехала. Я дал Лаггу точные указания, чтобы он направил ее сюда, как только она появится на Боттл-стрит. Думаю, что такое путешествие в недра Лондона будет для нее одновременно и безопасным и поучительным. Девушка, которую Маркус смог уговорить выйти за него замуж, должно быть, особа выдающегося ума. Кроме того, ее обеспокоенность сама по себе довольно абсурдна. Ну, пропал ее противный дядюшка — и чего бы ей за него волноваться? Я намерен, усевшись в этом удобном месте в своей замечательной шапке, сказать ей несколько нелицеприятных слов о ее дядюшке Эндрю. Девушка, на которую все это наверняка произведет глубокое впечатление, вернется к Маркусу и подробно расскажет ему о том, что она здесь увидела и услышала. Так всегда бывает. Маркус сделает из всего этого вывод, что я быстро деградирую, вычеркнет мое имя из записной книжки и оставит меня в покое. А как обстоят ваши дела?

Инспектор пожал плечами.

— Не могу пожаловаться, — сказал он. — Но продвижение по службе, как известно, всегда приносит дополнительные хлопоты.

— Ш-ш-ш! Слышите шаги? — вдруг сказал Кемпион. — Это, должно быть, она!

Мужчины прислушались. В подворотне послышались чьи-то нерешительные шаги. Они приблизились ко двору, где находилась котельная, а затем удалились на некоторое расстояние.

— Судя по походке, это хромой мужчина в ботинках сорок третьего размера, который курит сигары с обрезанным кончиком и служит приказчиком у мелкого торговца, — пробормотал Кемпион, натягивая на голову свою твидовую шапку. — Так обычно стучат о мостовую ботинки, о которых говорят, что они «простые, но добротные», — продолжил он более серьезным тоном. — Надеюсь, что Маркус не выбрал себе в невесты английскую красотку с мужским размером ноги и громоподобным голосом.

Оатс выглянул в просвет полуоткрытой двери.

— А-а, — произнес он небрежно, — это тот тип.

Кемпион вопросительно приподнял брови.

— За мной сегодня от самого Ярда шел человек, — ответил инспектор. — По правде говоря, я совсем позабыл о нем из-за дождя. Я думаю, он околачивался где-то поблизости с того самого момента, как я сюда зашел. Должно быть, хочет пожаловаться на что-нибудь или предложить мне свое изобретение для выявления потенциальных преступников по внешнему виду. Вы даже представить себе не можете, Кемпион, сколько подобных предложений я получаю. Мне лучше пойти поговорить с ним.

Дождь на некоторое время прекратился, хотя небо по-прежнему было хмурым. Станислаус Оатс вышел во двор, дошел до самого конца подворотни, выглянул наружу и снова скрылся в тени двора. Худощавый и безукоризненно одетый Кемпион в потешной твидовой шапке, нахлобученной на самую макушку, наблюдал все это, стоя на пороге котельной.

Снова зазвучали шаги, и через мгновение перед ними возник невысокий человек с остатками былой респектабельности.

Вблизи его внешность производила менее однозначное впечатление, чем на расстоянии. Лицо было красным и одутловатым, из-за обветренной кожи и глубоких морщин почти невозможно было разглядеть его некогда правильные черты. Костюм, к которому этот человек явно относился очень небрежно, был покрыт жирными пятнами и потрепан, и это обстоятельство не смог скрыть даже дождь, промочивший костюм насквозь. Хотя он и старался держаться незаметно, в нем чувствовалась агрессивность, и он твердо смотрел на инспектора Оатса своими слегка покрасневшими глазами.

— Мистер Оатс, — начал он, — я хотел бы с вами поговорить. У меня есть сведения, которые могут избавить вас и ваших друзей от больших хлопот.

Инспектор ничего ему не ответил, ожидая продолжения. У незнакомца был очень низкий голос, который, как ни странно, звучал, как у человека, получившего образование. Заинтересовавшийся им Кемпион неосторожно выглянул из своего укрытия, и незнакомец, увидев его не совсем обычный наряд, резко умолк.

— Я не ожидал, что вы тут с компаньоном, — произнес он с обидой.

— Или со свидетелем? — сухо заметил инспектор.

Кемпион снял шапку и вышел во двор.

— Я могу уйти, если пожелаете, инспектор, — предложил он и замолчал.

Трое мужчин стояли, не произнося ни слова. И тут в конце аллеи раздался стук женских каблуков. Это была долгожданная посетительница Кемпиона.

Уже в следующее мгновение она вошла во двор, и оказалось, что она не имеет ничего общего с тем портретом, который нарисовало воображение Кемпиона. Это была высокая и стройная молодая женщина, одетая в нарядный костюм, подходящий как для города, так и для сельской местности. Она была очень молода, гораздо моложе, чем предполагал Кемпион. Как он потом говорил, ее можно было принять за младшую сестру какого-нибудь приятного человека. Ее нельзя было назвать хорошенькой из-за довольно большого рта и слишком глубоко посаженных карих глаз, но она была на свой лад весьма привлекательна. Кемпион обрадовался, что вовремя снял свою нелепую охотничью шапку, и его мнение о Маркусе заметно улучшилось. Он шагнул ей навстречу и протянул руку.

— Мисс Блаунт? — произнес он. — Меня зовут Кемпион. Мне, право, очень жаль, что я заставил вас проделать этот ужасный путь сюда.

Он был вынужден прерваться. Переведя взгляд с него на двоих других мужчин, девушка вдруг заметила приземистого незнакомца, который собирался сообщить инспектору что-то интересное. Лицо ее исказилось гримасой, как будто она узнала этого человека, и Кемпион с тревогой увидел, что ее шея и лицо внезапно побелели. В следующее мгновение она покачнулась, и он вынужден был схватить ее за руку, чтобы она удержалась на ногах. Инспектор бросился к ним.

— Ну-ка, Кемпион, — сказал он, — нагните ей голову. Через минуту все пройдет.

Он начал шарить по карманам в поисках фляжки, и тут девушка пришла в себя.

— Простите меня, — сказала она. — Все хорошо. Где он?

Инспектор и Кемпион обернулись, но во дворе уже никого не было. В конце подворотни звучали быстро удаляющиеся шаги. Оатс припустил за ним, но когда он выскочил на улицу, она уже была охвачена вечерним оживлением. Толпы людей заполнили тротуары, а таинственный незнакомец, вид которого так напугал невесту мистера Фезерстоуна, бесследно исчез.

Сидя в такси, которое мчалось по скользкой мостовой в сторону Пикадилли, где в доме 17 А по Боттл-стрит проживал Кемпион, мисс Джойс Блаунт с очаровательной юной улыбкой разглядывала сидевшего рядом молодого человека и расположившегося напротив инспектора и беззастенчиво лгала.

— Человек, стоявший с вами во дворе? — ответила она на осторожный вопрос инспектора. — О, нет, я никогда его раньше не видела.

Она смотрела на них, не отводя взгляда, но ее щеки слегка порозовели.

Кемпион был озадачен, и его приятное, но маловыразительное лицо стало задумчивым.

— По-моему, вы чуть не лишились чувств, когда его увидели, — настаивал он, — а очнувшись, если можно так выразиться, вы первым делом спросили, где он.

Щеки девушки еще сильнее порозовели, но она по-прежнему мило улыбалась с самым невинным видом.

— Нет-нет, — повторила она чистым, почти детским голоском, — вам, должно быть, показалось. Я едва взглянула на него.

В голосе ее явственно чувствовалось желание закрыть эту тему, об этом же свидетельствовало наступившее после ее слов молчание. Инспектор взглянул на Кемпиона, но глаза молодого человека за огромными стеклами очков ровным счетом ничего не выражали.

Девушка, должно быть, обдумала создавшуюся ситуацию, и через некоторое время снова повернулась к Кемпиону.

— Мне кажется, — сказала она, — я вела себя ужасно глупо. Я была очень расстроена, и целый день ничего не ела. Я отправилась в путь рано утром, не позавтракав, и у меня не было времени пообедать, ну и, в общем, из-за всего этого, по-моему, у меня немного закружилась голова.

Она замолчала, чувствуя, что ее слова звучат неубедительно.

Однако Кемпион, казалось, полностью был удовлетворен этим объяснением.

— Очень опасно путешествовать натощак, — заметил он с серьезным видом. — Лагг что-нибудь для вас приготовит, как только мы приедем на место. Я знавал одного человека, — продолжал он таким же серьезным тоном, — который очень долго отказывался от еды из-за огорчений, умственного перенапряжения и всего такого. В конце концов он совсем отвык от еды, и однажды, оказавшись на званом обеде, совсем растерялся, не зная, что делать. Вы только вообразите себе эту картину — перед ним стоит суп, рядом — холодные закуски, а все карманы его выходного костюма набиты устричными раковинами. Он потерпел там полное фиаско.

Инспектор исподтишка посмотрел на своего друга очень внимательно, а девушка, не привыкшая к выходкам Кемпиона, бросила на него из-под ресниц быстрый недоверчивый взгляд.

— Вы ведь мистер Кемпион, друг Маркуса, правда? — уточнила она.

Кемпион кивнул.

— Мы познакомились с Маркусом в те времена, когда оба были необузданными юнцами, — сказал он.

Девушка нервно хихикнула.

— Ну уж, к Маркусу это определение не относится, — сказала она, — или он с тех пор сильно переменился.

Она, по-видимому, тут же пожалела о сделанном ею замечании, потому что сразу же переключилась на другую, более важную для нее тему.

— Я приехала, чтобы попросить вас о помощи, — медленно проговорила она. — Маркус, конечно, написал вам, правда? Я боюсь, что из его письма вы получили совершенно неверное представление о случившемся. Он не принимает всего этого всерьез, а следовало бы.

Ее голос прозвучал искренне, и это немного озадачило ее слушателей.

— Мистер Кемпион, вы ведь что-то вроде частного детектива, правда? Ну, я хочу сказать, что слышала о вас и раньше, не только от Маркуса. Я знаю кое-кого в Саффолке — я имею в виду Джильса и Изабель Пейдж. Они ведь ваши друзья, не так ли?

Обычное несколько сонное выражение исчезло с лица Кемпиона.

— Да, они мои друзья, — ответил он. — Два самых замечательных человека на свете. Послушайте, я хочу сразу расставить все на свои места. Ho-первых, я не детектив. Если вам нужен детектив, то вот перед вами инспектор Оатс, который входит в Большую пятерку. Я просто профессиональный искатель приключений — в самом лучшем смысле этого слова. Я сделаю для вас все, что смогу. Что же все-таки произошло?

Инспектор, который было насторожился из-за юго, что Кемпион открыто назвал его официальную должность, успокоился после следующей реплики девушки.

— Знаете, это дело не для полиции, — сказала она. — Вас ведь это не обижает?

Инспектор рассмеялся:

— Напротив, я рад это слышать. Я просто старый друг Кемпиона. Мне кажется, он — именно тот человек, который вам нужен. Вот мы и приехали. Я оставляю вас наедине с вашей клиенткой, Альберт.

Кемпион небрежно махнул ему рукой.

— Все в порядке, не беспокойтесь, — сказал он, прощаясь. — Если я попаду в серьезную переделку, я сообщу вам об этом, и вы сможете держать меня под замком, пока я не окажусь в безопасности.

Инспектор удалился. Пока Кемпион расплачивался с таксистом, девушка огляделась по сторонам. Они находились возле полицейского участка в небольшом тупике за пределами Пикадилли. В боковой стене дома была дверь с номером 17А, она была приоткрыта, и были видны деревянные ступени.

— Когда я приехала сюда сегодня днем, — сказала она, — я испугалась, что попала в полицейский участок, и испытала большое облегчение, узнав, что вы живете в квартире наверху.

Она смущенно умолкла.

— Я… я разговаривала с каким-то человеком, который объяснил мне, где вас найти. Довольно странная личность.

Кемпион посмотрел на нее с кающимся видом.

— На нем была надета его старая униформа, да? — спросил он. — Он надевает ее только в тех случаях, когда хочет произвести впечатление.

Девушка посмотрела ему в глаза.

— Маркус, наверное, назвал меня глупой маленькой девочкой, которая просто что-то вбила себе в голову? — предположила она. — А вы развлекали меня битый час изо всех сил.

— Не смейтесь над великим человеком, совершившим ошибку, — сказал Кемпион, провожая ее вверх по лестнице. — Даже пророк Иона однажды сильно ошибся, помните? Сейчас я говорю с вами совершенно серьезно.

Миновав два лестничных пролета, они оказались на ступенях, покрытых ковровой дорожкой. Стены здесь были обшиты деревянными панелями. Они остановились на минуту перед тяжелой дубовой дверью третьего этажа. Кемпион достал ключ и, пройдя через маленькую прихожую, девушка очутилась в небольшой, удобно обставленной комнате, слегка напоминавшей холл в каком-нибудь колледже, хотя коллекции трофеев, размешенной на стенах этой комнаты, мог бы позавидовать самый талантливый студент этого колледжа.

Девушка уселась в глубокое кресло перед камином. Кемпион позвонил в колокольчик.

— У нас обязательно найдется что-нибудь перекусить, — сказал он. — Лагг считает, что только настоящее чаепитие делает жизнь вполне сносной.

Девушка попыталась было возразить, но в этот момент явился преданный слуга мистера Кемпиона. Это был громадный хмурый мужчина, бледное лицо которого несколько оживляли большие черные усы. Он был в одной рубашке, и это обстоятельство, по-видимому, сильно смутило его, когда он заметил девушку.

— Господи Боже, я думал, вы один, — сказал он. На его лице, обращенном к посетительнице, изобразилось подобие улыбки. — Простите, мисс, я не совсем одет.

— Ерунда, — сказал Кемпион, — зато у вас есть усы. Это совсем свежее приобретение, — добавил он, поворачиваясь к Джойс. — Нам это прибавляет солидности, правда?

Лицо Лагга приобрело еще более меланхолическое выражение, когда он попытался скрыть ребяческое удовольствие от слов, произнесенных хозяином.

— Да, красиво, — пробормотала девушка, не вполне понимая, чего от нее ждут.

Лагг покраснел.

— Защищают от пыли, — скромно объяснил он.

— Как насчет чашки крепкого чая с чем-нибудь? — спросил Кемпион. — Эта дама целый день ничего не ела. Посмотрите, что можно сделать, Лагг.

Хмурое бледное лицо Лагга сразу оживилось.

— Предоставьте это дело мне, — сказал он. — Я угощу вас на славу.

В глазах Кемпиона мелькнуло выражение тревоги.

— Только, пожалуйста, никакой селедки, — предупредил он.

— Хорошо. Вы мне испортите все угощение, — проворчал Лагг, удаляясь из комнаты. В дверях он остановился и с тоской взглянул на посетительницу. — Вы-то, полагаю, ничего не имеете против консервированной селедки в томатном соусе? — рискнул спросить он, но увидев выражение ее лица, не стал дожидаться ответа и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Джойс поймала взгляд Кемпиона, и они оба рассмеялись.

— Какое восхитительное создание, — сказала она.

— Совершенно очаровательное, когда вы узнаете его поближе, — согласился с нею Кемпион. — Он когда-то был взломщиком, знаете ли. Это старая история — о том, как он потерял форму. По его собственным словам, стиль работы уже не тот, если вы можете выбраться из дома только через двойную дверь в передней. Он служит у меня много лет.

Девушка еще раз посмотрела на него долгим изучающим взглядом.

— Послушайте, — сказала она, — когда вы говорили о помощи, это было серьезно? Я боюсь, что произошло — или вот-вот произойдет — что-то очень плохое. Вы сможете помочь мне? Вы в самом деле… ну, я имею в виду…

Кемпион кивнул.

— Вы хотите сказать, серьезный ли я человек, или просто валяю дурака? Я понимаю ваши сомнения. Но уверяю вас, я — профессионал самого высокого класса.

На мгновение взгляд светлых глаз за тяжелыми стеклами стал таким же серьезным, как у девушки.

— Я совершенно серьезен, — продолжал он. — Мой несколько дурацкий вид отчасти соответствует действительности, но также является моей профессиональной принадлежностью. Я честен, аккуратен, умею держать язык за зубами, как победитель на прошлогодних скачках, и сделаю для вас все, что смогу. Расскажите-ка мне лучше обо всем, что произошло.

Он вытащил письмо от Маркуса и протянул его ей.

— Пропал ваш дядя, не так ли? И вас это беспокоит? В этом состоит основная проблема, да?

Она кивнула.

— Во всем этом на первый взгляд нет ничего необычного, и мой дядя достаточно взрослый человек, чтобы самому о себе позаботиться, но в его исчезновении есть что-то странное, и я чувствую, что за этим что-то кроется. Я боюсь и поэтому настояла на том, чтобы Маркус дал мне ваш адрес. Видите ли, я считаю, что с нами должен быть человек, который относится к моей семье по-дружески, не имеет предрассудков, свойственных жителям Кембриджа, и не находится под влиянием моей двоюродной бабушки.

Кемпион уселся напротив нее.

— Вы должны мне подробно рассказать о вашей семье, — сказал он. — Они ведь ваши дальние родственники, не так ли?

Она наклонилась вперед, напряженное выражение ее лица говорило о том, как ей хочется быть правильно понятой.

— Вы, возможно, не сможете сразу всех запомнить, но я все же постараюсь описать, что сейчас представляет собой наша семья. Прежде всего, это моя двоюродная бабушка, Каролина Фарадей. Может быть, я не смогу точно описать ее, но пятьдесят лет назад она была гранд-дамой, женой моего двоюродного дедушки, доктора Фарадея, возглавлявшего колледж Св. Игнатия. Она и поныне остается гранд-дамой. Ей в прошлом году исполнилось восемьдесят четыре года, но в ней до сих пор больше жизни, чем во всех остальных обитателях дома, которым она правит, как королева Елизавета и Папа Римский в одном лице. Все в доме делается по слову старой миссис Фарадей. Следом за ней идет дядя Вильям, ее сын. Ему шестьдесят с небольшим, и он потерял все свое состояние в одной большой афере много лет назад, после чего ему пришлось вернуться домой, под крыло к своей матери. Она относится к нему, как к семнадцатилетнему юнцу, что ему, конечно, не нравится. Далее следует тетя Джулия, его сестра, дочь тети Каролины. Она никогда не была замужем и никогда не покидала этого дома надолго. Вы ведь знаете, как было принято в те времена.

Кемпион начал набрасывать иерархическую схему семейства на обратной стороне конверта, который он вынул из кармана.

— Ей около пятидесяти, я полагаю? — спросил он.

— Будьте добры, притормозите, я здесь выйду. Вот наш дом.

Эти слова были произнесены извиняющимся тоном прямо в ухо Кемпиону, когда его старый «бентли» свернул с лондонского шоссе на дорогу, в конце которой виднелись башни и шпили опустевшего на время каникул Кембриджа. Кемпион послушно сбавил скорость и с любопытством взглянул на большое темное здание на противоположной стороне дороги. С того места, где остановилась машина, можно было видеть большую часть дома сквозь декоративную решетку въездных ворот.

На бледном лице Кемпиона появилось удивление.

— Внешне дом совсем не переменился, — сказал он.

— И внутри тоже, — сказала Джойс. — Разве вы не поняли, — добавила она, слегка понизив голос, — что во всем этом есть нечто… нечто зловещее?

К некоторому ее облегчению Кемпион отнесся к ее замечанию вполне серьезно, во всяком случае ей так показалось, потому что он снова повернулся к дому и просидел несколько минут, задумчиво глядя на него.

Дом был неосвещен, за исключением полукруглого окошка над входной дверью, и тем не менее, несмотря на сгущающиеся сумерки, общие очертания и основные детали дома были хорошо различимы. Построенный в начале прошлого столетия, дом был большой, L-образный, с остроконечной крышей. Окна, однако, были небольшими, и заросшие вьющейся зеленью стены выглядели мрачно. Кедры, возвышавшиеся на лужайке между двумя половинами дома, образующими угол, вырисовывались фантастическими фигурами на фоне неба. Не то, чтобы дом производил неприятное впечатление, но все это мрачное здание, казалось, выражало чувство собственного достоинства и отчужденности, и казалось слепым, как любой дом, в котором опушены все жалюзи.

Кемпион повернулся к девушке.

— Вы уверены, что хотите сразу же туда пойти? — спросил он. — Может быть, вам лучше сначала повидаться с Маркусом?

Она покачала головой.

— Нет, я так не думаю. Ведь все члены семьи, в сущности, беспомощные люди. Я могу им вдруг понадобиться, хотя бы даже для того, чтобы снабдить их грелками для постели. До свидания. Спасибо вам, что приехали.

Она выскользнула из машины прежде, чем он мог ее остановить, и он увидел, как она торопливо пересекла дорогу, вошла в железные ворота и пошла по дорожке к дому. Открылась входная дверь, свет озарил прямоугольник двери и погас, поглотив девушку.

Кемпион нажал на сцепление и покатил по пологому спуску в город.

Густой туман, поднимавшийся с болот, заполнил всю долину. Осторожно прокладывая путь по узким призрачным улочкам, на которых не было никого, не считая нескольких запоздалых горожан, спешивших укрыться от непогоды в своих домах, Кемпион, сидя в своем большом автомобиле, испытывал легкое разочарование: перед ним был не университетский город в разгар учебного года, не тот Кембридж, который был ему хорошо знаком, а промозглый средневековый городишко, в котором все двери под резными каменными портиками были заперты.

Свернув с Квинс-роуд на Соулс-корт, он оказался на небольшой чистенькой плошали, также погруженной в темноту, несмотря на то, что во всех домах, окружавших площадь, жили люди. Этот город был одной из немногих сохранившихся в Англии цитаделей, куда еще не проник новомодный дух добрососедства. Здесь плотно закрывали ставни и тщательно соблюдали тишину, не столько для того, чтобы скрыться от посторонних глаз, сколько из вежливого желания не смущать знакомых, демонстрируя им свою личную жизнь.

Когда он подъехал к дому номер два по Соулс-корт, фасад этого изящного здания в стиле королевы Анны был таким же темным, как и у окружающих домов. Ни один лучик света не пробивался сквозь старомодные деревянные ставни больших ромбовидных окон.

Кемпион вышел из машины и позвонил в медный колокольчик. Внутри послышались тяжелые шаги, дверь распахнулась, и в следующий миг он уже вдыхал запахи мебельного лака, тепла и табака — тот особенный аромат, который присущ хорошо обустроенному уютному жилищу. Встретившая его служанка была рослой, немолодой представительницей графства Кембридж в одежде, строгость которой не была смягчена никакими современными ухищрениями, порожденными женской эмансипацией. Современному человеку ее накрахмаленный и отделанный кружевами чепец показался бы весьма архаичным головным убором. Она одарила молодого человека одной-единственной приветственной улыбкой.

— Мистер Кемпион, — сказала она, — мистер Маркус ожидает вас в столовой. Повар приготовил для вас холодный ужин.

Кемпион, немного напуганный тем, что за прошедшее десятилетие в доме Фезерстоунов ничего не изменилось, любезно улыбнулся и снял пальто и шляпу.

— Как поживает ваш ревматизм? — спросил он. Он боялся ошибиться, назвав ее по имени, но помнил о ее болезни.

Его любезность была вознаграждена. Почти не скрывая удовольствия, она ответила:

— Все еще мучает меня, сэр, благодарю вас.

Потом она направилась по длинному обшитому панелями коридору, поскрипывая белым накрахмаленным фартуком и стуча тяжелыми башмаками по цветному кафелю. Спустя мгновение Кемпион увидел своего старого приятеля.

Маркус Фезерстоун поднялся с кресла с высокой спинкой, стоявшего перед камином, и направился ему навстречу. Это был высокий мужчина примерно двадцати восьми лет от роду, наружность которого соответствовала его возрасту и воспитанию. Он был одет с нарочитой небрежностью; костюм хорошего покроя был ему явно великоват, а вьющиеся рыжевато-каштановые волосы были слегка растрепаны и немного длинноваты с точки зрения тогдашней моды. Его худое аскетичное лицо было довольно красивым, хотя по его поведению было видно, что ему очень хочется выглядеть старше и солиднее своих лет. Но в момент встречи, несмотря на попытки продемонстрировать некоторое превосходство над Кемпионом, он был в самой настоящей панике. Он пересек комнату и пожал руку Кемпиону.

— Привет, Кемпион, я так рад вашему приезду, — сказал он. — Боюсь, то, что я считал мухой, оказалось все-таки слоном. — Не хотите ли подкрепиться? — спросил он, указав на обеденный стол. Он говорил короткими фразами, что производило впечатление робости, совершенно не вязавшееся с его вполне непринужденными манерами.

В ярком свете огромной хрустальной люстры, висевшей над столом, лицо Кемпиона казалось еще менее выразительным, чем обычно, а когда он заговорил, его голос звучал нерешительно и не выражал никаких эмоций.

— Я просмотрел газеты перед тем, как сюда приехать, — сказал он. — Плохо дело.

Маркус посмотрел на него внимательно, но лицо его приятеля было серьезным, и только. Кемпион продолжал говорить, как всегда, перепрыгивая с одной мысли на другую, что так раздражало многих его знакомых.

— Я высадил мисс Блаунт у «Сократес Клоуз». Очаровательная девушка. Примите мои поздравления, Маркус.

Слишком яркий свет, полированное ореховое дерево и сверкающие серебряные приборы в сочетании с прохладным воздухом комнаты каким-то образом подчеркивали формальный характер неожиданной встречи старых знакомых. Кемпион принимал все более и более отстраненный вид, а Маркус, который был холодноват от природы, через некоторое время и вовсе замолчал.

Кемпион отведал холодной свинины с серьезностью, соответствующей моменту. Маркус вежливо ухаживал за ним, в точности следуя правилам этикета, в соответствии с которыми вновь прибывшего гостя нужно было немедленно накормить, и желательно какими-нибудь холодными закусками.

Что же касается Кемпиона, он, казалось, не видел в этой ситуации ничего необычного. Похоже было, что угощаться ветчиной на месте случившейся трагедии было для него самым обычным делом. Только покончив с трапезой и вежливо приняв предложенную ему сигарету, он взглянул на Маркуса с любезной улыбкой и непринужденным тоном, слегка повысив голос, спросил:

— Много ли убийств случается у вас в это время года?

Маркус в изумлении уставился на него и медленно покрылся краской.

— Вы все такой же шут проклятый, Кемпион, — взорвался он. — У меня было чувство, что вы надо мной потешаетесь, все это время, пока вы ели.

— Вовсе нет, — ответил Кемпион. — Я просто вспоминал. Вы ведь получили вашу голубую университетскую форму за хорошие манеры, не так ли?

Маркус улыбнулся, что сразу придало его лицу более человечный вид. Но уже в следующий момент он снова стал серьезен и обеспокоен.

— Послушайте, — начал он, — мне не хочется, чтобы вы думали, что я вызвал вас сюда по ничтожному поводу. Дело в том, что я действительно нахожусь в полной растерянности, — нерешительно добавил он.

Кемпион взмахнул рукой и запротестовал:

— Дорогой мой, ну, конечно, я сделаю все, что смогу.

Эти слова, по-видимому, успокоили Маркуса. Страдающая ревматизмом горничная пришла убрать со стола, и он предложил Кемпиону перебраться в кабинет. Поднимаясь по узкой отполированной дубовой лестнице, он еще раз с извиняющимся видом повернулся к Кемпиону.

— Я думаю, для вас такие вещи довольно привычны? — проговорил он. — Но меня, признаюсь, все это совершенно выбило из колеи.

— Я редко имею дело больше, чем с одним убийством в квартал, — скромно ответил Кемпион.

Комната, в которой они оказались, представляла собой типичный кембриджский кабинет, эстетически выдержанный, строгий и, если не считать двух глубоких кресел у камина, не особенно удобный. Как только они вошли в комнату, жесткошерстный фокстерьер, у которого явно была безупречная родословная, поднялся с каминного коврика и неторопливо подошел познакомиться с гостем. Маркус поспешил представить их друг другу.

— Его зовут Фун, — сказал он. — Это от нашей фамилии, записанной у него в родословной.

К некоторому смущению хозяина, Кемпион пожал псу лапу. Тому, похоже, понравилась такая вежливость, потому что он проводил их до камина и подождал, пока они усядутся в кресла, после чего снова улегся на прежнее место, где и пребывал все остальное время, подчеркивая, как и его хозяин, всем своим видом свое благородное происхождение.

Между тем Маркус Фезерстоун в этот момент являл собой довольно жалкое зрелище человека, который во всех обычных житейских проявлениях следовал жестким правилам, избавлявшим его от лишних размышлений, и вдруг столкнулся с такой ситуацией, в которой даже лучшие из людей не знают, как себя вести.

— Понимаете, Кемпион, — вдруг произнес он после того, как они уселись в кресла, — Джойс оказалась в самой гуще событий. И меня это беспокоит больше всего.

Кемпион кивнул.

— Я понимаю, — сказал он. — Скорее расскажите мне все. Полагаю, мистер Сили был вашим другом?

Собеседник посмотрел на него с удивлением.

— Едва ли можно так сказать, — сказал он. — Разве Джойс вам не объяснила? Сили был очень тяжелым человеком. Вряд ли у него было много друзей. Я вообще не думаю, что он кому-нибудь нравился. Это-то все и осложняет. — Он нахмурился и замолчал, но через некоторое время собрался с мыслями и продолжил: — Я впервые услышал о случившемся только сегодня. Старая миссис Фарадей послала за мной, и я застал весь дом в волнении. В нем началось своего рода брожение.

Говоря все это, он наклонился вперед, глядя в глаза Кемпиону.

— Миссис Фарадей, разумеется, взяла все в свои руки. Эта старая женщина вас здорово удивит, вот увидите, Кемпион. Когда я там появился, в гостиной уже находились два детектива из следственного отдела кембриджской полиции, и они оба нервничали, как поварята на балу для слуг. Короче говоря, факты таковы. Университет, как вы знаете, закрыт до следующей среды, но в городе всегда остается на каникулы какое-то количество студентов-индусов. Двое таких студентов, развлекавшихся ловлей жуков на берегу реки, обнаружили труп в реке возле Гранчестерского луга, немного выше пляжа. Тело застряло в ивовых корнях и, возможно, находилось там уже несколько дней. В это время года река мелеет, и погода стояла очень теплая. Студенты подняли тревогу. Приехала полиция, увезла тело в морг. На нем обнаружили кошелек с сохранившейся визитной карточкой, а также подарочные часы с выгравированным именем владельца. Они, конечно, сразу сообщили об этом в «Сократес Клоуз», и Вильям Фарадей приехал на опознание тела.

Он остановился и мрачно усмехнулся.

— И что самое удивительное, — продолжил он, — миссис Фарадей настояла на том, чтобы поехать вместе с ним. Она дожидалась его, сидя в машине. Вы только подумайте! Ей восемьдесят четыре года, и она аристократка. Я сам ее побаиваюсь. Потом Вильям поехал в полицейский участок, где сделал соответствующее заявление. Только вернувшись в дом, мы узнали о пулевом отверстии. До этого мы считали, что он просто утонул в реке.

Кемпион подался вперед в своем кресле, но его глаза за стеклами очков были совершенно бесстрастными, и голос по-прежнему звучал невыразительно.

— Кстати, об этом выстреле, — сказал он. — Опишите мне в точности, что произошло.

Лицо его собеседника исказилось гримасой при неприятном воспоминании, и он сказал:

— Ему выстрелили в голову. Я потом видел тело. Выстрел был произведен с очень близкого расстояния. Все это могло бы иметь очень простое объяснение, но у него были связаны руки и ноги, да и оружие полиция не смогла найти. Я сегодня встречался с главным констеблем графства. Он друг моего отца, замечательный старик, выходец из англо-индийской семьи, человек старой закалки, ну… вы понимаете. Наш разговор был совершенно неофициальным, конечно, но он по секрету дал мне понять, что у них нет никаких сомнений в том, что было совершено убийство. Вот что он сказал буквально: «Это убийство, мой мальчик, и убийство самого неприятного свойства».

Подобие улыбки показалось на губах Кемпиона, и он закурил еще одну сигарету.

— Послушайте, Фезерстоун, — сказал он, — я должен предупредить вас, что я не детектив, но, разумеется, готов вам помочь. Чем я могу быть полезен, по вашему мнению?

Хозяин замешкался с ответом.

— Боюсь, что это довольно деликатный вопрос, — наконец произнес он в своей обычной суховатой манере. — Когда я попросил вас приехать сюда в первый раз, у меня была смутная надежда на то, что вы поможете мне предотвратить очень неприятный скандал. Видите ли, — продолжал он с горькой улыбкой, — этот город — одно из немногих оставшихся на свете мест, где загадочное убийство в вашей семье могут счесть не только несчастьем, но и проявлением дурного тона. Разумеется, сейчас дело уже далеко вышло за рамки обычного скандала, — поспешно добавил он, — но я чувствую, что мне было бы полезно иметь рядом человека, которого я хорошо знаю, не связанного здешними правилами поведения или условностями и способного с нашей стороны помочь полиции. Человека, который мог бы играть роль умного наблюдателя, полностью заслуживающего доверия, и который, вы уж простите мне, Кемпион, употребление столь набившего оскомину термина — является джентльменом. И вот еще что, — добавил он искренне, — моему отцу уже почти восемьдесят лет, и эта работа уже не для него, а я сам в полной растерянности.

Кемпион рассмеялся.

— Понимаю, — сказал он. — Мне отводится моя обычная роль — роль человека, оказавшегося под рукой в момент несчастья. Надеюсь, что сумею найти общий язык с вашей полицией. Хотя, вообще говоря, обычно они совсем не приветствуют подобную «помощь». Однако, как говорит в таких случаях Лагг, у меня есть друзья. Я сделаю для вас все, что смогу, но я должен все знать. Похоже, что для дяди Вильяма дело оборачивается не очень хорошо, не так ли?

Маркус ничего не сказал ему в ответ, и Кемпион продолжил:

— Расскажите мне все-все самое неприятное и компрометирующее. Я, как пес, сейчас вынюхиваю всю возможную информацию. И в конце концов, вы же не хотите, чтобы я однажды, помахивая хвостом и урча, выволок из шкафа скелет, являющийся фамильной тайной.

Маркус взял в руки кочергу и начал в задумчивости разбивать твердый кусок угля в камине. Он вдруг показался Кемпиону очень беспомощным.

— Если бы я не знал, кто вы, Кемпион, — начал он, — и по какой причине вы упорно называете себя таким именем, каким мне и в голову не пришло бы вас назвать, я никогда не решился бы впутать вас в эту историю. Но меня по-настоящему пугает это семейство.

Он подчеркнул своим тоном смысл произнесенных им слов.

— В этом доме пышным цветом расцвело зло, — неожиданно заговорил он, глядя на собеседника блестящими глазами. Он говорил совершенно искренне, и от его первоначальной чопорности не осталось и следа. — Все члены этой семьи, отставшей от жизни лет на сорок, энергичны, обладают от природы сильным темпераментом, но все они, за исключением старой леди, обделены мозгами. Они вынуждены жить вместе в огромном доме-мавзолее под тиранической властью одной из самых удивительных женщин, которых я когда-либо встречал в жизни. Представьте себе, Кемпион, в этом доме действуют более строгие правила поведения, чем в учебных заведениях, где мы с вами учились. И у жителей этого дома нет никакой возможности убежать.

— Видите ли, — продолжил он очень искренним тоном, — подспудная ненависть и зависть, подавляемые желания и импульсы не имеют никакого выхода ни у кого из живущих под этой крышей. Все бразды правления держит в руках старая леди, и она же является первой и последней судебной инстанцией. Никто из зависящих от нее людей не может уйти оттуда под страхом голода, потому что никто из них не в состоянии заработать и шести пенсов. Легко представить себе, что в этой атмосфере, хоть мне и не хотелось бы так думать, может произойти все, что угодно.

— Стало быть, вы уверены, — сказал Кемпион, — что это сделал кто-то из членов семьи?

Маркус не ответил на этот вопрос прямо. Он пригладил волосы и вздохнул.

— Это ужасно, — сказал он. — Ведь Эндрю даже не ограбили. Если бы кто-нибудь украл его кошелек, мне было бы спокойнее. Или если бы он просто свалился в реку, пытаясь сократить путь и обогнать своего кузена, это было бы понятно. Однако все эти варианты исключены. Я видел тело. Кто-то связал его и практически разнес ему голову. Полиции до сих пор не удалось найти оружие. Боюсь, что не осталось никаких сомнений в том, что это убийство. По словам шефа полиции, это совершенно очевидно.

— Почему? — спросил Кемпион.

Маркус уставился на него.

— Ну, вы же не можете не принимать во внимание улики, — сказал он.

— О, нет, я не это имею в виду. Я просто хочу спросить, кому могло понадобиться его убивать? Насколько я понимаю, он представлял собой типичного старого зануду, как любой дядюшка. У него не было денег. Одно это обстоятельство могло уже служить для него гарантией долгой жизни.

Маркус кивнул.

— В том-то и беда, — сказал он. — Конечно, пришел этот чек от букмекера, но полицейский врач утверждает, что тело пробыло в воде не меньше недели. Так что и эта версия отпадает. Кроме этого чека, у него ничего не было, одни только долги. В этом-то все и дело — ни у кого из членов этой семьи нет ни гроша, хотя старая дама, безусловно, богата. Насколько я могу судить, ни у кого нет серьезного мотива для убийства.

— Если, конечно, не учитывать, — сказал Кемпион, — того обстоятельства, что с уменьшением числа наследников доля уцелевших, если можно так выразиться, возрастает.

Маркус снова погрузился в задумчивость, глядя на огонь.

— Даже и это объяснение не годится, — сказал он. — Строго по секрету, хотя я думаю, все семейство об этом уже знает, могу сказать вам, что старая миссис Фарадей изменила свое завещание некоторое время тому назад. По новому завещанию Эндрю Сили, ее племянник по мужу, не получает ничего. Следовательно, после ее смерти он должен или голодать, или зависеть от весьма сомнительного благородства своих кузенов. И это случилось по его собственной вине. О мертвых или хорошо или ничего, но я должен сказать, что он был крайне неуживчивым человеком. Это был сварливый старикашка, к тому же хамоватый. Я сам часто едва удерживался, чтобы его не стукнуть. Но все они далеко не подарок, каждый из них. В старой леди есть хотя бы величие, ну и Кэтрин — добрая душа, хотя я терпеть не могу глупых женщин. Что меня по-настоящему пугает, так это то, что если бы я жил в этом доме, нетрудно представить, что мне тоже захотелось бы кого-нибудь убить.

— А Джулия? — спросил Кемпион, с удивлением услышавший подобные откровения от трезвомыслящего Маркуса. — Что представляет собой Джулия?

Она пока для меня темная лошадка. Джойс говорила, что она старая дева с тяжелым характером.

Маркус задумался.

— Я никогда не мог понять характера Джулии. То ли она недружелюбна и при этом себе на уме, то ли просто недружелюбна, — сказал он. — Однако связать и застрелить мужчину, а потом бросить его тело в реку, когда, как все считают, она направлялась домой из церкви — нет, дорогой мой Кемпион, не смешите меня.

— А вы считаете, что все произошло именно в это время? — выразил свое сомнение Кемпион.

Маркус пожал плечами.

— Кто знает? — ответил он. — Конечно, Вильям был последним человеком, который видел Эндрю живым. Я думаю, если бы полиция нашла оружие, Вильяма бы уже арестовали. — Внезапно он замолчал и прислушался. В коридоре за дверью послышались тяжелые шаги, и в дверь постучали. Пожилая служанка вошла в комнату, держа в руке серебряный поднос, на котором лежала визитная карточка. Ее лицо выражало явное неодобрение. Не говоря ни слова, она протянула поднос Маркусу. Молодой человек не без удивления взял карточку и взглянув на нее, протянул ее Кемпиону.

Увидев на карточке имя человека, о котором они только что говорили, в первый момент им стало даже не по себе. Кемпион перевернул карточку. На обороте неуверенным почерком было написано несколько слов:

Маркус в удивлении приподнял брови, увидев эту записку, и небрежно сунул карточку в карман.

— Просите, Гарриет, — сказал он.

— Интересно, — проговорил Кемпион, — что это будет за сцена: «Явление убийцы» или «Оскорбленная невинность встает на свою защиту»?

Однако времени для комментариев не оставалось. Маркус поднялся, чтобы приветствовать нового гостя, потому что дверь отворилась и в комнату торопливо вошел дядя Вильям.

Кемпион представлял его себе совсем другим. Мистеру Вильяму Фарадею было около пятидесяти пяти лет. Это был невысокий мужчина полной комплекции с розовым лицом, ярко-голубыми жадными глазками, желтовато-седыми волосами и усиками, подстриженными на офицерский манер, которые, увы, не производили того впечатления, на которое были рассчитаны. Он был одет в нарядный жилет того фасона, который предназначен для пожилых джентльменов. У него были пухлые руки, а его ноги, обутые в лаковые штиблеты с квадратными носами, каким-то образом подчеркивали самодовольный вид их владельца.

Он быстро прошел через комнату, обменялся рукопожатием с Маркусом и повернулся к Кемпиону, который тоже поднялся с места. Было забавно наблюдать, как приветливое выражение его голубых глаз сменилось искренним удивлением, когда он увидел молодого человека. Чтобы разглядеть Кемпиона как следует, он даже надел пенсне, висевшее на широкой черной ленте.

Маркус представил их друг другу, и пожилой человек удивился еще больше.

— Кемпион? — спросил он. — Кемпион? Не из этих ли… хм… Кемпионов?

— Из них, конечно, — дурачась, подтвердил молодой человек.

Фарадей вынужденно кашлянул.

— Как поживаете? — спросил он миролюбиво и протянул руку, после чего снова повернулся к Маркусу. — Только что приехала ваша милая Джойс, — порывисто начал он, — и я узнал от нее, что, возможно, вы будете дома сегодня вечером, поэтому я… хм… рискнул к вам зайти. Спасибо, мой мальчик, — сказал он Маркусу, усаживаясь в придвинутое им кресло, а затем громко проговорил вслед Кемпиону, который из вежливости направился к двери: — Нет, нет, не уходите, пожалуйста, сэр. Мне нечего скрывать. Я пришел поговорить с Маркусом об этом отвратительном скандальном деле.

При любых других обстоятельствах его напористый тон показался бы комичным, но бравада не могла скрыть страх, затаившийся в его голубых глазках, и общее впечатление, производимое этим напышенным и суетливым пожилым человеком, было довольно жалким.

— Плохо, Маркус, мой мальчик, — продолжал он после того, как все расселись по местам. Маркус расположился в центре на кресле с высокой спинкой, Фун улегся у его ног. — Очень плохо. Нам нужно хорошенько подумать, как выпутаться из этой истории, не став предметом сплетен для всего графства. До чего же это похоже на Эндрю, — добавил он, неожиданно повысив голос, — даже покинув этот свет, он доставляет нам всем массу хлопот. Меня сегодня продержали в полицейском участке битый час, расспрашивая об этом деле.

Он бросил вопросительный взгляд на Кемпиона, явно сомневаясь в том, что этот молодой человек может быть полезным в такой сложной и непривычной ситуации.

— Так вот, мой мальчик, — сказал он, — ваш отец еще не вернулся и, кроме того, он здорово сдал за последнее время, не так ли? Что же нам следует делать? Я рассказал полиции все, что знаю, хотя знаю я, между нами говоря, чертовски мало, и было похоже, что их это не удовлетворило. Если бы я считал это возможным, я бы даже подумал, что они усомнились в моем рассказе. Как это похоже на Эндрю, — повторил он. — Я так и вижу, как он смотрит с того света, или оттуда, где он сейчас находится, и посмеивается над тем, в какое неприятное положение мы все из-за него попали.

Маркус, шокированный подобным открытым выражением неприязни, на всякий случай кашлянул. Но дядя Вильям был не тот человек, которому можно было помешать высказать то, о чем он намеревался высказаться.

— Я не знаю, рассказали ли вы уже мистеру… хм… Кемпиону то, что я говорил вам сегодня днем у нас дома об идиотском решении Эндрю вернуться из церкви пешком. Я немного задержался, разговаривая со знакомой в галерее — это была мисс Берри, очень красивая девушка — и, когда я вышел на улицу, оказалось, что он уже отослал машину. Если бы не это обстоятельство, я настоял бы на том, чтобы вернуться домой на машине, и тогда бы никакого несчастья не случилось. Однако, я не понимаю, почему полиция считает, что все произошло именно в это время; ведь никаких улик на этот счет у нее нет. Вам уже известно о перепалке между мною и этим дураком, ведь так? Я в полиции об этом все рассказал, конечно. Удивительно! Они считают, что это небывалый случай, чтобы двое людей нашего возраста повздорили по поводу того, какой путь домой короче. Но, черт возьми, я объяснил этому болтуну в полицейской форме, что никакому мужчине не понравится, когда ему открыто возражают, какого бы возраста он ни был. Кроме того, от этой прогулки пострадали бы мои, а не его ноги. У Эндрю ведь не такой вес, как у меня. Он был довольно худосочный, этот Эндрю. Но будем относиться к покойнику с уважением.

Он замолчал, сердито глядя на молодых людей. Маркус, очевидно, не счел необходимым комментировать его слова. Что же касается Кемпиона, то он сидел с задумчивым и отстраненным видом, положив свои узкие длинные ладони на колено, а бледное лицо ничего не выражало.

Дядя Вильям заговорил, видимо, чувствуя, что пора переходить к сути дела:

— Я пришел сюда сегодня вечером по трем причинам, Маркус, — сказал он. — Во-первых, дело касается нашей девочки, которая дорога и вам и нам. Я считаю, что сейчас Клоуз не самое подходящее для нее место. Конечно, я не имею никакой власти над вами, молодыми людьми, но мне кажется, что если бы вы, мой мальчик, вмешались, мы могли бы уговорить ее на время переехать в город к ее хорошенькой американской подруге.

Маркуса, видимо, поразил намек на то, что он каким-то образом пренебрегает своими обязанностями по отношению к невесте, и дядя Вильям, воспользовавшись достигнутым преимуществом, продолжал:

— Если бы я был молодым человеком, я ни за что не позволил бы даме, которой оказал честь, предложив ей стать моей женой, оказаться каким-то образом замешанной в подобной истории. Завтра мы об этом позаботимся. Это во-первых. Вторая причина моего прихода заключается в том, что я кое-что забыл сказать в полиции, или, вернее, я начал рассказывать, но они переменили тему разговора, так уж вышло. Вопрос касается предположительного времени смерти Эндрю — мне кажется, это важно, не так ли?

Задавая этот вопрос, он повернул свое грубоватое розовое лицо к Кемпиону. Молодой человек дружелюбно улыбнулся ему в ответ.

— Разумеется, — сказал Кемпион. — Вне всякого сомнения.

— Ну, так вот, — ворчливо продолжил дядя Вильям, — они почему-то вбили себе в голову, что Эндрю умер, или, во всяком случае, был брошен в воду в десять минут второго в воскресенье. Они пришли к этому выводу потому, что его часы остановились в десять минут второго. Ну, а я им сказал, или по меньшей мере должен был сказать, если бы это их заинтересовало, что у него часы всегда показывали десять минут второго — или, может быть, какое-то другое время. Дело в том, что эти часы были сломаны и всегда показывали одно и то же время. Это были плохие часы. Я не знаю, зачем он их надел. Он не носил их годами. Я знаю об этом, потому что не раз посмеивался над ним по поводу этих часов.

— Вы уверены, что на нем были найдены именно эти часы? — вдруг спросил Маркус.

— О, да. Я узнал их в морге. Кроме того, на них ведь было написано его имя. Это были подарочные часы. Когда старый Эндрю потерял все свои деньги в одной жульнической компании двадцать лет тому назад, эта компания подарила ему эти часы и кучу хвалебных отзывов, и это все, что он получил за свои деньги. Чертовски дорогие часы, говорил я ему. Это всегда его злило. — Он улыбнулся, на минуту погрузившись в воспоминания. — Ну вот. Теперь все ясно, правда? — добавил он.

— Третья причина моего прихода гораздо более серьезна. — Он кашлянул и оглянулся по сторонам. Было видно, что он собирается сделать важное заявление. — Если вас интересует мое мнение, то мне ясно, как божий день, кто виновник его смерти, — сказал он.

Если он намеревался огорошить их своим заявлением, то в отношении Маркуса это ему, безусловно, удалось. Молодой человек выпрямился в кресле, побледнел и лицо его стало напряженным. Дядя Вильям откинулся на спинку кресла.

— Это кузен Джордж, — сказал он, явно довольный произведенным впечатлением. — Я об этом не говорил ни одной живой душе. Нехорошо, когда мужчина обвиняет своего родственника в преступлении — даже если это родство, слава Богу, отдаленное — и, кроме того, это не понравится моей матери. Она его терпеть не может. Даже не хочет, чтобы при ней упоминалось его имя. И я вполне могу ее понять. Он настоящий мерзавец. Кстати, я хотел бы просить вас не говорить ей о моих словах, если до него доберется полиция. Пусть старая дама не знает, что это я навел вас на его след. Моя мать — женщина с очень сильным характером, и даже в моем далеко не юном возрасте я не хотел бы вступать с ней какие-либо противоречия.

Маркус и Кемпион молчали в ожидании разъяснений, и он снова повторил названное имя.

— Кузен Джордж. Джордж Мейкпис Фарадей. Сын беспутного брата моего отца и постоянный источник стыда и беспокойства для нашей семьи со времени смерти моего отца, царство ему небесное.

Маркус в смущении взглянул на Кемпиона.

— Я никогда о нем не слышал, — сказал он.

— И не могли слышать. — Дядя Вильям засмеялся. — В таких старых семьях, как наша, есть свои секреты, свои, так сказать, скелеты в шкафу. Я думаю, что ваш отец о нем знает. Правда, не знаю, от кого. Моя мать никогда бы не открыла рот для упоминания его имени. Он самый настоящий шантажист и жулик.

— Вам нужно рассказать о нем поподробнее, — сказал Маркус довольно резко.

Дядя Вильям прочистил горло.

— Мне особенно нечего рассказывать, кроме самых очевидных вещей. С именем этого человека связан какой-то скандал. Какой именно, я никогда не слышал. Эндрю — тоже. Конечно, я нечасто разговаривал с Кэтрин или Джулией на эту тему, но я уверен, что у Кэтрин куриные мозги, а у Джулии слишком зловредная натура, чтобы скрывать какие-то неприятные сведения более двух минут. Матери об этом скандале известно, я думаю, но она хранит это в секрете. Я и не слышал об этом малом до тех пор, пока мне не пришлось вернуться в дом после того… гм… прискорбного случая, когда проклятый Эндрю уговорил меня вложить мои небольшие средства в его чертову компанию. — Он громко высморкался и продолжил свой рассказ: — Когда я вернулся в наш дом, оказалось, что этот тип имеет обыкновение посещать нашу семью примерно раз в полгода или даже реже. Я не знаю, что именно происходило во время этих визитов, но он обычно проводил полчаса или около того с моею матерью за закрытыми дверями, после чего удалялся, довольный, как петух, победивший в драке. Я только могу предположить, что он шантажировал мою мать, или каким-то иным образом выклянчивал у нее деньги. Что там в точности происходило, я не пытался узнать. Я не знаю, как это ему удавалось. — Ворчливый тон дяди Вильяма явно говорил о его досаде.

Маркус прервал его.

— Все это очень интересно, сэр, — сказал он, — но даже если допустить, что Джордж Фарадей является — ну, скажем так — темной личностью, что заставляет вас думать, что именно он мог быть убийцей Эндрю Сили?

— Дело в том, — с торжествующим видом сказал дядя Вильям, — что он заходил в наш дом за день до того воскресенья, когда Эндрю был убит. Я хорошо это запомнил, потому что именно в этот день во время ужина свалился груз от часов. Это был очень неприятный случай. Джордж появился почти сразу же после того, как это произошло, и у него был долгий разговор наедине с моей матерью в гостиной, а потом он ушел. Но он все еще находился в Кембридже в воскресенье, потому что я его видел, когда ехал в церковь на машине. Он был мертвецки пьян, и вид у него был, как у совы в полдень. Я надеюсь, что все это не выйдет наружу. Здесь сочтут чуть ли не преступлением, если у вас есть родственник, который не имеет отношения к университету и к тому же представляет собой бочкообразного небритого субъекта в засаленном синем костюме и грязном котелке, слоняющегося по городу в компании самого настоящего бродяги.

Кемпион встал, в его глазах за стеклами очков блеснула искорка интереса. Портрет кузена Джорджа в описании дяди Вильяма смутно напоминал ему кого-то.

— Мистер Фарадей, — спросил он, — не хотите ли вы сказать, что ваш кузен сильно пьет?

— Он пьет как сапожник, — ответил дядя Вильям, подчеркнув смысл сказанного своим тоном. — Я знавал подобных людей раньше, когда был в Южной Африке. Такие люди ни перед чем не останавливаются и непременно плохо кончают. Кроме того, он болтун и всегда носит галстук колледжа Св. Игнатия.

Лицо Кемпиона приняло почти осмысленное выражение.

— У него одутловатое красное лицо, яркие голубые глаза, в его внешности есть что-то от респектабельного господина, у него очень низкий голос и речь, как у образованного человека? Он ростом примерно в пять футов четыре дюйма и почти квадратного телосложения? — спросил он.

Дядя Вильям взглянул на молодого человека с неподдельным восхищением.

— Вот это да, ну и чудеса, — сказал он. — Я что-то слышал о том, что вы, детективы, даже без помощи бинокля способны угадать на расстоянии мили, является человек водопроводчиком или зеленщиком. Да, это вылитый портрет Джорджа Фарадея, в особенности точно сказано, что в его внешности есть что-то от респектабельного господина. На самом деле это полное заблуждение. В душе этого негодяя нет ни единого белого пятнышка. Что тут говорить, — благодушно добавил он, — в каждом стаде есть своя паршивая овца.

Кемпион украдкой посмотрел на Маркуса. Молодой человек был так напуган, что Кемпиону не захотелось думать, что его мнимое ясновидение было единственной причиной состояния, в которое впал его друг. Кемпион удовлетворенно улыбнулся.

Было ясно, что он сразу вырос во мнении этих людей в качестве искателя приключений. Дядя Вильям определенно встревожился.

— От вас ничто не укроется, сэр, — произнес он почти со страхом.

— У меня повсюду шпионы, — эти слова были готовы сорваться с уст Кемпиона, но он вовремя удержался от их произнесения. — А после этого дня никто не встречал Джорджа Фарадея в Кембридже? — поинтересовался он.

Дядя Вильям наклонился вперед в своем кресле и заявил, как ему, очевидно, казалось, очень драматическим тоном:

— Нет, — сказал он. — Этот негодяй бесследно исчез! Конечно, — продолжил он, и его голос выразил сомнение, — я не думаю, что у него был какой-либо повод для убийства. Я хочу сказать, что у него было не больше причин убивать дядю Эндрю, чем у любого из нас. Я вообще не понимаю, зачем кому-то могло понадобиться убивать старину Эндрю. Разве что кто-то не мог его больше выносить. Но если такова была причина его смерти, то убить его мог любой человек. Его все терпеть не могли. Он был ужасно неприятным и сварливым типом, этот Эндрю, и мне он осточертел еще в колледже Св. Игнатия тридцать пять лет назад. Он дважды провалился на предварительном экзамене на звание бакалавра, дважды провалился на выпускных экзаменах, потом занялся было медицинскими науками, но и там потерпел неудачу, попытался пойти служить в армию, но для этого его психика была неподходящей. Ну и, конечно, после всего этого ему оставалось только пойти по церковной части, но он и слышать не хотел об этом. Если бы он слушал советы других людей, то наслаждался бы сейчас деревенской жизнью, а не лежал в морге, вызвав весь этот переполох.

Он сердито замолчал.

— Прошу прошения за столь резкие высказывания, но я просто терпеть его не мог. Проклятый неумеха во всем, за что бы он не брался. Когда он вступил во владение своими средствами, он потерял и их, и мои деньги в придачу, вложив их в какую-то гнусную компанию. При этом он был таким дураком, что после этой аферы у него не осталось ровным счетом ничего, кроме паршивых подарочных часов, да и от них была одна только морока. — Он встал. — Ну, ладно, Маркус, я сказал все, и теперь, если вы сочтете нужным сообщить о Джордже в полицию, сделайте это сами, потому что я не хочу огорчать старую даму своей болтовней о нашей семье. Надеюсь увидеться с вами завтра у нас в доме, и с вами тоже, сэр.

Он повернулся к Кемпиону. Обмениваясь с ним рукопожатием, он грубовато и неуклюже попытался сгладить то, что вначале не оказал достаточного внимания молодому незнакомцу, который только что продемонстрировал ему свои поисгине удивительные способности.

— Вы знаете, когда я сюда вошел, то немного смутился. Я не сообразил в тот момент, кто вы… у вас такой обманчивый вид. Только после того, как вы показали столь замечательный образец применения вашего метода, я понял, что значит быть настоящим специалистом.

Маркус проводил его до дверей. Уже перед самым уходом дядя Вильям на минуту задержался, успев пробормотать молодому человеку:

— Я еще зайду к вам как-нибудь, мой мальчик. Я хотел бы, чтобы вы помогли мне еще кое в чем. Но это потом… потом.

Вернувшись в кабинет, Маркус увидел, что Кемпион вместе с Фуном задумчиво смотрели на огонь.

— Ну, что ж, — сказал Маркус, занимая свое прежнее место, — возблагодарим Господа за этого кузена Джорджа. Вы здорово изобразили его портрет, Кемпион. Как это вам удалось?

— В основном с помощью астрологии, — скромно признался Кемпион. Когда-то вы славились своим здравомыслием. Зачем же теперь уподобляться олухам? Ладно, так и быть, я вам все объясню. Я однажды видел этого человека. У него сильное фамильное сходство с Вильямом, вот почему я его узнал по описанию.

Маркус посмотрел на него вопросительно, но Кемпион не сказал ему ни слова о том, что произошло днем в лондонском дворике. Вместо этого он спросил:

— А вы слышали о кузене Джордже раньше?

Маркус замешкался с ответом.

— Я знал, что какой-то человек такого рода существует, — нерешительно сказал он. — Вообще-то, мне о нем рассказывала Джойс.

Кемпион задумчиво посмотрел на него. Было явно затронуты деликатные материи.

— А нет ли какой-либо причины, по которой Джойс не хотела бы, чтобы этот человек упоминался в связи с этой историей? — спросил он как бы невзначай.

Маркуса, казалось, удивил его вопрос.

— Я не думаю, чтобы у нее была такая причина, — сказал он. — Вряд ли она обменялась с ним и десятком слов за всю свою жизнь. — Он вздохнул с облегчением. — Как я благодарен судьбе за ее маленькие милости, — сказал он. — Конечно, как вы понимаете, Вильям и Сили не любили друг друга, но все-таки появление на сцене этого негодяя оставляет Вильяма в стороне, не так ли? В конце концов, если ни у кого не было серьезного повода для убийства, преступление скорее всего совершила какая-то порочная личность, верно?

— Ну, что же, все возможно, — ответил Кемпион.

В глубине его сознания гнездились три вопроса, на которые пока не было ответа. Зачем Джордж Фарадей преследовал инспектора Оатса до могилы Лиллипута, если он убил своего двоюродного брата по какой-то только ему известной причине, и что он собирался ему рассказать? Еще непонятнее, почему он сбежал при виде Джойс Блаунт? И почему, наконец, она отрицала свое знакомство с ним? Кемпиону пришел на память красноречивый рассказ Маркуса о репрессиях и депрессиях в «Сократес Клоуз». Он не мог понять также, зачем убийце понадобилось связывать Эндрю перед тем, как его застрелить, да еще когда дело происходило в такой близости от людей? Кемпион беспокойно заерзал в своем кресле. Он не был любителем ужасов.

А на следующее утро они услышали ошеломляющую новость о втором убийстве, совершенном в «Сократес Клоуз».

Кемпион не любил вставать рано, и поэтому, когда он на следующее утро спустился вниз, то обнаружил, что Маркус не только проснулся раньше него, но уже развлекает гостью в комнате, где подавали завтрак. Кемпион был совершенно уверен, что такие гостьи в доме на Соулс-корт бывают нечасто. Поэтому он не только удивился, но даже испугался, увидев ясноглазую рыжеволосую молодую женщину, чем-то напоминавшую белочку. Женщина, сидевшая с кофейной чашкой в руке, в свою очередь бросила на него любопытный взгляд. Маркус держался менее чопорно, чем обычно, он был почти оживлен. Взглянув на входящего в комнату Кемпиона, он представил ему незнакомку:

— Это мисс Энн Хелд, Кемпион, — сказал он. — Энн, перед вами тот человек, который, как мы надеемся, выручит нас всех из беды.

— О, неужели? — вежливо ответила мисс Энн Хелд. — Очень рада с вами познакомиться.

Ей было чуть больше двадцати пяти лет, и благодаря живости ее можно было бы считать хорошенькой, если бы правильные черты ее лица были чуть более оригинальными. Она чувствовала себя совершенно непринужденно и была настолько ярко выраженной американкой, что Кемпион понял, почему, несмотря на столь ранний визит, не ощущалось никакой натянутости. После того, как он уселся на место, мисс Хелд с искренним дружелюбием объяснила причину своего прихода:

— Я прочла утренние газеты, — сказала она, — поэтому сразу пришла к Маркусу, чтобы узнать, не могу ли я каким-то образом помочь Джойс. Она одна из самых близких моих приятельниц в этом городе. Видите ли, в моем доме нет телефона, и мне нельзя позвонить. Да и моим хозяевам не понравилось бы, если бы по их дому ходили посторонние люди, имеющие отношение к столь ужасному событию.

Тут в разговор вмешался Маркус.

— Я сказал Энн, что буду ей очень благодарен, если она уговорит Джойс пожить у нее, пока все это не закончится, — сказал он. — Эта идея Вильяма Фарадея была неплоха.

Кемпион ничего не ответил. Его весьма удивило, что дядя Вильям, явно большой эгоист, так заботился о спокойствии Джойс.

— Я сказала Маркусу, — продолжала мисс Хелд, глядя на Кемпиона блестящими карими глазами, — что, конечно, предложу ей пожить у меня, но мне трудно поверить, что она согласится. Разве только, если на нее нажмет Маркус. — Она взглянула на этого молодого человека и лукаво улыбнулась. — А я сомневаюсь, что даже такой законченный продукт превосходной английской системы образования осмелится сделать это в наши дни, когда женщины совсем отбились от рук.

— Не знаю, не знаю, — мягко возразил Кемпион. — Маркус тоже временами бывает кое на что способен. Кто, по-вашему, украсил статую Генри Восьмого на площади Св. Игнатия одним из полезнейших предметов домашнего обихода? У этого парня тоже есть характер.

Шокированный этим рассказом Маркус взглянул на Кемпиона с упреком.

— Если бы мы собрались здесь для того, чтобы предаваться воспоминаниям, — предупредил он, — чего я искренне не хотел бы, то я тоже мог бы рассказать парочку интересных историй.

Кемпион бросил на него взгляд невинной овечки, а мисс Хелд расхохоталась.

— Ну, у Маркуса просто мания совершать правильные поступки, — сказала она. — Это у него даже не инстинкт, а самая настоящая страсть. Ну, ладно, вы можете передать Джойс, что я по ней смертельно соскучилась, что вполне соответствует истине. Конечно, я не собираюсь встревать в ваши дела, но вы же знаете, что если я могу что-то сделать, мне нужно только указать направление, и я сделаю все, что в моих силах.

Она говорила искренне, и Кемпион посмотрел на нее с одобрением. Насколько он уже мог судить, в этом деле участвовало слишком мало нормальных людей, и было замечательно, что такой человек встретился ему за завтраком в первое же утро его приезда, к тому же совершенно неожиданно.

В этот момент дверь в комнату бесцеремонно распахнули, и вместо хмурой и больной ревматизмом Гарриет на пороге появилась Джойс.

Все трое встали, чтобы с нею поздороваться. Она была невероятно бледна и, казалось, была на грани обморока.

— Детка, что случилось? — Энн Хелд обняла девушку за талию и усадила ее в кресло.

Джойс глубоко вздохнула.

— Со мной все в порядке, — сказала она. — Это… это тетя Джулия…

Маркус, который в этот момент наливал ей кофе, замер.

— Джулия? — спросил он. — Что с ней?

— Она умерла, — порывисто произнесла Джойс и заплакала.

В течение некоторого времени, пока до всех доходил смысл сказанного, в комнате царило молчание. Трезвомыслящая Энн Хелд сделала вывод, который казался наиболее естественным.

— Бедняжка, — сказала она. — Наверное, у нее сердце не выдержало этого несчастья.

Джойс громко всхлипнула.

— Нет, — сказала она, покачав головой. — Я думаю, ее отравили. Старая тетя Каролина послала меня сообщить вам это известие.

Она умолкла, и в комнате, казалось, вдруг стало холодно. На какое-то мгновение все остолбенели, услышав еще одну ужасную новость в самый разгар драматических переживаний, связанных со смертью Эндрю Сили. Такого поворота событий не ожидали ни Маркус, ни Кемпион.

Кемпион, который никогда не видел Джулию и не испытывал никаких личных чувств по поводу сообщения Джойс, смог разрядить напряжение.

— Послушайте, — проговорил он спокойным тоном, — не могли бы вы рассказать нам обо всем по порядку?

Услышав его спокойный голос, Джойс взяла себя в руки и вытерла глаза.

— Я не знаю точно, когда это случилось, — сказала она. — Я думаю, прошлой ночью или ранним утром. Когда Элис пришла ее поднимать в семь часов утра, тетя Джулия спала так крепко, что ее невозможно было разбудить. Решив, что она, должно быть, переутомилась, Элис оставила ее в покое. Джулия не спустилась к завтраку в восемь часов, и я — это было примерно в половине девятого — решила отнести ей наверх легкий завтрак. Войдя в комнату с подносом, я сразу поняла, что она больна. Она очень тяжело дышала, и глаза ее закатились. Я унесла еду и послала молодого Кристмаса — нашего шофера, сына старого Кристмаса — за доктором Левроком. Доктора пришлось ждать довольно долго. Произошла какая-то путаница, и по дороге к нам доктор заехал к другому пациенту. Когда он, наконец, появился у нас, было, я думаю, уже около половины десятого. Джулия умерла, видимо, как раз в тот момент, когда он вошел в комнату. Мы с тетей Китти находились там в это время.

У нее перехватило дыхание, она остановилась, и все терпеливо дожидались, когда она сможет продолжить свой рассказ.

Джойс продолжала:

— Она не произнесла ни слова и даже не пришла в сознание. Просто перестала дышать, и все.

Что самое ужасное, тетя Каролина даже не знала о ее болезни. Видите ли, она никогда не встает раньше одиннадцати часов, и мы не сочли дело настолько серьезным, чтобы беспокоить ее раньше этого времени.

— Почему вы считаете это отравлением? — вдруг спросил Маркус.

— Так считает доктор Леврок, — сказала Джойс. — Он мало что сказал, но с самого момента его появления было ясно, что таково его мнение. Вы ведь знакомы с ним, правда, Маркус. Это не тот старый Леврок, которого зовут «самым заслуженным доктором Кембриджа», а второй его сын, тот, который с бородой. Он знает нашу семью с самого детства; старый Леврок теперь только изредка навещает тетю Каролину, а этот Генри Леврок заботится обо всех остальных членах семьи. Сегодня утром он лишь взглянул на Джулию, потом осмотрел ее и туг же выслал из комнаты тетю Китти, которая рыдала и была на грани истерики. Потом он повернулся ко мне и спросил меня довольно сердито: «Когда вы обнаружили ее в таком виде?» Я рассказала ему то же, что и вам. Потом он спросил меня, не была ли она в подавленном состоянии в последнее время, и не повлияла ли на нее смерть дяди Эндрю — ну, и мне пришлось ответить, что вряд ли для нее это событие имело какое-либо значение, и что она скорее даже испытывала радость, а не огорчение по этому поводу. — Девушка вздрогнула. — Она лежала там мертвая, и это было ужасно. Он задал мне еще кучу вопросов. Например, завтракала ли она. Я сказала, что нет. Я принесла ей завтрак и, увидев, что она больна, отнесла все обратно. Потом он начал расспрашивать меня о самых обычных вещах. Не получал ли кто-нибудь от нее записку? И мы с ним вместе осмотрели всю ее комнату, пытаясь найти эту записку. Когда мы этим занимались, пришла Элис и от имени тети Каролины попросила нас обоих немедленно пройти к ней в комнату. Доктор поставил Элис у двери в комнату тети Джулии и распорядился никого туда не впускать. Когда мы пришли к тете Каролине, то увидели, что она уже разговаривала с тетей Китти и знает почти столько же, сколько и мы. Доктор рассказал тете Каролине все, не скрывая, ведь он не мог вести себя с нею по-другому. Она восприняла все на удивление спокойно, сидя в кружевном чепце на своей большой кровати под балдахином. А когда доктор сказал, что он обязан сразу же сообщить о случившемся коронеру, она послала меня сюда, Маркус, за вашим отцом, и так как он еще не приехал, то я и пришла к вам. Она также просила передать, что если мистер Кемпион здесь, она будет очень рада его видеть. Я думаю, что дядя Вильям рассказал ей о вас, когда вернулся домой вчера вечером.

Она бросила взгляд на другую девушку.

— Вам лучше держаться от нас подальше, Энн. Будет ужасный скандал. Я никогда в жизни не подумала бы, что тетя Джулия может совершить самоубийство. Она была вовсе не таким человеком, который на это способен. Кроме того, последними ее словами вчера была просьба, чтобы я велела Эллен (это наша повариха) не устраивать истерик по поводу вещей, которые не имеют отношения к кулинарии, и чтобы я проследила за тем, чтобы хлебный соус сегодня был приготовлен лучше, чем вчера. Во всяком случае, вас, Энн, все это никак не должно касаться.

Энн фыркнула.

— Не говорите мне подобной чепухи, — сказала она. — Кто-то, конечно, может пройти с невозмутимым видом мимо чужого несчастья, но ко мне это не относится. Я понимаю, что вы не согласитесь пожить у меня сейчас, но если когда-нибудь вы вдруг захотите сбежать от всего этого, приходите ко мне, неважно, днем или ночью. Я никогда вам не прошу, если вы не воспользуетесь моей помощью, если, конечно, я могу вам чем-то помочь.

Пока девушки разговаривали друг с другом, Кемпион и Маркус собирались уходить. В холле молодой юрист посмотрел своему приятелю в глаза и сухо сказал:

— Джойс считает, что это убийство.

Кемпион ничего не ответил. Через несколько минут девушки присоединились к ним, и все они уселись в большую старомодную машину. Они высадили Энн на Кингс-парад и поехали дальше. Похоже было, что пережитое потрясение лишило Джойс дара речи, если не считать бурного пересказа событий, потому что до самой «Сократес Клоуз» она молча сидела рядом с Маркусом, который вел машину.

В лучах утреннего солнца дом выглядел гораздо приветливее, чем накануне вечером. Плюш, вьющийся по стенам, смягчал суровость здания, и оно было опрятным и тщательно ухоженным. Так было принято в викторианскую эпоху, а в наши дни, когда наемный труд обходится недешево, является большой редкостью.

У входа стояла машина доктора, и они притормозили, чтобы ее не задеть. Полная женщина в чепце и переднике впустила их в дом. Она была немного взъерошена, и ее вид говорил о том, что она недавно плакала. Она слабо улыбнулась Джойс и сказала шепотом:

— Миссис Фарадей еще не спустилась, мисс. Она просила, чтобы джентльмен подождал ее в утренней гостиной. Там уже находятся мистер Вильям и его сестра.

Холл, куда они вошли, был просторным и сумрачным. Старый викторианский дом встретил их, как подобает, турецкими коврами, посредственными картинами в пышных золоченых рамах, красными дамасскими обоями и великолепием тяжелых латунных украшений. Но по меньшей мере двое из приехавших людей были в подавленном состоянии — им была известна история обитателей этого дома, и для них это большое комфортабельное жилище было местом, в котором гнездился ужас и как бы присутствовали тени всех, кто жил в этом доме со времен его постройки. Для молодых людей этот дом был местом зарождения и проявления тех темных инстинктов, которые, по мнению ученых, возникают в сознании цивилизованных людей под действием угнетения и запретов. Они чувствовали, что в этом старом доме исподволь назревают какие-то зловещие перемены. Этот дом казался им ареной будущих несчастий, и они страшились тех открытий, которые им предстояло здесь совершить.

Молодые люди разговаривали друг с другом, и тут из противоположной двери появилось пухлое красное лицо дяди Вильяма. Он приветствовал их с несколько чрезмерным оживлением:

— Я рад видеть вас обоих, — сказал он. — Полагаю, вы уже слышали ужасную новость? Теперь пришел черед Джулии. Входите, пожалуйста. Думаю, моя мать вот-вот спустится вниз. Она сейчас разговаривает наверху с доктором Левроком. Мне кажется, этот человек знает свое дело.

Он проводил их в комнату, которая была бы залита солнцем, если бы не были опушены легкие голландские жалюзи на двух окнах, обращенных на улицу. Было очевидно, что эта комната служит главным местом сбора семьи. В этой комнате, ранее предназначавшей для утренних трапез, сохранилась большая часть первоначальной обстановки. Большой стол красного дерева и стол, стоявший сбоку, блестели так, как может блестеть только хорошо отполированное красное дерево. Блестящий ситец слегка полинял от частой стирки, и на зеленых кожаных креслах, стоявших вокруг большого мраморного камина, были вмятины, которые свидетельствовали об их почтенном возрасте. На стенах висели старомодные акварели, которые благодаря своему наивному очарованию снова входили в моду.

Фигура дяди Вильяма, обутого в ковровые тапочки, казалась при утреннем освещении менее внушительной, и в его внешности теперь не было ничего военного.

— Это Китти, — сказал он, и добавил громким шепотом: — Я тут пытался ее успокоить, бедняжку.

Тетя Китти, взволнованная ничуть не меньше, чем трагическими утренними событиями, мыслью о том, что посторонние люди застанут ее с покрасневшими глазами, поднялась с низкого кресла, стоявшего у камина. Маленькая женщина, выглядевшая значительно старше своих неполных шестидесяти лет, внушала жалость. Это было суетливое создание, одетое в черное платье, отделанное тонкой оборкой по вороту и рукавам. Она была единственной женщиной, встреченной Кемпионом за всю его жизнь, которая носила на впалой груди большие золотые часы, прикрепленные золотой брошкой в форме лука. У нее покраснели глаза и кончик носа, которой был единственной частью ее лица, не покрытой морщинами. У нее был вид загнанной добродетели, и она являла собой пример того, что может произойти с излишне мягким человеком.

Китти поздоровалась с Кемпионом за руку, не глядя ему в глаза, и повернулась к Маркусу, держа наготове носовой платок.

— Мой дорогой мальчик, это ужасно, — сказала она. — Бедная Джулия, еще вчера вечером она была такой энергичной и требовательной, служила опорой для всех нас, а сегодня она лежит там наверху в своей постели… — она громко всхлипнула и снова прижала к глазам кружевной платочек.

Маркус мог бы прекрасно справиться с этой неловкой ситуацией, но тут некстати вмешался дядя Вильям:

— Ну, ну, Китти, — произнес он, усаживаясь прямо перед камином. К нему уже возвращался его обычный напыщенный вид. — Для всех нас смерть Джулии была ударом, но не будем лицемерами. Я тоже мог бы сказать, что потрясен ее смертью и сожалею о ней. И, черт возьми, она ведь была моей сестрой. Джулия подавляла других людей, и ее отсутствие не может не ощущаться. Но характер у нее был ужасный. Нужно смотреть правде в глаза.

Китти отняла платок от глаз и повернулась к своему брату. Она выглядела испуганной, как пойманный кролик. Ее бледные щеки слегка порозовели, глаза с покрасневшими веками загорелись праведным гневом, и она, собрав последние силы, возмутилась таким отношением к покойнице.

— Вилли! — сказала она. — Твоя родная сестра лежит наверху мертвая в своей постели, а ты говоришь о ней то, что никогда не осмелился бы сказать в ее присутствии!

Дядя Вильям изобразил некоторое смущение, но не таков был его характер, чтобы выслушивать упреки с достоинством или хотя бы вежливо. Он надул щеки, раз или два приподнялся на носках и посмотрел на Китти, которая уже сама была удивлена своей смелости и своему гневу.

— Я мог бы повторить все это Джулии в лицо, — сказал он. — И всегда это делал. Она была настоящей старой гарпией с омерзительным характером! И таким же был Эндрю — вот была парочка. В этом доме без них будет чуть-чуть поспокойнее. Попробуй-ка, возрази мне, если сможешь. И не называй меня Вилли!

Маркус был очень смутен нервозностью и обидным пренебрежением чувствами других людей, которые так часто можно наблюдать в семьях во время каких-либо чрезвычайных событий. Он отвернулся к стене и погрузился в изучение бледной акварели, изображавшей старые ворота в колледже Св. Игнатия. Но Кемпион продолжал смотреть на брата с сестрой со своим обычным дружелюбно-невозмутимым видом.

Тетя Китти вздрогнула, но бросив брату вызов, она уже не могла отступить.

— Джулия была хорошей женщиной, — сказала она. — Она была лучше, чем ты. И я не потерплю, чтобы ты порочил драгоценную память о ней. Она еще не погребена. Я боюсь думать, до чего ты еще дойдешь, Вилли, со своим неверием в Бога.

Это окончательно добило дядю Вильяма. Он был желчным человеком, его нервы и без того уже были на пределе, и подобно многим людям его типа, он считал свою бессмертную душу чем-то материальным, о чем было неприлично упоминать.

— Зови меня, как тебе нравится, Китти, — заорал он, — но я не выношу лицемерия. Ты ведь не можешь отрицать, что Джулия устроила тебе невыносимую жизнь. Ты не можешь отрицать, что она постоянно раздражала меня и Эндрю своим злым языком и своим скупердяйством. Кто уносил «Таймс» прямиком к себе в комнату и держал газету у себя до трех часов дня? Она в жизни не закрывала за собой дверей, и если был хоть какой-нибудь повод облить кого-нибудь грязью и обидеть — она это делала.

Тетя Китти собрала все свои слабые силы в последней попытке защититься.

— Ну, хорошо, — сказала она, и все ее тело задрожало от гнева в отвег на попрание всех ее инстинктов, — зато по крайней мере она не напивалась тайком.

Дядя Вильям остолбенел. В его голубых глазках, сердито взиравших на нее с побагровевшего лииа, появилось затравленное выражение. Когда дальнейшее молчание стало невозможным, он заговорил, еще более повысив голос:

— Это гнусная ложь! — сказал он. — Гнусная ложь, порожденная предубеждением! У тебя больное воображение, дорогая. Неужели у нас мало горя, что нужно еще возводить на меня подобную напраслину? — Его голос дрогнул, и он замолчал.

Еще до начала этой тирады тетя Китти вдруг вскрикнула. Она резко опустилась на один из стульев с высокой спинкой, стоявших у стола, ее глаза закатились, рот приоткрылся, и она истерически засмеялась, раскачиваясь взад-вперед на стуле. Слезы струились по ее лицу, а дядя Вильям, совершенно выйдя из себя, орал на нее в сумасшедшей попытке заставить ее замолчать.

Кемпион подошел к тете Китти, крепко схватил ее за руку, и стал успокаивать ее голосом, совершенно непохожим на его обычное неразборчивое бормотание.

Маркус, не имея четкого плана действий, шагнул к дяде Вильяму, а Джойс бросилась на помощь Кемпиону.

В этот сложный с психологической точки зрения момент, когда шум достиг наивысшей точки, дверь распахнулась и на пороге комнаты появилась старая миссис Фарадей.

Властный человек, проживший на свете больше восьмидесяти лет, обязательно приобретает какие-то черты величия. Миссис Каролина Фарадей, вдова доктора Джона Фарадея, главы колледжа Св. Игнатия, была воплощенным величием.

Это была старая женщина удивительной наружности, без каких-либо уродливых черт, которыми старость так часто награждает самые прекрасные в прошлом лица.

Следует отметить, что через две секунды после ее появления в комнате наступила полная тишина. Она была небольшого роста, но держалась удивительно прямо. Удивленному Кемпиону показалось, что большая часть ее фигуры, одетой в платье из плотного черного шелка, была втиснута в сложную конструкцию из китового уса. На хрупкие плечи была наброшена мягкая кружевная накидка розовато-сливочного цвета, схваченная у горла большой брошкой в виде камеи. Ее лицо, лицо старой сирены с яркими, как в молодости, черными глазами, было окружено коротким шарфом из таких же кружев, удерживаемым наподобие чепца с помощью широкой черной бархатной ленты.

Любовь к кружевам была, вероятно, ее единственной слабостью. У нее была большая коллекция кружев и она постоянно их носила. Кемпион, который понимал толк в таких вещах, ни разу не видел, чтобы она надела какие-либо кружева дважды за то время, что он провел в этом доме.

В данный момент она держала в одной руке тонкую черную трость, которой пользовалась при ходьбе, а в другой — большую голубую чашку с блюдцем.

Когда эта старая женщина, стоя в дверях, смотрела на стоявших перед нею людей, как если бы они были расшалившимися детьми, она чем-то напоминала орлицу.

— Доброе утро, — произнесла она и, к удивлению Кемпиона, ее голос прозвучал очень молодо. — Скажи мне, Вильям, неужели, отстаивая свою точку зрения, нужно поднимать такой шум? Я слышала твой голос, еще будучи наверху. Должна ли я напоминать тебе, что у нас в доме усопшая?

После неловкой паузы Маркус сделал шаг ей навстречу. К его большому облегчению, миссис Фарадей ему улыбнулась.

— Я рада, что вы пришли, — сказала она. — Наверное, ваш отец еще не приехал? Вы привезли с собой мистера Кемпиона?

Несомненно, эта женщина полностью владела собой.

Маркус подтолкнул Кемпиона вперед и представил их друг другу. Поскольку миссис Фарадей в одной руке держала трость, а в другой чашку с блюдцем, она не сделала попытки пожать ему руку, но вместо этого грациозно поклонилась и одарила молодого человека одной из своих редких улыбок.

— Через минуту, — сказала она, — я просила бы вас обоих пройти в мой кабинет. Но сначала я должна поговорить об згой чашке. Мы все здесь собрались, поэтому, может быть, лучше все выяснить все прямо сейчас. Я уже разговаривала со слугами. Будьте добры, Маркус, закройте дверь.

Хрупкая, но властная женщина вошла в комнату.

— Джойс, — сказала она, — подайте мне маленькую салфеточку, пожалуйста.

Девушка открыла ящик бокового стола и вынула оттуда небольшой кусочек ткани, украшенный вышивкой. После того, как салфетка была постелена на полированную поверхность стола, тетя Каролина поставила на нее чашку с блюдцем.

— Эту чашку, — проговорила она спокойным тоном, в котором, однако, чувствовалось явное неодобрение, — я обнаружила в комнате Джулии. Она стояла на полу и была скрыта подзором ее кровати. Я ее нашла с помощью моей трости, и Элис ее подняла. Похоже, в чашке был чай.

Все, кто был в комнате, стояли, и со своего места справа от старой леди Кемпион мог видеть осадок и несколько чаинок на дне чашки. Его несколько удивило, что разговор ведется в тоне допроса, и сначала он не понял, что речь шла о некоем нарушении домашнего распорядка. Но еще менее он был готов к той сцене, которая последовала за словами, сказанными миссис Фарадей.

Тетя Китти, которая до этого момента тихо сморкалась в свой платок, вдруг заплакала, вызывая жалость и смущение у всех присутствующих. Она вышла вперед и встала навытяжку перед своей матерью.

— Я сделала это, — произнесла она трагическим тоном. — Я приготовила этот чай.

Тетя Каролина молчала, никто в комнате не осмеливался заговорить, и тетя Китти смиренно продолжала.

— Джулия любила по утрам пить чай, — жалобно проговорила она. — И я тоже. Я привыкла к этому еще в те времена, когда был жив мой бедный Роберт. Он тоже любил пить чай по утрам. Джулия решила — или, может быть, это предложила не она — что, поскольку утренний чай в этом доме не подают, ничего страшного не будет, если я куплю небольшой чайник и небольшую спиртовку у Бутса, и буду готовить чай в своей комнате по утрам еще до того, как Элис приносит горячую воду. И мы пили чай по утрам на протяжении двух лет. Каждое утро я готовила чай и еще в халате и тапочках приносила его Джулии. Я и сегодня утром принесла его к ней в комнату. Она… она тогда чувствовала себя хорошо. Ах, мама, если она положила что-то себе в чай и выпила, я никогда не прошу себе этого, никогда.

В конце этой удивительной исповеди она зарыдала с новой силой, и Джойс безуспешно пыталась ее успокоить. Во взгляде, которым тетя Каролина наградила свою дочь, была смесь неодобрения, удивления и презрения. В конце концов она повернулась к Джойс.

— Дорогая, — спокойно произнесла она, — отведите свою тетю в ее комнату, и если доктор Деврок еще в доме, попросите его дать ей успокоительного.

Но тетя Китти еще не до конца испила чашу покаяния. Как многие затравленные люди, она была склонна все драматизировать.

— Мама, — сказала она, — прости меня. Ты должна сказать мне, что меня прощаешь. Я просто буду сама не своя, пока не услышу от тебя, что ты меня простила.

Если бы миссис Фарадей физически была в состоянии покраснеть, это, несомненно, произошло бы. Но сейчас стала еще в большей степени походить цветом на слоновую кость, и в ее ярких черных глазах появилось смущение.

— Кэтрин, дорогая, — сказала она, — ты и в самом деле не вполне здорова. Ваше тайное чаепитие по утрам — это совсем не то, что волнует доктора Леврока или меня в данный момент. — Она повернулась в другую сторону. — Маркус, я хочу, чтобы вы очень осторожно отнесли эту чашку вместо меня. Мистер Кемпион, подайте мне, пожалуйста, руку. Вильям, я буду очень признательна тебе, если ты останешься здесь до тех пор, пока я тебя не позову.

Странная процессия медленно двинулась по короткому коридору, соединявшему холл с небольшой солнечной комнаткой на южной стороне дома, служившей миссис Фарадей кабинетом.

Кемпион, казалось, полностью отдавал себе отчет в том, какую честь оказала ему старая дама, легко опиравшаяся желтоватыми пальцами на его руку. Маркус шел позади с чашкой в руке. Миссис Фарадей указала тростью нужную дверь.

— Сюда, — сказала она.

Кемпион открыл дверь и остановился, пропустив ее вперед. Комната, в которую они вошли, представляла собой настоящую гостиную в духе королевы Анны, совершенно неуместную в викторианском доме. Стены были обшиты белыми панелями и увешаны изящными меццо-тинто. Старинный розовый китайский ковер гармонировал с парчовыми занавесями, обрамлявшими окно с полукруглым верхом. Пылавший в камине огонь тускло отражался в старинной мебели орехового дерева. Подсвечники были сделаны из серебра и украшены гравировкой. Стиль, в котором была выдержана эта прекрасная комната, был полностью противоположен помпезной тяжеловесности всего остального дома.

Тетя Каролина в своих кружевах очень подходила этой комнате в качестве хозяйки. Она уселась у открытого бюро и повернулась к молодым людям, положив маленькую желтоватую руку на красивый итальянский блокнот с промокательной бумагой.

— Пожалуйста, поставьте эту чашку на мой письменный стол, Маркус, — сказала она. Спасибо. Вот сюда, на этот кусочек бумаги. Нужно три года полировать ореховое дерево, чтобы удалить с него влажное пятно. Вы можете сесть, джентльмены.

Они послушно уселись в широкие кресла, предназначавшиеся для поколения более упитанных людей.

— А теперь, — сказала она, обращаясь к Кемпиону, — позвольте мне вас рассмотреть, Рудольф. Вы не очень похожи на вашу милую бабушку, но все-таки я могу разглядеть в вас фамильные черты.

Кемпион покраснел. Удар угодил прямо в точку. Когда через некоторое время старая дама заговорила снова, ее лицо выразило некоторое удивление.

— Мой милый мальчик, — сказала она, — очень старые женщины любят посплетничать, но только между собой. Я вас не выдам. Я могу сказать, что теоретически я совершенно согласна с вашими родственниками, но, в конце концов, пока жив ваш невозможный братец, семейные обязанности есть кому выполнять, и я не вижу причин, почему бы вам не называть себя так, как вам хочется. Мы регулярно переписываемся с вдовой Эмили в течение последних сорока пяти лет, потому о вас я все знаю от нее.

Кемпион встретил разоблачение, касавшееся его личной жизни, с удивительным хладнокровием.

— Мы с бабушкой, — сказал он, — сообщники, по крайней мере, по мнению остальных членов семьи. Как считает моя мать, бабушка является подстрекательницей и помощницей в моих проделках.

Тетя Каролина кивнула.

— Я это поняла, — важно произнесла она. — Теперь перейдем к ужасным событиям в нашем доме. Как я поняла со слов Джойс, Маркус попросил вас помочь ему в этом деле. Я хочу, если вы не возражаете, попросить вас действовать непосредственно от моего имени. Для вас будет приготовлена комната, и фирма Фезерстоуна получит распоряжение выплатить вам сто гиней, если вы пробудете в моем распоряжении меньше месяца. Не беспокойтесь, — добавила она резко, когда Кемпион открыл рот, чтобы что-то ответить, — вы в любой момент можете отказаться, если захотите. Мне восемьдесят четыре года. Вы, конечно, понимаете, что в подобных обстоятельствах я должна использовать и свой собственный ум, и энергию других людей для того, чтобы защитить себя и своих домочадцев. Я также должна оградить себя от злобы, огорчений и волнений, которые мне уже не по силам.

Она остановилась и посмотрела на них с мрачным спокойствием, в котором было что-то потустороннее. Кемпион понял, что она — женщина необыкновенно сильного характера, и ее отчужденность могла бы произвести на него неприятное впечатление, если бы не последующее ее замечание.

— Видите ли, — спокойно сказала она, — совершенно необходимо, чтобы кто-то мог смотреть на все происходящее с разумной точки зрения. Моим бедным детям Бог недодал ума, и поэтому я должна сохранить все оставшиеся у меня силы. Вы можете подумать, что я встретила ужасную смерть Джулии, случившуюся сегодня утром, с излишним стоицизмом, — продолжала она. — Однако, я уже не в том возрасте, чтобы ради сохранения приличий обманывать себя. Может быть, из-за того, что Джулия прожила со мной дольше остальных моих детей, или потому, что она очень напоминала мать моего мужа, которая была слишком глупа даже для того поколения, в котором женская глупость была в моде, я не знаю, но я всегда считала, что в Джулии было слишком много глупости и слишком мало великодушия. Поэтому, хотя ее смерть и была для меня неожиданным ударом, я не испытываю особой скорби. Ясно ли я выразила свою мысль?

— Да, — сказал Кемпион, сняв очки, а с ними утратив и свой дурацкий вид. — Я понимаю. Вы хотите, чтобы я служил буфером между вами и теми потрясениями, которые вполне могут произойти в будущем.

Миссис Фарадей ласково посмотрела на него.

— Эмили права, — сказала она. — Похоже, вы и в самом деле очень умный молодой человек. Так я считаю, что по первому пункту мы с вами договорились. А теперь я хочу довести до вашего сведения, что мне нечего скрывать — я имею в виду от полиции. Я хочу оказать им всяческое содействие. Мой опыт подсказывает мне, что, скрывая несчастье, ничего не достигнешь. Кроме того, чем быстрее все закончится, тем быстрее и забудется. Теперь я хочу поговорить с вами насчет газет. Репортеры уже начали одолевать этот дом. Конечно, прислуге велено ничего не рассказывать, но я не думаю, что имеет смысл отрицать все, о чем пишут в газетах. Исходя из моего опыта, это может обозлить газетчиков, и тогда они насочиняют гораздо больше, чем смогут выведать у кого-либо из нас.

Она еще раз бросила быстрый птичий взгляд на своих собеседников. Они кивками выразили свое согласие с нею, и она, по-видимому, была этим удовлетворена.

— Вы понимаете, что я не собираюсь встречаться с этими людьми сама, — продолжила она, слегка улыбнувшись при мысли о такой возможности. — И, конечно, с ними не должен встречаться Вильям. Я надеюсь, что вы об этом позаботитесь, «мистер Кемпион». Кроме того, вы также должны попытаться найти виновного, хотя я не хочу обижать вас, ставя на одну доску с полицией. Однако больше всего мне нужно, чтобы вы сообщали мне обо всем происходящем немедленно, чтобы я без всякой подготовки не оказалась лицом к лицу с последствиями событий. И, конечно, — продолжила она слабым, но отчетливым голосом, — нам нужно, чтобы в доме присутствовал умный человек, способный при необходимости нас защитить. Потому что, — продолжала она, — если в семье произошло уже два убийства, а в этом я совершенно уверена, в безопасности находится только один человек. Пока убийца не найден, остается только гадать, кто станет следующей его жертвой.

Тихий голос умолк, и двое молодых людей, сидевших в креслах в чудесной комнате, принадлежащей теге Каролине, с молчаливым изумлением смотрели на старую женщину, которая с отчужденным видом говорила им столь поразительные вещи.

У очень старых людей эмоции и привязанности очень часто переживают интеллект. Тем более удивительно и даже немного страшновато было столкнуться с прямо противоположным явлением.

Затем тетя Каролина перенесла свое внимание на Маркуса.

— Я не собираюсь дожидаться приезда вашего отца для того, чтобы отдать необходимые распоряжения, — сказала она, — потому что сегодня утром я посчитала, сколько вам лет. Вам уже около тридцати, и я не вижу причин, почему в данной ситуации вы не можете оказаться даже более полезным, чем ваш отец. Кроме того, — добавила она с усмешкой, — если человек не может принять на себя всю ответственность в тридцать лет, вряд ли он сможет сделать это и в дальнейшем. Прискорбным примером являются Вильям и Эндрю. Помню, однажды я высказала эту мысль мистеру Гладстону. Это произошло в этой же самой комнате много-много лет тому назад. Он ответил мне: «Мадам, если бы я мог согласиться с вами, я никогда не стал бы политиком». Но после ужина, будучи в гостиной, он сказал мне, что я была совершенно права.

В тот момент, когда она произносила эти слова, в ее лице промелькнуло что-то от Каролины Фарадей восьмидесятых годов, блистательной хозяйки дома, которая смогла сделать из своего мужа, эрудированного пожилого ученого с дурным характером, весьма заметную фигуру в обществе. Однако уже в следующее мгновение она снова превратилась в маленькую старую женщину с проницательными глазами и отчужденным выражением лица, напоминающую орлицу.

— Прежде всего, — сказала она, — я должна рассказать вам, и надеюсь, это останется между нами, что вчера у меня был короткий разговор с сыном моего старого друга, главным констеблем графства, и он обещал мне, что будет сделано все возможное для раскрытия тайны смерти Эндрю. Поэтому я думаю, что сегодня утром к этому делу уже подключили Скотланд-Ярд. Это первое. Но более важным в данный момент является, конечно, вопрос о смерти бедной Джулии.

Она с минуту помолчала, и они ждали, пока она заговорит.

— Доктор Леврок, — произнесла она наконец, — уверен, что это самоубийство. Он вполне заурядный человек, если не считать долгожительства, свойственного его семье, и я не сомневаюсь, — спокойно продолжила она, — что у него есть теория, согласно которой бедная Джулия, виновная в смерти Эндрю, в момент раскаяния совершила самоубийство. Разумеется, только дурак, лишенный воображения и не знакомый ни с кем из этих двоих людей, может хотя бы на секунду поверить в этот бред. Тем не менее, — добавила она бесстрастным голосом, внимательно глядя на молодых людей, — если не отыщется никакой другой разгадки, и полиция придет к такому же выводу, что и он, я не вижу причин их переубеждать. Пусть думают, что это самоубийство.

Кемпион наклонился вперед.

— Миссис Фарадей, — робко спросил он, — а почему вы сами так уверены в том, что смерть Джулии не является самоубийством?

Тетя Каролина вздохнула.

— Джулия и Эндрю не выносили друг друга, это правда, — сказала она, — и если бы Эндрю, убив Джулию, совершил самоубийство, я не очень удивилась бы. Но мысль о том, что Джулия могла себя убить, совершенно абсурдна. Джулия, бедняжка, так цеплялась за жизнь, будто все еще надеялась что-то от нее получить, и конечно, у нее не было ни физических сил, ни возможности, ни даже силы характера для того, чтобы связать Эндрю, а потом застрелить его и бросить в реку. Она ведь была на год старше Кэтрин, вспомните, и мнительна до такой степени, что даже возможность промочить ноги приводила ее в ужас. Что же касается фактов, а не предположений, то доктор Леврок определил острое отравление кониумом, остатки которого, возможно, находятся в этой чашке. Вы сами можете увидеть там осадок.

Она указала на чашку маленькой костлявой рукой.

— Доктор Леврок хотел унести чашку с собой, — сказала она, — но я убедила его, что он может оставить ее у меня, ничего не опасаясь, и что я передам ее полицейским, как только они появятся здесь, что и может произойти в любой момент.

Ироническая улыбка, мелькнувшая на ее губах, говорила еще об одной выигранной схватке. Молодые люди не делали попыток заговорить, и она продолжала говорить все так же бесстрастно:

— Мои изыскания, о которых вы кое-что слышали, позволили мне найти одно разумное объяснение и установить один довольно любопытный факт, который, может быть, представляет интерес, а может быть, и нет. Кэтрин в своей драматической исповеди призналась, что уже на протяжении двух лет она рано по утрам готовила чай, которым обычно угощала и Джулию, занимавшую комнату по соседству с ней. Оказывается, Элис, наша горничная, тоже знала об этой привычке. Я разговаривала с ней наверху до того, как спустилась вниз и стала свидетельницей безобразной сцены, устроенной бедным Вильямом. Элис, видимо, собирала чашки, стоявшие у них под кроватями, мыла их в ванной и ставила обратно в шкафчик, где Кэтрин держала свои, так сказать, чайные принадлежности.

В ее последних словах прозвучало осуждение, и она поспешила предупредить возможную критику со стороны молодых людей.

— Я всегда считала ранние утренние чаепития признаком отсутствия характера, — сказала она. — В моем доме чай по утрам никогда не подавали и подавать не будут. — Высказавшись по этому пункту с полной определенностью, тетя Каролина вернулась к более важным предметам. — Второй факт, обнаруженный мною, показался мне довольно странным, — сказала она. — Элис, в высшей степени умная и заслуживающая доверия представительница своего класса, сказала мне, что каждое утро на протяжении последних шести месяцев она замечала в чашке Джулии какой-то осадок. Следовательно, до тех пор, пока полиция не проверит как следует, что представляет собой осадок в чашке, стоящей на моем столе, будет существовать вероятность того, что Джулия сама насыпала яд в свой утренний чай. Я вас уверяю, что никаких наркотиков Джулия не принимала. Секрет такого рода просто нельзя сохранить в доме вроде нашего. Ну, хорошо, — прервала она свою речь, взглянув живыми черными глазами на Кемпиона, — могу ли я ждать вас к ужину сегодня вечером? Мы ужинаем в восемь часов.

Кемпион поднялся.

— Я буду рад сделать для вас все, что смогу, миссис Фарадей, — сказал он совершенно искренне. — Но, если это вас не смущает, я должен все знать о подстерегающих меня ловушках. Был ли в доме в те дни, когда исчез мистер Сили, кто-то кроме ваших домочадцев?

Тетя Каролина, задумчиво шевеля губами, не спешила с ответом. В конце концов она пожала плечами.

— Вы уже слышали о Джордже Фарадее, — сказала она. — Я боялась, что это выйдет наружу. Да, он был в этом доме в тот вечер, после которого Эндрю исчез. Я также видела его в городе, когда ехала в церковь.

На ее старом лице появилось необычно жесткое выражение.

— Мне не хотелось бы, чтобы его имя упоминалось, если этого можно избежать, — сказала она. — Я ни секунды не сомневаюсь в том, что он не имеет никакого отношения к смерти Эндрю. Никакой материальной выгоды он бы от этой смерти не получил. Единственный человек, в чьей смерти он может быть каким-то образом заинтересован — это я. По моему завещанию он получит небольшое ежегодное содержание при условии своего отъезда в Австралию, и то только в том случае, если он будет там оставаться. В субботу, за день до смерти Эндрю, он пришел попросить у меня денег, и в самом деле получил десять фунтов. Это все, что я хочу сказать по этому поводу. Еще я могу добавить, что его постоянный адрес мне неизвестен.

Было совершенно ясно, что дальнейшие расспросы на эту тему будут безрезультатными, и Кемпион удовлетворился, или сделал вид, что удовлетворился сказанным. Однако его следующий вопрос также затронул деликатную тему.

— Мистер Вильям Фарадей… — начал было он, но остановился в нерешительности.

Тетя Каролина пришла ему на выручку еще раз.

— Вильям немного выпивает, — сказала она, — и Эндрю тоже пил. — Она проговорила это совершенно спокойно, и тут они поняли, что она уже рассмотрела ситуацию со всех сторон и взяла их в союзники только ради того, чтобы встретить разразившуюся над нею бурю во всеоружии.

— Они оба думали, что я об этом не догадываюсь, — сказала она. — Вильям, насколько я понимаю, хуже в этом отношении. Возможно также, — ее голос стал тише, и она говорила с явной неохотой, — что Вильям, который и в физическом и в умственном отношении не способен на убийство, может что-нибудь знать о смерти Эндрю, хотя я уверена, что он в ней не замешан. Однако в то воскресенье он пришел на обед на двадцать минут позже названного им времени, или времени, которое он запомнил, и пока не дал мне удовлетворительного объяснения по этому поводу. Я хотела бы повидать вашего отца после его приезда, Маркус, а вас, мистер Кемпион, я жду сегодня вечером к ужину.

Это было сказано на прощание, и молодые люди встали. Выйдя в коридор, Маркус взглянул на Кемпиона.

— Что вы думаете по поводу всего этого? — спросил он.

Слабая улыбка появилась на бледном лице Кемпиона.

— Я надеюсь, что пригожусь, — тихо ответил он.

В холле они мельком увидели угрюмого высокого мужчину, которого испуганная Элис провожала в библиотеку. Два полицейских стояли у дверей. Лицо Кемпиона оживилось.

— А, здесь появились ребята в синей форме, — сказал он. — И Станислаус Оатс возглавляет расследование. Ну что ж, нам наконец-то повезло.

Выслушав рассказ своего сына, Фезерстоун-старший выдержал подобающую паузу, а потом встал с кресла и медленно прошелся по своему большому офису. Когда он вернулся на место, его необычайно красивое лицо выражало глубокое сожаление. Кроме него, Маркуса и Кемпиона в комнате никого не было, и молодые люди, услышав слова, которые он произнес совершенно спокойным тоном, испугались.

— Итак, это произошло, — сказал он. — Я все ждал, когда же напомнит о себе дурная кровь. Я занимаюсь адвокатской практикой в течение сорока семи лет, и это случилось только в самом конце. Ну, что ж, днем я повидаюсь с миссис Фарадей. Вы говорите, что она прекрасно владеет собой? Это удивительная женщина — и она всегда была такой. Ее ум все так же проницателен, как раньше, но я боюсь, что в ее душе не осталось уже никаких чувств — разве что по отношению к твоей девочке, Маркус. Неприятное дело… очень неприятное дело.

Он остановился перед одним из больших окон и посмотрел вниз, на Риджент-стрит. Свет, падающий на его лицо, еще сильнее подчеркивал благородство его черт. Своей красоте, предмету тайного тщеславия, мистер Фезерстоун был в значительной степени обязан многими годами успешной практики. Теперь, в возрасте семидесяти лет, он был высоким седовласым и седобородым старцем с внешностью пророка. Его глаза были такого же холодного стального цвета, как у его сына, и многое, что происходило перед его глазами, он не мог как следует разглядеть, потому что упрямо отказывался от очков. Он неожиданно обернулся к молодым людям.

— Вы, конечно, не помните старого Фарадея, — сказал он. — Ему сейчас было бы — погодите — больше ста лет. Он был самым старшим в большой семье, и единственным членом семьи, в ком было что-то путное. Все другие сбились с истинного пути. Джон был ученым человеком. Все, что было в нем хорошего, ушло в науку. А жена была его полной противоположностью. Она была умной, в то время как он был ученым — не смешивайте эти два качества. — Он помолчал и медленно заговорил снова: — Я не думаю, что она его совсем не любила. Она питала к нему огромное уважение, и его положение в обществе стало для нее своего рода фетишем. Даже теперь, когда я бываю в этом доме, я всегда боюсь по ошибке усесться на его желтый стул, стоящий в библиотеке.

Кемпион посмотрел вопросительно, и Маркус объяснил ему, в чем дело.

— Я должен вас предупредить, — сказал он. — В библиотеке в «Сократес Клоуз» стоит большой стул, обитый желтой парчой. Берегитесь его, как чумы. Этот стул принадлежал старому Фарадею, и насколько я знаю, на него никто ни разу не садился после его смерти, в особенности в присутствии миссис Фарадей. Для неосторожных людей он является самой настоящей ловушкой. На него следовало бы повесить бирку. Но, к счастью, они пользуются этой комнатой только в самых торжественных случаях.

— Я сделаю себе пометку о подстерегающей меня желтой опасности, — сказал Кемпион.

Старый Фезерстоун повернулся к молодому человеку, проговорившему эту фразу, и его взгляд выразил сомнение.

— Послушайте, Кемпион, — сказал он. — Я не знаю, какую пользу собирается извлечь из вас миссис Фарадей. Я не знаю также, что вы собираетесь для нее сделать. Мой опыт, и опыт любого другого человека в отношении подобных дел говорит о том, что единственный способ достигнуть удовлетворительного результата — это придерживаться рутинных, обычных методов. Никакие любительские ужимки и скачки никогда не приносили никакой пользы.

Кемпион воспринял это беспочвенное оскорбление, как наивысшую похвалу. Он широко улыбнулся.

— Я буду выполнять роль буфера. Не буфера старого образна, ну, вы знаете, о чем я говорю, а более современного устройства — вроде той механической конструкции в железнодорожных вагонах, которая уменьшает силу удара. Другими словами, я буду чем-то вроде личного секретаря.

Старый Фезерстоун посмотрел на него холодными близорукими глазами.

— Не ведите себя так, будто вы выпускник Оксфорда, мой мальчик, — сказал он. — Оба университета плодят дураков, но, благодаря Богу, нам удалось вывести свою собственную породу.

Маркус взглянул на Кемпиона с пониманием.

— Боюсь, что отец забыл о вашей репутации, — пробормотал он извиняющимся тоном.

Но Фезерстоун-старший не принимал в расчет никаких репутаций, чей возраст насчитывал менее пятидесяти лег.

— Я хочу предупредить вас обоих, — раздраженным тоном сказал он, — что это грязное дело. А мой опыт говорит о том, что при соприкосновении с грязью нельзя не запачкать руки. Я участвую в этом деле в «Сократес Клоуз» как сугубо официальное лицо. Бывают времена, когда самые лучшие из нас должны вести себя, как эгоисты. Маркус, вы в этой истории увязли больше остальных. Я не думаю, что вам удастся вытащить из нее Джойс, ведь так? Хотя она и не находится в прямом родстве с ними.

Глаза Маркуса гневно сверкнули, и Кемпион увидел это впервые за все время их знакомства.

— Джойс будет делать то, что сочтет нужным, а я подчинюсь ее решению, — произнес он тоном, не допускающим компромиссов.

Старик пожал плечами.

— Не бывает дураков глупее, чем молодые дураки, — заметил он, — что бы вы там не говорили.

Кемпион, который уже начал привыкать к семейным разногласиям, приготовился было к дальнейшей перепалке между отцом и сыном, но этот процесс был прерван появлением пожилого служащего, который объявил, что машина подана. После некоторой суматохи, во время которой на Фезерстоуна-старшего надели пальто, шляпу и большой шерстяной шарф, он был усажен в автомобиль. Маркус поднялся по лестнице, явно чувствуя облегчение.

— Послушайте, Кемпион, — сказал он, — не пройти ли нам в мою комнату? Там удобнее, чем здесь. Отца теперь долго не будет. Кстати, когда может появиться этот полицейский?

— Теперь уже скоро, — ответил Кемпион, переходя вслед за своим другом в другую комнату. — Ему должны были сразу же передать мою записку, и после окончания предварительного следствия он должен сюда прийти, насколько я его знаю. Он вам понравится. Это один из лучших специалистов в своей области. Я знаком с ним много лет.

— Вот мы и пришли, — произнес Маркус.

Комната, в которую они вошли, была самой маленькой из трех комнат, образующих офис фирмы «Фезерстоун & Фезерстоун». Переделанный под офисы дом в стиле короля Георга целиком принадлежал этой известной юридической фирме, и другие фирмы, размешавшиеся в нем, были тщательно подобраны в качестве подходящих соседей.

Комната была квадратной, комфортабельной, светлой и просторной. По стенам стояли книжные полки из полированного красного дерева, остальная мебель тоже была изготовлена из дерева ценных пород. Маркус уселся за свой письменный стол, а Кемпион разместился в кожаном кресле перед камином.

— Нам здесь никто не помешает, — сказал Маркус. — Важных клиентов проводят в отцовский кабинет. Он более импозантный. Примерно в половине пятого сюда зайдут Джойс и Энн. Я обещал напоить их чаем. — Он нервным жестом пригладил волосы. — Это событие все поставило с ног на голову, — сказал он. — Приходится смотреть на жизнь совсем под другим углом зрения, верно?

— Жизнь, описываемая в газетах, — заметил Кемпион, — всегда рассматривается под этим углом зрения. Дядя Вильям может считать себя в этом смысле «героем нашего времени».

— Эти гнусные писаки! — зло сказал Маркус. — Я сам всегда читаю истории об убийствах, но когда видишь в газетах имена людей, с которыми ты знаком, это совсем другое дело.

Кемпион кивнул с рассеянным видом.

— Хотелось бы знать, как получилось, что эта женщина сама себя отравила, — медленно произнес он.

Его собеседник пристально посмотрел на него.

— Вы думаете, что это было самоубийство? — спросил он. — А я думал…

Кемпион покачал головой.

— О, нет, — сказал он.

— Я подумал бы об этом в самую последнюю очередь. Но совершенно очевидно, что мисс Фарадей пассивно приняла большую дозу яда, и это вряд ли могло быть просто следствием ошибки. Едкие и ядовитые вещества, которые используются в больших количествах в домашнем хозяйстве — спиртовые настойки, нашатырь, карболка — обычно хранят таким образом, чтобы избежать их случайного употребления. Кроме того, я никогда не слышал, чтобы самоубийство совершалось при незапертой двери. Люди обычно хотят остаться в одиночестве, когда кончают с собой. Это ведь сугубо личное дело.

— Разумеется, — сказал Маркус и замолчал.

Во время этой паузы появился пожилой клерк и доложил, что мистера Кемпиона спрашивает мистер Оатс.

В комнату вошел инспектор, и молодые люди вскочили со своих мест, чтобы с ним поздороваться. Высокая, слегка меланхоличная фигура инспектора, в нерешительности замершая у дверей, производила еще более тоскливое впечатление, чем обычно. Кемпион ухмыльнулся.

— Пришли забрать мертвеца?

Лицо инспектора медленно расцвело детской улыбкой, и обстановка сразу же разрядилась.

— Мне передали вашу записку, Кемпион, — сказал он. — Рад вас видеть, мистер Фезерстоун. — Он снял плащ и уселся в кресло, предложенное ему Маркусом, с удовольствием откинувшись на спинку. Посмотрев на Кемпиона, он еще шире улыбнулся. — С учетом всех обстоятельств я рад видеть и вас, — любезно проговорил он. — Надеюсь, вы выступаете на стороне закона?

— Я не собираюсь совершать убийств на этой неделе, если вы это имеете в виду, — с достоинством произнес Кемпион.

Маркус был несколько шокирован этим разговором, и инспектору пришлось кое-что ему объяснить.

— Занимаясь своим делом, я всегда натыкаюсь на этого человека, — сказал он, — и его положение обычно бывает настолько неоднозначным, что я никогда не знаю, можно ли мне признаться в том, что я с ним знаком. — Он повернулся к Кемпиону. — Я слышал от миссис Фарадей, — сказал он, — что вы являетесь ее личным представителем, не совсем ясно, правда, что это означает. Это действительно так?

Кемпион кивнул. Инспектор умолк, и Маркус, поняв, что то, что собирается сказать инспектор, не предназначено для его ушей, тактично удалился в отцовский кабинет. Когда за ним закрылась дверь, Станислаус Оатс вздохнул с облегчением и закурил трубку.

— Я надеюсь, что, являясь представителем этой старой дамы, — осторожно начал он, — вы ничего не должны держать в секрете?

— Нет, — ответил ему Кемпион. — Я участвую в этом деле, чтобы выявить виновника этого гнусного преступления и сделать все, чтобы он понес заслуженное наказание.

Инспектор ворчливо спросил:

— Честное слово?

— Конечно. Между нами все будет O.K., как говорят в Штатах, — пошутил Кемпион. — Ну, что? Докопались до чего-нибудь?

Инспектор с невеселым видом потер подбородок.

— Черт бы все это побрал, — сказал он. — Я так и думал, что удача меня покинет. Я давно жду какой-нибудь беды. И потом это злосчастное совпадение, когда я наткнулся вчера на вас с этой Джойс Блаунт. Совпадение в чистом виде всегда означает для меня какую-нибудь неприятность; это единственная примета, в которую я верю.

Кемпион уселся обратно в кресло, по-совиному уставясь на своего друга. Он чувствовал, что пока не время рассказывать Станислаусу Оатсу о еще более важном значении этого совпадения. Станислаус Оатс продолжал ворчать.

— Только за то, что я умею разговаривать на двенадцати вариантах идиша и могу вести беседу со шведским матросом, из которого слова не вытянешь, что считается бесценным умением в Восточной части Лондона, меня продвинули по службе и послали расследовать такое неприятное дело, — начал он. — Говорю вам, Кемпион, я способен справиться со старой каргой из Ист-Лейна, в жилах которой течет наполовину чешская, наполовину китайская кровь, но общаться с миссис Фарадей — это выше моих сил. Она разговаривает на каком-то другом языке, который мне еще предстоит освоить. Поначалу все было не так уж плохо. Можно сказать, мне она даже почти понравилась, когда я встретился с нею в большой библиотеке. Но как только мы сели, она прямо превратилась в глыбу льда.

— А вы, конечно, уселись на большой неудобный стул, обитый желтой парчой, — сказал Кемпион.

— Ну да, — ответил, не думая, инспектор, но в следующее мгновение спохватился и прищурил глаза: — Эй! Давайте-ка без этих штук, Кемпион! — сказал он. — Откуда вы знаете, что это был стул, обитый желтой парчой? У него был такой внушительный вид. Потому я его и выбрал.

— Наш знаменитый полицейский совершает роковую ошибку, — засмеялся Кемпион, и все ему объяснил.

— Ну, все, мне теперь крышка, — с горечью проговорил инспектор. — Но кто же мог знать о таких вещах? В этой среде существует почти кастовая система. Ну, ладно, теперь все стало понятно. А как обстоят ваши дела? Удалось ли напасть на какой-либо след? Сегодняшняя смерть — это убийство, что бы ни говорил доктор. На первый взгляд его могла совершить вторая сестра, Кэтрин Берри. Но это предположение нам ничего не дает. — Он остановился и потряс головой, как сбившаяся со следа собака. — Что же касается другого убийства, — продолжал он, — то имеет смысл поискать мотив преступления среди домочадцев. В их число входят напыщенный розовощекий тип по имени Вильям, сама старая дама и Джойс Блаунт. Как, по-вашему, кто-нибудь из них похож на убийцу? А может быть, это сделал кто-то из слуг? Все это представляется мне совершенно бессмысленным. Ну кому, хочу я вас спросить, придет в голову связать мужчину, а потом его застрелить, или, наоборот, сначала застрелить, а потом связать? Это же просто смешно. Я походил по дому сегодня утром и провел обычный опрос. Кое-что интересное я обнаружил в доме, но о людях ничего интересного сказать не могу. — Он нахмурился и, поскольку Кемпион ему не ответил, продолжал: — Мне кажется, я понимаю, как было совершено утреннее убийство, но пока у меня нет доказательств, я не рискну что-либо утверждать. Ну, что же, мы с вами в одной упряжке, Кемпион, в первый раз с девятьсот двадцать шестого года. И я могу признаться, что это меня радует.

— Неплохо сказано, — ответил Кемпион. — А все-таки, что у вас на уме? Что бы вы хотели от меня услышать?

Инспектор вынул блокнот.

— Мой помощник снял устные показания, как полагается, — сказал он, — а это мои собственные заметки по поводу всех действующих лиц.

— В основном я вижу здесь забавные рожицы, — заметил Кемпион, заглянув через его плечо.

Станислаус хмыкнул.

— Что касается этого кузена, — сказал он, — Джорджа Мейкписа Фарадея, я услышал о нем от Вильяма. Он тут околачивался поблизости, когда произошло первое убийство.

Кемпион уселся и откинулся на спинку своего кресла. Он знал по опыту, что бесполезно пытаться скрыть что-либо, попавшее в поле зрения Станислауса.

— Вот что я вам скажу, — проговорил он, — у меня нет точных доказательств, что, конечно, не очень годится для тренированного ума, но вы помните вчерашнего парня, который шел за вами и сбежал, увидев мисс Блаунт? Я думаю, это был кузен Джордж. Вы не обратили внимание на то, как они похожи с Вильямом?

Взгляд полицейского выразил сомнение.

— Тогда и эта версия отпадает, — сказал он. — А кроме того, это усугубляет совпадение, насчет которого я вам говорил, а это всегда предвещает беду. Ну, все это, конечно, можно проверить. Еще эта девушка. Что все-таки она скрывает? Я полагаю, вы не думаете, что она?..

— Мой милый, ну зачем это ей? Она ведь в любом случае получит большую часть наследства, — поспешил возразить Кемпион. — Нет, она тут ни при чем. Мы делаем слишком поспешные выводы. С кузеном Джорджем связан какой-то скандал, вспомните, а скандал для этих людей имеет очень важное значение. На самом деле причиной, возможно, является какой-нибудь пустяк с точки зрения обычных людей. Возможно, у кузена Джорджа был в детстве рахит, или туберкулез, или он был разведен. Вы не пытались разузнать, в чем дело?

— Этим сейчас занят Боудич. Очень способный парень, которого дали мне в помощь. — Инспектор беспокойно заерзал в своем кресле. — Ох, я знаю, это дело дохлое, да еще в нем замешаны влиятельные люди.

— И это для вас означает отставку и работный дом, — сказал Кемпион. — Ваша бедняжка-жена окажется в сточной канаве, а моему крестнику придется навсегда позабыть об учебе в университете. Просто как в кино.

При упоминании о сыне хорошее настроение чудесным образом вернулось к инспектору.

— Ему уже четыре года, — сказал он с гордостью. — Все время говорит, щебечет как птичка. — Его улыбка погасла, и он вернулся к занимавшей его теме. — Странная компания собралась в этом доме, Кемпион, — сказал он. — Что-то в этом доме не так. Мы имеем дело с сумасшедшим, конечно, одним из тех «тихих» помешанных, которых невозможно обнаружить. У меня был один такой в Степни в прошлом году. Врач, занимавшийся благотворительностью. Мне понадобилось шесть недель, чтобы его вычислить, и мы бы никогда ничего не доказали, если бы у него вдруг не поехала крыша, и он под некоторым давлением не признался во всем сам. Но что мне больше всего не нравится в данном случае, так это то, что я называю фокусами. — Он наклонился вперед в своем кресле, прикрыв серые глаза тяжелыми веками, и Кемпион, который хорошо его знал и высоко ценил, напряг все свое внимание. — Когда вам показывают фокус, — продолжал инспектор, — настоящий трюк, ну… я имею в виду, когда иллюзионист на сцене распиливает женщину пополам у вас на глазах, или сажает в корзину негра и протыкает его насквозь шпагами — вам ведь предлагаются как бы косвенные улики самого зверского убийства, и тем не менее никого не удивляет, что потом женщина встает и ходит по сцене, или что негр вылезает из корзины целый и невредимый. Ну, так вот, — торжественно произнес он, — косвенные улики, которые мы имеем в этом случае, чем-то напоминают мне эти фокусы, только мы знаем, что бедняга Сили уже не вылезет из реки и не вернется домой, а мисс Джулия Фарадей тоже не сможет явиться в этот офис. Миссис Кэтрин Берри принесла чашку чая своей сестре сегодня утром. И сестра умерла из-за хранившегося в доме кониума, следы которого несомненно будут найдены в чашке. Вильям Фарадей ушел на прогулку со своим кузеном Эндрю Сили; Эндрю Сили не вернулся. Это довольно сильная косвенная улика, не неопровержимая, конечно, но достаточно сильная. Они ведь ссорились между собой. При этом ни миссис Берри, ни этот Вильям не кажутся мне способными на убийство. Правда, только около четырех-семи процентов повешенных за убийство выглядят как убийцы. Убийцу скорее напоминает кузен Джордж, хотя мне непонятно, как он мог это сделать.

Он вздохнул и задумчиво посмотрел на Кемпиона.

— Знаете, — сказал он, — меня больше всего беспокоит то, что я не понимаю этих людей. Честно говоря, мы нечасто сталкиваемся с подобными свидетелями. Сколько убийств совершается представителями этого класса в Англии за год^? Моряки, посыльные, автомобильные воришки, мелкие торговцы сходят с истинного пути и совершают убийства, и я могу с ними разговаривать. Но с этими людьми иметь дело гораздо сложнее. Я не понимаю их. Даже слова, которые они употребляют, имеют другое значение. Например, половину из того, о чем говорила мне эта старая леди сегодня, когда я сидел на ее желтом стуле, я просто не понял, хотя дурой ее не назовешь, это я могу признать. Знаете, кого она мне напоминает, Кемпион? Вы когда-нибудь видели верховного судью Адамса в его судейском кресле? Ей-богу, она могла бы сойти за него, особенно с этой ее кружевной штуковиной на голове.

Кемпион усмехнулся, а инспектор вынул из кошелька аккуратно сложенный листок бумаги и протянул его Кемпиону.

— Вот это, может быть, поможет вам выйти на след, — сказал он. — Что это означает, по вашему мнению? Я нашел это письмо в комнате Эндрю Сили под промокательной бумагой в верхнем ящике письменного стола. Мисс Блаунт сказала мне, что она положила туда это письмо после того, как воскресным вечером Сили не вернулся домой. Может быть, я что-то неправильно понял, или это письмо означает только то, что в нем написано?

Кемпион развернул бумагу. Это было неоконченное письмо, написанное убористым почерком с большим количеством завитушек.

На листке старинным шрифтом был напечатан адрес — «Сократес Клоуз». На письме была проставлена дата — 30 марта, воскресенье — и в нем было написано следующее:

Кемпион сложил письмо и отдал его инспектору. Инспектор не положил письмо обратно в бумажник, а стал, нахмурившись, его разглядывать.

— Не похоже на письмо самоубийцы, — сказал он, — правда? А также на письмо человека, который опасается, что его убьют. Вы можете еще что-нибудь извлечь из этого письма?

— В каком смысле? — осторожно поинтересовался Кемпион. — Вы, может быть, имеете в виду что-то вроде игры «определите характер по почерку?» Ну, что касается содержания этого письма, то похоже, что человек пытается напроситься к кому-нибудь на выходные. Судя по почерку, письмо написано в спешке, легко возбудимым, скрытным, тщеславным, энергичным и, возможно, пьющим человеком. Чтобы получить более подробные сведения, прочтите мою маленькую розовую книжечку под названием «Читаем характер по буквам, или Как угадать характер вашего возлюбленного по его письму». Но я не понимаю, чем это может вам помочь?

Инспектор ответил ему с рассеянным видом, все еще глядя на неоконченное письмо, которое он держал в руке.

— Вы хотите сказать, — проговорил он, — что это не улика. Этот Сили, видимо, был занятной личностью. Создается такое впечатление, что все терпеть его не могли. Вы при случае загляните в его комнату. Я ничего не имею против. Хотя я человек, лишенный воображения, мне эта комната чем-то не понравилась. Комната мисс Джулии — тоже. Но он был более экстравагантной личностью. Вообще, в этом доме что-то не так. Что же касается этого письма, то любопытно еще и то, что никто, по-видимому, не знает, кому оно адресовано. — Он покачал головой. — Странная семейка, право. Они, похоже, ничего друг о друге не знают.

— А вы спрашивали об этом миссис Фарадей? — поинтересовался Кемпион.

Станислаус Оатс кивнул.

— Ее я спросил первой, потому что она упоминается в этом письме, но она не смогла или не захотела мне помочь. Она сказала, что прожила на свете восемьдесят четыре года и в свое время встречалась с очень многими дамами, и вряд ли можно предполагать, что она помнит всех по именам. После такого ответа остается только заткнуться. Тем не менее, — добавил он, убирая письмо обратно в бумажник, — мы ведь только начали. Дознание в отношении Сили назначено на завтра. Там будут рассматриваться формальные улики с целью опознания. Мы попросим об отсрочке. Это даст нам еще денек-другой. Мне понятно, что власти хотят закончить это дело побыстрее, потому что Университет через неделю начинает работать. Странные все-таки здесь люди! Из-за неготовности помещения для уполномоченного коронера и понятых, мы будем вынуждены проводить дознание в зале для собраний. Я не понимаю, почему бы в таком случае им не проводить занятия своих школ, колледжей и так далее где-нибудь в поле.

Кемпион рассмеялся, и Станислаус вместе с ним.

— У каждого из нас время от времени лопается терпение, — сказал инспектор. — Хотел бы я узнать, как кониум попал в чашку с чаем сегодня утром. Я как следует осмотрел комнату, но тело забрали на вскрытие, а доктор вместе с убитыми горем родственниками затоптали все следы. Я им не нравлюсь, но я ведь никогда не бываю популярной фигурой. Несмотря на это, я, как уже сказал, сделал все возможное, но ничего не обнаружил. Даже клочка бумаги. Конечно, можно что-нибудь найти и потом, — добавил он с надеждой. — В этой комнате полным-полно тряпок — даже кровать украшена оборками. Однако, пока создается впечатление, что яд был принесен в комнату в чашке, что выходит за пределы моего понимания. — Он поднялся. — Я должен идти. Да, и еще этот кузен Джордж. Я попросил их показать его фотографию, но у них ни одной не нашлось. Я должен повидаться с этой девушкой.

— Она, возможно, сейчас находится здесь, — заметил Кемпион. — Мы ожидали ее прихода, и мне показалось, что несколько минут назад я слышал внизу женские голоса. Подождите-ка минутку. — Кемпион встал из кресла и исчез в дверях. Через несколько минут он вернулся вместе с Джойс. Она все еще была бледна, но владела собой гораздо лучше, чем утром. Она довольно холодно кивнула инспектору, и ее спокойные глаза выразили явное неудовольствие. Инспектор мужественно приступил к делу.

— Мисс Блаунт, — начал он, — я имел удовольствие повстречаться с вами вчера в Томб-Ярде. Когда мы были там, появился человек, который, увидев вас, поспешно удалился. Увидев его, вы немного испугались. Вы припоминаете этот случай?

Джойс взглянула на Кемпиона, но у него было непроницаемое выражение лица. Инспектор все еще ждал ответа, и она кивнула.

— Да, — сказала она.

Станислаус Оатс кашлянул.

— Мисс Блаунт, — сказал он, — вспомните как следует, этим человеком был Джордж Мейкпис Фарадей, именуемый в «Сократес Клоуз» кузеном Джорджем, или нет?

Джойс подавила восклицание, готовое сорваться с ее губ. Она повернулась к Кемпиону и спросила:

— Я должна ему отвечать?

Он дружески улыбнулся ей.

— Боюсь, что должны, — сказал он и, увидев, что она покраснела, добавил: — Миссис Фарадей считает, что полиция должна узнать все, что считает нужным. Был ли этот человек, с которым мы встретились вчера в Сити, кузеном Джорджем? Боюсь, что эту идею инспектору подал я. Этот человек был так необыкновенно похож на Вильяма, что я прикинулся настоящим детективом, чтобы произвести впечатление на Маркуса. Дядя Вильям узнал его по моему описанию, и нам нужно, чтобы вы подтвердили этот факт.

Девушка повернулась к инспектору.

— Да, — произнесла она чуть слышно. — Это был кузен Джордж. Но вы не должны встречаться с ним или пытаться найти его. Это убьет тетю Каролину. Кроме того, я думаю, что он к этому делу не имеет никакого отношения. Ну, посудите сами, как он мог это сделать?

Даже непередаваемая атмосфера «священнодействия», сопутствующая любому чаепитию в Кембридже, не смогла рассеять мрачного настроения, в котором пребывала небольшая компания, собравшаяся в кабинете Маркуса после ухода инспектора.

Чай был разлит и выпит в молчании. Два убийства в одной семье могут произвести удручающее впечатление на самого жизнерадостного человека, и даже неунывающая мисс Хелд была задумчивой и невеселой. Тем не менее, о мистере Читу заговорила именно она.

— Мистер Кемпион, — сказала она. — Мне не хотелось бы предлагать ничего бесполезного, и если мое предложение покажется вам дурацким, вы мне так и скажите. Речь идет о студенте-индусе, который обнаружил тело; он, конечно, уже давал показания полиции, но мне пришло в голову вот что. Если вы хотите сами услышать эту историю от него в неофициальной обстановке, то я могу устроить вам встречу с ним прямо сейчас.

Кемпион взглянул на нее с интересом. Сидя на краешке стула и держа в руке булочку с кремом, она очень живо напоминала ему рыженькую белочку с орешком, и он ничего не мог с этим поделать.

— Я бы этого очень хотел, — сказал он. — Но мне показалось, что студентов было двое.

— Это верно, — сказала она. — Но один из них отправился в полицию, а другой остался возле тела. Обо всем этом было написано в сегодняшней газете. Вот откуда я об этом узнала. Я обратила внимание на фамилию Читу, потому что во время каникул я занималась со студентами моего британского коллеги, ведущего исследование по той же теме, что и я. Я ведь сюда приглашена на два года заниматься исследовательской работой.

Кемпион кивнул с понимающим видом, и она продолжала:

— Ну так вот, перед тем, как прийти сегодня сюда, я заглянула в свои записи, чтобы узнать, сколько времени в моем распоряжении, и обнаружила, что у меня назначена встреча с мистером Читу на половину шестого. Вы в жизни не встречали еще такого говоруна. Он так горд собой, что не может сосредоточиться на работе ни на минуту, и я уже морально приготовилась к тому, что мне придется выслушать полный устный отчет о его находке. Так что, если вы пойдете вместе со мной, чтобы послушать его рассказ, я буду просто в восторге.

Маркус тоже вопросительно посмотрел на него.

— Мне кажется, это хорошая мысль, Кемпион, — сказал он. — Мы с Джойс можем подождать вас в Соулс-корт. А потом вы соберете свои вещи, и я отвезу вас обоих в «Сократес Клоуз».

Кемпион не возражал и вместе с мисс Энн Хелд отправился на встречу с человеком, обнаружившим тело. Энн снимала несколько комнат на Чешир-стрит, в доме, принадлежавшем двум пожилым преподавательницам. Войдя вместе с Кемпионом в большой квадратный холл, выдержанный в холодном академическом стиле, мисс Хелд заметила вполголоса:

— Чувствуете влияние эмансипации? Пойдемте скорее из этого холодильника.

Она открыла дверь в комнату, расположенную справа от лестницы, и Кемпион оказался в очаровательной и чрезвычайно женственной студии. В уютном уголке возле камина висели в рамках две открытки из Флоренции, а не обычные изображения Крылатой Победы и Персея, или цветные фотографии студии Раскина после его смерти, или встречающееся так же часто изображение Дожа. Мисс Хелд во всем следовала своему собственному вкусу. Стены просторной комнаты, оклеенные желтыми обоями, были украшены современными американскими гравюрами, в том числе двумя Розенбергами. Мебель была добротной и удобной, и ее было немного. Одна из стен была сплошь заставлена книгами, расцветка занавесей была яркой, но не кричащей. Эта нестандартная комната выглядела приветливо и очень подходила для студентки, занимающейся научными исследованиями.

Они пришли в двадцать пять минут шестого, и Кемпион уже сидел возле камина, когда вошла женщина, которая прислуживала обеим университетским дамам, и сообщила о том, что к мисс Хелд пришел посетитель.

На первый взгляд мистер Читу выглядел не особенно привлекательно. Казалось, он прилагает слишком много усилий, чтобы влиться в европейскую культуру. Обычные для студентов серые фланелевые брюки сочетались у него с узким твидовым пиджаком бледно-горохового цвета, явно парижского происхождения. Он положил на стол свои книги и неловко поклонился Энн. Она представила ему Кемпиона, и он снова склонился в приветствии.

Его не нужно было уговаривать, чтобы он все рассказал. Его настолько распирало сознание собственной важности, что не прошло и двух минут, как он сам заговорил об этом деле.

— Вы читали газеты? — спросил он, быстро переводя взгляд с одного своего собеседника на другого, и его глаза сияли детской гордостью, которую он не пытался скрыть. — Я первый оказался на этом месте. Это я обнаружил тело.

Энн села за стол, и он разместился напротив нее. Но было ясно, что работать ему не хотелось, и он был в восторге от попустительства со стороны Энн.

— Мистер Кемпион, — пояснила она, — является другом семьи убитого, и он очень хотел бы узнать все подробности этого ужасного происшествия. Я думаю, вы не откажетесь рассказать ему о вашем… хм… открытии.

Мистер Читу одарил Кемпиона снисходительной улыбкой.

— Я буду рад сделать это, — сказал он. — Видите ли, я человек наблюдательный. Кроме того, я еще и ученый. Я сделал много разных умозаключений, но полиция не придала им значения. Мне кажется, они не особенно горят желанием выяснить, как все было на самом деле.

Кемпион вежливо кивнул, и его глаза заблестели за стеклами очков. Перед ним был настоящий свидетель, и его сердце екнуло.

— Вы ведь были не один, мистер Читу, — спросил он, — когда вы обнаружили тело?

— Нет, — ответил наблюдательный студент не без огорчения. — Но именно я оставался возле него, в то время как мой товарищ отправился в полицию. Я должен присутствовать на завтрашнем дознании. Но мне было сказано, что мои наблюдения не представляют интереса для коронера.

— Как жаль, — поддержала его мисс Хелд.

Мистер Читу кивнул ей и повернулся к Кемпиону.

— Вам это будет интересно, — сказал он с уверенностью. — И вы оцените мою наблюдательность. Мы с моим товарищем гуляли по берегу реки, изучая растения. Мой друг — ботаник. Когда мы подошли к ивовым зарослям, которые растут на лугу сразу за мостом, я заметил под водой что-то черное. Там также чувствовался, — он повернулся к Энн с извиняющимся видом, — запах.

— Ну, разумеется, — торопливо сказал Кемпион.

Мистер Читу вполне заслужил свою репутацию наблюдательного человека.

— Я опушу те детали, которые очевидны, — сказал он. — Мой друг ни за что не прикоснулся бы к телу. Но я, — гордо продолжал он, — я человек западной культуры, и у меня нет предрассудков на этот счет. Я наполовину вытащил тело из воды. Сначала моему товарищу стало дурно; он человек не особенно храбрый и чересчур впечатлительный. Ну и, кроме того, он более строго придерживается традиций.

Кемпион взглянул на Энн и с облегчением увидел, что она готова выслушать неприятные подробности, которые непременно должны были последовать. Мистер Читу продолжал:

— Я послал моего друга в полицию и, когда он ушел, продолжил свои наблюдения. У меня пытливый ум исследователя. Сначала я подумал, что этот человек — бродяга. Это была моя ошибка. Теперь я знаю, что после смерти у человека растет борода. Это было не очень приятное зрелище, поверьте. В верхней части черепа было отверстие, и некоторые участки черепа вовсе отсутствовали. Я особенно внимательно посмотрел, нет ли на голове следов сожженного пороха, о которых мне приходилось читать в детективных книгах. Но действие воды…

Кемпион кашлянул.

— Насколько я понимаю, тело было связано, — сказал он.

— Я обратил на это внимание, — ответил мистер Читу, не придав никакого значения тому, что его прервали. — Ноги были обмотаны под коленями длинной тонкой веревкой. Руки были связаны за спиной, но веревка размокла, и они развязались. Вокруг правой кисти веревка была завязана узлом и ее концы оборваны, а на левой кисти был другой такой же узел. На основании этого я решил, что тело уже какое-то время пробыло в воде, и что его снесло течением. Свободный конец веревки зацепился за ивовые корни, и это помешало телу уплыть дальше. Вы, конечно, понимаете, что зрелище было не из приятных. Тело раздулось в воде. Веревка размокла и начала гнить…

Выражаясь метафорически, Кемпион ухватился за эту веревку.

— Веревка, — сказал он, — что же она собой представляла? Она была новой, если не считать воздействия воды?

Мистер Читу погрузился в размышления. Было ясно, что это занятие ему нравилось.

— Это любопытный вопрос, — сказал он. — Он и меня заинтересовал. Я потрогал веревку, и она легко разорвалась. Ага, сказал я себе, значит, ею пользовались и раньше, до того, как употребили для этой неблаговидной цели. Она была похожа на бельевую.

Кемпион взглянул на Энн с извиняющимся видом.

— Не будете ли вы возражать, — сказал он, — если я попрошу мистера Читу, сугубо в научных целях, конечно, оказать мне небольшую любезность и продемонстрировать на мне, каким именно образом было связано тело?

— Ну, конечно, я ничего не имею против. — Энн выглядела чуточку испуганной, но не утратила присутствия духа.

А мистер Читу был просто в восторге от этого предложения. Он тут же встал, чтобы приготовиться к эксперименту. Энн выдвинула ящик стола и достала оттуда клубок бечевки.

— У меня нет бельевой веревки, — сказана она, — но я думаю, это сгодится.

Мистер Читу взял клубок и отмотал кусок бечевки с таким серьезным видом, который мог бы вызвать смех при любых других обстоятельствах, да и сейчас выглядел достаточно комично.

— Я прикинул на глаз длину веревки, которой было обмотано тело, — сказал он, строго глядя на Кемпиона. — По моей оценке, в ней было примерно пять, а может быть, пять с половиной ярдов. Более короткая часть веревки была намотана вокруг ног, вот так.

Он нырнул под ноги Кемпиону и вмиг закрутил вокруг них веревку.

— Вот, — сказал он, поднимаясь. — Я потом показывал это моему другу. Ноги были перевязаны туго, и узел был впереди. А руки были связаны вот так.

Кемпиону связали руки, и теперь он стоял на каминном коврике в комнате Энн Хелд беспомощный, перевязанный, как цыпленок для продажи, и улыбался. Мистер Читу с торжествующим видом отошел в сторону.

— Оцените работу, — сказал он.

Яркие глаза Энн Хелд смеялись.

— Да, сделано было на совесть, — сказала она.

— Конечно, на совесть, — быстро ответил мистер Читу. — Но непрофессионально. Узлы обычные, а не морские.

Кемпион попробовал растянуть связывающую его бечевку.

— Но ведь когда тело обнаружили, — сказал он, — руки были развязаны.

— Верно, — согласился с ним мистер Читу. Он подошел к Кемпиону сзади и развязал бечевку, стягивающую его руки.

— Вот так, — торжественно проговорил он. — Веревка, и без того непрочная, подгнила и не выдержала веса рук мертвеца. Поэтому, когда я его нашел, он был связан таким образом. — Он указал на руки Кемпиона. Вокруг правой кисти веревка образовала одну петлю, завязанную слабым узлом. Левая кисть была завязана более основательно, веревка была намотана трижды.

Кемпион, казалось, был в восторге от полученных сведений.

— Позвольте вас поздравить, мистер Читу, — сказал он. — У вас настоящий дар исследователя. Не заметили ли вы еще чего-нибудь возле найденного вами тела?

Мистер Читу снова задумался.

— Я заметил еще кое-что, это касается плаща, — сказал он. — Убитый был одет в тяжелый синий плащ, застегнутый на все пуговицы. Будто бы, — добавил он с подчеркнутой серьезностью, — он знал о том, что его ожидало и хотел защититься.

Кемпион помолчал, развязывая бечевку.

— Его плащ был застегнут? — спросил он. — Вы уверены?

На мгновение ему показалось, что мистер Читу обиделся.

— Я наблюдательный человек, — повторил он. — И я все замечаю. Я, конечно же, обратил внимание на то, что плащ был застегнут до самого верха.

Перед тем, как ответить, Кемпион аккуратно смотал бечевку в клубок и положил ее на стол.

— В высшей степени странно, — проговорил он, наконец. — А его шляпа тоже находилась где-нибудь поблизости? Когда он ушел из церкви, на нем ведь была шляпа — по-моему, котелок.

— Вот что касается шляпы, — твердо ответил мистер Читу, — то никаких ее следов я не обнаружил. Я прочитал в утренних газетах, что ее до сих пор не нашли.

Эти два небольших замечания, похоже, заинтересовали Кемпиона больше, чем вся предшествующая история, изложенная мистером Читу. Он застыл, стоя на каминном коврике и глядя прямо перед собой, и его лицо приняло свойственное только ему выражение.

Мистер Читу тоже задумался.

— На основании моих наблюдений, проделанных у реки, — медленно проговорил он, — я пришел к выводу, что тело этого несчастного не могло уплыть слишком далеко.

Кемпион вновь повернулся к нему.

— Да? — спросил он. — Почему?

— Потому что, — ответил мистер Читу, — там есть низкий пешеходный мостик. В это время года вода поднимается высоко. Этот мостик создает препятствие, которое могло задержать тело, если бы несчастный оказался в воде выше по течению. Вы сами можете в этом убедиться. По-моему, тело попало в воду где-то между мостом и ивовыми зарослями. На берегу не обнаружили никаких следов борьбы, но прошло уже около десяти дней после совершения преступления, и часто шли дожди. Кроме того, в это время года в низине возле реки почти всегда лежит туман. Таково мое мнение. Теперь вы представляете себе картину?

— Полностью, — сказал Кемпион. — Вряд ли я мог увидеть больше, если бы даже обнаружил тело сам.

— Именно так, — сказал мистер Читу, и Кемпион, понимая, что слишком долго отвлекал своего информатора от изучения наук, выразил ему свою горячую признательность и откланялся.

Энн проводила его до дверей.

— Я надеюсь, вы удовлетворены услышанным, — сказала она.

Кемпион ухмыльнулся.

— Похоже, уже и искать нечего, — сказал он. — Этот человек, видимо, наслаждается ролью сыщика. Это, должно быть, очень заразительно…

Но когда Кемпион шагал через площадь, его одолевали беспокойные мысли. Требовали особого внимания те двадцать пять минут отсутствия, о которых умолчал дядя Вильям. Не могло ли случиться так, что пожилой человек не расстался с Эндрю Сили, а пришел с ним вместе на берег реки и под прикрытием тумана связал его, застрелил, бросил тело в реку, после чего вернулся к воскресному ланчу? Обстоятельства, при которых эти действия могли быть совершены, сразу же предстали перед его мысленным взором во всей своей абсурдности. Если это предположение было правильным, дядя Вильям пробыл в церкви полтора часа, спрятав на себе бельевую веревку длиной в пятнадцать футов, не говоря уже о револьвере. И перед тем, как связать несчастного Эндрю, дядя Вильям застегнул его плащ на все пуговицы.

Кемпиону стало не по себе. К его большому огорчению, те фокусы, о которых говорил инспектор, явно имели место.

В девять часов того же вечера Кемпион узнал, что кроме классических испытаний огнем и водой на свете существует еще и испытание ужином в «Сократес Клоуз». Он, конечно, понимал, что никакое несчастье не могло бы воспрепятствовать тому торжественному ритуалу, но он никак не мог предположить, что трагедия, произошедшая в этом доме, совершенно не отразится на вызывающей благоговейный страх церемонии.

Ужин его ошеломил.

Столовая представляла собой большое квадратное помещение с малиновыми дамасскими обоями и красными бархатными шторами. Темные картины и турецкий ковер не вносили оживления в этот интерьер и, как позднее заметила Джойс, человек уже чувствовал себя сытым, едва переступив порог этой комнаты.

Овальный стол размером с небольшой каток был накрыт узорчатой скатертью из ирландской камки, а на скатерти каждый вечер расставлялся великолепный сервиз, чистка которого была основным делом жизни какого-то несчастного мальчика из числа слуг. В первый и последний раз в жизни Кемпион увидел оправленные серебром сосуды в форме рога изобилия, которые в викторианские времена подавали к ужину, наполнив их горячей водой для того, чтобы едок мог согреть свою ложку перед тем, как угоститься жирным деликатесным супом.

В этот вечер большая комната выглядела пустынной и, как показалось Кемпиону, два свободных места за столом еще сильнее бросались в глаза оттого, что присутствующие на ужине члены семьи по-прежнему сидели на своих местах, которые они, видимо, занимали на протяжении многих лет. Тетя Каролина восседала во главе стола в кресле с высокой спинкой. Рукава платья из черной тафты доходили до локтя, тонкие руки были скрыты оборкой из кремовых кружев, гармонировавших с ее косынкой и чепцом.

Вильям сидел в конце стола на значительном расстоянии от матери и был отделен от нее массивной серебряной вазой для фруктов, выполненной в стиле барокко, которая в верхней своей части каким-то образом превращалась в вазу для цветов.

Тетя Китти сидела справа от Вильяма, а Джойс расположилась по левую руку от тети Каролины. Кемпион занял место почетного гостя справа от хозяйки. Остальные места за столом печально пустовали.

Тетя Китти, наряженная в черное вечернее платье с квадратным вырезом по моде приблизительно 1909 года, сидела с совершенно похоронным видом, и даже простое черное вечернее платье, в которое была одета Джойс, подчеркивало серьезность момента.

Кемпион начал воспринимать свой черный парадный жилет как траурную одежду, а ярко-розовый цвет лица Вильяма показался ему неуместным на фоне мрачной цветовой гаммы.

Долгая трапеза, в течение которой было подано полное меню, предназначавшееся миссис Битон[2] для апрельской пятницы в некатолическом доме, скорее навеяла тоску, нежели подкрепила, а неукоснительно выполняемые тетей Каролиной правила ведения общего разговора за столом почти сокрушили стойкий дух мистера Кемпиона. Во время долгих пауз у него была возможность для наблюдений.

Он отметил несколько любопытных деталей, в частности, то, что у каждого из едоков был свой собственный набор специй, что каким-то образом усиливало их разобщенность.

Другая деталь была более забавной.

Напротив Кемпиона, под большой гравюрой, изображавшей собор на острове Или, зачем-то была повешена красная бархатная рамка с увеличенной цветной фотографией джентльмена в бакенбардах, украшенного знаками отличия какого-то малоизвестного ордена или общества. Кемпион очень обрадовался, увидев в руке у этого джентльмена большую оловянную кружку с пенистым напитком. Фотография не могла иметь никакого отношения к тете Каролине и ее домашнему укладу, и Кемпион подивился тому, как она попала в этот дом.

Когда церемония ужина наконец завершилась, вся компания перешла в большую гостиную «Сократес Клоуз», столь знаменитую в восьмидесятые годы прошлого века. Хотя отделку комнаты с того времени не меняли, гостиная, с ее выцветшими парчовыми шторами и пышным декором, все еще была прекрасна. Мебель была жесткой и неудобной, но и в ней, как в любых вещах, полностью выражающих дух своей эпохи, было какое-то свое очарование.

Тетя Каролина уселась за небольшой столик и обратилась к тете Китти:

— Может быть, мы сыграем в шахматы, как обычно, дорогая? — предложила она.

Тетя Китти послушно присела возле нее, а Вильям с серьезным видом подошел к бюро, на дверцах которого были нарисованы два букета цветов, принадлежавшие, как показалось Кемпиону, кисти не просто человека, любящего цветы, а ботаника. Из этого бюро Вильям извлек шахматную доску и ящичек с фигурами из слоновой кости.

Кемпион понял, что перед ним разыгрывается еще один ежевечерний спектакль, и стоял в ожидании, не зная, когда и каким образом он сможет принять участие в этом ритуале.

Дядя Вильям начал проявлять признаки беспокойства. Он не садился, а стоя наблюдал за тем, как худые белые пальцы его матери расставляли в ряд красные шахматные фигуры. Наконец, он заговорил:

— Не перейти ли нам с мистером Кемпионом в библиотеку, чтобы выкурить по сигаре, мама? — спросил он.

Старая леди Фарадей взглянула на сына своими черными глазами.

— Ну, конечно, Вильям, — ответила она. — Мистер Кемпион, на тот случай, если вы, вернувшись сюда, меня уже не застанете, я хочу вам сказать, что утренний гонг будит нас без четверти восемь. Я надеюсь, в вашей комнате есть все необходимое?

Мистер Кемпион, поднявшийся на ноги, как только она с ним заговорила, ответил с поклоном:

— Да, все прекрасно.

Миссис Фарадей, видимо, сочтя его ответ удовлетворительным, улыбнулась ему и кивнула Вильяму, который явно обрадовался своему неожиданному освобождению и вышел из комнаты вместе с Кемпионом.

— В утренней гостиной более удобно, — произнес Вильям громким шепотом. — Библиотека всегда напоминает мне об отце, царство ему небесное. Никогда не видел его в хорошем настроении, когда он был в библиотеке.

Они прошли через холл в утреннюю гостиную, в которой все еще ярко пылал камин.

— К сожалению, я не могу предложить вам выпить, — сказал дядя Вильям, слегка покраснев от смущения. — Ключ от шкафчика с графинами опять убрали, как я вижу. Когда люди старятся, у них появляются всякие причуды. Хотя я сам и не пью, но… ну, ладно, угощайтесь сигарой.

Он достал сигарную коробку из бокового стола, и после того, как церемония закуривания сигар была завершена, уселся в одно из больших зеленых кожаных кресел. Его голубые глазки, слишком маленькие для его большого розового лица, уставились на Кемпиона, и выражение их было затравленным.

— На вашем кресле обычно сидел Эндрю, — вдруг сказал он. — Вероятно, похороны состоятся в понедельник? В это время года цветов будет немного. — Он напрягся, подыскивая подходящие слова, добавил: — Бедный Эндрю… — и кашлянул.

Кемпион хранил молчание. В голубоватом дымке сигары его лицо казалось еще более непроницаемым, чем обычно. В этот вечер в голове у дяди Вильяма царил полный разброд, его мысли неслись в фантастическом танце, перескакивая с одного предмета на другой, и, наконец, он снова заговорил:

— Все-таки у него был ужасный характер, и он был злобным человеком, — сказал он сердитым голосом. — В нашей семье, слава Богу, не было сумасшедших, а то можно было бы заподозрить его в легком помешательстве. — Помолчав, он добавил, прикрыв глаза: — Горький пьяница к тому же.

Утренняя гостиная выглядела неуютно. Она была слишком ярко освещена, и острые лучи света, падающие от медной люстры, которая напоминала водяную лилию, плывущую по белой глади потолка, вызывали ощущение стерильности и холода, не нарушаемое даже ярким огнем, пылавшим в камине.

До Кемпиона начал доходить смысл вчерашнего замечания Маркуса о том, что если бы он жил в этом доме, ему тоже могло бы прийти в голову кого-нибудь убить. Жившие в доме взрослые и даже пожилые люди были со всех сторон окружены запретами и ограничениями, мучительными даже для подростков, и Кемпион опасался столкнуться здесь с какими-нибудь неожиданными человеческими пороками, потому что в такой угнетающей обстановке в душах начинается брожение и гниение, что способствует проявлению самых подлых сторон человеческой натуры. Он не знал, с какой тайной ему придется встретиться в этом большом доме, но в том, что такая тайна существует, он был совершенно уверен.

Его отвлеченные размышления на эту тему были прерваны появлением верной Элис, которая внесла в комнату серебряный поднос со стаканами, графином и сифоном. Не говоря ни слова, она поставила поднос на стол, и Кемпион обратил внимание на то, что она, не поднимая глаз, торопливо вышла из комнаты так же бесшумно, как и вошла. Но тут он увидел лицо дяди Вильяма, и к нему вернулось чувство юмора.

Тот, видимо, поначалу решил, что все это ему померещилось. Изумление лишь усиливало его восторг, и он испытывал почти детское удовольствие от оказанной чести.

— Старая леди, слава Богу, все-таки вспомнила, что у нас в доме гость, — сказал ом, снова усаживаясь в свое кресло со стаканом в руке. — Черт возьми! Мужчине, испытавшему все, что мы испытали сегодня, нужно выпить. Я хотел бы сейчас пойти прогуляться. Вы не против, я надеюсь?

Он с надеждой посмотрел на Кемпиона, и у него явно полегчало на душе, когда тот сердечно выразил свое согласие. Дядя Вильям сделал большой глоток виски с содовой и уже собирался попрощаться, когда появилась Джойс.

— Привет, — удивилась она, — вы уходите?

Дядя Вильям кашлянул.

— Думаю, при моей комплекции мне просто необходимо пройтись после ужина, — сказал он. — Я не имел возможности размяться сегодня — все утро проболтал с этим проклятым полицейским.

Джойс, казалось, еще больше удивилась, но ничего не сказала, и когда Вильям вышел, она села на его место, и Кемпион увидел у нее в руках пачку сигарет. Он поспешно достал из кармана свою пачку.

— Это здесь разрешено? — спросил он, поднося спичку к ее сигарете. — А то я могу вылечить вас от курения за пять дней. Мое фирменное средство в сочетании с карри невозможно отличить от чеснока.

Джойс вежливо засмеялась.

— У меня есть индульгенция, — сказала она. — Мне разрешено специальным декретом время от времени выкуривать сигаретку. Власти закрывают на эго глаза. Вообще говоря, это очень мило с их стороны. Каждый вечер после ужина тетя Каролина объявляет, что я могу пойти к себе наверх писать письма. Я сначала не понимала, в чем дело, но потом она мне объяснила, что ей рассказывали, что современным молодым людям нравится иногда выкурить хорошую сигарету с приятным запахом. Это выглядит вполне респектабельно. Говорят, даже королева иногда покуривает. Но тетя Каролина решила, что я должна это делать у себя в комнате, чтобы не подавать дурной пример ее дочерям.

Она замолчала и бросила быстрый взгляд в сторону Кемпиона.

— Довольно сурово, правда? — сказала она.

— Очень необычно, во всяком случае, — деликатно ответил он. — Я полагаю, ваш дом — один из последних домов подобного рода, оставшихся в Англии?

Девушка вздрогнула.

— Надеюсь, — сказала она. — Ужин был просто ужасен, правда? И так бывает каждый вечер, только раньше, конечно, на этом ужине присутствовали и… другие.

— Мне понравился ужин, — любезно ответил Кемпион. — Но, к сожалению, меня подвел мой учебник этикета. Там сказано, что непринужденный разговор за столом легче всего поддерживать, передавая друг другу специи. И поэтому я был очень смущен, обнаружив, что у каждого имеются свой собственный набор специй. Если бы не это, я, несомненно, стал бы душою общества.

Джойс покраснела.

— Да, эти отдельные солонки и перечницы наводят на мысль об ужасной скупости, ведь так? — сказала она. — Это все из-за Эндрю. Какое-то время назад, сразу после моего приезда, однажды вечером разыгралась отвратительная сцена. Эндрю отказался передать перец Джулии, притворившись, что он ее не слышит. В конце концов, когда она начала настаивать, он надулся, как ребенок и сказал, что с учетом ее комплекции в ней уже и так достаточно перца, и больше не требуется. Джулия пожаловалась тете Каролине, и последовала ссора, совершенно как в детской. На следующий день перед каждым стоял его собственный набор специй, и с тех пор так и повелось. Это одна из тех глупых мелочей, которые являются постоянным источником раздражения в этом доме.

Этот слегка комичный рассказ смутил Кемпиона сильнее, чем тот ожидал, и он попытался скрыть это, выдохнув перед собой клуб дыма от сигареты. Девушка, небрежно зажав сигарету между пальцами, смотрела на огонь.

— Я полагаю, вы обратили внимание и на фотографию дяди Роберта?

— Кого? — спросил мистер Кемпион, напуганный возможностью появления на сцене еще одного родственника, замешанного в преступлении.

Слабая улыбка появилась на лице девушки.

— О, не бойтесь, — сказала она. — Он уже не представляет опасности, бедняжка. Это покойный муж тети Китти. А также брат моей матери, — добавила она слегка вызывающим тоном. — Эта фотография сделана в его молодости. Поэтому она может показаться смешной. Он был президентом одного из первых обществ любителей пива, или чего-то в этом роде. — Она замолчала и внимательно посмотрела на мистера Кемпиона. — Семья всегда считала, что замужество тети Китти было мезальянсом. На самом деле это не так; во всяком случае, таково мое мнение. Дядя Роберт был врачом с большой практикой. Ну вот, тетя Китти сохранила и увеличила эту фотографию. Она была предметом некоторой гордости дяди Роберта и висела в его кабинете. Когда он умер, тетя Китти привезла ее сюда. И все было бы хорошо, если бы ее не увидел дядя Эндрю. Знаете, он был человеком, который всегда совал нос в чужие дела. Однажды он увидел эту фотографию на ее туалетном столике и настоял, чтобы ее повесили в столовой. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что тетя Китти будет этим польщена. Впервые кто-то из семьи проявил какой-то интерес к дяде Роберту, а она очень любила его, бедняжку. — Девушка вздохнула. — Все остальные, конечно, догадались, что дядя Эндрю просто хотел лишний раз продемонстрировать вульгарность дяди Роберта. Дядя Эндрю часто говорил, когда тети Китти не было поблизости, что эта фотография нужна исключительно в целях «смирения».

— И никто ее не снял? — спросил Кемпион.

— Нет. Видите ли, дядя Эндрю сумел представить дело так, что тетя Китти гордилась тем, что фотография висит в столовой. Вы ведь сами видите, какая она дурочка. Она не понимает и половины из того, что происходит вокруг. Тетя Каролина никогда не обращала внимания на эту фотографию, но дядя Эндрю испытывал ехидную радость, видя, как она раздражает остальных. Я, конечно, знаю, что не следует плохо отзываться о мертвых, но этот пример вам поможет понять, каким он был человеком.

— Его не назовешь человеком с открытой душой, — проговорил Кемпион.

— Да он был просто чудовищем, — с неожиданным жаром произнесла девушка. — Поэтому остальные иногда объединялись, чтобы его унять. В нем сидел дьявол, вы понимаете, что я имею в виду, — искренне продолжала она. — Да если бы он всегда поступал, как ему хотелось, он бы всех тут свел с ума. Он и так доводил даже самых миролюбивых из нас до того, что мы еле удерживались от площадной брани.

Она немного помолчала, и ее губы нервно дрожали. Было очевидно, что она собирается сделать какое-то признание.

— Я хочу сказать, — проговорила она, — что мне ужасно страшно. Когда случается подобное, никакие семейные связи и ограничения уже не имеют значения, правда? Боюсь, кто-то из нас сошел с ума, но не знаю, кто именно. Возможно, это кто-то из слуг, это ведь может быть кто угодно. Но я думаю, что все это было проделано… ну, вы знаете, каким-то секретным современным способом, и что кто-то убил дядю Эндрю, потому что больше не мог его выносить.

— А тетя Джулия? — мягко прервал ее Кемпион.

Она понизила голос.

— Именно это, — сказала она, — меня и ужасает. Если бы дело касалось только Эндрю, то я не думаю, чтобы это меня особенно волновало, тем более теперь, когда я знаю, что с ним произошло. Но то, что вслед за ним была убита Джулия, говорит о том, что началось что-то ужасное, чего я опасалась. Если сумасшедший начинает убивать, то он уже не может остановиться, правда? Разве вы не понимаете, что может быть и следующая жертва?

Кемпион внимательно посмотрел на нее. Уже второй член семьи высказывал ему это предположение.

— Послушайте, — сказал он, — лучше бы вам пожить у Энн Хелд.

Она взглянула на него, и он, не поняв сразу, собирается ли она рассмеяться или рассердиться, почувствовал облегчение, увидев ее улыбку.

— О, нет, — сказала она. — Я не боюсь за себя. Не знаю почему, — продолжала она спокойным тоном, — но я чувствую, что все это не имеет ко мне никакого отношения. Это дела другого поколения; я не принимаюсь в расчет. Я просто присутствую при чем-то, что здесь началось. О, я не могу этого объяснить!

Кемпион швырнул окурок в огонь.

— Я считаю, — сказал он, — что мне сегодня нужно осмотреть спальни дяди Эндрю и тети Джулии. Вы можете это устроить?

Джойс внимательно посмотрела на него, и в ее глазах было тревожное выражение.

— Мы могли бы проникнуть туда прямо сейчас, — сказала она. — Пока старая тетя еще не отправилась спать, время самое подходящее. Ох, я забыла, что полицейские заперли двери.

Кемпион улыбнулся.

— Если вы добудете мне шпильку, — сказал он, — я думаю, нам не о чем будет волноваться. Не бойтесь. Я получил разрешение от моего уважаемого друга-полицейского, самого главного Орлиного Глаза.

Джойс удивленно посмотрела на него.

— Вы и в самом деле собираетесь это сделать?

— Сгодится любая шпилька или какая-нибудь проволочка, — сказал Кемпион. — В этом доме, я думаю, полным-полно шпилек. Шпильки, которыми пользуется тетя Китти для сооружения своего вороньего гнезда, должны подойти. А ваши, я думаю, тонковаты.

Джойс встала.

— Тогда пойдемте, — сказала она. — Я знаю, что это покажется глупостью, но вам лучше подняться по лестнице на цыпочках, потому что слуги уже и так напуганы. В саду все еще находится человек в штатском, и, кроме того, сегодня вечером прислугу уже подвергли предварительному допросу.

— В самом деле, чего уж тут хорошего, — посочувствовал он. — Самое неприятное в полиции то, что их невозможно выгнать из кухни. Не сомневаюсь, что это результат чтения юмористических изданий в приемной Скотланд-Ярда.

Освещение в холле наверху было неярким. Расположение комнат на втором этаже было почти такое же, как и внизу. Таким образом, спальня тети Каролины находилась прямо над большой гостиной, а комната Джойс была расположена рядом с ней над утренней гостиной. Над кабинетом в стиле королевы Анны была ванная, а комнаты тети Китти и тети Джулии соседствовали друг с другом и располагались над библиотекой. В другой половине L-образного дома, над столовой и кухней, рядом с которой была расположена лестница для прислуги, находились комнаты Вильяма, Эндрю и комната для гостей, предоставленная Кемпиону. Двери всех этих комнат выходили в коридор, окна которого смотрели на подъездную площадку. Комнаты прислуги и чердачные помещения сообщались со второй входной дверью.

Когда они поднялись на второй этаж, девушка опустила руку на плечо Кемпиона.

— Подождите минутку, — сказала она. — Я добуду вам шпильку. Тетя Китти не будет возражать, если я позаимствую одну у нее. Оставшись в одиночестве в тускло освещенном, увешанном толстыми коврами и потемневшими картинами холле, уставленном резной дубовой мебелью, Кемпион, который вовсе не был нервным человеком, был внезапно охвачен чувством, природу которого он никак не мог определить. Это был не столько страх перед неизвестностью, сколько ощущение чего-то гнетущего, исходившее от всего этого дома, как если бы Кемпион был посажен под огромный колпак для чайника вместе с нечистой силой.

Было очевидно, что и девушка испытывала то же самое чувство, потому что она была очень бледна и сильно нервничала, вернувшись к нему через минуту с большой черной шпилькой в руке.

— Куда пойдем сначала? — прошептала она.

— В комнату Эндрю, — пробормотал Кемпион. — Вы пойдете со мной?

Она ответила не сразу.

— А от меня будет какая-нибудь польза? Мне не хотелось бы вам мешать.

— Вы вовсе не помешаете, пойдемте со мной, пожалуйста.

— Хорошо.

Они молча двинулись по коридору, и девушка остановилась перед дверью, расположенной между двумя другими дверьми.

— Сюда, — сказала она. — Налево — ваша комната, направо — комната дяди Вильяма. А это комната Эндрю.

Кемпион взял шпильку и присел на корточки перед замочной скважиной.

— Пожалуйста, не думайте, что этот фокус я проделываю везде и всюду, — сказал он. — Некоторые люди смеются, глядя на это, а кто-то и выпроваживает меня из дома. Но я нечасто делаю это.

Пока он говорил, его пальцы быстро двигались. Наконец короткий щелчок вознаградил его за труды, и он поднялся, смущенно глядя на нее.

— Не говорите об этом Маркусу, — прошептал он. — Он как раз из тех, кто не будет смеяться.

Она улыбнулась ему.

— Я знаю, — сказала она. — Кто пойдет первым?

Кемпион медленно открыл дверь, и они, крадучись, вошли в комнату, тихо закрыв за собой дверь. Девушка включила свет, и они стали осматриваться вокруг. В комнате было прохладно и немного душно, как и должно быть в запертой спальне старомодного дома. Первый взгляд на комнату поразил Кемпиона, настолько она отличалась от того, что он ожидал увидеть. Если не считать книжных полок, среди которых располагался небольшой письменный стол, комната могла бы принадлежать современному отшельнику. Она была большой и совершенно пустой, с побеленными стенами, в ней не было ковра, только на полу перед кроватью лежал маленький джутовый коврик для ванной. Кровать была вроде той, какими обычно пользуются слуги — низкая, жесткая, покрытая тонким одеялом. Простая деревянная стойка с небольшим зеркалом в верхней части служила туалетным столиком, на нем находилось несколько фотографий. Простота и убогость этой комнаты в сравнении с солидным комфортом остального дома поражали, и в них было что-то театральное. Встроенный в стену шкаф был единственной вещью, предполагавшей наличие у владельца комнаты какой-либо одежды. Камин был закрыт большой железной заслонкой.

Девушка уловила выражение лица Кемпиона.

— Я знаю, о чем вы подумали, — сказала она. — Точно такое же впечатление эта комната производила на всех остальных. Эндрю любил изображать бедного родственника. Эта комната — тоже преднамеренное оскорбление, адресованное остальным членам семьи. Ему нравился комфорт не меньше, чем другим, и долгое время эта комната была одной из самых роскошных спален в доме. Около года назад Эндрю вдруг вбил себе в голову, что здесь все нужно изменить. Ковер был убран, обои со стен содраны, и комната приобрела теперешний свой вид тюремной камеры. Знаете ли вы, — сердито продолжила она, — что он специально приводил сюда гостей, чтобы показать им, как с ним плохо обращаются. Конечно, остальные члены семьи злились, но он был умнее их. Он знал, как произвести впечатление, что его вынуждают жить без удобств, а это, конечно, было совершеннейшей чепухой. У него был дар от природы — изводить людей.

Кемпион подошел к книжным стеллажам и осмотрел их. Книги стояли на полках, закрытых кожаными занавесками для зашиты от пыли. Названия книг его удивили. Собрание было довольно большим и состояло из известных книг определенного сорта. Литературный вкус дяди Эндрю, похоже, ограничивался классической эротикой, хотя были представлены и труды современных психологов. Кемпион, взяв с полки раннее издание книги «Пол и характер», обнаружил, что оно было собственностью эдинбургской медицинской библиотеки, похищенной, возможно, около тридцати лет тому назад. Поставив книгу на полку, он повернулся лицом к комнате.

Продолжая осмотр, он наткнулся взглядом на один из немногих предметов искусства, которые в ней находились. Это было рельефное изображение Лаокоона, старинная копия знаменитой группы, находящейся в Ватикане. Однако резчик вложил в эту работу что-то свое — вместо благородной отвлеченности оригинала в копии можно было увидеть впечатляющее изображение ужаса, который, несмотря на малые размеры работы, казалось, заполнял собой все помещение. Джойс вздрогнула.

— Я ненавижу эту вещь, — сказала она. — Тетя Китти обычно говорила, что она ей снится в страшных снах, и дядя Эндрю хотел, чтобы она повесила ее в своей комнате — чтобы к ней привыкнуть, по его словам. Он рассказывал ей кучу всякого вздора о победе воли над страхом, и почти уговорил взять эту вещь к себе. Он бы, возможно, этого и добился, если бы Джулия не пришла на выручку тете Китти и не одержала над ним верх. Она это любила. О, все они такие мелочные! Тетя Каролина строга, но в ней хотя бы есть величие.

Тем временем Кемпион продолжал бродить по комнате. Он заглянул в шкаф для одежды, открыл письменный стол, и, наконец, остановился перед туалетной стойкой. Издав какое-то восклицание, он взял с нее фотографию седовласого священнослужителя благостного вида. На фотографии была надпись: «Моему старому другу Эндрю Сили в память о каникулах в Праге. Вильфред».

Джойс заглянула через плечо Кемпиона.

— Это епископ, — сказала она. — Думаю, Эндрю втайне очень гордился близким знакомством с ним. Он обычно намекал, что они очень разгульно провели эти каникулы. Почему вы смотрите на эту фотографию? Этот человек вам знаком?

— Был знаком, — сказал мистер Кемпион. — Он умер, бедный старикан. Это ведь мой дядя, епископ из Девиза, причисленный теперь к лику святых. На него вовсе не похоже, чтобы он развлекался подобным образом в Праге, хотя не было во всем свете другого человека, который знал о ловле рыбы на мушку столько, сколько знал он. Но не это самое интересное в фотографии. Почерк и подпись не имеют ничего общего с почерком и подписью моего дяди. Это, несомненно, фальшивка.

Девушка уставилась на него круглыми глазами.

— Но дядя Эндрю говорил… — начала было она, и замолчала, с выражением осуждения на лице. — Это тоже вполне в духе дяди Эндрю.

Кемпион положил фотографию на место.

— Думаю, больше здесь смотреть нечего, — сказал он, — и, кроме того, у нас не так много времени. Продолжим, хорошо?

После комнаты покойного дяди Эндрю спальня мисс Джулии Фарадей казалась просто забитой вещами. Она была уставлена всевозможной мебелью, и в ней ощущалась суетливость, но не женственность. На двух больших окнах висело по три пары занавесей: поверх ноттингемских кружев — занавески из сборчатого муслина, а поверх муслина — желтая плотная узорчатая ткань, присобранная шелковым шнуром с большими узлами, толщина которого была достаточна, чтобы удержать пассажирское судно. Ключевым элементом убранства комнаты были драпировки.

Камин был завешан такой же желтой камкой, как и окна, а кровать, главный предмет в комнате, сооружение в стиле рококо, была украшена фестонами и оборками до такой степени, что ее первоначальные очертания невозможно было разглядеть.

Кровать привлекла внимание Кемпиона с самого начала, и он разглядывал ее с почтительным удивлением.

— Эту медную кровать по неизвестной мне причине называют итальянской, — заговорила Джойс. — Думаю, из-за этих крылышек с занавесками. Видите, их можно выдвигать, и они служат для защиты от сквозняка. Хотя в этом доме в жизни не было сквозняков.

Молодой человек приблизился к чудовищному сооружению и положил руку на один из больших медных шаров, увенчивающих стойки кровати. Он простоял так несколько мгновений, глядя на завешенные гобеленовой тканью медные кронштейны, выступающие за края пухового одеяла, а потом отвернулся и стал осматривать остальную часть комнаты.

Опытному глазу было видно, что комнату уже очень тщательно обследовали. Взглянув на огромный гардероб с четырьмя дверцами, он понял, что полиция предполагала найти что-нибудь именно там, а он знал, что пытаться отыскать что-то после специалиста из Ярда — это пустая трата времени. Однако, он был уверен, что где-то в комнате должны были найтись какие-то следы яда, убившего тетю Джулию. Джойс прервала его размышления.

— Вы ведь ее не знали, нет? — сказала она. — Все это — ее фотографии. — Она показала на множество разукрашенных рамок с фотографиями, развешанных над каминной полкой. Это были портреты одной и той же женщины в разном возрасте, начиная с изображения девочки с резкими чертами лица, одетой в кружевной наряд, который был ей не к лицу, и кончая изображением довольно полной женщины среднего возраста. Самый последний портрет изображал седовласую даму с жестким выражением лица и морщинами, идущими от носа ко рту и свидетельствующими о дурном характере. Резкость этих морщин не удалось скрыть даже фотографу.

— Она потом сильно похудела, — сказала Джойс. — И, по-моему, ее характер испортился. Может быть, она была больна. В конце концов, возможно, это все-таки было самоубийство.

— Может быть, — согласился Кемпион. — Это мы и должны выяснить прежде, чем покинем эту комнату. Для этого нужно только немного пораскинуть мозгами. В конце концов, дедукция — это просто умение сложить два и два. Вот послушайте. Тетя Джулия была не таким человеком, чтобы лишить себя жизни. Как нам известно, она была отравлена кониумом, одним из древнейших и простейших ядов, известных человеку, это просто другое название болиголова. Вкус этого вещества практически не чувствуется в чае. — Он остановился и внимательно посмотрел на девушку. — Похоже, что Джулия имела обыкновение что-то класть себе в чай каждое утро, — сказал он. Мы знаем об этом со слов Элис, которая замечала в ее чашке какой-то осадок каждое утро в течение последних шести месяцев. Следовательно, вполне можно предположить, что тетя Джулия положила убивший ее яд себе в чай, приняв его за обычную дозу какого-то препарата. Ну, и поэтому мы должны выяснить, ошиблась ли она сама, или ей помогли сделать эту ошибку.

Джойс кивнула и сказала:

— Понятно.

— Лично я, — сказал Кемпион, снимая свои очки, — не понимаю, как она могла совершить ошибку сама, если ядом был кониум. Его достаточно легко раздобыть, но сначала его нужно приготовить. Следовательно, прежде всего нам нужно установить, что клала тетя Джулия в свой чай каждое утро. Очевидно, это было какое-то патентованное медицинское средство. По-моему, это впервые пришло в голову инспектору Оатсу. Что это было за средство, и где оно находится, пока остается загадкой. Вы видите, что здесь нет и следа от него. Ни тетя Китти, ни Элис никогда не слышали о том, что она регулярно что-то принимала. А вы?

Джойс покачала головой.

— Нет. Вообще лечением всей семьи занимается тетя Каролина. В ее комнате находится аптечка, и кроме этой аптечки в доме есть только коробка с медикаментами для оказания первой помощи, которая находится на втором этаже. А какое именно патентованное средство вы имеете в виду?

Кемпион задумался.

— Ну, какие-нибудь полезные для здоровья соли, я думаю. Вы знаете, о чем я говорю: «Принимайте это средство в любом количестве, и вы с улыбкой будете перепрыгивать через соседский забор», короче говоря, что-нибудь, широко рекламируемое в газетах. Этой теории противоречит только отсутствие в комнате каких-либо медицинских солей, пустых коробочек или пузырьков. Инспектор осмотрел всю комнату, а это значит, что в ней не осталось ни одного необследованного закутка, где могла быть спрятана коробочка, вмещающая, например, пятьдесят Золотых Чешуек[3]. Возможно, завтра полицейские начнут осмотр остальных помещений в доме, если только мы не найдем этот предмет сегодня вечером.

Девушка беспомощно огляделась вокруг.

— Это кажется таким безнадежным делом, — сказала она. — Ведь мы даже не знаем, что ищем. — Она с любопытством посмотрела на Кемпиона. Без очков он выглядел по меньшей мере вдвое умнее.

Он встретил ее взгляд.

— А вы не думаете, что Элис могла принести что-то в комнату? В конце концов, только она бывает здесь по утрам в такое время.

Джойс энергично покачала головой.

— О, нет. Это такая добрая душа. Она — последний человек в мире, который мог это сделать. Она работает здесь уже тридцать лет.

— Элис что-то известно, — сказал Кемпион. — Просто она хранит свой секрет. Но я думаю, что он не имеет никакого отношения к этому делу.

— Действительно не имеет.

Девушка произнесла эту фразу механически, и густо покраснела, поняв, что выдала себя. На секунду взгляд светлых глаз Кемпиона задержался на ее лице. Потом он вернулся к своим дедуктивным рассуждениям.

— Это патентованное средство, которое мы ищем, — сказал он. Поскольку никто его никогда не видел, должно быть, Джулия его где-нибудь прятала. Это дает нам шанс. Давайте вообразим себя на ее месте. Допустим, я полная и ленивая женщина, которая лежит в постели. Мне принесли чашку горячего чая. Я хочу достать что-то из тайника, положить это в чай и спрятать пакетик обратно как можно быстрее и с минимумом усилий. Все это говорит о том, что тайник был где-то в кровати.

Он уселся на стул рядом с кроватью.

— Реконструкция преступления на французский манер, — пробормотал он. — Эта штука может быть где-то здесь. Не в подушке, не в матрасе — их каждый день перетряхивают. Если бы этот предмет был маленьким, его можно было бы зашить в подзор.

Он нагнулся, чтобы прощупать оборку, закрывавшую нижнюю часть кровати, но с огорченным видом покачал головой.

— Никакого проку, — сказал он, — подзор не заслуживает нашего внимания. — Он схватился за толстую медную стойку кровати, чтобы подняться и, когда его пальцы сомкнулись вокруг этого цилиндра необычной толщины, он воскликнул: — Ну, конечно же! Тайник моего детства. Беличье дупло, которым я пользовался, когда был ребенком.

Он театральным жестом указал на большой медный шар, венчавший ножку кровати. Девушка издала короткий истерический смешок.

— Ну, конечно, — сказала она. — У меня в детстве было четыре таких шарика на кровати. Они полые и завинчиваются, да? Я в них прятала огрызки грифельных карандашей.

Кемпион тем временем уже отвинчивал одну из массивных декоративных деталей.

— Скорее всего, это здесь, — сказал он. — Между кроватью и столом, видите.

Большой шар размером почти в кокосовый орех навинчивался на железный стержень толщиною в два пальца. Шар легко поддался нажиму Кемпиона. Двух-трех оборотов было достаточно, чтобы отвинтить шар, и молодые люди нетерпеливо склонились над ним.

— Потрясите его! — Девушка едва узнала свой собственный голос. — Если внутри что-то есть, вы услышите.

Он повиновался, и с радостью услышал, как внутри что-то стукнуло.

— Мне непонятно, как мы это извлечем оттуда, — начал он, — если только… а… я понял. — Он всунул в шар палец и поймал кончик красной аптекарской веревочки как раз в тот момент, когда он готов был исчезнуть внутри шара. В следующую секунду Кемпион вытащил деревянный цилиндрик примерно трех дюймов в длину. В крышке цилиндрика было проделано небольшое отверстие, сквозь которое была пропущена веревочка, закрепленная узелками по обеим сторонам крышки. Кемпион привинтил шар на место, держа свою находку за веревочку.

— Вот, посмотрите, — сказал он. — Не прикасайтесь. Это теперь принадлежит полиции, а они ужасно не любят, когда люди вмешиваются в их дела. — Он осмотрел цилиндрик при свете лампочки, освещающей туалетный столик. На голубой бумаге, в которую была завернута коробочка, было что-то напечатано таким мелким шрифтом, что им еле-еле удалось его разобрать. И секрет тети Джулии был раскрыт.

Кемпион и девушка обменялись взглядами.

— Вы были правы, — сказала она. — Это было сделано по ошибке?

— Я не думаю, что это было самоубийство, — сказал Кемпион. — Смотрите. Я думаю, мы можем открыть коробочку. — Он вынул носовой платок и, завернув в него цилиндрик, отвинтил крышку. Внутри цилиндр был пустым, и в нем находилась сложенная гармошкой бумажная трубочка, служившая для защиты пилюль от грязи. В каждом колене гармошки лежало по одной белой пилюле, и около половины уже отсутствовало.

Кемпион рассмотрел оставшиеся пилюли сквозь прозрачную бумагу. Потом он аккуратно поместил их обратно в коробочку и завинтил крышку.

— Вот оно, — сказал он. — Все это должно пройти анализ, хотя я нисколько не сомневаюсь в том, что остальные пилюли совершенно безвредны, как и было обещано в рекламе. Тем не менее, сегодняшняя доза была пропитана кониумом или чем-то подобным.

Девушка взглянула на него с ужасом.

— Стало быть, наше открытие совершилось? — спросила она. — Это было убийство?

Кемпион надел очки и, осторожно завернув коробочку в носовой платок, положил ее в карман.

— Боюсь, что да, — сказал он. — И это убийство совершил человек, которому было известно то, что было тайной для всех обитателей дома — что тетя Джулия пыталась похудеть.

После пятнадцатиминутной аудиенции у тети Каролины в большой гостиной Кемпион вернулся к Джойс, которая ждала его, свернувшись клубочком в кресле в утренней гостиной. Когда он вошел, она взглянула на него, и он сразу заметил, что она была бледна и напугана. Он предложил ей сигарету и закурил сам.

— Как вы думаете, когда мне будет восемьдесят четыре года, я буду похож на тетю Каролину? — спросил он. — Нет, навряд ли. Она самая удивительная личность, какую я когда-либо встречал. Помня о нашем договоре, я счел необходимым рассказать ей о сделанном нами открытии до того, как я сообщу о нем Оатсу. Она восприняла эту новость замечательно. Величественная старая птица. Станислаус прав. Она очень напоминает верховного судью. Вот что, — продолжил он, вдруг повернувшись к девушке, — я надеюсь, что не напугал вас слишком сильно. Но я подумал, что вам лучше присутствовать при этом. В конце концов, каким бы неприятным не оказалось объяснение загадки, это все равно лучше, чем неизвестность.

Она с готовностью кивнула.

— Я и сама это чувствую. Нет, я вам очень признательна, честное слово. Я боялась, что вы вроде тех умников, описанных в книгах, которые все знают наперед и, выстроив цепь доказательств, достают готовое объяснение из рукава, как фокусники разноцветные шары на детском представлении.

Мистер Кемпион с серьезным видом покачал головой.

— Нет, я не похож на такого фокусника, — сказал он и уселся у огня. — А все-таки, — внезапно сказал он, — скажите мне, как сыщик сыщику, что скрывает Элис? Я вовсе не хочу выжимать из вас сведения. Я ведь только играю роль повитухи. Но скажите мне хотя бы вот что. Является ли маленький секрет Элис чем-то важным с вашей точки зрения, или это какая-нибудь неприятная тайна сугубо личного характера, действительно не имеющая никакого отношения к делу?

В течение нескольких минут девушка, нахмурив брови, молча смотрела прямо перед собой с тревожным видом.

— Я не знаю, — честно призналась она. — Может быть, услышав все сами, вы и разберетесь. Это пустяк и, возможно, он ничего не означает. Сегодня утром, или точнее, когда Элис принесла мне горячую воду, она рассказала мне кое-что, о чем, я знаю, полиции она не сообщила. Дело в том, что пропала часть приспособления, служившего для того, чтобы открывать и закрывать окно, расположенное довольно высоко в старой детской в мансарде. Приспособление состояло из нескольких веревок. Одну из них вытянули и отрезали от нее большой кусок. Элис заметила это на днях, когда пришла посмотреть, не нужно ли проветрить комнату. Конечно, она об этом потом не задумывалась, но когда оказалось, что Эндрю был связан чем-то вроде бельевой веревки, она поневоле вспомнила об оконном шнуре. Ей не хотелось, чтобы я рассказала об этом полиции, потому что она чувствовала, что таким образом внимание будет опять привлечено к дому. Вот и все.

Кемпион помрачнел.

— Вы сказали, что кусок веревки уцелел? — сказал он. — Это важно. Значит, веревки можно будет сравнить. Послушайте, раз в доме нет телефона, я хочу побеседовать с каким-нибудь агентом в штатском, из тех, что дежурят в саду. Он, может быть, знает, где поблизости находится будка для вызова полиции, потому что я хотел бы поговорить со Станислаусом. Сейчас всего лишь около половины одиннадцатого.

Девушка встала.

— Хорошо, — сказала она. — Я надеюсь, Элис ничего не будет за то, что она скрыла этот факт?

— Нет, конечно. Даю вам честное и благородное слово.

Девушка улыбнулась ему.

— Я рада, что вы приехали, — сказала она. — Я не знаю, что бы мы без вас делали. А теперь я должна идти наверх. Тетя обычно ложится спать в половине одиннадцатого, и в мои обязанности входит спрятать ее кружева и подобрать другие на завтрашний день. Поэтому я хочу пожелать вам спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал Кемпион. — Ничего не бойтесь.

Она дошла до середины комнаты и обернулась.

— Скажите, как вы догадываетесь, о чем думают другие люди? — спросила она.

Кемпион водрузил на нос очки.

— Я много лет служил в Налоговом департаменте, — ответил он. — На следующей неделе я расскажу вам еще кое-что из моего грязного прошлого.

Ее лицо исказилось гримасой.

— Простите меня, — сказала она, — но вам не кажется, что ваши манеры… как бы это сказать… могут помешать вашей работе?

Он, похоже, обиделся.

— Может ли леопард избавиться от своих пятен? Я такой, какой есть.

Джойс засмеялась.

— Спокойной ночи, Пятнистенький, — сказала она и ушла.

Кемпион немного подождал. Когда он услышал, что закрылась дверь в гостиной, а тетя Каролина и ее племянница благополучно поднялись наверх, он тихо вышел в холл и направился в сад.

Он был уже возле входной двери, как вдруг она отворилась и в холле появился Маркус в сопровождении дяди Вильяма, лицо которого теперь было уже не розовым, а цвета вишни. Мужчины встали, как вкопанные, увидев Кемпиона, и Маркус многозначительно посмотрел на своего спутника. Холодный, слегка враждебный взгляд молодого человека заставил дядю Вильяма напрячься.

— Ах да, это вы, Кемпион, — сказал он. — Я очень рад вас видеть. Вы не знаете, моя мать уже легла спать? — Между пришедшими мужчинами, видимо, что-то произошло. Было заметно, что отношения между ними испортились. Это возбудило любопытство Кемпиона. Ему показалось, что Маркус заставлял дядю Вильяма сделать что-то, чего тот явно не хотел делать.

— Миссис Фарадей только что поднялась наверх, — сказал Кемпион. — Вы хотите с ней повидаться?

— Ах, Боже мой, вовсе нет! — с яростью проговорил дядя Вильям и замолчал, злобно сверкнув голубыми глазками в сторону своего спутника.

Маркус повернулся к Кемпиону, и по выражению его лица было видно, что он не отказался от мысли заставить дядю Вильяма проявить инициативу.

— Послушайте, — сказал Маркус. — Мы хотели бы несколько минут побеседовать с вами наедине. В утренней гостиной кто-нибудь есть? — Произнося эти слова, он снимал свой плащ, и дядя Вильям последовал его примеру, всем своим видом демонстрируя неудовольствие. Кемпион направился в утреннюю гостиную, дядя Вильям, моргая из-за яркого света, прошел за ним.

Войдя в комнату, Маркус закрыл за собой дверь. Его лицо было необычайно мрачным, Кемпион вдруг понял, что он очень похож на человека, только что пережившего какое-то потрясение. Дядя Вильям тоже заметно переменился. От его апломба почти ничего не осталось. Он постарел и обмяк, и хотя в нем еще чувствовалась некоторая агрессивность, это скорее была агрессивность разоблаченного человека, а не человека, который боится быть разоблаченным.

Маркус нервно откашлялся.

— Кемпион, — сказал он, — как адвокат семьи я посоветовал мистеру Фарадею все вам рассказать. Я объяснил ему, что не могу сделать то, о чем он меня просит, но вы, как личный помощник миссис Фарадей, мне кажется, сможете ему помочь лучше, чем кто бы то ни было.

— Ничего себе, — обозлился дядя Вильям. — Да вы просто заставили меня сюда прийти, и сами прекрасно это знаете.

Маркус повернулся к нему с раздраженным видом, но заговорил с ним терпеливо, как с ребенком:

— Как я уже сообщал вам, мистер Фарадей, — сказал он, — Кемпион не является сотрудником полиции и, будучи профессионалом, безусловно, сохранит в тайне ваш секрет.

Дядя Вильям взмахнул своими полными руками.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Но я не собираюсь совать свою голову в петлю. Никогда в жизни я еще не попадал в такое неловкое положение. Судя по всему, вы просто не в состоянии понять, что, независимо от того, что я сделал, в моральном отношении я невинен как младенец. Эта моя болезнь — что-то вроде хромоты. Черт побери, вы должны сделать то, о чем я вас прошу, вот и все.

Маркус покачал головой.

— Простите меня, — сказал он, — но вы ровным счетом ничего не понимаете. Вы не принимаете во внимание юридическую сторону дела. Какова бы ни была ваша личная точка зрения в отношении… хм… преступления и наказания, в законе все определено очень четко. Я должен повторить вам свое требование. Ваше положение очень серьезно, мистер Фарадей.

— Хорошо, — сказал дядя Вильям все еще немного обиженным тоном. — Продолжайте. Расскажите ему все Очень жаль, что чья-то болезнь становится предметом обсуждения чужих людей. Но все же вы, наверное, в этом лучше разбираетесь. Давайте, выкладывайте, — повторил он, и по его глазам было видно, что он волнуется. — Я хочу услышать вашу точку зрения. Все это меня удивляет, потому что речь идет о самой обыкновенной вещи.

Молодой человек вынул из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и внимательно посмотрел на Кемпиона.

— Мистер Фарадей только что принес мне заявление, которое он хочет подтвердить под присягой, — сказал он. — Я вам его зачитаю:

Дядя Вильям взглянул на него.

— Мне не нравится слово «совершить», — сказал он. — Лучше употребите слово «сделать».

— Хорошо, пусть будет «сделать», — сказал Маркус и внес исправление карандашом. — Однако, с юридической точки зрения это выражение некорректно.

— Ну вот, — торжествующе произнес дядя Вильям. — Все ведь ясно, правда? И единственное, что от вас требуется, Маркус, — засвидетельствовать это заявление и поставить дату. В этом нет ничего нечестного. Я уже несколько месяцев собираюсь обратиться к вам по этому поводу. Датируйте заявление февралем, это будет правильно.

Маркус покраснел.

— Но, мистер Фарадей, — в растерянности попытался объяснить он, — вы же должны понимать значение подобного действия в данный момент. Я могу вас заверить, что если бы кто-нибудь другой обратился ко мне с подобной просьбой, я счел бы себя обязанным вышвырнуть этого человека вон из моего кабинета; только потому, что вы сумели меня убедить в том, что эти факты в основном соответствуют действительности, я пришел с вами сюда сегодня вечером.

Кемпион, который во время этого разговора молча стоял у одного из кресел с высокими спинками с таким видом, как будто все это его совершенно не касалось, сел, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди.

— Не могли бы вы поподробнее описать эти ваши припадки, мистер Фарадей? — спросил он.

Дядя Вильям воинственно посмотрел на него.

— Конечно, могу, — сказал он. — Хотя особенно описывать тут нечего. Я просто все забываю, а потом через некоторое время вспоминаю. Приступ обычно длится пять-десять минут. У этой болезни есть название. «Амнезия» или что-то в этом роде. Если я устану или слишком перенапрягусь, может случиться такой припадок.

Казалось, он совершенно убедил Кемпиона.

— Понятно, — сказал Кемпион. — Это очень неприятная болезнь. И много у вас было таких приступов?

— Нет, не очень, — ответил дядя Вильям, как бы пытаясь защититься. — Немного. Но мое здоровье ухудшается. Впервые это случилось в июне прошлого года. Кстати, Маркус, лучше внести изменение в заявление. Ведь с тех пор прошло не восемнадцать месяцев, верно?

— Нет, — едко ответил Маркус. — Всего девять.

— Ну, хорошо, — дядя Вильям замахал руками, — вы, юристы, обожаете точность. Так вот, в июне прошлого года я шел по Пегги-Кьюри в очень жаркий день. Я вдруг как бы утратил сознание, а потом я очнулся, стоя возле Римско-католической церкви со стаканом в руке. Я почувствовал себя совершенным дураком и, естественно, перепугался. Я не знал, что мне делать. Я заметил, что несколько человек смотрели на меня с любопытством. Стакан ничего мне не объяснял; это был самый обычный высокий стакан, вроде тех, что полают в барах. В конце концов я сунул его в карман и выкинул, когда оказался за городом. Все это было очень неприятно.

— Разумеется, очень неприятно, — серьезным тоном повторил за ним Кемпион. — А потом что-нибудь подобное случалось?

— Дважды, — сознался дядя Вильям после некоторых колебаний. — Один раз это произошло на прошлое Рождество, когда я уж было начал думать, что все это пустяки. У нас здесь был званый ужин, и когда все разъехались по домам, я, как теперь припоминаю, пошел вместе с Эндрю к воротам, чтобы глотнуть свежего воздуха. Больше я ничего не помню, а потом я вдруг, дрожа, очнулся в ванне с холодной водой. Это меня чуть не погубило. Я теперь уж не принимаю холодных ванн. В моем возрасте человек должен себя беречь. Я ведь уже не тот молодой атлет, каким был когда-то.

Маркус, которому было известно, что все атлетические достижения дяди Вильяма ограничиваются серебряным кубком, полученным в начальной школе в 1881 году, нахмурился, услышав столь вольное заявление, но тот продолжал:

— Я потом спросил Эндрю — так, осторожно — не заметил ли он чего-нибудь необычного. Он спросил, что я имею в виду. Он-то был мертвецки пьян в тот момент, так что я решил, что он ничего не заметил.

— Ну, а что случилось в третий раз? — полюбопытствовал мистер Кемпион.

— А в третий раз было хуже всего, — проворчал дядя Вильям. — В третий раз припадок произошел в то самое воскресенье, когда исчез Эндрю — и более того, в то самое время, когда он исчез. Вот почему я считаю этот припадок самым худшим.

Маркус вытаращил на него глаза.

— Мистер Фарадей! — запротестовал он. — Вы мне об этом ничего не говорили!

— Я не из тех, кто любит жаловаться на свои болезни, — ответил дядя Вильям чуть более хриплым голосом, чем раньше. — Ну, вот, теперь вы все знаете. Я помню только, что я стоял на дороге, ведущей к Гранчестерскому лугу, и спорил с Эндрю, каким путем лучше пойти домой — идиотская тема для спора — ведь и так совершенно ясно, какой путь короче. Я помню также, что расстался с ним. Я был очень обозлен, ну, понимаете, и очень расстроен при мысли о том, что можно быть таким дураком. И в этот момент мне изменила память. Когда я пришел в себя, я уже входил в ворота «Сократес Клоуз», и обед практически уже закончился.

— Это на двадцать пять минут позже того времени, которое вы указали в полиции, — неожиданно заметил Кемпион.

Дядя Вильям надул щеки.

— Возможно, — обронил он. — Все эти уточнения, касающиеся времени, меня очень смущают. Ну, теперь вы все знаете.

Маркус напрасно пытался заглянуть в глаза Кемпиону. Молодой человек хранил вежливо-непроницаемый вид, и его глаза были скрыты за стеклами очков.

— Надеюсь, вы не сочтете мои расспросы слишком навязчивыми, — сказал он, — но почему вы не рассказали кому-нибудь в вашей семье о своей болезни? Вы ведь очень рисковали. Например, вы могли попасть под машину.

Дядя Вильям, сгорбившись в своем кресле, избегал смотреть им в глаза.

— Мне неприятно говорить о наших семейных секретах с посторонними, — пробормотал он, — но, по правде говоря, моя мать стареет. — Тут он замолчал, и вытащив большой носовой платок, громко высморкался. — У нее появляются разные фантазии, — продолжил он. — Некоторое время назад она вбила себе в голову, что… ну, короче говоря, что я пью. Конечно, — продолжал он, сердито повысив голос, — я не святой, и в свое время — да, был такой период сравнительно недавно, когда я, выведенный из себя необходимостью жить под одной крышей со злобными дураками, иногда топил свои горести в вине. — Дядя Вильям старался произвести впечатление человека, благородно кающегося в былых грехах. — Ну, — продолжал он, восстановив равновесие, — я подумал, что если я расскажу в семье о своем недуге, то они, как люди, совершенно несведущие в медицине, могут приписать эту болезнь моему обыкновению пропустить стаканчик-другой. Теперь вы понимаете, что все это было непросто.

Кемпион кивнул, но Маркус заговорил первым.

— Но, мой дорогой сэр, — попытался он возразить, — разве вы не понимаете, какой опасности себя подвергаете? Неужели вы совсем никому об этом не рассказывали? Неужели нет никого, кто мог бы подтвердить эту историю?

Дядя Вильям встал.

— Молодой человек, — сурово произнес он, — вы что же, сомневаетесь в моих словах?

Маркус хотел было сказать ему, что он всего лишь человек, но тут ему на выручку пришел Кемпион.

— Должно быть, состояние вашего здоровья беспокоило вас, мистер Фарадей? — спросил он. — Вам не приходило в голову обратиться за советом к врачу?

Дядя Вильям повернулся к нему. Взгляд его прищуренных глаз выражал растерянность и сумбур, царивший в его голове.

— Конечно, — осторожно согласился он. — Но мне не хотелось обращаться к старому Левроку, рассказывать ему о своих делах. Я ничего против него не имею, он без сомнения, хороший парень. Но мне не хотелось идти к семейному доктору.

— Очень жаль, что вы не обратились к какому-нибудь врачу, — сказал Маркус, точный и организованный ум которого не мог смириться с тем поразительным разладом в мыслях, который демонстрировал дядя Вильям.

— Да нет, я обращался, — с обидой возразил дядя Вильям. — Я обращался к врачу.

Слушавшие его молодые люди замерли.

— К кому?

Но дядя Вильям будто бы их не слышал.

— Господи Боже, что вы за человек! — Тон Маркуса был настойчивым. — Неужели вы не понимаете, как это важно?

Дядя Вильям пожал плечами.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Это еще больше осложнит дело, но если вы настаиваете — это сэр Гордон Вудторп, невропатолог с Харлей-стрит.

Маркус вздохнул, и выражение его лица говорило о том, что он одновременно и сомневался, и чувствовал облегчение.

— Это, во всяком случае, упрощает дело, — сказал он. — Когда вы у него были?

— В конце июня, — так же ворчливо ответил дядя Вильям. — Не будем обсуждать, что он мне сказал. Я всегда считал, что для людей их профессии эти врачи понимают меньше, чем требуется. Ну, хорошо, хоть это и правда, но я не вижу, что это меняет. Я не могу попросить его подтвердить мой визит.

— Почему же? — К Маркусу вернулась вся его подозрительность.

— Потому что, — ответил дядя Вильям с большим достоинством и тщательно выбирая слова, — тогда я решил, что мне лучше изменить свое имя. Кроме того, я не мог ему заплатить — вы ведь знаете, как обстоят мои денежные дела. О, я вполне уверен, что он меня запомнил, — продолжал он, увидев, что его оппонент открыл рот, чтобы что-то сказать. — Но если вы думаете, что я допущу, чтобы по вашей милости на меня обрушились письма от адвокатов с угрозами, или что-нибудь еще в этом роде, то вы ошибаетесь. Я все сказал, что хотел. — Он надул губы и отвернулся от них.

— Но, мистер Фарадей, речь идет об убийстве, — Маркус встал перед пожилым человеком и суровым тоном повторил свои слова. — Об убийстве. Неужели вы не понимаете! Нет иичего хуже убийства. Если вы будете и дальше упорствовать, сэр, — продолжал он, и его голос звучал все более строго, — вас арестуют.

— Подпишите эту бумагу, — сказал дядя Вильям. — И все будет в порядке. Мне в жизни приходилось попадать в разные переделки, и все заканчивалось благополучно. И на этот раз будет так же. Ни один человек на свете не назовет Вильяма Фарадея трусом.

— А вот дураком назовет, — вполголоса выругался Маркус.

Дядя Вильям посмотрел на него.

— Не бормочите себе под нос, сэр, — сказал он. — Говорите вслух, как подобает мужчине.

Маркус обратился к Кемпиону.

— Вы можете объяснить мистеру Фарадею, насколько серьезно его положение? — сказал он. — Я… не могу.

— Черт побери! Я знаю, насколько оно серьезно, — неожиданно вскипел дядя Вильям. — Разве не я потерял кузена и сестру? Вы, похоже, забыли, что у нас в семье горе, и пристаете ко мне со своими докторами. На завтрашнем дознании мне предстоит опознать убитого, и это очень тяжелое и трагическое испытание. Я не тот человек, чтобы думать сейчас о счетах от каких-то паршивых докторов.

— Инспектор Оатс все равно будет проверять свидетельские показания, Маркус, — сказал Кемпион.

Дядя Вильям перевел взгляд с одного молодого человека на другого, открыл было рот, но потом передумал. Он сидел, уставившись на них и издавая тихие булькающие звуки, как закипающий чайник. Вдруг он заговорил:

— Я назвался именем моего старого приятеля Харрисона Грегори. Я указал его клубный адрес, и мой визит к врачу состоялся 27 июня, — сказал он. — Ну, вот, теперь вам все известно и, надеюсь, вы удовлетворены. Конечно, я выгляжу при этом дураком, но мать ведь не дает нам никаких денег. Она не понимает, что в моем возрасте мужчина должен иметь в кармане хотя бы фунт-другой.

Маркус записал имя на обратной стороне конверта.

— Леветт-Клуб, да, сэр?

Дядя Вильям издал хрюкающий звук.

— Брук-стрит, — пробормотал он. — Старик Грегори рассердится на меня. С ним, должно быть, уже связывался этот малый. — Он сокрушенно покачал головой. — В тот момент я не мог придумать ничего лучшего.

Маркус с ужасом посмотрел на Кемпиона, который, казалось, остался совершенно равнодушен к этому выступлению дяди Вильяма.

— Я сделаю, что смогу, сэр. — Маркус сунул конверт в карман. — На вашем месте я уничтожил бы это заявление, — добавил он, расправляя лист бумаги на столе. — В данных обстоятельствах оно может только запутать дело. Кемпион, завтра утром я вас навешу, если смогу. Пока мы не подтвердим этот визит к сэру Гордону Вудторпу, мне кажется, лучше не рассказывать эту историю полиции, хотя я понимаю, что рано или поздно все это все равно выплывет наружу. Думаю, что мистер Фарадей тоже это понимает, — добавил он, взглянув на дядю Вильяма.

Дядя Вильям не проронил ни слова в ответ. Он ничего не ответил и на пожелание спокойной ночи, произнесенное Маркусом. Надувшись, он сидел в своем кресле до тех пор, пока Кемпион, провожавший своего друга до дверей, ие вернулся из холла. Потом дядя Вильям встал и взял заявление, оставленное Маркусом на столе.

— Этот щенок чертовски нелюбезен, — заметил он. — Я ожидал, что его папаша может оказаться несговорчивым старым ослом, но не предполагал, что и с его сыном будет так трудно иметь дело. Ну, хорошо, мне, видимо, придется позволить ему навести все нужные справки насчет этого доктора. Вообще говоря, я ничего не имею против, конечно, но только я думал, что так будет проще. — Он бросил бумагу в огонь и резко повернулся к Кемпиону. — Этот полицейский, инспектор Оатс, вечером опять сюда заявился, — сказал он. — Он занялся выяснением точного времени ланча в то воскресенье, и мне пришло в голову, что мне лучше сделать это заявление сейчас, если я вообще собираюсь его когда-нибудь сделать. Вот почему я пошел поговорить с Маркусом. Разве я мог предположить, что он устроит такой непристойный спектакль?

Он умолк, и Кемпион не делал никаких замечаний. Дядя Вильям устало плюхнулся назад в кресло, и почти жалобно посмотрел на него.

— И вы тоже считаете, что мое дело плохо? — спросил он.

Кемпиону стало его жаль.

— Да, вы попали в переплет, — медленно произнес он, — но я не думаю, что ваши дела так уж плохи, как может показаться на первый взгляд. Я еще не знаю точно. Простите меня за то, что я об этом спрашиваю, но я полагаю, эта история о сэре Гордоне Вудторпе — рассказана вами до доброй воле, так сказать, bona fide?

— Да, к сожалению, это правда, — сказал дядя Вильям, до которого, видимо, еще не дошло, насколько важно заручиться подобным свидетелем. — Конечно, — продолжал он с обезоруживающей искренностью, — я не мог этого сделать, вы же понимаете. Я не мог убить Эндрю. Я не приносил с собой веревку в церковь, я это точно знаю.

Он заморгал своими голубыми глазками.

— Ведь что бы там ни было, на мне был надето очень узкое пальто. Очень нарядное. Я даже молитвенник не мог положить в карман, потому что это выглядело бы так, будто у меня в кармане фляжка. А большой кусок веревки! Кто-нибудь заметил бы его. Может быть, я немного забывчив, но я не слабоумный, вы же знаете.

Было очевидно, что большая часть сказанного дядей Вильямом была правдой.

— Разумеется, — рассеянно сказал Кемпион, — мало что свидетельствует о том, что ваш кузен был убит именно в воскресенье.

— Ну да, — с удовлетворением подхватил эту мысль дядя Вильям, — а это значит, что я вообще остаюсь в стороне. Я ведь помню все, что делал после того времени. С тех пор у меня не было приступов, слава Богу, и, кроме того, погода была такой омерзительной, что я выходил из дома всего несколько раз. Между нами говоря, в доме без Эндрю такая мирная обстановка, что мне и не хотелось покидать своего местечка у очага.

— Револьвер, — неторопливо произнес мистер Кемпион. — У вас был когда-нибудь револьвер?

Пожилой человек задумался.

— Ну, конечно, у меня был револьвер, когда я служил в армии, во время войны, — сказал он. — Мы стояли тогда в Монтре-сюр-Мер — название морское, но это не на море. Они не умеют быть точными, эти иностранцы. Я… ну, я занимался там личным составом.

Он сердито посмотрел на Кемпиона, как бы предупреждая его, чтобы он не задавал дальнейших вопросов.

— Да, у меня был револьвер. Но я его с тех пор не видел. Черт возьми, это не та вещь, которая необходима в повседневной жизни.

— Совершенно верно, — ответил Кемпион. — А что произошло с этим вашим револьвером?

— Он лежит где-то в моих вещах, я полагаю. Я помню, что- укладывал его в чемодан в старой детской. Да, он должен находиться там.

— Пойдемте-ка посмотрим, — сказал Кемпион, которому слово «детская» напомнило рассказ Джойс, слышанный им за полчаса до этого.

— Что, прямо сейчас? — Дяде Вильяму, похоже, очень не хотелось этого делать. — Я сказал инспектору, что в доме нет никакого оружия, — сказал он. — И никогда не было. Терпеть не могу этот назидательный полицейский тон.

Но Кемпиона было не так-то легко сбить с толку.

— Они все равно его найдут, рано или поздно, — сказал он. — Я думаю, лучше нам самим пойти и посмотреть. Боюсь, что завтра они обыщут весь дом.

— Обыщут весь дом? — ужаснулся дядя Вильям. — Они не могут делать таких вещей. Неужели при лейбористском правительстве это возможно? Я помню, как однажды сказал Эндрю: «Если эти люди придут к власти, джентльмен не будет чувствовать себя хозяином в собственном доме».

— Если уж вы пригласили полицию к себе в дом, а вы обязаны это сделать в таком серьезном случае, я думаю, у вас будет возможность убедиться в том, что их полномочия очень велики. Так револьвер находится в детской, вы сказали?

Все еще ворча, дядя Вильям поднялся из кресла.

— Ну, ладно, — сказал он. — Но мы должны соблюдать тишину. Женщины уже спят или должны спать. Не понимаю, почему мы не можем подождать до утра. В мансарде чертовски холодно. В детских спальнях никогда не топили, за исключением случаев болезни. Спартанский режим, как было принято в старину. — Он с надеждой умолк, но увидев твердость намерений Кемпиона, плеснул себе в стакан остатки виски с содовой из графина, стоявшего на боковом столе, и выпив их залпом, отправился наверх.

Следом за шарообразной пыхтящей фигурой Кемпион поднялся по лестнице и вошел в неосвещенный холл второго этажа. Было тихо и немного душно. Дядя Вильям завернул за угол и начал подниматься по лестнице.

Третий этаж дома был меньше по размерам, чем остальные, коридоры там были узкие, а потолки низкие.

— Вот здесь спят слуги, — прошептал дядя Вильям, указывая на ту часть дома, что была расположена над комнатой миссис Фарадей и передней. — А там старая детская. На самом деле это просто мансарда. — Он включил лампочку, осветившую такой же коридор, как и внизу, с тремя окнами по одной стороне и тремя дверями — по другой. Ковры на этом этаже были потертыми, краска — поцарапанной и потускневшей, и Кемпион подумал, что, должно быть, эти помещения выглядят точно так же, как и в те времена, когда Вильям и Джулия гонялись друг за другом по этому коридору, добегая до небольшой дверцы, закрывавшей выход на чердак с черной лестницы.

Дядя Вильям открыл первую из трех дверей.

— Это здесь, — сказал он. — Эти две комнаты потом объединили. Здесь были детские спальни, а теперь здесь хранится всякий хлам.

Он включил лампу. осветившую большое запыленное помещение. В нем все еще находилась кое-какая мебель, характерная для детских викторианской эпохи. На полу лежал потертый красный ковер, вдоль стен, оклеенных ужасными сине-зелеными обоями, стояли неуклюжие шкафы и комоды, окрашенные коричневой краской. Камин был закрыт большой решеткой, на стенах висели большие гравюры на религиозные темы, перемежавшиеся разноцветными текстами. Все здесь наводило тоску. Железные решетки на окнах, безусловно необходимые в этом помещении, были лишены каких-либо украшений. Кемпион невольно взглянул на окно наверху. Все полностью соответствовало описанию Джойс. С пыльного окна одиноко свисал шнур, и было совершенно ясно, что основная часть веревки, к которой прикреплялся другой конец шнура, была оборвана. Сохранившийся кусок, будучи толще и грубее, чем обычные бечевки для открывания окон, напоминал бельевую веревку.

Вильям этого, казалось, не заметил. Он осматривался по сторонам.

— Вот он, этот чемодан, — сказал он, указывая на стоящего в углу кожаного мастодонта старинного вида, на котором размешались глобус и связки книг. Он молча направился к чемодану, стараясь соблюдать тишину, и Кемпион последовал за ним. Когда они убрали все, что им мешало, дядя Вильям поднял крышку.

Кемпион с любопытством заглянул в чемодан. Оттуда пахнуло затхлостью и вылетела моль. В чемодане лежали пара шнурованных высоких ботинок, форма цвета хаки, бриджи для верховой езды, две пары широких спортивных штанов, широкий ремень и медная каска. Дядя Вильям по очереди извлекал все эти предметы и укладывал их на полу.

— Вот, — проговорил он, когда показалось дно чемодана, — револьвер здесь.

Кемпион стоял рядом с ним. Он взял в руки кобуру и расстегнул ее. Внутри были старые тряпки и больше ничего.

— Боже мой! — воскликнул дядя Вильям.

Вернувшись в утреннюю гостиную, дядя Вильям снова начал выказывать признаки сильного беспокойства. Сеточка кровеносных сосудов на его лице стала более заметной, и его силы, казалось, были почти на пределе.

— Револьвера и след простыл, Кемпион, — хрипло произнес он. — В этом доме происходит что-то ужасное.

Его собеседник подумал, что давно пора это было заметить, но тактично промолчал.

— Там было еще несколько патронов, — продолжил дядя Вильям. — Я теперь вспомнил. Они лежали на дне кобуры. Мне действительно крышка, если об этом узнает полиция. — Он понизил голос и уставился на Кемпиона увлажнившимися от волнения голубыми глазами. — Им известно, какой пулей был убит Эндрю? — спросил он. — Вы не знаете? Это ужасно… просто ужасно.

Он уселся в свое зеленое кресло и бросил тоскливый взгляд на пустой графин из-под виски.

— Хотел бы я знать, где скрывается этот мерзавец, — вдруг заговорил он. — Интересно, может ли Скотланд-Ярд кого-нибудь найти в течение одного дня? — Он взял себя в руки. — И все-таки я, наверное, не должен был рассказывать о Джордже. Только из-за того, что я назвал его имя полицейскому, старуха меня пилила целых полчаса. Меня это бесит, — продолжал он, и его лицо залилось краской гнева. — Почему я должен терпеть столько беспокойства и огорчений лишь для того, чтобы прикрывать какого-то негодяя, который ни дня в своей жизни не работал честно? Он, наверное, проник в дом, взял револьвер и прикончил Эндрю. Если, конечно, Эндрю был застрелен из моего оружия. Это ведь еще не установлено, правда?

— Ну, и это еще не доказательство, — мягко заметил Кемпион. — Если даже он и был застрелен армейской пулей, то кроме вашего оружия, в стране имеются еще тысячи армейских револьверов.

Дядя Вильям оживился.

— Да, верно, — сказал он. — Тем не менее, могу поспорить, что это был Джордж. Уж очень странным было его появление во время ужина в ту субботу. Знаете, его ведь никто не впускал в дом. Возможно, он прятался в доме уже несколько часов. Это такой человек. Когда он бывает у нас в доме, то ведет себя так, будто он здесь хозяин, однако, я должен заметить, матери всегда удается его выпроводить. В ней есть что-то от амазонки, несмотря на возраст.

Он с минуту поразмышлял, что-то бормоча себе под нос.

— Меня чуть не вывернуло наизнанку, когда он появился сразу же после падения груза от часов. Вид у него был, как у героя дешевой мелодрамы, вроде тех, что я смотрел в детстве. А теперь старая леди пытается выгородить его, вот что меня бесит.

Кемпион, который обладал талантом в нужный момент стать неприметным, сидел, откинувшись на спинку кресла, и его лицо ничего не выражало.

— Она слишком уж печется о прошлом, — с горячностью произнес дядя Вильям. — Скандал, случившийся когда-то, для нее важнее, чем катастрофа, которая может разразиться сейчас. Я не думаю, что у кузена Джорджа есть что-нибудь действительно серьезное против нее, но мне об этом трудно судить. Взять хотя бы причину, по которой она лишила Эндрю наследства.

Кемпион насторожился.

— Какая-нибудь очередная буря в стакане воды? — поинтересовался он.

— С моей точки зрения, да, — сказал дядя Вильям. — В конце концов, отца, царство ему небесное, уже ничто не может сейчас задеть. Тем не менее причиной послужила книга «Лицемер, или Под маской учености», написанная Эндрю. Какое гнусное название. Я ему говорил об этом.

— Никогда не слышал об этой книге, — сказал Кемпион.

— И не могли слышать, — резко заметил дядя Вильям. — Я не думаю, что было продано хотя бы полдюжины экземпляров. Я говорил матери, что не стоит расстраиваться из-за этой книги, но она не стала меня слушать. Это показывает, однако, каким наглецом был этот Эндрю. Вы только подумайте, жить за счет своей тетки, и написать злобный пасквиль на ее покойного мужа!

— Пасквиль на доктора Фарадея? — спросил Кемпион.

Вильям кивнул.

— Вот именно. Старик Эндрю обратил внимание на то, что жанр мемуаров переживает настоящий бум — разные стариканы пересказывают клубные истории и вспоминают о былых днях — и он решил, что сможет кое-что заработать на памяти отца. Ну, и написал эту книжку. Глупейшую книжонку из всех, что я когда-либо читал, хотя я, конечно, не дока в литературе.

— И она была опубликована? — спросил Кемпион.

— Ну да. Какое-то мелкое издательство выпустило ее в свет. Полагаю, они тоже решили, что на имени отца можно заработать. Эндрю получил шесть авторских экземпляров и больше ничего, и я думаю, что издатели прогорели. Даже и это было бы еще ничего, — продолжал он говорить со все возрастающим возмущением, — но получив свои экземпляры, Эндрю преподнес нам всем по копии с цветистыми посвящениями. Она из этих книг еще валяется в комнате для гостей. Мама дала Джойс ее почитать. Очень милая девушка, кстати, — заметил он. — Единственная женщина во всем доме, у которой есть чувство такта. Так вот, этим поступком он подлил масла в огонь. Я никогда не видел, чтобы мать так сердилась — с незапамятных времен. Конечно, мы могли бы обратиться в суд по поводу клеветы на члена семьи, но ведь трудно ожидать подобных вещей от родственника, живущего за ваш счет. Все это было ужасно неприятно. И мать воспользовалась тем единственным оружием, которое было в ее распоряжении. Она послала за старым Фезерстоуном и изменила свое завещание. Я тогда читал книжку об итальянце, который торговал пивом в Америке, я помню, как все это произошло. Я позаимствовал из этой книжки фразу и сказал Эндрю: «Вот теперь можешь смеяться, сколько влезет». Я до сих пор помню, как он сидел вон на том стуле и ругался, на чем свет стоит.

— Я хотел бы взглянуть на эту книгу, — сказал Кемпион.

— Правда? — Дядя Вильям был готов ублажить молодого человека, который, по его мнению, был единственным влиятельным лицом, относившимся к нему чуть-чуть сочувственно.

— У меня есть один экземпляр. Старая леди уничтожила все копии, которые смогла раздобыть, но свою я сохранил. — Он понизил голос. — Между нами говоря, я считаю, что добрая половина из написанного в этой книжке — правда. Мы, Фарадеи, не святые. И отец был всего лишь человеком, как и все мы. — Он встал. — Думаю, мы могли бы сейчас ко мне зайти. Я найду книжку, и вы сможете держать ее в своем саквояже. На титульном листе есть посвящение мне.

Мужчины поднялись наверх. Кемпион стоял в дверях комнаты дяди Вильяма, пока тот шарил на книжной полке, находившейся рядом с его кроватью. В большом неопрятном помещении царил такой же хаос, как и в голове дяди Вильяма. У Кемпиона, однако, было мало времени для наблюдений, потому что дядя Вильям почти сразу же вернулся к нему с тонкой книжкой в коричневой обложке.

— Я написал на корешке «Омар Хайям» на случай, если кто-то заметит ее на полке, — проговорил он. — Ну, ладно, спокойной ночи, и… и… так далее. — Он положил тяжелую руку на плечо молодого человека, и глядя ему прямо в лицо, произнес совершенно искренним тоном. — Говорю вам, как мужчина мужчине. Я собираюсь бросить пить. Ни одного глотка спиртного, пока все это не закончится. — Он с важным видом кивнул Кемпиону и исчез в своей комнате, закрыв за собой дверь.

При воспоминании о пустом графине, стоявшем внизу, это высказывание показалось Кемпиону не слишком уместным. Тем не менее, он ничего не ответил и удалился в свою комнату, которая была через две двери по коридору.

Была почти полночь, и по какой-то причине, о которой он боялся думать, ему не хотелось выходить из этого дома до наступления утра. В любом случае, ночью Станислаус ничего не мог сделать.

Комната для гостей в «Сократес Клоуз» была большой и комфортабельной. Она была обставлена разукрашенной мебелью розового дерева, которую вряд ли кто-нибудь купил бы для собственной комнаты. Стены были оклеены изумительными обоями, над которыми, видимо, потрудился все тот же ботаник, и украшены картинами, выбор которых, по мнению Кемпиона, говорил о том, что хозяева не сомневались в религиозных убеждениях гостя. Эта комната ублажала плоть, но вносила смятение в душу.

Кемпион разделся, лег в постель и, включив ночник, приступил к изучению откровений дяди Эндрю. Посвящение показалось ему весьма сомнительным, в особенности, если принять во внимание содержание книги:

На следующей странице была помешена фотография доктора Джона Фарадея. Его лицо было довольно неприятным; оно было строгим и очень серьезным. Длинные закругленные бакенбарды подчеркивали узость челюсти, а рот Джона Фарадея напоминал кошелек.

Кемпион начал читать. Стиль дяди Эндрю не отличался литературными изысками, но обладал некоторой разоблачительной силой. Он писал зло и пристрастно, что и делало его сочинение пригодным для чтения. Кемпион был поражен тем, что какое-то издательство рискнуло напечатать подобную книгу, и понял, что в процессе переговоров Эндрю, видимо, преувеличил свою роль в семье. Доктор Фарадей без академических регалий, судя по этой книге, был узколобым и самовлюбленным эгоистом, прикрывавшим собственные недостатки напускной святостью и очарованием жены. Изобретательный Эндрю где-то откопал или выдумал несколько довольно скабрезных историй из юности доктора, где ученое светило викторианской эпохи изображалось в книге напыщенным лицемером с такими чертами характера, для которых современные психологи придумали длинные и малоприятные определения. Эндрю знал большинство этих определений и употреблял их к месту.

Прочитав первые три главы и заглянув в конец книги, Кемпион захлопнул ее с некоторым сочувствием к покойному ученому, каким бы ни был его характер в частной жизни.

Он погасил свет и приготовился ко сну, решив позвонить инспектору утром, как можно раньше.

Через некоторое время он вдруг проснулся, сел на кровати и прислушался. Тяжелые шторы на окне поглотали весь свет, поэтому темнота была почти непроницаемой. Дом был как будто набит черной ватой. Кемпион был из тех людей, которые в первое же мгновение после пробуждения полностью владеют собой, и его сразу же охватило чувство опасности. Этот дом казался ему больным существом женского пола, которое умирало от страха в кромешной тьме. Нигде в доме не раздавалось ни звука, и все же он знал, что что-то его разбудило. Ему показалось, что это был тихий звук закрывающейся двери.

Некоторое время он сидел неподвижно, закрыв глаза и прислушиваясь. В конце концов издалека донесся слабый стук дерева о дерево.

Он спрыгнул с кровати и, подкравшись к двери, бесшумно вышел в коридор.

Коридор был залит лунным светом, струившимся сквозь окна, и после густой темноты в комнате Кемпион был рад этому призрачному свету. На мгновение он замер. Потом он увидел какую-то фигуру, которая, крадучись, двигалась через холл в дальнем конце коридора.

Он быстро направился к этой фигуре, осторожно ступая по толстому ковру. В этот момент до него дошло, что его поведение не вполне прилично для гостя, впервые ночующего в доме. В конце коридора он вдруг резко остановился.

В центре небольшого холла он увидел освещенного ярким лунным светом дядю Вильяма, одетого в пижаму. Глаза его были вытаращены, а лицо искажено ужасом. Он вытянул вперед правую руку, и Кемпион, взглянув на нее, был по-настоявшему шокирован.

Нечто густое, казавшееся черным в лунном свете, покрывало кисть и запястье дяди Вильяма и ужасающе медленно стекало с кончиков пальцев. В то же мгновение распахнулась дверь комнаты тети Китти, и ее маленькая растрепанная фигурка появилась на пороге. Тетя Китти взглянула на Вильяма и тонким голосом вскрикнула от ужаса, и ее крик эхом отозвался в спящем здании.

Мужчина отпрянул, торопливо спрятав руку за спину. Он начал бешено ругаться, совершенно позабыв о своем первоначальном намерении соблюдать тишину. По всему дому раздались отзвуки его голоса. Наверху захлопали двери, и на другой стороне холла появилась Джойс. Она была сонной, и ее волосы рассыпались по ночной рубашке.

— Что? Что случилось? Тетя Китти, что вы здесь делаете?

Маленькая фигурка в смешном фланелевом ночном одеянии вышла из тени на лунный свет.

— Его рука! Его рука! — задыхаясь, произнесла тетя Китти. — Посмотрите на его руку! Еще один убитый в доме! — И с ее губ снова сорвался тонкий истерический крик.

В этот момент открылась дверь комнаты тети Каролины, и женская фигура, очень маленькая без пышных дневных одежд, появилась на пороге. Ночной наряд тети Каролины был таким же изысканным, как и все другие туалеты. Она была укутана в тончайшие шотландские шали, маленькое темное лицо выглядывало из большого кружевного чепца, завязанного под подбородком. Даже в такой момент она главенствовала над всеми.

— Из-за чего весь этот шум?

Звук ее голоса сразу же заставил умолкнуть тетю Китти, которая была опять на грани истерического припадка.

— Вильям, что ты здесь делаешь? Джойс, идите в свою комнату.

Дядя Вильям ничего не ответил. Он стоял, выпучив глаза и открыв рот, его рука все еще была спрятана у него за спиной, и этот жест выглядел гротескным и абсурдным в данных обстоятельствах.

— Отвечайте же мне, сэр. — Голос старой миссис Фарадей звучал, как всегда, повелительно.

Кемпион шагнул вперед. Вильям, услышав, что кто-то стоит за его спиной, повернулся, и все остальные увидели его руку. Кемпион услышал, как Джойс быстро глотнула воздух. Старая миссис Фарадей сделала шаг вперед. Кемпион успел подхватить дядю Вильяма как раз в тот момент, когда он начал оседать на пол.

— Кто-нибудь, включите свет, — сказал он.

Человеком, выполнившим его распоряжение, была Джойс. Загорелся свет, Кемпион склонился над несчастным и вздохнул с облегчением. С дядей Вильямом не случилось ничего серьезного, и он уже сам пытался взять себя в руки.

— Все в порядке, — произнес он хриплым голосом. — Пытаясь подняться, он поднял руку вверх, и все снова смогли увидеть его кисть. Весь этот ужас получил, наконец, объяснение. На тыльной стороне ладони Вильяма от косточек до запястья шла глубокая царапина, но темная жидкость, капавшая с пальцев, была всего-навсего йодом, целую бутыль которого он, видимо, вылил на себя.

В это момент произошел другой инцидент.

— Вот этого я не могу допустить! Мадам, вы простудитесь!

Резкий голос, раздавшийся откуда-то сверху, заставил всех обернуться. По лестнице спускалась мощная фигура в длинном белом ситцевом одеянии. Кемпион не сразу признал в женщине, заговорившей столь повелительным тоном, симпатичную и доброжелательную Элис, которую он последний раз видел, когда она принесла в утреннюю гостиную кое-что для подкрепления дяди Вильяма. Ее волосы, зачесанные назад, были стянуты в тугую косичку, и выражение гнева и заботы на лице полностью изменило ее. Она обратилась к группе людей, стоявших внизу, как к толпе сумасшедших.

— Вы ее убьете, — произнесла она свирепым тоном. — Вы этого добиваетесь своими воплями и шумом, заставив ее выйти в холодный коридор? Неужели у нее без того мало огорчений, что ее нужно еще будить среди ночи? Она единственная, за кого я здесь беспокоюсь.

— Элис! — Протестующий голос тети Каролины не был услышан на фоне бури, поднятой ее служанкой.

Элис прошла мимо дяди Вильяма, даже не взглянув в его сторону, и, как скала, нависла над своей хозяйкой.

— Вы не хотите лечь в постель, мэм? — спросила она.

Тетя Каролина ничего не ответила и не двинулась с места. Тогда Элис, казавшаяся среди собравшихся людей еще крупнее и напоминавшая первозданную стихию, взяла свою хозяйку на руки, как ребенка, и внесла ее в темную спальню.

Это было проделано с удивительной легкостью, и Кемпион был поражен подобным проявлением силы. Все это выглядело так, будто Элис подняла котенка, случайно оказавшегося на ее пути.

Когда дверь спальни закрылась за тетей Каролиной, дядя Вильям снова привлек всеобщее внимание. Кемпион помог ему подняться на ноги. Он сильно дрожал, и его рот все еще был открыт. Молодой человек повернулся к Джойс.

— Лучше уложите вашу тетю в постель, — пробормотал он. — Я сам позабочусь о мистере Фарадее.

Девушка кивнула ему и направилась к тете Китти, которая стояла в центре холла с беззащитным видом, заламывая руки. Слезы струились по ее морщинистому старому лицу.

Кемпион помог дяде Вильяму вернуться в его комнату, и тот уселся там на кровать, раскачиваясь взад-вперед и что-то бормоча себе под нос. Если бы этот пожилой человек был женщиной, Кемпион мог подумать, что у него был обморок под воздействием шока. Но в данном случае он решил, что дядя Вильям осел на пол из-за внезапного сердечного приступа.

Кемпион снова взглянул на рану, и к нему вернулись все его опасения. Это была не обычная царапина, а глубокий рваный порез, как будто дядю Вильяма ударили ножом, и нож соскользнул с его руки. Йод помог остановить кровь, но из-за него рана стала еще страшнее. Чем дольше Кемпион вглядывался в эту рану, тем сильнее овладевала им неприятная мысль о том, что несчастья в «Сократес Клоуз» еще не окончились.

— Как это произошло? — спросил он, показывая на рану.

Дядя Вильям спрятал руку за спину. В его бледно-голубых глазах появилось упрямое выражение.

— Не ваше дело, — сказал он с ожесточением, которое было вызвано страхом.

— Простите, — сказал Кемпион. — Ну, хорошо, теперь, я полагаю, все в порядке?

Когда он направился к двери, дядя Вильям молящим жестом протянул к нему левую руку.

— Ради бога, не уходите, старина, — сказал он. — Я должен что-нибудь выпить. Я приду в себя только после того, как что-нибудь выпью. Между нами говоря, я ведь испытал некоторый шок. Попросите Джойс — да, правильно, попросите Джойс. Она добудет мне бренди. Старая дама доверяет ей ключи.

К счастью, Кемпион встретил Джойс в холле. Она была бледна и напугана, но как всегда, готова к практическим действиям.

— Хорошо, — прошептала она в ответ на его просьбу. — Идите к нему, я все сама принесу. Он видел, кто на него напал?

Этот неожиданный вопрос, который перекликался с его собственными скоропалительными выводами, поразил молодого человека.

— Он не хочет ничего рассказывать, — ответил он ей шепотом.

Она замолчала и хотела было что-то сказать, но передумала и торопливо пошла вниз по лестнице, не произнеся не слова. Кемпион вернулся к дяде Вильяму.

Тот все еще сидел на краю кровати, поставив босые ноги на толстый шерстяной ковер. Он выглядел больным и очень испуганным, но увидев Кемпиона, собрался с силами и выдавил из себя улыбку.

— Я немного свалял дурака, — сказал он, безуспешно пытаясь говорить беспечным тоном. — Всегда верил в йод — это армейская привычка. Если вы ранены, лейте на себя йод. Он, конечно, щиплет, но дело свое делает. Спасает вас от многих последующих неприятностей. К сожалению, рука у меня дрогнула — я ведь был сонный, понимаете — и я пролил йод на себя. Должно быть, старею.

Кемпион снова посмотрел на рану.

— Вам нужно сделать перевязку, — проговорил он. — Рана довольно глубокая. Тут найдется чем ее перевязать?

— Бинт есть в коробке для оказания первой помощи, откуда я взял йод. — Дядя Вильям заморгал, глядя на свою руку, которая снова начала кровоточить. — Коробка стоит в дубовом угловом шкафу в холле. Но смотрите, не разбудите весь дом, как это сделал я. Вот здесь в верхнем ящике есть носовой платок, он подойдет. Несчастный я попрошайка! Эта девушка так долго не несет мне выпивку. Может, мне и не повезет, если в доме не окажется спиртного. Что проку жить в стране, где нет сухого закона, если у вас в доме нечего выпить? Когда я получу свои деньги, я уеду в Америку. Забавно будет — поехать в Америку за выпивкой.

Кемпион вернулся к нему с платком. Он все еще с интересом изучал рану, на которую следовало бы наложить швы, и тут в комнату вошла Джойс со стаканом в одной руке и графином в другой. При ее появлении дядя Вильям фазу же встал.

— Какая милая девушка, — сказал он. — Это единственное лекарство, которое когда-либо мне помогало. Вы нальете мне немного, дорогая? Рука меня не слушается.

Подавая ему стакан, она разглядела рану как следует, и невольно воскликнула:

— О, как же это произошло? Кто это сделал?

Дядя Вильям осушил свой стакан и снова уселся на край кровати. Спиртное заставило его закашляться, и к нему вернулся нормальный цвет лица. Когда Джойс повторила свой вопрос, он заморгал, глядя на нее.

— Ах да, — отозвался он, — как это произошло? Удивительная вещь. Я никогда не любил кошек. Коварные, опасные животные. Большая черная кошка забралась ко мне в комнату. Когда я хотел ее выдворить, она меня поцарапала.

Рассказав, с его точки зрения, самое важное, он продолжал более уверенным тоном:

— Должно быть, она забралась сюда с улицы. Не знаю, как это получилось. Но сейчас ее уже нет.

Он огляделся вокруг, как бы стараясь уверить себя, что все в самом деле так и было. Девушка бросила недоверчивый взгляд на Кемпиона, по выражению лица которою, однако, совершенно невозможно было понять, поверил он этой истории или нет.

— Я знал, — продолжал с явным удовольствием рассказывать дядя Вильям, — что кошачьи царапины могут быть опасны. Поэтому я пошел к коробке с медикаментами, стоящей в холле, а остальное вы знаете.

Он, видимо, счел, что сказанного было достаточно, но Джойс не была удовлетворена.

— Это была кошка? — спросила она. — Вы уверены?

Несмотря на то, что рука его не слушалась, дядя Вильям налил себе еще порцию бренди.

— Я же сказал, что это была кошка, значит, это была кошка, — произнес он, пытаясь говорить с достоинством.

— Но, дядя Вильям, неужели вы думаете, что мы можем в это поверить? — запротестовала Джойс. — Как здесь могла оказаться кошка?

— Я не знаю, — сказал мужчина, повернувшись к ней спиной. — Я только рассказываю вам, что видел. У меня была открыта нижняя створка окна — вот, посмотрите сами. Я проснулся, потому что услышал — да, услышал — эту тварь. А я их терпеть не могу. Я в этом отношении похож на старого Робертса. Он их не выносит, и я их не выношу. Я схватил эту тварь и стал выпихивать ее в окно, и она меня поцарапала. Вот и все. Неужели не понятно? Я не понимаю, почему вы устраиваете такой переполох по этому поводу.

Девушка покраснела.

— Хорошо, — сказала она. — Если вы дадите мне этот платок, мистер Кемпион, я перевяжу ему руку. Утром вас осмотрит доктор, дядя.

— Предоставьте меня самому себе, дорогая. И со мной все будет в порядке. У меня и раньше в жизни случались царапины.

Дядя Вильям пытался вести себя с достоинством, но в его глазах было смущение. Перевязка была закончена, и за ней последовало довольно неприятное препирательство по поводу того, следует ли оставить в комнате бренди. В конце концов был достигнут компромисс, и молодые люди ушли, уложив старика в постель и оставив ему некоторую дозу спиртного. В коридоре Джойс повернулась к Кемпиону.

— Что произошло? — прошептала она.

Молодой человек, казалось, был встревожен.

— Послушайте, — пробормотал он, — не ходите вы вниз с этим графином. Возьмите его в свою комнату или оставьте здесь, в холле. И заприте за собой дверь, когда войдете в свою комнату.

В ее глазах стоял вопрос, но он больше ничего ей не сказал, и она ушла в свою комнату, погасив по дороге свет в холле.

Кемпион постоял еще несколько минут, а потом повернулся и пошел к себе. Проходя мимо комнаты дяди Вильяма, он услышал слабый звук. Кемпион помрачнел и прищурил светлые глаза. Это был звук запираемой изнутри двери.

Кемпион закурил сигарету и опустился в жесткое плетеное кресло, стоявшее перед камином в небольшом номере «Трех Ключей», который инспектор Оатс снимал для себя, чтобы иногда отдыхать в одиночестве; сенсация, которую произвело в городе расследуемое им дело, могла послужить оправданием этой небольшой причуды.

Подобно другим комнатам, предназначенным для непритязательных постояльцев, эта комната производила впечатление равнодушного, если не откровенно скупого гостеприимства. Даже огонь за тонкими прутьями решетки, казалось, горел как-то излишне сдержанно.

Кемпион посмотрел на часы, которые громко тикали на каминной полке. Мистер Оатс должен был с минуты на минуту вернуться с дознания по делу Эндрю Сили. Эта процедура должна была носить совершенно формальный характер, и суть ее, видимо, заключалась в переносе заседания на следующий день. Кемпион остался в одиночестве впервые со дня своего приезда, и мог свободно поразмышлять о том, что какое-нибудь настоящее, требующее усилий приключение, было бы менее изнурительным, чем участие в драме возмездия, неторопливо разыгрываемой среди обитателей «Сократес Клоуз».

Он был рад возможности посидеть в нейтральной обстановке, обдумать все хладнокровно, потому что атмосфера этого дома давила на него, делала его пристрастным и вынуждала воспринимать жизнь так же, как ее воспринимали члены семьи Фарадеи.

Было совершено два убийства. Это был единственный неоспоримый факт, который можно было извлечь из хаоса не связанных друг с другом происшествий, в которые он окунулся с головой в этом доме. Явная, казалось бы, виновность дяди Вильяма, по мере того, как он узнавал этого человека, становилась все менее и менее очевидной.

Он живо вспомнил происшествие, случившееся ночью. Совершенно ясно, что дядя Вильям подвергся нападению. Кроме того, он был нездоров. Упрямство, с которым он отказывался рассказать что-нибудь правдоподобное о случившемся, объяснялось его характером. Вильям вряд ли стал бы кого-нибудь выгораживать, и маловероятно, что он мог столь искусно разыграть драматическое нападение на себя. Кемпион вздрогнул при мысли о том, на какого рода ухищрения пришлось бы пойти дяде Вильяму, вздумай он отвести от себя подозрение таким способом. Конечно, он вышел бы из этой инсценировки невредимым, а не с жуткой раной, на которую доктору Левроку утром пришлось наложить три шва.

Допустим, можно было бы сбросить со счетов виновность дяди Вильяма. Но заслуживали внимания его страх, запертая им дверь и какая-то тайна, существовавшая в доме. Из-за этой тайны Кемпион посоветовал Джойс закрыться на ключ и сам лежал без сна в своей комнате с полуотворенной дверью, прислушиваясь к ночной тишине дома.

Если дядя Вильям ни при чем, что за безумец совершил все эти преступления? В чьем больном рассудке родилась идея связать человеку руки и ноги перед тем, как снести полголовы выстрелом?

Посреди этих раздумий ему в голову пришла мысль, которой он подсознательно противился все? утро. Элис — не та женщина с заплаканными глазами и приятным лицом, которая впустила в дом полицию, а та могучая фигура в белой ситцевой ночной рубашке, которая прошлой ночью проявила свою фанатичную любовь к хозяйке таким удивительным образом. У нее хватило бы сил справиться с Эндрю. Она прекрасно ориентировалась в доме. А также, в чем он, к сожалению, был уверен, она обладала достаточным мужеством. Однако было одно препятствие — ей нельзя было приписать ни сумасшествие, ни интеллектуальную изощренность. Следуя этой версии, нужно было искать ее сообщника, вернее, подстрекателя.

Сидя в одиночестве в гостиной инспектора, он начал размышлять о миссис Каролине Фарадей.

Эта женщина, конечно, была необыкновенной личностью. В очень преклонном возрасте ей удалось полностью сохранить свой интеллект, но при этом она утратила все эмоции.

Даже с позиций чистого альтруизма можно было пожелать, чтобы маленький мирок в «Сократес Клоуз», которым единолично правила тетя Каролина, избавился от Эндрю Сили, и тому было несколько явных причин. Вспоминая некоторые выражения, характеризующие личность покойного Эндрю, Кемпион не мог избавиться от неприятного чувства, что могли существовать и менее явные причины. По какой-то, еще не ясной, причине была убита и Джулия. Правда, и она была малоприятной женщиной. Ей были свойственны мелочность, раздражительность, догматизм; все те качества, которые в таком маленьком и замкнутом человеческом сообществе могут считаться разрушительными и даже преступными.

Когда человек стоит на пороге смерти, чужие жизни утрачивают для него свою ценность. Вчера миссис Фарадей сама в этом призналась. А что, если она затеяла все это, используя сильную, мужественную и слепо доверяющую ей Элис в качестве орудия?

Кемпион встал и швырнул окурок в огонь. Теперь не до отвлеченных размышлений, подумал он. В гадании мало проку. Он с некоторым облегчением повернулся на звук шагов инспектора, который вошел в дверь.

— Привет, Кемпион. — От хмурого вида, присущего Оатсу, сразу же не осталось и следа. Он аккуратно свернул плащ и положил его на стол, накрыв сверху шляпой. — Слушание первого дела отложено до вторника, — сказал он. — Этот старикан Вильям Фарадей участвовал в опознании. Я заметил, что у него повреждена рука. Что-нибудь случилось?

— И да, и нет, — сказал Кемпион. — Сядьте в какое-нибудь кресло, благо они все сейчас в вашем распоряжении. Только не на это — оно непрочное, сплошная фикция. Попробуйте лучше вон то, с медными подлокотниками.

Инспектор сел и закурил трубку.

— Я не намерен задерживаться здесь надолго, если у вас нет чего-нибудь важного для меня, — сказал он. — Хочу сходить на реку и еще раз как следует все осмотреть. Вчера я успел произвести только беглый осмотр. Мне совершенно ясно, что для того, чтобы закрыть это дело, мы должны найти оружие. Первое слушание по делу женщины назначено на понедельник. Не понимаю, почему коронер не может рассмотреть два дела в один день. Мне кажется, слушание второго дела может быть перенесено на более поздний срок, чем среда, только в том случае, если мы подготовим предложение по возбуждению судебного дела и обвинительное заключение. Газеты, насколько мне известно, пока ведут себя довольно спокойно. Мне кажется, они чувствуют, что дело дохлое.

— Я уже поделился со знакомым журналистом из «Кометы» своим мнением о том, что это дело вряд ли закончится чем-то конкретным, — сообщил Кемпион.

Станислаус посмотрел на него внимательно.

— Вы что-то нашли!

— А как насчет справедливых условий игры? — спросил Кемпион. — Вы прекрасно знаете, какое место я занимаю в этом деле. Я не собираюсь играть роль сообразительного любителя, помогающего важному полицейскому. Меня затребовали сюда в связи с убийством. Если бы не Джойс и Маркус, и, возможно, дядя Вильям, я, скорее всего, уехал бы домой.

Станислаус отложил трубку в сторону.

— Ну, ладно, выкладывайте, что там у вас, — сказал он.

Кемпион сунул руку в карман и извлек оттуда небольшой бумажный пакет. Из него он достал носовой платок, который положил на стол. Станислаус встал, подошел к нему и, наклонившись, наблюдал, как Кемпион разворачивает белый батистовый платок, внутри которого оказался маленький деревянный цилиндрик.

— Я уже открывал эту коробочку, — сказал Кемпион, — но с помощью носового платка. Отпечатки пальцев должны сохраниться, хотя я боюсь, даже в этом доисторическом доме знают, как пользоваться перчатками. Если вы хотите узнать, что там лежит, и не хотите к ней прикасаться, — продолжил он, — то у нее есть дубликат. Я зашел к фармацевту, имя которого написано на ярлыке, и купил у дежурного аптекаря упаковку средства «Тиро» под тем предлогом, что хочу снизить свой вес. Аптекарь, должно быть, решил, что я свихнулся. Не желая отнимать у него время, я не стал расспрашивать его о других людях, покупавших это средство до меня, но узнал, что, по его мнению, этот препарат в основном состоит из слабительного в сочетании с большим количеством крахмала, который придает пилюлям объем.

Сказав это, Кемпион достал из кармана второй, точно такой же цилиндрик.

Инспектор открыл его и вытащил сложенную гармошкой бумажку с пилюлями.

— Где вы это обнаружили? — поинтересовался он, показав на коробочку, которая была завернута в носовой платок.

Кемпион с подобающей скромностью рассказал ему о своем ночном приключении. Инспектор нахмурился, узнав, что в открытии принимала участие Джойс, но был искренне удивлен и обрадован, услышав о тайнике.

— На шаре не осталось отпечатков пальцев? — спросил он. — Я уверен, что не осталось. Эта кровать отполирована как новенький автомобиль. Все отпечатки пальцев, которые мы там получили, были вчерашними. Как вы догадались об этом тайнике? Вам подсказала девушка?

Кемпион покачал головой.

— Нет, вы ошибаетесь. Я его сам нашел. Это, по моему мнению, было единственное место, которое вы обошли вниманием.

Станислаус посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Вы часто прячете свои вещи в кроватные шары? — спросил он.

— Я этого не делал с детских лет, — с достоинством ответил Кемпион. — На моей детской кроватке были такие же латунные шары. Я до сих пор помню их вкус.

Инспектор хмыкнул.

— А на моей кроватке не было шаров, — сказал он. — Так что у вас все преимущества. Ну, что ж, это нам может пригодиться. Мне сразу пришло в голову, что кто-то мог сыграть шутку с какой-нибудь ерундой, которую принимала эта женщина. Говорят, после сорока лет все женщины глотают какие-нибудь пилюли. Вот почему фармацевты так рьяно рекламируют свой товар. Вы будете поражены, узнав, чего мне только не предлагают в надежде, что я получаю удовольствие от употребления таблеток, растираний и тому подобного. Что ж, это может нам пригодиться, — повторил он, заметно повеселев. — Я думаю, мне все-таки стоит взглянуть на вашу коробочку. Конечно, на ней полно отпечатков пальцев ее хозяйки.

Осторожно держа цилиндрик, завернутый в один носовой платок, он отвинтил крышку, взяв в руку другой платок, и заглянул в коробочку.

— Около половины пилюль не хватает, — объявил он. — И она не разорвала бумажную упаковку. Нам повезло. Если какую-то пилюлю заменили морфином или кониумом, на упаковке могли остаться следы. Мы одно время не ладили с химиками из министерства внутренних дел, но теперь с ними, я думаю, можно иметь дело. Я возьму коробочку, если не возражаете.

Он сложил платок, в котором лежал полупустой цилиндрик, и аккуратно убрал его в бумажный пакет.

— Еще что-нибудь? — спросил он, поднимая голову.

Ничего не говоря, Кемпион вернулся в свое кресло, где и уселся, дружелюбно поглядывая на инспектора сквозь очки.

— Обмен должен быть честным, — проговорил он. — Какого калибра была пуля?

— Сорок пятого, — скупо обронил Станислаус.

— И что это вам даст? В стране огромное количество незарегистрированных армейских револьверов. Когда мы найдем оружие убийства, мы сможем сопоставить какие-нибудь мелкие неровности в стволе с вмятинами на поверхности пули — но надежды на это почти никакой! Как только я услышал об этом пресловутом совпадении в четверг, я уже знал, что это не сулит мне ничего хорошего. Если я смогу добиться обвинительного заключения по этому делу, — с горечью добавил он, — я съем свою шляпу — ту старую коричневую шляпу, которая была на мне, когда я арестовал Саммерса.

Кемпион ничего не сказал в ответ, и инспектор вернулся к делу.

— А что случилось с рукой старого Фарадея? — спросил он. — Как это произошло? Не знаю, что вам об этом известно, мой друг, но за этим малым числятся двадцать пять минут времени, за которые он не может отчитаться, причем эти двадцать пять минут приходятся на самое важное время. Показания насчет точного времени воскресного ланча не сходятся.

Кемпион откинулся на спинку кресла и рассказал все, что знал о Вильяме, а также изложил свои соображения по этому поводу. Он обрисовал положение Вильяма спокойно, ничего не преувеличивая и не приуменьшая. Когда он закончил, инспектор внимательно посмотрел на него.

— Неплохо, — сказал инспектор. — Совсем неплохо. Однако, этого недостаточно, чтобы отправить его на суд присяжных.

— Конечно, недостаточно, — ужаснулся Кемпион. — Мой дорогой друг, поразмыслите над этой ситуацией. Ведь есть свидетельство сэра Гордона Вудторпа. Он должен вспомнить человека, который назвался чужим именем. Он должен его узнать. А потом еще этот револьвер. Вы ведь должны его сначала найти, вы же понимаете. И, наконец, эта веревка. Я думаю, вы сравните оконный шнур с веревкой, которая была найдена на теле?

— Сравним, будьте уверены, — усмехнулся инспектор. — Какая все-таки удача, что вы находитесь в этом доме, Кемпион, — задумчиво произнес он, — какими бы смешными ни были ваши обязанности. Однако, вернемся к этому Вильяму. Хоть я и не имел еще возможности проверить вашу историю, но у меня сложилось об этом человеке не вполне благоприятное впечатление. Однако, оставим это. Вы о нем знаете гораздо больше, чем я. И вообще, — продолжил он с мрачным видом, — это дело как раз такое, в котором человек вроде меня имеет все шансы остаться в дураках.

— Ладно, у меня есть еще кое-что, — сказал Кемпион. Он теперь говорил медленно, тщательно выбирая слова. — Я рассказал вам, что видел, как он поливал йодом свою руку. А после этого он почти лишился чувств, или упал в обморок, что одно и то же. Мне это показалось очень странным. Этот припадок длился всего одну минуту, и я решил, что у него стало плохо с сердцем. Но когда я осторожно расспросил доктора, который приехал сегодня утром, чтобы наложить швы, я узнал, что у дяди Вильяма сердце работает как часы. Следовательно, остается открытым вопрос — почему ему стало плохо?

— Причина может быть какой угодно, — сказал инспектор, на которого рассуждения Кемпиона явно не произвели никакого впечатления. — Если он все это разыграл, это могло быть частью его спектакля.

Молодой человек покачал головой.

— Мне и самому не все понятно, — сказал он. — Конечно, мои слова не являются для вас доказательством, но на меня это зрелище произвело сильное впечатление, и это может оказаться полезным. Я считаю, что во-первых, старикан был сильно напуган прошлой ночью, а во-вторых, слегка… совсем слегка… отравлен.

Станислаус несколько минут удивленно смотрел на него, а потом рассмеялся.

— Во тьме кто-то вонзил ему в руку отравленный кинжал? — сказал он. — Кемпион, дружище, это ведь обычное полицейское дело, а не распри между знатными феодалами, в которых вы привыкли участвовать.

Кемпион не обиделся.

— Ладно, — сказал он. Не хотите слушать мои цыганские предсказания — не надо. Но, тем не менее, по-прежнему желая защитить мистера Фарадея — или дядю Вильяма, как я его всегда про себя называю — я хочу вам сказать, что если бы вы проверили все пабы на пути от Гранчестерского луга до «Сократес Клоуз», вы бы узнали, что в то самое воскресенье дядя Вильям зашел куда-нибудь «освежиться», выпил свою дозу и удалился, возможно, слегка навеселе. Они должны его помнить. Ведь он здесь — весьма колоритная персона.

На инспектора все это не произвело никакого впечатления.

— Если у него есть твердое алиби в отношении этих двадцати пяти минут, то, конечно, обвинение против него отпадает, — сказал он. — И в любом случае, я думаю, при малейшем намеке на судебное дело семья наймет хорошего адвоката для участия в дознании. Знаете, Кемпион, по-моему, вся наша правовая система летит к чертям из-за одной детали. Если в деле хоть как-то затронуты интересы богатых людей, их защищает опытный и умелый королевский адвокат. Но при отсутствии у ответчика денег закон вершится, как всегда, а защиту в суде ведет какой-нибудь щенок — младший адвокат, хотя в качестве обвинителя от лица государства всегда выступает сильный юрист. Мне не нравится это дело. Хотел бы я сейчас оказаться в своем округе. Здесь, возможно, работают неплохие ребята, но вполне понятно, что им так же не по вкусу скандал в городе, как и вашему другу адвокату. С чего это вы взяли, что Вильям Фарадей зашел в паб по пути домой, даже при условии, что эта абсурдная история с амнезией — правда?

— Когда дядя Вильям стал жертвой этого неприятного явления впервые, — сказал Кемпион, намеренно игнорируя последнее замечание инспектора, — он очнулся, стоя у Римско-католической церкви со стаканом в руке. Другими словами, он зашел в паб, заказал выпивку, и вышел оттуда со стаканом в руке. Что такое амнезия, если подумать, как не слабая форма паралича? Разум часто отказывается вспоминать что-то неприятное. Сохранить память — значит подчиниться ограничениям. Дядя Вильям утрачивает память и вместе с нею — все ограничения, и может удовлетворить свое низменное желание выпить.

— Очень хорошо, — сказал инспектор. — Но как вяжутся все эти рассуждения с историей, закончившейся в ванне?

Кемпион несколько секунд помолчал.

— Хотел бы я знать, какова была роль покойного Эндрю в этом инциденте, — сказал он. — Мне кажется, Станислаус, нам обоим сильно повезло, что мы не были знакомы с Эндрю.

Инспектор хмыкнул.

— Если вас интересует мое мнение, нам вообще не повезло с тем местом, где мы сейчас работаем, уж больно тут все важные, — сказал он. — Я хотел бы расследовать обычную, хорошую кражу со взломом. Но нет, вы предоставили мне кучу интересной информации и тут же все испортили, вынув из нее весь смысл. Куда бы мы не сунулись, везде мы натыкаемся на этого проклятого иллюзиониста. Кто-то проделывает чертовски умные фокусы.

Кемпион кивнул.

— В этом доме вообще есть что-то очень странное, — сказал он. — Что-то очень, очень странное.

— Сумасшествие, — коротко определил инспектор. — Сумасшествие с каким-нибудь «измом». Я уверен, что здесь есть чем заняться психиатру. Но вот ведь в чем беда. То, что утверждает химик, является уликой. То, что утверждает психиатр, ею не является. Во времена Палмера химические факты были в значительной степени вопросом интерпретации; и в таком же состоянии пребывает современная психиатрия.

— Вернемся-ка к вопросу о честной игре, — прервал его Кемпион. — Вы нашли кузена Джорджа?

— Это еще одна невыполнимая задача, — проворчал инспектор. — Мы опубликовали в газетах описание его внешности и обращение к нему с приглашением явиться, но, конечно, безрезультатно. У него нет постоянного адреса, никто здесь о нем ничего не знает, и он здесь ни у кого не останавливался. Нам известно лишь то, что он был в Лондоне в тот четверг. Неудивительно, что он сразу же смылся, когда увидел эту девушку. Но и она повела себя с ним довольно странно. Лично я считаю, что она вообще ведет себя довольно странно. Ну да, я слышал о каком-то скандале, — торопливо продолжил он прежде, чем Кемпион мог что-либо ответить, — и я понял, что в такой семье скандал играет более важную роль, чем, скажем, у меня в семье.

Мужчины некоторое время помолчали. Потом инспектор снова закурил трубку.

— От подобных размышлений на вольную тему не очень много проку, как известно, — вдруг сказал он, улыбнувшись Кемпиону. — Мы должны сосредоточиться на оружии. Кстати, мы нашли парочку свидетелей, которые слышали выстрел. Муж с женой, живущие в коттедже на Гранчестер-роуд, заявили, что слышали его в воскресенье примерно без пяти минут час. Мужчина сказал, что он вышел на задний двор, но луга покрывал густой туман, и он ничего не увидел. Он сказал, что день был «мутным», что бы это ни означало. Похоже, что это местное название для ненастной весенней погоды. Здорово, однако, было выбрано время для совершения убийства, а? Середина воскресного дня, все в это время обедают по домам.

— Возвращаясь к вопросу о кузене Джордже, — гнул свою линию Кемпион, — похоже, вы не считаете его важной фигурой?

Станислаус Оатс насупился.

— Нет, не считаю, — сказал он. — А если мы даже и найдем его? Предположим, что он сам явится к нам в руки, ну и что тогда? Мы не можем его арестовать. Мы только можем его спросить, где он был в воскресенье во время совершения преступления. Если он не абсолютный идиот, он придумает удовлетворительный ответ на этот вопрос. Кроме того, почему он должен иметь отношение ко всему этому? Он, как известно, не был в ссоре с дядей Эндрю. Он около часа пробыл в доме в тот вечер, который предшествовал первому убийству, но с тех пор его никто здесь не видел. Из того, что у него было обыкновение выпрашивать у своей тетки время от времени фунт-другой, совсем не следует, что он потенциальный убийца. Нет, Кемпион, деваться некуда — это внутрисемейное дело. Ни в одном из убийств не было ничего случайного. Они были преднамеренными и заранее подготовленными. У кого-то были причины убрать этих людей. Может быть, я ошибаюсь, но у меня такое чувство, что убийца на этом не остановится. И вы будьте осторожны. Преступник вряд ли потерпит, чтобы его планы расстроил какой-то молодой человек в очках, имеющий хорошую репутацию. Вот вам еще одно цыганское предсказание.

Кемпион некоторое время молчал. Слова инспектора против его желания напомнили ему его собственные утренние мысли.

— Я пойду вместе с вами и осмотрю место преступления, если вы не возражаете, — произнес он, наконец, вставая с места. — Я никогда не упускаю случая посмотреть на старую полковую лошадь в работе.

Хотя Кемпион и инспектор прошли вместе изрядное расстояние, Кемпион ни одним словом не обмолвился о мучившем его вопросе. Неужели миссис Фарадей, единолично правившая в своем государстве, превысила полномочия своей власти и приказала казнить Эндрю Сили за какое-то неизвестное преступление или преступления?

— Совсем не дело, что вы идете вместе со мной, — проворчал инспектор. Они свернули с новой дороги, пересекли множество узеньких улочек и направились по тропинке к реке. — Совсем не дело, — хмуро повторил он. — Я не хочу выглядеть неблагодарным, старик, — поспешно добавил он, — и ничего не имею против того, чтобы вы туда пошли. Просто я подумал о Боудиче и других ребятах, которые там будут.

Кемпион улыбнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Я постараюсь сделать свое присутствие незаметным. Вы идите вперед и сделайте вид, что меня там нет. Если вы будете как следует притворяться, они подумают, что я им померещился, а это всегда вносит оживление в работу.

По берегам Гранты бродили несколько людей в штатском. Еще один человек в штатском стоял возле моста. За ними, в надежде увидеть что-нибудь интересное, наблюдали несколько зевак. День был холодным и сумрачным, отчего поиски следов убийства злополучного Эндрю Сили казались еще более безнадежными.

Когда Кемпион и инспектор приблизились к реке, навстречу им торопливо направился один из людей в дождевиках. Это был сержант Боудич, коллега инспектора из следственного отдела Ярда. В полиции ходила легенда о том, что Боудич родился в шлеме полицейского, и, действительно, он был самым типичным полицейским из всех, когда-либо встреченных Кемпионом. Это был высокий, крепко сложенный краснолицый мужчина с густыми шелковистыми черными усами. Глаза его были окружены сетью морщинок, и вся его наружность говорила о несокрушимом оптимизме.

— Приветствую вас, сэр, — произнес он, и улыбка на его лине выразила беспричинный восторг. Он бросил вопросительный взгляд на Кемпиона и приветливо кивнул ему. Станислаус хмуро посмотрел на него и спросил:

— Что-нибудь нашли?

— Нет, — ответил мистер Боудич с еще более веселым видом, — ничего не нашли. Пришли посмотреть на нашу работу?

Не дожидаясь ответа, он продолжал:

— Мы прочесали оба берега, начиная от ивовых зарослей, до самой дороги, и не нашли никаких следов. Ну, конечно, с тех пор, как произошло убийство, прошло уже порядочно времени.

Станислаус огорченно кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Эй, что там у вас?

Трое мужчин взглянули на тропинку, по которой к ним шел четвертый с каким-то предметом в руке. Этот человек с бледным лицом был местным сержантом полиции, а предмет оказался зеленой потрепанной фетровой шляпой.

— Я нашел ее под кучей сухой листвы вон в той рощице, — сказал он, показав на группу деревьев, которые росли на южной стороне реки за пешеходным мостиком. — Я не знаю, имеет ли эта находка какую-нибудь ценность, но эта вещь лежала под кучей листьев и, похоже, пробыла там не очень долго.

Станислаус с интересом взял находку в руки. Мягкая зеленая шляпа была очень старой. У нее уже не было подкладки, отсутствовала лента, а тесьма, которой обычно обшивают края шляпы, обтрепалась.

— Это, конечно, не та шляпа, которая была на покойном в церкви в то воскресенье, — весело сказал мистер Боудич. — Во-первых, на нем был котелок, а во-вторых, сам вид этой шляпы исключает подобную возможность.

Уничтожающий взгляд, брошенный инспектором на подчиненного, заставил сержанта умолкнуть, но ничуть не ухудшил его настроения.

— Еще что-нибудь интересное попалось? — спросил Станислаус у человека, принесшего шляпу. — А это что за хибарка? — Он указал на небольшую постройку, видневшуюся в рощице сквозь зеленую дымку распускающихся листьев.

— Там ничего нет, сэр, кроме нескольких старых мешков, прошлогодней листвы и другого хлама, — объяснил со скучным видом мужчина. — Похоже, что это сооружение использовалось для хранения инструментов и в качестве укрытия для рабочих, которые расчищали здесь заросли. Вы хотите, чтобы я еще раз ее проверил, сэр?

— О, нет. В этом нет необходимости. Я сам осмотрю ее позже. Большое спасибо, Дэвидсон.

Когда Дэвидсон ушел, Станислаус протянул потрепанную шляпу Боудичу.

— Позаботьтесь-ка об этой штуке, — сказал он. — Я не думаю, что она имеет отношение к нашему делу, но все же я осмотрю место, где она была найдена. Вы говорите, что на обоих берегах в промежутке от дороги до ивовых зарослей не нашлось никаких следов, показывающих, в каком месте тело было брошено в воду? Конечно, оно могло приплыть и издалека, хотя человек из коттеджа сказал, что звук выстрела доносился именно отсюда.

— Так-то оно так, — сказал Боудич с веселым видом, — но, посмотрев на реку, сэр, вы сразу же придете к тому же выводу, что и я.

По пути к горбатому каменному мостику он продолжал:

— Видите, — сказал он, — возле берегов течение медленное, а на середине реки — быстрое. И там сравнительно глубоко. Так вот, — продолжал он, по-прежнему улыбаясь, — вы поняли, что я имею в виду? Для того, чтобы тело уплыло, нужно было бросить его туда, где быстрое течение. Иначе говоря, если бы мне пришлось это делать самому, я бы сбросил его в воду с моста. Конечно, если бы мне пришлось это делать, — сказал он, и разразился громким смехом, но тут же умолк под строгим взглядом инспектора Оатса.

Мысль Боудича, безусловно, была разумной. Кемпион, осмотрев реку, пришел к такому же выводу. Он вспомнил также и рассуждения мистера Читу на эту тему. Как заметил наблюдательный студент, сильный водоворот за мостом надолго задержал бы любой плывущий предмет, или выбросил бы его на берег. Было ясно, что и инспектор уже был готов согласиться по этому пункту с Боудичем, так как занялся изучением моста.

Высота горбатого каменного моста была достаточной для того, чтобы при нормальном уровне реки под ним могла проплыть небольшая лодка. Мост был огражден по обеим сторонам низким каменным парапетом, поверхность которого инспектор тщательно осмотрел. Через некоторое время он с огорченным видом повернулся к своим спутникам.

— Ничего нет, — сказал он. — Ясное дело. А вы чего ожидали? По-моему, этим мостом часто пользуются люди. По парапету бегают дети. Мох на нем не растет, и любые следы грязи, крови или пыли, которые могли остаться, конечно, были смыты ливнями, прошедшими за последние десять дней. Пойдемте, заглянем в эту хибару.

Хибарка, стоявшая на расстоянии около пятнадцати футов от пешеходной дорожки и примерно в тридцати футах от берега, была одним из временных укрытий, оставленных рабочими, расчищавшими заросли. Основным материалом для ее постройки служили вязанки хвороста. Роль крыши выполняли несколько мешков. Сооружение, однако, было довольно прочным, и земля внутри него была твердой и сухой. Инспектор остановился у входа в укрытие и внимательно осмотрел, что было внутри.

В углу лежала пара рогожных мешков, набитых илом, но больше там ничего не было. Ничто не говорило о том, что после ухода строителей здесь кто-то побывал.

— Никаких следов не обнаружилось? — спросил инспектор.

— Никаких, — весело ответил мистер Боудич. — Но они и не могли здесь остаться. Да и вряд ли покойный мог здесь побывать, правда?

На твердой бугристой почве вокруг хижины тоже ничего не было заметно. Несмотря на то, что земля была влажной, на ней не осталось даже их собственных следов. Инспектор еще сильнее помрачнел.

— А эта шляпа, — спросил он, — где ее нашли? Это пустая трата времени, Боудич.

— Верно, — ответил тот. — И все-таки нужно делать свое дело. Не оставляйте ничего без внимания, и вы не пропустите топ, что вас интересует. Ведь именно в этом заключается идея? Замечательный предмет, который нашел наш коллега, лежал вон там. Шляпу кто-то похоронил, и я должен заметить, она этого вполне заслуживала. — Он весело посмотрел на остатки шляпы, которые держал в руке.

Они вернулись на пешеходную тропу, и пройдя по ней с полдюжины ярдов, остановились перед кучей переворошенных прелых листьев, которые мокли под начавшимся дождем.

— Вот здесь ее нашли, — сказал Боудич. — Мне кажется, Дэвидсон прав. Эта шляпа пролежала здесь недолго. Она была спрятана под листьями и ее еще не успели разукрасить малиновки и прочие животные. Вам это о чем-нибудь говорит, сэр?

При этих словах в его глазах появились искорки, впрочем, он обращался к инспектору весьма почтительно.

— Мне кажется, что никто не стал бы хоронить шляпу, если бы не хотел ее спрятать, — сказал инспектор. — Но в данном случае все это не имеет никакого значения. Всегда, когда преступление совершается на улице, поблизости оказывается какое-нибудь старье. Но, тем не менее, забавно, что эту вещь спрятали таким образом. Ведь ее и шляпой-то уже назвать нельзя.

— Вы правы. — Мистер Боудич, похоже, решил немного подумать прежде, чем засмеяться. — Просто рвань, — сказал он. — Такая вещь могла быть собственностью бродяги, если по отношению к бродягам можно употребить термин «собственность».

Инспектор взглядом заставил его умолкнуть.

— Оружие, — сказал он. — Я должен найти это оружие. Если револьвер выбросили, он должен быть где-то поблизости. И шляпу тоже надо найти. Ту шляпу, которая была на покойном, когда он вышел из церкви. Она не так важна, как оружие, но удивительно, почему ее до сих пор не обнаружили. Размер семь и три четверти, новая, на подкладке клеймо Генри Хета. Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду в «Сократес Клоуз», но если нагрянут газетчики, пусть они меня поищут. Я не хочу, чтобы они написали, что ключ к разгадке — эта шляпа. Если хотите, можете изображать при них загадочный вид.

Боудич без всякого смущения подмигнул Кемпиону.

— Считайте, что со мною дело будет в шляпе, — сказал он. — Ну что ж, до свидания, сэр. Если револьвер где-то здесь, мы его найдем. Мы уже вытащили около тонны ила из этой реки, и если нужно, вытащим еще тонну. Но довольно непросто процеживать речку, в которой полно водорослей.

— Убийцы в самом деле часто бросают оружие возле места преступления? — небрежно поинтересовался Кемпион у инспектора на обратном пути.

Прежде чем ответить, мистер Оатс остановился, чтобы выбить трубку о каблук.

— Очень часто, — сказал он. — Убийство вообще довольно занятная вещь. Человек долго готовится к преступлению, иногда с удивительной изобретательностью, а потом иногда сразу же выдает себя, как будто он уже потерял интерес к этому делу. Это справедливо и в отношении оружия. Если человек не носит оружие постоянно, а я думаю, в Англии встречается только один такой человек на тысячу, то он стремится избавиться от него сразу же после того, как он его использовал. Преступник понимает, что это важная улика против него, но забывает о том, что выбрасывая оружие, он оставляет за собой след, который может привести к нему. Я готов побиться об заклад, что револьвер где-то тут, в реке. Но, как правильно заметил Боудич, процедить эту речку будет чертовски трудно.

Кемпиона, казалось, удовлетворило это объяснение, во всяком случае, в той части, которая касалась оружия.

— Если мне позволено говорить об этом, — начал он, немного помолчав, — этот трюк со шляпой вызывает у меня любопытство. Вы ищете котелок, а находите потрепанную зеленую шляпу. Мой непросвещенный ум может предположить, что здесь имел место обмен. Однако, сам убийца вряд ли после своего звездного часа мог вернуться домой в шляпе своего врага, если только у него нет давней привычки приносить домой головы своих недругов или то, что к этим головам било ближе всего. Поэтому вполне допустимо, что какой-то третий, незаинтересованный участник нашел новую шляпу Эндрю Сили и, решив, что она намного лучше его собственной — что не вызывает сомнений — обменял свою шляпу на чужую. Но вопрос — к чему ему было хоронить свою старую шляпу? Насколько я знаю бродяг, которых так правдоподобно описывает ваш веселый друг Боудич, особой аккуратностью они не отличаются. Наоборот, они обычно бросают ненужную часть своего гардероба прямо там, где решили с ней расстаться.

Инспектор хмыкнул.

— Бродяги — сами себе закон, — сказал он. — Никогда нельзя заранее знать, что они собираются делать. Но все же эта шляпа — слишком ненадежная улика, чтобы о ней думать. Конечно, нужно взять ее на заметку, но мы не можем тратить время на пустые размышления. Только счастливчики со стороны, вроде вас, могут позволить себе роскошь строить предположения. Шляпа могла быть котелком, — продолжал он, нарушая свою собственную заповедь. — Это единственный вид шляпы на свете, не считая цилиндра, который можно состарить в пять секунд. Достаточно посыпать котелок пылью и немного попинать, и он потеряет весь свой вид. Хороший фетр всегда остается хорошим фетром, конечно, но этот бродяга мог спокойно уйти в котелке Эндрю Сили, совершенно не привлекая к себе внимания. — Он вздохнул. — Вот это хуже всего в этом поганом деле. За что не возьмись, всему можно дать несколько разных толкований. Утром мне принесли результаты баллистической экспертизы. Конечно, экспертам помешало то, что голова убитого несколько дней находилась в воде, но они — ребята умные, и все равно ухитрились сделать кое-какие выводы. Поскольку содержание отчета будет рассматриваться на дознании, я не вижу причин скрывать его от вас. Пуля вошла в голову в самой середине лба. Она пошла немного вверх, и поэтому снесла почти всю заднюю часть черепа. На затылке были обнаружены следы сгоревшего пороха, и они были очень заметные, иначе бы не сохранились. Это означает, что выстрел был сделан с очень близкого расстояния, а также то, что стрелявший человек, возможно, был немного ниже Сили ростом, если только во время выстрела Сили стоял. Но, поскольку его ноги были связаны, вряд ли это было возможно, так что нам это наблюдение опять ничего не дает. И что самое непонятное, после такого выстрела должно быть много крови. Если человека застрелили в лежачем положении, должна была остаться целая лужа крови, а если он в этот момент стоял, то убийца должен был сам оказаться весь в крови в тот момент, когда он сдвинул тело с места. И тем не менее, нигде поблизости не обнаружено следов крови. Если его принесли или приволокли на мост, как предполагает Боудич, должен был остаться кровавый след. Но, правда, нам не следует забывать о дожде, а кроме того, хотя эта тропинка и находится поблизости от города, в это время года ею не так уж часто пользуются. Но все-таки на ней должны быть следы. И кто-нибудь должен был что-нибудь заметить. Я дал объявление, приглашающее свидетелей. Но, конечно, тело могло и приплыть откуда-нибудь. Нам, возможно, придется осмотреть реку вверх по течению до самого Байронова пруда. — Он покачал головой. — Как я и сказал, от предположений мало проку. Нам нужно делать рутинную работу. А сейчас мы воспользуемся автомобилем, который я нанял, и поедем в «Сократес Клоуз».

— Вы не обидитесь, если я поинтересуюсь, куда же вас теперь влечет ваш профессиональный долг? — поинтересовался Кемпион.

Инспектора, похоже, удивил этот вопрос.

— К Вильяму, конечно, и его руке, — сказал он. — Нужно очень внимательно следить за развитием событий. По-моему, это самое первое правило из учебника криминалистики. Мы должны выяснить, каким образом он поранился. Ведь, как вам известно, су-шествует вероятность, что на него напали, и в этом случае его нужно заставить заговорить.

— Послушайте, не нужно давить на дядю Вильяма, — обеспокоенно попросил Кемпион.

— Давить? — В голосе инспектора прозвучала горечь. — Все, что нам разрешается теперь, так это разговаривать со свидетелями. Но если он будет рассказывать какие-нибудь небылицы, то пусть он прямиком отправляется на скамью для свидетелей и все это повторит коронеру и прессе.

— Да ну! — сказал Кемпион.

— Что?

— Я сказал «Да ну!» — повторил молодой человек. — Ну ладно, извините меня. Я поеду с вами. Кстати, я взял с Джойс клятву молчания.

— Хорошо, — похвалил его инспектор. — Жаль, что девушка принимала в этом участие. Но я понимаю, вы же не можете разгуливать там, как у себя дома. Я передал вашу находку аналитикам и фотографам. И если нам повезет, мы получим от них отчет через двадцать четыре часа. Конечно, — продолжал он, — нужно заниматься именно Вильямом. Он единственный из домочадцев, кто отсутствовал в момент совершения первого убийства, если не считать одного человека из числа прислуги. И никуда от этого не денешься.

— Какого человека из прислуги? — спросил Кемпион с неожиданной тревогой в голосе.

— Речь идет о высокой женщине с красным лицом, — сказал инспектор. — Я записал ее имя. Она горничная. Работает у них уже тридцать лет, прямо, как в книжках пишут. Она взяла в этот день выходной, чтобы навестить свою замужнюю сестру, которая живет в Вотербич, в одной-двух милях отсюда. Минутку, вот ее имя. Наддингтон. Элис Наддингтон. Она ушла из дома в девять часов утра и вернулась в десять вечера. Ее показания легко проверить. И это нужно сделать.

Кемпион немного помолчал. По его лицу струился дождь, и вид залитых дождем городских улиц, серых и унылых, к тому же относительно пустынных в это время, превращал трагедию в какой-то жалкий фарс, что вовсе не соответствовало действительности. Тем не менее, мысль о дяде Вильяме, об этом испуганном и запутавшемся старом пьянчужке, вызывала у него сочувствие, и он продолжил свой путь вместе с инспектором.

— Я должен осмотреть одежду, в которой Вильям был в церкви, — заметил инспектор, больше для самого себя, чем для своего друга. — Поиск преступника — это скучная рутинная работа. И хуже всего бывает, когда дело касается убийц. В девяти случаях из десяти на них нет никаких улик. И какая польза тогда от нашей превосходной системы ведения досье? Какая польза от нашей организации? А уж это проклятое дело вообще не кончится ничем, попомните мои слова.

Забравшись в двухместный «ровер», инспектор, еще больше помрачнел. Его настроение настолько отличалось от необычайной веселости мистера Боудича, что Кемпион не удержался от комментария.

— Мне понравился ваш приятель Боудич, — сказал он. — Он, похоже, счастливчик.

Мистер Оатс фыркнул.

— Боудич! — сказал он. — Хороший человек, и работать с ним легко. Но его улыбка действует мне на нервы. Общаясь с ним, я чувствую себя так, как будто мы занимаемся рекламой фруктовых добавок. Я объясняю ему, что мы участвуем в расследовании убийства, а не в музыкальном шоу, а он хохочет до упаду. Если у человека такой характер, тут уж ничего не поделаешь.

Он погрузился в размышления, и заговорил снова, только когда перед ними появился дом Фарадеев.

— Вот тут, — сказал он, указывая рукой на заросшее зеленью здание, — и кроется разгадка. Это сделал кто-то, живущий под этой крышей. Они все знают больше, чем говорят, и в особенности этот Вильям Фарадей. Мы приехали.

Тишина и мрачноватое спокойствие, парившие в «Сократес Клоуз», казалось, уже были готовы поглотить их, как только они выйдут из машины и поднимутся на крыльцо. Но в тот момент, когда инспектор позвонил в дверь и звонок резко отозвался в глубине дома, из утренней гостиной донесся громкий женский крик, сопровождаемый истерическим смехом.

Парадную дверь почти мгновенно открыл Маркус Фезерстоун, который был гораздо бледнее, чем обычно. Его рыжеватые волосы почти стояли дыбом. За ним в холле, неподалеку от входа в коридор, которым пользовалась прислуга, виднелась кучка взволнованных слуг. Из утренней гостиной продолжали раздаваться пугающие звуки.

Маркус бросился к ним.

— Пойдемте, — сказал он. — Я пытался до вас дозвониться.

Станислаус Оатс, казалось, впервые в жизни удивился. Он тяжело шагнул в холл, а следом за ним вошел Кемпион.

— Что случилось? — спросил он.

Маркус с тревожным видом оглянулся.

— Этот ужасный шум подняла Китти, — пробормотал он. — Ее пытается сейчас успокоить Джойс, но я боюсь, что дело плохо. Вам всем лучше вернуться в кухню, — добавил он, обращаясь к повару и слугам. — Вам совершенно нечего бояться — совершенно нечего. Инспектор, вы не возражаете, если мы пройдем в библиотеку? И вы с нами, конечно, Кемпион. В доме сейчас переполох.

Слуги направились в свой коридор, а заинтригованные Кемпион и инспектор последовали за Маркусом в большую заставленную книгами комнату, в которой бедному дяде Вильяму никогда не случалось видеть своего отца в хорошем расположении духа.

Это было большое, мрачноватое, но импозантное помещение, главными предметами обстановки в котором были огромный дубовый письменный стол, украшенный резьбой, и стоявший за ним стул с высокой спинкой, обитый желтой парчой. Голландские жалюзи были опущены, и когда они вошли, Маркус зажег свет.

Когда он повернулся к ним, он уже больше походил на самого себя и, казалось, ему было немного стыдно. Он неловко рассмеялся.

— Ну, а теперь я хочу показать вам то, что перепугало весь дом и вызвало истерику у бедной Китти. Я чувствую себя дураком, — сказал он, — но это лишь показывает, насколько у нас у всех напряжены нервы. Я опустил жалюзи, потому что слуги все время заходят посмотреть на это, а комната, видимо, не запирается.

Сделав это пояснение, он направился к длинному узкому окну, расположенному за желтым стулом, и отпустил пружину жалюзи, которые тут же взвились к потолку, открыв вид на площадку для игры в кегли. И тут они увидели то, что, подобно взорвавшейся бомбе, нарушило спокойствие дома.

В середине одной из больших оконных панелей была коряво нарисована красным цветом незамысловатая, совершенно непонятная и действительно вызывающая некоторый испуг картинка. Она состояла из двух расположенные друг над другом небольших кружков, проведенной сбоку от них вертикальной черты и окружности большего диаметра, очерченной вокруг трех этих элементов следующим образом:

Инспектор уставился на картинку.

— Когда она появилась? — спросил он.

— Я не знаю, — ответил Маркус, — Но, говорят, вчера ее не было, а обнаружила ее пятнадцать минут назад Китти, которая теперь вместо Джулии вытирает пыль в этой комнате. Жалюзи в этой комнате не опускали, пока вы не ушли отсюда вчера вечером, инспектор, и в эту комнату утром, насколько известно, никто не входил. Китти пришла сюда с метелкой для смахивания пыли только недавно, потому что раньше у нее не было времени. Она подняла жалюзи и увидела это. Неожиданное зрелище испугало ее — ее нервы и так уже, по-видимому, на пределе. Ее крики привлекли сюда всех домашних> и меня тоже. Я как раз вернулся с дознания вместе с Вильямом, чтобы пообедать — ну, и вот. Все очень напуганы. Это ведь, действительно, очень странное происшествие, и я боюсь, что все они и без того уже очень напуганы.

Инспектор осторожно обошел желтый стул и всмотрелся в стекло.

— Нарисовано снаружи мелом, — объявил он. — Дождь был косой, и поэтому картинку не размыло. Какой странный рисунок! Кто-то просто валяет дурака. Не осталось ли под окном следов? По-моему, там цветочная клумба.

Он открыл раму и выглянул из окна. Негромко хмыкнув, он повернулся, и его лицо выражало недоумение.

— Ну-ка, взгляните, что бы это могло означать? — спросил он.

Кемпион и Маркус с готовностью отозвались на его приглашение. Между дорожкой, которая служила границей плошадки для игры в кегли, и стеной дома была узкая цветочная клумба, посреди которой был виден глубокий и четкий, будто вылепленный из пластилина, след огромный босой ноги.

Этот след, в котором было что-то забавное, походил на карикатурно увеличенное изображение нормальной ступни с широко растопыренными пальцами, впечатлявшее своими размерами.

Кемпион и Маркус посмотрели друг на друга, и в их головах одновременно родилась одна и та же мысль. Ноги такого размера не спрячешь. Кемпион ухмыльнулся инспектору.

— Похоже, это кто-то из ваших ребят, — сказал он. — Довольно необычное поведение для агентов в штатском, скажу я вам.

Но инспектор Оатс не улыбнулся ему в ответ.

— Странно, что в таком большом доме нет телефона, — сказал инспектор, возвращаясь в «Сократес Клоуз» из соседнего дома, откуда им чудом удалось позвонить. — Конечно, этот след на клумбе и рисунок на стекле — чья-то дурная шутка. Во всяком случае, я надеюсь, что это именно так. Обычно с таких случаях просто присылают анонимные письма. Мне не нравится, что кто-то здесь начал валять дурака. Я дам указание сфотографировать и обмерить след, и пришлю человека, чтобы он тут всех проверил. Мы все сделаем, как полагается, Кемпион, но, вполне возможно, только потеряем драгоценное время.

— А что, если это не шутка? — медленно проговорил Кемпион, и его длинная тонкая фигура слегка наклонилась вперед. — Вдруг это отнюдь не проявление дурного тона? Вам не приходилось встречать раньше подобные знаки, Станислаус? Они вам ничего не напоминают?

Инспектор пристально посмотрел на него. Он достаточно давно был знаком с этим молодым человеком, чтобы знать, что подобные замечания, брошенные вскользь, вовсе не были случайными, как могло показаться на первый взгляд. Поэтому он задумался, прежде чем ответить Кемпиону.

— Не могу утверждать, что видел что-нибудь подобное раньше, — ответил он. — Похоже на знаки, оставляемые бродягами, но такого знака я еще не видел. Обычно бродяги имеют при себе два кусочка мела, красный и белый, — объяснил он Маркусу. — Такими знаками они сообщают друг другу о том, кто находится поблизости. Бродяги — это ведь своего рода масонский орден. Конечно, этот знак может означать и цифру восемнадцать, но смысл этой цифры тоже непонятен. А вам это что-нибудь напоминает, Кемпион? Вы же ходячая энциклопедия всяких удивительных вещей.

Молодой человек, казалось, сомневался.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказал он, — но мне этот рисунок напомнил букву «В». Однажды я видел такую букву, нарисованную маленькой девочкой. Она перерисовала таким образом весь алфавит, как будто в ее сознании запечатлелись только внутренние участки букв. Так, например, буква «А» изображалась в виде треугольника, под которым были нарисованы крокетные воротца, вот так.

Он взял конверт, набросал на обратной стороне карандашом рисунок, и показал его инспектору и Маркусу.

Маркус отнесся к этой идее скептически, но инспектор сразу же заинтересовался.

— Да, возможно, — сказал он. — Я слышал об этом и раньше, а теперь и от вас еще услышал. Но этот рисунок, конечно, не детский. Вы когда-нибудь видели следы такого размера? Я бы заказал слепок с этого следа в качестве сувенира.

С общего согласия они обошли вокруг дома, чтобы еще раз взглянуть на клумбу. Уходя, Станислаус предусмотрительно накрыл след несколькими газетами и прижал их углы камнями.

— Это мужчина, — сказал он, рассматривая след, — и довольно тяжелый, скажу я вам, хотя, конечно, ему пришлось перенести весь свой вес на эту ногу, чтобы дотянуться до окна.

— Удивительнее всего то, что он босой, — раздраженно сказал Маркус. Непонятные явления не только не вызывали у него любопытства, как и у многих людей его склада, а скорее даже раздражали.

Инспектор присел на корточки на краю дорожки и очень внимательно рассматривал гравий под ногами. Потом он, впервые за целый день, улыбнулся.

— Он был в носках, — сказал он, — но, видимо, они не закрывали его пальцев. Смотрите, в грязи остались ворсинки. Если не возражаете, я накрою след. — Он положил газеты на место и, поднимаясь с корточек, сказал: — Похоже, это был бродяга, вроде того, о котором говорил старина Боудич.

— А! — воскликнул Кемпион. — Владелец зеленой шляпы. «Бродяги оставляют загадочные знаки в Загадочном Доме».

Инспектор вдруг сообразил, какие возможности открывало перед ним это новое предположение, и замер, еще не успев встать во весь рост. Какое-то время взгляд его серых глаз внимательно изучал лицо Кемпиона. Потом он покачал головой.

— Нет, — сказал он, — это не имеет отношения к пороху и выстрелу. Это совсем из другой области. Но вы не беспокойтесь, — сказал он, обращаясь к Маркусу. — Мы не будем пренебрегать никакими уликами, все исследуем самым тщательным образом. Это обычная рутинная процедура — и очень долгая. А фантазии мы оставим Кемпиону, — продолжал он, озорно улыбнувшись. — Размышляйте, сколько хотите, мой мальчик. Я вчера снял охрану около двенадцати часов ночи, но мы ее опять выставим. Нам здесь совсем ни к чему всякие обезьяньи выкрутасы, и я вовсе не хочу, чтобы обитателей этого дома напрасно беспокоили. Мы ведь теперь все люди деликатные.

Они вошли в дом через боковую дверь, которая вела в небольшой коридор, идущий параллельно лестнице.

— Вообще-то я собирался повидаться с мистером Вильямом Фарадеем, — проговорил инспектор, пока двое остальных мужчин снимали мокрые плащи. — Он дома?

Глаза Маркуса выразили легкое замешательство.

— Вообше говоря, мистер Фарадей не вполне здоров, — сказал он. — Он наверху, в своей комнате. Это в самом деле так необходимо?

Инспектор улыбнулся, но не отступил.

— Думаю, мне все-таки нужно с ним встретиться, если вы ничего не имеете против, — сказал он, и добавил без энтузиазма: — Я не возражаю, чтобы вы оба присутствовали при этом разговоре. Любой человек, которого мы допрашиваем, теперь имеет право пригласить своего адвоката.

Кемпион взглянул на Маркуса.

— Как мы и договаривались, — сказал он, — перед сегодняшним дознанием я рассказал инспектору все, что мистер Фарадей не счел нужным сообщить во время первого допроса. Мне кажется, побеседовать с инспектором было бы в его интересах.

Маркус по-прежнему выглядел озабоченным.

— Он у себя комнате, — повторил он. — Пойду предупрежу его. Не хотите ли снять свой плащ, инспектор? Вы совсем промокли.

Он поспешил на второй этаж, а инспектор, которому Кемпион помогал снять плащ, хихикнул.

— Попали вы, как кур в ощип, — заметил он.

— Вам приходится и удирать вместе с зайцем и гнаться за ним вместе с гончими. Но, наверное, у вас есть на то свои причины.

— Самые что ни на есть веские причины, — сказал Кемпион. — Они основаны на проверенной временем теории, согласно которой, чем меньше человек виновен, тем больше ему приходится оправдываться. Мой дорогой, этот старикан прошел через две войны, включая мировую, и ухитрился никого не убить. Вряд ли он занялся этим на старости лет. Я допускаю, что ему что-то известно, но он виновен не более, чем я.

Инспектор фыркнул, но больше ничего не сказал. В этот момент вернулся Маркус.

— Мистер Фарадей сидит в халате перед камином. Он говорит, что все еще чувствует себя скверно, и не желает спуститься, хотя я и посоветовал ему повидаться с вами, и сказал, что вы были так любезны, что позволили мне и Кемпиону присутствовать при этом разговоре. Я подумал… вы не будете возражать, если мы поднимемся к нему?

— Вовсе нет, — сказал инспектор, ожидавший худшего. — Я прямо сейчас к нему и поднимусь.

Дядя Вильям сидел у камина в своей спальне, облаченный в яркий халат. Его седые волосы были взлохмачены, а усы уныло повисли. Когда они вошли в комнату, он посмотрел на них, но не сделал попытки встать. Носки его ковровых тапочек были повернуты друг к другу, пухлая рука лежала на колене, а другая, перевязанная, была подвешена на черной шелковой ленте. Он выглядел постаревшим, и вид его внушал жалость. Несомненно, он был нездоров. Кожа покрылась пятнами, а глаза слегка покраснели.

Кемпион перехватил взгляд, который инспектор украдкой бросил на ноги пожилого человека, и не смог сдержать веселую усмешку. Маленькие пухлые ступни дяди Вильяма, разумеется, не могли быть причиной появления огромного следа на клумбе.

Несчастный больной слабо улыбнулся Кемпиону и сухо кивнул инспектору.

— В чем дело на этот раз? — спросил он. — Я болен, и не хочу, чтобы меня беспокоили чаше, чем это действительно необходимо. Вы не могли бы сами раздобыть себе стулья? Я ничего не имею против вашего вторжения, но не хотел бы, чтобы ваш визит затянулся.

Гости сами позаботились о стульях, и инспектор стал расспрашивать дядю Вильяма по всем пунктам, о которых говорил ему утром Кемпион. Дядя Вильям вел себя на удивление хорошо. Он признал, что болен амнезией и что обращался к сэру Гордону Вудторпу. Несколько более щекотливыми для него оказались вопросы, касающиеся револьвера, но инспектор разговаривал с ним терпеливо и даже с некоторым сочувствием, и дядя Вильям, обрадовавшись доброжелательной аудитории, забыл о своих опасениях и заговорил свободно.

Разговор быстро продвигался к концу, Маркус весьма ловко помогал своему клиенту обойти наиболее сомнительные моменты в его рассказе, и только, когда инспектор, откашлявшись и предварительно извинившись, приступил к вопросам по поводу ночного инцидента, дядя Вильям начал проявлять упрямство.

— А что с вашей рукой, сэр? — невинно поинтересовался инспектор. — Насколько я понял, ночью здесь что-то произошло. Не могли бы вы мне рассказать, каким образом поранились?

Впервые с начала их визита в покрасневших глазах дяди Вильяма появилось опасное упрямое выражение.

— Ничего особенного не случилось, — ответил он раздраженным тоном. — Но, когда за дело берегся полиция, самый пустячный случай вырастает в важное событие. Все было очень просто. Я уже рассказывал об этом Кемпиону, и то же самое я повторил своей племяннице. — Он кашлянул и строго посмотрел на инспектора. — Я, знаете ли, сплю с открытой нижней створкой окна, и поздно ночью меня разбудила громадная кошка, которая пробралась в комнату. Я ненавижу кошек, поэтому я вскочил с постели, схватил ее за загривок и хотел выбросить в окно. Она от злости меня и поцарапала. Потом я вышел из комнаты, чтобы залить царапину йодом, и нечаянно переполошил весь дом. Вот и все, что можно сказать по этому поводу.

Маркус, судя по всему, начал нервничать, Кемпион огорчился, но инспектор, совершенно не меняя выражения лииа, наиарапал какие-то иероглифы в своем блокноте, а потом, глядя прямо в глаза дяди Вильяма, спросил его:

— Не могли бы вы мне показать вашу рану, сэр? — спросил он.

Дядя Вильям надул щеки.

— Это довольно-таки странная просьба с вашей стороны… хм… офицер, — сказал он.

Инспектор пропустил мимо ушей эту колкость, и Кемпион уже в который раз восхитился этим спокойным человеком с проницательными серыми глазами.

— Я хотел бы увидеть вашу рану, сэр. — Тон инспектора был одновременно уважительным и повелительным.

В какое-то мгновение показалось, что дядя Вильям был уже готов решительно отказаться, но в дело вмешался тактичный Маркус.

— Позвольте мне помочь вам с повязкой, — сказал он.

Пожилой человек бросил на него недобрый взгляд.

— Хорошо, — сказал он, — будь по-вашему. Но если это не понравится доктору Левроку, то я не виноват. Он сказал, что мне еще повезло, что не была задета артерия, к тому же я не уверен, — добавил он вполголоса, — что юридическая этика допускает, чтобы адвокат помогал полицейскому подвергать своего несчастного клиента черт знает каким экзекуциям в разгар болезни.

— Юрист обязан сделать все возможное для зашиты интересов своего клиента, сэр, — довольно язвительным тоном ответил Маркус.

— Фу! — осудил его дядя Вильям.

К этому времени верхние бинты были уже сняты, и Маркус с исключительной осторожностью приподнял полоску промасленного шелка, которая лежала под бинтами. Ее удаление оказалось более трудным делом, и только путем осторожного смачивания теплой водой удалось освободить рану.

Станислаус встал, чтобы ее осмотреть, и выражение его лица стало более жестким.

— Потребовалось три шва, насколько я вижу, — сказал он. — Один разрез. — Спасибо, мистер Фарадей. Это все, что я хотел увидеть.

Дядя Вильям, несмотря на недомогание, достаточно хорошо соображал, чтобы понимать, что вид раны противоречит его рассказу. Поэтому он надолго погрузился в процесс повторной перевязки, и прошло немало времени, прежде чем он был удовлетворен достигнутым результатом.

Инспектор с терпеливым и вежливым видом дожидался, пока закончится перевязка и, наконец, задал следующий вопрос:

— Не могли бы вы рассказать мне еще раз, сэр, как вы получили эту резаную рану?

Дядя Вильям аж взвизгнул от возмущения.

— Неужели я теперь до конца своих дней должен буду повторять рассказ о самом заурядном происшествии? — с горечью воскликнул он. — Вы в своем уме, сэр? Я же сказал вам, что ночью ко мне в комнату забралась кошка и что она меня поцарапала. Куда же катится эта страна? Нас ожидает засилье некомпетентных людей.

Инспектор никак не прореагировал.

— Опишите мне эту кошку, — попросил он самым мирным тоном.

Дядя Вильям взревел, но никто из присутствующих не придал этому значения, и в конце концов он сдался.

— Это была большая кошка, — сказал он. — Темная. Я ведь ее не изучал. Я хотел выбросить ее из комнаты, а не приручать.

Никто не сказал ему в ответ ни слова, и он продолжал, все больше и больше погружаясь в трясину:

— Я видел таких кошек в Южной Африке. Очень свирепые и довольно большие.

— Она была вам знакома? — проговорил инспектор совершенно бесстрастным тоном.

Дядя Вильям покраснел, но держался стойко.

— Как это она была мне знакома? Что вы имеете в виду? — сердито спросил он. — Я не вожу знакомства с бродячими кошками. Нет, я ее никогда до этого не видел. Это вас устраивает?

— Когда вы схватили эту кошку, у вас горел свет или нет? — спросил инспектор, торопливо что-то записывая.

— Нет, — торжественно провозгласил дядя Вильям.

— Откуда же вы узнали, что это была кошка? — спросил инспектор с невозмутимым видом. Если не считать того, что он перестал говорить «сэр», он ничем не выдал растущего раздражения.

Глаза дядя Вильяма остекленели.

— А? — едва вымолвил он.

— Откуда вы узнали, что это была кошка? — повторил свой вопрос инспектор.

И тут дядя Вильям взорвался. Подземные толчки вылились в извержение такой силы, которую ни он, ни присутствующие не могли даже предположить.

— Потому что она мяукала! — заорал он. — Вот так: «Мяу, мяу!» Я не знаю, о чем вы думаете, приходя сюда и задавая мне эти идиотские вопросы. Фезерстоун, вы никуда не годный адвокат, если вы не можете защитить меня от подобных вещей. Я больной человек и не могу себе позволить общаться с компанией полоумных.

Маркус кашлянул.

— Мистер Фарадей, — вежливо начал он, — как адвокат, я советую вам рассказать инспектору все, что вы знаете. В ваших же собственных интересах полиция должна узнать всю правду.

Вмешательство Маркуса успокоило дядю Вильяма, но никоим образом не умерило его упрямства.

— Я не знаю, почему вас не устраивают мои показания, — сказал он. — Все это не имеет к вам никакого отношения. Я знаю, что это была кошка, потому что она мяукала. Возможно, это была не кошка. Возможно, это был тиф, откуда я знаю. — И он сам засмеялся собственной шутке.

— Вы не уверены, что это была кошка, — отметил инспектор с некоторым удовлетворением, и сделал запись в блокноте. — А вы уверены, что это было животное?

Дядя Вильям, уступивший один раз, собрал все свои силы.

— Кто бы это ни был, я выставил это существо в окно, — резко ответил он.

Инспектор встал, подошел к окну и выглянул наружу. Окно было прямо над клумбой. Он ничего не сказал и вернулся на свое место.

Дядя Вильям снова начал закипать.

— Знаете, инспектор, — сказал он, — у меня создалось впечатление, что вы не верите ни одному моему слову. Я вам все сказал, и отказываться от своих слов не собираюсь. Своим недоверием вы наносите мне оскорбление в моем собственном доме.

Мистер Оатс решил никак не реагировать на это замечание.

— Не могли бы вы дать мне адрес вашего врача? — спросил он.

— На кой черт? — спросил дядя Вильям, широко раскрыв глаза. — Он вам ничего особенного не скажет. Доктора не имеют обыкновения болтать, как вам известно. Но я могу вам кое-что сообщить, чтобы вам не пришлось потом это из него выдавливать. Он проявляет такое же упрямство в отношении этой кошки, как и вы. Этот дурак даже спросил меня, не была ли это кошка с одним когтем. Его фамилия Леврок, если уже вам обязательно нужно встревать в мои личные дела. Это все, что я могу вам сказать.

Инспектор встал.

— Очень хорошо, сэр, — сказал он. — Я должен вас предупредить, что вам, возможно, придется все это изложить коронеру. А он может решить, что в этом рассказе не все сходится.

Маркус тоже поднялся.

— Инспектор, — сказал он, — вы ведь побудете здесь еще немного, правда? Я хотел бы сказать два слова моему клиенту прежде, чем вы уйдете.

Впервые за все время этого разговора на лице мистера Оатса появилась улыбка.

— Я еще побуду в доме некоторое время, мистер Фезерстоун, — ответил он.

Оставив Маркуса наедине с его неуступчивым клиентом, инспектор и Кемпион вышли из комнаты в коридор. Инспектор остановился и сказал:

— Теперь я хочу осмотреть мансарду. Я хочу увидеть этот оконный шнур и кобуру от револьвера.

— Мне очень жаль, что так получилось с дядей Вильямом, — пробормотал Кемпион.

Инспектор фыркнул.

— Такие свидетели заставляют меня чувствовать себя идиотом, — сказал он. — Я бы отправил его в кутузку только за то, что он рассказывает мне такие бредни. Это самая настоящая ножевая рана. Судя по ее виду, можно допустить, что она сделана перочинным ножом. Он явно кого-то выгораживает, а это значит, что он, возможно, знает виновника.

Кемпион покачал головой.

— Я не уверен, что он его знает, — сказал он. — Но, возможно, сам он думает, что знает.

— Отведите меня в мансарду, — решительно сказал инспектор. — Повседневная, рутинная работа — вот единственный способ чего-нибудь добиться. Все к тому идет.

Было уже почти три часа дня. Инспектор сидел в библиотеке, служившей ему штаб-квартирой, и завершал работу, намеченную на этот день. Боудич и фотограф из полиции, закончившие работу над отпечатком ноги, стояли рядом с инспектором, который рассматривал обувь, расставленную перед ним на полу. Станислаус взял по паре обуви у всех обитателей дома, включая отца и сына Кристмасов, живших в небольшом коттедже на краю поместья.

Дело зашло в тупик. Инспектор был этим расстроен, фотограф смущен, а не поддающийся унынию Боудич — изрядно удивлен.

— Итак, — сказал он, — мы сделали метрическую фотографию и изготовили гипсовый слепок. Вот данные замеров. Похоже, что среди жителей «Сократес Клоуз» нашей Золушки нет. — Он показал на стоящие перед ними ботинки. — Все они по крайней мере на дюйм меньше в обоих измерениях.

Станислаус фыркнул.

— Нам следовало бы еще раз всех разуть и осмотреть, и я бы так и поступил, если бы отклонение от размера было в другую сторону. Такого размера ноги у человека быть не может.

Боудич громко рассмеялся.

— Факт, — сказал он. — Даже у старого Табби Лейна и то не такие копыта. Мне этот след напоминает экспонат из Музея естественной истории.

Станислаус нахмурился.

— Вам, случайно, не кажется, что отпечаток ненастоящий? — спросил он.

Но насчет этого Боудич был совершенно уверен.

— Нет, конечно, он настоящий, — сказал он. — Хорошо заметны следы от ногтей, а на пятке у гипсового слепка остались несколько синих шерстяных ворсинок. Вы сами можете убедиться в том, что след настоящий. Но что за нога! Впервые за всю свою работу я сталкиваюсь с таким забавным случаем.

Инспектор нахмурился. Он все еще разглядывал ботинки.

— Ближе всего по размеру — вот эти, — заметил он. — Они принадлежат молодому Кристмасу. Сходили бы вы лучше и осмотрели его ноги, Боудич. Сделайте замеры. И прекратите смеяться, ведите себя, как подобает полицейскому.

При мысли о том, что, возможно, он увидит искомую ступню во плоти, Боудич не смог сдержать своего восторга. Его лицо покраснело, и от смеха у него на глазах выступили слезы.

— Считайте, что я уже там, — сказал он. — Пойдемте-ка со мной, отец, — добавил он, поворачиваясь к фотографу. — Мы сфотографируем эти ноги и вставим снимок в рамку.

— Полный идиот, — сказал инспектор Кемпиону, когда дверь за окрыленным надеждой Боудичем и его помощником закрылась. — Я не против того, чтобы у человека было чувство юмора, но у этого парня юмор, как у дешевого комика из балагана.

Кемпион на это ничего не ответил.

— Вы до сих пор считаете рисунок чьей-то шуткой? — спросил он через некоторое время.

— Вряд ли это так, — с сожалением ответил инспектор. — Я отказался от этой мысли, когда увидел, как одно начинает стыковаться с другим. Можно подумать, нам делать нечего без какого-то босоногого дуралея, рисующего картинки на окнах! Всю эту обувь можно вернуть хозяевам. Войдите!

Его последняя реплика прозвучала в ответ на легкий стук в дверь. В комнату вошел Маркус. Молодой человек выглядел усталым и хмурым. Он удивленно приподнял брови при виде коллекции обуви, но ничего не сказал по этому поводу, что порадовало сердце инспектора.

— Я очень сожалею, но мистер Фарадей по-прежнему держится за свою историю с кошкой.

Инспектор ворчливо спросил:

— Вы сказали ему, что ему придется давать присягу у коронера? — спросил он.

— Да, — сказал Маркус. — Но он, похоже, уже сам поверил в свой рассказ. Но ведь, в конце концов, этот инцидент вряд ли напрямую касается вашего расследования?

Оатс ответил не сразу. Удар попал в цель.

— Вам незачем защищать от меня мистера Фарадея, мистер Фезерстоун, — заметил он, наконец. — Если его и нужно от кого-нибудь защищать, так это от него самого.

Но Кемпион принял сообщение о несломленном упрямстве дяди Вильяма близко к сердцу.

— Вижу, что мне придется прогуляться по пабам, где мог побывать дядя Вильям, — сказал он, и инспектор бросил на него многозначительный взгляд. — Маркус, тут есть чем заняться и вам и мне. Вы написали сэру Гордону Вудторпу?

Маркус, уже отвечавший ему на этот вопрос, удивленно взглянул на своего друга, однако, заметив заинтересованное выражение на лице инспектора, немедленно ответил:

— Конечно, — сказал он.

Инспектор загрустил еще больше.

— Я отложу изучение этого рисунка на окне до лучших времен, — сказал он. — Вы можете успокоить всех жителей дома. В саду сегодня будут дежурить два агента в штатском.

— Так вы решили, что этот рисунок не мистификация, инспектор? — спросил Маркус, готовый ухватиться за любую соломинку, уводившую следствие в сторону от злополучного дяди Вильяма.

Вопреки обычной нелюбви полицейских к задаваемым им вопросам, мистер Оатс не оборвал его. Наоборот, он ответил Маркусу вполне учтиво, хотя и не особенно дружелюбно:

— Я вполне удовлетворен тем, что среди обитателей этого дома не нашлось никого, кому мог бы принадлежать этот след, — сказал он. — А больше я ничего сказать по этому поводу не могу.

Кемпион, который в этот момент стоял у окна, задумчиво разглядывая знак, нарисованный красным мелом, заговорил, не оборачиваясь:

— Допустим на мгновение, что это не мистификация, — сказал он. — Тогда, конечно, этот знак — послание кому-то в доме. И куда нас приведут в таком случае наши рассуждения? Мы придем к двум интересным умозаключениям. Во-первых, человек, нарисовавший знак, не знаком с этим домом, потому что этой комнатой, как вам известно, почти не пользуются. Во-вторых, он вряд ли является приятелем кого-либо из живущих в этом доме, потому что в этом случае он мог бы навестить этого человека обычным путем.

Кемпион повернулся на каблуках и посмотрел на Маркуса и инспектора. Его тонкая высокая фигура вырисовывалась темным силуэтом на фоне окна.

— Содержание такого послания должно быть очень простым, — сказал он, — и я считаю, Станислаус, что оно может иметь одно из трех значений: «Приходи на встречу в известном месте», «Что-то произошло» или «Я снова здесь».

— Все живущие в доме отрицают, что когда-либо видели подобный знак, а постоянно говорит неправду здесь только один человек, — сердито ответил инспектор.

Дальнейший разговор на эту тему был прерван Боудичем. Тот слегка погрустнел.

— Никакого проблеска, — сказал он. — Я измерил его правую ногу. Длина двенадцать и три четверти, ширина около пяти дюймов. А след, как вы знаете, имеет размеры тринадцать с четвертью на шесть и одну десятую. — Он назвал эти цифры с гордостью. — Харрисон пошел осматривать сад в поисках других следов, — добавил он. — Но газонную траву регулярно подстригают, да еще ночью прошел дождь, так что найти эти следы будет непросто. Тот след, который мы обнаружили, сохранился только потому, что был возле дома.

Мистер Оатс кивнул.

— Ну, ладно. Мне пора возвращаться, — произнес он.

Кемпион проводил инспектора и его веселого помощника до машины, а Маркус тактично остался в библиотеке.

— Все части головоломки встали на свои места? — поинтересовался Кемпион, помогая инспектору надеть плащ. — Веревка и прочее?

— Да, — коротко ответил Станислаус. — А вы не такой догадливый, каким себя считаете, мой милый друг. Вот что вам следовало узнать. — Он вытащил из кармана ключ и вложил его в руку молодого человека. — Это ключ от вашей собственной двери, — сказал он. — Но он подходит ко всем дверям второго этажа. Все замки в них одинаковые, и ключи взаимозаменяемы. Я вчера не заметил этого, но должен был бы догадаться. Это обычное дело в таких домах, как этот. До свидания.

Кемпион положил ключ в карман, ничуть не огорчившись этим сообщением.

— Завтра я к вам зайду, — сказал он, — узнать о новостях, если, конечно, меня не проглотит какое-нибудь босоногое чудовище.

Инспектор усмехнулся и включил мотор.

— Все вы одинаковы, необученные юнцы, — сказал он. — Подавай вам экзотику. Этот рисунок — мистификация, вот увидите, могу поспорить.

— Идет, — сказал Кемпион.

— Хорошо. Ставлю пять шиллингов.

— Принято, — ответил молодой человек. Он вернулся в дом, и Маркус встретил его в холле.

Маркус был обеспокоен и все еще огорчен тем, какой оборот приняли дела.

— Этот знак на окне, Кемпион, — сказал он. — Что он все-таки означает? Есть ли у вас хоть какое-нибудь объяснение?

Они вернулись в библиотеку.

— Ну, что же, из этого рисунка можно сделать только один неоспоримый вывод, не так ли? Вывод о том, что на сцене появился кто-то еще. А след ноги означает то же, что он означал для Робинзона Крузо — что где-то неподалеку находится Пятница.

Маркус повеселел.

— Вы знаете, мне есть за что вас поблагодарить, — сказал он. — Меня беспокоит поведение Вильяма. И зачем только люди сами себе усложняют жизнь?

— Дядя Вильям — симпатичный старый хрыч, — сказал Кемпион. — Отношение к нему Станислауса — это типичное отношение полицейского. Они всегда начинают с наиболее очевидной версии и разрабатывают ее до конца. Если она не дает результата, берут следующую наиболее очевидную версию, и так далее. Вот почему они неизбежно добираются до цели.

— Но вы-то сами, — упорствовал Маркус, — что думаете по этому поводу?

Кемпион не ответил. В суматохе двух последних часов он почти позабыл свои собственные теории. Но теперь, вспомнив о всех возможных вариантах исхода дела, он помрачнел. Маркус все еще дожидался ответа, и только стук в дверь прервал их неловкое молчание.

— Мистер Кемпион, не могли бы вы составить мне компанию?

Это была тетя Каролина в великолепном чепце и косынке из мальтийских кружев. Она, как всегда, поражала и своей хрупкостью и своей живостью. Улыбнувшись Маркусу, она сказала:

— Вы встретите Джойс в утренней гостиной. Я хотела бы, что вы с ней поговорили. Боюсь, что из-за Кэтрин утро у нее было тяжелым.

Это пожелание было высказано в изящной форме и с почти царственной снисходительностью. В следующую минуту Кемпион уже сопровождал тетю Каролину в ее кабинет, задержавшись на миг, чтобы позволить ее маленькой ладони удобно разместиться на его руке.

Тетя Каролина ничего не говорила до тех пор, пока не уселась на твой стул орехового дерева с высокой спинкой. Кемпион стоял рядом с ней около камина. Усевшись, она взглянула на него с одобрением, задержав взгляд ярких небольших глаз на его липе, и улыбнулась слегка удивленной улыбкой.

— Эмили совершенно права, — сказала она. — Вы умный молодой человек. Я очень вами довольна. Вы справляетесь с этим ужасным делом прекрасно, особенно в отношении Вильяма. Бедный Вильям очень тяжелый человек, и очень глупый человек. Некоторые из братьев моего мужа были в точности такими же глупыми, как и он. Полиция, конечно, все еще его подозревает. — Она пристально посмотрела на Кемпиона, и он ответил на ее взгляд.

— Думаю, что да, — начал он и умолк в нерешительности.

Она улыбнулась ему.

— Мой дорогой мальчик, — сказала она, — вы можете говорить мне все, что угодно, я все пойму.

Кемпион снял очки, и на его лице впервые проступила усталость. Он улыбнулся ей.

— Я должен помнить о том, что мое присутствие здесь вызывает не самые добрые чувства, как вы понимаете, и поэтому я чувствую себя довольно неловко. Но сегодня утром я узнал то, что, по моему мнению, полностью доказывает невиновность мистера Фарадея. Я об этом еще никому не говорил и не хочу пока говорить, потому что считаю, что для всех заинтересованных лиц будет лучше, если полиция пока будет идти своим собственным путем.

На лице старой дамы появилось загадочное выражение.

— Это очень хорошая новость, — сказала она. — Больше я ни о чем не буду спрашивать. Кстати, боюсь, что я поступила неблагоразумно. Я скрыла улику.

Увидев выражение его лица, она еще шире улыбнулась, и продолжала говорить своим мягким тихим голосом:

— У меня есть письмо для Эндрю, которое пришло через два-три дня после его исчезновения. Я знаю, что должна была передать его полиции, но, к счастью, я его сначала прочитала. Поскольку женщина, написавшая это письмо, занимает определенное положение в обществе и дорожит им, а письмо не показалось мне особенно важным, я подумала, что незачем впутывать ее в это дело. Поэтому я держала это письмо у себя, но оно обременяло мою совесть. Вот оно.

Она открыла небольшой ящичек в бюро и вынула оттуда толстый белый конверт, на котором четким женским почерком было написано: «Эндрю Сили, эсквайру». Тетя Каролина развернула письмо тонкими костлявыми пальцами, почти такими же белыми, как бумага.

— Не знаю, насколько вы знакомы с университетскими кругами, — сказала она, — но автором этого письма является мисс Маргарет Лисл-Шеврез, глава Темпльтонского женского колледжа в Йорке, одна из наиболее известных фигур в этой области в стране. Вы понимаете, что в ее положении дурная молва ей совершенно не к чему. Она старая дева и, поскольку я знакома с ней около двадцати пяти лет, ей сейчас, я думаю, около пятидесяти. Не хотите ли прочесть это письмо? Я думаю, оно говорит само за себя. Я и понятия не имела, что она была так хорошо знакома с Эндрю.

Кемпион с некоторой долей смущения взял письмо и начал его читать.

Закончив чтение, Кемпион с задумчивым видом сложил письмо. Тетя Каролина пришла ему на выручку.

— Она, должно быть, прочла о его смерти в газетах, бедняжка, — сказала она. — Несчастный Эндрю! Похоже, он единственный раз в жизни решил повести себя как джентльмен — если только он не заботился о своем будущем. Но будем великодушными. Я надеюсь, вы не осудите меня за то, что я не отдала это письмо полиции, «мистер Кемпион». Ну так как мы с ним поступим?

Молодой человек многозначительно посмотрел на пылающий в камине огонь. Старая дама кивнула.

— Я тоже так считаю, — сказала она.

Когда остатки конверта и его содержимого поглотил огонь, миссис Фарадей вздохнула.

— Когда вы состаритесь, молодой человек, — сказала она, — вы с немалым удивлением обнаружите, что даже самый никудышный мужчина может оставить неизгладимый след в сердце какой-нибудь бедной женщины. Ну, хорошо, больше мне не в чем сознаваться. И я очень рада тому, что вы мне сказали насчет бедного Вильяма. Видите ли, я-то знаю, что он, вне всяких сомнений, невиновен.

Она произнесла последние слова с такой уверенностью, что Кемпион вздрогнул. Маленькая старая женщина смотрела на него своими улыбающимися и очень проницательными черными глазами.

— До свидания, встретимся за ужином, — сказала она. — Вы не могли бы прислать ко мне Элис? Мне кажется, звонок не работает. Я просто не знаю, что бы я без нее делала?

Несокрушимый дух тети Каролины заставил ее отправиться на следующее утро в церковь, хотя она, конечно, понимала, что ее появление привлечет внимание толпы. Дядя Вильям и тетя Китти остались в своих комнатах, чтобы избежать участия в этом ритуале, и сопровождать старую даму в церковь поневоле пришлось Кемпиону и Джойс.

Следуя за полновластной владелицей «Сократес Клоуз» на ее место в церкви, Кемпион услышал слабый шум среди прихожан, шелест молитвенников, шуршанье юбок. Но тетя Каролина медленно шествовала по боковому проходу церкви с невозмутимым выражением лица, постукивая по каменному полу черной тростью.

Служба была кошмаром для Джойс, поэтому она была благодарна Кемпиону за его присутствие. Он держался превосходно и находил нужные места в молитвеннике тети Каролины с таким видом, как будто с детства только этим и занимался. Самое удивительное, что он вряд ли отдавал себе отчет в том, что происходит в большом и безликом здании церкви. Его голова была занята обдумыванием предположения, которое было столь пугающим, что он настойчиво отгонял от себя эти мысли. Когда идея окончательно сформировалась, и он тщательно сопоставил друг с другом все детали, само по себе это предположение повергло его в изумление и ужас. В данный момент оно было еще слишком смутным, чтобы говорить о нем вслух. Он представил себе выражение лица Станислауса Оатса в тот момент, когда он ему все скажет. И тем не менее, если его чудовищное предположение было верным, если оно не было привидевшимся ему страшным сном, он содрогался при мысли о том, какой опасности подвергались все обитатели «Сократес Клоуз».

Маркус Фезерстоун дожидался в доме их возвращения из церкви. Дядя Вильям тоже чувствовал себя уже достаточно окрепшим, чтобы спуститься вниз. Когда Джойс и Кемпион вошли в утреннюю гостиную, мужчины сидели у камина, и, судя по всему, разговор между ними был не из приятных. Надувшийся дядя Вильям ссутулился в кресле и рассеянно посасывал пустую трубку, а Маркус, на котором начало сказываться напряжение трех последних дней, был все еще красным от возбуждения.

При их появлении Маркус встал, подошел к девушке и поцеловал ее, и это неожиданное проявление нежности почти испугало их обоих и повергло в шок дядю Вильяма. Джойс была в восторге, и Кемпион отметил, что сильные переживания, какими бы трагическими они ни были, все-таки вывели Маркуса из того летаргического состояния, в котором он пребывал, судя по его письму. Дядя Вильям поспешил воспользоваться своим преимуществом.

— Мне кажется, вы всех смутили, — заметил он. — Целоваться до обеда — это такой же дурной тон, как пить спиртное до завтрака. Моральный облик этого дома полностью изменился. Если в таких старых семьях, как наша, начинается процесс разложения, он идет очень быстро. Полагаю, моя мать тоже произвела сегодня утром в церкви то скандальное впечатление, которого она добивалась. Что же касается меня, то я намереваюсь оставаться по утрам в постели до тех пор, пока все это не закончится.

Кемпион обратил внимание на то, что он уже расстался с лентой, при помощи которой его рука была подвязана к шее, и что, сведя повязку до минимума, дядя Вильям старался держать раненую руку в кармане.

— Этот молодой идиот, — продолжал пожилой человек, кивнув упрямой головой в сторону Маркуса, — все еще настаивает, чтобы я признался в том, что на меня было совершено какое-то мифическое нападение. Он говорит, что побывал у Леврока, и узнал, что Джулию действительно отравили. В бедняжке нашли Бог знает сколько кониума! Если бы Леврок был приличным человеком, он оставил бы эти сведения при себе.

— Мистер Фарадей, — лицо Маркуса побагровело. — Я ведь рассказал вам об этом по секрету, что, боюсь, было очень неосмотрительно с моей стороны. И сделал я это только потому, что искренне хотел объяснить вам, в какой опасности вы находитесь. Эта информация была передана мне конфиденциально, и я просил бы вас с этим считаться.

— Это тем более глупо с вашей стороны, — непростительно грубо ответил ему дядя Вильям. — Когда человек окружен со всех сторон подозрительными дураками, он сам окажется в дураках, если будет хранить чьи-то секреты. С самого начала вы вели это дело скандальным образом. И когда оно закончится, вы окажетесь в очень неприятном положении. Ваша репутация обязательно пострадает.

Маркус открыл было рот для ответа, но передумал и позволил Джойс увести себя из комнаты.

Дядя Вильям хихикнул.

— Его пора поставить на место. Он должен выполнять обязанности нашего адвоката, а не прокурора. Скажите, Кемпион, — продолжал он, и от его неожиданной бравады не осталось и следа, — что же теперь со мной будет?

Кемпион посмотрел на него с сожалением.

— Эта история с кошкой, — сказал он, — вызывает большие сомнения, вы же понимаете.

— В тот момент я ничего лучшего придумать не мог, — неожиданно проговорил дядя Вильям.

— Ну, так еще не поздно все исправить, — заметил Кемпион.

Дядя Вильям, казалось, колебался. Потом он бросил быстрый взгляд в сторону молодого человека.

— Я был бы счастлив, если бы я знал, что это было на самом деле, — медленно проговорил он. — Я был тогда немного не в себе. Что-то меня ударило, это я помню. И в тот момент я решил, что это была кошка. Если бы я знал, что это было на самом деле, — добавил он искренним тоном, — я бы вам сказал об этом, но я не знаю. Как я уже говорил вам, в доме происходит что-то странное. Я и так оказался в дурацком положении. К тому же я понял одну вещь — если ты дал какие-то показания, не отступай, стой на своем. Сущая беда иметь дело с этими специалистами. Нет, раз я сказал, что это была кошка, значит это была кошка. Это мое последнее слово. О, Боже мой, сюда идет Китти, — проговорил он вполголоса, когда дверь отворилась. — Терпеть не могу слезливых женщин.

Он встал и вышел из комнаты, бесцеремонно оттолкнув свою увядшую маленькую сестру, которая, обернувшись, посмотрела на него с возмущением.

Кемпион остался стоять на каминном коврике, а тетя Китти, видимо, не знала, что ей лучше сделать — последовать за хорошо знакомым ей грубияном или остаться с человеком, от которого она не знала, чего ожидать. Она была одета в то же самое черное платье, в котором Кемпион видел ее в первый раз. Ее глаза покраснели, а влажные кудряшки, окружавшие лицо, обвисли. В конце концов она решила войти.

Закрыв за собой дверь и скромно потупив взгляд, она подошла к камину и стала ворошить угли.

Со своего места Кемпион мог видеть ее лицо. Она шевелила губами, как будто пыталась заставить себя что-то сказать. Вдруг она выпрямилась и повернулась к нему с тем трагическим видом, который ему случалось замечать у нее и раньше. Ее маленькое тельце в гладком черном платье задрожало, морщинистые щеки покрылись румянцем, а рука крепко сжала кочергу.

— Мистер Кемпион, — сказала она, — мистер Кемпион, вы ведь не имеете отношения к полиции, верно?

Он не улыбнулся. Его глаза за стеклами очков внимательно следили за выражением ее увядшего лица.

— Нет, — серьезно ответил он. — Я действую здесь от имени миссис Фарадей. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Похоже, мужество снова стало покидать тетю Китти, но она все-таки собралась с силами.

— Вы не должны верить ни одному слову из того, что говорит Вильям, — продолжила она, чуть дыша от волнения. — Мне не следовало бы этого говорить, ведь он мой брат. Но ему нельзя верить.

Она замолчала, а потом задала ему еще один неожиданный вопрос:

— Вы верите в сверхъестественные силы, мистер Кемпион? То есть, — продолжала она, подойдя на шаг ближе и вкладывая в свои слова сильное чувство, — вы верите в силы Зла?

— Да, — ответил Кемпион.

Тетя Китти, казалось, была удовлетворена этим ответом. Она кивнула и несколько приободрилась.

— Остерегайтесь этого дома, — сказала она. — Я не боюсь, то есть, я не боюсь по-настоящему, потому что верую и нахожу защиту и поддержку в религии. Но другие обитатели этого дома не веруют в Бога, и для них нет спасения. Они все погибнут, точно так же, как погиб Эндрю. Зло не ушло, — продолжала она, и кочерга в ее руке задрожала. — Дух Зла жив и действует в этом доме. — Она понизила голос. — Вы видели этот рисунок в библиотеке? Это лишь начало. Я сразу узнала его, когда увидела. Эндрю сказал мне однажды, что если он умрет первым, то будет являться сюда, чтобы отравлять нам жизнь. Ну, так вот, — торжественно закончила она, — это он и есть.

Кемпион, много испытавший в жизни, отер лоб носовым платком. Однако, начав говорить, тетя Китти уже не могла остановиться.

— Я не пошла в церковь сегодня утром, — сказала она, — потому что я чувствовала, что как только войду в это священное здание, на моем лине проступит черная тень болезни, которой заражен этот дом. В этом доме царит Зло. Вильям сказал, что на него напала кошка. Это была не кошка, мистер Кемпион. На Вильяма ведь напали, когда он спал. Люцифер протянул к нему свою руку из тьмы и оставил эту предупреждающую отметину.

Ее силы были на исходе, но глаза все еще горели пророческим огнем.

— Если бы Вильям облегчил свое сердце и признался, что во мраке его настигла сила Зла, он мог бы еще спастись, — сказала она. — Но он не хочет этого сделать. Он думает, что это было что-то из нашего бренного мира. Ему нравится думать, что он был ранен животным, бедной бессловесной тварью. Эндрю был грешником, мистер Кемпион. Иногда я думаю даже, — и тут голос ее снова понизился до шепота, — что он был одержим бесами. Нет, не полиция нужна в этом доме. Здесь нужны служители церкви. Из этого греховного дома нужно изгнать бесов. Ведь когда человек умирает от лихорадки, дом окуривают. Но Божья кара настигла Эндрю, и мы ничего не сделали, только призвали полицию на поиски того, кто был карающей рукой Господа. Я, конечно, глупая старая женщина, но я хочу предупредить вас, молодой человек, что вам нужно держаться подальше от этого места. Эндрю привлек сюда Зло, и черное крыло Зла все еще осеняет этот дом.

Она замолчала и вдруг осознала, что в руке у нее кочерга. Это, похоже, ее смутило, и она выпустила ее из рук возле камина. Грохот вернул ее на грешную землю.

— Ах, — произнесла она, взглянув на дверь с виноватым видом, — мне не следовало этого делать. Мама не выносит шума.

Она вытащила носовой платок и промокнула им глаза. Метаморфоза была полной. Из сивиллы, охваченной пророческим экстазом, она снова превратилась в затравленную бедную родственницу.

Кемпион так никогда и не смог позже простить себе ту фразу, которую он произнес в ответ.

— А как же ваша сестра? — пробормотал он.

Тетя Китти расплакалась.

— Бедная, сбившаяся с пути Джулия, — прошептала она, — она была всего лишь эгоисткой. — И добавила с ужасающей непоследовательностью: — Бог ревнив.

Гонг, созывающий всех к обеду, разрядил обстановку, и после мучительной трапезы Кемпион еще раз зашел к тете Каролине.

Она, как обычно, приняла его в своем маленьком кабинете, и с молчаливым удивлением выслушала его просьбу.

— Вы хотите, чтобы я уехала из собственного дома? — проговорила она, наконец, когда он закончил. — Конечно же, я никогда этого не сделаю. Мой дорогой мальчик, в моем возрасте физическая опасность, то есть, по существу, опасность смерти, сопровождает меня повсюду. Я уже давно перестала думать об этом. Ведь на самом деле, — неожиданно продолжила она, — я напоминаю человека, который стоит на платформе в ожидании прибывающего поезда. Нет, что бы вы мне не говорили, я думаю, что должна оставаться здесь.

Кемпион спокойно воспринял свое поражение. Он выглядел очень молодо, стоя на каминном коврике перед нею. Он снял очки, и от его апатичного и рассеянного вида не осталось и следа.

— Если бы я был совершенно уверен, — сказал он, — было бы другое дело. Я бы настоял на вашем отъезде. Но я не уверен. Есть одно объяснение всем вашим несчастьям, и оно меня пугает. Если это объяснение правильно, нет ни одного человека в доме, который находился бы в безопасности. Как видите, я еще не могу предъявить никакого конкретного обвинения, но, тем не менее, я прошу вас уехать отсюда.

Тетя Каролина села в свое кресло и сложила руки.

— Все в доме находятся в опасности, — отозвалась она. — Вы почти повторяете мои слова, молодой человек, если вы помните. Но за себя я не боюсь, а в отношении других людей вы можете действовать, как считаете нужным. Пока вы не удостоверились в своей правоте, я позволю им оставаться здесь. Если им суждено быть настигнутыми Немезидой, то, как вы понимаете, этого не избежать. Однако, Джойс — это другое дело. Ваша смутная догадка распространяется и на нее?

— Конечно, — сказал Кемпион настойчивым тоном.

— Тогда Джойс должна уехать, — решительно проговорила старая дама. — Пришлите ее ко мне, и я сумею ее уговорить. Я думаю, Джойс могла бы пожить у мисс Хелд; она очень милая девушка, и на удивление умненькая. А вы сами, мистер Кемпион — какое странное имя, и почему вы его выбрали? Что вы собираетесь теперь делать?

Кемпиона, казалось, обидел ее вопрос.

— Я останусь здесь, если не возражаете, — сказал он. — Но я хотел бы, чтобы вы сами уехали. Полагаю, однако, говорить об этом больше нет смысла.

Ее маленький рот был упрямо сжат.

— Разумеется, — коротко ответила она.

И Кемпион понял, что она сказала именно то, что думала.

В понедельник, в половине пятого Энн Хелд и Кемпион сидели в квартире Энн возле камина. Молодые люди дожидались Маркуса и Джойс, которые должны были вернуться с дознания по поводу смерти тети Джулии. Эни, готовая взвалить на свои хрупкие плечи половину несчастий Джойс, улыбалась сидевшему напротив нее гостю.

— Конечно, я ужасно рада вас видеть, — сказала она, — но почему вы не дождались вынесения вердикта?

Кемпион повернулся к ней и сказал с печальным видом:

— Я просто не мог больше выносить холодного и не вполне христианского отношения ко мне Станислауса, — сказал он. — Он мой старый друг, и вопреки традициям, которых придерживаются сыщики-любители, я принимал в этом деле довольно активное участие. Кроме того, это не совсем справедливо, — продолжал он. — Я подсказывал ему изо всех сил; я прямо посоветовал ему проверить все пабы на пути от Гранчестерского луга к «Сократес Клоуз», чтобы подтвердить алиби дяди Вильяма. Станислаус на меня даже разозлился, и это, право, смешно, из-за того, что я не пошел дальше, сказав ему, что уже поговорил с миссис Финч из «Красного Быка», которая заявила, что может под присягой подтвердить, что мистер Фарадей с рассеянным и немного странным видом вошел в ее заведение без пятнадцати час и ушел оттуда ровно через полчаса. Я счел себя униженным. Вы читали когда-нибудь книгу под названием «Непонятый»?

Энн Хелд рассмеялась.

— Я всегда думала, что герой этой книги получил по заслугам, — заметила она.

— Да, верно, — сказал Кемпион. — Как и я. В этом-то вся беда. Что-то они задерживаются, — продолжил он. — Возможно, присяжным потребовалось больше времени для вынесения вердикта, чем я предполагал. Здесь отличный коронер. Он знает, чего хочет, и ведет записи быстрее, чем любой другой представитель его профессии.

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к делу, — сказала мисс Энн.

Он пояснил:

— Все, сказанное на дознании, записывается самим коронером. Вот почему свидетелей просят говорить кратко и по существу. Нам просто повезет, если дознание закончится за один день, — добавил он, — хотя, конечно, будут учтены и самые незначительные показания.

Энн свернулась клубочком в кресле.

— Это дело очень необычное, — сказала она, — и конечно, как постороннее лицо, я могу брякнуть какую-нибудь глупость. Но мне кажется, что здесь не помешает… ну, врач-психиатр или психолог, или как там еще они называются.

Кемпион вытянул свои длинные тонкие ноги к каминной решетке, и в стеклах его очков отразились языки пламени.

— Да, верно, — сказал он. — Но какой от этого прок? В психологии ведь нет никаких правил. Я хочу сказать, что если один человек может представить себе состояние души другого человека при совершении им какого-либо действия, то считается, что это действие имело психологическую подоплеку. Другими словами, если человек не совсем в своем уме, он может совершить все, что угодно. И, похоже, в этом-то все и дело.

— Не совсем в своем уме, — повторила за ним Энн Хелд. — Вы так считаете? Я думаю, они учтут это в своем вердикте по поводу убийства Джулии.

— О, нет, вряд ли, — ответил Кемпион. — По крайней мере, я на это надеюсь. При этом больше всего будет удивлен мой бывший друг инспектор Оатс. Хотя, конечно, они могут вынести любое решение. Вот вам, кстати, еще одна психологическая проблема — почему коллективный разум двенадцати человек действует менее рационально и более подвержен предрассудкам, чем разум каждого из участников? Ну, вот и они.

Он обернулся, а потом встал, когда в комнату вошли Джойс и Маркус. Джойс выглядела очень утомленной. Она устало опустилась в кресло. Кемпион вопросительно взглянул на Маркуса.

— Открытый вердикт?

Молодой человек кивнул.

— Да. «Покойная умерла от отравления кониумом, но в деле недостаточно улик, чтобы однозначно утверждать, было ли это добровольным самоубийством или убийством». Присяжные некоторое время совещались. Я думаю, большинство проголосовало за то, чтобы считать это самоубийством. Энн, вы просто героиня, что участвуете во всем этом вместе с нами.

— Присядьте, — сказала хозяйка дома. — Я приготовлю чай. А вы, Джойс, постарайтесь расслабиться.

Все обрадовались наступившей паузе, во время которой на подставке в камине закипел небольшой латунный чайник, и был заварен чай. Джойс сняла шляпу и пригладила волосы.

— Как приятно оказаться здесь после этого ужасного места, — сказала она. — Я не ожидала, что на дознании будет присутствовать столько людей, а от тех, кто пришел в качестве зрителей, меня просто тошнит. Какое все это имеет к ним отношение? Я так обрадовалась, когда мне сказали, что завтра я не понадоблюсь. Не знаю, Энн, что бы я делала без вас.

Мисс Хелд улыбнулась ей, расставляя чашки для чая.

— Мистер Кемпион сказал, что нам повезет, если все так быстро закончится, — заметила она.

— И правда, повезло, — сказал Маркус. — Действительно, коронер был выше всяческих похвал. Он прекрасно знает свое дело. — Он помолчал, вспоминая процедуру дознания. — Дядя Вильям держался на удивление хорошо, — заметил он. — Я надеюсь, что и завтра, на повторном заседании по делу Эндрю, он будет вести себя так же.

— Удивительно, насколько другим бывает дядя Вильям на публике. Похоже, что он в состоянии произвести на людей именно то впечатление, которое безуспешно пытается произвести у себя дома.

Маркус язвительно улыбнулся.

— Он должен благодарить Кемпиона, если завтра, на дознании по делу Эндрю, сможет произвести благоприятное впечатление, — сказал он. — Но я думаю, что алиби, добытое Кемпионом, полностью его оправдает. Кстати, сегодня утром я получил письмо от сэра Гордона Вудторпа. С учетом всех обстоятельств, он оказался очень приличным человеком. Дядя Вильям действительно серьезно болен. Тем не менее, добытое Кемпионом алиби очень важно. Странно, что полиция, сфокусировав свое внимание на точном времени убийства Сили, допустила такой просчет в отношении Вильяма. Почему вы дожидаетесь завтрашнего дня, чтобы рассказать инспектору об этом алиби, Кемпион?

— Именно это и злит Станислауса, — с сожалением ответил Кемпион. — Он был просто груб со мной. Но я же ему намекал на это алиби, насколько было возможно. Видите ли, я хотел, чтобы он уделил как можно больше внимания дяде Вильяму, потому что, — медленно проговорил он, — я считаю, что в руках у дяди Вильяма находится разгадка всей этой таинственной истории. Если только он сам это в состоянии понять.

Молодые люди посмотрели на него вопросительно, но он не стал больше ничего объяснять, и что-то помешало им задавать дальнейшие вопросы. Джойс вздрогнула.

— После того, как эксперт рассказал о том, что в чашке тети Джулии были обнаружены следы кониума, я ожидала вердикта об убийстве, — сказала она. — За этим последовали, конечно, длинные рассуждения о патентованном средстве, которое мы с Кемпионом нашли. Это, конечно, отвело подозрения от тети Китти. Но они не упомянули о том, что какие-либо следы кониума были обнаружены на бумажной обертке.

— Да, следов не оказалось, — сказал Маркус. — Именно поэтому и не был вынесен вердикт об убийстве. Однако нетрудно понять, как все это было проделано. Пилюлю пропитали ядом, а потом придали ей прежний вид. Она, должно быть, внешне ничем не отличалась от остальных.

Джойс кивнула. Выражение ее карих глаз было отсутствующим.

— Альберт, — сказала она, — мы все вели себя неразумно, и слава Богу, больше ничего не случилось. Вы узнали, как обстоят дела с веревками?

Он кивнул.

— Веревки оказались идентичными, — ответил он. — Это, конечно, не для разглашения, но завтра все равно об этом все узнают. Да, была использована та же веревка, это совершенно точно. Так что все следы опять ведут в дом. Мы ведь еще не знаем, что произошло с грузом от часов.

Девушка откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Мне стыдно в этом признаться, но когда тетя Каролина вчера настояла на том, чтобы я покинула «Сократес Клоуз», я даже обрадовалась. Я никогда не считала себя трусливой, но теперь по-настоящему боюсь. Странный след босой ноги, нападение на дядю Вильяма, ощущение чего-то темного и страшного, что происходит в доме прямо под нашим носом — все это меня доконало. Бедная тетя Китти! Она выглядит такой маленькой и беззащитной в этом доме!

— По сравнению с другими, — рассудительно сказал Кемпион, — тетя Китти, как мне кажется, находится едва ли не в самом безопасном положении. Но я рад, что вас там уже нет.

Они бросили на него еще один вопросительный взгляд, и Энн все-таки осмелилась задать вопрос.

— Когда? — сказала она. — Когда же все выяснится?

К их изумлению, он встал и начал беспокойно мерить комнату шагами. Ни Джойс, ни Маркус никогда не видели его таким взволнованным.

— Я не знаю, — ответил он. — V меня есть одно предположение. Но доказательств нет. Просто ночью мне в голову пришла одна дикая мысль. Ну, дети мои, я должен возвращаться в «Сократес Клоуз». Встретимся завтра.

Маркус проводил его до дверей.

— Разумеется, — обеспокоенно предложил он, — я не могу вам навязывать свои советы, но если вам понадобится револьвер…

Кемпион покачал головой.

— Спасибо, старик, у меня уже есть оружие, — сказал он. — Сказать по правде, только в одном случае я мог бы чувствовать себя в полной безопасности.

— В каком случае? — с готовностью отозвался Маркус.

— Если бы нас было только четверо, все мы были в рыцарских доспехах и заперты в тюремной камере, — сказал Кемпион.

— Леди и джентльмены, уважаемые господа присяжные, мы находимся здесь для того, чтобы расследовать причины смерти Эндрю Сили, 61 года от роду, проживавшего в «Сократес Клоуз», Трампингтон-Роуд, Кембридж, тело которого было извлечено из реки Гранта 10 апреля сего года.

Мы заслушали показания разных свидетелей, приглашенных на это заседание, и я думаю, что нам следует согласиться с мнением инспектора Оатса из Скотланд-Ярда, который считает, что суду были представлены все возможные улики, необходимые нам для принятия решения.

Мы знаем, что Эндрю Сили отсутствовал в своем доме с воскресенья, 29 марта, после посещения утренней службы в церкви, на которой он был вместе со своей тетей, миссис Каролиной Фарадей, своей двоюродной племянницей мисс Блаунт, двумя своими кузинами, миссис Берри и мисс Фарадей, и своим кузеном, мистером Вильямом Фарадеем, проживающими по тому же адресу.

Неоконченное письмо, которое вам было зачитано, совершенно определенно свидетельствует о том, что покойный твердо намеревался вернуться из церкви и закончить это письмо. В отношении этого письма я должен отметить одну довольно странную деталь. Имя предполагаемого получателя этого письма не было установлено. Однако, вы должны помнить, что мистер Сили не относился к числу людей, которые любят распространяться по поводу своих друзей или своих личных дел, и вполне возможно, что он вел переписку с кем-то, кто не был известен остальным его домочадцам. Я должен заявить, что был удивлен и даже несколько шокирован известием, что дама, которая должна была признать себя адресатом этого письма, если только она не находится за границей, или по какой-то иной причине не могла прочесть это письмо, опубликованное во многих газетах, не явилась сюда, невзирая на настойчивое приглашение со стороны полиции. Однако, этот вопрос не настолько важен, чтобы мы отвлекались ради него от основной темы.

У нас есть свидетельства, подтверждающие, что Эндрю Сили не поехал из церкви домой на машине вместе со своими двумя кузинами и кузеном, как он собирался сделать до прихода в церковь. Вы заслушали показания Джона Кристмаса, который утверждает, что покойный велел ему отвезти домой на машине двух дам, миссис Берри и мисс Джулию Фарадей, в то время как сам он решил прогуляться пешком вместе со своим кузеном Вильямом Фарадеем. Свидетель заявил, что был очень удивлен этим распоряжением, так как оно противоречило заведенному обычаю. Как вы помните, обычно те члены семьи, которые пользовались машиной, ехали из церкви не прямо домой, а совершали прогулку по окрестностям, чтобы вернуться одновременно с конным экипажем, в котором ехали домой миссис Каролина Фарадей и ее внучатая племянница и компаньонка, мисс Джойс Блаунт. Так что вы видите, что если бы эти двое мужчин вздумали отправиться прямо домой, они оказались бы дома ненамного позже, чем остальные.

Теперь мы переходим к показаниям Вильяма Фарадея, кузена покойного, и я прошу вас выслушать их очень внимательно.

Мы знаем, что церковная служба закончилась в половине первого. Вильям Фарадей сказал нам, что он проводил своего кузена до Ко-Фен-Лейн, то есть дороги, ведущей на Овечий луг. На лугу, как он утверждает, лежал густой туман, и этот факт был подтвержден другими свидетелями. Он также сказал, что предложил своему кузену вернуться, потому что выбранный им путь был окольным. Он утверждает, что его покойный кузен отказался принять это предложение, и они поссорились.

Далее мистер Фарадей рассказал нам, что он отправился домой один и, насколько он помнит, вышел на дорогу возле Лейс Скул. Потом, как он утверждает, с ним случился приступ амнезии, болезни, которой он периодически страдает уже некоторое время. Вы заслушали показания специалиста, подтвердившего факт болезни мистера Фарадея, хотя перед вами не выступил ни один свидетель, который бы своими глазами видел мистера Фарадея во время приступов этой болезни до рассматриваемой нами даты. Однако, само по себе это еще не делает показания мистера Фарадея недостоверными. Мы знаем, что он посетил очень известного врача по поводу указанной болезни еще в июне прошлого года.

Рассматривая показания мистера Вильяма Фарадея, мы подходим к очень важным пунктам. Я прошу вас обратить особое внимание на указанное им время. Мистер Фарадей утверждает, что он не помнит ничего из того, что произошло с ним после начала приступа, кроме того, что он вошел в ворота своего дома на Трампингтон-роуд. Судя по показаниям других членов семьи, это было в час тридцать пять дня.

Теперь я хочу на некоторое время отвлечься от рассмотрения показаний мистера Фарадея.

Следующей главой этой трагической истории является обнаружение тела Эндрю Сили двумя студентами, показания которых вы заслушали. Вам также было представлено медицинское свидетельство, согласно которому покойный умер в результате пулевого ранения в голову. Вы также выслушали экспертов, которые утверждают, что выстрел бил сделан с близкого расстояния. Пуля, извлеченная из тела, свидетельствует о том, что был использован армейский револьвер 45-го калибра. Известно также, что в стране имеется много незарегистрированных револьверов такого типа, использовавшихся во время последней войны.

Было также представлено медицинское свидетельство, показывающее, что тело, возможно, находилось в воде длительное время. Доктор Хастингс из министерства внутренних дел сообщил нам, что по его мнению, смерть наступила до того, как тело попало в воду, и что, насколько можно быть точным в данном случае, оно находилось в воде не менее одиннадцати, и не более четырнадцати дней. В последний раз Эндрю Сили видели живым в воскресенье 30 марта, то есть за двенадцать дней до того, как его тело было найдено в реке.

Теперь мы переходим к показаниям Стенли Вейбриджа, живущего в Ледисмит Коттеджес по Гранчестер-роуд, который заявил нам, что в воскресенье, 30 марта, он собирался обедать, при этом обратил внимание на то, что жена накрыла на стол на пять минут раньше обычного, благодаря чему он заметил время — двенадцать пятьдесят пять, и в этот самый момент он услышал выстрел на реке. Поскольку его это заинтересовало и удивило, он выглянул из задней двери в надежде увидеть стрелявшего человека. Однако, как он заявил нам, и в этом его показания совпадают с показаниями Вильяма Фарадея, в долине и над рекой лежал густой туман, и поэтому он никого не увидел. Потом его позвала жена, сказав, что обед стынет на столе, и он, разумеется, перестал думать об этом инциденте и вспомнил о нем только почти через две недели, в тот день, когда было обнаружено тело.

Здесь я должен предупредить вас, что у нас нет доказательств, что выстрел, услышанный Стенли Вейбриджем, был именно тем выстрелом, который убил Эндрю Сили, но вы также должны принять во внимание, что, несмотря на настойчивые поиски, полиции не удалось найти больше ни одного человека, слышавшего какой-нибудь выстрел в окрестностях в указанное воскресенье или в один из трех последующих дней. По словам доктора Хастингса, по состоянию тела можно предположить, что смерть наступила именно в этот период. Таким образом, я думаю, можно согласиться с тем, что смерть, вероятно, наступила вследствие выстрела, услышанного Стенли Вейбриджем около часу дня.

На основании вышесказанного мы можем сделать вывод, что в случае правильности наших предположений Эндрю Сили встретил свою смерть где-то возле реки, и это произошло в течение десяти минут после его появления на берегу, если он направился туда прямо из церкви. Мистер Фарадей сказал вам, что он расстался со своим кузеном через десять-двенадцать минут после того, как они вышли из церкви. Нашлись свидетели, сообщившие нам, что они видели, как эти двое мужчин, Вильям Фарадей и его покойный кузен, вместе поворачивали на Ко-Фен-Лейн в указанное время, но никто не видел их поодиночке на пустынной тропинке, ведущей с Ко-Фен-Лейн на берег реки. Никого из вас, жителей Кембриджа, это не удивит. В это время года город пустеет, и большинство жителей, оказавшихся на улице, в это время дня спешат домой на обед, а не гуляют по лугам, в особенности в сырую и туманную погоду.

Тем не менее, не вызывает сомнений, что на реке Эндрю Сили с кем-то встретился, и здесь мы сталкиваемся, возможно, с наиболее загадочным фактом в этом необычном и ужасном происшествии. У Эндрю Сили, тело которого было обнаружено в реке, была не только прострелена голова, леди и джентльмены. Он был еще и связан. Представители полиции только что показали вам, каким образом это было сделано. Именно этот факт позволяет исключить всякое предположение о том, что мистер Сили покончил с собой, даже если оставленного им неоконченного письма недостаточно, чтобы заронить в нас сомнение в возможности самоубийства.

Тот человек, который шел вслед за Эндрю Сили или встретился с ним в тот воскресный день, связал его и безжалостно застрелил. Следовательно, мы имеем дело не со случайным убийством, совершенным в состоянии аффекта, а с преднамеренным преступлением. Вам была показана веревка, которой было связано тело. Полиция также доставила сюда кусок веревки, которая служила для открывания окна в мансарде дома покойного и была легко доступна для всех жителей дома. Мы заслушали свидетельство эксперта по этому вопросу, и сами имели возможность сравнить два куска веревки друг с другом. Я думаю, приняв во внимание, что один кусок веревки долго находился в воде, мы можем считать, что они не отличаются друг от друга ни материалом, ни толщиной.

На протяжении всего расследования мы вновь и вновь встречаемся с уликами, наводящими нас на одну и ту же мысль. Однако, мы должны отдавать себе отчет в том, что во всех случаях мы имеем дело с сугубо косвенными уликами. А когда мы начинаем рассматривать проверенные и доказанные факты, мы сталкиваемся с тем, что между фактами и теми выводами, к которым можно прийти на основании косвенных улик, имеет место значительное расхождение.

Рассмотрим далее свидетельства, которые счел необходимым представить мистер Фезерстоун, адвокат семьи Фарадей.

Миссис Финч, владелица отеля «Красный бык» на Кнокс-стрит, показала здесь под присягой, что в то воскресенье, о котором идет речь, Вильям Фарадей, имея в наличии все симптомы той болезни, которой он, по его словам, страдает, явился в ее заведение в час дня без четверти, что очень важно, леди и джентльмены. Он пробыл там до четверти второго, ведя себя, по ее словам, как рассеянный человек. Я подробно опрашивал эту свидетельницу в вашем присутствии, и думаю, мы можем согласиться с тем, что в ее словах и поведении не было ничего, что могло бы вызывать сомнение в правдивости ее показаний. Показания Альфреда Робинса, который прислуживает у миссис Финн в «Красном Быке», полностью подтверждают показания его хозяйки. Мы также должны принять во внимание показания Фредерика Шефёрда, служащего строительной фирмы на Грей-стрит, который заявил нам, что он пришел в бар «Красного быка» в час дня без десяти минут, и встретил там человека, который, как ему показалось, был навеселе, и с которым он выпил. Когда его попросили опознать этого человека среди присутствующих в суде, он, как вы помните, без колебаний указал на Вильяма Фарадея.

А теперь я хочу высказать вам свою мысль, которая, возможно, пришла в голову и вам. Связать человека, даже оглушенного или, может быть, застреленного, и перетащить его тело на другое место — это тяжелая работа, после которой, как вы сами можете себе представить, должны остаться следы на одежде и руках того, кто это сделал. Кроме того, покойный получил смертельную рану, и его тело и все вокруг должно было быть залито кровью. Мы должны задать себе вопрос, можно ли было не испачкаться, поднимая или передвигая такое тело? Все три свидетеля, которых представил мистер Фезерстоун, показали под присягой, что без пяти минут час в воскресенье мистер Фарадей был безукоризненно одет и выглядел, по словам миссис Финч, как человек, только что вышедший из церкви.

Мы подошли к вопросу об оружии. Мистер Фарадей сообщил суду через своего адвоката, что некоторое время тому назад у него был револьвер того же калибра, что и у послужившего орудием убийства. Револьвер мистера Фарадея хранился вместе с его армейской формой с незапертом чемодане в той же самой мансарде, где полиция обнаружила веревку для открывания окна. Полиция попыталась найти этот револьвер и не смогла. Я хочу привлечь ваше внимание к тому, что мистер Фарадей сделал это признание добровольно. Чемодан не запирался. Он был доступен для любого жителя дома, и кроме того, человек, который взял револьвер, мог быть уверен, что оружия никто не хватится в ближайшие месяцы, а то и годы.

Орудие убийства не было найдено. Инспектор Оатс сообщил вам, в каких масштабах полицией проводился поиск, так и не увенчавшийся успехом. Ни один из револьверов — потому что у нас нет доказательств, что это был один и тот же револьвер — не был обнаружен.

Леди и джентльмены, настал момент, когда вы должны вынести свой вердикт. Но перед тем, как вы удалитесь на совещание, я должен напомнить вам, что вы присутствуете не в уголовном суде. Мы собрались здесь лишь для того, чтобы решить, каким образом этот несчастный человек встретил свою смерть. Таким образом, ваша задача — только установить причину смерти. Если вы считаете, что он был убит, вы должны об этом заявить. Если вы сочтете, что имеющихся улик недостаточно, чтобы решить, каким образом, или от чьей руки умер этот человек, вы должны об этом заявить. Но если вы решите, что представленные улики ясно указывают на какого-то мужчину или какую-то женщину, виновных в этом жестоком, и насколько нам известно, немотивированном злодеянии, ваш долг назвать это лицо. Леди и джентльмены, уважаемые господа присяжные, вы можете удалиться для обсуждения вашего решения.

Коронер вышел, и присяжные, объявившие свой вердикт, удалились вслед за ним. Невозмутимые служители выпроваживали зрителей через выход для публики, но основные действующие лица остались стоять посреди немного душного помещения. Их должны были выпустить через боковую дверь, где их дожидалась машина Кемпиона. Автомобиль Фарадеев был поставлен у главного входа, чтобы толпа зевак, всегда собирающаяся на улице в подобных случаях, напрасно подкарауливала жертв своего ненасытного любопытства.

Разрумянившегося дядю Вильяма, который пребывал в слегка приподнятом настроении, все еще поздравляли родственники и знакомые. Но вдруг Джойс и Кемпион, разговаривавшие с Маркусом, одновременно увидели багровое лицо кузена Джорджа, который смотрел на них поверх голов других зрителей, медленно двигавшихся к выходу. Фред Шеферд, служащий из строительной фирмы на Грей-стрит горячо пожимал руку дяди Вильяма, и пожилой человек пытался выразить ему свою благодарность, избегая излишней фамильярности. Вдруг он тоже заметил своего кузена. Широко раскрыв маленькие голубые глазки и надув щеки, он внезапно отошел от удивленного мистера Шеферда, и начал прокладывать путь к Маркусу.

Дознание оказалось долгим и нелегким испытанием для всей семьи Фарадей, в особенности, для дяди Вильяма, который, безусловно, был объектом наиболее пристального внимания со стороны коронера. Теперь все это было позади. Хотя тайна так и не была раскрыта, все почувствовали, что напряжение последних недель несколько спало. Еще за минуту до появления кузена Джорджа эту группу людей объединяло испытываемое ими облегчение. Даже у инспектора, казалось, отлегло от сердца. Он помирился с Кемпиоиом на второй день слушания и теперь направился к нему, но заметил испуганное лицо Джойс Проследив за направлением ее взгляда, он тоже разглядел широкое красное лицо и маленькие черные глазки Джорджа Мейкписа Фарадея.

Этот человек на мгновение встретился взглядом с инспектором, а потом резко повернулся и растворился в толпе.

Инспектор бросился за ним, но на его пути оказались стулья и скамьи, и к тому моменту, когда он выскочил на улицу, освещенную лучами заходящего солнца, преследуемый им человек исчез точно так же, как он исчез в прошлую их встречу в Томб-Ярде. Расстроенный неудачей, инспектор отказался от дальнейшего преследования и вернулся, чтобы присоединиться к остальным.

Члены семейства Фарадей стояли у бокового входа, собираясь усесться в старую машину Кемпиона. Кемпион отделился от них и подошел к инспектору.

— Послушайте, — сказал он, — вы видели этого малого?

— Видел, — с горечью ответил инспектор. — Но он опять оказался слишком шустрым для меня. Я хотел бы поговорить с этим типом — и я это сделаю. Если он еще в городе, мы довольно быстро его отышем.

Кемпион кивнул, но ничего не сказал в ответ, и инспектор снова заговорил огорченным тоном.

— Дознание ничего не дало, как вам известно, — сказал он. — К черному списку не раскрытых полииией дел прибавится еще одно дело, если мы не добьемся результата. Плохо, очень плохо.

Он говорил тихо, хотя никто не мог их слышать.

V инспектора был мрачный и удрученный вид, и Кемпион пожалел бы его, если бы его не одолевали свои собственные заботы.

— Что они собираются делать дальше? — спросил инспектор, кивая в сторону троих людей, стоявших у машины.

— Миссис Фарадей велела лам всем приехать к ужину, — сказал Кемпион. — Мисс Блаунт возвращается сегодня вечером, хотя я очень не советую ей этого делать. А как насчет вас? Вы собираетесь уехать?

— А вы? — спросил Стаиислаус.

Молодой человек устало покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я еще подожду. Честно говоря, я боюсь. V меня такое чувство, что самая главная часть этой истории еще не началась и может начаться в любой момент. — Он замолчал и бросил вопросительный взгляд на своего друга из-под стекол очков.

Немного ворчливо инспектор ответил Кемпиону на его вопрос:

— Сегодня вечером я не уеду, — сказал он. — И если вы нападете на какой-либо след, ради Бога, дайте мне об этом знать. Никаких действий у меня за спиной — с предварительными намеками или без.

— Ладно, — ответил Кемпион. — А вы расскажете мне о своем разговоре с кузеном Джорджем, если вам удастся с ним поговорить.

Оатс нахмурился.

— От этого разговора я многого не жду, — сказал он со вздохом. — Дохлое, совершенно дохлое дело! Мне было это ясно с самого начала, после того, как я заметил это совпадение. Я не суеверный человек, но нельзя не обратить внимание на некоторые странные вещи, повторяющиеся снова и снова. Если мне удастся справиться с этим делом, я напишу на папке с материалами его название, «Божья кара», и запру эту папку в яшик стола. — Он резко умолк, встревоженный выражением, мелькнувшим на лице его друга. — Что случилось? — спросил он.

— Я тоже побаиваюсь некоторых примет, — ответил Кемпион. — Скажите, когда я смогу с вами увидеться? Завтра, надеюсь?

— Я буду здесь, — ответил инспектор. — Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали мне о своей необычной гипотезе. Что вас все-таки беспокоит?

Ответ Кемпиона был совершенно неожиданным.

— Послушайте, Станислаус, какое наказание бывает за поджог?

Инспектор не ответил, и Кемпион отвернулся. Он выглядел утомленным и расстроенным. Инспектор взял его за плечи и повернул лицом к себе.

— Что у вас на уме? — снова спросил он.

Кемпион вздохнул.

— Я не знаю, убедительно ли я говорю, — проговорил он, — но мне было бы приятнее везти всех этих людей на машине в Ист-Лейн субботним вечером, чем возвращаться с ними в этот дом. Я жду уже пять дней, но чувствую, что если чему-то суждено произойти, это произойдет сегодня ночью.

— Не понимаю я вас, — довольно сердито сказал инспектор. — Но если вы ждете еще одного подобного нападения, то вы ошибаетесь. Кем бы ни был виновник случившегося, он теперь будет выжидать месяцев шесть или около того, попомните мои слова.

— Нас ждет что-то такое, чего вы и представить себе не можете, — возразил ему Кемпион. — Увидимся завтра. — И он направился к машине, возле которой его нетерпеливо ожидали остальные.

Маркус и дядя Вильям уселись сзади. Они оба устали, оба были встревожены. Джойс, с яркими пятнами румянца на щеках, села впереди, рядом с Кемпионом. Они медленно ехали по городу. За день до того состоялось официальное открытие университета, и город начал оживать. Молодые люди в немыслимых автомобилях заполнили улицы, появилось множество велосипедов, и потрепанные студенческие мантии попадались на глаза повсюду. Когда они свернули на широкую Трампингтон-роуд, Джойс вздохнула с облегчением.

— Как я рада, что все это закончилось, — сказала она. — Вы видели его — я имею в виду кузена Джорджа? Боюсь, что он будет в доме, когда мы туда приедем. На него это очень похоже — именно в такое время попытаться выклянчить денег у тети Каролины. Он должен появиться, как вы думаете?

Взгляд, брошенный на нее Кемпионом, выразил сомнение.

— Бог с ним, кузеном Джорджем. Послушайте, вам не кажется что вы поступаете не совсем мудро, возвращаясь домой так быстро? Почему бы вам не задержаться у Энн еще на денек-другой?

Девушка покачала головой.

— Нет, я теперь чувствую себя гораздо лучше, — сказала она. — И мне больше не хочется обременять Энн. Она и так держалась молодцом, развлекала и терпела меня целую неделю. Кроме того, я уже отправила назад свои вещи. Я останусь сегодня в «Сократес Клоуз».

Она увидела, что он очень расстроен ее ответом, и поспешно начала оправдываться.

— Я отсутствовала пять дней, — сказала она. — Я ведь сразу же уехала, по первому вашему требованию, но ничего не случилось, правда? Кроме того, если кузен Джордж появится в доме, я смогу помочь тете Каролине, а ведь ей, бедняжке, нужна какая-то поддержка.

Кемпион не ответил, и они молча продолжали свой путь до самых ворот «Сократес Клоуз».

Их встретила Элис. Ее красное лицо сияло улыбкой над строгим черным платьем и накрахмаленным белым передником. Было ясно, что известие о вынесенном вердикте, с которым прибыл мистер Фезерстоун-старший, уже распространилась по всему дому.

— Миссис Фарадей в гостиной, — сказала Элис, — с ней мистер Фезерсгаун и миссис Китти. Она просила вас всех зайти.

В большой гостиной, освещенной последними лучами заходящего солнца, было светлее, чем ожидал Кемпион. Старая миссис Фарадей сидела совершенно прямо на своем кресле у камина. Она, как всегда, великолепно выглядела в своих роскошных кружевах, несмотря на свою хрупкость. На ее фоне особенно невзрачной и жалкой казалась фигурка тети Китти, сидевшей рядом. В ней до сих пор чувствовалось напряжение, связанное с участием в дознании в качестве свидетельницы, и ее морщинистые веки нервно вздрагивали.

Фезерстоун-старший, выглядевший дряхлее обеих женщин, и более, чем когда-либо, производивший впечатление монументальной развалины, сидел напротив них на таком расстоянии, с которого они, должно быть, виделись ему в виде расплывчатых силуэтов. Он с трудом поднялся на ноги, когда Джойс вошла в комнату, а следом за нею и все остальные.

Тетя Китти, от которой всегда можно было ожидать какого-нибудь нелепого поступка, от избытка чувств поспешила им навстречу, обхватила руками массивный торс дяди Вильяма и истерически заголосила:

— Милый, милый Вильям! Ты наконец спасен! Спасен!

Дядя Вильям, у которого нервы и так уже были на пределе, отшатнулся от нее.

— Не будь дурой, Китти, — раздраженно бросил он. — Я знаю, что играл роль козла отпущения, но не собираюсь оставаться им до конца моих дней, премного благодарен. — Он гордо прошествовал мимо нее и уселся в кресло.

Тетя Китти, видимо, обиделась и немного испугалась, вдруг оказавшись в одиночестве посреди комнаты. Она стояла, дрожа, пока Джойс не обняла ее за талию и не усадила у камина напротив тети Каролины.

Старый Фезерстоун откашлялся.

— Ну, — начал он своим низким и, может быть, излишне музыкальным голосом, — как я и говорил, миссис Фарадей, мы можем поздравить друг друга. Мы, конечно, должны быть очень признательны миссис Финч и ее работнику. Нам повезло, что мы их нашли, в особенности с учетом того, что вы, мистер Фарадей, нам ничем не помогали.

Дядя Вильям сердито посмотрел на него.

— Я же говорил вам, что был болен, — сказал он. — Похоже, ни до кого здесь это так и не дошло. Я был очень болен. И я все еще очень болен. Это дело чуть не свело меня в могилу. Но никто из вас, видимо, этого не понимает.

— Ну, конечно, Вилли, мы поняли, что ты болен. Как раз это нас и пугало, — проговорила тетя Китти прежде, чем Джойс могла этому помешать и, к сожалению, было совершенно ясно, что она имела в виду.

Дядя Вильям взорвался.

— Мне это нравится! — закричал он. — Двенадцать совершенно незнакомых людей заявили всему свету с полной определенностью, что я невинен, как младенец, а когда я вернулся домой, меня обвинила моя собственная сестра. Никто из присутствующих, кроме Кемпиона, не испытывает ко мне ни малейшего сочувствия. И я не знаю, с чем вы себя поздравляете, Фезерстоун. Это Кемпион отыскал всех ваших свидетелей. Поразительно! Он вычислил, где я был, когда я и сам этого не знал.

— Вильям. — Тетя Каролина, которая во время этой сцены сидела совершенно спокойно, следя черными проницательными глазами за выражениями лиц участников спора, не выдержала. — Вильям, — повторила она, — теперь не время быть неблагодарным. Если вы не чувствуете признательности за свое освобождение, то я чувствую. Подойдите и сядьте рядом со мной, пожалуйста.

Дядя Вильям послушался. Он еще немного поворчал, так что можно было разобрать слова «козел отпущения» и «отвратительный балаган», но в конце концов уселся на место.

Тетя Каролина улыбнулась старому Фезерстоуну.

— Я вам очень благодарна, — сказала она. — Вы вели себя как старый преданный друг. Ну, а теперь я хочу, чтобы вы все сели, потому что я хочу вам кое-что сказать, прежде чем начнется ужин.

Маркус бросил взгляд на Кемпиона. Им обоим пришла в голову одна и та же мысль. Следует ли говорить теге Каролине о том, что кузен Джордж находится в городе? Однако, подходящий момент был упущен, так как тетя Каролина снова заговорила:

— Я очень рада, что дознание закончилось таким образом, — начала она, — и очень признательна всем, кто нам помогал. Но вот что следует нам всем помнить — это ужасное дело еще не закончено, и наш дом все еще покрыт позором, как и в том случае, если бы кто-нибудь из нас был арестован.

— О, мама, как вы можете так говорить? Как вы можете? — Тетя Китти разрыдалась.

Тетя Каролина огорченно обернулась к ней.

— Не дури, Кэтрин, — сказала она. — Чувствительность иногда очаровательна, но сейчас она совершенно неуместна. Мы должны смотреть правде в глаза. Вердикт гласит, что Эндрю был убит каким-то неизвестным. Следовательно, до тех пор, пока убийца не будет найден и отдан в руки правосудия, на этом доме и на всех его обитателях лежит тень подозрения. Я уже говорила об этом мистеру Фезерстоуну, и он со мной совершенно согласен. Ужин сегодня будет менее торжественным, чем всегда, и начнется раньше обычного. Если кто-нибудь из вас хочет поговорить со мной, я буду у себя в кабинете. Мистер Фезерстоун, не подадите ли вы мне руку?

Старик тяжело поднялся и предложил миссис Фарадей свою руку, являя собой картину изысканной старомодной учтивости, в чем он, конечно, полностью отдавал себе отчет.

Не успели они пройти и трех шагов, как разразилась буря. В холле послышались крики протеста, сопровождаемые резкими звуками мужского голоса. В следующий миг белая дверь главной гостиной в «Сократес Клоуз» распахнулась, и в комнату ввалился кузен Джордж в сопровождении взволнованной и растрепанной Элис.

Старый Фезерстоун, который не мог разглядеть лица вошедшего, возможно, был единственным человеком в этой комнате, не испытавшим шока.

И в Томб-Ярде, когда кузен Джордж чувствовал себя не слишком уверенно, он не выглядел особенно привлекательной личностью; но в этот момент кузен Джордж, явившийся вершить суд и расправу с агрессивным выражением лица и пьяным блеском в маленьких глазках, был поистине омерзителен. Даже тетя Каролина остановилась на полпути, дрожа и не произнося ни слова. Тетя Китти вскрикнула. Помахав ей рукой, кузен Джордж вошел в комнату и захлопнув дверь перед носом Элис.

— Привет, Китти, вот черт и явился снова, — заговорил он низким голосом, неожиданно прозвучавшим, как у образованного человека. Он окинул взглядом собравшихся в комнате. Никто не пошевелился и не сказал не слова. Кузен Джордж явно торжествовал. Его отвратительная фигура в замызганном синем костюме и обветренное красное лицо с перекошенным ртом выражали испытываемое им нескрываемое удовольствие.

— Садитесь, вы все, — хрипло произнес он. — Внесите упитанного бычка. Блудный сын явился.

Тетя Каролина сделала над собой усилие.

— Джордж, — сказала она, — мы можем поговорить с вами в моем кабинете, если желаете.

Кузен Джордж громко и противно засмеялся.

— Прошу прошения, тетя, — сказал он, картинно опершись на закрытую дверь, — прошу прошения, но настало время изменить процедуру. Больше никаких встреч на задворках. Джордж теперь получил власть. Теперь вокруг Джорджа все будут суетиться. И вообще, Джордж собирается здесь остаться навсегда.

В глубине комнаты послышались фырканье и шорох. Дядя Вильям, который, надо отдать ему должное, не был совсем уж трусом, ринулся в бой. Он, как из-под земли, вырос перед незваным гостем, который, похоже, вовсю наслаждался произведенным эффектом, и приблизил свое розовое лицо к лицу кузена Джорджа.

— Ах ты, проклятый мерзавец! — прокричал он срывающимся голосом. — Мы терпели тебя достаточно. Убирайся из этого дома. И, если хочешь избежать неприятностей с полицией, по пути из города зайди в полицейский участок. Они давно тебя ищут.

Кузен Джордж удивился. Он отвел голову назад, так что она уперлась в деревянную дверь, и нагло улыбаясь в лицо пожилому человеку, открыл рот и произнес краткое ругательство, подобное которому никогда еще не нарушало чинного спокойствия «Сократес Клоуз». И в тот миг, когда над комнатой повисла мертвая тишина, кузен Джордж с размаху ударил тыльной стороной ладони по розовому лицу, обращенному к нему. Дядя Вильям отлетел назад, испытывая одновременно изумление и боль.

Кемпион и Маркус одновременно бросились вперед, и скрутили кузена Джорджа прежде, чем он понял, что происходит. Он был силен, как бык, но его противники были молоды, и по крайней мере один из них, Кемпион, уже имел достаточный опыт в подобных делах. Почувствовав себя побежденным, незваный гость захохотал.

— Хорошо, — сказал он. — Вытолкайте меня отсюда, и вы об этом будете жалеть всю свою жизнь.

Старый Фезерстоун, который только сейчас догадался, кем был вновь пришедший, начал беспомощно озираться по сторонам. Наконец он, откашлявшись, проговорил:

— Маркус, мой мальчик, отойдите от двери, пожалуйста. Мы с миссис Фарадей хотим выйти.

Разъяренный дядя Вильям кружил в середине комнаты, не зная, как ему атаковать врага — словесно или физически, но тут снова заговорил кузен Джордж.

— Вы пожалеете, что не дали мне говорить, — сказал он. — Вы все теперь у меня в кулаке. Отошлите своего адвоката, тетя, и выслушайте меня.

К изумлению большинства присутствующих тетя Каролина подчинилась.

— Кемпион, Маркус, — сказала она. — Я буду вам очень признательна, если вы подойдете сюда. Джордж, сядьте. Что вы хотите сказать?

Видеть торжество этого человека было невыносимо, и хотя молодые люди повиновались старой даме, было очевидно, что они делают это против своей воли. Освобожденный кузен Джордж встряхнулся.

— Благодарю вас, — проговорил он, нарочито растягивая слова. — Ну, а теперь все садитесь. Пусть старый лис остается здесь, если вам угодно, тетя, но если вы потом пожалеете, что он услышит мои слова, вы сами будете виноваты.

Поведение тети Каролины всех удивило. Она вернулась в свое кресло у камина с почти покорным видом. Старый Фезерстоун последовал за ней и любезно встал рядом. Хотя он почти не видел происходящего, он все слышал и выглядел очень внушительно, о чем ему было известно.

Кузен Джордж плюхнулся в самое удобное кресло и заговорил с напускным высокомерием, которое усугублялось алкоголем:

— До чего смешно, — сказал он. — Вы просто не представляете себе, до чего вы все смешно выглядите. Теперь настала моя очередь смеяться. Я сюда пришел и останусь здесь до конца моих дней. Теперь вам не. придется унижать меня из-за нескольких фунтов, тетя. Теперь я буду командовать, а вы все будете плясать под мою дудку. А ты, — добавил он, указывая немытым пальцем на дядю Вильяма, — ты, напыщенный старый осел, будешь скакать вокруг меня, как спаниель, если я этого захочу.

Он вынул из кармана сигарету и закурил, прекрасно понимая, какое он производит впечатление, и наслаждаясь этим. Дядя Вильям и тетя Китти, которым было известно, что в гостиной никто никогда не употреблял табака, были поражены подобным кощунством и с негодующим видом взглянули на мать.

Тетя Каролина сидела совершенно неподвижно, ни один мускул на ее лице не дрогнул; на этом лице, казалось, жили только черные глаза, которых она не сводила со своего племянника.

Кузен Джордж сплюнул табачные крошки на китайский ковер и с видимым удовольствием растер их грязным каблуком.

— Я ждал этого часа, — сказал он. — И он, наконец, настал. Я поставил вас в то положение, в которое хотел. Вы желаете, чтобы ваши адвокаты здесь остались, тетя?

— Да. — Тетя Каролина полностью овладела своим голосом, но ее ледяной тон не смутил кузена Джорджа, который был пьян от вина и от собственного победного воодушевления. Он фыркнул.

— Ладно. Пусть будет так. Полиция меня ищет, вы говорите? Я давно бы здесь появился, если бы знал об этом, но я не знал. Почему? Потому что я сидел. Сегодня утром я вышел на свободу и прочел о дознании. Я прочел и о Джулии тоже. Она умерла, да? Ну, такой удачи я не ожидал. А кто этот человек? — Он показал на Кемпиона. — Я его встречал и раньше. Если он имеет какое-то отношение к полиции, то тем хуже для вас, тетя. Мне продолжать?

— Да, — повторила тетя Каролина.

Кузен Джордж пожал плечами.

— Ну, что ж, я пришел и я останусь — j'y suis, j'y reste. Никто из вас не шевельнет и пальцем, чтобы выгнать меня из дома. Потому что, если вы это сделаете, — продолжил он, понизив голос, — я расскажу все, что я знаю, и вашу семью притянут к суду за убийство, прежде, чем вы успеете моргнуть глазом. Вы уже приобрели некоторую известность, но она — ничто в сравнении с той зловонной славой, которую я вам обеспечу. Видите ли, я провожал Эндрю от церкви до реки в то воскресенье, тринадцатого марта. И это уже не косвенные улики, а свидетельство очевидца.

Он замолчал и посмотрел на них. В комнате наступила мертвая тишина. Его слова как бы пронзили током всех присутствующих. Только тетя Каролина превосходно владела собой.

— Объясните, что вы хотите этим сказать, Джордж, — попросила она.

Кузен Джордж покачал головой.

— Нет, вы меня так не поймаете. Вы понимаете, и я понимаю, что вы теперь у меня вот где. — Он вытянул руку с раскрытой ладонью и медленно сжал пальцы в кулак. — Пока мне будет хорошо, я буду молчать, — продолжил он. — А вам известно, что мне нужно. Вы знаете, — добавил он с дрожью удовлетворения в голосе, — что один из вас убийца. Вы все это знаете. А я знаю, кто именно. Ну а теперь я готов услышать радостные песнопения и принять ваши дары. Вильям, позвони в колокольчик и скажи горничной, чтобы она принесла мне виски.

Все взоры обратились на дядю Вильяма, который бросил вопросительный взгляд на свою мать, но старая тетя Каролина кивнула, и Вильям покорно встал и позвонил в колокольчик.

Капитуляция была полной.

Кузен Джордж расхохотался.

— То-то же, — произнес он. — Ты у меня часто будешь проделывать эту процедуру.

Когда появилась испуганная Элис, он распорядился.

— Виски с содовой, — сказал он, не дав никому произнести ни слова, — и чтобы все это было охлажденным.

Женщина бросила возмущенный взгляд на свою хозяйку, но тетя Каролина кивнула, и она поспешно вышла из комнаты.

Кузен Джордж откинулся на спинку стула.

— Судебные дела по поводу убийства всегда привлекают внимание публики, правда, тетя? — пробурчал он. — Я думаю, мою краткую биографию охотно напечатают в крупнейших газетах, если я захочу рассказать все, что я знаю о старом Эндрю. А вы как думаете?

Эта, казалось бы, невинная реплика произвела неожиданное действие на тетю Каролину, которая враз окаменела.

— Мистер Фезерстоун, я буду очень вам признательна, если вы откажетесь от участия в нашем ужине сегодня вечером. Вы наш старый друг, и я могу вас об этом попросить.

Старый Фезерстоун наклонился к ней и, хотя он говорил тихо, звуки его дребезжащего голоса разнеслись по всей комнате:

— Милая леди, — сказал он, — это же шантаж, вы понимаете. А за шантаж полагается очень суровое наказание.

— Конечно, шантаж, — небрежно отозвался из глубины кресла кузен Джордж. — Но очень немногие люди подают на шантажистов в суд, не правда ли, старый лис? Эта семейка на меня в суд не подаст, не волнуйтесь. Идите и делайте то, что вам говорят.

Старик хотел сказать еще что-то, но тетя Каролина положила ладонь на его руку, и он передумал. Старый адвокат поклонился своей подопечной и ее домочадцам, с ледяным выражением лица посмотрел на кузена Джорджа своими близорукими глазами и направился к двери. Элис, вернувшаяся с подносом, посторонилась, чтобы его пропустить.

Разглагольствования кузена Джорджа прервались с появлением графина с его любимым освежающим напитком, который по его настоянию был поставлен возле кресла прямо на пол. Когда горничная ушла, он уселся со стаканом в руке и вытянул ноги.

— А эти ручные щенята останутся? — спросил он, указывая на Кемпиона и Маркуса.

Маркус живо прореагировал на это замечание, заиграв желваками. Кемпион, напротив, остался совершенно безучастным, надежно укрывшись под маской вежливого простодушия.

— Если вам этого не хочется, нет, — ответила тетя Каролина.

Кузен Джордж окинул молодых людей наглым взглядом.

— Мне безразлично, кто услышит то, что я собираюсь сказать, — произнес он. — Я знаю то, что я знаю, и у меня есть свидетель, готовый это подтвердить. Я пришел сюда с карающей десницей. А меня нужно подкупить, чтобы я не рассказал все, что я знаю, полиции. Я бы и раньше здесь появился, но, как я уже говорил, в прошлый четверг я немного выпил и подрался с полицейским, так что меня посадили на семь дней. Один из Фарадеев, живущих в «Сократес Клоуз», напился и буянил — какой заголовок для местной газеты! Может быть, вы хотели бы об этом написать, Вильям? Или вы хотите поберечь свои силы? Я собираюсь в будущем заставить вас поработать. Да, тетя, лучше бы вы выпустили этих двух ленивых зеленых ящериц на травку. Семейство должно познакомиться со мной поближе. Небольшой разговор по душам нам не помешает. И, кстати, вам незачем посылать за полицией. Я с ними уже виделся сегодня днем, как только прибыл в Кембридж. Они были вполне удовлетворены моим появлением. Если что-то здесь будет не по мне, я нанесу им еще один визит. Я ведь сказал, что у меня в руках главный козырь, и так оно и есть.

Он налил себе еще одну порцию виски и нарочно поднял бокал за Вильяма, чтобы его подразнить.

— Они вытянули из вас все показания на дознании, и вас оправдали, — сказал он. — Но это не значит, что дело окончилось ко всеобщему удовлетворению. Всему свету понятно, что это сделал один из вас, и мне посчастливилось узнать, кто именно. Однако, раз уж вы моя собственная плоть и кровь, я лучше сам наведу среди вас порядок, чем сдавать полиции.

Тетя Каролина, чье самообладание граничило с состоянием транса, повернулась к Кемпиону и Маркусу.

— Я хотела бы, чтобы вы оба, — сказала она, — отвели Джойс в утреннюю гостиную и немного обождали там. Джойс, дорогая, попросите Элис поставить на стол еще один прибор. Она видела, как уходил мистер Фезерстоун, и, может быть, не знает о том, что кузен Джордж остается с нами.

— Велите ей приготовить для меня комнату, — сказал кузен Джордж. — Бывшую комнату старика Эндрю. Я уверен, что он умел устроиться с комфортом. Мне нужно, чтобы в комнате горел камин, и чтобы на каминной полке стояла бутылка виски. Это единственное, на чем я настаиваю. Ну, а теперь выметайтесь. Мне есть что сказать моим милым родственникам.

Но тут чувствительные нервы тети Китти, которая не могла больше выносить подобное испытание, окончательно сдали. Она выскочила на середину комнаты как охваченный ужасом кролик.

— Дух Зла! — истерически завопила она. — Дух зла вездесущ! Еще один дьявол послан сюда, чтобы терзать нас. О! О! О!

Каждое из трех последних восклицаний было произнесено на тон выше и громче, чем предыдущее. Она несколько секунд раскачивалась из стороны в сторону, стоя на месте, и наконец, рухнула на пол, рыдая и брыкаясь, как сумасшедшая. Зрелище было угнетающим и даже жутковатым.

Впервые после своего появления кузен Джордж почувствовал себя не в своей тарелке. Он отодвинул ноги от несчастной женщины, дергавшейся на полу, взял в руку стакан и сунул сифон подмышку. Держа графин в свободной руке, он направился к двери.

— Я не могу этого выносить, — сказал он. — Посижу в библиотеке, пока вы не будете в состоянии выслушать меня. Еду мне пусть поставят, и побыстрее, на письменный стол старого дяди Джона. И запомните, что с этих пор эта комната моя. Теперь я хозяин в доме.

Кемпион открыл дверь и, когда кузен Джордж взглянул на него, наклонился к нему и тихо проговорил:

— Когда вы будете в библиотеке, поднимите жалюзи. На одном из окон есть для вас послание.

Мужчина уставился на него в недоумении, но Кемпион больше ничего не сказал, и в конце концов кузен Джордж, спотыкаясь, вышел.

— Эх, черт меня побери! Если бы не старый Харрисон Грегори, я бы отправился ночевать в клуб, — сказал дядя Вильям. Он расхаживал взад-вперед по утренней гостиной, заложив пухлые руки за спину, его короткие седые волосы были взъерошены, а усы воинственно топорщились.

Двое других мужчин, находившихся в комнате, тоже стояли. Кемпион облокотился на каминную полку с таким безразличным и отсутствующим видом, что казался почти неживым. Маркус стоял у дальнего окна, глубоко засунув руки в карманы и уставившись в пол. Резкий свет, отбрасываемый открытыми плафонами медной люстры в виде водяной лилии, делал комнату неуютной, и во всем доме чувствовалось почти невыносимое напряжение. Дверь была закрыта, но даже ее толстые деревянные панели не могли заглушить звуков, доносившихся из библиотеки, где кузен Джордж, сидя на стуле покойного главы колледжа Св. Игнатия, поливал священный письменный стол виски и содовой и нечленораздельно мычал, отдавая распоряжения.

Он настоял на том, чтобы дверь в библиотеку оставалась открытой, и отпускал оскорбительные замечания в адрес всех, кто проходил мимо двери в сторону лестницы или входной двери, попадая в поле его замутненного зрения.

Тихий старый дом был поставлен с ног на голову. Традиции, поддерживаемые на протяжении пятидесяти лет, были грубо отринуты, привычный ход повседневного существования прервался, и, казалось, даже мебель протестовала против нарушения спокойствия в доме. Дядя Вильям, испытавший одно из самых жестоких потрясений за всю свою жизнь, к тому же после долгого периода напряжения, был сам на себя не похож. Он был в таком состоянии, что совершенно не мог оставаться на одном месте. Революция в стране, наверное, произвела бы на него меньшее впечатление.

Ужин не состоялся. Тетя Китти осталась в своей комнате, и Джойс все еще тщетно пыталась уложить ее спать. Кузен Джордж милостиво решил остаться в библиотеке, где он вслух раскритиковал принесенную ему еду. Тетя Каролина также отсутствовала, и это, возможно, повлияло на состояние духа в доме больше, чем что-нибудь еще. Не считая редких периодов болезни, миссис Фарадей занимала место во главе стола с 1896 года, со дня похорон ее мужа.

Дядя Вильям снова разразился тирадой.

— Я не понимаю маму, — сказал он. — Если она не позволила нам вышвырнуть его из дома, то почему она не послала за полицией? Этот тип явился сюда с какой-то фантастической историей, а она приняла его россказни всерьез. Можно подумать, что она и в самом деле ему поверила.

Маркус пожал плечами.

— Иногда и пустомеля может рассказать что-то, заслуживающее внимания, — заметил он.

Дядя Вильям остановился на полпути, и его голубые глазки, казалось, чуть не вылезли из орбит.

— Вы думаете, что… — начал он, и умолк. Он повернулся к Кемпиону и спросил: — А вы тоже считаете, что он что-то знает? Господи Боже мой, неужели вы хотите сказать, что кто-то в этом доме — один из нас — убил старого Эндрю и Джулию? Я хочу сказать, даже после всего, что выяснилось на дознании? — Он вдруг тяжело опустился на один из стульев, стоявших у стола. — Храни меня Господь!

Маркус выпрямился и стал беспокойно мерить комнату шагами.

— Я очень сожалею, что миссис Фарадей не послала за полицией, — сказал он. — Это очень странно.

— Моя мать — старый человек, — сказал дядя Вильям, вскакивая на ноги. — Думаю, я сам должен пойти и вызвать полицию. Это, наверное, будет для них как гром с ясного неба после всех их гнусных подозрений насчет меня. Говорю вам, Джордж — ужасный человек, — продолжал он, неожиданно повышая голос. — Прийти в дом, где еще не закончился траур, и вести себя подобно пьяному анархисту. Оскорблять людей, — добавил он, сердито потирая щеку. — Если бы не присутствие матери, я бы отхлестал его плеткой для собак, хоть я и старик. Да, я пойду за полицией. Я хочу увидеть, как его уведут отсюда в наручниках, и неважно, Фарадей он или не Фарадей, — произнес он с мстительным видом. — Да, я так решил. Я пошел.

— Не надо, — проговорил Кемпион.

Дядя Вильям бросил на него негодующий взгляд.

— Почему это, сэр?

— Не надо, — повторил Кемпион. — Не делайте этого. Он поможет нам решить загадку. Позвольте ему остаться здесь.

Дядя Вильям снова плюхнулся в кресло.

— Ну, хорошо, — произнес он с покорным видом, — и вы меня третируете. Все меня здесь травят. Эй, что там еще?

Его последнее замечание была вызвано слишком громкой репликой, донесшейся из библиотеки. Маркус бросился к двери и распахнул ее как раз в тот момент, когда раскрасневшаяся Джойс торопливо направилась в комнату. Через холл до них донесся хриплый и непередаваемо вульгарный голос кузена Джорджа.

— Ну, не упрямься, малышка. Войди и дай мне рассмотреть тебя. К сожалению, я не могу встать. Ты единственное существо, на которое стоит посмотреть в этом семействе.

Заботливо культивируемая томность и утонченность Маркуса, безжалостно разрушаемые в течение нескольких последних дней, окончательно рухнули под этим ударом. Плечи Маркуса окаменели, и он по-бычьи наклонил голову. Джойс, увидев его лицо, протянула к нему руку, на мгновение задержав его движение, и этого мгновения Кемпиону хватило для того, чтобы броситься к своему другу через всю комнату и оттащить его от двери.

— Не сейчас, — попросил он, — еще не время.

Джойс закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Маркус, как все люди, которые редко выходят из себя, обезумел от ярости. Его лицо налилось кровью, и глаза стали щелками.

— Извините, — хрипло произнес он. — Я больше не могу терпеть выходки этого типа. Я должен свернуть ему шею. Прочь с дороги.

Джойс начала плакать. Наверное, она этого не сознавала, потому что слезы струились по ее щекам, и она не пыталась их скрыть.

— Не надо, — сказала она. — Достаточно горя. Не делайте этого! Не надо!

Дядя Вильям, который наблюдал эту сцену с интересом, видимо, находя в этом спасение от обуревающего его разум смятения, поднялся до таких высот, которых никто в нем не предполагал.

— Ну, будет, будет, моя дорогая, — сказал он. — Успокойтесь. Мы посадим этого болтуна под замок — и возможно, пошлем его на виселицу. Ну же, успокойтесь.

Положение было спасено. В упорной вере дяди Вильяма в то, что арест кузена Джорджа разом решит все проблемы, было что-то настолько комичное, что они не смогли не отреагировать на это даже в столь напряженной ситуации. Маркус обнял девушку за плечи и повел ее через всю комнату к очагу.

Кемпион и дядя Вильям остались стоять у двери.

— Бедняжка, — хрипло сказал дядя Вильям. — Какой стыд. Если бы этот тип не носил нашу фамилию, я бы с удовольствием посмотрел, как его повесят.

Кемпион не ответил ему, потому что в этот миг дверь снова открылась, и в комнату вошла Элис. Она плотно притворила дверь за собой и, набрав побольше воздуха в легкие, начала жаловаться:

— Это никуда не годится, сэр. Вы должны этому помешать. Она там.

Все непонимающе уставились на нее, и Джойс поспешила ей навстречу.

— О ком ты говоришь, Элис? В чем дело?

— Хозяйка, мисс. — Горничная чуть не плакала. — Она туда вошла — там только этот человек, и он в таком состоянии, мисс. Вы же сами видели. Он ведь может ее убить. — Она открыла дверь и показала рукой на противоположную сторону холла. — Вон там. Взгляните сами, она вошла и закрыла за собой дверь.

Дядя Вильям последовал ее приглашению. Он бросил взгляд через холл на дверь библиотеки, которая виднелась сквозь дверной проем утренней гостиной, и действительно увидел, что дверь библиотеки закрыта. Он вернулся в комнату.

— Верно, — сказал он. — И как нам теперь быть? Я полагаю, она знает, что делает, а если она что-то делает, ей не нравится, когда ей мешают. Но я не знаю…

— Я подслушала, — бесстыдно призналась Элис. — Я подслушала под дверью. Слышно было, как она разговаривает с ним спокойным тоном, и как он ругается. Я уверена, что все так и было, хотя я не могла разобрать слов. Я сама бы туда вошла, но вы же знаете, какой властный характер у хозяйки. — Она замолчала, и на ее лице появилось вопросительное выражение.

Все инстинктивно повернулись к Кемпиону.

— Нужно ждать, — сказал он. — Это все, что мы можем сделать. Я думаю, так же считает и миссис Фарадей. В конце концов, уж если она не сможет справиться с кузеном Джорджем, никто этого не сумеет.

— Боже мой, в этом вы правы, — с облегчением проговорил дядя Вильям. — Предоставим его матери. И поверьте мне на слово, он выскочит из этой комнаты, поджав хвост.

Элис не успокоилась, но не получив поддержки от остальных, она отказалась от мысли прервать разговор в библиотеке и встала в дверях.

— Если вы позволите, мисс, я подожду здесь, — проговорила она. — Тогда, если она крикнет или что-то случится, я смогу туда сразу же войти. А если она выйдет из комнаты, я тут же спрячусь, и она меня не заметит.

Прошло пятнадцать ужасных минут. Разговор умолк, и в утренней гостиной стало холодно и тихо. Дядя Вильям скрючился в одном из зеленых кресел, Джойс свернулась клубком в другом, а Маркус присел на ручку ее кресла. Кемпион стоял возле книжного шкафа, а Элис наполовину высовывалась из двери комнаты.

Через какое-то время, показавшееся им вечностью, дядя Вильям заволновался.

— Этому малому уже пора бы выскочить с поджатым хвостом, — сказал он. — Еще пять минут, и я пошлю за полицией. Для чего же мы платим налоги, если любой подонок может войти в дом и вести себя, как животное?

Элис молча вошла в комнату.

— Кто-то идет, — проговорила она.

Они прислушались. Сквозь холл до них донесся звук металлической задвижки, которая была на двери в библиотеку. Уже в следующий мгновение они должны были получить ответ на вопрос, засевший в их головах — кто вышел из библиотеки, и кто остался там взаперти? Кто победил?

И вдруг, вопреки всем их надеждам, они услышали, как голос кузена Джорджа, еще более хриплый и неразборчивый, чем прежде, закричал:

— Я вас поймал! И на этом буду стоять, что бы вы ни придумали! — А потом они услышали постукивание трости тети Фарадей по керамическим плитам, которыми был выложен пол.

Сохраняя присутствие духа, Элис схватила в руки вазу для цветов с бокового столика и посторонилась, пропуская свою хозяйку. После этого она молча вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Старая тетя Фарадей остановилась у двери, и они встали при ее появлении. Она по-прежнему прекрасно владела собой, хотя ее рука, сжимавшая трость, немного дрожала. Она переоделась; на ней было платье из жесткого шелка, которое она обычно надевала по вечерам, и ее чепец и косынка были сделаны из тонких кружев, связанных крючком. Она стукнула тростью об пол.

— Поставьте сюда стул, Маркус, — сказала она. — Прямо сюда. Мне тяжело стоять.

Усевшись на стул в этом довольно странном месте, на расстоянии примерно одного ярда от двери, она осмотрела присутствующих и кивком разрешила им сесть.

— Вильям, — сказала она, — будьте добры, подождите меня в моем кабинете. Я хочу сказать вам несколько слов перед сном.

Дядя Вильям воспринял эту просьбу довольно спокойно и вышел из комнаты, оставив все возражения на потом. Когда он ушел, тетя Каролина откашлялась и заговорила:

— Джордж остается сегодня на ночь. Но я чувствую, что должна вам кое-что объяснить, поэтому я и решила поговорить с вами перед тем, как лечь спать. Как вы слышали, Джордж явился сюда с какой-то невероятной историей. Я позволила ему остаться, потому что достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать, что при всей его одиозности он вовсе не дурак, и уверена, что он не стал бы вести себя подобным образом, если бы не имел каких-то оснований для своих угроз. Я только что разговаривала с ним, — продолжала она. — Я не стала делать этого сразу, потому что подумала, что чем сильнее он будет пьян, чем скорее проговорится. К сожалению, оказалось, что я недооценила его силу воли. Он сильно пьян, но разговор с ним, тем не менее, убедил меня, что он, к сожалению, действительно многое знает.

Джойс вскочила на ноги.

— Вы хотите сказать, что он действительно видел, кто убил дядю Эндрю? — спросила она.

Старая тетя Каролина кивнула.

— Да, моя милая, — просто ответила она, — именно так.

Эта произнесенная мягким тоном фраза произвела на всех ошеломляющее действие.

— Ну, что же, давайте вызовем полицию, — сказал Маркус. — Они заставят его говорить, если он в самом деле что-то знает.

Старая дама покачала головой.

— Мой дорогой мальчик, — проговорила она тихо и с поразительным спокойствием, которое так отличалось от взволнованного состояния Маркуса, — еще не время. Полиция не может задержать Джорджа и, мне кажется, мы должны сначала выслушать, что он знает, прежде чем им займутся официальные лица.

— Значит, вы думаете…? — Голос Джойс замер.

Старая дама бросила на нее быстрый птичий взгляд.

— Джордж сегодня останется здесь ночевать, моя милая, — сказала она. — Завтра, когда он протрезвеет, я снова поговорю с ним. А до тех пор я не хочу, чтобы полиция даже догадывалась о его присутствии здесь. Потому что, — твердо продолжила она, — если случится невероятное, и мы предстанем на суде по поводу убийства, я не вижу другого способа помешать ему извлечь выгоду из скандала, который он, я боюсь, вполне способен устроить.

— Но, миссис Фарадей, — тон Маркуса показывал, что он был шокирован, — нет ничего хуже убийства, ведь так?

Старое лицо миссис Фарадей помрачнело.

— Это зависит от того, как на это посмотреть, Маркус, — проговорила она. — Ну, а теперь я хочу вас кое о чем попросить. Во-первых, я сочла бы большой любезностью с вашей стороны, если бы вы остались здесь на ночь.

Маркус очень удивился.

— Ну, конечно, как вам будет угодно, миссис Фарадей, — сказал он.

Старая тетя Каролина кивнула ему. Она была довольна его ответом.

— Джойс, моя милая, — продолжала она, — я хочу, чтобы вы сегодня переночевали в моей комнате. Вы сможете воспользоваться кроватью, стоящей в алькове. А вы, Маркус, воспользуетесь комнатой Джойс. Вильям, конечно, одолжит вам все, что вам понадобится. И, кроме того, — сурово проговорила она, — я буду вам очень благодарна, если вы с мистером Кемпионом отведете Джорджа в его комнату… то есть, в бывшую комнату Эндрю. А теперь я пойду спать. Вы пойдете со мной, Джойс? Но сначала скажите Вильяму, что я побеседую с ним завтра утром, а не сегодня, и попросите Элис приготовить вашу комнату для Маркуса.

Когда Джойс вышла из комнаты, тетя Каролина снова повернулась к молодым людям.

— Даже в такое трудное время можно немного порассуждать на философские темы, — неожиданно проговорила она. — Если какой-нибудь энтузиаст в своем наивном заблуждении начнет доказывать вам, что система существующих в нашем обществе условностей устарела — вспомните Джорджа. Несомненно, многие люди не менее порочны, чем он, однако некоторое умение вести себя не позволяет им проявлять свою натуру столь прискорбным образом. Боюсь, что мое поручение для вас очень неприятно, но я думаю, что если Вильям не будет вам мешать, вы вдвоем сможете доставить Джорджа в его комнату, чего, конечно, не смогу сделать я или еще кто-либо из живущих в доме. Вы можете использовать любые методы по своему усмотрению. Теперь я пойду к себе, а минут через пятнадцать вы можете сделать первую попытку. Спокойной ночи.

Кемпион открыл ей дверь и был вознагражден. Миссис Фарадей улыбнулась ему.

— Не огорчайтесь, — сказала она. — Это единственный удар, от которого вы не могли меня защитить. Я очень благодарна вам за то, что вы здесь.

— Клянусь, — воскликнул Маркус, когда Кемпион закрыл дверь, — у меня просто руки чешутся, до чего я хочу приложить их к этому типу. Мы не можем случайно уронить его с лестницы? Он, ведь, наверное, сейчас ничего но соображает, а?

Кемпион снял очки.

— Конечно, это было бы наилучшим выходом, — проговорил он. — Сегодня мы ничего не сможем с ним сделать, но завтра нам предстоит схватка. Боюсь, что Станислаус опять на меня рассердится. Я рад, что вы здесь останетесь ночевать. У меня такое чувство, что сегодня что-то произойдет.

— Что-то еще? — спросил Маркус.

Кемпион кивнул, но ничего не ответил, потому что в этот момент дверь снова отворилась и вошел дядя Вильям. Тетя Каролина явно его недооценивала, если она надеялась, что он отправится прямиком в свою комнату. Он вернулся и был готов к бою.

— Ну, а теперь, когда мама ушла спать, давайте займемся этим парнем, — заявил он, входя в комнату. Его розовое лицо блестело от возбуждения.

— Я не знаю, что думает старая дама, пытаясь избавиться от меня таким образом. Я, конечно, уже не молод, но считайте, что я не был в сражении при Йобурге, если я не смогу справиться с этим мерзавцем. In vino veritas, как говорится. Мы вытрясем из него всю правду.

Маркус взглянул на Кемпиона с таким комическим выражением лица, что тот едва сдержал смех. А дядя Вильям продолжал:

— Я все обдумал, — заявил он. — В конце концов нам теперь есть чем заняться, хоть что-то конкретное, а то мы все блуждаем в потемках. Я, пожалуй, пойду и поговорю с ним.

Кемпион поспешно переменил тему.

— Послушайте, у меня с собой только одна пижама, — заметил он. — Не могли бы вы одолжить Маркусу свою? Он останется здесь ночевать.

Столкнувшись с проблемой попроще, чем выдворение кузена Джорджа из дома, дядя Вильям оживился.

— Конечно, мой мальчик, — ответил он. — Давайте поднимемся ко мне, и я дам вам все, что нужно.

— Вы идите вперед и соберите все, что нужно, — предложил Кемпион. — Маркус будет ночевать в комнате Джойс. А она будет ночевать у миссис Фарадей.

— Я вам сейчас все приготовлю, — ответил дядя Вильям. — Пижаму, халат, бритву. Все будет в порядке.

Как только округлая фигура дяди Вильяма скрылась на лестнице, Кемпион повернулся к Маркусу.

— Пойдем, — сказал он. — Сейчас или никогда. — И они вдвоем отправились за кузеном Джорджем.

Хорошо, что мертвые не встают из могил, подумал Кемпион, когда они вошли в кабинет покойного доктора Фарадея, главы колледжа Св. Игнатия, чтобы отвести кузена Джорджа в постель.

Кузен Джордж, с расстегнутым воротом и развязанным галстуком, развалился на письменном столе, напоминавшем теперь стойку дешевого пивного бара в субботнюю ночь. Его одутловатое лицо побагровело и перекосилось. Когда они вошли, он лишь приподнял одно веко, но когда они приблизились к нему, он неуклюже взмахнул рукой, опрокинув сифон с содовой.

— Что такое? — спросил он.

— Спать, — громко проговорил Кемпион в самое его ухо и, кивнув Маркусу, неожиданно подхватил его под руки и рывком поставил на ноги.

Кузен Джордж сопротивлялся, и его сила вновь удивила его противников. Однако они хорошо знали, зачем пришли, и через несколько мгновений он оказался уже перед дверью. Он начал браниться, и запас его ругательств свидетельствовал о том, что ему пришлось много попутешествовать.

— Заткнись, — прошипел Маркус, вдруг взяв инициативу в свои руки. С коварством, которого Кемпион от него не ожидал, он схватил концы галстука, украшавшего кузена Джорджа, перебросил их ему за спину и намотал себе на руку, превратив галстук в удавку. Голос кузена Джорджа затих, и он начал кашлять и хватать воздух ртом.

— Не придушите его, — запротестовал Кемпион.

— Ничего с ним не случится, — ответил Маркус. — Ну-ка, пошли.

Им удалось довольно легко преодолеть ступеньки, и в конце концов вся компания остановилась перед комнатой Эндрю. Маркус освободил шею мужчины и распахнул дверь.

— Ну-ка, пошел, — сказал он.

Кузена Джорджа бесцеремонно втолкнули внутрь, Кемпион зажег свет, и они захлопнули за ним дверь. Снаружи торчал ключ, оставленный предусмотрительной Элис. Маркус повернул его и сунул себе в карман как раз в тот момент, когда из комнаты по всему дому разнеслась яростная брань.

Дядя Вильям, перекинув через руку яркую пижаму, высунулся из двери своей комнаты.

— А, я пропустил представление, — огорчился он. — Ну, ничего, подождем до завтра.

Кемпион выпрямился.

— Думаю, он будет бушевать еще с полчаса или около того, — сказал он, заглушая адские звуки, доносившиеся из комнаты. — Нам лучше пойти спать. Все равно до утра мы не сможем ничего сделать.

Дядя Вильям кивнул.

— Пожалуй, это самое разумное, — согласился он.

— Пойдемте, Маркус, я провожу вас в вашу комнату.

И в этот момент кузен Джордж начал горланить самые непристойные куплеты хорошо известной матросской песни.

Кемпион сидел на краю кровати и смотрел на поток лунного света, струящийся в комнату сквозь широко распахнутое окно. В доме, наконец, стало тихо и темно. Запертый в комнате кузен Джордж бушевал еще целый час, и все обитатели дома лежали в своих постелях без сна, прислушиваясь к доносившимся из его комнаты нецензурным переложениям морских и армейских баллад, время от времени прерываемым грохотом мебели и звоном посуды.

Через некоторое время кузену Джорджу надоело распевать песни, и он заорал изо всех сил, бранясь и обвиняя своих родственников во всех смертных грехах. Наконец, ругань прекратилась, и громкий топот, сопровождаемый немыслимым грохотом, в последний раз нарушил мирные пределы «Сократес Клоуз». Наступила глубокая тишина. Дом медленно погружался в сон. И только Кемпион не спал, сидя на кровати и прислушиваясь.

Агентов в штатском убрали из сада за два или три дня до этого. Мистер Оатс не настолько верил в интуицию своего друга, чтобы и дальше предоставлять Фарадеям столь дорогостоящую охрану.

Кемпион молча сидел в лучах лунного света. Он был без пальто, пиджака и очков. На нем были только брюки, подпоясанные ремнем, и пуловер с закатанными рукавами. Часы и кольцо с печаткой он тоже снял. Приготовившись таким образом, он просидел на краю своей кровати около двух часов. Сквозь открытое окно до него ясно доносился бой часов на колокольне Римско-католической церкви.

Уже пробило без четверти три, лунный свет начал ослабевать, и тут он услышал звук, который заставил его соскользнуть с кровати и тихо подкрасться к окну. Спрятавшись за занавеской, он ждал и вслушивался. Звук повторился. Это был хриплый задыхающийся шепот.

Теперь шепот раздавался ближе, и вдруг Кемпион расслышал слова, обычные и довольно смешные слова, в которых ночью, однако, было что-то жуткое.

— Старый Шмель… Старый Шмель… Старей Шмель…

Кемпион схватился рукой за подоконник, а потом медленно подтянулся и молча свесился из окна.

Сад был все еще освещен убывающим лунным светом, и на полоске травы под окном никого не было. Он заметил, что в комнате Джорджа все еще горел свет, но никаких звуков оттуда не доносилось. Он ждал, внимательно прислушиваясь, и, наконец, снова услышал шепот, который на этот раз раздался еще ближе.

— Старый Шмель…Старый Шмель…

А потом из темноты, сгустившейся под окном Джорджа появилась какая-то тень, и молодой человек увидел неуклюжую фигуру, очертания которой казались вдвойне гротескными в обманчивом свете луны. Это существо могло быть человеком или гориллой в человеческой одежде, но когда Кемпион его увидел, у него радостно заколотилось сердце. Он взобрался на подоконник и на минуту задержался, глядя на привидение.

Существо, стоявшее на земле, обернулось, и подняло к окну лицо, казавшееся белым пятном. В то же мгновение оно бросилось бежать вглубь сада, подскакивая над землей, как гигантский воздушный шар на веревочке.

Кемпион прыгнул вниз, и его руки и колени погрузились в мягкую влажную землю. Он тут же вскочил и бросился вдогонку за беглецом, который устремился к маленькой калитке в дальнем конце сада, которая вела на лужайку. Беглец несся со скоростью, неожиданной для такого огромного существа. Но холодный воздух подстегивал кровь, бежавшую в жилах у Кемпиона, а его нервы были напряжены многочасовым ожиданием. Поэтому он настиг летящего по воздуху человека возле калитки, бросился на него, и они оба тяжело повалились на землю.

Незнакомец замычал и уже в следующее мгновение схватил Кемпиона железной хваткой и приподнял его над головой. Таинственный незнакомец, кем бы он ни был, оказался серьезным противником. Однако, Кемпион, похоже, позаимствовал ярость от Маркуса и ему удалось сосредоточить ее на своем противнике. Он бросился ему в ноги и изловчился поймать их захватом Раггера как раз в тот момент, когда незнакомец был уже готов убежать. И тут Кемпион с любопытством обнаружил, что его противник был разут.

Незнакомец снова повалился на землю, Кемпион прыгнул на него. Из тьмы появились две огромные ладони, схватившие молодого человека за горло. Уже задыхаясь, Кемпион с облегчением понял, что противник не вооружен. Молодой человек дрался ожесточенно, разбивая костяшки пальцев о твердый и заросший щетиной подбородок. В конце концов незнакомец захрипел и обмяк. В следующее мгновение наступила ужасающая тишина.

Хотя незнакомец лежал на спине, он по-прежнему держал Кемпиона за горло почти с обезьяньей силой, и чуть не удушил его, когда Кемпион подался вперед, нажимая коленом ему на живот. Наконец, хватка ослабела, и человек уселся на земле, тяжело дыша.

Он, однако, не был побежден. Он начал молотить, как попало, своими огромными ручищами по незащищенным бокам и голове Кемпиона. Широко расставив ноги над огромным телом и собрав все свои силы, Кемпион наносил удар за ударом по лицу незнакомца. Он дрался, как сумасшедший, а его противник, хоть и превосходил его силой, явно не имел никакой подготовки. Постепенно град его ударов ослабел, и Кемпион, поставив колено на его солнечное сплетение, заставил его хватать ртом воздух, подобно рыбе, выброшенной на сушу. Не меняя своего положения, Кемпион наклонился и прошептал:

— Ну, теперь хватит?

— Да, — ответил ему задыхающийся хриплый голос.

— Ты — Старый Шмель, да? — спросил Кемпион, стукнув его в темноте еще разок.

— Я — никто, — вдруг ответил незнакомец, и, обнаружив неожиданный запас силы, снова толкнул противника на землю, одновременно с этим нанеся Кемпиону такой удар по виску, что у того чуть не раскололся череп.

Однако, этот удар не сокрушил Кемпиона. Хоть в глазах у него потемнело, и он отшатнулся, но ему удалось схватить тяжело дышащего врага как раз тогда, когда он поднялся для новой атаки. На этот раз Кемпиону помог не праведный гнев, а удача. Он наклонился и с разбега ударил незнакомца в живот. Его противник взревел и сложился пополам. Кемпион выскользнул из-под готового обрушиться на него тела и, пошатываясь, поднялся в тот самый момент, когда из полутьмы появилась третья фигура, направившая ему прямо в лицо свет фонаря.

— Хэлло, сэр, что здесь происходит?

Это был младший Кристмас, который жил в коттедже, стоявшем в углу сада, не далее, чем в двадцати ярдах от места схватки. Кемпион с трудом пришел в себя. Его сознание все еще было мутным, но он хорошо помнил, зачем он здесь.

— Посветите фонарем, — попросил он задыхающимся голосом. — Посмотрим, кто нам попался.

Младший Кристмас, высокий и костлявый молодой мужчина лет тридцати, осторожно приблизился к корчащемуся на земле субъекту и направил на него фонарь. Кемпион, наконец, смог увидеть своего поверженного противника.

Распростертый на земле человек, дышавший так, будто пришел его смертный час, являл собой удивительное зрелище. Это был коренастый человек могучего сложения с огромными руками. Его лицо в жировых складках почти совсем заросло короткой жесткой бородой неопределенного цвета, а в курчавых спутанных волосах было много седины. Что же касается остального, то он был невероятно грязен, и почерневшие губы и сломанный нос его отнюдь не красили. Его тело укрывали черно-зеленые лохмотья, мало подходившие ему по размеру. Но особое внимание младшего Кристмаса привлекли его ступни, торчащие из рваных штанин.

— Господи Боже мой! — воскликнул он. — Вы только посмотрите на них. Это он!

Одного взгляда на чудовищные конечности этого человека, наполовину прикрытые остатками разноцветных носков, было достаточно, чтобы Кемпион пришел в себя.

— Послушайте, — спросил он, — не позволите ли вы привести этого парня к вам в дом? Я думаю, он сможет нам многое рассказать.

— Хорошо, сэр, я только зажгу свет. — Младший Кристмас был немного испуган, но чрезвычайно любезен. — Я услышал шум, сэр, — объяснил он, — и вышел посмотреть, что здесь происходит. Что это за человек?

— Сначала отведем его в дом, — хмуро проговорил Кемпион.

Наружность незваного гостя, усаженного, в кресло у стола в доме мистера Кристмаса под качающейся масляной лампой, еще менее располагала к себе, чем в саду. Его маленькие серо-зеленые глазки бегали из стороны в сторону, и он все время пытался усесться поудобнее, потирая и почесывая пострадавшие в схватке участки тела под той рванью, которая служила ему одеждой.

— Я ничего не сделал, — заскулил он тоном, обычным для попрошаек. — Вы не должны были меня трогать. Я могу вас за это привлечь к ответственности.

— Заткнись, — ответил Кемпион, стоявший над раковиной и поливавший голову водой. Вытащив голову из-под крана, он принялся энергично растирать ее полотенцем и пробормотал: — Ваш отец дома, Кристмас? Не хотелось бы его будить.

— О, нет, сэр, не волнуйтесь. Старику не такой шум нужен, чтобы проснуться. — Младший Кристмас, похоже, был вполне уверен на этот счет, и Кемпион успокоился.

Гость, который с каждой минутой испытывал все большее беспокойство, заскулил снова:

— Я могу обратиться в полицию, если вы меня еще раз тронете.

— Я сам из полиции, — свирепо ответил ему Кемпион. — Слыхал об агентах в штатском? Так вот я один из них. Ты арестован, и если ты не заговоришь, я позабочусь о том, чтобы тебя повесили. Тебя разыскивают. Мы тебя здесь поджидали.

Незнакомец хитро улыбнулся.

— Не рассказывайте мне сказок, — ответил он. — Я сразу признаю копа, когда его увижу. Я недаром брожу по дорогам уже тридцать лет и пару раз отсидел. Вы не полицейский. А кроме того, — победно добавил он, — я знаю каждого копа отсюда до Йорка.

— Я старший инспектор уголовного розыска Кемпион из Скотланд-Ярда, — отчеканил Кемпион. — Я занимаюсь здесь расследованием убийства Эндрю Сили, которое произошло на мосту через Гранту в воскресенье 30 марта. И у меня есть причины думать, что ты именно тот человек, который мне нужен. Но я могу дать тебе шанс, хотя твой сообщник уже арестован. Он уже все рассказал, и если твои показания не совпадут с его показаниями тютелька в тютельку, то ты окажешься за решеткой, не успев моргнуть глазом.

Мужчина, молча выслушавший его монолог и, очевидно, понявший только половину сказанного, шумно перевел дыхание.

— Вы меня должны предупредить, — недоверчиво заметил он.

— Предупредить? — повторил за ним Кемпион подчеркнуто пренебрежительным тоном. — Мы, люди из Скотланд-Ярда, не обязаны вести себя, как простые сержанты. Ты расскажешь все, что тебе известно, и немедленно. Слышал о третьей степени устрашения?

— У меня есть друг, — обиженно ответил мужчина, — настоящий джентльмен, который все знает о таких вещах. Он говорит, что третью степень больше не разрешается применять. И я могу пригласить адвоката, если захочу.

— Твой друг Джордж Фарадей уже сидит под замком, — вполне правдоподобно сообщил Кемпион. — И посадили его за ложные показания. Ну, что, приятель, хочешь получить еще?

Угрожающий тон молодого человека, а также факт его знакомства с Джорджом Фарадеем, оказали нужное действие на старого бродягу, и он беспокойно заерзал.

— Хочешь, чтобы тебя еще раз взгрели? — повторил молодой человек, игнорируя мощное телосложение мужчины.

— Нет, — ответил незнакомец. — Но я еще ничего не сказал, понятно?

Кемпион заглянул в хозяйственную книгу для записи стирок, которую младший Кристмас держал на полке возле раковины.

— Сейчас посмотрим твое имя, оно тут записано, — сказал он. — Адрес отсутствует. Кличка — Старый Шмель.

— Это не кличка, — ответил бродяга, попавшийся в ловушку. — Это, знаете ли, вроде дружеского прозвища. Я Томас Беверидж, я зарегистрирован в работном доме в Уэрли, в Кенте, и за мной ничего не числится.

— Нам все известно, — произнес Кемпион, своей волею приняв мистера Кристмаса-младшего на службу в Полицию Его Величества. — Ну, а теперь, прежде, чем отвести тебя в полицейский участок, я хочу выслушать твои показания. Вы с Джорджем Мейкписом Фарадеем, показания которого у нас уже имеются, обвиняетесь в умышленном убийстве Эндрю Сили. Вы его застрелили, потом связали и бросили тело в реку Гранта. Что ты можешь мне на это ответить?

Поведение Кемпиона, а также ужасное и необоснованное обвинение, так неожиданно выдвинутое против него, окончательно сломили дух мистера Бевериджа.

— Не было этого! — возмущенно воскликнул он. — Эй, вы что-то неправильно поняли. Джордж вам этого не говорил.

— Полиция делает свои собственные выводы, — важно заметил Кемпион. — Ты сам заговоришь, или мне нужно выбить из тебя признание?

— Угостите меня чашкой кофе, — неожиданно ответил мистер Беверидж. — Вы со мной грубо обращались — вот. И еще верните мои башмаки. Я их оставил у калитки — не хотел никого беспокоить. По-моему, это справедливо, так?

— Подайте-ка мне вон тот кусок велосипедной покрышки, — сказал Кемпион младшему Кристмасу.

— Эй! — торопливо запротестовал мистер Беверидж, — подождите минутку. Подождите минутку, я ведь не говорил, что ничего не скажу.

Кемпион изобразил милостивый жест, и младший Кристмас, который оказался способным помощником, остановился на полпути и вернулся к столу.

Мистер Беверидж простер свои огромные и грязные руки и заявил:

— Я ничего не знаю, и мне нужны мои башмаки. И вообще, в то воскресенье я был в Норвиче.

— Что? — презрительно спросил Кемпион. — Не трать понапрасну мое время, мой милый. — Он наклонился над столом, и впился взглядом в свою жертву. — Ты осмеливаешься мне это говорить, явившись сегодня ночью в сад в шляпе, которая принадлежала убитому?

Это окончательно сломило мистера Бевериджа. Он сдался.

— Я его не убивал, — сказал он. — Мы с Джорджем и к оружию-то притронулись только потом, это факт.

Кемпион вздохнул с облегчением и снова заглянул к книгу для записи стирок.

— Я полагаю, ты понимаешь, — проговорил он холодным тоном, — что сказал или слишком много, или слишком мало?

Крупный человек, усаженный в маленькое деревянное кресло, вздрогнул и прикрыл глаза грязными веками.

— Ладно, — произнес он. — Я все скажу. Но это сделал не я — упаси Господь — это сделали не мы с Джорджем.

Поставив кувшин с горячей водой на умывальник и аккуратно прикрыв его полотенцем, Элис подошла к окну, подняла жалюзи и встала в ногах кровати, на которой спал Маркус Фезерстоун. Через какое-то время, потребовавшееся Маркусу для того, чтобы окончательно проснуться и снова погрузиться в свои печальные думы, она объявила:

— Мистера Кемпиона нет в его комнате, сэр. Его постель не тронута. Я решила, что лучше сказать об этом вам, а не мистеру Вильяму. И еще. Старый Кристмас, кучер миссис Фарадей, зашел в кухню, как раз перед тем, как мне подняться наверх, и сказал, что его сын, должно быть, встал ночью, оделся и ушел, потому что его нигде нет.

Маркус, одетый в просторную пижаму экзотической расцветки, принадлежащую дяде Вильяму, уселся на кровать и стал обдумывать ситуацию.

— Кемпион исчез? — спросил он. — Минутку, я надену халат и пойду с вами.

Нырнув в немыслимо пестрый халат, который был еще одним доказательством гостеприимства дядя Вильяма, он направился вслед за женщиной через холл, а потом по коридору в комнату Кемпиона. Видимо, никто больше об этом не знал. В комнатах Джорджа и Вильяма было тихо, и, если не считать веселых звуков, доносившихся из кухни, дом все еще был погружен в сон.

Элис вошла в комнату Кемпиона. Комната была прибрана. На полке для вещей лежала дорожная сумка Кемпиона, на огромное кресло был брошен халат, и за исключением того, что нижние створки окна были широко распахнуты и постель не смята, в комнате не было ничего необычного.

Маркус сонно огляделся по сторонам.

— Как странно, — заметил он. — Ну, Элис, я полагаю, он знает, что делает. А как поживает Джордж Фарадей? Вы к нему уже заходили?

— Нет, сэр. Дверь была заперта. Я постучала, но он не услышал. Я думаю, что он будет долго спать — после вчерашнего, сэр.

— Весьма вероятно, — хмуро согласился Маркус. — Подождите-ка. По-моему, ключ у меня в кармане. Мы с мистером Кемпионом заперли его в комнате вчера вечером. Знаете что, вы приготовьте ему хорошую дозу ворчестерского опохмелителя, а я схожу за ключом.

— О, не беспокойтесь, сэр. Все ключи на этом этаже подходят ко всем дверям. Я приготовлю ему то, что обычно пил мистер Эндрю.

— Я вас подожду здесь, — сказал Маркус. — Хочу получше осмотреть комнату.

Женщина направилась по коридору к лестнице для прислуги, а он выглянул из окна. Маркус терпеть не мог загадок, и его возмущало исчезновение Кемпиона, обставленное, с его точки зрения, по-театральному. В конце концов, неужели Кемпион не мог предупредить, что уезжает? С другой стороны, Маркус был рад. Теперь он сам мог разбудить этого мерзкого Джорджа. Любой мужчина чувствует себя паршиво наутро после такой ночи, а Маркус был достаточно молод, чтобы насладиться несчастным видом кузена Джорджа, страдающего от похмелья, а также, возможно, и приложить некоторую силу для его пробуждения.

Когда Элис вернулась с подносом, на котором стоял стакан с коричневой жидкостью неаппетитного вида, он взял у нее стакан и, вытащив ключ из двери Кемпиона, вставил его в замок комнаты Джорджа. Потом он постучал в дверь и прислушался. Из комнаты никто не отозвался, и он постучал снова. Не получив ответа и на этот раз, он с некоторым чувством удовлетворения повернул ключ в замке и вошел в комнату в сопровождении Элис.

Его ослепил желтый свет электрической лампы, что только усилило его раздражение. Он протянул руку, и повернул выключатель, но уже в следующее мгновение обернулся на сдавленный крик Элис, охваченной ужасом при виде зрелища, представшего ее глазам.

В комнате был жуткий беспорядок. На полу вперемешку валялись книги, одежда, постельные принадлежности. И посреди этого хаоса лицом вниз, в ужасной и неестественной позе лежал кузен Джордж.

Он, несомненно, был мертв. Видимо, его тело окаменело в тот момент, когда оно было охвачено ужасной судорогой.

Ошеломленный Маркус, которого слегка затошнило, сделал нерешительный шаг вперед и наклонился над телом. В лицо ему ударил запах горького миндаля, который нельзя было спутать ни с каким другим запахом. Он отпрянул и повернулся к побледневшей и помрачневшей Элис, которая с неизменным присутствием духа успела закрыть за собой дверь. Она приложила пальцы к губам и прошептала:

— Тише, сэр. Не нужно пугать весь дом. Что это?

— Он мертв, — глупо ответил Маркус.

— Это я и сама вижу, — сказала Элис. — Что было причиной его смерти?

— Я думаю, отравление, — хрипло проговорил Маркус. — Не знаю. Мы должны вызвать полицию, Элис. Боже мой! Еще одно убийство!

Как только эта мысль пришла ему в голову, перед его глазами промелькнула череда картин, связанных с неизбежной юридической процедурой: приход в дом полиции, бесконечный опрос, дознание, кампания в прессе, свидетельские показания Китти в коронерском суде, Вильям на свидетельской скамье. Всех их, включая Джойс и Кемпиона, подвергнут простому и перекрестному допросу и, возможно, будут подозревать.

Его раздумья прервал голос Элис.

— Надо постараться не напугать хозяйку. Что нам делать, сэр?

— Нужно позвонить в полицейский участок, — ответил Маркус. — Я думаю, инспектор Оатс еще в городе. Да, Элис, нужно туда позвонить.

— У нас в доме нет телефона, сэр. Может быть, мне сходить к миссис Пэлфри? Мы недавно пользовались ее телефоном.

Эта досадная мелочь протрезвила молодого человека быстрее, чем что-либо еще. Его мысли прояснились.

— Послушайте, — начал он, — мы запрем дверь, и я пойду одеваться. Вы пойдите к миссис Пэлфри и позвоните в полицию. В это время, насколько мне известно, обычно дежурит инспектор Редгрейв. Спросите его, есть ли в городе инспектор Оатс, и если он еще здесь, попросите передать ему от меня, что я буду ему очень признателен, если он немедленно сюда приедет, потому что произошел совершенно непредвиденный случай. Если вы будете уверены, что никто из домочадцев миссис Пэлфри вас не слышит, расскажите ему, что случилось. В любом случае, дайте ему понять, что он должен сразу же приехать. Вы можете все это сделать?

Она кивнула, и он вдруг почувствовал, что благодарен ей за ее исключительное самообладание. Она снова включила свет.

— Зачем вы это делаете? — спросил Маркус.

— Мы должны оставить здесь все, как было, если не возражаете, сэр. Пойдемте.

Он вышел вслед за нею из комнаты, снова запер дверь и вернул ключ в комнату Кемпиона.

— Я пошел одеваться… — начал он, и умолк. Элис уже ушла. Надевая одежду, он вдруг ощутил ту особенную ясность ума, которая часто наступает в момент, когда ситуация становится почти невыносимой. Совершено еще одно убийство. Значит, убийца все еще разгуливает на свободе. В процессе дознания Маркус на время забыл о самом важном вопросе в этом деле, но сейчас этот вопрос снова встал перед ним во всей своей остроте. Если у Вильяма не оказалось преступных наклонностей, то у кого же они были? Джордж явился в дом с историей, в которую, похоже, не поверил никто, кроме миссис Каролины Фарадей. Джордж пришел с обвинением. Он заявил, что знает, кто убил Эндрю. И вот теперь он сам убит. Не объясняется ли необъяснимое убийство Джулии тем, что она тоже что-то знала? Границы поиска сужались.

Ему снова пришли на ум Китти и старая миссис Фарадей. Тетя Каролина была единственной, кто поверил Джорджу, но она вернулась домой в своем четырехколесном экипаже вместе с Джойс как раз в то время, когда, по предположениям, было совершено убийство Эндрю. То же самое относилось и к Китти. Хотя Джулии уже не было в живых, оставался молодой Кристмас, который мог подтвердить, что она находилась в машине с того момента, как вышла из церкви, и до самого приезда в «Сократес Клоуз».

Маркус вспомнил и о Вильяме. Миссис Финч, хозяйка «Красного быка», сумела всех убедить, что Вильям находился в ее баре в то время, когда был убит Эндрю, если только он был убит тем выстрелом, который услышал житель коттеджа на Гранчестер-роуд. А вдруг Эндрю был убит в другое время? И тогда проблема снова вставала во весь рост.

И вот произошло еще одно убийство. Маркусу ни на минуту не пришло в голову, что человек, скрюченное тело которого лежало на полу в разгромленной комнате, мог умереть по какой-то другой причине. Он чувствовал себя сбитым с толку. Его дисциплинированный ум бунтовал, сталкиваясь с неразрешимыми загадками. В его сознании с пугающей силой прозвучали слова его отца: «Я ждал, когда же напомнит о себе дурная кровь». Какая дурная кровь? Маркус чувствовал себя так, будто на его глазах стены старого дома покрывались трещинами и рушились.

Вот и настало то, чего опасался Кемпион. Ну, хорошо, и где же он сам? Это было совсем не похоже на Кемпиона, исчезать вот так, без каких-либо объяснений. Маркус надел пальто и пошел вниз.

Спустившись в холл, он столкнулся с Элис. Она, похоже, ему обрадовалась.

— О, сэр, — задыхаясь, заговорила она, — я только что вернулась. Я позвонила по телефону. Инспектор Редгрейв сейчас приедет, и с ним инспектор Оатс. И еще, сэр, я разговаривала с мистером Кемпионом.

— С Кемпионом? Где? — удивился Маркус.

— По телефону, сэр. Он был в полицейском участке. В холле была горничная миссис Пэлфри, поэтому я не стала рассказывать, что случилось, и когда инспектор понял, что я в замешательстве, он сказал: «Подождите минутку», а потом я услышала голос мистера Кемпиона. И вот что, сэр, — Маркус увидел в ее карих глазах искреннее изумление, — видимо, мистер Кемпион чего-то ждал, потому что он сразу сказал: «Скорее, Элис, кто?». И я просто ответила ему: «Мистер Джордж, сэр».

— Да, ждал, — с готовностью подтвердил ее догадку Маркус. — И что же вам ответил Кемпион?

— Он сказал: «Слава Богу», сэр, — сказала Элис.

Маркус все еще находился в холле, когда перед парадной дверью остановилась красная двухместная машина инспектора Оатса, сопровождаемая обычной полицейской машиной, и Кемпион вместе с Оатсом, инспектором Редгрейвом и полицейским врачом торопливо вошли в дом. Тревожное состояние, в котором пребывал Маркус, и ощущаемое им ледяное дыхание смерти, не помешали ему испытать подобие шока, когда он увидел Кемпиона. Молодой человек был закутан в огромный полицейский плащ, застегнутый доверху, и под глазом у него красовался огромный синяк. Кроме того, на нем не было шляпы, светлые волосы были взлохмачены.

Тем не менее, Кемпион отнюдь не испытывал отчаяния. Скорее он праздновал победу. Взяв Маркуса за руку, он спросил:

— Кто еще об этом знает?

— Никто, кроме Элис и меня, — ответил Маркус.

— Прекрасно. Где это произошло? В его комнате?

Маркус кивнул. Его смутило, что Кемпион, как и говорила Элис, видимо, ожидал такого развития событий.

При этом Маркус обратил внимание на то, что инспектор Оатс не разделял приподнятого настроения Кемпиона. Он подошел к Маркусу и спокойно сказал:

— Если вы покажете нам дорогу, мистер Фезерстоун, мы пройдем прямо в эту комнату. Нужно немедленно оповестить всех домочадцев, но мне не хотелось бы никого пугать.

Пока они поднимались по ступенькам, Маркус обернулся к Кемпиону и шепотом спросил:

— Где вы были?

— Участвовал в потасовке, — ответил Кемпион. — Мне не хочется вас слишком обнадеживать, но, кажется, мы нашли разгадку. Я вам потом все расскажу.

Он поднялся на последнюю ступеньку лестницы, и Маркус, увидев его лицо при свете лампы, горевшей в верхнем холле, вдруг понял, что Кемпион едва не валится с ног от усталости.

Когда процессия остановилась у двери комнаты Джорджа, дверь в комнату дяди Вильяма приоткрылась, и на пороге появилась розовая физиономия этого джентльмена и его бравая фигура в халате, украшенном драконами. В течение нескольких секунд он смотрел на них с удивлением, но при виде инспектора Оатса, вставляющего ключ в дверь комнаты Джорджа, его лицо выразило удовлетворение.

— Итак, вы, наконец, поняли, что я был прав, и послали за полицией, — заговорил он. — Давно пора посадить этого негодяя и пьяницу под замок. Господи помилуй, Кемпион, что у вас с лицом? Вы подрались с этим мерзавцем?

Инспектор с ключом в руке остановился в нерешительности. Он не испытывал особого расположения к дяде Вильяму, и теперь, по его мнению, было неподходящее время для объяснений.

— Я хочу попросить вас, сэр, чтобы вы оставались в вашей комнате еще хотя бы несколько минут, — сказал он самым что ни на есть официальным тоном, — а потом я с вами побеседую.

Дядя Вильям уставился на него в недоумении, и его розовое лицо начало наливаться краской возмущения.

— Что вы себе позволяете, приказывая мне в моем собственном доме? — взвился он. — Неужели полиция имеет право терроризировать людей в собственном доме в восемь часов утра? Лучше займитесь своим делом, любезный. Объект вашего внимания находится в той комнате.

Дядя Вильям удалился к себе, громко хлопнув дверью.

Инспектор вздохнул, и повернул ключ в замке комнаты Джорджа. Маленькая процессия двинулась за ним. Сразу же возле двери он остановился и остальные сгрудились позади него. Заговорил он только после того, как была закрыта дверь.

— Вы нашли его точно в таком виде?

— Да, точно в таком виде, — ответил Маркус.

— Я лишь вошел в дверь, как и вы. Вы… вы чувствуете запах?

— Цианистый калий, — сказал доктор, стоявший справа от инспектора. — Очень сильный запах. Чувствуется на расстоянии мили. Я мало чем смогу вам помочь, инспектор. Мне произвести осмотр прямо сейчас, или пусть сначала поработает фотограф?

Станислаус Оатс повернулся к Кемпиону.

— Ну, вот, дорогой, не упустите свой шанс, — проговорил он. — Если вы правы, докажите это сейчас.

Кемпион осторожно двинулся вперед, прокладывая путь среди груды вещей, валявшихся на полу.

Вдруг раздался неистовый стук в дверь, и сквозь деревянные панели двери до них донесся резкий и требовательный голос Китти.

— Что, что случилось? Скажите мне!

Кемпион повернулся к Маркусу.

— Будьте хорошим мальчиком, пойдите и успокойте ее, — попросил он. — И, ради Бога, не пускайте ее сюда.

Маркусу не оставалось ничего другого, кроме как повиноваться и он неохотно вышел из комнаты. Инспектор открыл ему дверь и, пропуская Маркуса, придержал ее, чтобы предотвратить вторжение обезумевшей женщины.

Как только Маркус вышел в коридор, тетя Китти упала ему на руки. Ее синий шерстяной халат был застегнут доверху, и было похоже, что ее потревожили в тот момент, когда она причесывалась, потому что спереди ее кудряшки уже были освобождены от папильоток и аккуратно уложены, а сзади волосы все еще были в беспорядке.

— Маркус, — взмолилась она, — скажите мне, что случилось? Что они делают с Джорджем?

Деликатно, но тем не менее прилагая некоторые усилия, Маркус повел бедную пожилую женщину в ее комнату, изо всех сил стараясь ее успокоить. Когда они проходили мимо комнаты Вильяма, в дверях опять мелькнула его холерическая физиономия. Увидев, что в коридоре находились только Маркус и Китти, он вышел из комнаты и присоединился к ним.

— Если этот мерзавец будет сопротивляться, — начал он, — я буду рад вам помочь, чем смогу.

— Что случилось, мой мальчик? Негодяй не желает пошевеливаться?

Маркус думал, как бы поосторожнее сообщить ту новость, которая все равно рано или поздно станет всеобщим достоянием, но в это время открылась дверь в комнату тети Каролины, и из комнаты торопливо вышла Джойс.

— Что случилось? — спросила она. — Тетя просила узнать, что случилось?

Все они теперь стояли в верхнем холле, и тетя Китти не выдержала.

— Я должна знать, — сказала она. — Опять случилось что-то ужасное. Я это чувствую. Я ведь предупреждала этого молодого человека… — Она снова заплакала.

— Тетя Китти, дорогая! — В голосе Джойс чувствовалось раздражение, но она обняла пожилую женщину, пытаясь ее успокоить. — Ну, а теперь, Маркус, скажите же, наконец, что произошло? — проговорила она.

— Кузен Джордж мертв, — без обиняков объявил Маркус, позабыв о своем намерении сообщить новость осторожно.

— Мертв? — воскликнул дядя Вильям, и у него отвисла челюсть. — Боже милостивый! — Ему понадобилось несколько секунд, чтобы переварить это известие, но когда прошел первый шок, он вдруг улыбнулся. — Бьюсь об заклад, что он упал в пьяном виде и сломал себе шею, — проговорил он. — И по заслугам. Хорошо сработано. Теперь мы избавлены от всех несчастий.

Тетя Китти, которая, как было принято у ее поколения, верила, что смерть списывает с человека все грехи, снова зарыдала. Джойс поймала Маркуса за руку как раз в тот момент, когда он поворачивался, чтобы уйти.

— Это правда? — спросила она. — Он умер своей смертью или…?

— Отравлен, я думаю, — ответил Маркус, которого окончательно покинула его утонченность. — Не пугайтесь.

Девушка отшатнулась от него с соответствующим выражением лица.

— Еще один, — хрипло проговорила она. — Когда же этому придет конец?

— А? — вмешался дядя Вильям, чьи неповоротливые мозги только сейчас осознали смысл последних слов Маркуса. — Отравлен? Не хотите ли вы сказать, что кто-то ему чего-то подсыпал? Еще одна тайна? Это уж слишком. Это просто проклятье какое-то. Кто-то за все это будет наказан. — Он резко умолк, и у него опять отвисла челюсть. — Боже милостивый! — повторил он.

Тетя Китти испустила тихий звук, который был бы воплем, если бы у нее хватило на него сил. Но хроническая истерия изнуряет человека, а поскольку она пребывала в этом состоянии уже две недели, ее нервы были истощены до предела, и она просто повисла на руках у Джойс, тихо плача, пряди ее седых волос рассыпались по синему халату.

Звуки тяжелых шагов, раздавшиеся в коридоре, заставили их обернуться, и они увидели, что к ним приближается инспектор Редгрейв. Его добродушное квадратное лицо выражало дружелюбие и интерес.

— Мистер Вильям Фарадей и мистер Маркус Фезерстоун, — начал он, — мы будем вам очень признательны, если вы зайдете вон в ту спальню. Инспектор Оатс хочет кое о чем вас спросить.

Маркус посмотрел на Джойс вопросительно, и она кивнула ему.

— Мы справимся, — сказала она.

Бывшая спальня дяди Эндрю напоминала морг. Инспектор Оатс, бледное лицо которого на этот раз покраснело, стоял в центре комнаты, рассматривая что-то, что держал перед ним на белом носовом платке доктор. Тело кузена Джорджа, накрытое простыней, лежало на кровати. Но в комнате не чувствовалось ни ужаса, ни напряжения, которых ожидал Маркус. Наоборот, в поведении Кемпиона еще сильнее, чем утром, ощущалось, что он радуется победе и окончанию чего-то. И это чувство передалось остальным. И явно не кузен Джордж был главным объектом их интереса.

Когда Маркус и Вильям вошли в комнату, инспектор что-то говорил, и они уловили его последние слова:

— Ну, что же, теперь мы все знаем, — говорил он. — Поставлена последняя точка. А, мистер Фарадей, вот и вы пришли.

Дядя Вильям, который держался очень хорошо с учетом пережитого им только что потрясения, нетвердым шагом вошел в комнату, устремив удивленный взгляд на бесформенную массу, укрытую простыней.

Кемпион, который сидел с апатичным видом на стуле в дальнем углу комнаты, теперь встал. По знаку инспектора он заговорил:

— Дядя Вильям, — начал он, в своем рвении позабыв о более церемонной форме обращения, — мы, наконец, можем прочесть последнюю главу этой загадочной истории, и просим у вас помощи и поддержки.

Инспектор Оатс вряд ли выразил бы эту мысль в такой форме, но был вынужден признать, что высказанная подобным образом просьба, возможно, избавила их от многих хлопот. Дядя Вильям клюнул на призыв Кемпиона, как лосось на муху.

— Мой мальчик, — добродушно ответил он, — вы можете на меня положиться. Все это очень плохо — очень плохо. Джордж был проходимцем и по нему плакала веревка. Но мне не нравится, что он, бедолага, лежит сейчас мертвый под крышей моего дома.

— Что касается вашей кошки, — устало проговорил Кемпион, — вы ведь были здесь, в комнате вашего кузена Эндрю, когда она вас поцарапала?

Круглые глазки дяди Вильяма блестели, пока он прикидывал, что могло скрываться за этим простым вопросом. Но, как говорил он сам, дядя Вильям умел принимать поражение с достоинством.

— Да, — ответил он. — Я был не совсем точен в этом пункте.

— А когда вы вошли сюда в ту ночь, открыв дверь своим ключом, вы не включали свет, не так ли? — продолжал его расспрашивать усталый голос.

— Нет, — осторожно признал дядя Вильям.

— И что же все-таки тогда произошло? — спросил Кемпион.

Дядя Вильям в нерешительности начал было озираться по сторонам, но инспектор Оатс поспешил его успокоить.

— Ни одно слово, сказанное вами, не покинет пределов этой комнаты, обещаю вам, сэр, — произнес он.

Дядя Вильям, разумеется, счел, что, соглашаясь с этим в высшей степени благоприятным для него условием, он оказывает услугу, и к тому же не полицейскому, а Кемпиону.

— Хорошо, — уступил он. — Ну, что же, Кемпион, мой мальчик, по правде говоря, я в ту ночь был немного расстроен, как вы помните, а когда мужчина расстроен, ему нужно выпить. По-моему, я говорил вам что-то об этом перед тем, как лечь спать?

— Да, — подтвердил Кемпион, тактично уклонившись от необходимости напомнить дяде Вильяму действительный смысл его тогдашнего замечания.

— Прекрасно, — сказал дядя Вильям, и помолчал, думая о том, каким образом перескочить через самые щекотливые моменты в этой истории. — После того, как я разделся, — начал он, наконец, — я почувствовал, что мне надо пропустить еще одну, последнюю рюмку на ночь. Я знал, что графин внизу пуст, а мне не хотелось бродить по дому и беспокоить домашних, знаете ли. И тут я вспомнил, что старик Эндрю, мой кузен, который, между нами говоря, сильно закладывал за воротник, держал тут несколько толстых книг, привезенных из Америки. — Он махнул рукой в сторону книжных полок. — Эти книги могли служить тайниками для сигарет, фляжек и тому подобного.

Он замолчал, явно довольный сказанным. Остальные слушали его, затаив дыхание.

— В одном из этих тайников, — продолжал он, — вон в той большой коричневой книге, по-моему, Эндрю обычно держал запас бренди. Внутри этой книги находится что-то вроде коробки, понимаете? Ну, так вот, я подумал, что Эндрю, возможно, оставил что-то в этой фляжке, а так как он в этом больше не нуждался, бедняга, я решил прийти сюда и употребить это спиртное. Ключ от моей двери подходил к двери Эндрю, поэтому я мог проделать все это очень просто. Я не включил свет, потому что не хотел, чтобы это заметил полицейский, стоявший на посту в саду. Шторы были опущены, но ведь никогда не знаешь, где может оказаться шелка.

Он задиристо взглянул на них, опасаясь увидеть улыбки, но они были слишком поглощены его рассказом.

— Итак, вы вошли сюда, когда здесь было темно, — сказал Кемпион. — И подошли к книжному шкафу?

— Да, — согласился дядя Вильям. — Я думал, что найду все, что мне было нужно, и в темноте. Я ведь знал, где это находится. Я тихо прошел через комнату, вот так.

Он показал, каким образом он двигался, осторожно подойдя к книжному шкафу. В нескольких футах от шкафа он остановился и повернулся к своим слушателям.

— Конечно, я не понял, что произошло, — сказал он. — В этом-то и беда. До конца моих дней я так и не пойму, что служилось, но когда я протянул к полке руку, меня что-то цапнуло. Ужасно неприятно, когда ты один в темноте и происходит такое. И, признаюсь, я отступил. Я помню, как я закрыл дверь за собой и повернул ключ, считая, что я кого-то запер. А потом произошла эта история с йодом, ну, вы знаете. На следующее утро я заглянул в эту комнату и обнаружил, что в ней никого нет. Так что я решил, что это была кошка, — неловко закончил он и коротко добавил: — Я не верю в сверхъестественные силы.

— А вы больше не пробовали достать это виски, сэр? — спросил инспектор Оатс.

— Нет, — ответил кузен Вильям. — Мне хватило и одной попытки. Вообще-то это было бренди. Оно еще здесь, я думаю.

Он нагнулся, чтобы достать тяжелый том с надписью «Сочинения Квинси», стоящий в конце самой нижней полки. Имя автора еле виднелось из-под обтрепанной кожаной занавески. Когда пухлые пальцы дяди Вильяма были уже в одном дюйме от книжки, Кемпион молниеносно схватил пожилого человека за запястье и отдернул его руку.

— Вот, Станислаус, — произнес он.

Дядя Вильям, утративший дар речи от досады и удивления, с изумлением увидел, что два инспектора бросились к книжной полке и склонились над нею, в то время как Кемпион ухватился за кожаную занавеску и оборвал ее. Занавеска была старой и легко порвалась, а когда она свалилась на пол, в маленькой группе зрителей послышался ропот удивления. Кемпион продемонстрировал свое открытие со вполне оправданной гордостью.

— Просто, да? — спросил он. — Почти по-детски просто. И в то же время весьма эффективно.

На нижней поверхности верхней полки, ранее скрытой кожаной занавеской, было прочно закреплено небольшое и острое, как бритва, лезвие от перочинного ножа, обращенное вниз острием. Ловушка была устроена таким образом, что любой человек, протянувший руку за книгой, должен был непременно поранить ножом тыльную сторону ладони.

— Осторожно, — коротко предупредил Кемпион, когда доктор нагнулся, чтобы потрогать острие рукой. — Если вы возьмете этот нож в лабораторию, сэр, — продолжил он, — я думаю, вы найдете на нем следы какой-нибудь отравы. Мистер Фарадей должен был прийти за содержимым этой книги немного раньше, чем он пришел, и в этом случае воздух еще не успел бы ослабить действие бацилл, или чего-то там еще.

— Что? — воскликнул дядя Вильям. — Кто-то расставил мне ловушку? Милостивый Боже, я мог погибнуть!

— Несомненно, так и было задумано, сэр, — мрачно проговорил инспектор Редгрейв.

Маркус, который наблюдал эту сцену, как страшный сон, вдруг очнулся. Казалось, он открыл глаза после ночного кошмара. Потом он хрипло спросил:

— Убийца мертв?

— Это Джордж! — торжествующе воскликнул дядя Вильям.

Кемпион бросил на него довольно странный взгляд.

— Нет, — сказал он. — Эндрю. Эндрю умер и оставил нам всем наследство.

Старая тетя Каролина, сидевшая среди подушек в своей огромной кровати в стиле Людовика XV, выглядела очень величественно в своем ночном чепце из тонких брюссельских кружев и стеганой шелковой кофте розового цвета. Она сидела, как всегда, прямо, и ее руки лежали на одеяле.

Кемпион стоял в ногах ее кровати. Он сделал все, что мог, чтобы выглядеть поприличнее, но у него все еще был смертельно усталый вид, и, конечно, скрыть синяк под глазом ему не удалось.

— Эндрю, — произнесла миссис Фарадей. — Поразительно. И, тем не менее, как это на него похоже. Присядьте, молодой человек, и расскажите мне все по порядку.

Кемпион принес небольшой позолоченный стульчик из другой половины комнаты и поставил его в ногах кровати. Миссис Фарадей жестом попросила его придвинуться.

— Сядьте слева от меня, пожалуйста, — попросила она. — Я никому об этом не говорю, но я немного туговата на правое ухо.

Кемпион сделал то, о чем она его просила, и когда он уселся на стул, она снова заговорила:

— Возможно, я понимаю все это даже лучше, чем вы, — сказала она. — Эндрю был очень неординарным человеком. Конечно, он был сумасшедшим, и его помешательство было самого необычного и ужасного рода. Я не интересуюсь современной психиатрией, поэтому не могу называть старые болезни новыми именами, но было достаточно взглянуть на спальню Эндрю, чтобы понять, что он был ненормальным, и что он был готов пойти на все, какие бы неудобства лично ему это ни сулило, лишь бы досадить другим людям. Однако, вы пришли сюда не для того, чтобы выслушивать меня. Расскажите мне все по порядку, с того момента, как это объяснение впервые пришло вам в голову.

Кемпион, хотя и смертельно устал, все-таки оставался доблестным рыцарем, поэтому он собрался с мыслями и рассказал ей все, что ее интересовало, стараясь говорить покороче.

— Вы сами навели меня на эту мысль, — сказал он, — когда дали мне прочесть письмо от мисс Лисл-Шеврез. До того момента я пребывал в полной растерянности. Я, правда, понимал, что разгадка где-то у меня под носом, но я ее не видел. Мне было просто стыдно за себя перед инспектором, с его прямолинейным и методичным подходом к делу. Он обязательно чего-нибудь добился бы, хотя для этого и потребовалось бы много времени; а я блуждал в потемках.

— Потом я прочел это письмо, и мне показалось, что в том, что эта дама в своем письме практически согласилась на предложение Эндрю о женитьбе именно тогда, когда его мертвое тело уже лежало в реке Гранта, присутствовал какой-то элемент иронии. Она ответила ему сразу же, значит он написал ей в день своей смерти. А потом пришел этот чек от букмекера на неожиданно крупную сумму. Честно говоря, я подозревал людей, связанных со скачками.

Миссис Фарадей кивнула.

— Понимаю, — сказала она. — Продолжайте.

— Потом меня осенило, что все основные улики, указывающие на то, что смерть Эндрю была убийством, были как бы рассчитаны на то, чтобы произвести впечатление и вызвать сенсацию — неоконченное письмо, веревка, которую было так легко опознать. Было похоже, что судьба разыграла с ним какое-то театральное действие.

— Именно так, — согласилась миссис Фарадей.

Кемпион продолжал.

— А придя к такому выводу, я, естественно, начал подозревать, что роль судьбы в данном случае сыграл человек, а так как единственным человеком, который мог сфабриковать подобные улики, был сам Эндрю, я и начал его подозревать. — Он замолчал и мрачно посмотрел на старую даму. — Сначала мне трудно было поверить, что какой-то человек, решившись на самоубийство, нашел время и силы сооружать смертельные ловушки для покидаемых им людей. Но я не мог себе представить и того, что кто-то мог написать целую книгу только из желания подразнить людей, с которыми он жил. Понимаю, что у человека может возникнуть такая идея, но ведь сочинение книги — это трудоемкий и длительный процесс, и человека, осуществившего подобный замысел, нельзя, конечно, назвать ординарным.

При упоминании книги Эндрю в глазах миссис Фарадей появился холодок.

— Эндрю был одиозной личностью, — сказала она. — Может быть, даже более одиозной, чем Джордж. Но Эндрю, будучи умнее, менее походил на животное и был более опасным.

— Затем последовала смерть Джулии, — несмело продолжил Кемпион. — Вы убедили меня в том, что она не могла совершить самоубийство. Потом мы с Джойс обнаружили патентованное средство, и стало понятно, каким образом было совершено убийство Джулии. То, что пилюли лежали в бумажной упаковке, сложенной гармошкой, давало убийце возможность точно рассчитать время совершения преступления. Поскольку Джулия принимала по одной пилюле в день, ему нужно было лишь отсчитать дни, и заменить одну из пилюль приготовленной отравой. Джойс рассказала мне, что Эндрю любил совать свой нос в чужие дела, и это навело меня на мысль, что идиосинкразия в отношении Джулии могла побудить его узнать ее секрет. Ему, возможно, уже было известно о том, что Китти готовила чай по утрам, и он решил, что это дает ему прекрасную возможность извести Джулию, которую он не переваривал, и бросить тень подозрения на бедную Китти. — Кемпион замолчал, чтобы перевести дыхание. — Дойдя до этого пункта в своих рассуждениях, я растерялся. Я чувствовал, что вы должны покинуть этот дом. Кстати, боюсь, сейчас полиция потребует от вас сделать это, по крайней мере, на какое-то время. Понимаете, я подумал тогда, что если мои предположения верны, нельзя точно предугадать, где еще могут скрываться эти смертельные ловушки. Естественно, я не мог предъявить никаких обвинений, не удостоверившись в своей правоте, и в тот момент у меня не было доказательств. А потом произошел этот случай с рукою Вильяма. Вы ведь знаете теперь, в чем было дело. Но Вильям был уверен, что он был жертвой нападения со стороны кого-то или чего-то, и это спутаю все мои карты. Только после вчерашнего появления Джорджа, который заявил, что он присутствовал при смерти Эндрю, я понял, что у меня есть шанс доказать правильность моей теории.

Взгляд небольших черных глаз тети Каролины задержался на лице молодого человека, и он подивился спокойствию, с которым она воспринимала эту невероятную повесть.

— Джордж упомянул второго свидетеля, — неторопливо продолжил Кемпион, — и на этом и была основана моя надежда. Еще в тот день, когда на окне в библиотеке появился рисунок, я подумал, что какой-то посторонний человек, возможно, бродяга, пытался связаться с кем-то, кто, по его мнению, находился в этом доме. Вильям рассказал, что видел Джорджа в компании бродяги в день смерти Эндрю. Но в тот момент я не придал этому большого значения, потому что…

Старая дама печально улыбнулась.

— Потому что бедный Вильям готов назвать бродягой любого дурно одетого человека, — заметила она. — Да, я понимаю. Продолжайте.

— Так вот, вчера вечером выяснилось, — продолжал Кемпион, — что этот таинственный незнакомец не мог связаться с Джорджем, потому что он несколько дней просидел в заключении. Было ясно, что бродяга околачивается где-то поблизости, поэтому я предположил, что он мог, наблюдая за домом, узнать, что в нем появился Джордж и попытаться связаться с ним сегодня ночью. Конечно, шанс был очень мал, но я ждал этого человека, и он пришел. А потом я с ним побеседовал.

— Вижу, — ответила старая дама, бросив взгляд на подбитый глаз Кемпиона. — Я вам чрезвычайно благодарна.

— Всегда рад служить вам, — галантно ответил Кемпион.

В черных глазах блеснул огонек, и маленькое личико цвета слоновой кости озарила слабая улыбка.

— У вас больше мозгов, чем у других представителей вашей семьи, — заметила миссис Фарадей. — И при этом вы обладаете их шармом. Вряд ли это справедливо. Вам пришлось нелегко с этим человеком?

— Ему тоже со мною было нелегко, — скромно ответил Кемпион. — Пользуясь примитивными методами, о которых я не буду говорить, я заставил его рассказать о том, чему он был свидетелем — и это был удивительный рассказ. Оказалось, что этот человек — его фамилия Беверидж, что напоминает название спиртного напитка и, по его словам, служит поводом для шуток в работном доме — появился в Кембридже вместе с Джорджем в субботу, за день до смерти Эндрю. Беверидж некоторое время был знаком с Джорджем и, похоже, восхищался им.

— Джордж иногда мог быть эффектным, — неожиданно заметила миссис Фарадей. — Понятно, что среди бродяг он был заметен, как тритон среди мелкой рыбешки. Продолжайте.

— В воскресенье утром, — продолжил Кемпион, — эти двое людей попались по дороге вашим домочадцам, ехавшим по Трампингтон-роуд в церковь на автомобиле. Это, по словам Бевериджа, было подстроено Джорджем специально, чтобы подразнить Вильяма и Эндрю — в особенности, Вильяма, которого Джордж терпеть не мог. Когда в одиннадцать часов открылись питейные заведения, Джордж и Беверидж слегка взбодрились, однако не напились до бесчувствия. Потом, по словам Бевериджа, они заметили Вильяма и Эндрю, шагавших по Трампингтон-роуд, и уже собирались к ним пристать, как вдруг увидели, что кузены свернули с дороги. Беверидж и Джордж последовали за ними на приличном расстоянии, а потом, когда кузены поссорились и Вильям направился в обратную сторону, они попытались с ним заговорить. Однако Вильям под воздействием своей болезни посмотрел на них отсутствующим взглядом, не узнал их и пошел дальше. По рассказу Бевериджа, это испугало Джорджа, и тогда они пошли за Эндрю, вероятно для того, чтобы вытрясти из него деньги. Когда они пришли на луг, двигаясь за ним в тумане примерно на расстоянии пятидесяти ярдов, Эндрю повел себя очень странно, и Джордж, поняв что он что-то затевает, передумал его догонять. Вместо этого он стал незаметно красться по пятам за Эндрю. Объяснения Бевериджа довольно сбивчивы, но можно догадаться, что потом Эндрю перешел через пешеходный мостик и вдруг пропал из виду. Видимость была плохой, и они заторопились, чтобы нагнать его, но тут он появился снова, и в одной руке у него была веревка, а в другой что-то еще, чего они не могли разглядеть. У них хватило времени только на то, чтобы укрыться в густых ивовых зарослях, которые растут почти на самом берегу реки. Беверидж клянется, что ни он, ни Джордж не имели понятия о том, что происходит, пока им прямо под ноги не упал вылетевший из тумана котелок Эндрю. Потом они разглядели сквозь туман фигуру Эндрю, который стоял на парапете моста, наклонившись к воде. Беверидж подумал, что он завязывал шнурки ботинок, хотя теперь известно, что Эндрю связывал себе ноги. Потом он вытащил из бокового кармана револьвер, и по словам Бевериджа, прежде, чем они сообразили, что являются свидетелями самоубийства, раздался выстрел, и Эндрю свалился в реку. Брызги воды при этом разлетелись во все стороны, и долетели даже до них.

Миссис Фарадей, которая слушала Кемпиона, потупив глаза, взглянула на него.

— Но, насколько я поняла, у Эндрю были связаны также и руки, — сказала она.

Кемпион кивнул.

— Вот в этом и проявился его ум. Они были как бы связаны. Вернее сказать, вокруг каждой кисти был обмотан кусок веревки. Если бы тело обнаружили раньше, нас могло бы удивить, что его руки на самом деле не были связаны, но, поскольку тело долго находилось в воде, вполне естественно было предположить, что веревка порвалась уже после его смерти, а это и нужно было Эндрю.

— Очень остроумно, — сказала старая дама. — Подобная изобретательность характерна для некоторых видов психических расстройств. Я думаю, что Эндрю был изобретательным человеком, не будучи по-настоящему умным. Всю жизнь он сам подрывал свои шансы на успех из-за того, что принимал свою изобретательность за ум. Он потерял все свои деньги, вложив их в инвестиционную схему, показавшуюся ему остроумной, но эта схема, однако, не ввела бы в заблуждение ни одного по-настоящему умного инвестора. Она покачала головой и сказала: — Он всегда был неприкаянным, ожесточенным человеком, и чем старше он становился, тем сильнее ненавидел женщин. И кроме того, он стал интересоваться трудами некоторых современных психологов, идеи которых пришли ему по вкусу. Примерно год тому назад я лишила его наследства за нанесенное мне совершенно непростительное оскорбление. Боюсь, что именно это могло толкнуть его на самоубийство, потому что только теперь я поняла, что ему практически не на что было жить. Его ярко выраженная антисоциальная направленность в сочетании с поистине дьявольской изобретательностью, возможно, побудили его совершить преступления, на которые он не осмелился бы при жизни.

— Но, — сказал Кемпион, не в силах удержаться от вопроса, которым он задавался с самого начала, — каково же было удовлетворение от такого преступления? Он расставил все эти ловушки, как мы знаем, но поскольку он умер, какая же ему была радость от успешного осуществления его замысла?

Миссис Фарадэй поджала губы.

— Это характерно для определенного склада ума, который вы, будучи психически здоровым человеком, вряд ли можете понять. Однако, поверьте мне на слово. У Эндрю был один ярко выраженный недостаток. Он был так близорук в умственном отношении, что не мог предвидеть сколько-нибудь отдаленных последствий своих поступков. Он видел только ближайшую поставленную перед собой цель. Я думаю, его безумие в основном и заключалось в этой специфической слепоте.

— Но ведь он так умно спланировал эти убийства? — возразил Кемпион.

— Да, — ответила миссис Фарадей. — Но если вы рассмотрите его план в целом, вы увидите, что он очень несовершенен. Эндрю разработал обширную схему действий, которая могла принести смерть и несчастье всем жителям дома, и в значительной степени его план удался. Но проанализируйте этот план бесстрастно, как это делаю я. Смерть Эндрю должна была бросить подозрение на Вильяма, а смерть Джулии — на Китти. Как это смешно! Могли ли Вильям и Китти почти одновременно, с разницей в несколько дней, решиться на подобные преступления? Каждая из дьявольских выдумок Эндрю по отдельности могла быть успешной, но взятые вместе, они ослабляли друг друга. Теперь взгляните на простую ловушку для Вильяма, устроенную в книжном шкафу. Эндрю, похоже, так и не решил для себя, что лучше — чтобы Вильям был повешен или чтобы он был отравлен. Его ум был полностью поглощен приготовлениями к преступлению; вот почему он добился успеха только на первых шагах, которые, к сожалению, невозможно было предотвратить. Более того, — медленно продолжила она мягким тоном, будто обращаясь к ребенку, — и это кажется мне очень важным обстоятельством — пока Эндрю готовил все эти преступления, у него было такое чувство, что весь дом и все его обитатели находятся в его власти. А если бы преступления были совершены при его жизни, он мог бы подорваться на своей собственной мине.

Она остановилась и внимательно посмотрела на молодого человека.

— Да, понимаю, — сказал он. — И все же его план чуть не провалился в самом начале. Его самый важный замысел, который касался оружия, не осуществился.

— Разумеется, — заметила миссис Фарадей. — Я прервала вас в середине вашего повествования. Вы рассказывали мне, как тело Эндрю свалилось в воду.

— Да, — сказал Кемпион, стараясь припомнить подробности недавних событий. Зато память необыкновенной женщины, сидевшей перед ним среди подушек, в отношении деталей была удивительна. — Беверидж рассказал, что они с Джорджем побежали на мост, стали всматриваться в реку с парапета и увидели тело Эндрю, которое уносил поток воды. Они принялись обсуждать, что им следует делать, считая, что произошло самое обычное самоубийство, но тут Джордж обратил внимание на какой-то предмет, лежавший у парапета на противоположной стороне узкого мостика. Он взял этот предмет в руки и с удивлением обнаружил, что это был тяжелый армейский револьвер, к кольцу которого была привязана веревка. Он вытащил веревку из воды, она была длиной примерно в двенадцать футов, и они увидели, что на другом конце веревки был привязан тяжелый цилиндрический груз от дедушкиных часов.

— Груз был сброшен в воду по другую сторону моста? — переспросила тетя Каролина.

— Да, — ответил Кемпион. — В двух шагах от того места, где стоял Эндрю. Понимаете, он хотел, чтобы после того, как он выстрелит в себя и его рука выпустит револьвер, груз утопил бы оружие по другую сторону моста. Таким образом, все было подстроено так, чтобы нельзя было найти орудие убийства, а это должно было усложнить расследование.

— Тем не менее револьвер нашелся, — заметила старая дама. — Каким образом?

— Беверидж сказал, что веревка застряла между двумя камнями, — объяснил Кемпион. — Эндрю, похоже, не подумал о такой возможности. По словам Бевериджа, ему пришло в голову, что на знании такого секрета можно заработать деньги. Конечно, он не рискнул унести оружие с собой, но если бы оно осталось на том месте, где они его нашли, смерть Эндрю перестала бы быть загадкой. Джордж в тот момент был немного пьян, а безрассудство, похоже, было отличительной чертой его характера. Он взял револьвер и груз, обмотал их веревкой, вроде того, как дети сматывают скакалку, и сказал — по словам Бевериджа: «Это всегда затрудняет дело!».

Потом он раскрутил все это над головой и забросил как можно дальше в заросли деревьев на другой стороне реки. Сверток был очень тяжелым, и потому далеко не улетел, но в полете веревка размоталась и револьвер вместе с грузом повисли на ветвях вяза всего в нескольких ярдах от берега. Более тяжелый груз опустился вниз, и его скрыли густые ивовые заросли, растущие вокруг деревья, а револьвер взлетел вверх, застрял в какой-то разлапистой ветке и стал незаметным на фоне коры дерева. Ваш шофер, Беверидж и я отправились туда в пять часов утра и нашли все эти предметы. Неудивительно, что поиски полиции не увенчались успехом. Нам потребовалось целых полчаса, чтобы отыскать револьвер.

— Это было сделано очень умно, — прокомментировала тетя Каролина. — Конечно, я имею в виду Эндрю. Груз от часов свалился во время ужина в субботу перед днем его исчезновения. Он, должно быть, забрал его сразу же. Я помню, что он в тот вечер поздно выходил на улицу. — Она несколько мгновений помолчала. Она смотрела прямо перед собой, прищурив глаза, а ее руки мирно покоились на покрывале. — Вас, наверное, интересует, почему я оставила Эндрю в доме после того, как лишила его наследства? — вдруг спросила она.

— Но я решила, что уже воздала ему по заслугам. У меня уже был один малоприятный родственник в лице Джорджа, который вечно вымогал у меня небольшие суммы, и я не хотела превращать Эндрю в другого такого же. Хоть ему и нечем было меня шантажировать, как вы понимаете, — продолжила она, — я хотела избавить себя от неприятных сцен. Кроме того, — добавила она, строго глядя на Кемпиона, — как вы могли заметить, я располагаю некоторой властью над всеми в доме. Но в отношении Эндрю я ошиблась. Я не поняла, что он безумен.

Она беспокойно задвигалась среди своих вышитых подушек.

— Скажите, — жалобно произнесла она, — мне действительно нужно покинуть этот дом на то время, пока его будут обследовать полицейские? Бедный Хью Фезерстоун, конечно, окажет мне честь и пригласит меня к себе, но я старый человек, и мне не хочется покидать мою прекрасную спальню, которая всегда, когда я в ней нахожусь, создает мне ощущение комфорта.

Кемпион окинул взглядом помещение, выдержанное в стиле великой эпохи. Комната действительно была прекрасна.

— Мне очень жаль, — проговорил он с сожалением. — Но дом нужно тщательно осмотреть. В таком деле никогда ничего нельзя знать наперед — вспомните несчастного Джорджа. Это ведь был просто несчастный случай.

— Да, — ответила, помрачнев, тетя Каролина.

— Он был отравлен цианистым калием, правда? Это было совсем уж бессмысленным преступлением со стороны Эндрю.

— При этом оно было таким же остроумным, как и остальные, — сказал Кемпион. — Мы были очень удивлены сначала, потому что цианистый калий имеет очень ярко выраженный запах. Трудно предположить, что кто-нибудь, будучи в здравом рассудке, может по ошибке положить его себе в рот. Цианистый калий — один из наиболее сильных ядов. Насколько мне известно, люди умирают даже от его паров. Но в случае с Джорджем все объясняется очень просто. В туалетном столике Эндрю была стойка для хранения трубок. Я сам ее видел, когда вместе с Джойс осматривал комнату. На этой стойке было пять очень старых потемневших трубок и одна очень хорошая новая трубка, искушение для всякого мужчины. Не знаю, замечали вы или нет, — заметил он, — что, когда мужчина берет в руки трубку, он обычно сильно втягивает воздух из мундштука, чтобы убедиться, что в колене трубки ничего не застряло? Это своего рода бессознательное действие.

— Да, замечала, — сказала тетя Фарадей. — Очень неприятная привычка. Я не люблю табак ни в каком виде, и особенно не люблю, когда курят трубку.

— Так вот, — извиняющимся тоном продолжил Кемпион, — трубка — это практически единственная вещь, которую мужчина сует в рот, не задумываясь. У новой трубки Эндрю был отвинчивающийся вулканитовый мундштук. Деревянное колено трубки было практически полностью забито тонко измельченным порошком цианистого калия. Инспектор думает, что отверстие в мундштуке было закрыто кусочком шерсти или какого-то другого мягкого материала, который можно было легко удалить, взяв трубку в руки. Но этого препятствия было достаточно, чтобы запах яда не ощущался. Несколько табачных крошек в чашечке трубки служили для той же цели. Удалив кусочек из мундштука и вытряхнув пепел, мужчина, взявший трубку в руки, естественно, должен быть сунуть мундштук в рот и пососать его. И Джордж попался в ловушку. Я не знаю, для кого предназначалась эта трубка, но, мне кажется, это была просто еще одна изобретательная выдумка Эндрю, и он не смог устоять перед желанием ее опробовать. Он, похоже, никого не любил, хотя, конечно, к его чести, он ничего не замышлял против вас или Джойс, насколько нам известно.

— Разве могло быть что-нибудь хуже того хаоса, в который он нас вверг? — едко заметила старая тетя Каролина. — Эндрю не был умным, но у него была интуиция. Если бы Маркус — очаровательный молодой человек, кстати — не принадлежал к новому поколению, он бы дважды подумал, прежде чем жениться на девушке, которая была замешана, хотя бы невольно, в подобном публичном скандале. Но времена меняются. Мне кажется, Эндрю этого не понимал.

Она немного помолчала, и Кемпион уж было подумал, что его аудиенция подошла к концу, но тут он увидел, что она задумчиво смотрит на него.

— Кемпион, — проговорила она, — я уже начала привыкать к этому имени, и теперь оно мне даже нравится — я сказала вам, что Джордж меня шантажировал. Я знаю вас теперь достаточно хорошо, и мне не хотелось бы, чтобы вы думали, что моей семье есть чего стыдиться. Я расскажу вам о Джордже.

В ее голосе, когда она говорила это, было что-то, что заставило Кемпиона понять, что ему оказывают большую честь.

— Джордж, — сказала тетя Каролина, — был сыном Джозефа, брата моего мужа. — В маленьких черных глазах появилось жесткое выражение. — Этот человек заслуживал презрения и был позором для всей семьи. Много лет назад он уехал в колонии и вернулся оттуда с некоторой суммой денег и женой. Они жили в Ньюмаркете, совсем недалеко от нас. Ее наружность была довольно необычной, и она была женщиной того круга, с которым мы в то время предпочитали не иметь ничего общего. У них родился ребенок. Когда этот ребенок, девочка, появился на свет, все слухи, ходившие о матери, оправдались. Наследственность сыграла свою роковую роль, и в ребенке проявилось происхождение этой женщины. — Она понизила голос: — Девочка была темнокожей.

Кемпион представил себе, какое это произвело впечатление в обществе шестьдесят лет тому назад.

Старая тетя Каролина окаменела.

— Они, конечно, уехали, и это неприятный эпизод был забыт. Однако к ужасу моего мужа и моему ужасу, после того, как первый ребенок умер, эти преступные люди родили еще одного ребенка. И это был Джордж. Вы можете считать, — продолжила она после паузы, — что глупо с моей стороны до сих пор так сильно переживать по этому поводу, но Джордж носил наше имя, и грозился объявить, что он полукровка, чего он сам ни в малейшей степени не стеснялся. Конечно, на нашей собственной семье нет и пятнышка, но люди такие низкие существа и так неосторожны в своих знакомствах — и вот, подумать только! Примесь негритянской крови!

Она сидела очень прямо, высокий кружевной чепец делал ее вид еще более величественным, и Кемпион понял, что именно она считала худшим грехом, чем убийство. Он ничего не сказал ей в ответ, но ее доверие ему польстило.

Она продолжала:

— Вот почему бедная Джойс так отнеслась к Джорджу, а это, боюсь, произвело на вас странное впечатление. Видите ли, она все знает. Поскольку я считаю ее самым умным членом моей семьи, я все ей объяснила, чтобы в случае моей смерти эта новость не была для нее потрясением. Ну вот, молодой человек, теперь вам тоже все известно.

Кемпион был в нерешительности. Его волновал еще один вопрос.

— Миссис Фарадей, — сказал он, — неделю назад вы сказали мне, что уверены в невиновности Вильяма. Но вы ведь не могли знать о миссис Финч в то время. Простите меня, почему вы были так в этом уверены?

На какой-то миг он испугался, что его вопрос ее обидел, но она посмотрела на него, и на ее лице появилась слегка ироническая улыбка.

— Раз уж вы так усердно занимаетесь дедукцией, молодой человек, — сказала она, — вам может понравиться ход моих рассуждений, каким бы простым он ни был. Как вы могли заметить, в холле наверху висит старая панама с отогнутыми вверх полями. Эта шляпа принадлежала Эндрю. Но, поскольку вы знаете Вильяма, вас не удивит, что эта шляпа была постоянным поводом для ссор между ним и Эндрю. Мелочные умы радуются мелочам, но и раздражаются по мелочам. Я знала, что Эндрю целую неделю дулся на Вильяма, увидев, как Вильям прогуливался в саду в этой старой шляпе. А Вильям, в свою очередь, всегда старался надевать эту шляпу, как только она попадалась ему на глаза, лишь из чувства противоречия. Эндрю не нравилось, что панаму носили в саду, и поэтому Вильям всегда ее надевал, когда выходил в сад. Так вот, после исчезновения Эндрю в течение десяти дней Вильям носил эту панаму в саду ежедневно. Я видела, как он разгуливал между клумбами, которым, говорят, это нанесло большой урон. Но после того, как тело Эндрю нашли, хоть я и видела Вильяма в саду несколько раз, он больше ни разу не надел старую панаму. На нем всегда была его собственная старая фетровая шляпа, которую он никогда раньше не носил в саду. И мне были понятны его чувства в отношении этой панамы. Мы все немного суеверны, что заставляет пас побаиваться одежды, принадлежащей мертвым. Поэтому, как вы видите, я знала, что смерть Эндрю была полной неожиданностью для Вильяма.

Кемпион посмотрел на нее с восхищением.

— Я думаю, что вы самая умная из всех женщин, каких я встречал в жизни.

Старая дама подала ему руку.

— Вы очень милый мальчик, — сказала она. — Я так хотела бы, чтобы вы побыли со мной еще немножко. Я буду чувствовать себя совсем не в своей тарелке в доме Хью Фезерстоуна, похожем на амбар. Вы ведь не знакомы с женой Хью? Эдакий академический сухарь в юбке. Мне всегда казалось, что у нее в доме все кровати должны быть жесткими. И, кроме того, снова ведь появятся репортеры. Предстоит дознание по поводу смерти Джорджа.

Ее просьба была высказана так мило и женственно, что он не устоял перед нею.

— Я остаюсь, — ответил он. — Вы можете предоставить мне все эти хлопоты. — Она откинулась на подушки и тихо вздохнула. Кемпион, поняв, что аудиенция окончена, встал и направился к двери. Из глубины огромной, розовой с золотом, кровати до него донесся тонкий и отчетливый голос тети Каролины.

— Наследственность такая странная штука, — сказала она. — Я всегда считала себя гораздо умнее вашей бабушки, нашей дорогой Эмили.

Через две недели семейство Фарадеев вернулось в тщательно проверенное здание «Сократес Клоуз». Было шесть часов вечера, когда Кемпион, уезжавший в Лондон, подошел к своему «бентли». По дороге он хотел заскочить в Кембридж и захватить с собой Станислауса, который еще раз ненадолго посетил город, чтобы закончить все дела.

Кемпион был один. Он уже со всеми попрощался. Тетя Каролина дала ему последнюю аудиениию. Он навестил Энн и выслушал последние слова прощания от Джойс и Маркуса. Младший Кристмас, испытывая почтительный трепет перед «бентли», который был на целых шесть лет моложе «даймлера», поставил его машину у парадной двери.

Уже открывая дверцу, Кемпион увидел на крыльие розовое лицо в венчике коротких седых волос, и к нему по ступенькам спустился дядя Вильям.

— Мой дорогой мальчик! — воскликнул он. — Я уж было решил, что упустил вас. Во-первых, мне захотелось сказать вам несколько слов на прощание, выразить свою благодарность. Фарадеям, вообще-то говоря, не свойственно испытывать благодарность, но я не таков. Вы вытащили нас из ужасной беды, и я не боюсь это признать. Мне просто нечего к этому добавить.

— Ну, что вы, что вы, — ответил Кемпион, смущенный этими совершенно неожиданными дифирамбами.

Дядя Вильям покачал головой.

— Не пытайтесь меня обмануть, — сказал он. — Одно время дела были совсем плохи. Я же мог погибнуть! Разве можно такое забыть, — сказал он, а потом слегка улыбнулся. — А все-таки я был прав. Мне бы хотелось вам кое-что напомнить. Что я вам говорил, когда мы впервые встретились в кабинете у Маркуса? Кстати, до чего же у них неудобный дом. Я ведь сказал тогда: «Весь этот переполох устроил Эндрю, который лежит в морге», так оно и оказалось. Я был совершенно прав. Ну, ладно, до свиданья, мой мальчик. Я вам очень благодарен. Вспоминайте нас, когда вам захочется провести уик-энд в спокойном месте.

Кемпиону стоило огромных усилий не засмеяться.

— Спасибо, — серьезно ответил он. — Ао свидания, сэр.

Дядя Вильям горячо пожал ему руку.

— Не надо говорить мне «сэр», мой мальчик. Однажды вы назвали меня «дядя Вильям», и мне это понравилось. Был бы рад считать вас членом нашей семьи. Он замешкался. Ему явно хотелось еще что-то сказать. Наконец, он решился. — Я хочу вам сделать небольшой подарок, — неловко начал он. — Это совсем пустяк — ничего более существенного я не могу вам предложить. Но я слышал от Маркуса, что у вас богатая коллекция разных диковин. У меня есть одна вещица, которую я привез из своих странствий много лет назад. Если вы примете ее в подарок, я буду очень рад.

Кемпион, обладавший немалым опытом по части благодарных клиентов и их подарков, слегка испугался. Но, успев привязаться к дяде Вильяму, он постарался изобразить заинтересованность, но в то же время скромность. Дядя Вильям с волнением следил за выражением его лица.

— Она здесь, — сказал он. — Посмотрите.

Он так волновался, что на него было жалко смотреть. В надежде, что инспектор простит ему небольшое опоздание, Кемпион вылез из машины и поднялся по ступенькам вслед за дядей Вильямом.

На деревянной скамье стоял большой стеклянный ящик, в котором на неудобном ложе из раковин и засушенных водорослей покоился так называемый «скелет русалки». Такие подделки беззастенчивые рыбаки сооружали из обезьяньих костей и голов и хвостов тропических рыб. Дядя Вильям с гордостью показал Кемпиону этот старинный сувенир.

— Купил у одного парня в Порт-Саиде, — объяснил он. — Эта вещь показалась мне замечательной. Мне и сейчас так кажется. Вы возьмете ее? Она у меня уже тридцать лет. К сожалению, больше у меня нет ничего интересного.

Кемпион был растроган.

— Это ужасно мило с вашей стороны, — торопливо проговорил он.

— Вот и возьмите ее себе, мой мальчик. — Дядя Вильям испытывал совершенно детский восторг. — Я выложил все свои реликвии на кровать и устроил им смотр, — доверительно продолжил он. — Выбрал эту. Мне самому она больше всего нравится.

Кемпион принял подарок, оценив по достоинству чувство, с которым он был преподнесен. Потом они вместе с дядей Вильямом уложили громоздкий трофей в багажник и снова пожали друг другу руки.

Кемпион уже заводил машину, когда дядя Вильям вспомнил еще кое о чем.

— Подождите-ка минутку, — сказал он. — Я чуть не позабыл. Мама велела передать вам вот это, и просила, чтобы вы не раскрывали пакет, пока не приедете домой. Она, видимо, считает вас ребенком. Но мы должны относиться к причудам старой леди с юмором. Вот, возьмите.

Он сунул пакет в руку молодому человеку и отошел от машины.

— Я увижусь с вами, когда вы приедете на свадьбу, — закричал он. — Она состоится летом. Надеюсь, что вы сможете тогда прочитать первые главы моих мемуаров. Я ведь теперь занялся сочинительством, знаете? Мне подал эту мысль один журналист, он хотел, чтобы я написал их для его газеты. Поскольку это случилось в разгар всех наших событий, я решил, что его предложение не ко времени, но потом до меня дошло, что красиво переплетенная книжка нам всем пойдет на пользу. И мне будет, чем заняться. Ведь здесь почти не с кем поговорить, пока Китти не вернется из санатория. Но во всем есть свои положительные стороны. Мне надо теперь быть поаккуратнее. Я ведь еще нахожусь под наблюдением врача. — Его голубые глазки сверкнули. — Но я все равно не откажусь от своей рюмочки на сон грядущий, что бы он ни говорил. До свиданья, мой мальчик. Если я чем-нибудь могу вам услужить, вы только дайте знать.

— До свидания, — сказал Кемпион. Он повернул ключ в замке зажигания, и машина медленно двинулась к воротам тихого старого дома, мирно и невинно греющегося в лучах заходящего солнца. Дядя Вильям стоял на ступеньках и махал носовым платком.

Станислаус Оатс был уже готов рассердиться на него из-за опоздания, но при виде «русалки» пришел в такой восторг, что одного этого Кемпиону было достаточно, чтобы существование этой вещи было оправдано.

— Какое наказание бывает за превышение скорости, если рядом с водителем сидит главный инспектор уголовного розыска? — поинтересовался он, когда они свернули на опустевшую дорогу в Бишопе Стортфорд и Сити.

— Такое же, как всегда — смерть, — сурово проговорил инспектор. — А кто с вами сидит рядом, не имеет значения. Ну, ладно, не буду портить вам настроение. Я откинусь на спинку сидения и попробую еще раз примириться с действительностью.

— Не понимаю, чем вы недовольны, — произнес Кемпион. — Для вас эта история окончилась очень хорошо. Мой крестник сможет прочесть о подвигах своего отца в газетах. Кстати, упоминание в прессе — это счастливая примета. Послушайте, вам не приходило в голову, что вы недаром опасались совпадения? Если бы мы оба не выбрали Томб-Ярд в качестве места встречи в тот самый четверг, вам удалось бы поговорить с кузеном Джорджем. Он попытался бы продать вам права на свою загадочную историю. Вы бы, конечно, все из него вытянули просто так, ничего не заплатив, и загадка смерти Эндрю была бы решена в тот самый день, когда было найдено его тело.

Станислаус выслушал его замечание с очень серьезным видом.

— Очень может быть, — наконец, ответил он. — Конечно, особенно верить россказням старого проходимца Бевериджа не приходится, но на дознании пригодилось все, что он рассказал. Если хотя бы половина его показаний — правда, то у этого Джорджа были крепкие нервы. Вы только подумайте, сначала спрятать оружие, а потом явиться ко мне со своей гнусной историей. Он, вероятно, выбрал меня, потому что я только что получил повышение, и решил, что со мной можно поторговаться. Мне бы досталась слава, а ему — деньги.

— Похоже, что изобретательность — фамильная черта Фарадеев, — заметил Кемпион. — Беверидж — тоже интересный тип. Мне кажется, самое замечательное, что в нем есть, это его восхищение Джорджем.

— Не знаю, — ответил ему инспектор. — Мне показалось самым интересным в Беверидже то, что у него хватило духу взять шляпу умершего. Я знаю, что он оторвал у нее подкладку и немножко ее повалял. Но представьте себе человека, который сначала присутствует при самоубийстве, потом видит, как его друг выбрасывает оружие, чтобы этот случай больше походил на убийство, а после всего этого преспокойно разгуливает в котелке покойного, потрудившись только зарыть свою старую шляпу в куче листьев на расстоянии нескольких сотен ярдов от дороги.

— Я могу поверить в то, что Беверидж это сделал, но не верю, что Джордж мог это допустить. Наверное, он был здорово пьян.

— Должно быть, так, — усмехнулся инспектор, — если он забросил револьвер в такое место. Я думал, старого Боудича хватит удар, когда он услышал о том, где находился револьвер все это время. Он сразу перестал смеяться, — язвительно заметил он. — Кстати, вы оказались совершенно правы насчет этого следа. И я должен вам пять шиллингов. Все это приключение обошлось мне в четыре фунта и девять пенсов, скажу я вам. Зато вы остались не внакладе. Вам досталась русалка.

— Хоть я и скромный человек, должен вам заметить, что и насчет буквы «В» я оказался прав, — сказал Кемпион. — Присяжным понадобилась уйма времени, чтобы это уразуметь, — продолжил он, — даже после объяснений самого Бевериджа. Кстати, возвращаясь к печальному прошлому, скажите мне, почему вы все-таки не проверили алиби дяди Вильяма с самого начала? Ведь я вам открыто подсказывал?

— Потому что я был совершенно уверен в том, что этого алиби не существовало, — помолчав, ответил Станислаус. — Случай-то был совершенно необычный. Только поэтому вам и удалось его распутать. Я не проверил алиби Вильяма, потому не сомневался в том, что его нет.

— Вы действительно считали, что Вильям совершил это убийство? — удивился Кемпион.

— Я был уверен, что он его совершил, — ответил инспектор. Если бы этот случай был обычным, так бы оно и оказалось. Можно подумать, что при расследовании уголовных дел вам на каждом шагу попадаются умные сумасшедшие, которые сами фабрикуют фальшивые или наполовину фальшивые улики, что еще хуже. Если бы это было так, вы бы сами давно оказались в доме для умалишенных. Мне очень жаль, что я на вас тогда разозлился, но в тот момент, когда вы навязывали мне свое предложение, касающееся этих баров, я считал дело практически законченным. Вы же понимаете, — с жаром произнес он, — я до самого конца не мог в это поверить, хотя последнее отравление с помощью цианистого калия стало вполне убедительным доказательством. Ведь для того, чтобы разработать такой тщательный, подробный план убийства всех стариков, которые жили вместе с ним, Сили надо было обладать достаточным умом и при этом быть абсолютно ненормальным. Конечно, когда мы проследили все его шаги и выяснили, что он изучал медицину, потом нашли реторту и пару блюдец в кухонном шкафчике, да еще и разыскали аптекаря, у которого он купил цианистый калий, все сразу стало ясно.

— Он, должно быть, получил кониум самостоятельно? — заметил Кемпион. — Просто выварил большое количество болиголова. Мы никогда этого не сможем доказать. Я, однако, не думаю, что это было трудным делом.

— Не было, — сказал инспектор. — Вы слыхали слова старого Хастингса на дознании? Он сказал, что добыть кониум очень просто. Это занятие, должно быть, развлекало Эндрю. Наверное, жизнь в этом старом доме была очень скучной.

Кемпион кивнул.

— Собирать болиголов было очень похоже на Эндрю. Кониум широко использовался в древних Афинах. С помощью этого яда был казнен Сократ, не так ли?

— Насчет Сократа я не знаю, — ответил инспектор, — а вот в «Сократес Клоуз» из-за этого яда получилась вся кутерьма. Дело казалось таким простым; это меня и сбило с толку. То же самое было и с цианистым калием. Любой человек в Англии может купить цианистый калий, пожаловавшись на то, что в доме завелось осиное гнездо, и записав свое имя в книгу. Нет, единственный сложный вариант отравления, устроенного Сили — это отравление с помощью вещества, которым был смазан нож. Хастингс сказал, что, по его мнению, это какой-то змеиный яд, и Сили, возможно, добыл его с одной из тех отравленных стрел, которые люди привозят с Золотого Берега. Хастингс не смог определить, какой это был яд, потому что его было очень мало. Но, тем не менее, он сказал, что нож был чем-то смазан.

— Какое счастье, что Эндрю не подсыпал своего самодельного кониума во фляжку с бренди, которая оставалась у него в комнате, — сказал Кемпион, содрогнувшись от этой мысли.

— Не хватило изобретательности, — ответил инспектор. — Все эти дополнительные штуки были придуманы уже потом — это были остроумные маленькие хитрости, которые ему было жалко не использовать. Посмотрите-ка вокруг, Кемпион. На небе ни облачка! Какой прекрасный вечер! Давайте не будем торопиться.

Молодой человек послушно сбавил ход.

— Обсудим еще одну вещь, и начнем, наконец, отдыхать. Конечно, дядя Эндрю не отправился в церковь с веревкой, револьвером и грузом от часов. Где же он их прятал до тех пор, пока они ему не понадобились? Избавиться от кузена ему было несложно. Дядя Вильям именно такой человек, который может вспылить из-за необходимости пройти пару лишних миль, и я думаю, что Эндрю был мастер устраивать с ним ссоры. Но, все-таки где же он держал все свои принадлежности?

— В хибарке у реки, — ответил инспектор. — Я особенно не раздумывал над этим, потому что мы обязательно должны были заметить что-нибудь подозрительное, даже если бы запах и выветрился за десять дней. Но скажу вам по секрету, что мы вытащили из реки кирпич, и он был не такой, какие использовались для строительства моста, поэтому я думаю, что первоначально грузом для револьвера должен был служить именно этот кирпич. Но когда во время ужина упал груз от часов и сам, так сказать, обратил на себя внимание, Сили решил, что этот груз послужит ему лучше, чем кирпич. Ну, ладно, все это теперь прояснилось, но месяц был очень тяжелым. Я сейчас занят небольшой приятной работенкой в Степни. Обычное отравление. Это для меня прямо как глоток чистого воздуха.

Кемпион ничего не ответил. Когда они подъезжали к Сити, инспектор снова заговорил:

— Ничего такого ведь нельзя было и предположить, правда? — заметил он. — Они все казались такими славными людьми.

Но Кемпион был уже поглощен своими мыслями.

Только вернувшись к себе домой на Боттл-стрит, где огромный Лагг суетился вокруг него, как взволнованная наседка, потерявшая цыпленка, Кемпион вспомнил о пакете, который дядя Вильям сунул ему в руку перед отъездом из «Сократес Клоуз». Он вытащил пакет из кармана и начал его медленно распаковывать. Лагг наблюдал за ним с интересом и волнением.

— Еще один сувенир? — спросил он. — Мало того, что уже стоит в холле? Вам надо было взять с собой меня.

— Насчет этого ты не прав, — горячо возразил ему хозяин. — Потерпи минутку.

— Да вы никак обиделись? — удивился Лагг.

Но Кемпион не обратил на него внимания. Внутри свертка находилась небольшая деревянная коробочка, изготовленная в Тенбридж-Уэллс. Он осторожно открыл замочек и при взгляде на содержимое коробочки поневоле издал возглас изумления. Лагг, следивший за тем, что он делает, почтительно умолк.

На ложе из розового с золотом шелка лежала изящная небольшая миниатюра в рамке, украшенной маленькими рубинами и бриллиантами.

Миниатюра была написана по слоновой кости. Это был портрет девушки.

Густые черные волосы, разделенные посередине пробором, были уложены короткими завитками. У девушки были строгие темные глаза, короткий прямой нос, на губах ее играла улыбка. Она была необыкновенно красива.

Только через несколько мгновений Кемпион догадался, что это был портрет молодой миссис Каролины Фарадей.

Увлекательное, захватывающее чтение!!! Новую серию «Клуб женского детектива» открывают

ЭЛЕГАНТНЫЕ ДЕТЕКТИВЫ

МАРДЖОРИ АЛЛИНГХЭМ

«Полиция на похоронах»

«Цветы для судьи»

«Смерть в Галерее»

«Надежнее, чем любовь»

«Пациент из Пикоксхолла»

Все эти книги вы можете заказать по адресу:

121354, Москва, а/я 13, издательство «Пеликан»

тел/факс 591-93-09

тел. 768-29-94

По мнению «Guardian» и «Herald Tribune», этот роман — лучший из серии ее произведений о детективе Альберте Кемпионе, которая сделала писательницу знаменитой.

…Свадьба очаровательной Мэг Элджинброд с миллионером Джеффри Леветтом обещает стать центральным событием светской жизни сезона. Но Мэг вдруг начинает получать послания с фотографиями своего бывшего мужа Мартина, который погиб во время второй мировой войны. Ее друг Альберт Кемпион помогает ей разобраться в происходящих событиях, кажущихся банальными до тех пор, пока тройное убийство не превращает трели свадебных колокольчиков в звон похоронных колоколов…

Этот и другие интереснейшие детективные романы М. Аллингхэм вы можете заказать в издательстве «Пеликан» по адресу: 121354, Москва, а/я 13.

Телефоны для оптовых покупателей и книгораспространителей: тел/факс 591-93-09 тел. 768-29-94

МАРДЖОРИ АЛЛИНГХЭМ ПАЦИЕНТ ИЗ ПИКОКСХОЛЛА

…Представьте себе на секунду, что может произойти, если вы — молодая женщина-врач, вынужденная в силу обстоятельств спасать от смерти красотку, ради которой вас бросил жених? Может быть, вы подумаете об убийстве?..

Этот и другие интереснейшие детективные романы М. Аллингхэм вы можете заказать в издательстве «Пеликан» по адресу: 121354, Москва, а/я 13.

Телефоны для оптовых покупателей и книгораспространителей: тел/факс 591-93-09 тел. 768-29-94

МАРДЖОРИ АЛЛИНГХЭМ СМЕРТЬ В ГАЛЕРЕЕ

…В отсутствие владельца одной из престижных картинных галерей Европы серьезно повреждено полотно известного художника…

При невыясненных обстоятельствах погибает управляющий галереей…

Кто же убийца? Неуравновешенная жена жертвы? Его амбициозный помощник? Автор пострадавшей картины?..

Этот и другие интереснейшие детективные романы М. Аллингхэм вы можете заказать в издательстве «Пеликан» по адресу: 121354, Москва, а/я 13.

Телефоны для оптовых покупателей и книгораспространителей: тел/факс 591-93-09 тел. 768-29-94

МАРДЖОРИ АЛЛИНГХЭМ НАДЕЖНЕЕ, ЧЕМ ЛЮБОВЬ

…Одна из проблем неудачного брака заключается в том, что всем известно, что он неудачный. Поэтому, когда директор элитарной школы Тинтворта неожиданно исчезает, а его жену видели в этот день в обществе ее старого друга, подозрение в убийстве падает на нее…

Этот и другие интереснейшие детективные романы М. Аллингхэм вы можете заказать в издательстве «Пеликан» по адресу: 121354, Москва, а/я 13.

Телефоны для оптовых покупателей и книгораспространителей: тел/факс 591-93-09 тел. 768-29-94

МАРДЖОРИ АЛЛИНГХЭМ ЦВЕТЫ ДЛЯ СУДЬИ

…Обаятельный Альберт Кемпион способен разгадать любые преступления, но и он находится в затруднении, начиная расследование убийства, связанного с исчезновением двадцатилетней давности. При расследовании этого дела ему приходится вступить в жестокую схватку с опаснейшими замыслами убийцы…

Этот и другие интереснейшие детективные романы М. Аллингхэм вы можете заказать в издательстве «Пеликан» по адресу: 121354, Москва, а/я 13.

Телефоны для оптовых покупателей и книгораспространителей: тел/факс 591-93-09 тел. 768-29-94

В оригинале здесь стоит посвящение: «Моим семи дядьям с отцовской стороны». — Прим. книгодела.

Миссис Битон (1836–1865) — автор образцовой книги по кулинарии и домоводству викторианской эпохи Mrs Beeton’s Book of Household Management. — Прим. книгодела.

Имеются в виду сигареты Gold Flake из крепкого золотистого индийского табака, изготовлявшиеся в Бристоле с начала 1901 г. — Прим. книгодела.