Пацаны сидели в сарае и занимались серьезным делом — дрочили. Петька здоровски рассказывал про то, как подглядывал за соседкой в бане, ну а пацана ответила ему дружным дрочевом. У Павлика Морозова молофьи еще не было — тощий недокормыш, хоть и в кости крепок, но все равно приятно. А вот у Митьки Прокопенко, одноклассника Павлика, брызгала белая, он аж кричал — так ему хорошо было.

Ничего, скоро и я вырасту, у меня тоже будет, — думал Павка, наяривая левой рукой, так как очень болел бок, отбитый дедом Сергеем.

Дед Морозов свирепо колотил и маму Павлика, и самого пащенка — старик иначе его не звал. Он жил в деревне с дурной славой и мрачной репутацией так как до революции работал надсмотрщиком в тюрьме, а его жена Ксенья была в прошлом сиделицей — конокрадкой, в тюрьме сидела и там деда соблазнила.

— Атас! — закричал Петька, заставив пацанву быстро поддернуть штанишки и затянуть веревки пояса. — Обманули дурака на четыре кулака, — запрыгал Петька на тощем заду, дрыгая ногами.

…Родился Пашка в семье белоруса-переселенца Трофима Сергеевича Морозова и Татьяны, урожденной Байдаковой. Всего в семье было четверо сыновей, Павел — старшой.

Все Морозовы, переселенные в Сибирь реформой Столыпина, были здоровыми и крепкими, но Павлу приходилось много работать: лошадь и корову кормить, убирать навоз, заготавливать дрова… Вдобавок, нельзя было пропускать службу (Павлик с братом по воскресеньям прислуживали в церкви). Так что небольшая задержка в развитии наблюдалась, что было общей бедой деревенской бедноты в тридцатых годах. Особенно тяжело стало после того, как отец ушел из семьи к вдовой соседке — Антонине Амосовой.

Дед Павлика сноху ненавидел за то, что та не захотела жить с ним одним хозяйством, а настояла на разделе. Да и в любом случае она была «чужой» — родом из соседней деревни. Примитивность первобытность племен, которых пугало все необычное, еще не покинуло эти деревушки. О радио, электричестве крестьяне тогда и понятия не имели, вечерами сидели при лучине, керосин берегли. В школах, организованных новой властью, чернил и то не было, писали свекольным соком. Бедность вообще была ужасающая. Когда учителя начали ходить по домам, записывать детей в школу, выяснилось, что у многих никакой одежонки нет. Дети на полатях сидели голые, укрывались кое-каким тряпьём. Малыши залезали в печь и там грелись в золе.

Ликвидатор Роман Шереметьев по кличке Скунс с детства был астеником. Он долго и мучительно пытался нарастить мышечную массу… плюнул на внешний атлетизм и стал развивать ловкость и реакцию Акробатика в ДЮСШ и настольный теннис способствовали этому. К десятому классу будущий Скунс имел юношеский Первый по акробатике и такой же по пинг-понгу. Если добавить к этому неплохой интеллект (к/м по шахматам и успехи в театральном кружке), то неплохой получался парень из тонкокостного и балованного единственного сына в семье важного партийного чиновника.

Впрочем, ничего удивительного — за плечами мальчика стояла череда аристократов: всегда сытых, образованных и уверенных в себе предков. Генетику, как говорится, не пропьешь — наследственность дала пацану хорошее здоровье, утонченные черты лица, длинные пальцы изящных кистей и шикарный, тренированный мозг хищника.

С высшим образованием тоже проблем не было — сына второго секретаря горкома КПСС приняли и с четверками, хотя для обычных студентов проходной бал требовал пятерок.

Конечно, у юного Шереметьеве были и мажорские выходки, успешно купированные могущественным отцом.

Был наезд на человека: на новеньком «Иж-50»(спортивном мотоцикле — советским потомком немецкого «DKW NZ-350»)сбил Роман старичка, да так удачно, что скончался бедолага не приходя в сознание. Прекрасная смерть, если философично, без долгого и мучительного увядания от старости и болезней. Как уж там папаня решал вопрос с близкими старикана — Романа не волновало: его волновало лишение на месяц права ездить на мотоцикле… Смерть чужого тоже была абстрактна, а распускать сопли по поводу умерщвления парень отучился еще тогда, когда отец его впервые взял на загонную охоту. Он тогда удачно застрелил из бескуркового «зауэра» косулю. И команда с номеров по обычаю угостила пацана парной печенкой, вынутой из разделанной жертвы. Печень была сырая, но теплая и вкусная с солью. Так что можно считать — свое профессиональное совершенствование будущий ликвидатор начал с 12 лет.

Были в юности и танцы голышом (девушкам разрешались чулки, парням — галстуки), которые в конечном итоге вылились в ГБешное расследование про стиляг. Расследование вел грузинчик-капитан — непременный участник папиных выездов на охоту.

Все было, но молодость свою парень расходовал экономно, не проматывал в одних гулянках. С одинаковым интересом играл на сцене школьного театра, выкладывался на акробатике… Ну а теннис и шахматы дались ему легко и просто, он сам и не заметил, как дорос до высоких разрядов в этих видах спорта.

Еще он любил и умел стрелять. Он поочередно поимел пневматическую винтовку и пистолет, мелкокалиберную, «зауэр» 16 калибра и папин парабеллум 9 калибра. Отец сам водил его в ГБешный тир, оборудованный и движущими мишенями, и электронными прибамбасами, приближающими тренировки к реальности. Там не было типичных для милиции наушников-глушителей, стрельба проводилась в естественных условиях. А учил Романа сам папахен, прошедший отличную подготовку на фронте в роли командира разведроты!

Надо сказать, что послевоенные работники партийных и прочих учреждений были настоящими патриотами. Это потом они выродились в чиновников и двоедушных плебеев. И среди них жемчужинами вспыхивали потомки дворян, перешедших на сторону большевиков после революции (как они говорили сами: «На сторону России») и не расстрелянных в бесчисленных чистках и отборах.

Так что стержень у Романа Был настоящий, добротный. А суровость отцовского воспитания смягчала мамина забота. Мама была обычным врачом терапевтом, которая после рождения сына работу бросила и переключилась сугубо на домашние хлопоты.

То, что рос и воспитывался мальчик в суровых условиях Сибири тоже сыграло в его пользу. Сибирские мальчишки с детства на ты с тайгой и сопутствием таежного быта — охотой, рыбалкой и собирательством. Хотя грибы и ягоды, черемша и дикий чеснок вроде как в ведомстве девчонок, мужской половине остаются кедровые орехи, золотой корень и чага.

Так что сибиряка не сравнить с бледным москвичом, выросшем в тенетах метрополитена и на угарных улицах среди машин на скверном бензине. Правда, после горбачевской диверсии машины и бензин стали европейского качества, но их количество прибавилось, что не принесло пользы московской ребятне…

Татьяна повезла теля продавать, не дав ему набрать нужно веса. Боялась, что родственники мужа отберут.

Те, после суда над сыном совсем озверели.

Школа КГБ, в которую направили Романа находилась в Хабаровске, по соседству с ВПШ (Высшей Партийной Школой[5]). Это был комплекс зданий (частично подземных).

На первом уроке двадцатилетний Роман узнал, что шок — это по-кгбешному! Отчасти потому, что первым уроком было чистописание. Как в первом классе, с перьевыми ручками и чернилами в непроливашках. Отчасти из-за знакомства с западной индустрией рекламы, которая для советского юноши выглядела дико! И не несли особого смысла фразы: «Жилет — лучше нет», «Просто налей воды» или «Масло без холестерина»… Отчасти потому, что если про бритву «Жилет» он что-то знал, то про растворимые напитки ведать не ведал, а масло без холестерина не представлял, если речь шла не о растительном.

Вторым уроком был английский, что привело юношу к третьему шоку. Фразы, с которых начал урок подтянутый джентльмен с ослепительно белыми зубами с трудом воспринимались, смысл ускользал.

Это естественно: уровень языка преподавателей, лишенных возможности практиковаться в языковой среде, да и просто говорить с носителями, оставался невысоким. Студенты и школьники годами зубрили модальные глаголы, образования времен и функции причастий, оставаясь совершенно безъязыкими. К тому же в Иркутском вузе английский давали по американской методике, а произношение коренных англичан разнится в разы. В американском варианте некоторые слова не только произносятся, но и пишутся по-другому. Они более склонны к упрощению и экономичности. Слово чаще пишется именно так, как оно читается. Вот только несколько примеров: color, honor, neighbor. В британском варианте написания во всех этих словах присутствует буква «u». Выучить американский вариант написания слов и грамматики после британского проще, чем вникать в британский после американского. Так что шок был подготовлен на славу.

Ну и добила его физра — физическая подготовка для курсантов состояла из кидания в цель разного размера камней и выниманию собственных пальцев из суставной сумки.

Уроки шли по часу, без перерывов на переменку, как в привычных учебных заведениях, физкультура — два. Первый час они бросали камни, второй — калечили себе руки.

Когда Татьяна Семеновна Байдакова (в девичестве) Морозова выписалась после нервного срыва из городской больницы, она получила в Тавде большую квартиру. Ей было 27 лет. Несмотря на множество родов и крестьянское бытие, она была еще подтянутой, с видимой талией и приятным лицом. Чекисты приняли в её судьбе положенную роль: выживший Павлик предстал перед жителями земли советской пионером-героем, пострадавшим за борьбу с кулаками, а его брат — невинной жертвы этих самых кулаков. Все это хорошо вписывалось в продразверстку и нехваткой хлеба, так что чекисты, газетчики и сама Надежда Константиновна Крупская всячески поднимали пионерское знамя имени Павлика Морозова.

То, что мальчик после клинической смерти и чудесного возвращения с того света онемел, никого не смущало.

Брат Павлика Фёдор Морозов был удостоен обелиска с красной звездой, и с надписью:

Вот и сегодня пригласили Таньку в школу на торжественное собрание. Она, не будь дурой, сразу пожалилась, что нет у них приличной одежонки, на что партиец отвел их в промтовары и позволил бесплатно ей взять ситцевое платье в горошек, а Павлику новый картуз с лакированным козырьком. Павлик помычал, показывая еще на курточку, но комиссар сказал «хватит, в другой раз» и повел в школу.

Фрилансер Смерти, бывший ликвидатор Роман Шереметьев по кличке Скунс, сидел в ложе московского театра Ромэн и вспоминал юность.

Хабаровск, Школа КГБ и он — двадцатилетний курсант этой школы, который едет домой на каникулы. За плечами строгость отцовского дома, всепрощение матери и четыре курса Института иностранных языков.

Он уже подходил к автовокзалу, когда клубок тел в подворотне привлек его внимание.

Местные пацаны били цыганенка.

А тот уже не мог сопротивляться, просто свернулся клубочком, закрыв голову.

— Вора учите? — спросил курсант.

— Цыгана! — ответили мальчишки.

— Если убьете — мужики из табора найдут каждого и прирежут! — добавил Роман стали в голос.

Потом, не обращая внимания на подростков, приподнял ребенка и, осознав что тот идти не сможет, взвалил его на закорки. Цыганенок не был тяжелым. Тем ни менее по дороге к табору Шереметьев два раза отдыхал.

— Вот, положил он мальчика на ковер перед старой цыганкой, сидевшей на цветастых подушках. Та остро взглянула на курсанта, кивнула каким-то своим мыслям, наклонилась к мальчику, сказав громко:

— чаворАлэ ту мэ лахтём (Парень, мы тебя нашли). — А потом, обращаясь ко мне: — на уджА (не уходи).

И крикнула в столпившихся цыган:

— барО, со тэхАс? (Старший, что есть кушать / угощай гостя).

Роман с интересом прислушивался к незнакомой речи, отдаленно напоминавшей румынский язык. Шустрая девчонка выскользнула из толпы:

— Я буду тебе рассказывать, что бабушка говорит. Она плохо знает твой язык. Она говорит, что мы тебе благодарны за то, что нашел парня — сына баро. И просит тебя остаться на пир и еще пожить у нас в гостях.

Оглядеться, не увидев ничего, кроме смуглого тумана.

Осознать и ощутить руки без боли, колени без боли, ребра без боли. И оба глаза, умеющие видеть.

Первая (робкая) мысль, навеянная попаданческой фантастикой — кабинет Сталина или средневековье?

Вторая (трепещущая) — это Матрица, послежизнь, филиал Ада!

Все происходящее напоминало библейское: «И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых… (Откровение 7:4)». Верующие полагали, что к концу времён завершается и процесс формирования народа Божия. Его символизируют 144 тысячи избранных. Число это символично: 12 тысяч человек от каждого из двенадцати племён Израиля. Мой папа был разведчиком и государственным человеком, что не мешало ему быть верующим. Мой научный руководитель в лаборатории КГБ, который учил меня делать взрывчатку и яды из товаров хозяйственного магазина, Макс Буттермильх тоже вырос в религиозной семье. Даже Лесли Гровс был сыном армейского капеллана, не еврей, но потомок французских гугенотов.

Несмотря на всю свою ученость, я всегда верил, что:

Я перевел эти стихи Махабхараты с санскрита за два дня до своей смерти, потому что на пенсии изучал и восторгался этим древним языком — основой многих новых.…

Если Бог все же существовал, то сейчас он отбирал элиту, оживлял мертвых и готовил нас к небесной вечности!

А может я попал на пресловутое колесо Сансары и готовлюсь к перерождению!?

Я очнулся от страшной боли в животе. Вокруг была темнота. Тело я чувствовал остро. Наверное проводником к осязанию и была эта боль. Потом зашевелился язык:

«Курвiска запорхаться, Ідзі ты да ліхаматары!»[10]

Голос был детский, звонкий. Слова напоминали польские, но понятными от этого не становились.

«Кончай выдыгацца, дзядуля! — продолжал непослушный язык. — Тебе все равно гамон. За брата я тебе кадык вырву, лайно курвiска!»

— Ты смотри, раны затягиваются! — произнес чей-то более грубый голос. — Эк его еорчит-то, что вообще происходит?

— Скорей всего он был в коме, а деревенский фельдшер его в покойнике записал. А теперь очнулся и от боли дергается, — подвел итог еще один мужской голос. — Вколи ты ему морфина, чего мальчонку мучить!

Боль в животе ослабела, а сознание начало плыть на волнах морфинового кайфа. Но некое неудобство все равно ощущалось. Будто кто-то натянул на тело Романа Шереметьева тесное, на два размера меньше, резиновое трико. Тесно было, неудобно. Хотелось отстегнуть кожу и расправит руки-ноги, грудь расправить, плечи.

«Наверное я в больнице, подумал старик, — а рядом над мальчиком хирурги стараются. Но почему так тесно? Уж не в гроб ли меня при жизни запихнули маломерный. Ладно, посплю, а потом разберусь, очень спать хочется».

Сегодня пришлось продемонстрировать наган, что явилось шоком не только для Мезюхина[13] из Владимировки, приятеля моего деда-убийцы, но и для мамы. Бородатое чудище вывалилось из-за плетня и пошло на нас с палкой. А у меня памяти Павлика нет, я маму и то по указанию врача узнал, когда он объяснял её, что «малец потерял память, но она вернется».

Так вот, прет на нас этот дед, палкой грозит, а я из нагана ему под ноги: бац! Ой, как он кричал, убегая. Бабьим голосом визжал от страха, тварь кержацкая!

Крылов, видя что портки мои веревочкой дохлой подвязаны, не поскупился кобуру сыромятной кожи с ремнем выдать, для прочной носки оружия. Ремень со звездой в пряжке, крутой (тьфу, надо от словечек из будущего избавляться даже в мыслях). Но я светить его (опять словечко, буду щипать себя… Ой!) не стал, как любой бы пацан сделал, я его под рубахой навыпуск надел, затянул вокруг тощего живота. Пришлось новую дырку колоть, благо — шило у меня теперь всегда с собой: шило — и оружие тайное, и в этом времени очень полезный инструмент. Шило — шить.

Все хуже шли и служебные дела Крупской. В Наркомпросе РСФСР, в коллегии которого она состояла еще при жизни Ленина, круг ее обязанностей все более и более сужался. Сначала ее отстранили от пропаганды, потом от борьбы с неграмотностью, потом от управления школами и составления школьных программ. В конце концов в ее ведении остались только библиотеки, направляя деятельность которых она не могла принести никакого вреда новому, сплоченному вокруг Сталина руководству партии. Однако старая подпольщица не собиралась сдаваться. Выпуская сборники высказываний Ленина, она строила их так, что в них, например, ни разу не упоминался Сталин. Она даже принижала гений Ленина, чтоб угодить новому кумиру.

И тут секретарь сообщила Верочка сообщила о письме чекиста…

Надежда Константиновна Крупская чаевничала. Она пила чай из чашки изящного фарфора и прикусывала с большого блюда миндальные пирожные из Националя.

В начале 1918 года после переноса столицы РСФСР в Москву гостиница «Националь» была национализирована и переименована в 1-й Дом Советов. В бывших номерах временно поселились советские чиновники наркоматов. До переезда в Кремль в люксе № 107 на третьем этаже и жили председатель Совнаркома Владимир Ленин с супругой. С тех пор она полюбила сладости, изготовленные именно в кафе этой гостиницы. Кофе там приносили в мельхиоровом кофейнике. И любезный официант предупреждал — «Придерживайте крышечку».

Они с Володечкой ходили в гостиничный ресторан обедать. Надечке очень нравилось коронное блюдо: осетрина по-советски: запеченный белый круг рыбы с грибами, подавалось все это в отличной белой подливке.

Надя так и не научилась готовить, поэтому любила заказывать еду, а впоследствии, уже в Горках, завела хорошего повара. Её единственное блюдо — «яишница», возможно и способствовало развитию у Владимира Ильича атеросклероза. По крайней мере певец кулинарии Похлебкин так утверждал.

Нападения на Морозовых и стрельба юного героя взбудоражили чекиста, несущего за них ответственность перед центром. При помощи телеграфного аппарата Крылов вынужден был сообщить об опасности пребывания семьи Морозовых в Тавде и вообще на Урале. Слишком большую рекламы создали из центра этим людям. А кроме скрытого кулачества и белогвардейских пособников в этих глухих районах полно и простых уголовников, которым пионер-герой тоже поперек горла.

Надежда Константиновна Крупская среагировала быстро. Еще бы, всенародная и обширная пиар-кампания (Хотя Надежда Константиновна и не знала этого термина) приносила ей не только удовлетворение от ПРИЧАСТНОСТИ, но и благосклонность самого Сталина! После смерти «Володечки», впавшего в последние года в откровенный маразм и отстраненного Сталиным от власти, она очень БОЯЛАСЬ потерять эту причастность к великим делам.

Надежда Константиновна получила образование в частной женской гимназии кн. Оболенской, одной из лучших в Петербурге. В связи с высокой платой за обучение учиться в них могли только дочери состоятельных родителей.

Её папА имел должность уездного начальника в городе Гроец под Варшавой, в чине коллежского асессора, соответствующий армейскому майору. В придворных чинах ему соответствовал чин титулярного камергера. Потом его сняли за превышение служебных полномочий, но помогал брат Алексей — прокурор. И ему впоследствии удалось восстановить доброе имя и, даже, получить многотысячную компенсацию. К Тому времени Надя уже вовсю погрузилась в революционно-марксистское болото и, даже, привела в дом ярого революционера Владимира Ульянова. Несмотря на то, что Володичка был из хорошей дворянской семьи мамАн его не жаловала за поспешность движений и картавость.

Надо сказать, что достижения Крупской всегда и долго преувеличивались пропагандой. Даже многотомное собрание сочинений, которое как и такое же собрание Ленина (а потом — Сталина, Брежнева…) должно было стоять у любого партийца в шкафу (нехило зарабатывали издатели этих книг) было составлено из её речей и писем. А говорить Наденька любила…

Когда-нибудь дойдут руки и я составлю список вреда, который принесла государству не очень умная, балованная и отравленная властью женщина. И не надо мне петь об испытаниях революционеров в ссылках. Для обеспечения ссыльных царское правительство платило им 8 рублей в месяц, а Ленину еще и матушка высылала.

(В формулярном списке о службе директора народных училищ Симбирской губернии действительного статского советника И. Н. Ульянова содержится следующая запись, относящаяся к последним годам его службы: «жалование — 1000 рублей, квартирные канцелярские — 800 рублей, разъездные — 700 рублей, пенсия (выплачивалась со дня выслуги 25-летнего срока сверх содержания по службе, т. е. с 1880 г. — ред.) — 1000 рублей. Всего 3500 рублей в год»).

Для наглядности: корова тогда стоила 15–20 руб., шуба — 50 руб., книги — 1–5 руб., капуста за вилок — 15 коп., сахар за пуд — 7 руб. 20 коп., яйца за десяток — 17 коп., баранина 1 сорта за пуд — 3 руб., лук репчатый за сотню — 12 коп.)

Он снимал комнату у зажиточной крестьянской семьи (будущих кулаков для ленинских последышей). Уже через четыре месяца он писал домой: «Здесь все нашли, что я растолстел за лето, загорел и смотрю совсем сибиряком. Вот что значит охота и деревенская жизнь!» Весной 1898 года в Шушенское приехала его соратница по «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса» Надежда Крупская. Пробыв несколько месяцев в тюрьме, она также была приговорена к ссылке, но написала заявление о желании отбывать ссылку вместе с мужем. Кровавый царский режим разрешил.

И вот забавная деталь, местный полицмейстер счел статус «гражданская жена» аморальным и пригрозил высылкой Надежды (а она приехала вместе с матушкой, чтоб ухаживать за Володечкой), и революционеры вынуждены были пройти церковное венчание.

В бытовом плане Ульяновым в прекрасном климате (там даже арбузы созревают) жилось как на курорте. Вот что сама Надежда писала об этом:

«Дешевизна в этом Шушенском была поразительная. Например, Владимир Ильич за свое „жалованье“ — восьмирублевое пособие — имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья — и то считалось, что дорого платит… Правда, обед и ужин был простоват — одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест — покупали на неделю мяса, работница во дворе рубила мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю… Молока было вволю… Овощи свои, арбузы хозяева избы солили в бочках»[15].

Многое, приписываемое Крупской было ложно. Например, создание пионерской организации. Основателем истинной пионерской организации является скаутский лидер РСФСР и Дальневосточной республики Иннокентий Жуков (бывший секретарь общества «Русский скаут»), призывавший создать Всемирное рыцарство и Трудовое братство скаутов на базе труда, игры, любви друг к другу и всему миру, призывая к тесному сотрудничеству скаутизма с комсомолом.

Тут тоже интересная историческая деталь: едва возникнув, комсомол объявил войну пионерской организации, видя в ней своего соперника. Да — да, на съезде РКСМ 1919 года было принято решение о роспуске пионерских отрядов. И после этого пионерская организация существовала в виде подпольных кружков со сложной структурой!

Не правда ли, фантастическая ситуация — комсомол и пионерия борются за власть и при этом обе организации — за большевиков!

«Конспиррация и еще раз конспиррация!» — учил Владимир Ильич. Рядовые пионеры, входящие в один отряд, знали только своих созвенцев. Звеньевые входящие в отряд знали друг друга и отрядного вожатого. Трое отрядных вожатых знали друг друга и верховного пионервожатого. В результате подобной организации, даже если один или несколько пионеров были раскрыты, они не могли заложить всю дружину.

Известно так же, что в 1920 году некоторые из лидеров комсомольской организации тайно приняли инициацию в пионерской организации и получили высшую степень посвящения, В результате 19 мая 1922 года пионерская организация была официально признана решением Всероссийской конференции комсомола. До 1924 года пионерская организация носила имя Спартака, а после смерти великого вождя Ленина получила его имя.

Вернемся к Надежде Константиновне. Она, конечно, после легализации пионерии много и активно работала с ними. Поэтому, не обращая внимания на то, что официально горемычный Морозов и не был пионером, как бы виртуально (и в печати) надела на покойника красный галстук. А узнав, что мальчик выжил, начала беззастенчиво покрывать его бронзой.

Поэтому, телеграмма от чекиста об угрозе семьи Морозовых, пробудила у Надежды Константиновны бурную энергию. Вернее, она отдала команду личному секретарю — Верочке и позвонила в газету, вызывая репортера.

А Вера Соломоновна начала действовать. Напомню: Дридзо Вера Соломоновна, личный секретарь Н.К.Крупской, библиотечный и партийный работник, исследователь творческого наследия Н.К.Крупской. С июня 1919 г. — сотрудник Библиотечного подотдела Внешкольного отдела Наркомпроса РСФСР (агент по поручениям, инструктор-практикант), в 1920–1939 гг. — личный секретарь Н.К.Крупской. В 1940–1941 гг. — руководитель подготовительной комиссии по разработке литературного наследия Н.К.Крупской.

Не надо думать, что деятельность Крупской была ТОЛЬКО вредной или бесполезной. Если вдуматься, то вся большевистская деятельность на протяжении существования большевистского государства была и вредной, и полезной. Та же Крупская много поддерживала хороших людей. Она основала «Пионерскую правду» и «Учительскую газету». Но в то же время вреда от нее было много, слишком бюрократическим и однобоким было мышление подруги гениального Ульянова-Ленина. Например, из-за неё чуть не посадили великого педагога.

Крупская, придумавшая советскую школу, резко раскритиковала его на съезде комсомола в 1928 году. Она обвиняла Макаренко в отступлении от партийных постановлений, внедрение самоуправление, назвала его систему «идеологически вредной», переквалифицировав дисциплину в колонии в «жестокость и рукоприкладство». Не прислушаться к супруге Ленина не могли. Спас Макаренко тогда Горький, вместо ареста педагога перевели в колонию имени Дзержинского под Харьковом.

Колесо большевистской Сансары сделало оборот. В Правде появилась заметка о приезде в Москву пионера-героя Павлика Морозова. В пятиэтажном отеле в неоклассическом стиле с изысканным декором на пересечении Рождественки и Пушечной улиц, который открыли еще в царской России в 1912 году, был забронирован номер для семьи Морозовых. Там на втором этаже было общежитие для партработников, а на третьем уже стали принимать платных гостей по гостиничным ценам. Для гостей самой Крупской люкс из трех комнат был, естественно, бесплатным.

Пронзительное одиночество, которое испытывал Роман в этом первобытном прошлом, не мешало ему спать со всей решительностью детского организма. И это нового владельца тела смущало. За многие годы он привык спать в пол уха; всегда часть мозга как бы бодрствовала, наблюдала за окружением.

Это был инстинкт выработанный. Такой же, как привычка садиться в общественном месте так, чтоб спина была защищена. Такой же, как привычка нового тела чесать в паху, от которого сознание Романа избавлялось с трудом.

Вечная борьба со спинным мозгом, с первобытными инстинктами. Человек рождается зверем и общество с трудом пытается укрепить его на двух конечностях, а не остаться на четырех.

Хотя в Тавде народ передвигался вертикально, Шереметьеву все время казалось, что его окружают четвероногие. В какой-то мере чекисты, комсомольцы и пионеры отличались стремлениями к новому, к знаниям. Поэтому он невольно был с ними, несмотря на свои аристократические привычки и суровую прошлую жизнь.

Осень на Урале была суровая, по ночам подмораживало. Сучья у березы стали негодны для имитации спарринга — ломались с хрустом сосулек. Теперь паренек «воевал» с кедром, чьи ветви по низу ствола были мощными и, несмотря на мороз, упругие.

— Ты знаешь, — рассказала Надежда Константиновна мне неожиданно, — Когда мы жили с Владимиром Лениным там, где сейчас вы с мамой живете, там жили и Сталин с Молотовым. Они, как и мы с Володечкой, тоже запросто ходили без сопровождения от Кремля к Тверской. Однажды нищий попросил у них копеечку. Молотов не дал и схлопотал: «Ах вы, буржуи, жалко вам рабочему человеку». А Сталин протянул десять рублей — и услышал другую речь: «Ах, буржуи, мало вас не добили». После чего Иосиф Виссарионович глубокомысленно изрек: «Нашему человеку надо знать, сколько дать: много дашь — плохо, мало дать — тоже плохо».

Крупская засмеялась «схлапывающимся» отрывистым смехом. Но это было потом. А перед этим много чего было.

Начну с того, как проснулся утром в гостинице. Проснулся довольно свежим, несмотря на типичную для этого времени настойку опия. Ну и встал на автомате, совершенно не задумываясь о том, как должен реагировать деревенский мальчишка этого времени на красоты и гаджеты современного отеля с электричеством, баром и горячей водой. И, даже, радиоприемником и телефоном.

Встал, мурлыча «остатки сна» я — стихи Верлена в собственном переводе еще из студенчества в инязе:

Это будет как только что прерванный сон, И опять сновиденья, виденья, миражи, Декорация та же, феерия та же, Лето, зелень и роя пчелиного звон[18].

И так же на автомате принял душ, накинул халат (их много висело в огромной ванной с допотопными медными кранами и безвкусной леплиной по стенам). Потом включил старинное радио и заказал по телефону, на котором пришлось покрутить ручку сбоку, кофе с пирожными. А потом вмиг опомнился, понял что мог спалиться и обратил внимание на тишину в номере.

Нет, вчера дети с мамашей вели себя скромно, разговаривали полушепотом, новые (для них) вещитрогали осторожно, чуть касаясь. Но это постоянное бормотание, прерываемое реплики моей новой матери: «отвянь, не трожь, ты кудой полез» — бесили еще больше. А матушка, боясь чего-то сняла с кроватей белье и после мытья не разрешила детям вытераться гостиничными махровыми полотенцами, каким-то тряпьем их утерла.

Эта семья меня постоянно бесила. Сознание не принимало их, почти первобытную убогость, манеру говорить, сморкаться на землю, чесать себя где попало, жрать с чавканьем, ходить босиком, давить вшей между ногтями и постоянно чесаться… Они напоминали мне обезьян, одетых в человеческую одежду. Ну и, естественно, никаких родственных чувств я к ним не испытывал. Ничего во мне не осталось от прежнего обитателя тела, как у литературных попаданцев, ни звука, ни влечения, ни памяти сердца. Вокруг были чужие люди, которые вызывали злость из-за своей непохожести и из-за того, что мне при них приходилось изображать немого несмышленыша.

Хорошо еще, что опий быстро подействовал. Я вспомнил из любимого мной белорусского писателя Анатолия Дроздова, что в это время опиумную настойку без рецептов продавали в аптека, подумал — не подсесть бы на наркотик, а тут принесли кофе и большое блюдо с пирожными.

«Ну-да, Националь, — вспомнил я, успевая откусывать лакомство и наливая из мельхиорового кофейника в чашку… тьфу, крышка шлепнулась на стол, хорошо — не в чашку! — Именно в кафе Националь я, бывая по службе в Москве, ездил за миндальными пирожными[19]. Даже в Париже их не делали так вкусно. Мягкая, нежная серединка, хрустящие, золотистые края, яркий, насыщенный миндальный вкус, и — как с небрежным шиком завязанный на шее шарфик! — кисло-сладкая ягодка в центре, с непринужденным изяществом завершающая всю эту кулинарную симфонию!»

Насладиться десертом мне не дало шебуртание в коридоре. Сразу сделал мордочку кирпичом и пересел на диван.

Мать, войдя со всей оравой, увидела сервированный столик на колесиках с кофе и пирожными и сразу заорала полушепотом:

— Ты ничего не брал отсюдова. Выставят счет — опомниться не успеешь, как в кабалу загонять. И одежжу зачем взял, положи обратно.

Тут вошла помошница Крупской и пресекла истерику.

— Все можно брать и все можно есть. Все бесплатно, все за счет наркомпроса[20], Крупская побеспокоилась. Вы — её гости. Ты, Павлик, как себя чувствуешь. Вот тебе купила красивый блокнот и новый карандаш, а то твой совсем в огрызок превратился.

Я взял действительно красивый блокнотик с твердой обложкой и карандаш с фирменным знаком швейцарской торговой марки «CARAN d’ACHE». Откуда знаю? Компания отделывала свои ручки драгоценностями, и за это в 1999 году ручка Modernista Diamonds была включена в Книгу рекордов Гиннесса как «самая дорогая ручка в мире». Ну я а в 1974 году расследовал контрабанду брилииантов: изучал историю и ездил в фирму. Тогда компания перенесла свой производственный центр в Тонекс, муниципалитет кантона Женева. И меня там представитель службы безопасности угощал вкуснейшим вителло тоннато (vitello tonnato). Это классическое итальянское холодное блюдо — кусочки телятины со сливочным соусом из тунца.

И вот я написал в этом новеньком блокноте новым карандашем: «мэрси мадам»! Чем вызвал у красивой женщины заливистый смех.

Вера Дридзо по жизни была хохотушкой. Она и расстреливала с улыбкой, а что — враги молодой республики только пулю и заслуживают!

Как выяснилось, мою родню водили к дедушке Калинину.

— В коридоре сидели адж на мягких стулах жопу грели, на царских с золотом, — рассазывала мать, упиваясь впечатлениями. — После призвали меня к себе Михаил Иванович Калинин и Надежда Константиновна Крупская и сказали: «Уехать вам надотуть совсем с Урала. Много там идейных наших врагов проживает — мстить будут! Правительство о вас позаботиться». Калинин тогда молчал, улыбался и поддакивал. Сдалось мне, что он пьяненький был… Да и не сдалось, точно был. А пока, сказывали, туточки поживем. И чтоб не брезговали, кушали — за все уплочено[21]!

Я слушал и «охуевал». В прошлом я, естественно знал «советскую» историю пионера-героя. Читал и дальнейшие разоблачения мифа про Павлика Морозова. Но прямо сейчас я в теле этого мальчугана сидел на мягкой кушетке в шикарной гостинице. И о обо мне заботились всесоюзный староста Калинин и супруга основателя этого государства Ленина. Как тут не обалдеть.

Похоже, я в этой ситуации могу сыграть роль прогрессора. Как там было у Стругацких? «Прогресс — неотъемлемое свойство сознательного развития, которое не прерывалось, это деятельная память и усовершенствование людей общественной жизнью».

Прогрессорством Советская власть занималась чуть ли с первых своих дней. Пустив под нож правящий образованный класс и поставив задачу построить Царство Божие на земле, большевики столкнулись с темной, малообразованной массой, которая встала под их знамёна. Вот, на это массе они и оттачивали свои технологии прогрессорства.

И мне, если честно, с ними по пути.

Ликвидация беспризорничества (через колонии), борьба с неграмотностью, кооперация, коллективизация, индустриализация, централизация, зачистка несогласных… Я собственно, этим изанимался всю жизнь!

Ну ладно, что там «мама» говорит? Оказывается мы с ней завтра идем к САМОЙ Крупской, в Кремль. Ну — ну. В Кремле бывал, лично от Путина ордена принимал в приватной обстановке. Мы — ликвидаторы, народ не публичный…

Крупская в молодости

Утро началось с хлопот. Пришла Вера и повела Таньку с Павликом в лавку. Ну как в лавку — «в магАзин, да такой, что в него вся Тавда поместилась бы, да еще место осталось». Наряжаться.

Алексей было заныл, «што тоже хотчет», да Танька его окоротила:

— Чаво жужжишь-то, — сказала, — сидай да жди. Я сама тябе обновку выберу. Небось все ваши одежки руками этими сто раз перешивала, стирала да мерила. Ужо не ошибусь с размером-то!

Она еще хотела, как делала дома, привязать младшего четырехлетнего Романа (да, вот так совпало!), чтоб не убрел, когда Алексей отвлечется или заиграется. Обычно за братом присматривал покойный Федор. Но Вера позвонила и наказала, прибежавшей горничной следить за детьми.

Для Павлика-Романа новостью стало не огромное здание ГУМа, а то, что (как пояснила помощница Крупской) Еще год назад властями было принято решение, о закрытии торговых помещений в Главном универсальном магазине страны на первом этаже. Пространство было поделено между различными ведомствами, министерствами, канцеляриями и прочими чиновничьими институтами[22]. Однако, на территории ГУМа всё-таки оставались места и для Демонстрационного зала, и для небольших магазинов. Вот в один такой магазин и привела их Дридзо.

Шереметьев вспомнил, что во время войны вся первая линия функционировала как режимный объект. Тут располагался личный кабинет Лаврентия Берии и весь его аппарат. Тем временем «мама» начала бесцеремонно мерить к нему нелепую одежду, которая кроме неказистости была еще и на пару размеров больше.

— Пацаны растут быстро, — приговаривала Татьяна, — моргнуть не успеш — из одежонки выперли, подшивать надо.

Павлик вырвался из её рук и написал в блокноте: «Дайте мне самому выбрать?»

Вера прочла и сказала:

— Татьяна Семеновна, мальчик уже большой. И не надо на вырост ничего брать, берите детям нормальную одежду, чтоб они нищими не выглядели.

А Павлик тем временем выбрал себе черные вельветовые брюки, черный же свитер под горло и легкую куртку цвета беж. Обувь и верхнюю одежду пошли покупать в другой магазин, где ему достались теплые коричневые ботинки балморалы — вечная классика у которой верхняя часть из замши, а нижняя — из гладкой кожи.

Эти ботинки так же подверглись матушкиной критике:

— Чаво опять выбрал-то, вот же из кирзы прочные коцы под портянки для тепла.

На что Вера возразила:

— Зачем ему рабочие ботинки в Москве. Он в Кремль идет, а не в деревню пахать. И вообще, мальчик имеет вкус — вон как хорошо одежду подобрал.

А я как раз выбрал прямое полупальто с застежками из навесных петель[23], судя по цене — модное. Мать, взглянув на ярлычок, ахнула:

— Я теля за 123 рубля отдала! Ты чё удумал-то!

Вера, подмигнув мне, сказала:

— Не надо кричать. Смотрите, как ему идет. Юный джентльмен совсем. И не смотрите на цену, за все платит государство. Мы умеем ценить своих героев!

Она сказала это так, что было ясно, государство — они с Крупской, Впрочем, не такие уж и большие деньги для них.

Юный джентльмен Павлик прикусил губу. Он вспомнил из истории, что в первые годы после революции вещички верхушка большевиков получала по разнарядке. Откуда? Дело в том, что в ЧК перед расстрелами заложников, социально чуждых и прочих, раздевали догола. Голых ставили к стенке и расстреливали из Наганов. Вещички сортировали и распределяли, вплоть до нижнего белья.

Известно, что на 11-й партконференции в 1922 году было принято решение, по которому партработники за счет казны обеспечивались жильем, квалифицированным медицинским обслуживанием и помощью государства в воспитании детей. Но при этом партмаксимум (единый для всех) фиксировался в районе 225 рублей. А у народа были талоны на самое необходимое.

Можно вспомнить, что середине тридцатых про партмаксимум уже никто не вспоминал, зато расцвели бурным цветом привилегии партийных работников, и прежде всего верхушки ВКП (б). Первые лица государства использовали государственные квартиры и дачи, разъезжали на государственных авто, шили одежду в спецателье, получали остродефицитные товары, пользовались всеми благами цивилизации и ни за что не платили. Вообще. Все это продолжалось, вплоть до конца войны, когда крайне аскетичный в быту И.В. Сталин не решил взяться за вопрос борьбы с привилегиями всерьез.

Но все это пока не имеет отношения к повествованию о житие Романа Шереметьева в теле пионера-героя. По крайней мере ему удалось одеться модно и тепло. А то, что «маму» шокировала цена пальто в 117 рублей, так это пока. Из того, что ему попадало в уши во время перестроечного либерального разгула, Татьяна Семеновна Байдакова не слишком-то стеснялась просить у новой власти привилегии. Сжатая информация о мире с убитым Павликом Морозовым, гласила:

«В 1932-м убитая горем мать Павлика и Феди попала с нервным срывом в больницу. Вскоре ей дали квартиру в Тавде. В 1934-м — с сыновьями Алешей и Романом — отправили на экскурсию в Москву. Крупская добилась, чтобы семье выделили домик в Алупке, а Татьяне Семеновне назначили пожизненную пенсию. До последних дней она вынуждена была принимать пионеров и давать наставления: „Будьте такими, как мой Павлик — честными, справедливыми, хорошо учитесь“».

В 1979 году крымскому журналисту Михаилу Лезинскому удалось взять у нее интервью. Примечательны его воспоминания об этом разговоре:

«Морозова оказалась женщиной грубой, неприветливой. Только когда выпила, язык у нее развязался. Вот тогда-то она покатила бочку на обкомовцев, которые ее курировали, не отпускали за границу. Кстати, приглашениями у нее был завален весь комод. А с иностранными журналистами она общалась строго под присмотром соответственных органов».

Все эти воспоминания довели память Шереметьева до анекдота и он расхохотался.

Иван Грозный убил сына.

Петр Первый убил сына.

Тарас Бульба убил сына.

И только при советской власти Павлик Морозов смог отомстить за всех!

Раздражение, вызванное необходимостью продолжать жить малограмотным немым мальцом под управлением вздорной бабы, вырвалось этим истеричным смехом.

В этот момент он, как никогда, чувствовал себя настоящим аристократом. И кровь всех благородных вскипела в нем.

Но конспирацию нарушил разве только этот истеричный смех.

А потом были сборы и визит в бывшую квартиру Ленина, где до самой смерти проживала Надежда Крупская.

После смерти Ленина она вернулась в кремлевскую квартиру, и работа стала для Надежды Константиновны единственным смыслом жизни. Она сделала очень много для развития женского движения, пионерии, литературы и журналистики. Она весьма критично отзывалась о педагогике Макаренко и считала вредными для детей сказки Чуковского. Но беда её была в том, что умную, талантливую и самодостаточную Крупскую в СССР воспринимали исключительно как «жену Ленина».

В каждом человеке, как в земном шаре, два полюса: южный и северный. Так и в две личности в человеке незаурядном. В чем-то косность, неприятие, в чем-то высокость, участие.

Надежда — прирожденная аристократка, тонко чувствующая, мудрая женщина, которая титаническим трудом совершила немыслимое: 95 % тотальной неграмотности страны буквально за два десятка лет свела к 5 %. Она построила в деревнях и малых городах детские сады, школы; боролась с дремучей крестьянской косностью, суевериями, средневековыми пережитками.

Сталин боялся её, как боялся Ленина и любого интеллигентного человека, потому что в их присутствии он ощущал себя малограмотным сапожником — учеником сапожника, и ужасно боялся что его разоблачать, что мишура и жестокость, вознесшая его на трон, развеяться. Он хамил Крупской, а потом униженно извинялся. Он хамил Бухарину, а потом расстрелял его[24]. За неспешной речью и замедленными движениями он прятал собственное бескультурье и собственную никчемность. А прежде всего — параноидальный страх!

Иосиф Сталин руководил СССР на протяжении 24 лет. За эти годы его команда превратила страну в индустриальную и военную державу. Однако под его руководством страна погрузилась в кровавый террор и миллионы людей стали жертвами массовых репрессий. Даже жена всероссийского старосты Михаила Калинина российская революционерка находилась в заключении с 1938 по 1946 год. Это Сталин называл работой с кадрами, которые много чего решают.

Вернемся к Крупской. И постараемся больше не делать столь длинных исторических отступлений. Надо думать, читатель уже убедился в серьезности и достоверности эпохи. И не надо определять, как автор лично относится к героям этого романа. Я просто вкладываю в определенные абзацы определенные эмоции, поэтому Крупская то — ретроград и губитель новаторов, то — героиня борьбы за женское счастье.

Теперь дадим волю Роману Шереметьеву. Человеку из двадцать первого века с весьма своеобразными знаниями и навыками!

… Они въехали в череду кремлевских зданий, На третьем этаже, где находилась квартира, были две двери на повороте. Одна — туалет, а вторая — там было написано «Кипяток». Все было Шереметьеву в новинку…

… Они въехали в череду кремлевских зданий, На третьем этаже, где находилась квартира, были две двери на повороте. Одна — туалет, а вторая — там было написано «Кипяток». Все было мне в новинку. Да и волновался я слегка: шутка ли — легендарное время и легендарная женщина. Поэтому я шел по паркету (ковровых дорожек в те времена не стелили) в своих новых ботинках балморалах (их позже переименуют в оксфорды) и собирал внутреннюю энергию, чтоб не оплошать. Надежда Константиновна сейчас была предположительно моложе меня, к тому же она не знала будущего, не имела такой багаж знаний, как я. Увы, не помню ни возраст, ни даты смерти — помню лишь, что умерла она на другой день после своего дня рождения и что Сталин прислал ей торт.

Одно я знал точно — она должна испытать ко мне лично приязнь, так как только она на данном этапе могла избавить меня от сопливых родственников и дать возможность жить в комфорте. Ну а о том, чтоб как-то смягчить революционные потери среди интеллигенции, аристократов, я как-нибудь позабочусь потом, заняв место в элите.

Надежда Константиновна в свою очередь ждала Павлика с нетерпение. Ей на склоне лет не хватало простого семейного счастья, которого её лишили политическая борьба и болезнь. Она тепло общалась с дочерью Инессы Арманд — любовницы Ленина, а её внука она считала своим.

Теперь робко тлела надежда на то, что Павлик Морозов, в котором она приняла участие, окажется милым мальчиком. И она сможет реализовать свои скрытые материнские инстинкты. Она и сама не понимала этого щемящего ожидания встречи.

В любом случае она ожидала увидеть деревенского паренька, а увидела «лондонского денди»[25] в модной одежде и дорогой обуви. Паренек выглядел старше, вел себя свободно и расковано. Он подошел почти вплотную к Крупской в кресле рядом с чайным столиком, протянул крепкую ладошку с аккуратно остриженными ногтями и Надежде Константиновне, давшей руку ответно, на миг показалось, что он склонится и поцелует, как целовали когда-то молодые кадеты юной Наденьке, барышне с Бестужевских курсов в Санкт-Петербурге.

Но юноша только осторожно пожал ей руку, отступил, сел плотно на соседний стул, достал её подарок — блокнот и красивый карандашик и что-то написал, подвинул блокнот по столешнице:

«У вас распухли суставы на пальцах, — с изумлением прочитала Надежда неровные печатные буквы вполне грамотного сообщения. — Я вас научу нашей таежной практике по лечению».

Он уверено взял её ладонь и начал очень ловко массировать суставы. Когда он сильно нажал в ямку между большим пальцем и указательным, было слегка больно, но потом тепло пошло по всей руке. А он уже притоптывал каждый суставчик, ловко перебирал пальчики, а завершил болезненным и приятным нажимом в какую-то точку на запястье.

«Меня охотники научили. А их — китайцы. Древний массаж, цигун называется».

Старушка одинока, подумал я про себя. И у бедняги артрит. То-то она просила помощницу трогать / держать её за пальцы. Надо бы стать её учеником, потом — приближенным секретарем. Ну а дальше фортуна и до Дзержинского доведет. Именно в его конторе я вижу оптимальное для меня место. И про него и всю систему у меня наибольшие знания. Спасибо курсу истории наших органов в Школе КГБ.

А мальчик-то не прост, подумала Крупская. Ты посмотри, и впрямь помогло. Надо мальчика приблизить. Вот мамаша его не произвела впечатления, закостеневшая такая, грубая. Сморкается в какую-то тряпицу и кашляет. А он, даже если учесть, что одежду подобрала Верочка, держится с достоинством. И пишет уже грамотно…

И в это время вошел Сталин.

Нет, я сначала не врубился, что это именно Сталин. Вошел в кителе нараспашку с накладными ватными плечами какой-то хрен кавказской внешности. Скрюченный немного в левую сторону старикашка, пытающийся держать спину ровно. Совсем не крупный — я со своими метр шестьдесят два с ним почти вровень, с впалой грудью… «лицо рябое с оспенными знаками»[26] и с пегими усами. Опознал я его окончательно, когда заговорил, делая паузы и как-то замедленно:

— Ты, рыба, окончательно охуела, — сказал он, совершенно неожиданно для меня, — та нахуя о вожде хуйню пишешь! Что это значит: «В ссылке он катался на коньках по реке, вдоль берега. Когда я приехала к нему в ссылку, мы часто ходили в лес по грибы. Был азартный грибник. Любил охоту с ружьем. Страшно любил ходить по лесу вообще гулять…»[27]. Народ подумает, что великий Ленин в ссылке развлекался, отдыхал как на курорте.

— Коба[28], — встрепенулась Надежда Константиновна. — Люди не только работают, но и отдыхают. И не ругайся при мальчике.

А я вспомнил по теме прогулок ссыльных жизнь Иосифа Виссарионовича на Курейке, в благодатном поселке в первозданной тайге около Енисея (Спасибо послеперестроичной тематике журнала «Огонек»). Иосифа определили на жительство в дом Перепрыгинаых, где сиротами проживали пять братьев и две сестры Наталья и Лидия. Второй из них на момент приезда Сталина было всего 13 лет. Родители детей умерли. Жила эта семья бедно и размещение ссыльного было чуть ли не единственным их приработком — государство платило несколько рублей в месяц за постой поднадзорного.

Ходил ссыльный и на охоту (с капканами) и на рыбалку, (ах какие осетры ловились тогда в Енисее[29]) собаку завел, лайку эвенкийскую. И назвал её, чтоб позлить Свердлова, Яшкой!

Яков Свердлов в письмах из Туруханска жаловался близким на тяжелый характер соседа-грузина, его скрытность и тягу к уединению. Дело было в разности воспитания революционеров. Свердлов вырос в еврейской семье и отличался особой аккуратностью. Все попытки Свердлова навести хотя бы минимальный порядок в их избушке натыкались на непонимание неряшливого и малокультурного соседа. (В итоге Свердлов не только съехал от соседа, но и даже не общался с ним. Отношения не восстановились и после революции).

Как и всегда Сталин много читал в ссылке — часть книг лежала у него на полке для икон, часть хранилась в мешке под кроватью.

— Очередного пионера в бронзу одеваешь. — Заметил Сталин. — А Ленина с простым народом равняешь. А народ простому человеку, который в царской ссылке отдыхал да по лесу гулял, мавзолей собирается строить. Будет лежать, какоснователь Тбилиси Вахтанг Горгасал, рядом с грузинскими царями, там раньше Ираклий II и Георгий XII похоронены. Еще напиши, как ты ему тут «яишницу» жарила!

А я вспомнил, что дружок, побывавший в Курейке во время путешествия по Енисею (Был такой маршрут на теплоходе из Красноярска в Дудинку с остановками в поселках) рассказывал о черной масти и носастости многих её жителей. И, помнится, были официальные свидетельства о том, что после того, как в 1914 году связь почти сорокалетнего Иосифа с тринадцатилетней секухой Лидией. И то, что оказавшись в богом забытой поселке, Иосиф начинает натуральным образом по переписке клянчить деньги на существование у партийных товарищей[30].

А вот когда сожительство юной Перепрыгиной со Сталиным стала всем заметна, жандармам это не понравилось. В те годы вступать в брак в Российской империи можно было только с 16 лет. Однако Сталин пообещал жениться на Перепрыгиной, как только она достигнет этого возраста и ситуацию замяли.

И еще я знал, что люди, ущербные физически, подсознательно тянутся к наиболее беззащитным женщинам — малолеткам. Чувство достоинство заставляет их делать это официально. Пример — Чарли Чаплин, выросший в нищете и страдавший из-за своей тщедушности.

А у Сталина количество тараканов было в голове велико, да и физиологией его Бог обидел. Вспомним хотя бы, что в 1917 года он поселился в Петрограде в семье революционера Аллилуева. Там ему приглянулась 14-летняя гимназистка Надежда, через год он официально женился во второй раз.

Разберемся еще подробней. В 12 лет Сталин повредил левую руку. Рука стала немного короче и слабее, чем правая.

В молодости Сталин переболел туберкулёзом.

В 1914 году он заболел сифилисом. (Как Ленин и Гитлер, который впоследствии получил импотенцию). И сходная неврологическая патология — проблемы с рукой. А к концу жизни и с ногой.

Слабость, гипотрофия, нарушения функционирования.

Любопытная деталь — согласно данным жандармского управления на левой ноге у Сталина — «2 и 3 пальцы сросшиеся». Если верить Морелю[31] — это один из признаков дегенерации или вырождения. Другая точка зрения, сросшиеся на ноге пальцы — примета антихриста.

Сталин махнул правой рукой и вышел, что-то ворча под нос.

А я как-то мгновенно и ясно понял — люди в этом времени стареют быстро, а Иосифу уже за пятьдесят перевалило. Чего еще ждать от нищеброда, получившего абсолютную власть. У него уже сейчас руки по локоть в крови, а до своей смерти он полстраны умертвит в лагерях да на фронтах. Надо бы его кокнуть…

«А почему он к вам без стука входит?» — написал я в блокнотике.

— А давай лучше чай пить с пирожными, — вспорхнула с кресла Надежда Константиновна. — У нас пирожные знатные, из Националя.

И мы пил чай с пирожными, и я заставлять свое новое тело не чавкать и не чесаться, поэтому особого удовольствия от лакомства не получил.

Бедная, думал я. Фанатизм до добра не доводит. А она до сих пор «блюдет» партийную дисциплину и старается не допустить разлада между партийной верхушки. К тому же, несмотря на эрудицию и цепкий разум, особой широты мышления Крупская не проявляет, мыслит в ограниченных рамках марксизма и революционных обязанностей.

«Надежда Константиновна, — написал я очередную записку, — мне бы в библиотеку. Учиться хочу. Да и работать надо, стыдно сидеть на государственной помощью. В Тавде я работал курьером в ГПУ, может я и тут у вас полезным буду?» Хотел выделить «Вас» прописью — побоялся переборщить. Вроде доказал свой потенциал и без того…

Но что-то в моей записке смутило старушку. И она, пообещав помочь с библиотекой, отправила меня восвояси. В смысле, вызвала свою порученку — Верочку и попросила отвести мальчика в общежитие. (Эка они отель знаменитый переиначили).

Я ехал в красивой машине с приличными рессорами и думал — что же сделал не так. Как бы не спалиться, разыгрывая вундеркинда!

Последствия не заставили себя ждать — уже на другой день Верочка отвезла меня к самому Бехтереву, приехавшему в Москву на очередной съезд. Тому самому, про смерть которого я писал курсовую.

Зададимся вопросом: кто из рядовой российской профессуры мог в те годы позволить себе быть «вечно сытым», никого «не бояться» и выпячивать свои старорежимные замашки «господина с сигарой», когда двести всемирно известных историков, философов, литераторов были изгнаны из страны, а остальные боялись?[32]

Бехтерев, обладая мировой известностью, был ярым «ненавистником пролетариата», не боялся высказывать любые несвоевременные мысли и, что важнее всего, не скрывая, презирал пролетарских вожаков, дорвавшихся до власти и «умеющих читать бумаги». За все это пролетарские вожди «питали большое уважение» к Бехтереву, которого еще с эсдекских времен обожала вся ленинская гвардия и, прежде всего, лекари-большевики Н.А. Семашко и В.А. Обух.

В области литературы, например, таковой фигурой был Максим Горький, которого Сталин считал «ценнейшим капиталом партии». А существовал ли среди медиков «ценнейший капитал партии»?

Несмотря на то что до революции Бехтерев был тайным советником, генерал-майором медицинской службы армии Российской империи, начальником императорской Военно-медицинской академии, после прихода к власти большевиков его не тронули, позволив продолжать научную деятельность. Доверие к ученому было настолько высоко, что Владимира Михайловича, к мнению которого прежде прислушивался Николай II, несколько раз приглашали в Горки к умирающему В.И. Ленину.

Бехтерев в одной из своих научных работ — «Тайна бессмертия» сделал марксистский вывод: мысль материальна и является разновидностью всемирной энергии, стало быть, в соответствии с законом сохранения энергии исчезнуть не может. «Смерти нет, господа, это можно доказать!». Он вернул веру в осмысленность жизни.

Западные спецслужбы очень интересовались работами и личностью Бехтерева. В Берлине и Париже разведуправления завели на него учетные карточки. В СССР, как полагают некоторые исследователи, Бехтерева пытались привлечь к созданию оружия, которое в наше время назвали бы психотропным. Он отказался.

По семейному преданию, озвученному Натальей Петровной Бехтеревой, деда отравили. Академик оказался неугоден из-за того, что, исследуя мозг умершего Ленина, пришел к заключению: вождь пролетариата страдал сифилисом.

Бехтереву предстояла поездка за границу на международную конференцию. Власти опасались, что своим открытием он может поделиться с коллегами и это нанесет вред имиджу советского государства.

Есть и вторая версия. В тот судьбоносный декабрьский день проходила консультация у Сталина. Когда Бехтерев с опозданием приехал на съезд, то в качестве оправдания он опрометчиво заявил, что смотрел одного «сухорукого параноика». Спустя всего сутки после визита к Сталину ученый, отличавшийся крепким здоровьем, неожиданно заболел и умер. По официальной версии произошедшего, накануне визита в Большой театр Бехтерев отравился, предположительно несвежими бутербродами. (На самом деле в знаменитом Большом театре Бехтерев с женой смотрели «Лебединое озеро». В буфете во время антракта ученый съел две порции мороженого. После этого ему стало плохо, и со второго действия Бехтеревы вернулись в квартиру профессора Благоволина, у которого остановились в Москве).

На другой день к нему вызвали профессора Бутурмина, который констатировал желудочное заболевание[33].

Интересно, что собранный консилиум кремлевских врачей однозначно постановил предать тело ученого кремации: после данной процедуры доказать отравление ядом уже невозможно. Сделано это было вопреки желанию семьи ученого, члены которой впоследствии были репрессированы.

В смерти 70-летнего человека, казалось бы, нет ничего удивительного. Но не в случае с Бехтеревым. В медицинских кругах ходили легенды о невероятной жизненной энергии и работоспособности академика. К тому же в том же 1927 году он женился во второй раз на женщине, с которой был близок 10 лет, — Берте Гуржи.

Добавим, что вскрытие тела Бехтерева провели поспешно, в день его смерти. Причем эту процедуру делал не профессиональный патологоанатом, а московский ученик умершего академика. Вскрытие проходило прямо в квартире профессора Благоволина и заключалось в извлечении мозга ученого, который обследовали и отправили в Ленинградский институт, где работал Бехтерев. А тело академика было кремировано в этот же день.

Я вспоминал все эти нюансы и готовился к сопротивлению возможного гипноза. Нас этому учили, естественно, но в этом теле я находился слишком мало и не был уверен в его психосоматическом[34] единстве, в умении сопротивляться ментальному воздействию. Я прекрасно помнил, что Бехтерев обладал колоссальной жизненной энергией и легко вводил больных в гипнотический транс. К тому же меня везли к светилу не в образе потенциального шпиона (я был в этом уверен, сомнения Крупской не могли вылиться в такую форму), а скорей всего, как мальчика получившего психологическую травму.

Поэтому я еще в машине включил самую примитивную защиту — однообразный, повторяющийся мотив. Я напевал внутри себя: «Эх, полна, полна коробочка, есть и ситец и парча; Эх, полна, полна коробочка, есть и ситец и парча; Эх, полна, полна коробочка, есть и ситец и парча…», входя в больничное здание, поднимаясь по лестнице и усаживаясь в кресло перед здоровенным бородачом.

И кончено же Владимир Михайлович достал из кармашка здоровенный брегет[35] и начал им покачивать напротив моего носа.

— Мальчик смотри, мальчик смотрит, мальчик не закрывает глазки, смотрит… — приговаривал он густым баритоном, — мальчик смотрит, смотрит, мальчик спит, спит, спит…

Ну а я слушал в своем сознании собственную шарманку: «Эх, полна, полна коробочка, есть и ситец и парча; Эх, полна, полна коробочка, есть и ситец и парча; Эх, полна, полна коробочка, есть и ситец и парча…», — да так, чтоб каждое «Эх» с повторяемой музыкальной интонацией.

— Ну да, бывает, — густо сказал академик. — Мальчик не гипнотабелен. Будем разговаривать.

Началась дуэль. Бехтерев спрашивал, я писал ответ. Скорректировав, естественно, его под манеру умного, но малоинформативного подростка.

Минут через двадцать ученый попросил меня выйти. Спустя время вышла в предбанник и Верочка. Я вопросительно на нее уставился.

— Все хорошо, — сказала Дридзо. — Бехтерев считает, что со временем ты заговоришь.

На самом деле, Бехтерев, будучи немного мистиком, сообщил её, что надо мальчика подставить в экстремальную ситуацию, сие возможно вернет речь. «Он от травмы замолчал, от следующего психического стресса заговорит. Надо как-то вызвать страх даже ужас. Или угрозу его близким имитировать. Так то юноша весьма крепкий и психологически, и физически. Его только откормить надо. И сообразительный. Не суггестибельный — не восприимчивый к суггестии, не поддающийся влиянию. Я в нем вижу большой интеллектуальный потенциал. Или — большую параноидальную функцию. Его психотип весьма, знаете ли, похож на психотип Иосифа Джугашвили…».

Тут он сбился и попросил госпожу Дридзо не передавать эти слова никому, «в той мере, насколько Вам это позволяет порядочность. Это все очень условно и гипотетично, милая барышня».

Верочка вышла озабоченная, но расколоть её на правду, имея в руках только блокнот и за плечами — малолетство, не представлялось возможным. Поэтому я нагло просочился опять в кабинет академика и протянул записку с большим вопросительным знаком. На что он рявкнул, как престарелый бегемот с бородой и послал меня, естественно, к Дриздо!

Собрался принять ванну — занята. Мамаша освоилась, замочила белье. Ну естественно, скоро в комнате появятся веревки, на них будет сушится барахлишко, на лакированном столе поставят примус или керогаз… Нам не страшен керогаз, если есть противогаз. Кстати, не помню как пишется керогаз — через «е» или «и»? Я их не застал, у нас в детстве (в первой жизни) была дровяная печь, которую вскоре сменила газовая. А в подвалах дома были дровяные сараи.

Выбрался пройтись, в смысле — смылся по тихому. Пытался объяснить маме, что гостиница уже наполовину работает и стирка входит в число услуг, но она не умеет читать. Плюнул, смылся от навязанного семейства, пошел удивляться старинной Москве. Интересно, дух захватывает. Живая история.

Для меня — повседневная реальность. Вод бы Бехтереву рассказать, что его теория о бессмертном сознании — во мне!

С незапамятных времён ведутся споры о том, что такое сознание. Учёные утверждают, что оно является продуктом деятельности мозга, а мистики — что это самостоятельная субстанция. Так, с точки зрения квантовой физики сознание человека способно воздействовать на материю. Это доказывает такое понятие, как корпускулярно-волновой дуализм. Речь идёт о свойстве любой частицы проявлять свойства как частицы, так и волны. В ходе экспериментов было замечено, что субатомная частица может вести себя как электромагнитная волна или как частица. Но самое интересное, что это зависит от самого наблюдателя. То есть свойства и поведение субатомной частицы определяются тем, наблюдают за ней или нет.

Это доказательство того, о чём эзотерики говорят уже давно: мысль способна влиять на реальность. Получается, что свойства частицы не являются постоянными и зависят от сознания, которое эту частицу воспринимает. Опираясь на фундаментальные законы квантовой механики, учёный Роберт Ланца вывел (ВЫВЕДЕТ) теорию биоцентризма, в которой соотнёс принципы квантовой физики и биологии. Благодаря этому ему удалось доказать, что смерть является лишь иллюзией, которую формирует мозг по причине того, что сознание ошибочно отождествляет себя с физическим телом. Согласно теории Ланца, именно сознание создаёт вокруг себя реальность, пространство, время и так далее.

Впрочем, мистики и последователи буддизма пришли к такому выводу на тысячелетия раньше!

И именно сознание первично, а материя вторична.

Тут я наконец осмотрелся вокруг и узнал Тверскую, которую уже переименовали в честь Максима Горького — лучшего друга советских детей и правителей[36]. А вот то, что он вполне живой — приятно. И очень бы хотелось пообщаться. Я его в юности читал много (у отца было полное собрание) и с интересом.

И я перестав философствовать, просто гулял по старинной Москве.

Вид от входа в гостиницу «Националь» (она только что частично перестала быть «Первым домом Советов», ей опять возвращён гостиничный статус). Милиционер — советский, дворник.

И Тверская, где сейчас стою. Тверская тогда начиналась не как в будущем — от Моховой и Охотного Ряда, а от угла с площадью Революции. В перспективе видны Воскресенские ворота, Иверская часовня от них уже отломана. И вывески: слева «Мосторг», справа — «Моссельпром», но сохранилась и дореволюционная реклама зубной лечебницы (видимо, прикреплена была намертво).

Брожу дальше, впитывая в себе прошлое, ибо назад не хочу: там сзади лишь старость и смерть!

Бывший дом Сытина, 1930. Обратим внимание — похоронное бюро райкоммунхоза, присоседившееся к редакции газеты «Правда», реализует населению гроба. Эх, надо бы фотоаппарат заполучить, в моем будущем такие фотки на вес золота.

Автобус, троллейбус, трамвай… но остановочный павильон — предреволюционный модерн. В «Центральном» кинотеатре — «Предательство Мервина Блейка» (возможно, далеко не первое).

У памятника Пушкину (1931). Мешочники какие-то. Но, слава богу, нет напротив американской едальни. Когда она впервые открылось, так очередь была с километр…

Напротив памятника — посадка в автобус. Отечественных тогда ещё не существовало, на линиях работали британские «Лейланды». Откуда знаю — читал где-то. Даже представлял проблемы Ордынского автобусного парка, где на тесной территории ворочались туда-сюда неуклюжие британские автобусы, закупленные для обслуживания московских автобусных линий.

А вот хорошая примет — «Метрострой» приступил к работам! Московское метро — это нечто грандиозное. Искусство, простота и удобство в одном флаконе. Правда, лишь до перестройки… Интересно, если я в этом времени шлепну Сталина, то в будущем Горбачев проявится…

Кстати, о Сталине. Естественно, что мои знания о нем поверхностны, частично впитаны во время советской учебы, частично сформированы перестроечной желтой прессой. А то, что крови много пролил, так кто её не пролил. Троцкий при власти, наверное, еще агрессивней был. А Ленин. Не поленился детей и девушек расстреливать. За брата мстил царской фамилии. Вообще правление в переходные периоды всегда смертельно для противников реформ. Вон, во Франции головы от гильотины только отскакивали… А в США, когда Север с Югом воевал… Так что не суди и не судим будешь. Может Сталин и быдло некультурное, но добился многого и образование свое повысил и образ создал — несгибаемой воли человек. А я всего лишь родился в благополучное время в благополучной семье и послал на тот свет пару десятков… ну полста с лишним человечков. Так что сиди, Рома, тихо и сопи в две норки. И сопли подбери.

Да, с соплями надо чего делать — текут, сволочи, постоянно, не успеваю платки менять. Такая вот деревенская привычка — сопли на кулак мотать!

— Эй, пацан! Ты куда мой кошелек попрятал. Ах ты, воришка негодный…

А это, похоже, ко мне, вот и за плечо сцапали! Разводка по-столичному. А что — прикинут (одет) я не хило, откуда им знать, что денег у меня нет. Впрочем, они и одежду дорогую не постыдятся сорвать.

— Ты, чувырла, на кого пасть раззявил, — вывернулся я от захвата, — шнифты потри: фраера от делового отличать не учили.

Увидел еще двоих пацанов, чуть постарше меня, обходящих по бокам, пожалел, что обменял револьвер на громоздкий маузер. Который, кстати, из-за величины и не стал брать с собой. Тем ни менее продолжил наезжать:

— Вы чё, сявки, с дуба рухнули? Или по фене ботать не умеете. Я — щипач со стажем, а вы вон на бан хиляйте шлюх щупать.

Наверное жаргон в этом времени отличался от моих терминов, так что пришлось поступить резко: я наступил главарю — почти мужику с тощими усиками, хватавшему меня за плечо, на опорную ногу и резко толкнул в грудь. Парень упал, а я сразу прыгнул на правого нападающего и пробил ему головой в нос.

Потом отскочил от левого и достал безотказное оружие — свисток. Его сигналы мы учили, как и правила пользования, а я еще в Тавде выпросил себе у милиции на всякий случай[37].

Два коротких сигнала не столько призвали милиционера, сколько отпугнули бандитов. Старший быстро встал и сказал:

— Легавый, сматываемся.

Ну, наверное в этом времени пацан мог быть и легавым. А вот приобрести небольшой пистолет не помешает — время рисковое нынче, даже в Москве среди белого дня рисковое!

Я продолжил прогулку и прикупил газету.

Удивил тираж: «Крестьянская газета» (2.500.000).

Удивила и рекламная информация:

В Доме Союзов открылась Всесоюзная книжная выставка «15 лет Октября».

В Музее изобразительных искусств открылась 1-я Всесоюзная филателистическая выставка.

В Государственном Историческом музее открылась выставка художников «Классовый враг в СССР».

Завершено издание юбилейного собрания сочинений М. Горького в 26 томах.

В издательстве «Молодая гвардия» увидела свет повесть Константина Паустовского «Кара-Бугаз».

Вернулся на первую страницу, прочел постановление. Срочно надо попросить паспорт и прописку. А то у меня кроме бумажки-мандата о том, что я — курьер Тавдинского ГПУ, никаких документов.

Постановление ЦИК и СНК СССР о введении паспортной системы городского населения СССР и прописки для контроля миграции населения.

На третьей полосе минифельетон:

Горснаб в конце года предложил всем торговым организациям обеспечить в каждом магазине не менее двухнедельного запаса соли. Обследование магазинов выявило отсутствие соли. Там же, где соль была, ее не продавали. В то же время на складах имелось вполне достаточное количество соли для снабжения населения Москвы. Инспекция Горснаба привлекла к уголовной ответственности ряд работников магазинов за плохую организацию продажи соли.

И наконец опять на четвертой — зарисовка иностранца:

Исландский писатель Халдор Лакснесс[38] записывает:

«В Москве я потерял свои маленькие ножнички и очутился в незавидном положении: я не мог остричь ногти. В Берлине, Стокгольме, даже в Рейкьявике вы могли зайти в любой магазин и приобрести ножницы. В Москве мне пришлось проделать любопытный опыт: обойти множество магазинов центра в тщетной попытке купить этот пустячный предмет. Мне оставалось только предаться размышлениям о том, как советские люди стригут ногти».

Как нынче ножницы маникюрные купить — не знаю. Несколько лавок обошел — нету. Я повадился в Метрополе в маникюрный зал ходить. Где мои ногти и на ногах тоже привели в порядок. Но огрубение на подошвах не проходит, пятки трескаются — болят. Посоветовали каждый вечер парить и потом смазывать маслом растительным. Купил бутылочку конопляного, парю и мажу под удивленными взглядами родни. Сообщили, что «совсем шалый стал», отвязались. Теперь сплю в носках, каждое утро (если ванная свободна) стираю их под раковиной.

Горничные и в парфюмерном салоне меня побаиваются. По отелю ходят слухи что я — пионер, отправивший под расстрел все село с кулаками-мироедами!

От Крупской и её порученки пока никаких вестей, но живем и пользуемся услугами отеля по-прежнему бесплатно. Иногда выходим на собрания в пионерских коллективах Москвы, это как бы наша работа. Вожатые и педагоги сами приходят за нами, а дальше повторяется общий сценарий: педагог рассказывает про наш с братом (уже наш с покойным младшим) подвиг, мама механически произносит несколько слов и не может сдержаться — плачет. Потом я пишу пару ответов на вопросы, тоже стандартно: да, нет, я устал…

Потом нас провожают до гостиницы.

Эта вялая инертность событий (совершенная тавтология) дает мне возможность хоть как-то адаптироваться к новому телу и новому окружению. Тело неплохое — предки из Сибири дали генетическую опору. Тренировки я, естественно, продолжаю. В основном растяжки и реакция. Ну а время… время, естественно, хорошее — голодомор скоро, а пока Сталинская команда от идеологических противников избавляется немудрящими способами.

Кстати, кто там у нас в коллегах нынче. Уж что — что, но историю родной конторы помню четко.

Следовательно, после смерти летом 1926 года Дзержинского, председателем ОГПУ стал тоже поляк и тоже дворянин Менжинский. Отец, Рудольф Игнатьевич — тайный советник, выпускник Петербургского университета, преподаватель истории, профессор Римско-католической духовной академии. Мать, Мария Александровна Шакеева, дочь инспектора Школы кавалерийских подпрапорщиков и юнкеров. У Менжинского есть сестры, имена не помню.

Зато помню, что в начальных классах Санкт-Петербургской гимназии он был одноклассником А. В. Колчака, который перешёл в Морской кадетский корпус, а Менжинский окончил гимназию в каком-то там году с золотой медалью. Вёл занятия в вечерне-воскресных школах для рабочих, в нелегальных рабочих кружках. В молодости был близок к литературно-артистической среде Серебряного, писал и печатал прозу.

Одновременно состоял в РСДРП, большевик. Был представителем газеты «Искра» в Ярославле…

Ему достался пост председателя ОГПУ во время «великого перелома» затеянного Сталиным: сворачивании НЭПа, коллективизации в сельском хозяйстве и индустриализации экономики. В результате — голодомор. И куда только подевалась интеллигентность польского дворянина, когда он создавал шарашки — особые закрытые научные и конструкторские организации, в которых заключённые учёные и инженеры создавали образцы новой техники, решали научные проблемы.

Да — да, именно он, не Берия! Например, в 1930 году в помещении Бутырской тюрьмы было организовано ЦКБ-39, в котором авиаконструкторы Д. П. Григорович и Н. Н. Поликарпов разрабатывали истребители. Осуждённый по делу Промпартии Л. К. Рамзин в заключении разработал прямоточный котёл…

Менжинский умрет (или его убьют) в 1934 года[39]. Будет поспешно кремирован, прах замуруют в урне в Кремлёвской стене. В том же году ОГПУ будет преобразовано в ГУГБ НКВД СССР, а преемник Менжинского — злобный карлик Г. Ягода[40] (настоящее имя — Иегуда Енох Гершонович), родственник самого Свердлова[41] станет также наркомом внутренних дел.

Ягода, как помню, хотя не очень интересовался историей этого периода, был глуп, алчен и порочен изначально. Он мгновенно «подружился» со Сталиным и стал ему удобен для палаческих интриг.

«Уже когда он впал в немилость и у него прошёл обыск, следователи обнаружили роскошную коллекцию старых вин (несколько тысяч бутылок) и не менее роскошную коллекцию порнографии, которую венчал резиновый половой член (что было отмечено в протоколе), а также огромное количество всевозможных шуб, шляп, шапок, мехов, антиквариата, массу других ценностей и целых три рояля. Конечно, сейчас это выглядит уже не так впечатляюще, но в середине голодных 30-х, когда даже простой хлеб был роскошью, богатство Ягоды производило впечатление.

Но дело было даже не в его тяге к роскоши, кутежам и демонстративному отсутствию интереса к марксисткой идеологии. В конце концов, „слабость по женской линии“ присутствовала у многих. И Ягода хотя бы выделялся интересом к взрослым половозрелым женщинам. Тогда как, например, Рудзутак подпаивал и совращал несовершеннолетних дочек третьеранговой номенклатуры прямо на приёмах, а Енукидзе, будучи секретарём ЦИК (и крёстным сталинской жены), и вовсе дошёл до десятилетних детей»[42].

Нас, еще в курсанстве в Хабаровском училище как-то ознакомили с секретным документом. Оказывается, драматург Киршон (автор знаменитого стихотворения «Я спросил у ясеня»), некогда достаточно близкий к Ягоде, был подсажен чекистами к нему в камеру для выпытывания дополнительных сведений. В своих отчётах он писал, что Ягода сломлен: «Плачет он много раз в день, часто говорит, что задыхается, хочет кричать, вообще раскис и опустился позорно».

Поэтому, мне не надо даже приближаться ни к Менжинскому, ни к Ягоде. Менжинский нынче, наверное, болеет, теряет власть. А с Ягодой вообще нельзя иметь дело. Мне нужен рядовой чекист из среднего руководящего звена. С легендой Павлика Морозова и с его незапятнанной биографией я на должности курьера или простого письмоводителя (учетчика писем) получу независимость и хорошее прикрытие. Ну а дальше соображу, в какую сторону развиваться. И стоит ли заниматься прогрессорством…

Мысли переполняли мою, ошарашенную бездельем и новыми реалиями, голову. А тут еще Новый год, который я очень любил, а в старости отмечал с особым удовольствием.

В пригласительном билете, присланном нам, говорилось:

Ребят обманывают, что подарки им принес Дед Мороз. Религиозность ребят начинается именно с ёлки. Господствующие эксплуататорские классы пользуются «милой» елочкой и «добрым» Дедом Морозом еще и для того, чтобы сделать из трудящихся послушных и терпеливых слуг капитала.

Приглашаем семью Морозовых, героических борцов с кулачеством и бандитизмом на Революционную встречу Нового года.

В 1 отделении — доклад: «Нужна ли пролетариату религия?»

Во втором — концертные номера, игры и даже танцы.

Будет бесплатный буфет.

Этот текст с выражением прочел курьер, доставивший приглашение, положил бумагу на телефонный столик при входе в номер и был таков.

После чтения этого Приглашения, мне дословно вспомнилась занудная речь нашего курсантского историка — полковника КГБ, вышедшего на пенсию с последней должности дипломата в Парижском посольстве (он еще вел у нас французский):

Загадка «пира во время чумы» не так проста, как кажется. Дело не только во властных стратегиях — лихорадочном стремлении власти в периоды наибольшей опасности и уязвимости правящего режима посредством праздничной мифологии внедрить в массовое сознание и психологию «правильную» картину прошлого и в нужном русле интерпретировать настоящее. Если бы дело было только в этом, разве приобрели бы эти празднества столь широкий размах и масштаб? Хотя, безусловно, тактика властей всех уровней, сочетавшая жесткие мобилизационные методы организации праздников с методами, основанными на понимании необходимости привязки к советским праздникам популистских мер, необходимости внедрения новых праздников в семейный быт жителей, сыграла немаловажную роль в популяризации новых праздничных практик.

— А где это будет? — спросил «брат» Алексей. — Он пытался научится читать, но из меня — «немого» учитель плохой.

На Пригласительном было написано: 2-й Дом Советов. Я изобразил, как веду его за руку и пацан успокоился.

Я уже знал, что Вторая главная резиденция новой власти — гостиница «Метрополь», получившая название «2-й Дом Советов». Сюда определили на жительство партийных деятелей из второго правительственного поезда, прибывшего из Петрограда в Москву.

«Метрополь» — один из самых ярких памятников московского модерна. Вдохновителем и заказчиком строительства был миллионер Савва Мамонтов, над созданием гостиницы работала плеяда известных и талантливых художников и архитекторов. Например, врубелевское панно «Принцесса Греза» на фасаде гостиницы — одно из самых известных панно Москвы[43].

(Нельзя не напомнить, что Савва был великим покровителем искусств: Илья Репин, Виктор и Аполлинарий Васнецовы, Михаил Нестеров, Елена Поленова, Константин Коровин, Мария Якунчикова — они часто бывали у Мамонтовых, подолгу жили в Абрамцево. Валентин Серов, который рано остался без отца, с десятилетнего возраста бывал в семье Мамонтовых, почитал их почти за родителей, а знаменитая «Девочка с персиками» — это дочь Мамонтовых Верочка).

А как же с Праздником, опять подумалось мне, я же помню из детских книжек, как Ленин с Крупской ходил на новогоднюю ёлочку к детишкам в детдом, да и Сталин, вроде, устраивал своим детям новогодние праздники? Тьфу, ну почему я не учил историю!

Все-таки фатум немного благоволит нашему попаданцу (эк он залихватски на местном говоре балакать начал в мыслях своих безмолвных, еще бы акать по-московски научился) — Николай Крылов, тот что подарил ему наган, переведен в Москву и зашел к нему в гости. Это разрядило напряжение последних дней.

Роман обрадовался, насколько может радоваться это циничное и сварливое существо в теле Павлика, и продемонстрировал ребячий жест — обнял на чуть-чуть мужика. Крылов тоже растрогался. В этом мире люди не особенно скрывают чувства и в большинстве сентиментальны. (Что, кстати, не мешают им убивать без эмоций! Мир в молодом СССР четко разбит на черное и белое, как плакаты Маяковского).

Выяснилось, что чекист переведен в Москву за заслуги в раскрытие банды на Урале, ну и за помощь в деле убийства пионера-героя.

И первое, что Крылов спросил, после обычных слов о том, как утроились и как живется, было:

— А почему Павлик галстук не носит.

Странно, что об этом подумал именно он — простой рабочий, вошедший в революцию в пятнадцатом году и призванный в ЧК после фронта. Казалось, ритуалистика уже продумана (спасибо скаутам) и о внешнем виде Морозова должны были позаботиться в окружении Крупской. Тем более галстуков пионерских скопилось уйма, так как их повязывали матери Павлика на каждом собрании.

Нет, естественно, на такие собрания Павлик галстук надевал. Да еще и со специальным (тоже украденным у скаутов) зажимом. Сам Рома успел побыть пионером, но в его детстве этих зажимов уже не было. Автор не может удержаться, чтоб не рассказать причину их исчезновения.

Началось (а для Павлика — начнется) это в 1937году. В пламени костра кто-то увидел букву «З», которая означала «врага народа» Зиновьева. Кто-то наиболее впечатлительный разглядел профиль Троцкого! Самые отчаянные в поленьях обнаружили и различили свастику. Страну охватила шпиономания и пионеры стали массово снимать с себя этот предмет. Дело приобрело размах и вмешалось НКВД. Нашли и наказали зачинщиков. Даже инженеру завода «ФАБМАСС» досталось. И руководству Управления производств предприятиями (УПП) Леноблсобеса, в чем ведомстве был «ФАБМАСС». (Угораю от большевистских аббревиатур).

Роман хотел написать вопрос: «А ты разве форму все время носишь», но осознал, что Николай все время в своеобразной форме: фуражка, гимнастерка[44], кожанка и сапоги с высокими голенищами — кавалерийские. Да и вряд ли у него есть сменная одежда — когда заставал его в общежитие, то на нем были те же галифе из под которых светились подштанники нижняя бязевая рубаха. Поэтому написал: «Ты где теперь жить будешь? — ты хде теперича жит будеш».

— Во втором Доме советов, бывшей буржуйской гостинице. А вы, значит, в Первом проживаете теперь. Шикарно!

«Пойдем гулять», — написал я.

— Прости, времени нет. Надо заселяться и аванс получить. Я просто забежал проведать.

«Провожу», — написал Роман, накидывая через плечо кобуру маузера и надевая поверх свою модную куртку.

— Эким ты модником. Деньги Крупская дала?

Роман-Павлик кивнул и написал:

«Пистоль законный, мандат есть».

— Да я и не сомневался, — стал прощаться чекист, — ребята, Татьяна, я еще заскочу, как с делами разберусь.

Будем честны, оружие даже в то — суровое время пацанам так просто не вручали и определенный контроль за ним был. Но Павлик Морозов был изначально овеян славой, да и его контакты с партийной элитой были известны. Ну а сам Роман до сих пор воспринимал свою новую жизнь, как компьютерную игру, не в силах осознать серьезность эпохи. Он инстинктивно пользовался профессиональными навыками — скрываться и ждать, но чего ждать не осознавал.

Поэтом, когда в их сторону по заснеженному булыжнику рванула санная телега, облепленная мужиками с оружием, он столь же инстинктивно поставил подножку чекисту, упал на землю в движении вынул маузер из деревянной кобуры.

Среди всех образцов стрелкового оружия, когда-либо созданных человечеством, «Маузер» С96 занимает особое место. Длинный ствол и мощный патрон 7,63×25 мм позволили вполне уверенно говорить о прицельной дальности в 200–300 метров — дистанциях, для короткоствольного оружия недоступных.

Даже появление конкурентов более совершенной конструкции — «Парабеллума» Георга Люгера и пистолетов Джона Браунинга — не заставило С96 сдаться и уйти в тень: скорострельный, автоматически заряжающийся пистолет вместе с кобурой-прикладом стоил недорого от 30 до 50 рублей[45]. Среди поклонников этого оружия были Клим Ворошилов, который даже назвал так своего коня, предводитель анархистов Нестор Махно, легендарный красный конник Семён Будённый и столь же известный в годы Гражданской войны командир дроздовцев Антон Туркул.

У Павлика-Романа была как раз модель с десятью зарядами. А повозка с оружейными бородачами находилась метрах в пятидесяти, поэтому мальчик успел сделать семь выстрелов, прежде чем лошадь безжизненно упала, а мертвый возница вывалился на мостовую. В это время выстрелил в воздух и наган чекиста. Люди на телеге побросали оружие и подняли руки. в застывшей бездвижно и морозно панораме сзади телеги появился грузовик ГАЗ-АА (полуторка) с милиционерами, которые, собственно, и гнались за этой вооруженной группой.

Известно, что 1933 год был началом массовых репрессий против цыган, из-за голодомора стянувших свои таборы в крупные города. Только из Москвы за месяц было выслано в Сибирь 5470 человек.

Москва притягивала кочевых цыган возможностью хоть как-то прокормиться. Столица была опутана сетью новых таборных стоянок. Но помимо «кишинёвцев» город наводнили «сэрвы», «крымы», «влахи[46]» и прочие цыгане из голодных районов. Цыгане-«кишинёвцы», прикочевали из Нижнего Новгорода и поставили палатки у «Северянского моста». Их было около двух сотен.

И именно у них были свои «боевики», так как они откочевали из очень странного политического образования, где без оружия иноземцам приходилось туго. Все дело в том, что в состав УСРР в 1932-33 годах входило очень интересное образование, которое называлось Молдавской АССР[47]. В настоящий момент часть территории этой автономии широко известна в узких кругах под названием Приднестровская Молдавская Республика со столицей в г. Тирасполь. (Один из феноменов современного мира — «непризнанные государства». Они имеют свои названия, столицы и конституции; свою экономику, свои документы, свою валюту; свою идеологию, а зачастую и нацию… но их паспорта не действительны нигде за пределами их территории, как правило очень скромной; их валюту не примет ни один банк Земли, кроме собственных; в их столицах не увидеть иностранных посольств; их даже не отмечают на картах).

После того, как оружные цыгане были усажены в кузов грузовичка, к нашей паре подошел сотрудник угро, представился:

— Оперуполномоченный Алешня, — и, отогнув лацкан куцего пиджачка, показал «всевидящее око МУРа». Протянул Николаю руку: — Спасибо, друже, выручил!

— Это к нему, — указал на мальчика чекист, — я только в воздух успел раз выстрелить.

Оперуполномоченный (до 1931 года их звали «агентами») явно растерялся.

— Мандат на оружие есть, — предугадал его вопрос Николай, — это Павлик Морозов — геройский пионер. И оружие он в бою добыл.

Видать, Алешня газеты читал. Потому что посмотрел на парня с уважением и протянул руку уже ему. На что Павлик ответил крепким пожатием. Потом вынул блокнот и написал:

«Я у вас в МУРЕ патронами не разживусь, случаем?»

Историю МУРА в курсанстве тоже приходилось учить, поэтому Роман знал, что сотрудники носили значок на задней части лацкана пиджака, а сверху был знак прикрытия — собака охотничьего общества, поэтому сыщиков и называли «легавыми». (Кстати о «народных» названиях: слово «мусор» пошло от «Московский уголовный сыск», а «менты» пришло из Польши, где ментиками называли полицейские плащи). Да и первым начальником МУРа был ставленник Дзержинского легендарный Александр Трепалов — фактический создатель этого уголовного розыска с отделением борьбы с бандитизмом.

Роман всегда восхищался такими людьми и ненавидел, тех, кто их впоследствии истреблял. Мародеров, пришедших на готовое и быстренько освоившихся в должности «пламенных борцов за дело революции». И частично винил в этом банду Сталина. Тот же Трепалова в 1930-х годах работал в Наркомате тяжёлой промышленности СССР, и после гибели Серго Орджоникидзе его расстреляли[48].

— Приходи, — ответил опер, — я договорюсь — отсыплем.

«На Петровку?» — написал Роман.

— Почему на Петровку, удивился муровец, в доме № 3 в Большом Гнездиковском мы расположены.

Через арку на Тверской, которую уже переименовывали в улицу Горького, я вышел на Большой Гнездниковский переулок к дому № 10 — «Дому Нирнзее» — нынешнему «небоскребу» высотой аж… в девять этажей[49]. Здесь впервые встретились Мастер и Маргарита.

Помните?: «Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. …И меня поразила не столько ее красота, сколь необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах! Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож».

Кстати, он же жив пока и я могу встретиться с ЖИВЫМ Булгаковым! Где он сейчас обитает, кажется на Пироговоской[50]. Его биографию я знаю и в 1933 году у него будет жесткая неудача с замечательным романом про Мольера. Редактор ЖЗЛ обвинит его в отсутствии марксистского метода исследований исторических явлений[51].

Да, несмотря на циничность я в душе всегда был поэтом. Люблю завораживающую прозу Михаила Афанасьевича, люблю цветастый акмеизм Гумилева.

А сейчас иду в собственную квартиру в центре Москвы. В прошлой жизни не удосужился, так хоть во второй прописали меня в столице. (В прошлой я куковал после пенсии в Санкт-Петербурге, который люблю и на Москву не променяю. Но, грешен, безуспешно пытался осесть в столице — не разрешили).

А тут вот выделили мне лично целую комнату в коммуналке. И ни где-нибудь на окраине, а в престижном районе, где жили многие влиятельные люди этого времени.

Про дом № 10 в Большом Гнездниковском переулке говорили, что в нем живет нечистая сила. Набожные горожане крестились, когда «чертовы фонари» — мерцающие наконечники стальных ограждений смотровой площадки на крыше — «тучереза» освещали грозовые тучи над Москвой. В 1920-х годах Михаил Булгаков часто захаживал в дом Нирнзее, чтобы сдать статьи и очерки в берлинскую газету «Накануне». Здесь в гостях у супругов Моисеенко он познакомился с Еленой Шиловской. Вскоре она ушла от мужа, командующего московским военным округом, к полуовальному писателю. В народе после этого говорили: если Булгакову нужна жена, он идет к Нирнзее. А на крыше дома Нирнзее в дни октябрьской революции стояли войска Временного Правительства, так как с этой высоты простреливалось все вокруг.

Десятиэтажный дом взметнулся над городом в 1913 году. Помимо этажности, еще одна хитрость архитектора состояла в площади квартир. Нирнзее предложил москвичам небольшие по квадратуре жилые помещения — сейчас они зовутся студиями. Только где найдешь студию с высотой потолков почти в четыре метра поражала и роскошью для того времени: электрический лифт, собственная телефонная подстанция, паровое отопление…

После революции дом национализировали, назвали «Чедомосом» (Четвертым домом Моссовета) и переделали в дом-коммуну с собственным правлением. В длинных коридорах и на широких лестницах играли в прятки и догонялки, катались на велосипедах. В узкие пролеты лестничных клеток дети кидали мелкий мусор и плевались, соревновались у кого долетит до самого низа[52].

Когда началась страшная пора, треть жильцов была репрессирована, а уцелевшие жили в постоянном страхе. Тем более что соседом их стал кровавый прокурор Вышинский — он поселился на 7 этаже, и в порядке вещей было для него «заглянуть» к матери расшалившегося мальчишки и пообещать отправить ее сына в лагерь[53].

Впрочем, в новой реальности прокурор-палач может и не заживется долго в своих шикарных палатах. Но вкратце об основных переменах в моей второй жизни в образе Павлика Морозова. Второго января на торжественном заседании по поводу нового 1933 года с концертом самодеятельности и с буфетом, где каждому выжали кусок хлеба с сыром, горсть леденцовых конфет и стакан чая с сахаром, к нашему семейству подошла Надежда Крупская и сообщила, что надумала меня отправить в школу глухонемых.

— А летом, Павлик, — добавила благодетельница, — поедешь в Артек. Заслужил!

Пришлось заговорить.

— Не надо в школу, — проговорил я сдавленным голосом, — хочу в рабфак и в комсомол.

— Заговорил! — ахнула мама. И давай меня обнимать, целовать, что для неё вообще-то не типично. Эта чужая, рано постаревшая женщина обычно вела себя сдержанно, была скупа на эмоции. И, ей бо, мне стало чуточку стыдно, за свою сухость, почти брезгливость в обращении с ней.

Вообщем, все разрешилось к всеобщему удовольствию. Маму с детьми отправили в подмосковный колхоз «Красный пахарь» Щёлковского района Московской области. Им выделили пятистенок из под раскулаченной семьи с хозяйственными постройками, дали государственную ренту и деньги на покупку мелкой живности (кур, гусей). Работы в колхозе было много и Татьяну сразу пригласили дояркой на ферму. В поселке была школа, так что дети (мои потенциальные братья) без дела не остались.

Ну а меня (хоть говорил я мало и тягуче — симулировал, чтоб не поразить окружающих невольным сленгом 21 века) направили в рабфак — Рабочий факультет имени Покровского в главном университете страны — Московском университете (МГУ).

Надежда Крупская, в годы Гражданской войны член Государственной комиссии по просвещению, писала:

«Вспоминается, как привели раз в Наркомпрос парня, крестьянина-бедняка, который не знал даже, что существует на свете какой-то Наркомпрос, а, добравшись до Москвы, разыскал памятник Ломоносову и сел у его подножья, надеясь, что его кто-нибудь там увидит и отведёт куда надо. Пара студентов обратила на него внимание, узнала, в чём дело, и привела в Наркомпрос. Парня устроили на рабфак».

Продолжительность обучения по новым правилам должна была составлять 4 года, возраст поступающих должен быть не менее 18 лет, а стаж в производстве — не менее 3 лет. Рабфак МГУ был разделён уже на 4 уклона: технический, естественный, общественный и педагогический. Меня приняли на подготовительные курсы по уклону — педагогика в качестве исключения, учитывая что работал с семи лет и что мог не дожить до 18. В качестве исключения, а заодно по направлению лично Надежды Константиновны.

И вот иду я в собственную комнату и думаю, как прожить на небольшую стипендию (пособие, рента, милостыня) которую мне выделил Наркомпрос по ходатайству неугомонной Крупской — 189 рублей.

(Напомню, белый хлеб можно было купить за 1,70 рубля, ржаной — за 0,85 рубля, мясо для варки — от 6 до 7 рублей, масло стоило 16 рублей, маргарин — от 10 до 11 рублей, а растительное масло — от 13 до 14 рублей. Также гречка стоила 4,30 рубля, пшено — 2,10 рубля, рис — 6 рублей и сахар — 4,70 рубля. Одну пару ботинок можно было приобрести за 100–120 рублей, а зимнее пальто за 250–300 рублей, что при минимальной зарплате было практически непосильным)[54].

Но это меня волновало мало. Старанием кремлевской благодетельности я был одет тепло и прочно, упакован как фраер на жаргоне нынешнего времени. Все необходимое пообещали выдать в хозчасти этого дома-коммуны. И вот иду я, почему-то ассоциируя свое поведение с принцем, который заселяется в академию волшебства из фантезийного мусора XXI века.

Роман проснулся с восторгом, аналогичным тому, с которым проснулся в первой жизни получив однушку в Ленинграде. Было ему тогда уже под тридцать. До этого жил в родительской в Сибири, а после окончания курсов КГБ — по съемным. Но сравнивать ленинградскую хрущевку и эту «коммуналку» — небо и земля. Чего стоят лишь четырехметровые потолки, украшенные лепниной, стены с декоративными нишами и колоннами в углу, здоровенные двери из разных сортов дерева, минибалкончик за окном с ажурной подставкой для цветов… Оказалось, что это не вполне коммуналка, как он себе их представлял, а просто квартира без кухни, столь модная в 21 веке студия. Зато имелись нетипичные для студии, в которой двери сразу ведут в комнату, широкий входной коридор, раздельный туалет с чугунным унитазом и высоким смывательным устройством под потолком для напора воды. Имелись медная ванна на львиных ножках и колонка, которую топили дровами. Говорят, до революции горячая вода подавалась из специальной кочегарки, но революция отменила эту роскошь, спасибо что хоть отопление имеется.

Кроме того сохранились люстра, шторы и занавеси на окне, кое какая мебель. И завхоз, коем оказался сам (нет, вот так — САМ) Лев Каменев[55]. Нет, знатный революционер не был завхозом — он возглавлял выборное правление Дома, который после революции стали считать коммунным, сохранив дореволюционную роскошь. Но по звонку Надежды Крупской Лев Борисович счел необходимым лично приветствовать нового любимца жены своего боевого товарища Ленина. В хозчасти этого коммунистического общежития парню выдали постельное белье, графин для воды, два граненных стакана, серебренную ложку, вилку и столовый нож (видимо из дореволюционного набора) супницу изящного китайского фарфора, вязанку мелких поленьев для колонки, два куска хозяйственного мыла и еще какие-то хозяйственные мелочи. Потом Лев Борисович (в девичестве Розенфельд) помог ему донести революционные припасы до комнаты и, предвкушая, открыл дверь. Он собирался поразить малограмотного Павлика из деревни, но поразил даже и Романа Шереметьева. Просторная прихожая с диванчиком-банкеткой, вешалка красного дерева и отделка панбархатом стен — это было сильно!

Во время последней болезни Ленина Каменев был действующим лидером Советского Союза, образовав триумвират с Григорием Зиновьевым и Иосифом Сталиным, что привело к падению Льва Троцкого. Впоследствии Сталин выступил против своих бывших союзников и изгнал Каменева из советского руководства. Расстрелян ночью 26 августа в Москве в здании ВКВС вместе с Зиновьевым[56].

Этот период, ознаменовавший восцарение Сталина, вообще примечателен войной еврейских и нееврейских революционеров между собой и активной войной с народом. Одним из приемом этой борьбы был запрет Иосифом Виссарионовичем Новой Экономической Политики Ленина и голодомор, в результате которого погибли порядка семи миллионов человек. Большая часть на Украине.

Бодрый и веселый Лев Каменев вполне удовлетворился удивлением парнишки, проводил в квартиру и объяснил как включать свет, как топить колонку и пользоваться ванной. Ему не нравился крестьянский герой, потому что тот, хоть и был прилично одет, вел себя убого — чесался, один раз даже пукнул отчетливо. Каменев хотел было объяснить пацану, что плевать из окна на голову прохожих неприлично, но удержался. Вместо этого сообщил, что в доме живут партийные деятели и прокурор, поэтому мальчик должен вести себя скромно и со всеми вежливо здороваться.

— Вы понимаете слово «вежливо», молодой человек? — спросил Лев Давыдович.

— Термин «вежливый» возник от вышедшего из употребления слова вежа — «знаток» и первоначально значило «опытный», «знающий». Теперь вежливым мы называем воспитанного, обходительного человека, — ответил Павлик и рыгнул. (Шок — это по нашему, захихикал внутри Павлика Роман).

Надо сказать, что тело до сих пор не вполне слушалось нового хозяина. Стоило ослабить контроль, как оно начинало чесаться и пукать Роман даже поделился этой бедой с профессором, который осматривал его после Нового года по просьбе той же Крупской. Нет, она обрадовалась, что мальчик заговорил, но не вполне была уверена в его психике, о чем открыто сказать постеснялась. И просто направила его к Дмитрий Дмитриевичу Плетнёву — профессиональному терапевту[57].

Плетнев сказал, что у мальчика из-за кислородного голодания во время клинической смерти скорей всего стерта частица памяти и что мир он воспринимает не совсем так, как должен, как привык у себя в деревне.

— Вот скажи, — спросил он Павлика, — ты корову обиходить сможешь, подоить например?

Роман почесал макушку вихрастой головы и честно попытался вспомнить движения дойки. Вспоминались руки доярок из кинохроники советского периода. Больше ничего в голову не приходило.

— Зато я стрелять умею, — угрюмо сказал Павлик, — из маузера!

— Вот, — среагировал профессор, — из него получится настоящий патриот, но для деревни он потерян. Как я понимаю, юноша видит свое будущее только в комсомоле и в революционных победах, — несколько иронично добавил профессор. — Жаждет учится, речь правильная, реакции хорошие. С медицинской точки зрения он совершенно здоров.

После этого разговора Крупская и приняла решение оставить Морозова в Москве и, даже, дать ему возможность попробовать свои силы в учебе. Конечно, она не предполагала, что едва научившийся читать мальчик сможет поступить на рабфак в Московский университет. Но пусть попробует. На стипендию, выделенную минпросом сможет прожить, да и она за ним наблюдать будет, если что — поможет.

Лишенная близкой родни и мужской ласки, она до сих пор ощущала мои крепкие пальцы на своих руках и жар, тающий в глубине тела, от пропавшей боли в суставах.

А Павлик на выходе из Кремля столкнулся с непонятным человеком. Тот толкнул его животом и поволок к выходу здоровенный баул, приговаривая:

«Да что такое в самом деле! Что, я управы, что ли, не найду на вас?

Я на 16 аршинах здесь сижу и буду сидеть»[58].

— Эй, ты кто? — крикнул мальчик ему вслед. — Так и по роже можно схлопотать. (Начав говорить Роман решил за грубостью скрывать особенности речи человека двадцать первого века, переполненного англицизмами и не известных в этом времени фразеологических оборотов).

Мужик поставил баул на ступени мраморной лестницы и обернулся. Каракулевая папаха сдвинулась с потного лба, оставив красный след.

— Я — знаменитый поэт! — заявил он, астматично дыша. — И меня отсюда переселили в крысиный сарай с фанерными перегородками. Я лично — аскет, я могу жить где угодно, но вот творить в этой «заднице» не сможет и сам Горький[59].

Роман вспомнил, что одно время в кремлевских квартирах жил революционный поэт Демьян Бедный, как его настоящая фамилия — бог его знает. Кажется он собрал одну из крупнейших частных библиотек в СССР, которой пользовался Сталин. И где-то наябедничал, что тот оставляет на страницах жирные следы своих толстых пальцев да и страницы разрезает тоже пальцем, хотя есть костяной нож для бумаг[60]. Дошло до Самого, а Джугашвили не терпел критики, был параноидально мстителен…

Невольно Шереметьеву вспомнилось из Есенина:

С горы идёт крестьянский комсомол, И под гармонику наяривая рьяно, Поют агитки Бедного Демьяна, Весёлым криком оглашая дол. Вот так страна! Какого ж я рожна Орал в стихах, что я с народом дружен? Моя поэзия здесь больше не нужна, Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.

— Не волнуйтесь, — сказал он опальному Демьяну, — благодарите всевышнего, что не расстреляли.

Воробьи, которых я прикармливал на своем декоративном балкончике, вспорхнули заполошенно и ругательно чирикая умотались восвояси. Спугнуло их мое пение — громкое, но фальшивое. Это я примеряю на себе обязательные элементы попаданчества: умение петь, декламировать чужие стихи и говорить на разных языках. Ну, говорить я и без того умею, зря что ли учил эти языки и в институте, и в училище комитета, да и практика немалая. Даже иврит немного знаю, выучил пока в тюрьме Израиля чалился. Потом, правда, обменяли на какого-то моссадовца, задержанного во Владивостоке. Вот с тех пор и поменялась моя профессия в Комитете на пиф-паф (хотя стреляем мы редко, есть множество иных способов умертвить слабое человеческое существо).

Так что с пением не задалось, не оделён мой донор музыкальным слухом, только звонким голосом. Да и как петь, не зная слов. Покажите мне человека, который много песен знает наизусть, если он не наделен умением их петь. Так и я — знаю по паре куплетов из наиболее известных. Так же и со стихами. Вот, у наших из двадцать первого века писателей, что не попаданец, так сразу обретает в новом теле и ловкость пальцев, и умение бренчать на рояле, и замечательный баритон, а вдобавок его мозг каким-то образом знает множество песенных стихов, порой даже и на французском. У меня таких возможностей не проявилось. Я даже корову обиходить не умею, хотя мой донор наверное умел.

Гитара, правда, была — висела постоянно на стенке, отличная «Ямаха» — акустика. Каждый вечер давал себе слово выучить основные аккорды, но научился лишь настраивать с весьма профессиональным видом.

Но знаний в моей голове по всякому больше, чем у рядового члена нынешнего общества. А главное — я худо-бедно знаю амплитуду будущего. Знаю, что к примеру через восемь лет наше государство могут втянуть в войну с Германией. И знаю так же, что этой воны можно избежать. Но не уступками, как будет делать сталинское правительство, не оттягиванием неизбежного конфликта.

1933 год. Чем памятен он советским людям? Это был — последний, завершающий год первой пятилетки и первый год второй пятилетки[61]. Для молодежи тех лет 1933 год запомнился как год пятнадцатилетнего юбилея комсомола.

Меня тоже приняли и даже повесили комсомольский значок на лацкан куртки. Оказывается, первые значки комсомольцев представляли из себя красное знамя на древке, на знамени располагалась звезда и буквы РКСМ или КИМ. Выпускалось их немного, выдавали не всем членам организации РКСМ. Значки делались несколькими предприятиями и могли отличаться друг от друга.

Цена вступления в организацию — выученный наизусть устав и «Задачи союзов молодежи». Возрастной ценз — от 14 до 28 лет, когда член комсомола покидал организацию ввиду достижения «совершеннолетия».

Повторюсь, значки выдавались особенно отличившимся гражданам СССР:

— за достижения в труде;

— в обороне страны;

— на военном поприще;

— в науке.

Мне, как пионеру-герою, значок выдали сразу вместе с удостоверением (бумагой с печатью и даже без фото). Теперь у меня из документов:

Справка фельдшера о том, что я благополучно умер.

Справка Домкома за подписью Каменева о том, что я проживаю в коммуне по ул. Большой Гнездниковский пер., 10.

Справка комиссара о том, что мне вручен пистолет Маузер за № 341 с правом носить «понаруже».

Удостоверения члена ВЛКСМ при МУРе.

Кроме того Крупская поручила Каменеву и тот озаботился получением паспорта для меня и, даже, прописал его. Паспорт подтверждал мою личность: Павел Трофимович Морозов. Дата рождения — 14 ноября 1918.

Место рождения — село Герасимовка, Туринский уезд, Тобольская губерния, РСФСР. Объяснял мой социум — из крестьян, не военнообязанный, учащийся.

Национальность мне вписали приличную — русский.

Графа «национальность» выглядела по сравнению с графой «социальное положение» относительно невинно и довольно бессмысленно, тем более что заполнялась она со слов владельца паспорта. Но если участь, что этнические депортации, захлестнувшие в следующие несколько лет СССР, планировались Сталиным уже тогда, ясно, что единственный ее смысл — репрессивный[62].

Но всего этого было недостаточно для закрепления образа Павлика Морозова — парня с чистыми, трудовыми руками, трезвой комсомольской головой и пламенным сердцем пионера-героя.

Так что я выступил с инициативой о создании при МУРе, который, кстати, располагался по соседству с моим домом, команду «бригадмильцев», в смысле ЮДМ из числа старших пионеров и комсомольцев.

Заявление в комсомол я тоже подал в комсомольское бюро при уголоврозыске, моими поручителями выступили Крупская и чекист Крылов, оба партийные с приличным стажем.

Я тогда, придя за патронами, вызвал интерес у многих сотрудников — многие читали про мой подвиг и чудесное выживание. На меня обратил внимания сам Вуль Леонид Давидович. Тот самый, который вырос в еврейской мещанской семье и работал конторщиком на сахарном заводе. В семнадцатом вступил в РСДРП(б) и с первого дня посвятил себя работе в карательных органах. В 1933 году станет начальником УРКМ полномочного представительства ОГПУ — НКВД по Москве, а в 1937 будет арестован вместе с супругой на дому[63]. Но пока он еще начальник МУРа и идею с общественными помощниками милиции сразу понял и принял.

С порядком в эти года в Москве было плохо, особенно досаждали банды и мелкая шпана, шарахающаяся по вечернему городу. И если с бандами МУРовцы расправлялись вполне успешно, то шпана была вне сферы их интересов, а обычная милиция не справлялась из-за малочисленности и неподготовленности сотрудников.

Вуль отправил меня к секретарю ячейки ВЛКСМ Виктору Колесову. Тому, что «За мужество, проявленное в борьбе с гитлеровскими захватчиками, секретарь комсомольской организации МУРа Виктор Колесов посмертно будет награжден орденом Красного Знамени». Сержант милиции Виктор Колесов являлся оперуполномоченным городского угрозыска. В сентябре сорок первого вожак молодых московских сотрудников-оперативников возглавил партизанский отряд, состоявший из добровольцев-сыщиков и действовавший на Истринском направлении в столичной области. Прикрывая пулеметом отход подчинённых, он в разгоревшейся у села Ново-Павловское Осташевского района Подмосковья яростной схватке с превосходящими силами противника пожертвовал своей жизнью ради спасения боевых товарищей.

Да уж, историю МУРа, как и историю КГБ я учил добросовестно. И с людьми из прошлого встречаюсь так, будто давно их знал и уважал.

А вот историю комсомола, увы толком не знал.

Известно мне было лишь то, что три молодых человека, три еврея — Шацкин, Цетлин, Рывкин основали комсомол. В первые годы его существования были его руководителями, сменили друг друга на посту первого секретаря ЦК РКСМ. Все трое в период «большого террора» в 1937 году были казнены. Я это в какой-то антисемитской заметке прочитал, запомнилось. Вообще, как выяснилось, у меня в голове уйма информации, порой совершенно не нужной.

Впрочем, Колесов меня долго не мучил. Особенно после того, как я процитировал цитату из статьи Ленина о «Задачах союзов молодежи». Этот текст висел у меня перед глазами все старшие классы на уроках физики, что свидетельствует об активной наглядной агитации в нашей школе. «Задача Союза молодежи — поставить свою практическую деятельность так, чтобы, учась, организуясь, сплачиваясь, борясь, эта молодежь воспитывала бы себя и всех тех, кто в ней видит вождя, чтобы она воспитывала коммунистов. Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в ней коммунистической морали». По изумленным глазам молодого оперативника стало понятно, что я первый комсомолец, знающий такие фразы наизусть.

Именно Колесов (на фото) одним из первых нашел время для поддержки нашей компании Юных Друзей Милиции.

Сложилась неприятная ситуация. Группа Павлика дежурила в Сокольниках, который при советской власти обрел праздничный вид. В городском парке культуры и отдыха (ГПКиО) имени наркома просвещения товарища Бубнова[64]. У главного входа соорудили фонтан, на большом кругу устроили оркестровую эстраду, выставки, ресторан. Построили популярные в то время аттракционы: «аэропетля», «силомер-молот», «скользящий полёт», «комната смеха», «вертикальное колесо», тир, «качели-лодки», «иммельман». Зимой, конечно, фонтан не работал, да и не все аттракционы действовали. Но народ это не смущало — сама прогулка, где хвойный воздух пьянил лучше шампанского, была за счастья жителям тогдашней Москвы, топившейся в основном углем идровами, отчего в воздух пах гарью, а сугробы темнели от сажи. Кроме того молодежь любила большой каток, где коньки «снегурки» с загнутыми носами можно было взять в аренду и примотать их к валенкам или зимним ботам (к любой обуви) специальной веревочкой. (Были еще длинные коньки на ботинках — бегаши, но их приносили с собой мастера конькобежного спорта. Снегурки можно было крепить и к специальным ботинкам, но в прокате такие появились лишь после войны).

Естественно, вместе с отдыхающими в Сокольники повадились и воры с хулиганами. Тем более, что в павильонах и павильончиках выпивки было море разливанное. Так рядом с избой-читальней, которая отапливалась голландской печью, был павильон незабвенного «пиво-воды», мужественно работавший и зимой с помощью железной буржуйки. И там, конечно, можно было заказать кружку с «прицепом» в виде стограммовой добавки водки или самогона — личный гешефт буфетчицы.

И дежурство юдээмовцев сильно проредило ряды шпаны, пока они не наловчились убегать с аллей, а на побежавших за ним пары-тройки комсомольцев устраивать в лесу засады.

Шереметьев, сразу нашел решение — праща. Сам он владел этим оружием безукоризненно, поскольку, в отличие от пистолета, мог в любое время и в любой ситуации превратить шарф, полотенце, тряпку в оружие, действенное до ста метров и уверенное на пятидесяти. Ну а снарядом для пращи может служить любой увесистый предмет от булыжника до портсигара или стакана. Молодежь приняла находчивость Павлика как должное — деревенский парень, может они там все с пращой охотятся. Так что пущенный в спину беглеца камень прекратил побеги от милицейской дружины. Ну а потом пьяных хулиганов доставляли в вытрезвитель[65], благо он рядом с парком на Каланчевской улице. Ну а воров, конечно, удавалось поймать не так часто, хотя пару карманников команда Павлика Морозова задержала.

И вот тут-то случился случай, такой, понимаешь, случай, вовсе и нехороший. На большущей аллее, ну той, где ещё при Петре I был прорублен просек, на котором молодой царь устраивал гулянья — аллея и существует по сей день, и носит название «Майский просек». Так вот, на этой аллеи камешек, пущенный в спину хулигана, вырвавшего у барышни сумочку, попал не в ватную спину, а в затылок, не прикрытый зимней кепкой с ушами… Ну, конечно, шпаненка (парня лет семнадцати) доставили в госпиталь, но зря везли — умер подлюка! Как заключил патологоанатом, из-за обширного кровоизлияния в мозг.

И вот собрали комсомольское собрание в МУРе, принимать меры и против практики с пращами, и против инициатора — Павлика. Инициатива всегда имеет инициатора, закон джунглей.

Павлик — что, Павлику все фиолетово: его душа обитает в иных империях. А вот Шереметьеву надо обживаться в этих допотопных джунглях, где даже смартфона нет под рукой, а в магазинах не то что полуфабрикатов — вообще жратвы почти нет. А тут еще молодой опер, из тех, кто раньше в гимназии учился, чистенький… вякнул.

— Гнать его из комсомола, он сам хулиган, думает в Москве, как в его деревне можно себя вести!

Видимо гимназистик не в курсе был, кто рекомендовал Морозова и кто его привечал в Москве. А может и вообще не читал про геройского пионера.

Встал Шереметьев, слова не попросил по правилам собрания. Просто встал, куртку снял нервно — на пол бросил. Свитер стянул — на пол бросил. Шаровары приспустил.

— А вот это ты, гнида сытая видел! — сказал. И пальцем на животе рану показал и на груди — рядом с сердцем. — Тебя, падла, примазавшаяся к нам, к бедноте, кулаки ножами убивали, как меня! Ты пионерскую организацию на селе создавал, с бандитами боролся, как я! Может тебя Надежда Крупская в Москву вызывала и в комсомол рекомендовала! Может ты, как я от бандитов по дороге помогал отбиваться чекистам, за что именной маузер получил!..

Нет, сам Шереметьев, особого адреналина не испытывал — частью играл. Но натурально играл, с надрывом, как привыкли в этом времени и сами артисты, со слезой и на максимуме, «чувственно».

В результате гамназистика из комсомола вычистили, как человека с буржуазной идеологией — чуждого элемента. Так же комсомольцы написали докладную руководству МУРа, о том, что доверия милиционеру комсомол не выражает.

Ушел заплаканный гимназист, а Павла после собрания пригласили к начальнику. Вуль лично закрыл за Павликом дверь и сказал негромко.

— Затею с пращами кончай. Булыжник, конечно, наше оружие[66], но небось не семнадцатый год, меру надо знать. Мы не бандиты. А гимназиста мы почистим, почистим.

Угрызения совести за поломанную судьбу молодого парня Шереметьев не испытал. Жизнь — борьба, по словам Маркса. Но вооружить своих бойцов было надо, поэтому уже на следующий день он пришел к начальнику снова с образцом и прародителем полицейской дубинки, которую впоследствии назовут нелетальным средством наведения порядка (несмертельное оружие — специальное средство, которое используется сотрудниками правоохранительных органов, охранных и силовых структур, уголовно-исполнительной системы)[67].

Для этого он пропустил утренние уроки на подготовительных курсах МГУ и отправился на завод «Красный Треугольник» (Кто не знает галоши этого завода, особенно после перехода производства резины в 1932 году на отечественный синтетический каучук), где ему после жаркого диспута с начальником цеха и демонстрацией мандата на оружие (с угрозой разобраться с контрой в чека) помогли залить небольшую палкус поперечиной ближе к рукоятке жидкой резиной, из которой отливали на заводе разные изделия.

Вот эту дубинку и продемонстрировал комсомолец ошарашенному начальнику. И естественно, начальник спросил: а поперечина зачем. И получил в ответ красивую демонстрацию этой дубинки при защите от ножа, при удушении и при боевой стойке.

— Это ты сам придумал? — Спросил Леонид Давыдович.

— Мы в деревне часто на палках сражались, понарошку… — Ответил Шереметьев в образе Павлика.

— Предложу на совещании, — сказал Вуль, — для использования в отделениях милиции. Нашим оперативникам пока и пистолета достаточно. А вы с комсомольцами можете взять на вооружение, только чур — по головам не бить, хватит нам трупов.

— Заявочку напишите для фабрики на двадцать дубинок, — сказал юноша. — Отнесу в бухгалтерию, посчитают, гроши выделят.

— Добро, — ответил Вуль.

Много лет назад — в 1933 году — города нашей родины накрыла волна массовых принудительных депортаций под невинным названием «паспортизация населения». Депортации начались с Москвы и Ленинграда, быстро распространились на самые важные промышленные города, а потом и на все оставшиеся.

Год 1932, который закончился введением паспортов, был страшным. С катастрофическими результатами для населения закончилась первая пятилетка. Резко упал жизненный уровень. По всей стране голод, не только на Украине, где голодной смертью умирают миллионы. Хлеб по доступной цене можно получить только по карточкам, а карточки имеют только работающие. Сельское хозяйство разрушено коллективизацией. Одних крестьян — раскулаченных — принудительно этапируют на стройки пятилетки. Другие бегут в города сами, спасаясь от голода. При этом правительство продает хлеб за границу, чтобы финансировать строительство и закупку оборудования для военных заводов.

А наш Павлик в 1933 году чувствовал себя прекрасно. Единственное, что его смущало — некоторое охлаждение к нему «доброй богини» — Крупской. Он банально не знал, что самоубийство жены Сталина[68] отразилось и на её подруге — Надежде Константиновне. Сталин, как все параноики, очень нервно относился к общественному мнению, и после смерти Аллилуевой (в которой был косвенно виновен) особенно ненавидел её подруг, которым покойная могла рассказать нечто плохое о его личной жизни.

(Напомню, Наденька Аллилуева — дочь видного революционера, на квартире которого часто проводились конспиративные собрания и некоторое время скрывался Ленин. Сталину было уже 40 лет, его жене — 16).

Хотя, что эта забитая женщина могла рассказать. Что Иосиф в сексе не думает об удовольствии женщины, так она не знала других мужчин, да и об обоюдности раскованной половой близости не ведала. Что каждая связь (последнее время очень редкая) больше напоминает изнасилование. Что она потом прикладывает свинцовую примочку и синякам на груди и ягодицах. Или то, что Сталин, сняв носки, любит копаться пальцами между пальцев в ступнях, а потом нюхать эти пальцы…

Жена Николая Бухарина, ссылаясь на слова мужа, в книге «Незабываемое», писала так: «Полупьяный Сталин бросал в лицо своей жене окурки и апельсиновые корки. Она, не выдержав такой грубости, поднялась и ушла до окончания банкета».

Сталин имел телесные дефекты: сросшиеся второй и третий пальцы на левой ноге (как у дьявола), лицо в рытвинах оспы. В 1885 году Иосифа сбил фаэтон, мальчик получил сильную травму руки и ноги; после этого на протяжении всей жизни его левая рука не разгибалась до конца в локте и поэтому казалась короче правой. Сын сапожника-алкоголика и крепостной вообще не должен был выжить, как его старшие братья, умершие в младенчестве. Мать его тоже не блистала чувствами — покалеченная тяжёлым трудом пуританка часто колотила своего единственного оставшегося в живых ребёнка[69].

Сталин изначально, с детства получил анормальную психику, он был озлоблен на весь мир. Именно противопоставив себя этому миру среди нелегальных (тайных) обществ революционеров, он мог полностью выразить эту свою ненависть к людям, параллельно маскируя страх перед этими людьми.

Крупская тяжело переживала смерть молодой Аллилуевой и газете «Правда» поместила личное письмо: «Дорогой Иосиф Виссарионович, эти дни всё думается о Вас и хочется пожать Вам руку. Тяжело терять близкого человека. Мне вспоминается пара разговоров с Вами в кабинете Ильича во время его болезни. Они мне тогда придали мужества. Еще раз жму руку».

Намек на истинного вождя, основателя молодого государства дополнительно взбесил Сталина.

После трагедии Сталин, поднимая пистолет, около труппа молодой жены, бросил сквозь зубы: «И пистолетик-то игрушечный, раз в год стрелял»[70].

«Внешне, — вспоминал Лев Троцкий, — ей оказывались знаки уважения, вернее, полупочета. Но внутри аппарата ее систематически компрометировали, чернили, унижали, а в рядах комсомола о ней распространялись самые нелепые и грубые сплетни. Что оставалось делать несчастной, раздавленной женщине? Абсолютно изолированная, с тяжелым камнем на сердце, неуверенная, в тисках болезни, она доживала тяжелую жизнь».

Всего этого Шереметьев не знал, поэтому бодро шествовал после занятий на курсах в свой новый дом, который для нищей Москвы считался шикарным. Его новое тело занимал иной вопрос — половой. Если первый носитель этого тела снимал напряжение с прямотой деревенского паренька, то новый, вкусивший многие тайны свободной любви, никак не мог себе позволить банальную суходрочку. Тем более, что найти себе подружку столь блестящему подростку в голодной столице было не трудно. Как ему сказала порученка Крупской, заметив его взгляд на прохожую девчонку:

— У нас нынче с этим просто, купи девчонки платок, да мороженым угости. Или в синематограф своди.

Шереметьев и сам с удовольствием каждый день покупал это лакомство, столь разнообразное и невкусное в 2000 году, и столь однообразное и вкусное в отсталом тридцать третьем[71]. Его славу определил ГОСТ 117-41 «Мороженое сливочное, мороженое пломбир, фруктово-ягодное, ароматическое», который был введен 12 марта 1941 г. и который можно назвать одним из самых жестких стандартов в мире.

Мороженщица в белом фартуке около ящика на колесах, окрашенного в синий цвет, кладёт в формочку круглую вафлю, черпает из высокого бидона, окружённого колотым льдом, мороженое, кладёт его в форму, прикрывает другой круглой вафлей и ловким движением нехитрой машинки выбивает из формочки аппетитный кругляшок, и ты смотришь прежде всего, какие имена написаны на вафле: Саша или Петя, и начинаешь облизывать мороженое, вертя в руках кругляшок, пока не добираешься до вафель.

А после Нового 1933 года вообще началось невообразимое: на центральных улицах Москвы в витринах магазинов, появились объявления:

«Только здесь вы узнаете, что такое „эскимо-пай“. Тайна будет раскрыта».

И вот наконец её раскрыли: девушки в белых халатах доставали из деревянных ящиков со льдом необычное лакомство — мороженое на палочке, завёрнутое в блестящую.

Шереметьев часть своей стипендии тратил на мороженое и был сыт. Мороженое без консервантов очень сытная штука. Но мысль охмурить местную пацанку была какая-то неуклюжая, неудобно лежала в сознании, ассоциировалась в сознании старого деда в некую скрытую педофилию. Хотя он и сам находился в пацанском теле.

Не разобравшись в этих гормональных и логических позывах, Роман отправился к Льву Каменеву — сыграть в шахматы. Лев Давыдович как-то решил поучить деревенского огольца мудрой игре, в результате чего Шереметьев, будучи кандидатом в мастера еще со школы и знакомый с новейшими дебютами Корчного и Карпова мгновенно разбил жалкую попытку старого большевика ошеломить его королевским гамбитом. А во второй партии сам разыграл этот дебют и, применив Алехинский вариант, поставил мат на 16 ходу.

С тех пор Каменев все время пытался отыграться. К тому же надо было получить дополнительный паек, которым тоже распоряжался Лев Давыдович.

Наконец «Красный треугольник» выполнил наш заказ на милицейские оперативные дубинки. Забавно, я начинаю прогрессорство с дубинок, обляпанных недавно синтезированным в СССР каучуком.

Партию этих палок с перекладиной доставили прямо в МУР, в дежурку. Я взял одну из них, сунул за пазуху — держится. Пообещав за остальными прислать своих комсомольцев, пошел домой, но наткнулся на группу юношей в казенных шинелях, которую возглавлял гимназистик. Тот самый, что назвал меня деревенским быдлом, за что его и почистили из уголовки.

Не знаю, как Павлик, а я, будучи Романом, обрадовался возможности испытать прогрессорскую дубинку.

— Сейчас проверим, какой ты пионер-герой, заорал гимназист, нападая.

Я сдвинулся на полшага влево, плавно выуживая из под куртки дубинку и плотно фиксируя её в правой ладони. Невольно в голове возникли размеренные слова тренера из курсантской молодости.

Раз, важно правильно выбирать собственное местоположение при нанесении ударов: этот фактор нельзя сбрасывать со счетов при отражении атаки.

Два, Следует наносить удары от ближней цели к более дальней. Тычком под мышку я сдвинул, сбил атакующее движение гимназиста.

Три. Вначале требуется создать хотя бы небольшую паузу в атакующих действиях противника, для чего наносятся удары на конечности. Стукнул по коленке. Что, больно?

Четыре. После возникновения хотя бы небольшой паузы, можно продвинуться чуть дальше: предплечье, голень, плечо. Что за крикливый противник!

Раз. Следует наносить удары от ближней цели к более дальней. Хорошо, что шинели немного смягчают удар, можно не сдерживать руку.

Два. Чем чаще наносятся удары, тем более эффективное воздействие оказывается на злоумышленника. Ну, тут меня торопить не надо — молочу, как мельница.

Три. При таком методе продвижения удары становятся все более чувствительными. А это дает возможность нейтрализовать противника.

Четыре. Бедные гимназюхи, как они все так противно голосят — совсем не умеют боль терпеть.

Четыре.

— Слушать сюда, не вставать. За нападение на члена ЮДМ при Московском уголовном розыске можно схлопотать тюремный срок, вы это понимаете.

— Он сказал, что ты просто пацан из деревни! — кто-то из нападавших.

— Ну так вы, ребята, потом объясните ему, как он не прав. А если бы я пистолет применил — в своем праве.

— У него что — пистолет есть? — кто-то из нападавших.

— Естественно, — приподнимаю я полу куртку, — маузер. Именной!

Раскаяние сквозит от ребятишек, вознамеревших поколотить угрюмого ликвидатора из будущего. Пусть я еще и отдаленно не восстановил мышечную массу, реакцию, но и того, что есть в голове, в памяти достаточно, дабы поколотить группу этих нежных шестнадцатилетних учеников гимназии из состоятельных (в прошлом, наверное) семей.

Ну да Бог с ними, иду я по прежнему маршруту: дом, милый дом… А дома скудная пища (роскошная для не обласканных Кремлем) бесконечные растяжки и статика для мышц. Толкаю стену, упираясь в кровать, прижатую к противоположной стене. Толкаю кровать, упираясь в стену… После тренировки принимаю холодный душ и тренируюсь с тяжелым для руки Павлика маузером. Вовсе не обязательно стрелять из оружия, чтоб отработать основные принципы этой стрельбы. С двух полусогнутых рук, с бедра, из подмышки — назад…

Близится вечер, пора на дежурство. Сегодня мы патрулируем не в парке, а в центре.

Недавно из-за сорокалетия литературной деятельности Горького, пронесся ураган переименований: Художественный театр — театр Горького; Нижний Новгород — город Горький; Тверская улица в Москве— улица Горького.

Не терявшие чувства юмора москвичи продолжили переименования: «Слыхали? Новые постановления ЦИКа? Ну, как же! О переименовании народного артиста Станиславского в Сталинславского и о переименовании всей нашей жизни в максимально горькую. А Демьян Бедный обиделся: почему это все Горький да Горький, а в его честь ничего не назвали. Поэтому приказано переименовать памятник Пушкину в памятник Пушкину имени Демьяна Бедного».

Так что гуляем по морозной Тверской (тьфу — Горького), посматриваем на шпану, скрывающую при виде нас головы в воротниках, особо приглядываем за подростками на предмет «карманной тяги». Сегодня мы при дубинках образца, которые в моем будущем появятся лишь в 1989 году. История именно такой дубинке причудлива, но рассказывать кому-либо я не счел возможным. Лон Андерсон — обычный мальчишка из американского штата Нью-Гэмпшир, может вызвать отторжение. Хотя в Соединенных Штатах нынче, насколько помню, Великая депрессия. В общем, не стал я рассказывать, что в уличных драках Лон с успехом применял обычную ножку от стула с куском поперечной перекладины. Парню так понравилось собственное «изобретение», что в 1971 году, уже будучи сотрудником местной полиции, он предложил создать Т-образную полицейскую дубинку. С ее помощью можно было бы усмирять многочисленных демонстрантов того времени, не нарушая «гуманных» американских законов.

Купил газету, завел комсомольцев в подвернувшуюся столовку (в этом времени их много, хотя кормят скудно, но выпивка всегда есть. Вообще в этой заснеженной и голодной Москве очень много пьяных, что заметно по вечерам!), заметив сквозь подмороженное стекло пивную кружку. Да, есть пиво. Конечно, комсомольцам положено пить чай без сахара, но взял по кружке на всю компанию. Несмотря на прохладную погоду пьют парни с удовольствием. Взял еще воблы. Вот чудо — её и в моё будущее хрен найдешь, а тут — свободно.

Расстегнул куртку, развернул газету. О, пишут про выполнение «Постановления ЦК ВКП(б) о проведении очередной чистки партии». Насколько я помню о репрессиях этого года, в ходе чистки из 3 миллионов 500 тысяч членов партии исключили 1 миллион 140 тысяч человек. Исключили — считай или на каторгу, или в яму! Сталин расчищает дорогу к абсолютной власти…

А вот действительно горькая весть — умер художник A.M. Васнецов. «Аленушку» помните, а «Три богатыря»?

Парни мои расшалились, демонстрируют работу дубинкой с нелепым, по их мнению, отростком сбоку. А я ведь им показывал основные приемы в спортзале, который у нас расположен в подвальном помещении, таким, принятым в это время, полуподвальным помещением, у которых даже небольшие окна имеются на уровне мостовой.

Вообще там занятия ведет старшина из казаков донских, демонстрирует достаточно суровые приемы драки, весьма полезные оперативникам. Приёмы казацкой pукопашной включают в себя удары ногами, кулаками или ладонями, локтями, коленями и головой. Ногами бьют с размаху под рёбра, в пах, по голеням противника; удар ногой включали в серию ударов: били в пах, затем коленом в лицо и довершали ударом между лопаток сцепленными pуками. Старшина, надо сказать, обрадовался моей новоиспеченной дубинке, сообщил, что в тренировочных боях казаки палку применяют. Только поперечина его смутила, но когда я показал захват этой поперечиной предплечья с броском, а потом — защиту от удара ножом при хвате за поперечину, мнение казака изменилось.

— Это кто ж такую загогулину выдумал? — спросил он.

— Это у нас в деревне на Урале мальчишки так шутейно дерутся, — ответил я.

Увидев наши палки, подошла группа парней из-за дальнего столика. парни хорошо подшафе, сразу начали на драку раззадоривать.

Пришлось продемонстрировать преимущества палки против кулака. Одного тычком в солнечное сплетение вырубил, второго захватил за сгиб под коленом — он грохнулся на спину. Хотел потренироваться на третьем в свое прошлой коронке — ударом пальцами, сложенными горстью, в сердечное сплетение. Кто не знает, — это сплетение нервов, расположенных в основании сердца, которое иннервирует сердце. Если резкий тычок в солнечное сплетение вызывает боль и буквально скрючивает противника, то удар в пучок нервов сердца — убивает. Напрочь останавливает сердце, сбив его ритм. Если сразу применить искусственное дыхание вместе с толками в область сердца, иногда можно запустить его вновь. Не всегда!

В новом физическом (довольно пока хилом) облачении я еще не пробовал этот навык. Но удержался, не захотел привлекать к себе внимание ненужной смертью. Потом в тихом месте на каком-нибудь алкаше потренируюсь.

Невольно вспомнилось, как на курсах усовершенствования нас учили выбивать глаза согнутым указательным пальцем. На кошках…

— Столовая закрывается, — раздался клич от окошка раздачи.

Что ж, пора и по домам. Завтра с утра опять на курсы подготовки к рабфаку МГУ.

Эта глава полностью посвящена политике тридцатых и рассуждений о том, кто виноват и что делать. Никаких действий не будет, поэтому любителей Павлика/Романа просят сразу перескочить на финальную главу Первой Книги про попаданца-ликвидатора и мажора.

В 1934-м году съезд смещает Сталина. В реальности не хватило буквально трёх десятков голосов. Съезд потом расстреляли, не сразу, но из тех, кого выбрали на съезде до 1940-го года дожили единицы.

Роль Сталина в истории развития СССР довольно противоречива. С одной стороны, он установил автократический режим личной власти, усилил репрессивные функции государства и авторитарные методы управления, которые нарушали права и свободы людей. С другой стороны — Иосиф Виссарионович создал модель плановой экономики, благодаря которой модернизировал страну. Он смог объединить граждан, что привело к победе в Великой Отечественной войне. Но сам ли Сталин этого добился? В его окружении было много людей еврейского происхождения, которые оказывали огромное влияние на политику государства. Существует версия, что они управляют страной вплоть до настоящего времени.

Чтобы обеспечить беспрекословное послушание «ближайших соратников», Сталин собирал на каждого из них досье, содержавшее сведения об их ошибках, промахах, личных грехах. Это досье пополнялось за счет показаний на кремлевских вождей, добытых в застенках НКВД. 3 декабря 1938 года Ежов направил Сталину «список лиц (в основном из числа членов и кандидатов в члены Политбюро — В. Р.), с характеристикой материалов, хранившихся на них в секретариате НКВД». В личном архиве Сталина находятся также подготовленные ежовским аппаратом порочащие досье на Хрущева, Маленкова, Берию, Вышинского.

Кроме того, каждого члена Политбюро Сталин «ставил по возможности в такое положение, когда он должен был предавать своих вчерашних друзей и единомышленников и выступать против них с бешеной клеветой». Покорность своих приспешников Сталин проверял и по их реакции на аресты их родственников. Руководствуясь теми же иезуитскими целями, он направлял лиц из своего ближайшего окружения на очные ставки с их недавними соратниками, подвергнутыми арестам. (Пример — Калинин[72]).

Российский экономист Николай Шмелёв и американский историк Стив Коэн считают, что без Сталина мог бы реализоваться план экономического развития, предложенный Николаем Бухариным. Согласно бухаринской программе НЭПа, должна была сохраняться доминирующая роль товарно-денежных отношений при рыночном механизме хозяйствования. При таком подходе, который был научно обоснован и экономически оправдан, как полагают специалисты, реформы не только привели бы к заметному улучшению благосостояния населения, но и имели бы минимальный побочный эффект, в отличие от сталинской индустриализации. А в 1930-е годы СССР бы вошёл в период «золотого десятилетия». Публицист Владимир Попов указывает, что «при сохранении НЭПа советская промышленность к концу 30-х годов как минимум превзошла бы немецкую по объёму производства, в том числе и по объёму производства военного». И тогда, по словам Попова, мы бы смогли обогнать Германию по выпуску танков, самолётов и артиллерийских стволов не в 1943 году, а значительно раньше.

Если строго, то в первой половине 1930-х, как и в 1920-х, Сталин не имел решающего влияния — ни в Политбюро, ни тем более — в ЦК. Он мог влиять на перестановку кадров лишь в партийной структуре. Но менять кадры комиссаров правительства, таких как Эпштейн — Сталин не мог. (Возьмись Сталин снять Эпштейна с двух постов, его троцкисты на пленуме ЦК сняли бы с поста Генерального секретаря).

Сталин не был самоубийца и терпеливо, как крокодил, выжидал подходящий момент.

Такой момент настал/настанет в 1934 году после XVII съезда компартии (26 января — 10 февраля 1934 года), получившего название «Съезд победителей».

В ЦК сложилась совершенно иная ситуация. В составе ЦК осталось лишь шестая часть евреев, в комиссии Партконтроля — треть. (Сравните: после XVI съезда ВКП(б) в ЦК, как и при Троцком, доминировали его сторонники, даже в Политбюро сторонники Сталина было в меньшинстве).

После «Съезда победителей» и был сделан решительный шаг: Сталин вывел евреев из Кремля. Или выражаясь максимально корректно: «Сталин вывел троцкистов из власти».

В обыденной жизни Сталин, как известно, был большой шутник и вообще, компанейский малый. Анастасу Микояну почти на каждом застолье он клал перезрелый помидор на стул, а Михал Иванычу Калинину насыпал в рюмку соль и перец. Все весело искренне смеялись, а Микоян и Калинин — в первую очередь.

Был и еще один превеселый случай — когда казнили Зиновьева, на расстреле был секретарь отца народов, а уже вечером, перед гостями этот секретарь и точно имитировал его голос «Позовите товарища Сталина, я вас очень прошу!». Это небольшое представление вызывало гомерический хохот у всех присутствующих.

Славился Сталин и отношением к живописи (не все же Бухарину шаржи рисовать). Некто Брюханов имел пост наркома финансов Союза ССР, а экономическое положение страны было тогда крайне упадочным. Сталин набросал дружеский шарж на Брюханова, который вы видите ниже.

На обороте рисунка Иосиф Виссарионович прокомментировал свой художественный образ:

«Всем членам Политбюро. Брюханова за его нынешние и будущие прегрешения следует подвесить за яйца. Если они выдержат, тогда следует признать его невиновным, все равно что оправданным по суду. Если они оторвутся, его следует утопить в реке».

А Брюханова-таки банально — расстреляли в 1938 году.

Кроме того, блеща интеллектом, любил оставлять надписи на рисунках Серова, Репина, Сурикова и других.

(Посмотреть можно тут: https://p-i-f.livejournal.com/3543724.html и ниже. И вот эта сортирная мразь правила огромной массой запуганного народа много лет!

Бухарин считался (наряду с Лениным, Троцким, Луначарским, Бонч-Бруевичем и Чичериным) одним из самых эрудированных представителей большевистской партии после её прихода к власти. Бухарин свободно владел французским, английским и немецким языками. В повседневной жизни был дружелюбен и приветлив, оставался доступным в общении. Коллеги называли его «Коля-балаболка». Павлик/Роман познакомился с ним, когда третий раз встретил того — почищенного гимназистика и в третий раз собрался навалять ему тумаков, но тот неожиданно пригласил нашего героя к себе домой.

— Тебя папа просил придти, что — слабо!

— Не надо меня на слабо брать! А кто у нас папа?

— Кто у вас — не знаю, а у нас сам Николай Иванович Бухарин, Член ЦК (Центрального Комитета) большевистской партии.

Шереметьев напряженно попытался вспомнить. Он знал Бухарина — философа, шаржиста, экономиста и крупного политического деятеля, но не имел представления, когда его почистят вместе с остальными противниками Сталина. Тем ни менее, историю КПСС, как и истмат — диамат (исторический — диалектический материализм) и прочую муть в советское время Шереметьев учил и в институте иностранных языков, и в Школе КГБ. Так что кое что запомнилось. А Бухарин вовсе не был рядовым участником большевистских завоеваний.

Во время революции 1905–1907 годов совместно со своим лучшим другом Ильёй Эренбургом[73] (уважаемым в юности Шереметьевым писателем) принимал активное участие в студенческих демонстрациях, организованных студентами Московского университета. В 1906 году вступил в РСДРП, примкнув к большевикам. В возрасте 19 лет организовал в Москве молодёжную конференцию 1907 года, которая впоследствии считалась предшественницей комсомола.

Роман еще напряг память и вспомнил, что Бухарин, вроде, был редактором газеты «Правда», на которую обязаны были подписываться ВСЕ члены партии. И что, вроде, имел какое-то отношение к Коминтерну, к высокому коммунистическому интернационалу, должному сеять в капиталистических мирах панику. А главное написал предсмертное письмо…

Но тут мы уже и дошли до здания около Троицкой башни, поднялись. Обстановка комнаты была более чем скромной: две кровати, между ними тумбочка, дряхлая кушетка с грязной обивкой, сквозь дыры которой торчали пружины, маленький столик. На стенке висела тарелка темно-серого репродуктора. Пожалуй, эта комната удобна была тем, что в ней были раковина и кран с водой; здесь же дверь в небольшой туалет. Но с моей комнатой не сравнить, какие же все-таки аскеты эти революционеры.

— Юрий, ты кого привел? — спросил из глубины квартиры мужской голос. — Вскоре вышел и, как я понял, знаменитый Бухарин — усатый и лысоватый человек в нательной байковой рубахе. — Сынок, это ты своего обидчика привел, что ли?[74]

Я вспомнил еще и слова Андрюши Вознесенского (которого в первой жизни знал), сказанные в связи со столетием со дня рождения О. Э. Мандельштама: «Бухарин был поклонником Пастернака, полемизировал печатно с Троцким, который был поклонником Есенина. Сталин взял себе Маяковского. И только Мандельштаму не нашлось мецената». Тем ни менее именно он помог туманным стихам поэта обрести себя в бумаге. Сборник никогда не вышел бы без активного вмешательства Николая Ивановича, который привлек на свою сторону и Кирова. Путешествие в Армению, квартира, пайки, договоры на последующие издания… все это дело рук Бухарина…

— Is your son speak English? — спросил я.

— No, I teach it German, — на автомате ответил Бухарин.

— Ask the boy to retire, I have a serious thing for you, — сказал я строго.

— Сынок, ты иди, вон к соседям загляни, проведай. У нас с этим юношей будет приватный разговор, — как то смущенно распорядился Бухарин.

А я обратил внимание на шинель его сына — это была явно гимнастическая шинель, хотя представления не имею, какая такая именно гимнастическая, да и откуда в 1933 году гимназии и почему я его считал гимназистом. Мой мозг (вернее серое вещество Павлика, насыщенное моим информационным зарядом) мгновенно просчитал варианты и вывел ответ: ассоциация с фильмом детства «Кортик», где были герои-гимназисты и они ходили в похожих шинелях.

Бухарин, заметив мой взгляд и верно его расшифровав, пояснил:

— На барахолке покупали, сукно хорошее.

Я посмотрел на него с жалостью. Сам Бухарин в начале 1933 года не догадывался о своей будущей судьбе.

В опубликованной «Правде» статье «Заметки экономиста» Бухарин объявил единственно приемлемым бескризисное развитие аграрного и индустриального сектора, а все другие подходы (в первую очередь сталинский) — «авантюристическими». Этим он не только подписал себе смертную казнь, спустя время (Сталин был злопамятен и по-крокодильи терпелив в исполнении мести, хоть и не читал о том, что её надо подавать холодной). Тем более, что сам Иосиф видел будущее СССР только и только во всеобщей коллективизации и индустриализации. То, что это — кровавый путь, его не смущало.

— Сталин, меня — Бухарчика! Мы же друзья! А что спорим, так это дружеские споры двух умных людей. Вот, мы с ним недавно квартирой поменялись — ему тяжело оставаться в своей после смерти супруги.

— Еще тогда, когда Сталин начал сворачивать НЭП и вводить жесткую коллективизацию, а ты выступил против, ибо считал НЭП наследием Ленина, а коллективизацию — большой ошибкой. Сталин — параноик, он ничего не забывает и за каждый косой взгляд в его сторону мстит. А ты, если я правильно помню, даже называл его в своих статьях «мелким восточным деспотом». Ты уже обвинен в «правом уклоне», снят со всех постов и подвергнут критике. И даже раскаяние тебе не помогло вернуться в фавор. Знаешь, что ты перед расстрелом написал в своем «Завещании»:

«Ухожу из жизни… Чувствую свою беспомощность перед адской машиной, которая, пользуясь, вероятно, методами средневековья, обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно. В настоящее время в своем большинстве так называемые органы НКВД — это переродившаяся организация безыдейных, разложившихся, хорошо обеспеченных чиновников, которые, пользуясь былым авторитетом ЧК, в угоду болезненной подозрительности Сталина, боюсь сказать больше, в погоне за орденами и славой творят свои гнусные дела, кстати, не понимая, что одновременно уничтожают самих себя — история не терпит свидетелей грязных дел!».

«Надо же, — подумалось мне после того, как я дословно вспомнил Бухаринское „завещание“, — видать я и вправду послан высшими силами, чтоб изменить судьбу этого несчастного государства. Или смести его с этой богатейшей части суши, отдав другому роду разумных, которые смогут правильно распорядится таким богатством. Ой, что-то меня на мистику потянуло. Если информация способна существовать в форме флешки или магнитного диска, то она способна и в Природе накапливаться, перемещаться. Тот же барьер Вернадского, присутствие которого доказано гипотетически, вполне может давать сбои и пересылать информационный пакет (сознание человека) и во времени, и в пространстве».

— И как быть, — спросил совершенно раздавленный Бухарин. Усы у него обвисли, лицо резко осунулось, глаза налились слезами.

— Бороться, — резко сказал я на немецком, — das Leben ist der Kern des Kampfes (Жизнь — это ядро борьбы).

«Да уж, всем попаданцам надо учить языки, тогда не трудно будет доказать свою попаданческую суть», — хихикнул я в глубине души.

Шаржи Бухарина на коллег

Атмосфера в семье грубого диктатора всегда была тяжелой. Первый выстрел там прогремел, когда на кухне сын Сталина Яков пытался покончить с собой. Пуля его пощадила, прошла навылет. Этот выстрел не изменил отношения отца к несчастному сыну. «Ха, не попал!» — издевался он над Яковом, которого вопреки желанию учиться до института отправил работать на завод для смычки с рабочим классом[76].

Я проснулся от воплей точильщика ножей и молочницы. «Точить ножи — ножики, ножницы точить» — распевал первый. «А вот молочко свежее, прямо из под коровки, свежее, сливки одни», — вторила торговка.

Наш дом считался богатым, окна моей квартиры с фиктивным балкончиком — фасадные. Так что звукоизоляции не предвиделось. Я выглянул: вон прислуга прокурора Вышинского побегла за молочком, палач его пьет с похмела, как не издрестался весь!

Вчерашний провал вспоминать не хотелось, я занялся упражнениями, все повышая темп.

Уж, казалось, смог его убедить в переносе сознания, применяя его же — марксистскую философию о том, что продукт деятельности материального мозга тоже материален, и сознание может перемещаться в своей материальной основе — времени. На пяти языках убеждал, что не может деревенский паренек через несколько месяцев после прибытия в Москву на них заговорить.

Рассказал, как Сталин вместе с революционером Камо занимались «экспроприациями» в Тифлисе. Но если честный Камо отдавал все награбленное в партийную кассу, то Сталин пользовался этими деньгами и в личных целях. Камо хорошо знал о художествах своего напарника и не раз укорял его в этом. В результате после гражданской войны в Тифлисе Камо погиб нелепой смертью, попав под машину. Памятник Камо, установленный в Тифлисе, Сталин приказал снести.

Добавил, что по мнению историков, разбиравших Сталинский архив, Джугашвили повинен в провале конспиративной квартиры в Тифлисе и подпольной типографии в Авлабаре (район Тифлиса) в 1908 году — сдал их охранке, с которой до революции сотрудничал.

Объяснил, зачем до поры Сталин нуждался в Бухарине и его «школе», о том, как группа Сталина страдала интеллектуальной немощью — генсек опирался на воспитанных им молодых партократов, поднаторевших в аппаратных играх, но начисто лишенных собственных политических идей. Такими были Молотов, Маленков, Киров, Ворошилов и их окружение. Сказал, что слеп Бухарин, принимая дружбу Сталина за чистую монету. Что с помощью Бухарина Сталин сокрушит Зиновьева, Каменева, как недавно Троцкого, а затем и сам разделит судьбу поверженных врагов.

Но Николай Иванович мялся и говорил, что ему надо переварить эту информацию и посоветоваться с товарищами.

И тут вошел Сталин. Вошел, как наверное привык, как недавно заходил к Крупской — без стука.

— Эй, Бухарчик, я тут папиросы забыл в кабинете. Ну как моя квартирка-то, получше твоей хибары. Эй, бичо, я тебя у Рыбы недавно видел — да?

Он посмотрел на меня желтыми (рысьими!) глазами и не ожидая ответа пошел в сторону кабинета.

В моей прошлой профессии умение мгновенно принимать решения были жизненно необходимы. Одного взгляда на красного «Бухарчика» было достаточно, дабы понять — сдаст, сдаст прямо сейчас.

Я сжал пальцы в куриную гузку и ударил Бухарина ниже соска, в точку смерти, в точку остановки сердечного ритма. И, пытаясь подхватить тело не пригодившегося предка, заорал как можно более пискляво:

— Дядя Сталин, тут товарищу Бухарину плохо.

Сталин вернулся мгновенно. Он помог мне уложить тело Николая Ивановича на паркетный пол и попытался нащупать биение жилки на шее. Но или не умел, или не нащупал, резко встал и крутанул ручку телефона на тумбочке у входной двери:

— Девушка, алло, доктора дай мне срочно, Сталин говорит! Левинсон[77]? Яков Борисович, бегом в мою старую квартиру, тут с Бухариным беда! — Приговаривая: — «Как не вовремя, как не кстати» — Сталин вернулся к телу и вновь попытался нащупать пульс на шее. Рубаха его распахнулась, открывая почти безволосую грудь, типичную для жителей Северной Осетии. Потом обратил внимание на меня:

— Ты что здесь забыл, бичо?

— Я его сына побил, вот и пришел повиниться. Я не знал чей это сын, — постарался я ответить, запинаясь.

— Повинился? Ну тогда дуй отсюда, пионер-герой, твою мать!

Я не замедлил смыться. По дороге домой купил бутылку кагора — снять стресс. Хотя, особых переживаний не испытывал. В какой-то мере я даже спас Бухарина от унижений и страхов.

(Смертный приговор Бухарину был вынесен на основании решения комиссии, которую возглавлял Микоян, членами комиссии из 35 человек были также Л. П. Берия, Н. И. Ежов, Н. С. Хрущёв. Поскольку Ленин в письме канцлеру Веймарской республики в 1922 году называл Бухарина своим сыном, то в комиссию были включены Н. К. Крупская и М. И. Ульянова. Впоследствии были репрессированы А. И. Икрамов, И. М. Варейкис, В. Я. Чубарь, С. В. Косиор, П. П. Постышев и другие — половина членов комиссии[45][46]. Ходатайство о помиловании было отклонено, и через два дня он был расстрелян на полигоне «Коммунарка» Московской области и похоронен там же.)

На другой день меня вызвала к себе Надежда Константиновна.

— Я разговаривала с профессором твоих курсов, — сказала она, протягивая ладошку для обязательного массажа по точечной методике, — он очень доволен твоими успехами. Говорит, будто ты вундеркинд, это означает — одаренный. И что с такими успехами ты сможешь не просто в университет поступить, но и сразу на второй курс. Я очень довольно и в Наркомпроссе довольны, мы решили повысить тебе стипендию народную.

Дождавшись моей искренней благодарности, Крупская продолжила:

— Ты вчера был свидетелем ужасной смерти Бухарина. Такой человек погиб. Надорвался! Всего себя отдал партии! Тебя хотел заместитель Менжинского — Ягода допросить, сам Сталин запретил, сказал, что он лично присутствовал при смерти своего товарища и нечего мальчика впутывать во взрослые дела!

«Ну спасибо! — подумал я. — Это тебе зачтется, хитрый Коба!»

Домой я шагал по холодку и весело, перебирая в голове карательных руководителей:

Ф. Э. Дзержинский — умер от сердечного приступа в 1926 г.

Г. К. Орджоникидзе — застрелился в 1937 г. (позднее жена и двое братьев осуждены, старший брат расстрелян).

Я. Х. Петерс — расстрелян в 1938 г. как контрреволюционер (жена посажена на 10 лет).

И. К. Ксенофонтов — умер в 1926 от язвы желудка.

Д. Г. Евсеев — умер в 1942 г. от болезни в Ташкенте.

К. А. Петерсон — умер в 1926 г. от туберкулёза.

В. К. Аверин — в 1938 году осуждён на 8 лет, в 1945 г. после освобождения убит неизвестным.

Н. А. Жиделев — не осуждался, умер в 1950 г.

В. А. Трифонов — расстрелян в 1938 г. как контрреволюционер.

В. Н. Васильевский — умер в 1957 г.

Мою гбешную считалку прервал женский окрик. Вот уж чего не ожидал — Татьяна Морозова лично явилась в Москву навестить своего блудного сына. Рядом с мамашей спешил мой, якобы брат, Алексей.

— Здравствуйте, матушка, — сказал я спокойно. — Как я рад вас снова обнять…

Сегодня проводил маму с братишкой. С удивлением осознал, что она меня по-настоящему любит. Казалось бы, полуживотное, отупевшая и неграмотная бабка, а надо же — любит сына старшего, переживает, слезами рубаху оросила, когда в дом зашли. На улице — стеснялась, такая вот деликатность деревенского человека, не привыкшего к открытости и многолюдью горожан.

А братишка какими глазами смотрел и все норовил тоже обнять, прижаться. А когда пошли погулять (мама отказалась), то все время за руку норовил держаться.

Вечером помянули Феденьку. Наверное тело тоже оказывает некое влияние на сознание, мне после рюмки самогона (Татьяна привезла с собой картофельный) захотелось, чтоб она погладила меня по голове. И она погладила!

С интересом я слушал и рассказы о том, как они устроились, какой дом с подворьем выделил им председатель по приказу Крупской, как хороша их новая корова — Пеструшка, сколько они закупили кур и гусе.

— Представляешь, — добавлял к рассказу мамы Алексей, — там рядом речка и озеро, все гусей держат или уток, им так хорошо…

Но не будем расслабляться, проводил… и хорошо! Баба с возу. Стыдно, старый ты циник — ишь, по головке его погладили! Тем более, что они тупо закорочены на религии. Вместо того, чтоб похвалить ребенка, который успешно готовится к поступлению в Московский Университет (от сохи за кафедру), посоветовали чаще молиться:

— Вон Боженька, как о тебе позаботился, в такой красивой хате живешь, пусть и без огорода. Ты молись, сынок, почаще. И икону повесь вон туда, вместо этого поганого зеркала. Не зеркало, а сплошной блуд (это про раму из витой бронзы с прекрасной финифтью на эмалевых вставках: ангелочки и полуодетые Музы…). Я вот тебе привезу нашу старую икону, ты повесь, сынок, повесь!

Мы едим уже!

— Что едите?

— К вам едим!

— К себе ешьте!

Вот с такими противоречивыми мыслями я и вернулся к себе, но визит очередного порученца вырвал меня из сантиментов. Оказывается, меня на сей раз вызывал пред свои рысьи очи сам (Сам!), тьфу, Сталин.

Ну что, ведь не откажешься. Пошел.

Сперва к Крупской зашел…

— Ты, Павлик, уж не болтай там чего лишнего, Иосиф суров, но ты ему понравился. В первый раз, говорит, меня дяденькой Сталиным назвали. Пошел, что ж.

Квартиру диктатора мне никто демонстрировать не стал, а подвели ко мне мелкую соплячку и этот ребенок сообщил:

— Теперь ты со мной будешь играть. А я уже в школе учусь.

Приведшая девочку дама сказала:

— Я её няня Александра Андреевна. Иосиф Виссарионович просил тебя погулять с его дочкой, сказал, что ты парень разбитной и сможешь ребенка защитить, если что.

«Если что?» — хотел я спросить, но удержался, увидев как за нами собираются наблюдать двое стрелков в серых тулупчиках.

Пришлось выгуливать девочку, хотя у меня и своих дел выше крыши. Гуляли в кремлевском дворике. Научил ее катать шары из снега (он тут серый от сажи, вся Москва на печном отоплении, да и котельные на угле дымят отчаянно) Научил её скатывать снежные шары, так что после нашего ухода остались во дворе трое грустных и кособоких снеговика.

Так-то я понимаю, что ребенок недавно перенес смерть матери, что её одиноко и тоскливо в этой пустой квартире, пропахшей табаком семейного деспота. Но я не для того вторую жизнь живу, чтоб со сталинскими детишками возиться, сопли им вытирать…

Тут Светланка шмыгнула носом и я испачкал свой платок, заставив ее как следует высморкаться и насухо вытерев ей носик.

Дома меня пригласили в кабинет «Хозяина».

— Ты, бичо, — сказал Сталин с сильным акцентом глухим голосом курильщика, — не обижайся, что от дел отрываю. Но с кем еще Светланке погулять. А ты я слышал парень надежный, контриков стреляешь, как кошек…

Он задумался, а я подумал, что не зря наши психологи предполагали, что в детстве Иосиф мучил кошек. Очень уж выразительно он помолчал, будто вспомнил нечто приятное.

— Ну так вот, — продолжил он, — мы — партия о тебе позаботимся, вырастим надежного ленинца. Если нужно что — скажи Крупской, поможем. Да.

Следующим делом я полагал визит к Леониду Давыдовичу, но Вуль с самого порога ошарашил строгим приказом больше его по пустякам не тревожить.

— Ты что же думаешь, — сказал он, — что я — начальник должен с тобой лично заниматься, даже если тебя там и Крупская поддержала. Нет, я Надежду Константиновну, конечно, уважаю, но у меня свое руководство есть и мне тут героические пионеры не нужны.

Я молча закрыл дверь, услышав в спину:

— Если что — к комсоргу иди.

Виктор Колесов чесал потылицу, чесал сосредоточено и упорно. Его пышные волосы сбились в прическу: «Приходи ко мне в пещеру», о чем Павлик Морозов соответственно комсоргу и заявил.

Опер удивленно посмотрел на свою непокорную руку и спросил:

— Ты рисовать умеешь? Надо стенгазету оформить.

Шереметьев рисовать не умел, но писать в прошлой жизни плакатными перьями доводилось. Только где сейчас достанешь эти перья?

— Спрошу своих юдээмовцев, — сказал Павлик, — может кто и умеет — пришлю.

— Вы где сегодня дежурите то?

— Еще не знаю, в дежурке вечером скажут.

— Здорово ты с этими дубинками придумал, — сказал Виктор. — Жаль что они нам не подходят — здоровые.

— Я и для вас, оперативников, придумал. Только Вуль меня слушать не стал, попер. Закрой, говорит, дверь с той стороны.

— Ну ты не обижайся, ему сегодня хвоста накрутили за нераскрытое дело по ограблению Торгсина на Арбате.

Торгсин (Всесоюзное объединение по торговле синостранцами) вначале имел лишь несколько магазинов в крупных городах, которые продавали антиквариат иностранным туристам. Советским гражданам запрещалось не только покупать в них, но даже заходить в эти магазины.

Тем не менее в 1931 году советским гражданам было позволено приобретать товары в магазинах Торгсина за иностранную валюту, золото, серебро и драгоценные камни. Во время голода 1932–1933 годов люди были вынуждены менять свои сбережения на еду. В 1933 году продукты питания составляли 80 % всех проданных в Торгсине товаров, причём на дешевую ржаную муку приходилась почти половина всех продаж. При этом розничные цены на продовольствие были в среднем в три раза выше, чем при крупнооптовой продаже за рубеж.

— Много взяли, — спросил Павлин.

— Да нет, кассу взяли с дневной выручкой, да шоколада пачек двадцать с витрины. Еще водки ящик. Плохо другое, они милиционера подстрелили.

— Насмерть?

— Нет, в госпитале сейчас.

«О-о, — подумал Шереметьев, — вот где мне надо деньгами разжиться. А то на стипендию я в связи с постоянной инфляцией и наценками скоро ноги протяну. Рэкет торгсина — дело беспроигрышное, не может быть, чтоб его работники не наживались на леваке!»

На выходе из МУРа на меня набросился какой-то длинный парень, в итоге оказавшийся на снегу с вывернутой в запястье рукой. Переброс через бедро с захватом кисти я всегда совершал механически, отработав прием до автоматизма. Оказался злосчастный Николай Бухарин, сыночек ныне покойного оппозиционера Сталина.

— Это ты виноват, что папа умер, — бормотал он, вставая.

— Фига се, при чем тут я. Сам Сталин при этом присутствовал, когда у твоего отца сердце прихватило.

— А от чего? Вот о чем он с тобой разговаривал, что меня отослал?

— Ну уж никак не о наших драках, мальчишество это все. Мы с ним говорили о подготовительных курсах в МГУ, где я сейчас учусь, о том, что надо добавит еще одну дисциплину — обществоведение, А то такие как ты студенты совсем жизни не знают.

— Это я, че ли, жизни не знаю.

— А откуда тебе её знать, все время за папашкиной спиной. Ты хоть голодал по-настоящему, так чтоб листья с деревьев и кору мельчить и из них хлеб печь пополам с картофельными очистками! Слушай, ты может рисовать умею?

— Ну умею.

— Тогда пойдем. Буду ходатайствовать, чтоб тебе обратно в МУР приняли, как исправившегося. Заодно там надо комсоргу помочь, газету нарисовать.

Признак влияния тела на разум наглядно проявляется на Романе Шереметьеве — сибарите и убийце из 21 века, попавшего в тело Павлика Морозова, убитого в 1932 году на Урале.

Шереметьев, привыкший к исполнению, а не к анализу, вдруг задумался: а не поздно ли убирать Сталина от власти. Голод в этом году закончится, коллективизация худо-бедно продвигается, индустриализация движется семимильными шагами, правда через кровь и горе.

К тому же, доверие тирана к нему лично что-то задело в черствой душе старого холостяка. Нет, он не был холостяком изначально, но две неудачные попытки обрести семью отбили в дальнейшем охоту к женитьбе. Куда проще пригласить элитную проститутку на пару часов, сняв тем самым напряжение.

Первая жена, которую юный Шереметьев имел глупость привести в отчий дом, звалась Элька (Неля) и была сестрой коллеги-курсанта из Хабаровска, из семьи огуречного барина Великопольского — бывшего нищего инженера. Великопольский заключил договора об аренде пустующих у многих обширных огородов и все плотно засадил огурцами, которые дважды в году выбрасывал на рынок депенгующими ценами. Сперва скороспелыми, Муромский 36 а потом и нежинскими[78], ближе к осени для засолки. Все не реализованное засаливал в бочках и зимой торговали им за небольшую комиссию рыночные продавщицы.

Дело в том, что издавна в Хабаровске торговали овощами китайцы и корейцы, что позволяло держать на базарах высокую цену. Чтоб избежать травлю себя любимого огуречной мафией, магнат Великопольский выбрасывал на рынок через посредников только часть продукции, а остальное реализовывал через овощные магазины. В которых его, свежайшие и одуряюще пахнувшие, были вне конкуренции.

В семье бывший инженер, где-то купивший инвалидность с пенсией и право не работать официально, уделял внимание только наследнику. А три его по-польски красивые дочурки выросли откровенными шалавами. Вот молодой Шереметьев и запал на среднюю. И привез её вместе с братом в Иркутск, где помог товарищу поступить в местный университет на физмат, ну как помог — папу попросил помочь. В шестидесятых Иркутский универ высоко котировался, свободно конкурировал с знаменитым среди физиков и математиков Новосибирским.

Прошла неделя. Неля пошла погулять, вернулась вечером и долго целовалась с каким-то парнем в подъезде, пока заботливые соседи не сообщили об этом новоявленному муженьку. Шереметьев вышел в подъезд, заглянул под лестницу, услышал стереотипное: «Это не то, что ты подумал», вернулся домой ничего не сказав, где попросил друга собрать вещи сестры и куда-нибудь её увести.

За ночь выхлебал бутылку Столичной, 0.7 литров, утром был трезвый и злой. Подошел отец, сказал:

— Никогда не выбирай женщин из низкого социального слоя, ты — аристократ по крови!

Ну а сам Шереметьев в это время приступил к вводной по рэкету, доживавших последние месяцы торгсина. За время голода, инициированного правящей верхушкой большевиков, у населения досуха выманили золото и прочие ценности за еду.

Роман прогуливался по вокзалу, положив в левый карман куртки толстый кошелек. Стандартный для специалиста выход на уголовную среду. И, после того как щипач вытащил кошель, Роман проследил за ним, засек встречу с «ширмой» — человеком, отвлекающим фраера (жертву) в закутке около вокзала, направил на низ из под полы куртки свой маузер и потребовал вести к пахану. После того, как щипач начал «кидать мастырку» (причинять себе увечья, изображать припадок), прострелил ему плечо.

Главарь жил недалеко от вокзала в полуподвале двухэтажного кирпичного здания в Орликовом переулке — в центре Москвы между Садовой-Спасской и Каланчёвской улицами. Укоренившееся с середины XIX века название по фамилии бывшего домовладельца Орлика, по земле которого был проложен переулок.

Слабоват, наверное, для пахана, живущий тут, подумал Роман. Спустились в полуподвал. Хозяином оказался безногий инвалид, доска с подшипниками, на которой он передвигался, стояла в прихожей. Мужик мощный, даже без ног чуть ли не с Павлика ростом.

Сели за стол, Павлик держа руку на оружие.

— Чего хотел, малец? — вопросил инвалид густым баритоном. — Зачем моего человека подстрелил?

— Ну уж и подстрелил, чуть по коже задел, больше понтов, царапина. Он сам виноват, не будет выеживаться!..

В конечном итоге с «иваном» (забываемая кличка воров в законе, авторитетов), который держал много групп карманных воров, Шереметьев договорился об попробовать.

— Дело новое, как пойдеть (именно — пойдеть, характерно для южных диалектов), — густо сказал иван по имени Данила, бывший скокарь[79].

Естественно, было и: «с чего мне тебе, мелкий, верить», и «откуда я знаю, что это не провокация МУРа!» и «а почему бы просто не поставить на уши сам магАзин» (с ударением в середине). На что Шереметьев объяснил, куда вхож пионер-герой Морозов и с какими людьми он в Кремле и в ЧК знаком. Ну и то, что «по мелочам клевать недостойно настоящего ивана», и что «с головы мы не разово поимеем, а постоянно будем иметь долю».

Старый вор идею понял и неизвестный в России «рэкет» его заинтриговал. Не откладывая в долгий ящик, Данила вызвал из дальних комнат (оказывается, скромный с виду полуподвал, занимал большую территорию всего прямоугольника дома) двух бойких мужчин, которые и отправились разузнавать детали. Роман четко им расписал всю возможную цепочку магазинных хищников торгсина, вплоть до некоего правительственного человека, дающего расхитителям (пусть предполагаемым) крышу.

На третий день информация была частично собрана. Все нити стекались к Всесоюзному старосте — дедушке Калинину. Шереметьев в сотый раз проклял себя за то, что не учил в юности Историю КПСС, но вспомнил по мелочи и как всегда — больше из желтой прессы, например из «Московского Комсомольца».

Мальчик Калинин Миша, купаясь на пруду, познакомился с детьми местного помещика, владельца имения Тетьково, инженера путей сообщения генерала Д. П. Мордухай-Болтовского. В имение тот приезжал с семьёй только летом, а проживал в Петербурге. Осенью помещики увезли симпатичного крестьянского парубка в столичный Санкт-Петербург, взяв его в дом в качестве «мальчика для домашних услуг» — лакея. Обязанности его были несложными: разбудить барчуков в школу, накормить их завтраком, выгулять собаку, сбегать в лавку. Калинин служил у Мордухай-Болтовских четыре года.

Ну, потом обычный путь революционеров, с тюрьмами и ссылками, это никогда Шереметьева не интересовала, и вспомнилось, что в разгар борьбы Сталина с «правыми» в ЦК председатель Центральной контрольной комиссии Г. К. Орджоникидзе получил из архивов царской полиции материалы, свидетельствующие о том, что Калинин и Я. Э. Рудзутак, находясь под арестом, дали откровенные показания, на основании которых полиция произвела аресты в подпольных революционных организациях.

На это Сталин, сам имеющий в биографии связь с охранкой, ответил: «Что Калинин грешен, в этом не может быть сомнения. Всё, что сообщено о Калинине в показаниях — сущая правда. Обо всём этом надо осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь не повадно было путаться с пройдохами».

Ну а после убийства С. М. Кирова лакей Сталина Калинин подписал постановление ЦИК и СНК СССР, сыгравшее важную роль в организации и юридическом обеспечении массовых репрессий.

Интересная деталь, в 1938 году была арестована его жена Екатерина Ивановна Лорберг по антитеррористическому закону, подписанному самим Калининым после убийства Кирова. Калинин тогда не заступился за свою жену и не уберёг её от ареста. Её осудили на 15 лет. Некоторую помощь ей он смог оказать, когда она уже была в лагере. Благодаря его ходатайствам, медицинская комиссия присвоила ей «слабую категорию», благодаря которой она получила работу в бане. Она была освобождена только в июне 1945 года, за год до смерти «всесоюзного старосты», по его личной просьбе к Сталину.

Считалось, что Калинин — защитник народа от суровых вождей революции[80], но со временем это стало лишь бутафорией, приукрашенным фасадом, маскировавшим сущность сталинской диктатуры. За внешне интеллигентным обликом почтенного старца скрывался подхалим и похотливый поганец, использовавший высокое положение для совращения девушек. Особенную страсть Калинин питал к молоденьким балеринам. Чтобы иметь к ним наиболее легкий доступ, он принял шефство над Большим театром.

Однако не все из них были готовы добровольно оказывать услуги интимного характера. 16-летняя Белла Уварова покорила всесоюзного старосту своей красотой и юностью, но не ответила высокому покровителю взаимностью, чем навлекла на себя его гнев[81]…

Немногим позже Москва тихо шепталась об инциденте, случившемся в Большом. Знаменитая балерина Екатерина Гельцер (в давние времена — подруга К. Г. Маннергейма) метнула в Михаила Ивановича статуэтку Мефистофеля. Хорошо метнула — разбила голову и выбила зуб. Великой «приме» поплакалась одна из юных учениц, поведав, как добрый дедушка Калинин её обесчестил. От удара Мефистофелем по черепу «всесоюзного старосту» долго потом преследовали головные боли.

Он хотел было закатать Гельтцер под брусчатку Кремлёвской площади, но Сталин не дал, сказав «Так тэбэ и нада!», любил вождь, когда порой его холуи по шее получали[82].

Окружение Сталина так и существовало — под страхом и с грехами, честных Коба не приближал. Ну а у Шереметьева по его мышлению человека из двадцать первого века ни Сталин, ни Калинин уважения не вызвали — скорей брезгливость. Поэтому он и пошел к Калинину сам, взяв пару бандитов для солидности.

Попасть к Всесоюзному Старосте простому человеку было трудно.

Сижу, читаю сборник стихов раннего Маяковского. Лирика, издательство «Круг», двадцать третий год. Как-то я в школе пропустил его стихи о любви.

Зато сочинение писал по Маяковскому: «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше…». Допустил одну ошибку в собственном имени, написал не Роман, а — Раман. Ясно же, что описка, тем ни менее оценку снизили на бал.

Сегодня мой заключительный визит к ворам предвидится. Это я надеюсь, что заключительный. Все по Маяковскому:

Чем   на работу злиться, Пойду        вором,           отстреливаясь От муров        и милиций…

Мой план банален и прост. Как известно, десять лет назад в Советском Союзе была создана система Государственных трудовых сберегательных касс. Привлекая огромное количество обесценивающихся денежных знаков, государство исходило из того, что чем больше средств от населения будет поступать в кассы, тем меньше правительству придется выпускать в обращение новых денег и тем скорее будет достигнута устойчивость рубля. Таким образом, сберегательные кассы выполняли функцию страхования.

Вклады подразделялись на несколько видов: текущие счета, до востребования, срочные, условные, с особым назначением. Разрешался прием вкладов на предъявителя. Процентная ставка по срочным вкладам устанавливалась в размере 9 % годовых, а по остальным видам — 8 %.

Я вчера специально посетил одну сберкассу, над которой висел плакать опять же Маяковского: «Кто — куда, а я — в сберкассу!»

Воры по составленному совместно плану должны были обязать нашего всесоюзного афериста Калинина переводить часть уворованных от торгсинов средств на безликую сберкнижку: На предъявителя. Все как в фильме «Место встречи изменить нельзя». Но фильм пока не снят, даже повесть не написана, а вот главаря безногого я убедил: ведь получать по книжке можно отправить шестерку, которая, если и попадется, то ничего знать не будет. Так сказать операция из трех стадий: громилы запугивают — шестерки получают, мы с главарем пользуемся.

Я сходил к Михаилу Ивановичу чисто формально: сопроводил бандитов и дал им список угроз. Список простой:

1. стукачество жандармам на товарищей по партии.

2. педофилия (этого термина пока еще нет, но любителей малолеток народ не одобряет.

3. хищение государственных денег из сети магазинов торгсина.

Последний пункт, я надеялся, не защитит его от Сталина, которому наплевать было на малолеток, да и на стукачество вообщем тоже — сам грешил… Но вот к государственным средствам Коба относился серьезно, считая и государство, и средства своими лично!

Все прошло, как по маслу. И вот сегодня мы должны были делить первый взнос на нашу анонимную книжку сберкассы.

На встречу я пошел ближе к обеду. Это хаза на Орликовском мне нравилась неприметностью и величиной, мелькнула мысль после завершения сделки попробовать создать там клуб юных друзей милиции или просто молодежный клуб. Самое время формировать вокруг себя энергичных комсомольцев, которые будут верить не фальшивым лозунгам, а Мне!

Я шел глубоко дыша морозным воздухом, который сажа из многочисленных печей не портила так, как выхлоп бензиновых и дизельных чудовищ в мое время. Шел я по патриархальной Москве, наблюдая за элементами социалистического строительства — строительства с размахом, с социалистическим безумием. И мне это нравилось, нравилось с примесью горечи, ибо знал я чем все кончится, когда разжиревший аппарат чиновников порушит мечты о светлом будущем!

Компания встретила меня радостно. 12 тысяч — неплохие деньги и для воров при средней зарплате в это время 180 рублей. Которую, кстати, не отдавали человеку полностью, высчитывая как минимум, одну месячную зарплату в виде госзаймов, сначала на индустриализацию, а затем на оборону.

Поделили наличняк. Не поровну — по четыре тысячи взяли мы с иваном, а громилам досталось по две. Но они и этому были рады, ведь на две тысячи можно было, несмотря на пустые полки магазинов, купить многое. Базар и барахолка всегда работали по принципам «рыночной экономики». Да и Торгсин открывал возможности: в 1933 году торгсиновский рубль на рынке стоил 35–40 советских рублей, за доллар давали два рубля Торгсина[83].

— А у меня вопрос, — сказал иван Данила, — а чего мы просто к председателю этого Торгсина не пошли, а сразу к члену правительства?

Председателем «Торгсина» был сначала Артур Сташевский, затем Михаил Левенсон. Оба были расстреляны в конце 30-х. Это я знал по истории КГБ, которую нельзя было не знать на зубок — отчисляли.

— Просто потому, — сказал я, — что грехи членов правительства мне известны, а этих председателей — нет. Хотя не сомневаюсь, тащат за милую душу. Но я вход в Кремль, а не к ним.

— Тогда за стол, обмоем фарт, — сказал вор.

Стол был накрыт в соседней комнате. И богато накрыт. Центральное место занимали колбаса, с нежными кусочками сала на срезе, и тонкие ломти лососины.

Ну прямо по Булгакову, подумал я.

«…Сотни штук ситцу богатейших расцветок виднелись в полочных клетках. За ними громоздились миткали и шифоны и сукна фрачные. В перспективу уходили целые штабеля коробок с обувью, и несколько гражданок сидели на низеньких стульчиках, имея правую ногу в старой, потрепанной туфле, а левую — в новой сверкающей лодочке, которой они и топали озабоченно в коврик. Где-то в глубине за углом пели и играли патефоны.

Но, минуя все эти прелести, Коровьев и Бегемот направились прямо к стыку гастрономического и кондитерского отделений. Здесь было очень просторно, гражданки в платочках и беретиках не напирали на прилавки, как в ситцевом отделении.

Низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в роговых очках, в новенькой шляпе, не измятой и без подтеков на ленте, в сиреневом пальто и лайковых рыжих перчатках, стоял у прилавка и что-то повелительно мычал. Продавец в чистом белом халате и синей шапочке обслуживал сиреневого клиента. Острейшим ножом, очень похожим на нож, украденный Левием Матвеем, он снимал с жирной плачущей розовой лососины ее похожую на змеиную с серебристым отливом шкуру».

— А туалет-то далеко? — спросил я. — Надо место освободить для всей этой вкуснятины.

Юмор оценили, поржали и махнули куда-то вдаль, в анфиладу комнат.

Пошел, заглядывая в каждую. Мне надо было убедиться, что больше людей в помещении нет…

Спустя несколько минут я уже покидал жилище воров. Сберегательная книжка на предъявителя уютно лежала в правом кармане куртки, двенадцать тысяч — в левом. Надо бы еще патронов прикупить к маузеру, подумал я поправляя мешок, в который сложил лососину с колбасой — не пропадать же таким деликатесам.

О ворах, с которыми будет похоронена и тайна моего обогащения, я не думал. Как говорится: нет человека — нет проблемы. Ну, а если решу еще раз воспользоваться сберкнижкой, по которой могут и выследить, если Калинин подключит фискалов, то шестерок в уголовной среде много…

Не нужно думать, что Роман Шереметьев, осваивающий и совершенствующий тело Павлика Морозова делит время между Кремлем и уголовным розыском, изредка совершая некие акции для личных нужд. Вот уже и май на дворе — желанный праздник в молодом государстве рабочих и крестьян.

Такие дни, посвященные труду и трудящимся, существуют в 142 странах мира. В СССР Первое мая — праздником рабочих, которые, согласно Ленину, в этот день отмечали: «…своё пробуждение к свету и знанию, своё объединение в один братский союз для борьбы против всякого угнетения, за социалистическое устройство общества».

В Российской империи 1 мая начали отмечать революционеры, солидаризируясь с рабочим движением Европы и САСШ. Сразу после февральской революции 1917 года 1 мая стал государственным праздником.

На дом Нирнзее повесили плакат: «От маевок к Празднику 1 Мая!». Плакат повесили плохо и, когда Павлик/Роман выходил, он сорвался. Никто не видел грациозный прыжок подростка при первом же треске злосчастной агитации. Бесконечные растяжки и упражнения по статике дали свой результат — тело крестьянского мальчика, закрепощенное однообразным трудом, развивалось успешно, обретало пружинную энергию и мышечную стать.

Павлик Морозов идет по праздничному городу. Он идет на Первомайский парад, который пионер-герой проведет на трибуне для почетных гостей. Рядом с Надеждой Константиновной Крупской. Рядом с правительством. Рядом со Сталиным!

Кстати, Иосиф Виссарионович разглядел в мальчике забавную игрушку и приблизил к своей семье находку Крупской. Тем более, что любимая дочь Светлана просто очарована этим изобретательным мальчиком, который знает столько замечательных игр.

Шестнадцать коричневых и четырнадцать черных священных ступенек… И Шереметьев на Мавзолее. А всюду: «Слава! Слава! Слава!» И вот он — парад! Люди доверчиво идут по Красной площади, по многовековой и залитой человечьей кровью брусчатке и с восторгом поют осанну своим палачам.

А те машут им с вершины Мавзолея, в котором лежит высохшее тело всенародного преступника и убийцы. Бал Сатаны, как споет позже Тальков[84].

В гранитных коричневых стенах — дверки для связи, микрофонов и т. п. По всему периметру трибуны, в черном граните — полукруглый желобок для стока воды. Руководство страны никогда не заходило со стороны площади. Оно шло сюда со стороны места работы — Кремля. Собирались все те, кто нами правил, в Кремле, у здания Совмина. Потом шли в проход в Кремлевской стене, в районе Сенатской башни, и попадали почти в торец Мавзолея. Далее — на священную трибуну. Пол на трибуне — гранитный, холодный. Большие черно-коричневые плиты. Но его не видят те, кому позволено было взойти сюда судьбой: поверх пола лежит деревянная решетка, и сверху (и на ступеньки тоже) палас. Это Павлик/Роман такой любопытный, не поленился присесть на корточки и поковыряться.

Праздник в те годы начинался шествием трудящихся по центральным улицам городов. Нарядные взрослые и дети шли с воздушными шарами, цветами, транспарантами и флажками под марши и политические лозунги. Партийные руководители приветствовали трудящихся с трибун. В этот день чествовали передовиков производства, ветеранов и почетных граждан[85].

Но вернемся на Красную площадь. Уже идет военный парад, шествуют строевым шагом воины, движется наивная на взгляд Шереметьева техника, оглушительно треща. В это время где-то сзади грохает взрыв — это взорван по решению Политбюро ЦК ВКП(б)в Кремле был взорван самый древний храм Москвы — собор Спаса на Бору, который был сооружен аж при Иване Калите в 1330 году. До этого на этом месте стояла деревянная церковь, временем основания которой считался 1272 год[86].

Представление об особенностях атмосферы того времени и о том, как тогда могли приниматься судьбоносные решения, даёт знание о событиях, предшествовавших сносу Спаса на Бору. Крупская, рассказала Павлику, что Сталин как-то ехал по Кремлю в автомобиле и указал рукой на Спасский храм: «Убрать!». И вот сегодня от храма не осталось и следа. А Сталин, величественно повернув голову и получив объяснение взрыва, сказал:

— Дураки! Я имел в виду кучу мусора, которая валялась перед церковью!

Роман подумал о том, что вакханалия в Москве чем-то похожа на то, что сейчас происходит в Германии. Именно в этот момент нацисты объявят 1 мая оплаченным выходным днем — национальным праздником труда (Feiertag der nationalen Arbeit). А уже 2 мая 1933-го начнутся аресты всех видных профсоюзных деятелей Германии. Штурмовики также разгромят редакции левых изданий страны. А министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс в те дни начнет восклицать: «Почитайте труд и уважайте рабочего!»

Шереметьев тихо млел от анекдотичности происходящего. В это время на площади появились самые грозные военные механизмы — танки с двумя башнями. Сначала все Т-26 строились двухбашенными. Башни на нём располагались сбоку друг от друга. Танк мог вести огонь вправо и влево одновременно, но не мог концентрировать весь огонь на одну сторону. Из-за этого от производства двухбашенных танков Т-26 через некоторое время отказались[87].

Надо сказать, что парады, проводившиеся в первые два десятилетия существования советской власти, поражали своей масштабностью. Например, в памятном параде 9 февраля 1934 года, приуроченном к XVII съезду ВКП (б) и продолжавшемся рекордных для военного парада три часа, участвовали 42 тысячи военнослужащих, в том числе 21 тысяча пехотинцев, 1700 кавалеристов и военнослужащие других родов войск. По Красной площади в этот день прошли 525 танков.

Единственное, что озаботило Романа к концу парада — как бы не описаться. Как же Сталин и его шестерки, люди-то не молодые, возможно и с простатитом? Они, конечно, отлучаются вниз трибуны, где теплые туалеты, но не так часто. Надо у Васьки Сталина спросить, сделал себе заметку Шереметьев.

Когда Светлана в 1933 году пошла в первый класс 25-ой школы, Сталин перевел из другой средней школы туда же, в пятый класс, своего сына Василия, который с раннего детства отличался задатками весьма зловредного самодура. С Павликом он познакомился стандартно для мальчишек тех лет — подрался. И был настолько очарован уменьем Морозова/Шереметьева, что сразу попросил «показать приемчики», а в дальнейшем стал гордится знакомством с таким «клевым» пионером-героем.

А Сталин отметил про себя, что влияние крестьянского героя на его шкодливого сына весьма положительное.

После парада Надежда Константиновна не отпустила Павлика.

— Пойдем, будет торжественный обед, праздничный. Вкусно будет.

Шереметьев после удачной экспроприации «торгсиновских» денег недостатка в деликатесах не испытывал, но в целом не злоупотреблял богатством. Он и по жизни был, если не аскетом, то довольно скромным в отношении питания и быта. В удобствах и в качестве пищи, естественно, не отказывал. В этом он был схож со Сталиным, который, как известно, не страдал от ложной скромности и был не прочь позволить себе богатый стол, четырех личных поваров, хороший табак, сапоги из настоящей лайки, множество охраняемых дач… Собственно, внешняя скромность была продуманной стратегией вождя, считающего, что для подчеркивания его величия мишура уже не к чему. Да и стильно было ходить в полувоенном френче из дышащего дорогого материала, в сапожках, обтягивающих ногу, как перчатки, в шинели и тончайшего сукна…

Перед праздничным обедом правительство посетило Георгиевский зал, где прошел прием делегации из Бурят-Монгольской АССР, в которую вошёл и нарком земледелия автономной республики Ардан Ангадыкович Маркизов. Его дочка Энгельсина вручила большевистскому вождю букет со словами: «Эти цветы дарят Вам дети Бурят-Монголии».

Она еще не знала, что дарить подарки Сталину — тоже самое, что играть в карты с Дьяволом: проигрыш неизбежен!

…Вот как раз историю Гели Маркизовой, дочки наркома земледелия Бурят-Монгольской АССР и второго секретаря обкома республики Ардана Маркизова я знал хорошо. Дело в том, что когда-то я вел разведывательную работу в Израиле под личиной журналиста — аккредитованного собкора желтой газеты с миллионными тиражами «Московский комсомолец».

И вот в Димоне, где израильтяне содержат и обновляют свое ядерное оружие[88] я и спалился. Хотя и выяснил, что ядерными боеголовками, оснащены израильские ракеты «Иерихон», а для доставки ядерных бомб и ракет с ядерными боеголовками могут быть использованы американские самолёты F-15 и F-16.

Не все знают, что как и США, Россия, КНР — Израиль имеет на вооружении средства доставки ядерного оружия во всех трёх природных средах. Предположительно, по количеству ядерных боеголовок он является шестой ядерной державой мира.

Не буду рассказывать о своем провале, о том, как меня обменяли на сотрудника «Мамад» из Центра политических исследований Министерства иностранных дел, которого задержали в Калининградской области, недалеко от базы подводных лодок — атомных крейсеров с ядерными торпедами.

Не только Моссад занимается разведкой. В Израиле разветвленная сеть спецслужб.

Комитет руководителей служб «Вараш».

«Моссад» — внешняя разведка.

«Шабак» — контрразведка и борьба с терроризмом.

«АМАН» — военная разведка.

«МАТАМ» — секретный отдел полиции.

«Мамад» — Центр политических исследований Министерства иностранных дел.

Но не буду о горьком, слишком много разочарований я испытал, сменив интеллигентную работу разведчика на неуважаемую профессию ликвидатора. Да, мы глубоко законспирированы. Да, нас боятся и коллеги. Да, мы очень много зарабатываем. Да, мы умелые и необходимы. Но мы — не белая кость, мы кость черная!

Так вот, будучи русским журналистом, я иногда выполнял заказы и местных русскоязычных газет. Из серьезных тут было две: «Время», подчиненная центральной израильской «Едиот Ахронот Групп» (Yedioth Ahronoth Group) и еженедельник «Новости недели», с главным редактором которого — Леонид Белоцерковский, в прошлом — геолог, — я подружился. Редакция занимала неплохой офис в Тель-Авиве на улице Ахим ми-Славута, 15. Кстати, Тель-Авив означает: «Холм Весны» или «Курган возрождения».

Так вот, подоспел какой-то юбилей Сталина и мне в этом еженедельнике заказали статью про него на целый разворот. Я вспомнил анекдот:

«Мужик выходит на улицу с плакатом „Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство“. К нему народ подходит:

— Ты что, спятил? Когда ты родился, Сталин уже умер.

— Вот за это ему и спасибо».

А потом вспомнил улыбающуюся девочку на руках у Сталина — символ счастливого детства в СССР — и решил разобраться в ситуации подробней, для чего пошел в библиотеку, где в отделе журналов и газет нашел подшивку журнала: «The American Historical Review», а там и статью про это самое «счастливое детство».

В очередной раз поблагодарив отца за то, что он не хотел отпускать меня учится в институт иностранных языков (а я всегда поступал назло ему), я перевел статью и сделал для Израильской газеты компиляцию за своим авторством.

И вот сейчас, слушая, как кто-то из высших чиновников на трибуне рапортует товарищу Сталину и коммунистической партии о том, что «в рамках масштабной индустриализации в этом году были досрочно запущены ЧТЗ и Уралмаш. Что ЧТЗ уже дал стране первые 1650 тракторов. Что впервые между СССР и США установлены дипломатические отношения. Что собрано много пшеницы и ячменя…» Слушая все это и привычно отмечая, что сперва произносят имя вождя, а потом уже обращаются к партии, я вспоминал ту историю с девочкой.

Протягивая букет вождю, шестилетняя Геля Маркизова не подозревала, что спустя год ей придется сменить фамилию, а свое лицо отдать Мамлакат Наханговой — самой известной пионерке страны.

Все началось с того, что Иосиф Сталин принимал в Кремле делегацию из Бурят-Монгольской АССР, в которую вошёл и отец девочки — нарком земледелия автономной республики Ардан Ангадыкович Маркизов. Маленькая Энгельсина[89] вручила большевистскому вождю букет со словами: «Эти цветы дарят Вам дети Бурят-Монголии».

Когда Коба, стараясь делать радостное лицо, поднял ребёнка, кто-то выкрикнул: «Поцелуй его, поцелуй!». Девочка поцеловала Сталина, на что присутствующие разразились аплодисментами.

В тот же момент парочку ослепили фотовспышки. Позже её снимок у Сталина на руках облетел все советские газеты. Вслед за растиражированным фото появилась и композиция «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство», которую изготовил скульптур Георгий Лавров. Онастояла не только в школах и парках, но даже в миниатюрном виде в аптеках и парикмахерских. Причём в последних девочек частенько просили постричь «под Гелю Маркизову».

А уж на родине, в Улан-Удэ её «встречали так, как потом в стране встречали только космонавтов» и даже «приглашали во все президиумы».

Правда, уже спустя год после этих событий жизнь девочки превратилось в настоящий ад. Ардана Маркизова арестовали, обвинили в подготовке покушения на Сталина, а потом Ардана Маркизова арестовали, обвинили в подготовке покушения на Сталина и расстреляли по так называемым «сталинским» спискам — тем, которые подписывал сам вождь. Член партии с 1919-го года в одночасье стал японским шпионом и антисоветчиком. Мать Гели — Доминика Маркизова — также былаарестована и сослана вместе с дочерью и старшим сыном в Казахстан. Вскоре женщину нашли в детской больнице, где она работала врачом, с перерезанным горлом.

В будущем Геле удалось получить из архивов ФСБ России дело матери, просматривая которое она нашла в одном из документов (это был запрос «начальника НКВД Туркестана» на имя народного комиссара внутренних дел СССР Лаврентия Берии такой текст: «Здесь находится ссыльная Маркизова, которая хранит подарки от Сталина и пять портретов её дочери с вождем. Что делать?». Сбоку послания был сделан синим карандашом ответ в одно слово: «Устранить»!

После осуждения отца Гели было принято решение поменять имя Гели в надписях на постаментах к скульптурам Лаврова и на плакатах с её изображением на имя Мамлакат Наханговой — пионерки-участницы стахановского движения, которая была награждена орденом Ленина.

Как и Энгельсина, Малмакат получила широкую известность в СССР благодаря фотографии, где она запечатлена со Сталиным во время встречи в числе передовых колхозников южных республик СССР. Тем более, что у Мамлакат был монгольский разрез глаз. А то, что Мамлакат к этому времени было уже 13 лет, — тоже не беда. Гелю вымарывали из всех изображений, а на тех, где её сложно было стереть, переименовывали в «Мамлакат Нахангову».

Но я отвлекся, а уже кончились речи и Крупская взяла меня за руку. Но тут вполне реальная Энгельсина Малмакат двинулась к президиуму, целя на Сталина, который заграбастал оба букета, Хотя один, как я помнил, предназначался Ворошилову. Из зала раздались восторженные крики и девочка поцеловала Сталина прямо в пропахшие табаком усы. А тот проговорил, сквозь сжатые губы:

— აიღე ეს წყეული საქმე! (Возьми этот проклятый случай (дословно) — забери эту чертовку). Я, конечно, очень условно знаю обиходные выражения на грузинском, больше по любви к грузинской кулинарии и частому посещению грузинских ресторанов и кафе. Но в речи явно не было слова «вшивую», как часто писали в желтой прессе. А «чертовка» переводилась синонимично с прилагательными: энергичная, подвижная.

Так как грузинский понимал в президиуме только один человек — Кандид Чарквиани, друг Берия и хороший знакомы Кобы, то он и помог поставить плотную девочку на стол прямо в валенках. (Тут вообще парадоксально было: Сталина грамоте обучил Котэ Чарквиани (подробнее — ниже), во многом благодаря совпадению фамилии Кандид Чарквиани был назначен на должность первого секретаря ЦК Грузинской ССР).

Потом он же пересадил ребенка на колени к отцу. И тут началась первомайская раздача подарков отличившимся рабочим и служащим. Люди выходили на сцену, подходили к Президиуму и им вручали граммофоны или золотые часы, колхозникам еще дарили грузовики на весь коллектив. Параллельно, уже на выходе, им вручали продуктовые наборы: сгущенка, сливовый джем, шоколад — на фото внизу).

Геля гордо сидела на руках отца.

Услышав про подарки, она громко спросила:

— А мне будет подарок? — что заставило всех притихнуть.

Через некоторое время из президиума начали кричать:

— Геля! Геля! Подойди сюда!

Геля подошла. У Молотова в руках была красная коробочка, а Сталин спросил у девочки:

— Что ты хочешь получить в подарок — часы или патефон?

— И часы, и патефон, — гордо заявила буряточка.

Сталин взял коробочку у Молотова и открыл её. Внутри были золотые часы с золотым браслетом. На часах было выгравировано: «От вождя партии И. В. Сталина Геле Маркизовой». Сталин поинтересовался у Гели, нравятся ли они ей, на что девочка ответила утвердительно.

— Ну, а патефон ты не донесешь, — произнёс Сталин.

Папа донесет, — не растерялась девочка.

На этой встрече Ардан Маркизов уже получил в подарок один патефон. Теперь он снова поднялся на сцену за другим патефоном с набором пластинок[90]…

— Видишь, — прошептала мне на ухо Надежда Константиновна, — он может быть и добрым.

«Ну-ну, — подумал я. — Добрый волк козленка съел».

Одно время я часто слушал рок-группу «РабFUCK»[91], язвительно критикующую все и вся. Референт: «Какую, сука, просрали страну!» — весьма примечателен и берет начало от идеализации большевиков. После того, как Ленин арестовал съезд, на все начинания этой партии можно было класть с прибором. Когда мое сознание перенесло, впавший в маразм новый вождь распродавал Россию уже Китаю:

А меня вызвали в Объединённое государственное политическое управление при СНК СССР, где я узрел начальником отдела своего давнего помощника Николая Крылова.

— Поздравляю с повышением, — сказал я, тепло обнимая чекиста.

— Экий ты бравый стал пацан! — Николай ответил на объятия и дружески отстранил меня, чтоб рассмотреть. — Собственно, не я тебя вызвал, а Менжинский, но Вячеслав Рудольфович опять приболел — поедем к нему домой.

Я мгновенно вспомнил, что именно при нем методы работы органов безопасности приобрели свои фирменные очертания. Не удивительно, по образованию Менжинский превосходил почти всех большевиков и потому чередовал одно ведомство за другим — наводил порядок.

Второй Председатель ОГПУ СССР выглядел плохо. Больное сердце и травмы, полученные в автомобильной аварии в эмиграции, отравили последние годы его жизни. Работать трудолюбивому главе ОГПУ приходилось дома, где он проводил оперативные совещания и изучал дела.

Его вспоминали как «малоразговорчивого, мрачного и необыкновенно вежливого человека». Эти качества идеально описывали высокопоставленного советского палача, который принял нас сухо и корректно в своем, мрачно обставленном по моде этого времени кабинете.

А меня чуть не пробило на хи-хи, так как не ко времени вспомнил, что снимал двушку в Москве недалеко от метро Бабушкинская именно на улице имени Менжинского.

Видимо чекист что-то заметил по моему лицу, которым я еще управлял не полностью, потому что проговорил про себя:

— Culture ce peuple ne viennent pas bientôt (культуру этот народ впитает еще не скоро, фр.).

На что я мысленно произнес тоже по-французски и ярко представил, что было бы — если бы вслух:

«Ange à l’église et diable à la maison». (Ангел на людях (в церкви) дома — дьявол).

И опять он заметил движение улыбки на моем лице.

— Что вас смешит в моем доме, мальчик? — от его голоса чуть не замерзла герань на старинном подоконнике обширного окна.

— Ну, я всегда думал, что чекисты суровые и с усами. А вы похожи на профессора, который у нас в МГУ преподает.

— Вы учитесь в МГУ?

— Пока только на подготовительных курсах, хочу поступить в учительский рабфак. Революционер не должен быть безграмотным, так мне Иосиф Виссарионович говорил.

— Вы общаетесь со Сталиным.

— Я с его дочкой играю в свободное время.

Вовремя я упомянул знакомство с тираном, сразу у Менжинского тон изменился на просто вежливый, а не «подчеркнуто» вежливый.

— Это хорошо, — сказал он, — что ты такой общительный хорошо. А сможешь подружится с писателями и поэтами?

— Если партия сказала надо — комсомол ответил есть![92] — не удержался я от еще одного прикола. Ну смешил меня почему-то этот, умирающий, поляк.

В этот раз усмешку заметил и Николай, который без интеллигентных заморочек дернул меня за плечо.

— Ты кого тут корчишь, пацан!

— Извините, — мгновенно осознал я неуместность своего поведения, — после ранения я не совсем еще выздоровел, иногда лицо дергается, а люди думают — я смеюсь, насмешничаю.

— Я прилягу, — сказал Менжинский, — ноги пухнут и болят. Прошу меня извинить. Дело в том, юный комсомолец, что мы посылаем большую группу писателей на строительство канала, который соединит Белое и Балтийское моря. Это важный проект нашего молодого государства, важный для судоходства и в военном плане. Чтобы не тратить нужные для индустриализации ресурсы, строительство идет без традиционного при таких работах оборудования и материалов, а за счет человеческого ресурса — отступившиеся от социалистической морали люди строят этот канал, чтоб заслужить прощение народа.

Менжинский прервался, потому что в комнату вошла женщина в белом фартучке и с медицинской косынкой на голове, в рука у нее был поднос на котором стакан и горсть таблеток в хрустальной розетке. Комиссар выпил лекарство и прикрыл глаза. В комнате наступила тишина и стало слышно, как муха жужжит в плафоне потолочной люстры.

— Так вот, — возобновил речь Менжинский, — мы посылаем целый пароход, на котором будут находится 120 советских писателей и деятелей культуры. Среди участников тура будут, если вам говорят что-либо эти фамилии, Алексей Толстой, Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Борис Пильняк, Леонид Леонов, Валентин Катаев, Виктор Шкловский, Мариэтта Шагинян, Вера Инбер, Илья Ильф, Евгений Петров и другие. По итогам поездки на эту ударную стройку писатели опять-таки в ударные сроки подготовят коллективную монографию, в которой расскажут про героический труд и волю чекистов, решившихся на переделку человека и природы….

Он задохнулся от долгой фразы и прокашлялся.

— Писатели, они как дети, могут не туда пойти, не так себя повести. А на стройке работают, как не крути, преступники. И не все они перековались, некоторые закостенели в своих преступных делах. Конечно, писателей будут сопровождать люди моего ведомства, вот Николай у них старший, но нужен и еще один — незаметный человек, которого не будут воспринимать работником ГПУ, вот мы и подумали, что вы — Павлик прекрасно подходите для этого поручения. Вы отважный пионер, не побоялись против отца пойти. Уже стреляли во врагов народа и знаете, как с ними бороться. Вот мы и решили дать вам это комсомольское поручение.

«Стукачом меня сделать задумал, начальник, — мысленно произнес Шереметьев, — так я сукой не был и не буду. Интересно, из какого это фильма?»

А Павлик Морозов ответил витиевато:

— Сочту за честь, товарищ Менжинский.

И тот посмотрел на него со своего кожаного дивана с интересом.

Потом был долгий инструктаж уже в кабинете Крылова.

Самой известной писательской поездкой «за материалом» стала организованная Горьким шестидневная командировка на Беломорско-Балтийский канал в августе 1933 года. Затея преследовала конкретную пропагандистскую цель: необходимо было представить лагеря как место «перековки» маргинальных личностей в нового советского человека. И я знал об этой поездке, как и про стройку, в буквальном смысле на человеческих костях[93]. Задуманный еще во времена Петра I канал, соединяющий Белое и Балтийское моря, был построен руками советских заключенных в конце первой пятилетки. Чтобы не тратить нужные для индустриализации ресурсы, строительство шло без традиционного при таких работах оборудования и материалов; экономия коснулась и питания заключенных.

Только по неведомым мне причинам дата поездки сместилась с августа на конец мая. Возможно, этот мир все же параллельный, А возможно, что мое присутствие, усеянное уже несколькими трупами, изменило течение событий.

Ну а насчет писателей, вовсю резвившихся в разных кружках и литобъединениях, так и до них дотянулись липкие руки большевистского правительства. 17 мая 1932 года Оргбюро ЦК ВКП(б) утвердило состав оргкомитета Союза советских писателей по РСФСР и приняло решение о создании подобных комитетов в других республиках. А. М. Горький был избран почетным председателем союзного оргкомитета. Было предложено ликвидировать разрозненные литературно-художественные организации и создать единые творческие союзы по направлениям (писателей, композиторов, художников и др.)

Зато им разрешили строить кооперативные дома, а попозже — и дачи. Постановлением ЦИК 1933 года литераторы приравнивались к научным сотрудникам и им полагались некоторые льготы, в частности отдельная комната в 20 квадратных метров. Так что ограничения подсластили пряником.

Квартирный вопрос испортил и писателей. Когда, например, Михаил Булгаков пошел на собрание пайщиков жилищного кооператива, там произошел такой случай:

«Первым в списке называют Б-на. Булгаков тянет руку. „Что сделал тов. Б-н? В чем его заслуга перед литературой?“ — „О, его заслуги велики, — отвечает председательствующий. — Он достал для кооператива 70 унитазов“».

— Маузер свой отдай, я его в сейф спрячу, — сказал Крылов. Тебе в дорогу мы спроворили вот такого малыша, называется револьвер облегченного типа или наган скрытого ношения.

Я взял в руку раритетное в моем времени оружие, укорочение длины ствола до 90 мм, как я помнил, не влияет на точность и кучность стрельбы, в то же время укороченная рукоять так же удобно удерживается, как и стандартная. Полукруглая мушка не могла при быстром извлечении револьвера зацепиться за одежду.

— Барабан снаряжается все теми же семью патронами, — сказал чекист, — меньшая длина рукоятки не помешает тебе при удержании, кучность стрельбы короткого ствола не уступает стандартному даже на максимальной дистанции. Их три года назад перестали производить, так что мы снабжаем этой грозной игрушкой самых серьезных оперативников. Гордись.

— Горжусь, ответил я, — мне бы пристреляться.

— Суньха, — позвал чекист, приоткрыв дверь в коридор.

Спустя минуту в комнату зашел невысокий японец или китаец, никак не научусь их различать.

— Звара, начарника? — сказал вошедший. — За моя посрара?

«О, япошка», — понял я. Про букву «л» полная правда. Японцы ее не выговаривают. Папа рассказывал, что в войну у японцев был подлый прием: когда они из засады изображали раненого американца зовущего медика. медик подползал с целью помочь тут его и убивали. Чтоб исключить подобное раненые американские солдаты кричали слово «таллула». Это слово японцы просто не могли выговорить. «таллула» это была Таллула Бенкхед знаменитая в те времена актриса. Папа командовал разведбатальоном и знал английский, эту информацию он получил от американцев, когда делили Берлин.

— Отведи сотрудника в подвал и потренируй в стрельбе с бедра, — распорядился чекист. И патронов не жалейте.

Через четверть часа я отводил душу в примитивном тире ГПУ. Японец пытался подсказать, но в моем сознании лежали испытанные схемы прошлой жизни, так что достаточно было приспособить их к новому телу, учесть меньшую массу и меньшую кисть.

— Хоросо, — сказал японец, — марчика хоросо стрелять. Моя марчика учить драться, хосесь?

Мне стало интересно схлестнуться с этим мужиком. Он явно владел каким-то японским боевым искусством, так как двигался хищно и фиксировал глазами окружение. Я по жизни люблю спарринги, так как занимался разными видами боя, пока не остановился на израильском. Которого, кстати, пока еще и не создано. Но, как говорил Владимир Ильич, указывая Наденьке на следы менструальной крови, — конспигация и еще раз конспигация.

Так что пообещав придти после командировки, я удалился домой с новым оружием и горстью патронов.

Вечером у нас с ЮДМ был очередной рейд на окраине Москвы, так что я решил приготовить обед самостоятельно. И заодно повспоминать историю этого писательского рейда по новому каналу. Поэтому я достал с балкончика свертки с колбасой и ветчиной, картошку, бутыль с подсолнечным маслом, лук и заправил керогаз. В воздухе завоняло керосином.

Нам не страшен керогаз, если есть противогаз, пробормотал я, водружая на древний нагревательный прибор чугунную сковороду и, пока она нагревается, очищая три картошки и мелко нарезая лук и колбасу с ветчиной. Пусть чекисты жрут картошку со старым салом, как любил их вождь Дзержинский, а я предпочитаю ее с копченостями. Хотя ветчина с колбасой совсем не такие качественные, как думалось мне в 2000 году. Видимо привозные, не московского производства.

В мое время славились колбасы Микояновского мясокомбината. Помню, что после революции советское правительство даже командировало специалистов в Чикаго для знакомства с опытом мясопереработки и организации колбасного производства. Нарком Анастас Иванович Микоян лично побывал в Америке, а позже было начато строительство первых корпусов предприятия, которой получило название «Первый московский колбасный завод»[94]. Только не помню, в каком году эту «микояновскую» колбасу начнут выпускать.

Кстати — вот: абсолютно порядочный большевик из бедной крестьянской семьи, который сам себя образовал и очень много сделал для СССР. И никто его не судил, не расстреливал, хотя он имел всякие партийные должности. Легенда СССР, «любимый нарком Сталина», проживший от «Ильича до Ильича без инфаркта и паралича», и один из 26 Бакинских комиссаров Анастас Иванович Микоян привез в СССР рецепт того самого наивкуснейшего мороженного, о котором тоскуют сегодня «потерянные поколения». Он придумал, как победить полиомиелит (первые полиомиелитные вакцины в виде драже были произведены на Микояновских кондитерских фабриках), и опередил США в создании «Макдоналдса». И он же придумал «Советское шампанское»[95].

Картошка практически дожарилась. Я добавил к ней колбасу с ветчиной и накрыл сковороду доской, на которой резал их, и выключил керогаз. Пока блюдо доходило налил себе стаканчик грузинского винагурджаани — грузинского марочного белого сухого вина, которое выделывается из сортов винограда Ркацители и Мцване. Вино подарил Сталин, когда я последний раз развлекал его дочку. Сказал, вручая бурдюк:

— Мэне с Кавказа земляки присылают, харошэй вино. Мальчикам пить пэлезно, чэтоб мужичинами стать.

Я подумал, что при низком качестве доступной мне пищи вино вовсе не повредит молодому организму в формировании. А польза от молодого вина несомненна. Особенно в зимнее время, когда мало солнца и мало витаминов — свежими фруктами и овощами нынешний базар не радовал.

После еды мозг работал сонно, так что я придремнул, покатывая в затуманенном сознании свою первую еще в первой жизни девушку. В 15 лет, в девятом классе я овладел Валей Шипко — самой хулиганистой девочкой в школе. Получилось это неумело и грубо. Хотя она и не была целкой, но тоже опыта особого не имела. И никаких радостных чувств мы от соития не испытали. И даже дружить после этого перестали. А вот… вспомнилось, зажгло в паху огонь. Что сытная еда с подростком творит!

Я растворился в дневном сне с эротическими фантазиями и очнувшись, сменил трусы. Да, что-то надо делать, а то нижнего белья не напасешься на этот организм. И стирать лень, я эти трусы просто выбрасываю. Благо, все ходят в подштанниках, один я никак не могу к ним привыкнуть. В бане на меня косятся. Трусы (я их закупил сразу партию из 25 штук) хорошего сатина или ситца (не разбираюсь), длинные и без прорехи. Зато натуральным материал. Как хорошо, что синтетику еще не изобрели!

С трусов мысли мои переключились на поездку и подумалось, что надо прикупить теплой одежды — холодно там на Белом море, на Онеге. И тот час память подкинула исторический факт: одним из заключённых-каналоармейцев был Дмитрий Сергеевич Лихачёв — в будущем известный культуролог, филолог, искусствовед, академик РАН СССР, лауреат Сталинской премии. В 1928 году молодой студент Петроградского университета был осуждён за контрреволюционную деятельность (участие в незаконном студенческом кружке) и отправлен в Соловецкий лагерь, откуда в 1931 году его перевели в Белбалтлаг на строительство Беломорканала. В 1932 году за ударный труд Дмитрий Сергеевич был досрочно освобождён, после чего смог вернуться в Ленинград.

Менжинский, как обычно в последнее время, занимался делами, полеживая на диване в домашнем кабинете. Докладывал новый начальник отдела Крылов, преуспевший в карьере после дела, связанного с убийством пионера Павлика Морозова с братом.

— Завтра должны вернуться, — говорил Николай, попивая крепкий чай, который всегда был натуральный и вкусный в доме начальника, — но информация у меня по каждому дню имеется, все под контролем. Начинающий писатель докладывает, наш человек из рабочей семьи. Родился в семье шахтёра на Донбассе, был беспризорником, затем и сам работал в шахтах Донбасса. Стал членом литературной группы «Буксир», дебютировал в горьковском альманахе. Только что в «Советской литературе» издал автобиографический роман «Я люблю».

— Ну давайте тогда записи, я потом просмотрю. А что пионер-герой, не зря ли мы его посылали?

— Нет, не зря. Он можно сказать спас поэтессу Веру Инбер[96]. Она от журнала «Огонек» была корреспондентом в группе. И по своей девичьей восторженности отделилась от группы, не туда пошла. Вот её и прихватили воры, те что не в активе. Активисты-то у нас на первом плане, они писателям про стройку рассказывали, а отказники там, в глубине. Вот она и сунулась на свою беду.

Верочка, помню. Саша Колчак[97], мы с ним в 6-й Санкт-Петербургской гимназии учились, был влюблен в её стихи. Говорил, что наверное её губы пахли, малиной, грехом и Парижем. Ранняя поэзия у нее удивительно музыкальна. Ты наверное не знаешь, что ее стихи декламирует А. Вертинский, романсы на ее слова поет блистательная Иза Кремер. А «Девушку из Нагасаки» включают в свой репертуар многие актёры и певцы, хотя мало кто помнит, кто настоящий автор стихотворения. Что, слышал этот романс? Ну хорошо. Её первый сборник «Печальное вино», высоко оценил сам Блок, Эренбург тоже хвалил. Ну что смотришь, настоящий чекист должен знать мировую культуру, а стихи — это тоже культура, часть её. Ну давай, не тяни — что там случилось, жива ли?

— Живехонька. Павлик Морозов за ней и проследил, как почувствовал, что не туда пошла. Так что ваша поэтесса жива, а вот зэки не совсем.

— В смысле. Все четверо там и остались. Револьвер дал осечку, так наша пионер-герой последнего ножом добил, он оказывается с тех пор, как его дед чуть не убил, нож теперь носит на левой ноге рукоятью вниз, только пряжку отстегнуть и он сам в руку ложится.

— Осложнений с администрацией Беломорканала не было.

— Так отрицаловки же, не активисты. Их жизнь там ничего не стоит, стройка небось большевистская. Для тех, кто трудом докажет, что перековался.

— Ну ладно, спасибо Николай, иди. Я потом донесения твоего агента прочту.

После ухода сотрудника Менжинский задумчиво продекламировал вслух:

Даже для самого красного слова Не пытаюсь притворяться я. Наша память — это суровая Неподкупная организация. Ведет учет без пера и чернила Всему, что случилось когда-либо. Помнит она только то, что было, А не то, что желали бы. Например, я хотела бы помнить о том, Как я в Октябре защищала ревком С револьвером в простреленной кожанке. А я, о диван опершись локотком, Писала стихи на Остоженке. Я писала лирически-нежным пером. Я дышала спокойно и ровненько, Л вокруг, отбиваясь от юнкеров, Исходили боями Хамовники…

— Эх Вера — Верочка. Наверное и вправду твои губы пахнут, малиной, грехом и Парижем. Дуся, неси обедать!

Вечером он все же открыл донесения завербованного агента — начинающего писателя о поездке Александр Авдеенко[98].

1. Вечером колонна автобусов увозит нас на Ленинградский вокзал. К перрону подан специальный состав из мягких вагонов, сверкающих лаком, краской и зеркальными окнами. Рассаживаемся, где кто хочет.

С той минуты, как мы стали гостями чекистов, для нас начался полный коммунизм. Едим и пьем по потребностям, ни за что не платим. Копченые колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Шоколад. Вина. Коньяк. И это в голодный год! Разносят кушанья сами чекисты, в форме.

2. В середине дня к причалу Медвежьей Горы подошел пароход «Анохин», тот самый, на котором недавно товарищи Сталин, Ворошилов и Киров предприняли путешествие по каналу. Теперь пассажирами стали мы, писатели. Длинный басовитый гудок. Отданы швартовы. Медвежьегорские лагерники машут руками, платками, кепками.

Путешествие по водному пути начинается. Идем по Повенецкому заливу навстречу холодному ветру и свинцовым тучам.

3..и плыли мы — совесть и гордость русской земли — по вновь открытому Белбалтканалу от одного лагпункта к другому, и всюду на пристанях нас встречали оркестры из зеков и самые зеки в новеньких робах, вымытые и побритые, счастливые, застенчивые, лучезарные, и невозможно было поверить, что это и есть (и в немалом) именно пятьдесят восьмая статья .

4. Евгений Габрилович[99] обратил наше внимание на мобильный оркестр, который состоит из тридцатипятников — осужденных по 5‑й статье уркаганов. Где трудно, где угрожает прорыв, туда сразу бросают оркестр. Играет. Воодушевляет. А когда надо, оркестранты берутся за кирку и лопату.

5. Катаев[100] не только насмешничает. Всем интересуется живо. При очередной беседе с Фириным спросил:

— Скажите, Семен Григорьевич, каналоармейцы часто болели?

— Бывало. Не без того. Человек не железный.

— И умирали?

— Случалось. Все мы смертные.

— А почему мы не видели на берегах канала ни одного кладбища?

— Потому что им здесь не место.

Посуровел веселый и гостеприимный Фирин (старший майор госбезопасности) и отошел.

Задумчиво глядя вслед чекисту, Катаев сказал в обычной своей манере:

— Кажется, ваш покорный слуга сморозил глупость. Это со мной бывает. Я ведь беспартийный, не подкован, не освоил.

6. Прошли Выгозеро. Потеплело. Стягиваем с себя шерстяные свитеры, выданные чекистами несколько дней назад, складываем в кучу. Кто-то, отвечающий за них, недосчитался пяти штук. Саша Безыменский сейчас же сочинил песенку и вместе со своими товарищами из агитбригады, под аккомпанемент гитары, лихо исполнил ее. Песенка имела такой припев:

Мастера пера, пера, Возвращайте джемпера!..

7. Закончили путешествие по каналу и переселились в поезд. Дождь с ветром смыл с провисшего неба все звезды. Дохнуло глубокой осенью, хотя еще был август. Еле-еле проступают в сырой темноте лагерные огоньки Медвежьей Горы. Все дальше они, все бледнее. Прощай, Беломорско-Балтийский! Прощайте, каналоармейцы![101].

8. В общем, все было именно так, как положено, как желалось тем, кто кормил нас ночью в поезде бутербродами, и тем, кто, куда как повыше, и придумал весь этот художественный театр. И только одно обстоятельство выпирало из ритуала: на каждой из пристаней зеки, скандируя, требовали, чтобы на палубе появился Зощенко. Именно он, только он и никто другой из писателей, хотя тут, на судне, было навалом тех, кто руководил журналами и умами, кто был прославлен своим умением угадывать вкусы правительства в романах и директивных статьях. Но их имена были малоизвестны зекам, и те ревели со всех пристаней:

— Зощенко, выползай!

Но Зощенко не появлялся: он, правда, был юмористом, однако по нраву не слишком приветливым и лежал в каюте одетый в черный костюм, при галстуке, с четким пробором в волосах, как если бы собирался на встречу с любимой дамой…

«Хорошо, что эти „советские пейсатели“ не знают, что ночные разносчики бутербродов ломали подследственным ребра и зубы, а уж сколько там истощенных трупов закопано под этим каналом, в бетон вмуровано…» — подумал Вячеслав Рудольфович, снимая очки и призывая домработницу с чаем в серебренном подстаканнике. Он не любил советскую, восхваляющую режим и большевиков литературу, он не видел в нем того чувства, которое звучала в стихах Инбер, Блока, Ахматовой, он предпочитал французскую литературу — благо сам свободно владел языком. В молодости был близок к литературно-артистической среде Серебряного века (знаком с И. Коневским, затем входил в кружок Ю. Н. Верховского), писал и печатал прозу. Повесть «Роман Демидова» опубликована в «Зелёном сборнике стихов и прозы» (1905) под одной обложкой с дебютным выступлением М. А. Кузмина[102], повесть «Иисус. Из книги Варавва» — в альманахе «Проталина» (1907, также при участии Кузмина).

Поход в ресторан чуть не навлек на меня неприятности. Не зря дедушка Ленин твердил, что про конспирацию забывать вредно для жизни! но по порядку. В эти годы с ресторанами, к каким я привык, было туго. «Арагви» еще не открылся, «Прага» в прошлом убогий трактир «Брага» — тоже. Столовых много было без особого выбора блюд и деликатесов, но надоел столовский хлеб с горчицей и вездесущие надписи «Пальцами и яйцами в солонку не есть».

Так и ничего не придумав я поплелся в Метрополь, к надоевшему панно «Принцесса Греза» теряющего рассудок Врубеля. Конечно, прежней халявы мне там не обломилось, меня даже пропускать не хотел тупой швейцар, но вышел распорядитель, взглянул на повязку нарукавную с буквами ЮДМ, велел пропустить.

Невольно вспомнилась вторая книга про Остапа Бендера, когда ему в СССР просто некуда потратить деньги, добытый миллион некуда потратить. Так и у меня сложилось, вот на фига, спрашивается, затеял авантюру, людей поубивал, дедушку Калинина напугал. Тем более, как узнал от писателей во время поездкт на Беломорканал, что в этом году торгсины закроют.

— Все, — сказал Зощенко, — все высосали из народа за хлеб и крупу. Закрывают.

— Вы не понимаете, — сказал тогда я. — На эти деньги заводы строят, вот этот канал строят. Что, лучше было бы, если бы золото под матрасами да чулках у людей хранилось, а государство не могло у буржуев станки и хлеб покупать, пока последствие гражданской войны не залечит.

— Мальчик правильно говорит, — поддержал меня Бруно Ясенский, — несознательные люди золото прячут, а стране валюта нужна.

С тех пор Михаил Зощенко со мной не разговаривал, а Бруно (который сказал, что я могу звать его по настоящему имени — Артур) занялся моим воспитанием. Хорошо когда тебя считают деревенским мальчиком!

Кстати, насколько помню — торгсины собрали более ста тонн чистого золота, вдумайте — 100 тонн! 100 000 килограммов золота!

— Жрать чего будешь! — донслось откуда-то сверху.

Поднял голову. Официант. Возмущен, что мусорской пацан выеживается. Мало того, что в ресторан приперся.

— Что есть в печи — на стол мечи, — говорю. Икры принеси, свежих булочек и пива бутылку. Пока буду закусывать скажи повару пожарить мяса, хорошо пожарить с картошкой и, если есть, зеленью. И ваши знаменитые пирожные в конце подашь с чаем, шесть пирожных.

— У тебя деньги то есть на такой обед?

— Найдутся, на вот тебе, чтоб быстрей ногами шевелил… — и я сунул ему червонец на чай. — Если останусь доволен, еще столько же получишь.

И в это время откуда-то из тайных дверей вышел офицер с офицерскими петлицами и в сопровождении двух чекистов, несущих за ним какие-то пакеты. Никак я не научусь в этих званиях на петлицах разбираться. И этот начальник с усиками, как у Гитлера, оглядев зал, бойко направился прямо ко мне.

— Что за пацан? Откуда деньги на ресторан? Вор?

— Он еще на чай червонец мне дал, — спохмалимничал официант.

— Деньги накопил, — ответил я, не вставая. — Накопил — обед в ресторане купил.

— Где работаешь? — он продолжил допрос.

— Учусь на курсах в МГУ, живу на стипендию наркомпроса.

— Даже так… Поедешь со мной!

— Не могу. Через час у Сталина должен быть, со Светой гулять. Да и Крупская просила зайти, узнала, что я с Беломорканала уже вернулся.

— А-а-, так ты тот самый пионер-герой, воспитанник Надежды Константиновны. Но все равно нехорошо в твоем возрасте по ресторанам шляться. Небось комсомолец…

Я промолчал, думая, что надо спросить у кого-нибудь, что означают четыре ромба на рукаве.

Комиссар удалился, а я протянул руку к официанту:

— Деньги!

— Забрав червонец, ушел — карлик испортил мне аппетит. Да и в самом деле надо было зайти к Светке и к Крупской. С недавних пор у меня был постоянный пропуск в Кремлевские квартиры, а Сталин просил играть с дочкой хоть раз в неделю.

Вернувшись мы застали в зале шумное застолье. Как раз тост произносил Нарком иностранных дел Мейер Валлах-Финкельштейн, он же — Литвинов. За столом видил я Молотова, Кагановича, Ворошилова, Кирова… Многих я не мог узнать, так как всерьез учил только историю своего ведомства. Только помяни черта — этот с гитлеровскими усиками и четырьмя ромбами как раз и сидел рядом со Сталиным.

— Вот, Свету привел, — сказал я, — Света, беги к себе. Я тоже пойду.

Я оглядел застолье и подумал, как странно складывается власть в эти годы. Внешняя торговля под управлением Арона Розенгольца. Государственный Банк и все оставшиеся от российской империи ценности находились в распоряжении Льва Мариазина, продукты питания — у Моисея Калмановича. Место наркома транспорта, и путей сообщения досталось Лазарю Кагановичу. Управление строительными материалами — Самуилу Гинзбургу. Вся металлургия страны была в руках А. Гуревича, «экспортхлеб» — у Абрама Кисина, «экспортлес» — у Бориса Краевского. Торговой палатой СССР правил Самуил Брон.

В боьбе с религией специалистом оказался некто Губельман-Ярославский. Вот уж поработал огнём и мечом! Периодической печатью управлял Собельсон-Радек. Правительственное телеграфное агентство /ТАСС/ держали в руках Вайсберг, Гинзбург, Шацкий, Цехер, Хейфец и ещё ряд собратьев по перу.

Но мои антисемитские размышления прервал противный тенор усатого. Оказывается, он все это время рассказывал про меня:

— … я ему и говорю, что нехорошо комсомольцу по ресторанам шляться и червонцами раскидывать.

Гнев заставил меня совершить ошибку.

— Комсомольцу раз в год полакомиться мороженным пусть и в ресторане грех не большой, — сказал я громко. — Мы с семьей жили в Метрополе, поэтому я туда и захожу иногда. А вот хорошо ли коммунисту таскать из этого ресторана пакеты с жратвой?

— Я — Ягода, — возмутился сплетник, — я там свой паек получаю, как и другие высшие офицеры правительства. А ты, сопляк, наркомпросовские деньги проматываешь по кабакам, которые тебе на учебу выделяет государство!

Мой мозг заработал с бешеной скоростью, восстанавливая данные из истории родного КГБ.

— Уважаемый Иегуда Енох Гершонович? Ой, простите, Генрих Григорьевич, вы же в семье ювелира выросли, привыкли ни в чем себе не отказывать… Фотки с голыми бабами, которое вы дома смотрите, тоже в паек государственный входит?

— Как ты смеешь, молокосос! — взвился усатый.

— Смею! — буквально заорал я. И продолжил, обращаясь к Сталину: — Вы представляете, дядя Сталин, на Беломорканале пришлось прихлопнуть несколько зеков, они Веру Инбер пытались изнасиловать, так вот один из них признался, что пытался обнести квартиру комиссара Ягоды, и что там товаров как в большом промтоварном магазине. Шуб одних двадцать штук, золото, троцкистская литература, драгоценности, костюмы, одних чулок шелковых и фильдеперсовых заграничных почти двести пар[103], открытки с голыми бабами и — не поверите — резиновый уд…

— Что резиновый? — спросил кто-то из-за стола.

— Уд, ну хуй искусственный из резины. Когда у самого не стоит, чтоб бабам приятно делать. У нас в деревне для этого морковку использовали.

В комнате наступила мертвая тишина. И эту тишину прервал раскатистый хохот Хозяина.

Через два часа я вновь находился у Николая в кабинете. Судьба не хотела разлучать меня с комитетом государственной безопасности. После моего спича на обеде у Иосифа Виссарионовича, специальные люди съездили на квартиру к Ягоде и вскоре телефонировали, что все подтвердилось. Ягоду отвезли в тюрьму, а меня к начальнику отдела Крылову. Тот подробно распросил меня про слова зека, но я привычно претворился недотепой. Ну зек, ну какой из четырех — откуда я знаю.

«Должны давно их похоронить, а дела личные могут и не иметь подробностей. В любом случае, хоть один из четырех, да воровал в Москве — не может же мне так не повезти».

Как я выкручусь, если не повезет — даже представить себе не мог. Все что наработал может рухнуть!..

Не все кончилось благополучно. Единственно, меня и моих комсомольцев решили наградить именным оружием. Ну, у меня так и остался мини-револьвер, с которым на Беломорканал ездил, только на щечку прикрепили бронзовую табличку с надписью: «Павлу Трофимовичу Морозову за воинскую доблесть». Парням выдали небольшие бельгийские браунинги с гравировкой по никелированной поверхность: «ЮДМ». Но, как говорится, Sero molunt deorum molae, molunt autem tenuite — Жернова правосудия мелют медленно, но они мелют более тонко…

…Меня привели к Сталину два чекиста, выдернули прямо с урока в МГУ и доставили в кабинет. Иосиф Виссарионович сидел за массивным столом и листал какие-то документы в веселенькой сиреневой папке. Потом поднял голову, взглянул на меня, спросил:

— Говоришь, вор рассказал. Из тех четырех воров ни один ни разу не был в Москве? Как объяснишь?

«Опять мои мысли зажужжали, пытаясь экспромтом решить задачу, которую боялся все эти дни. Сперва я думал сослаться на его усики „A-la Гитлер“, потом нашел инфу, что Коба благосклонен к Адольфу и даже хвалил того за решительность. И даже вспомнил, что Гитлер якобы приезжал в СССР в 1935, какие-то дела решал кулуарно со Сталиным».

— Все эти данные составлены по показаниям самих воров, кто верит ворам… — попытался я оправдаться.

— А то, что при обыске никаких шуб не было?

— Возможно уже раздарил или продал, вор то когда был-то, давно.

— Ты, бичо, что-то не правильно говоришь. У меня такое впечатление, что ты врешь.

— Даже если и вру, — наконец решился я, — так и не зря соврал — враг этот Ягода?

— Враг, он враг. Троцкист. Скрытый Троцкист. Но врать ты не должен. Мне не должен. Рыбе можешь врать, кому-то можешь врать, мне не можешь. Понятно!

— Так точно, дядя Сталин. Никогда! Простите!

— Хорошо. Поверю. Очень дочке с тобой играть нравится. Пока поверю. Я тоже соврал — были шубы, дорогие. Много. Тебя проверить хотел. Называется — на пушку взял.

Сдерживая гнев, Шереметьев отметил местный воровской жаргон, ибо «пушка» — «револьвер, пистолет».

Но ничего еще не кончилось. Сталин хотел знать, откуда мальчик знал такие точности, как порно-открытки и резиновый член. Роман, несмотря на высокое образование и дворянское происхождение, не был силен в игре блиц, хотя имел уверенный первый разряд по шахматам. Как боевик он был стремителен и горазд на неожиданность, но в интеллектуальных поединках тормозил. И он не нашел ничего лучше, чем сказать, что узнал все это гораздо раньше в полуподвале от безногого вора, ивана. Якобы, как помощник в МУРе хотел внедриться в воровское сообщество и потом из сдать оперативникам, но был раскрыт и вынужденно расстрелял всю компанию. И побоялся о своем самоуправстве доложить.

Как ни странно, Сталин поверил. Почти поверил, поскольку никогда и ни кому не верил.

— Ты знаешь кого мне напоминаешь, — сказал он медленно. — Ты мне напоминаешь Камо, был такой отчаянный армянин Симон Тер-Петросян, деньги для революции экспроприировал, тьфу экспроприировал. Погиб в двадцать втором году, под машину попал. Он тоже чуть что стрелял направо и налево, да. Такой отчаянный был, много людей убил. Ну ладно, иди, я проверю что ты сказал. И не ври больше, узнаешь что — сначала приди ко мне, спроси, посоветуйся. Понял?

— Я все понял, дядя Сталин! Разрешите идти?

— Иди, иди. Заболтался я с тобой тут.

Я вышел и пошел себя, обратив внимание, что чекисты у двери лишь проводили меня взглядом, потом один зашел, постучав, в кабинет, а второй так и остался у двери.

«Проверяй, сука меченая, — думал я зло, — хуля там проверять, все гладко — трупы и трупы. Ишь, Камо он вспомнил, которого сам и убил. Машина то его сшибла ГПУшная, а там всего пять машин на весь город»[104].

Решив заодно зайти и к Крупской, я свернул по коридору и вскоре вышел к бывшей ленинской квартире, где угасала моя «крыша».

Надежда Константиновна выглядела уставшей, мне обрадовалась, усадила за неизменный чай с пирожными. Сегодня она была одна, поэтому я без просьб взял ее за руку, стал проводить свой «деревенский» массаж, активируя нужные точки. Потом перешел на другую руку. А бабушка доверчиво жаловалась, что Сталин отдал приказ установить для Крупской обязательные часы посещения священного праха. Возле стеклянного гроба поставили трон для вдовы, которая отныне и, видимо, навеки обречена была проводить наедине с покойником около часа в день… Крупской еще повезло, что в те времена не изобрели трансляцию, а то страдать бы пришлось в телеэфире. Очевидцы вспоминали, что бедная женщина определенно впадала в неадекват от посиделок у гроба.

И во время чаепитие с действительно вкусными пирожными «наполеон», она вдруг рассказала мне про попа Гапона.

— Через некоторое время после приезда Гапона в Женеву, — неожиданно вспомнила Крупская без связи с темой беседы — к нам пришла под вечер какая-то эсеровская дама и передала Владимиру Ильичу, что его хочет видеть Гапон. Гапон был живым куском нараставшей в России революции, человеком, тесно связанным с рабочими массами, беззаветно верившими ему, и Ильич волновался перед этой встречей… Тогда Гапон был еще обвеян дыханием революции. Говоря о питерских рабочих, он весь загорался, он кипел негодованием, возмущением против царя и его приспешников. В этом возмущении было немало наивного, но тем непосредственнее оно было. Это возмущение было созвучно с возмущением рабочих масс. «Только учиться вам надо, — говорил Володичка. — Вы, батенька, лести не слушайте, учитесь, а то вон где очутитесь, — показал ему под стол».

Я слушал и удивлялся, как она еще и живет в этом враждебном окружении. Прежняя неприязнь к ней давно прошла, я остро понимал где бы очутился, не окажи она нашей семье протекцию. Нынче по всей стране появлялись последователи моего подвига и судьбы их не были так удачны, как у меня. Особенно меня поразила судьба чукотского мальчика Ятыргина. Как-то он случайно подслушал разговор соседей, из которого следовало, что они только что убили недавно приехавших в поселок коммунистов, планировавших организовывать здесь колхоз. Ятыргин, сын Вуны, узнав имена убийц, выкрал упряжку собак и поехал в ближайший город. В итоге сообщников удалось арестовать. Но родня осужденных решила отомстить — они поймали подростка и, несколько раз ударив топором по голове, бросили умирать. Но ребенок смог выжить, а впоследствии взял себе новое имя — Павлик Морозов.

Пропаганда, мать её! А мать её — вот она, сидит, вспоминает, журчит неспешной речью с множеством простонародных выражений. Даже не вериться, что их дворянской семьи, да и училась качественно… А пропаганда все плодит подражателей — какой занятный времени итог: стало модно сдавать родных, спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство.

Проня Колыбин донес на собственную мать. Бедная женщина в одиночку поднимала детей, съестного катастрофически не хватало, поэтому она воровала колоски с колхозного поля, чтобы прокормить Проню и его братьев и сестер. Мальчику было тринадцать лет, его недавно приняли в пионеры.

Когда мать попросила сына помочь ей в краже зерна с колхозного поля — вдвоем бы больше донесли — Проня гордо отказался. Мать строго наказала сына и оставила без ужина.

На следующий день подросток сбежал из дома, рассказал о случившемся в школе. В результате несчастная мать Колыбина была осуждена на десять лет, а самого мальчика отправили на три месяца в детский пионерлагерь Артек. В местной газете даже напечатали его стихи:

Злой вредитель ты колхоза, Мать, ты враг колхозу злой, А не любишь раз колхоза, Не могу я жить с тобой. Темной ночью зимнею холодной От воров колхозный хлеб поставлена спасать, А сама идешь в амбар колхоза Хлеб колхозный воровать…[105]

Но Надежда Константиновна была так печальна, что я решил её отвлечь и рассказал про удивительный мост. Шиженский железнодорожный мост — единственный в России мост откатно-раскрывающегося типа. Поднимающийся пролёт под тяжестью противовеса перекатывается в сторону последнего, поднимаясь над водной гладью. Благо, я уже забрал фотки, которые сделал лично для меня штатный фотокор группы. Его художественные фотографии я когда-то рассматривал с восхищением в журнале «Советское фото», в рассказах про конструктивизм и авангард в фотоискусстве[106].

Он нащелкал лейкой непривычной в этом времени. Именно фотик и привлек мое внимание, в юности много работал Зенитом и часами просиживал в кладовке, своей домашней фотолаборатории, при красном фонаре.

Ну а Leica II — первый в мире малоформатный фотоаппарат, на котором стоял оптический дальномер, сопряжённый с фокусировкой объектива, всегда меня интересовала, как историческая ценность[107].

Уже потом, попозже появятся не менее знаменитые ФЭДы, скопированные и поставленные на поток колонистами Макаренко в знаменитой колонии, построенной в память Дзержинскому. Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому — ФЕД, великая и торжественная память, получше ленинского Мавзолея!

Но это лишь мое мнение.

Естественно, мы с фотографом быстро нашли общий язык. С горечью я узнал, что купить Лейку не удастся без разрешения ГПУ, да и все пленки придется сдавать туда же на цензуру. А вот снимки Александр Родченко мне вскоре выдал. Этот мост, Верочка Имбер, другие писатели в групповом снимке, плотина… Крупская рассматривала их с интересом, переспрашивала. Про Инбер сказала сердито:

— Ты этой барышне особо не доверяй, не наша она, чуждая. Хотя стихи для детей не плохие пишет.

И к моему удивлению Надежда Константиновна глухим голосом негромко тот час прочитала чудесный стих:

«День окончен. Делать нечего. Вечер снежно-голубой. Хорошо уютным вечером Нам беседовать с тобой. Чиж долбит сердито жёрдочку, Точно клетка коротка; Кошка высунула мордочку Из-под тёплого платка. — Завтра, значит, будет праздница? — Праздник, Жанна, говорят. — Всё равно, какая разница, Лишь бы дали шоколад. — Будет всё, мой мальчик маленький, Будет даже детский бал. Знаешь: повар в старом валенке Утром мышку увидал. — Мама, ты всегда проказница: Я не мальчик. Я же дочь. — Всё равно, какая разница, Спи, мой мальчик, скоро ночь».

Я тоже загрустил, поняв как тяжело Крупской без своих детей. Да и стих был хорош, видимо напомнил бедной женщине собственное детство. Ностальгический стих.

Ну а мне-то есть о чем ностальгировать, ой есть. И лишь молодое тело, полученное взамен целой жизни, отрицает любые воспоминания.

Я торопливо попрощался и решил все же завершить свой, такой тревожный день, как-нибудь празднично. Поэтому зашел в Торгсин и взял нарезку хорошего сыра, фруктов, шоколад и бутылку Chateau Le Vieux Fort Medoc Cru Bourgeois (Шато Ле Вье Форт Медок Крю Буржуа), любимого из бордоских вин мной по прошлой жизни. Купажное, то есть состоящее из нескольких сортов винограда. Мягкое, нежное, элегантное. С ярким ароматом чернослива и джема из чёрной смородины. Шелковистые танины, лёгкая кислотность и продолжительное послевкусие.

Утром я лишний раз убедился в том, что подростку не стоит пить по вечерам ни самогон, ни «бордо». А о том, что Павлику приходилось пить самогон, я узнал после визита мамы, которая удивилась, что я даже не пригубил. «Ты что, я же сама гнала, из буряков!»

Тем ни менее продолжать нежиться/мчаться в постели я больше не смог — меня ждал лучший друг похмельных людей. Правда был он не фаянсовый, а чугунный, но свои тягостные функции выполнял не хуже.

Очистившись и сварив чай (теперь у меня всегда был хороший чай, несмотря на наличие его в пайках) я задумался на банальную тему — не слишком ли нагло я распоряжаюсь неправедными деньгами. И это при том, что я еще ни разу в сберкассу не ходил, не хотел рисковать. Тех денег, что забрал у воров вполне хватало, да и прятал я основную сумму вне дома. Я хоть и бестолковый был разведчик (раз попался), но основы конспирации освоил.

Почему-то среди этих, отвлеченных мыслей промелькнуло воспоминание о том, как я однажды, прогуливаясь по Новодевичьему кладбищу Санкт-Петербурга, с удивлением обнаружил ухоженную могилу, на которой стоял «новодельный» памятник с очень знакомой фамилией — Крупская Елизавета Васильевна и Крупский Константин Игнатьевич.

В возрасте 44 лет Крупский ушел из жизни. Причиной его смерти стал туберкулез легких. Он завещал похоронить себя на Воскресенском кладбище Новодевичьего монастыря, что и было исполнено. А в 1915 году там же была похоронена и Елизавета Васильевна.

Наверное, неплохие люди были, небогатые дворяне… Сразу и анекдот пришел в память. Из времен Леонида Ильича.

Идет съезд КПСС. Выступает Брежнев. К нему подходит старушка и спрашивает:

— Леонид Ильич, вы меня не знаете?

— М-м-м, вроде нет…

— Ну, моя фамилия Крупская, я стояла у истоков нашего государства.

— А! Да, да, да. Конечно же! Рад вас видеть.

— Наверно, вы и мужа моего помните?

— Да кто ж не знает старика Крупского!

И тут совершенно неожиданно в мою квартиру позвонили. Пришлось вместе со скатертью сворачивать неубранный с вечера стол (объедки деликатесов могли бы вызвать недоумение у любого посетителя) и пихать содержимое в платяной шкаф. Скатерть потом выстираю. Потом натягивать штаны и спешить в прихожую к входной двери.

Там стоял мужик лет тридцати в военной форме. И я опять не смог определить по петлицам его звание. Вот, что эти полоски «шпалами» зовут помню, а нюансы и не знал никогда. Но наверное лейтенант? Или там какие-то «кубари» надо учитывать?

— Я Степан Щипачев[108], — представился мужик. — Мне Вера Инбер адрес дала. В дом-то пустишь?

— Да, конечно, проходи… (я решил проиграть деревенского увальня без буржуйских «вы»). Сейчас чай поставлю, только у меня морковный — будешь?

— Я принес хорошего, грузинского, — ответил военный, проходя. — Нам в Институте красной профессуры[109] выдают в пайке по две пачки, вот я и принес тебе одну. Небось голодно жить по Наркомпросовскому пайку, у них не так щедро.

_ Да уж, — только и сказал я, удаляясь с чайником, — я скоро.

Но мужик пошел со мной, похваливая квартиру. Особенно ему понравился водопровод. Ну а я, пытаясь поддерживать разговор хмыканьем и даканьем, лихорадочно вспоминал про Щипачева.

Конечно, любой человек, выросший в СССР знал это:

Как повяжешь галстук, Береги его: Он ведь с красным знаменем Цвета одного. А под этим знаменем В бой идут бойцы, За отчизну бьются Братья и отцы…

И знал эти пронзительные строки:

Любовью дорожить умейте, С годами дорожить вдвойне. Любовь не вздохи на скамейке И не прогулки при луне. Все будет: слякоть и пороша. Ведь вместе надо жизнь прожить. Любовь с хорошей песней схожа, А песню не легко сложить.

Еще я помнил, что Степан Щипачев в открытом письме осудил Солженицына, назвав его «литературным власовцем». Почему? Потому что в своих публицистских трудах и художественных произведениях Солженицын неоднократно позитивно оценивал деятельность армии Власова, в частности неоднократно подчеркивал, что власовцы в тех же лагерях выглядели как более достойные люди, чем представители СССР. Солженицын и мне был неприятен, как официальный агент влияния ЦРУ, которого мы лишили большей части этого влияния, выпустив за границу — фактически изгнав его из Государства. Да и с литературной стороны он, по моему мнению, не представлял собой ничего особенного даже в ранних произведениях. Ну а его тюремные записки больше напоминали воспоминания опущенного, своеобразного прислужника ворам. Варлам Шаламов в своих «Колымских рассказах» гораздо искренней и литературней. А уж Юрий Домбровский со своим: «Факультет ненужных вещей» — вершина творчества по этой тематике.

Чайник набрался и уже закипал на самодельной плитке (со светом в этом районе Москвы все было хорошо), когда я вспомнил, как Женя Евтушенко отзывался (мы часто выпивали с Евгением по-сибирски — с размахом, пока он не уехал в Москву, да и там встречались порой) о своей встрече с Щипачевым:

«…помню слезы Щипачева, светившегося и васильковыми глазами, и воздушным ореолом чистейшей седины, когда на вечере поэзии он слушал божественную „Некрасивую девочку“ не так давно вернувшегося оттуда, куда Макар телят не гонял, Николая Заболоцкого. И знал о поддержке Щипачевым отсидевшего, но еще не реабилитированного Ярослава Смелякова, писавшего — и где? — за колючей проволокой романтическую „Строгую любовь“, увидевшую свет в журнале „Октябрь“ всего через два с лишним года после смерти Сталина».

Мне удалось сосредоточиться на плавной речи визитера:

— …на сторону Красной Армии мне удалось перебежать на станции Бугуруслан в середине апреля 1919 года. Перебежал я в легендарную Чапаевскую дивизию. Там мне довелось видеть Фурманова. Он куда-то ехал на деревенском ходке. Стоявший рядом со мной красноармеец с гордостью сказал: «Это наш комиссар. Студент!» Последнее слово было произнесено с особым подчеркиванием: дескать, «образованный, а вот видишь, вместе с нами — рабочими и крестьянами — пошел против буржуев». — Он оказывается воспоминаниями в свою очередь делился, вслух.

Что-то совсем я стал суетливый, надо психику Павлика тренировать, вырабатывать бесстрастное лицо Шереметьева — покерный фейс.

— Ой, как здорово. Ты, дядька, видать у самых истоков стоял нашей большевистской страны. Я тоже, вишь как, чуть не помер от кулаков. Дохтур, спасибо, спас.

— Да, повезло тебе. Пионер-герой, да и твой брат погиб за наше правое дело. Хочу поэму о нем, ну и про тебя написать, про геройского пионера. Как ты думаешь, получится?

— Ну откуда же я знаю. Я твоих стихов не слышал…

— Так я прочту, слушай:

В упор нацелены ружья, Но головы не клонятся вниз. Два залпа — и долго кружится Облако вспугнутых птиц. Сплошные вороньи крылья… Ядрен уральский мороз. И мертвых рогожей накрыли, Чтоб мертвым не видеть звезд.

Это про расстрел в «рабочем поселке, занятом белыми», год назад написал.

— Здорово, искренне сказал Шереметьев, — ему в самом деле понравилась простота и ясность безусловно талантливого Степана, которому предстоит долгая и почетная жизнь. — Вы пишите (резко изменил он манеру речи), наша семья будет вам благодарна за память о Феде, Федоре! Невинная жертва он…

Вообщем расстались мы с поэтом вполне по-приятельски. Он пожурил меня за притворство, на что я ответил: время такое, сложное… — но в целом одобрил осторожность. Похвалил за учебу на курсах МГУ, сообщил, что он тоже преподавал у военных, а сейчас учится на литературном отделении Института красной профессуры.

Договорились, что по мере написания будет мне читать отрывки и чтобы я заходил в гости к нему в дом номер 28 на Ленинградском проспекте.

Сентябрь. Шереметьев в теле Павлика Морозова шествует в МГУ, куда после подготовительных курсов и по итогам обучения зачислен сразу на второй курс.

И это он еще старался максимально занижать свои знания. Особенно в иностранных языках и философии. Ну а в марксизме-ленинизме-анонизме он и в прежней жизни плавал, натягивая их на тройку. Хорошо, что тут еще нет обязательной истории КПСС с датами и съездами, да до истмата (исторический материализм) пока не додумались.

А Роман в это время думает о том, что англичане считают, что бремя белого человека:

Собственно так и расценивались обществом миссии империалистов в колониальных владениях, Был даже плакат, как американец тащит дикаря в школу, к знаниям.

Роман считал, что это бремя — Бремя Любого Цивилизованного, образованного человека! И в 2000 году народ в целом оставался невежественным и его приходилось насильно учить быть терпимым, разумным, не предаваться порокам, не гробить себя наркотиками или алкоголем. Ну а уж в этой России для Шереметьева простор и для образовательно-воспитательной деятельности, и для собственной максимальной независимости. Он с предвкушением ждал развития компьютерной техники, поскольку намеревался возглавить создание и Facebook, и YouTube, решив для себя обе проблемы. Ибо миллиардер обычно независим, а видеохостинг и социальная сеть лучше любого правительства сумеют и образовывать, и воспитывать. Если их, естественно, сформировать немного по другой, не только коммерческой, методике.

Через пару месяцев его телу исполнится полных 14 годков. Мужик зрелый по нынешним понятием, вполне самостоятельная личность.

Теперь у него есть официальная Сталинская стипендия, так как Коба полностью отвадил бедную Крупскую от опеки над пионером-героем. Ему самому преданный и явно талантливый парнишка пригодится. Иосиф как многие, выросшие в нищете, был скуп и расчетлив.

В МГУ наверняка обучается много детей высокопоставленных партийных чинуш. И они несомненно попытаются «опустить» нищего деревенского лапотника Павлика. Изощренный ум Романа прекрасно сие предвидит и готовит «мажорам» много неприятных сюрпризов. (Хотя и термина «мажор» пока в русской речи нет, но мажоры есть, они существуют в любой эпохе).

В любой эпохе существуют так же извращенцы, поэтому Шереметьева весьма беспокоит возможное назначение Ежова — пассивного гомосексуалиста. Дело в том, что он уже введен в Центральную комиссию ВКП(б) по «чистке» партии, а Менжинский руководит из последних сил и через полгода-год совсем умрет. А фактического руководителя Ягоду Шереметьев собственными руками убрал. В его прошлой жизни Ягоду сменил именно Ежов, который был ярым исполнителем палаческой политики Сталина. Нет человека — нет проблем.

«В следующем году ОГПУ превратится в НКВД, — планировал Роман, — и надо покрутится в интригах, дабы его возглавил порядочный человек. Хорошо бы Лаврентия Павловича заранее возвысить и притянуть к этой должности, Берия не только прекрасный хозяйственник, но и умелый, жесткий руководитель, почти лишенных пороков, за исключением южной склонности к женщинам. Где он сейчас, вроде, должен быть в автономном правительстве Грузии и вообще на Кавказе в высоких должностях. Только в 1938 года Берия будет назначен первым заместителем Ежова… Надо, надо его в Москву забирать, тут он нужней.

Ну, а Ежова я быстро утоплю: как раз на днях чекисты начнут отлавливать и сажать „жопников“, как в это время называли педерастов. И никаких тебе либерастических смущений от того, чтобы пидора назвать пидором».

Размышления Романа прервались при подходе к величественному зданию МГУ. Бывший Императорский Московский университет — один из старейших и крупнейших классических университетов России, один из центров российской науки и культуры. Известно, что Указ о создании университета был подписан императрицей Елизаветой Петровной из династии Романовых, а первые лекции прочитаны давно — в 1755 года. Иван Иванович Шувалов стал куратором университета, а Алексей Михайлович Аргамаков — пасынок графа А. А. Матвеева, стал первым директором и одним из зачинателей московского масонства.

Ни в официальных документах, представленных в Сенат, ни в речах, произнесённых на открытии университета, имя Ломоносова даже не было упомянуто. А ведь проект они подавали императрице вместе! Шувалов не только присвоил себе авторство проекта и «славу создателя университета», но и «значительно испортил Ломоносовский проект», внеся в него ряд положений, против которых с такой страстью боролся Ломоносов и другие передовые русские учёные в Академии наук.

У входа Шувалова встретила цветастая университетская газета: «За пролетарские кадры». Естественно, встретила не сама «газета», а милая девушка, удивленно взглянувшая на подростка:

— Ты к кому?

— Учится.

— А не мал?

— Нет, все по размеру. Хочешь проверить?

Девчушка смутилась. Шереметьев пожалел:

— Я на историко-философский, учителем хочу быть.

— Так ты не знаешь, что ли?

— Что не знаю?

— Все, вы теперь не МГУшники, а Ифлийцы. У вас самостоятельный Историко-философский институт из двух факультетов — исторического и философского[113]. В Большом Трубецком переулке ищи. Надо было на установочную лекцию приходить аж неделю назад.

— Умная шибко, — буркнул Роман, примериваясь к долгому спуску по лестнице.

Он действительно запустил визиты на курсы, где ему автоматом ставили оценки, настолько выходец из будущего века превосходил в знаниях и скорости соображения не только студентов, но даже и некоторых преподавателей. Его день и вечер полностью поглощали МУР, ГПУ и Кремль, где он, несмотря на ворчание Сталина, часто посещал Крупскую.

Пришлось ждать автобус, ибо расстояние не внушало желания идти пешком. А подъехать к институту на такси Павлик Морозов не мог себе позволить, чтоб не засветить материальную обеспеченность.

Наконец добрался. И опоздал на собрание, которое проводил в зале директор института — бывший декан историко-философского факультета МГУ профессор С. М. Моносов. Он как раз рассказывал, что в двух, теперь отдельных, факультетах будет работать 29 профессоров, 53 доцента, 25 ассистентов и лекторов, 32 аспиранта и 230 студентов. Вы, ребята, именно вы составили основу двух факультетов нового института[114].

В конце вступительной речи Моносов выглядел подростка среди студентов и попросил его подняться на сцену. И представил удивленной аудитории:

— Павлик Морозов, вундеркинд… — посмотрел на в целом недоумевающую толпу, пояснил: термин происходит от нем. Wunderkind, дословно — волшебный ребенок. Он показал выдающиеся успехи на подготовительных курсах, поэтому, несмотря на юный возраст, будет учится с нашим потоком. Я бы его и на второй курс допустил, но у нас только первый, новые мы — с иголочки новые.

Вы наверное не знаете, но один из величайших композиторов Вольфганг Амадей Моцарт уже в четыре года научился играть на рояле, а в пять начал сочинять свою музыку. В восемь написал симфонию! Если кто-то из вас играет в шахматы, то знает, как мудреная игра. И вот еще в прошлом веке юный Пол Морфи и Хосе Капабланка выиграли поединки против опытных взрослых соперников в возрасте 12 лет. Так что, прошу любить и жаловать.

Уже потом, на перекуре, студенты, похлопав по плечам вундеркинда и героя Павлика Морозова, позавидовав именному оружию, которым он (чтоб поддержать образ) похвастался, рассказали, что в институте собрались лучшие преподаватели-гуманитарии, многие из которых помнили и сохраняли традиции дореволюционного образования.

А потом была лекция и филолог Михальчи[115] буквально оглушил первокурсников библиографией на четырех иностранных языках. А Шереметьев подумал, что вот он хороший способ подтянуть английский. Немецкий, английский и латынь проблем у него не вызывали.

Для него было приятно, что в основном парни и девушки были одеты небогато и не «мажорили» — надо думать такие же, как Павлик, простые рабоче-крестьянские ребятишки. Ну постарше. Но вполне компанейские.

И Роман Шереметьев сделал внутри себя еще одну поправку: это время не такое плохое, как показалось — молодежь вполне настроено создать общество счастливых.

Тем ни менее, это были дети высших деятелей Коминтерна, наркомов, дипломатов. «Как страшно знать, что не пройдет и пары лет, — подумал Шереметьев, — как их родители исчезнут в черной дыре Лубянки, а детям останется постыдная участь: подниматься на трибуну 15-й аудитории ИФЛИ, где проходили главные лекции и комсомольские собрания, и отрекаться от своих отцов и матерей».

Профессор, специалист по истории Средних веков Неусыхин тоже попросил записать книги, которые в библиотечные дни надобно прочитать, но более осторожно добавлял к основному списку на русском языке французские и немецкие издания. А на возглас о незнании языков добавил, что словари есть в каждой библиотеке.

Оказалось, что выделяется целых три дня для самостоятельной библиотечной работы. Студент ещё рассматривался как самостоятельный молодой научный работник. Открывалась возможность поглощавшего все силы диалога со знаменитыми библиотеками Москвы, уже покорёженными изъятиями цензуры, но до войны ещё не подвергавшимися эрозии разрушения, затопления при авариях и просто растаскивания.

Как с удивлением узнал Роман, безобразно укороченного рабочего дня и выходных в этих библиотеках тогда не было. Закрывались они в 23 часа, а при наличии читателей работали и далеко за полночь.

Ифлийцы (те, что остались после отсеивания нерадивых или не могущих справится с высокими требованиями) быстро осознали, на каком острове в назревавшем кошмаре репрессивных тридцатых годов они оказались, в какой институт и с какой традицией они попали.

ИФЛИ сравнивали с пушкинским Лицеем — как из-за необычайного для эпохи духа свободы, так и из-за того, что многие известные впоследствии поэты, писатели, философы и историки окончили этот институт, образовав прослойку новой интеллигенции, подобной плеяде лицеистов начала XIX века. Шереметьев с восторгом знакомился с историческими личностями, коих читал и уважал. Павел Коган, Давид Самойлов, Борис Слуцкий, Семен Гудзенко, Александр Твардовский, Константин Симонов, Михаил Кульчицкий, Сергей Наровчатов, философ Григорий Померанц, историк-античник Георгий Кнабе, филолог Лев Копелев, переводчица Лилианна Лунгина и многие другие. Совершенно неожиданно оказалось, что заочно в ИФЛИ учится Александр Солженицын[116].

Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что ИФЛИ, созданный в сентябре 1934 года, строился не по воле «малограмотного вождя»… Но по чьей? Может быть, по чертежам «образованных» профессиональных революционеров — Зиновьева, Каменева, Бухарина? Или по разработкам деятелей Коминтерна Карла Радека, Бела Куна, Иосифа Пятницкого-Тарсиса?

Кроме того тут были очаровательные девушки. Существовала даже расхожая шуточная расшифровка аббревиатуры — «Институт флирта и любовных интриг».

Студенты взяли меня с собой в знаменитый бар на Пушечной. И там доверили петь гимн нашего «советского лицея», написанный Павлом Коганом — тезкой. В мое время песня была затаскана, но тут была иная ритмика, я пел под аккомпанемент гитары…

Вообщем, как все это вышло — совершенно неожиданно для меня самого! Я, памятуя о стандартном штампе среди романов про попаданцев, коих в старости прочитал вдосталь, когда герой выкатывает из кустов пару роялей и начинает петь и музицировать, как, простите, Карузо! А вот после малой кружки пива попробовал и начал подпевать. Мой звонкий, высокого тембра голос быстро забил прокуренные голоса старших студеозов, а я и сам поразился его красоте.

Конечно, не всегда попадал в ноты, не всегда выдерживал нужную гармонию, но пел… Не хуже этого, как его… Робертино. Впрочем музыке обучен, а теперь и голос появился. Только он в ближайшее время сломается, а что взамен будет? Скорей всего тусклый тенорок или баритон дохлый.

Шереметьев — любитель путешествий и отдыха «дикарем», конечно знал о происхождении этой песни. Слова и музыка родились в один день. На квартире у Павла Когана собрались его друзья: Жора Лепский, Женя Агранович и Боря Смоленский. Павел корпел над текстом. Паруса, бригантина, море, книжки про пиратов — это были любимые темы Бори Смоленского, учившегося на водительском факультете института инженеров водного транспорта. Лепский подобрал музыку, Агранович предложил добавить слово «синем» («В флибустьерском дальнем синем море…») — для соблюдения размера. Так «Бригантина», написанная 18-летними московскими студентами, стала любимой песней многих поколений альпинистов, геологов и просто романтиков[118]. Она подарила русской культуре новое явление — бардовскую песню. Именно «Бригантина» повела за собой Михаила Анчарова, Новеллу Матвееву, Юрия Визбора, Аду Якушеву, Булата Окуджаву, Юлия Кима, Александра Городницкого…

Но мог ли я думать и мечтать оказаться в кругу героев своей юности. И я звонкой песней про «яростных и непохожих» чуть ли не впервые возблагодарил судьбу за эту вторую жизнь.

Но в целом, пропадая в библиотеках и заносчиво споря с профессорами в институте, я успевал и дежурить по вечерам со своими комсомольцами, и посещать (хоть раз в неделю) кремлевских опекунов, равно деля время между Надеждой Константиновной и Иосифом Виссарионовичем и его Светкой. А тут еще разнарядка на Артек пришла. Хоть и октябрь, но море есть море. Да и тепло в Крыму пока…

Дело в том, что пионеров-героев, после нашего с братишкой (царство ему небесное, невинной душе!) подвига, появились последователи. Выживших отправляли в Артек.

Например, жительница Татарской АССР Оля Балыкина написала в ОГПУ письмо, в котором раскрыла «преступные замыслы» своих родителей. Ее отец вместе с пособниками воровал колхозный хлеб, причем порой брали с собой на дело и саму Олю. В итоге, вступив в пионерский отряд, девочка решила разоблачить отца и «снять камень с души».

Письмо Оля написала не сразу — сначала она пожаловалась участковому, но тот стал допрашивать мать и дочь вместе, и оттого девочка испугалась и не подтвердила обвинений.

За донос Олю жестоко избили родные, ее потом, когда письмо попало в нужные руки, даже отправили лечиться в санаторий. Сообщников отца Балыкиной арестовали, главные фигуранты дела получили по 10 лет строгого режима, остальным дали меньшие сроки. Девочку отправили в детский дом, где она взяла себе другое отчество — чтобы ничего не напоминало об отце.

Какое-то время к девочке проявлялось повышенное внимание — про нее писали в прессе, местный драматург даже написал про ее «подвиг» пьесу «Звезда», которая ставилась в казанских театрах. И она была не единственная. А про Артек в этом времени так вообще легенды ходили, какой это прекрасный детский лагерь отдыха. (Ну вот почему в России всюду лагеря!)

Вообщем пошел я к седому красавцу Юрию Матвеевичу Соколову[119], крупнейшего тогда фольклориста курировавшего нашу группу вместе с ассистенткой Эрной Васильевной Гофман-Померанцевой.

— И как вы это себе представляете, целых две недели безделия, — сказал он, поглаживая ухоженную бородку под роскошными усами с небольшими подусниками.

— А очень просто представляю, — сообщил я, — наберу с собой литературы по разным предметам. Какая разница, где я библиотечные часы отбываю, — в морозной Москве или на берегу Черного моря!

— Так у вас и будет там время на учебники, — возразила Эрна Васильевна. — На море то, да еще в Артеке, Ох, я бы сама сейчас на море махнула, в Крыму в октябре хорошо! Я в прошлом году в санатории в Ялте отдыхала по путевке, роскошное время было.

Я вспомнил, что дворцы аристократов и купцов в этом времени конфискованы и простые люди отдыхают там практически бесплатно. Отец возил нас с мамой чуть ли не каждый год в такие санатории по профсоюзным путевкам за 40–70 рублей.

Тут профессор принял решение:

— Ну, с другой стороны Морозов у нас в некоторой степени вундеркинд, чудесное дитя так сказать. Может и справится. Я вам напишу список книг по фольклору, прочтите пожалуйста, найдите время… Все — на русском, вы, кажется, только немецким владеете?

— Учу французский.

— Вот это замечательно, французский литератору нужен. Еще бы латынь подтянуть… Когда я работал в библиотеке Императорского Российского исторического музея, ах какие прекрасные там папирусы были на латыни! Да и греческий, если стараться, тоже нужен. Сейчас у меня в Исторической библиотеке хороший выбор — прошло пополнении фондов за счет национализированных частных книжных собраний. Так лежали книги у купцов без движения, а теперь всяк приди да читай. Книги — это главное для ученого. Вы кем собираетесь быть после учебы?

— Учителем.

— А в науку не хотите пойти? У вас большие способности…

— Я подумаю.

— Ну идите, идите. Вечно вы, молодежь, спешите. Вот почитайте, как Светоний приводит в греческой форме одну из обычных поговорок Августа: Nihil autem minus perfecto duci quam festinationem temeritatemque convenire arbitrabatur. Crebro itaque illa jactabat:… Ничего не считал он в большей мере неподобающим для полководца, чем поспешность и опрометчивость. поэтому его любимой пословицей было: festīna lente — спеши медленно.

— Суум квиквэ (Suum cuiqite), — отпарировал я. — Согласно положениям римского права и «каждому то, что ему принадлежит по праву, каждому по заслугам».

Ох, люблю я интеллектуальные беседы, соскучился по ним. Хотя на свет вынужден выставлять только малую часть своих знаний, накопленных за 80 с лишком лет. И лишок этот тут, в новой жизни. И я опять ощутил гордость за это, устремленное в будущее, за время, породившее такие островки, где жили отзвуками Октября и гражданской войны, где была раскованность мысли после рапповщины и вульгарного социологизма и где еще не были люди обужены сталинским догматизмом. Тут создалась особая творческая атмосфера и вырабатывалось честное отношение к жизни, к искусству, к науке, к людям, к самим себе…

Улететь в Крым не удалось. Месяц назад в пролетая над Подольском самолет колесами оборвал и утащил за собой канатик любительской антенны, укрепленной на высоких шестах. Затем задел элероном левой плоскости за верхушку высокой ветлы. Левая консоль крыла отвалилась, а самолет носовой частью ударился о землю и рассыпался. В результате аварии погибли: заместитель наркомтяжпрома, начальник Главного управления авиационной промышленности, начальник Главного управления гражданского воздушного флота… в общем наша авиация была обезглавлена! Правительство назначило семьям погибших персональные пенсии, а Сталин, отдыхавший в Сочи, написал остававшемуся в Москве «на хозяйстве» Лазарю Кагановичу: «Надо запретить под страхом исключения из партии полеты ответработников-нелетчиков без разрешения ЦК. Надо строжайше проводить в жизнь запрещение и обязательно исключать провинившихся, невзирая на лица».

Я, как выяснилось, тоже был в числе «нелетных» ответработников, поэтому поехал на поезде.

Прямой поезд Москва — Симферополь шел больше двух суток, зато он был роскошным. Мои соплеменники из первой жизни в СССР хорошо помнят поездки поездом на юг с «курортного» Курского вокзала. Харьковское направление являлось самым напряженным по пассажирскому трафику среди всей сети дорог, оставляя далеко позади даже линию Москва — Ленинград. Это была действительно главная «санаторно-курортная» магистраль страны. Денно и нощно мимо степей шуршали поезда на курорты Кавказских Минеральных вод, в Новороссийск и Анапу, цветущую Грузию, Армению, Азербайджан, на Черноморское побережье Кавказа, в Крым и на курорты Азовского моря — в Мариуполь и Бердянск.

Роскошный поезд на юг в 1933 год полностью отражал стремление большевиков построить новую страну по-новому. В поезде были кинозал, библиотека, телефонная связь, ресторан с настоящим пианино, уютные купе[120]. (Фото внизу).

Когда мы с папой и мамой ездили на юг кто-то рассказал, что каждые 20 минут в попутном направлении следует пассажирский поезд. И это без учета грузовых поездов, которых тогда водилось в немалом количестве — дорога хоть и курортная, но охватывала и крупные промышленные кластеры. Я застал и рассвет и смерть этой трассы — разрушение государство шло параллельно с разрушением транспортных артерий.

Напомню про «поезда дружбы» украинских националистов с лозунгами. Весной 1992 года первые бандеровцы прибыли в Севастополь, их был целый поезд… Там были настоящие бандеровцы. они были в эсэсовской форме, среди них — священники, женщины. И все вели себя крайне вызывающе.

Крымское и севастопольское руководство попряталось в этот момент, связаться было не с кем. И вот они прибыли в Инкерман, сели там на катер, затем прошли по улице Ленина до музея Черноморского флота.

Один из залов Музея Черноморского флота — это была бывшая церковь. Там они провели молебен. Но на улице были тысячи севастопольцев, которые всеми способами возражали против таких акций бандеровцев. Конечно, была милиция, которая старалась не допускать столкновений.

Эти бандеровцы были в основном молодого и среднего возраста, но были и старики — еще те, которые воевали против советской Украины. Акция была очень наглядной и показательной. Там был националист, депутат Верховного совета Украины Хмара…[121]

Мой герой ошибается. В реальности были люди очень неоднозначного персонажа провокатора Дмитра Корчинского (который десяток лет спустя спокойно ездил на Селигер читать лекции сурковским «нашистам»), одетые в обычнейший камуфляж (типа афганки). В такие камуфляжи в 90-х рядились все полу и околовоенные организации во всех постсоветских странах, с шевронами организации. Были священники, был фольклорный хор, и было несколько человек в форме «под УПА». Вот и все, никаких эсэсовцев. «Тысяч» севастопольцев тоже не было (об этом писали даже источники «с той стороны» из окружения Александра Круглова), в основном было несколько десятков человек из РДК (Русского движения Крыма), поскольку была пятница, рабочий день.

Железнодорожный вокзал Симферополя был знаменит тем, что украшали его… два Сталина. Бетонная скульптура стояла на привокзальной площади, бронзовая — возле здания вокзала. В самом же здании имелся еще и бронзовый барельеф вождя. В городской легенде утверждается, что посетители вокзала бронзовую скульптуру воспринимали как талисман. Якобы прикосновение к каблуку сапога Сталина — а выше достать было затруднительно, — гарантировало удачу и спокойную дорогу. Поэтому каблуки своим блеском выделялись издалека.

Роман не стал отдаляться от пассажиров и, внутренне усмехаясь, дотянулся до каблука. Причина такого нетипичного действа стояла рядом и солнечно улыбалась.

— Хочешь, на счастье? — спросил он.

— Я не достану, — ответила Надежда. Она и в самом деле была на голову ниже меня в теле невысокого Павлика.

Ни слова не говоря, парень подхватил девчонку за талию и поднял. Она взвизгнула, потерла сталинский сапог и как-то «по-девчачьи» извернулась, оказавшись ко молодому человеку лицом. Тот опустил ее на пол, но не отпустил. Глаза у девушки были карие с искрой, а губы нежные и сочные. И Шереметьев, старый пердун в молодом теле, опять не удержался от поцелуя.

В котором почти и не было подростковой похоти — одна лишь всеобъемлющая нежность.

Собственно он не удержался уже на второй день пребывания в Артеке, где комсомольца сразу определили в должность помощника вожатого и назначили старшим в средний отряд десяти-двенадцатилеток. И даже зарплату назначили в сорок рублей — отдыхай и зарабатывай. И, несмотря на то, что в этот год на 40 рублей можно было купить всего кило говядины на рынке, все равно было приятно. И конфет можно было купит целых четыре килограмма. Хорошо, что зубы у напарницы были здоровые — Павлик намеревался задать им сладкую работу!

Прибывающие в лагерь пионеры распределялись по отрядам по возрастному принципу. Численность каждого отряда от 40 до 50 пионеров. Отряд делился на звенья по желанию ребят. Численность звена — 8-10 пионеров. Из числа больных и ослабленных ребят комплектовались специальные звенья с щадящим режимом. Каждое звено избирало своего звеновожатого, который входил в состав совета отряда. Советом отряда руководил председатель, избранный всем коллективом отряда из числа наиболее активных пионеров.

Ну а воспиталкой в отряде Шереметьева оказалась эта самая Надя из Ленинграда, студентка пединститута. И поцеловались они уже на второй день, вечером, уложив ребятишек и утихомирив наиболее энергичных пацанов.

Артек вымывал пошлость из развращенной памяти старого циника, который к женщинам всегда относился потребительски, не удручаясь долгими связями. Это время — молодое и кипучее фактически меняло хладнокровного убийцу — Скунса, на склоне лет желчного и эгоистичного старика с аристократическими замашками. Так, для него было буквально шоком, что полуголодная молодежь учит эсперанто, потому что верит в объединение народов всего Земного шара в единое и дружное общество, которому неизбежно потребуется международный язык. И это при том, что Сталин отверг идею мировой революции, и большое внимание уделял дальнейшему освоению Урала и Сибири[122].

Он представив своих сверстников из 1960 года и понял, что те бы не стали учить никакой язык, кроме нужного для экзаменов. Они даже английский не учили, уверенные что их бытие пройдет только лишь и всегда в СССР, где никакой иной, кроме русского, язык и не нужен.

Где, когда мое поколение потеряло эту бойцовскую хватку, веру в идеальное будущее, комсомольскую отвагу! И очень плохо, что их важный лидер не Сергей Киров[123] (ну — к примеру), а всего лишь Сталин — темный вурдалак с протухшим дыханием и желтыми зубами[124].

И тем ни менее Шереметьев прекрасно знал, что вурдалак совершил невозможное: у СССР в это время скорость развития составляла 19 % ежегодного прироста ВВП. Такого прироста ни до, ни после сталинского времени не знала ни одна страна в мире: ни США, ни Китай, ни Япония, ни одна европейская страна не достигали такого роста объёмов производства. Они не в состоянии были даже приблизиться к указанным темпам развития. После Гражданской войны, разрухи СССР догнал США по темпам развития за 22 года, а Китаю, которым сегодня все восторгаются, для этого понадобилось 35 лет. Указанных экономических показателей СССР достиг притом, что рынки западных стран не были открыты для Советского Союза, а трудовые ресурсы СССР и Китая не сопоставимы.

Шереметьевское обманутое поколение и понятия не имело, что со времени окончания Гражданской войны, несмотря на постоянно растущие внешние угрозы, жизненный уровень трудящихся ежегодно повышался, потому что при отсутствии инфляции самое незначительное повышение заработной платы повышало жизненный уровень. При капитализме любое повышение заработной платы или пенсии ведёт к увеличению инфляции, которая часто превышает уровень повышения доходов, и бедные становятся ещё беднее, а богатые — ещё богаче. В тогдашней послепересроечной России выйти из этого заколдованного круга было невозможно, так как любое повышение доходов населения сразу приводило к повышению цен на товары и услуги.

Шереметьев все это знал и это знание расшатывало его детскую уверенность в том, что Сталин плохой и поэтому не может делать хорошее!

Конечно, с его 2020 года точки зрения государством должны управлять ученые и порядочные люди. Такие, как Келдыш Мстислав Всеволодович, Курчатов Игорь Васильевич, Антон Семенович Макаренко, Василий Александрович Сухомлинский, Шереметьев Роман Романович…Ученые, педагоги, историки. Но разве они и не управляют каждый своим участком под управлением идеализированного диктатора со сворой тонкошеих вождей. Как это у Мандельштама:

А вокруг него сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет…

Может так и надо, а он тут суется со своим высокомерным мнением. То, что он из 2020 года не многим возвышает его над этими простыми ребятами и девчатами, которые умеют и убивать, и строить, и верить!

Кстати, надо не забыть спасти Осипа, внушить Сталину как велик этот поэт или как-то самого Осипа Эмильевича убедить не писать тот стих. Кажется время еще есть, хотя не помню когда его убили. Помню где — Владперпункт Дальстрой, Владивосток, но не помню год.

А ведь именно мандельштамовский стих мигом растопил сердце девушки и позволил коснуться её губ своими дрожащими губами! Я читал — почти пел, пользуясь чудесным тембром еще не сломавшегося голоса Павлика Морозова:

Возьми на радость из моих ладоней Немного солнца и немного меда, Как нам велели пчелы Персефоны. Не отвязать неприкрепленной лодки, Не услыхать в меха обутой тени, Не превозмочь в дремучей жизни страха. Нам остаются только поцелуи, Мохнатые, как маленькие пчелы, Что умирают, вылетев из улья. Они шуршат в прозрачных дебрях ночи, Их родина — дремучий лес Тайгета, Их пища — время, медуница, мята. Возьми ж на радость дикий мой подарок — Невзрачное сухое ожерелье Из мертвых пчел, мед превративших в солнце[125].

Что еще сказать про этот, действительно шикарный детский курорт в конце 1933 года. Например меня поразило, что детей купали голышом (за исключением старшего отряда) и ни у кого это не вызывало грязных мыслей. Мне, наблюдавшему всемирную педофильную истерию, это было удивительно. И лишний раз подтвердило мнение об интересной направленности большевистской идеологии.

Конечно, не обошлось без драки. Степану, кузнецу и секретарю комсомольской организации из под Читы, который был вожатым старшего отряда, понравилась моя Надя. И то, что какой-то мелкий пацан может против этой истинный возражать, возмутило здоровяка. Он действительно был очень силен, килограмм на пятьдесят тяжелее и на голову выше. Мы, как водится, вечером зашли за угол и Степан попытался схватить меня за грудки. Я увернулся. Он снова попытался. Будь он послабее или хотя б полегче, я провел бы болевой на кисть, но в этой ситуации решил не рисковать — опять увернулся.

— Ну, смотри! — пробасил кузнец и замахнулся.

Пока он отводил руку и вел её в мою сторону, я успел пробить ему в живот (как по чугунному котелку) и по ребрам справа. Как не парадоксально, но мне проще было убить парня, чем побить в драке. Я потому и ударил справа левой рукой, что боялся правой покалечить, попав в межреберье. За этот год я накачал новому тело неплохие возможности, да и психическая готовность к максимальной эффективности помогла. Мы в первую очередь тренируем именно сознание, которое отдает нужные команды телу. А сознание у меня было перетренировано.

— Вертлявый, пропыхтел Степан минут через пять. Правый бок я ему обработал серьезно, он уже и кривился в эту сторону.

— Вот ты сколько беляков убил, — решил я воздействовать психологически.

— Ну двух, когда восстание в городе было.

— А я — пятерых. У меня даже именной «револьверт» есть, скрытого ношения! И вообще, комсомольцам нельзя драться из-за девушки, а надобно ее спросить — кого она выберет…

Так и погасил я конфликт, почти бескровно.

— И что вы хотели, Моисей Хаимович? — обратился я к Кольцову, выйдя от профессора. Я был зол. Второй отказ рушил радугу моих мечтаний. — Вы не в курсе, что это за мода пошла у евреев — прятаться за псевдонимами! Вы в девичестве кажется Фриидлянд, так что в этом такого унизительно, что в Кольцова оборотились. Это только вдуматься:

Свердлов Вениамин Михайлович (Биньямин Мовшевич), Каменев (Розенфельд), Литвинов Максим Максимович целый (Валлах-Финкельштейн Меер-Генох Моисеевич), Голощёкин Филипп Исаевич (Шая Исаакович), Штейнберг Исаак Захарович (Ицхок-Нахмен Зерахович)…

— Ну знаешь, — смутился журналист, — русский народ пока не очень грамотен и не слишком реагирует на иноземные фамилии. Впрочем, это не наше с тобой дело — фамилии выбирать. Ты вот хорошую, простую фамилию имеешь — Морозов. Павел, как батюшку звали-то? Трофим. Вот, Павел Трофимович Морозов. Все честно и понятно. Герой и брат погибшего героя-пионера. Ты знаешь, что твоему брату хотят памятник поставить?

Я этого не знал. Где-то в глубине души теплилась жалость к невинно убиенному малолетке, шесть лет было Феденьке. Вроде и чужие они мне эти Морозовы, а зреет — зреет теплое чувство к матери этого Павлика, чье тело ношу, к братику малому, ушедшему за грань, ко всей семье… Надо бы съездить к ним в колхоз, гостинцев привезти — пусть порадуются!

В общем, вкратце рассказав о себе и об Артеке, я отвязался от назойливого Кольцова (на прощание он меня щелкнул портативной лейкой и я опять захотел купить фотик) и поспешил в свой дом — общагу Нирнзее, где меня ожидала Надюша. И застал её растерянной перед завхозом Каменевым, который объяснял, что ему лично звонила Крупская, чтоб он проследил за комнатой.

— Она так и сказала, — прошептал Лев Давыдович мне на ухо, — чтоб никаких девок у этого мальчика в комнате не было, извините…

Надя услышала, покраснела. А я окончательно разъярился, пробуждая в себе Скунса.

— Надя, никого не слушай — жди тут. За окном в ящичке еда, плитка для чайника в прихожей. Товарищ Каменев, никого не выселять — я сейчас прямо к Сталину, решим этот вопрос по-мужски!

На улице я махнул рукой первой попавшейся машине, а когда она не остановилась, выхватил револьвер.

— В Кремль, дело государственное! — приказал шоферу, усаживаясь рядом с ним на первое сидение. Пассажир на заднем что-то вякнул про Наркомтяж, но замолк, когда я повернул к нему бешеный взгляд.

В Кремлевском жилом фонде я сразу прошел к Светке и спросил, где отец? Иосиф Виссарионович работал в домашнем кабинете и я пробился к нему без очереди.

— Товарищ Сталин, — сказал я без прелюдии, — помогите. Первый раз прошу за себя, мне не к кому больше обратиться. А вы мне, как отец.

— Во-первых, — сказал вождь, растягивая слова, — прекрати врываться ко мне без предварительной договоренности. Это к Свете ты можешь врываться, а я — государственный человек. Что люди подумают?

— Они ничего не подумают, — прервал я его мысль, — они не посмеют думать, если вы им прямо не прикажите подумать.

— Ну, это возможно, — поддался на лесть осетин, — но все равно — не наглей. Ладно, говори, что надо?

— Эгей, — гнусно усмехнулся Сталин в ответ на мою проникновенную речь, — мальчика на баб потянуло, бичо вырос — хрен чешется. А ты, пионер, неплохо устроился на нашу стипендию, не боишься?

— Не боюсь, — нагло ответил я, — уже умирал — перебоялся. Пусть те бояться, до которых мой наган еще не добрался. Разве мало я во имя партии нашей врагов покрошил, разве учусь плохо или плохо бандитов помогаю в МУРе операм ловить. Так что же я теперь и не могу хорошей девчонке помочь?

— Можешь, можешь, — успокаивающе протянул здоровую руку Сталин, как бы остужая горячность, — все ты можешь. Скажи Каменеву — я разрешил. Но помни… Если что — помни!

— За вас, товарищ Сталин, — искренне прижал я к груди коммунаровским жестом кулак, — за вас в огонь и на врага, до последней капли крови за вас!

— Ну, ну, — довольно похмыкал Иосиф Виссарионович, — там посмотрим. Иди, бичо, к своей девке.

Я шел по коридору кремлевской коммуналки гордо, как павлин, совершенно не осознавая насколько исказился мой холодный и расчетливый разум под влиянием пробужденных соков подросткового тела. Я буквально готов был идти вприпрыжку, как ходил с мамой лет в семь. И попавшейся навстречу Крупской я озорно показал язык, присовокупив: «А Сталин разрешил, беэээ!»

Дома встретили встревоженная Надя и смущенный Лев Борисович. Вот запросто хлопнул бы Сталина, будь Каменев хоть немного решительней. Нет, он не был трусом — просто излишне интеллигентен, мягок, добродушен. Двадцатишестилетний Иосиф Виссарионович, будучи на пять лет старше Каменева, сбежав с очередной сибирской ссылки в 1904 году, укрывался в именно в доме Льва Борисовича в Тифлисе. Да и карьера Каменева после Октябрьского переворота развивалась весьма стремительно. Он успел поработать и первым по счету главой советского правительства, и послом во Францию был отправлен (правда, не принят французской стороной), и трудился заместителем председателей Совнаркома и Совета по труду и обороне. Дольше всего — с 1918 по 1926 год — Лев Каменев был на посту председателя Моссовета. И он в роли градоначальника действительно заботился о Москве, изыскивал средства на благоустройство, на дороги, на трамвай…

Смертельной ошибкой, конечно, стала временная коалиция с шурином Лейбой Троцким-Бронштейном, сестра которого Ольга была первой женой Каменева. Так что его дорога вела только к смерти, если Шереметьев не изменить прошлое-будущее радикально. И в Планах Романа было тактическое дело — избавить мир от Вышинского — официального палача Сталина!

Сопроводив Наденьку (она все время спрашивала: «Прямо к самому товарищу Сталину, он таки так и сам разрешил…») на крышу, где уже залили каток, и привинтив к валенкам коньки «снегурочка», я учил её кататься, а сам думал о том, как чпокнуть этого гада Вышинского. То что он жил тут же, не облегчало задачу[128]. Он жил на 8 этаже, занимал две больших квартиры. Специально рядом с квартирой был выделен отдельный небольшой лифт, в общем — отдельный вход и охрана… Иногда, возвращаясь с неделовых встреч Андрей Януарьевич в одиночку подходил к лестничному переходу собственного лифта и звонил, вызывая охрану, которая отпирала железную дверь изнутри. Поэтому у меня были припасены рогатка с камешками для подъездной лампочки и дохлая прикопанная в соседней подворотне…

Не все помнят, что в тридцатые годы, особенно в период с 1936 по 1939 даже советские суды с их минимумом формальностей были не способны справиться с огромным потоком осуждённых. Тогда в Кремле было решено вообще отказаться от судов. Для этого были сформированы специальные внесудебные органы — тройки. В их состав входили местный руководитель НКВД, партии и прокуратуры. Втроём они рассматривали (без участия подсудимых) краткие дела и по своему усмотрению выбирали наказание. Никаких адвокатов и апелляций не предусматривалось. В определённый промежуток времени с мест в тройки приходили так называемые альбомы, в которых содержалась краткая информация о деле и небольшая характеристика подсудимого. На основании этих данных и решалась судьба обвиняемых.

Вышинский входил не в «тройку», а в «двойку», которая официально называлась Комиссией НКВД и прокурора СССР. Вдвоём они рассматривали дела по аналогии с «тройками» и вершили скорый суд.

Иногда, когда я обращался к истории, мучила мысль — с какой немецкой провокации Сталин перед войной так тщательно уничтожал лучших партийцев и знаменитых военных. Уж не думал ли он этим «сознательным?» ослаблением СССР умилостивить Гитлера и спасти от войны с Германией!

А вот Вышинский, которого коллеги за спиной звали «Ягуарович», искупавшись по указке вождя в крови множество казненных, в 1939 году станет заместителем председателя Совета народных комиссаров. В качестве «вице-премьера» он будет курировать судебную отрасль, образование, спорт. На протяжении двух лет он будет выше даже могущественного Берии, который станет зампредом СНК только в 1941 году. И допустить этого Скунс никак не мог. Его учили тактике, но никто не учил стратегии. Поэтому поведение Шереметьева, скрытого в теле любимца Сталина Павлика Морозова, было непредсказуемо.

— Ты о чем думаешь, — спросила Надя, снимая валенки и переодеваясь в простые ботинки, которые на ее ножке выглядели грубо. Она их надевала на толстый носок и еще подкладывала газету — большие были детдомовские ботинки.

— Думаю, что в такой обуви тебе ходить больше нельзя. Пойдем ка…

Решив с жильем и попросив Каменева оформить нужные документы и прописку, я вовсе не собирался жить с девушкой в общей комнате. На четвертом этаже давно пустовала скромная комната, лишенная в отличие от моей, даже туалета — только раковина с краном. Но комната была теплая и чистая. До революции там жила горничная. Там я и намеревался временно поселить девушку. А после перевода в наш институт она законно получить общежитие. Нежность нежностью, но я не собирался связывать свою жизнь с женщиной в четырнадцать лет.

Сейчас моя забота просто иллюстрировала афоризм еще не написанной недетской сказки французского лётчика и писателя: «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил» (фр. «Тu deviens responsable pour toujours de се que tu as apprivoise») «Маленький принц»[129].

И я действительно испытывал к ней чувства — смешанные чувства не случившегося отцовства и пробужденного пацанского влечения. Да и гормоны сбивали эмоции, что я прекрасно понимал и как мог старался сдерживать.

Поход в Наркомпросовский запасник с девушкой-сиротой был эпичен. И конечно же набрала она здоровенный узел девичьих тряпок. Потом был ужин и сон на моей кровати — валетом. Шереметьев смог удержать неистовство тела Павлика, для него сдержанность была равносильна чести рода.

Утро было ни менее эпично. Они как раз собирались пить чай, когда в не запертую с вечера квартиру зашел мужчина лет тридцати в полупальто с шалевым воротником и шапке-папахе пирожком из каракуля. У него была бородка под Луначарского и он схватил Наденьку за руку и отвесил ей звонкую пощечину.

Роман уже летел к незнакомцу — покалечить, убить… но всхлип Надежды: «Папа, ну чё ты!», — остановил и как-то полностью обезволил парня.

И его уже не тронули, да и не заинтересовали, объяснения непутевой и податливой на передок девушки, её отца, вызванного в Москву из Ленинграда строгим приказом Крупской, вдогонку за которым полетела телеграмма из команды Сталина. В голове крутилась строка из будущего фильма Рязанова: «О бедном гусаре замолвите слово, Ваш муж не пускает меня на постой…»

Надя собирала тряпки и башмачки вчерашнего приобретения, бормоча — «Ну соврала, так что — парень ласковый, знаменитый. Ты мне когда столько вещей бы покупал…»

А Шереметьев, нахлобучив куртку, достал из правого кармана наган (незваные и странные отец и дочь отшатнулись, побелев) крутанул барабан, проверяя зарядку, и вышел, напевая в пол голоса:

«Я в доме у Вас не нарушу покоя, Скромнее меня не найти из полка…»

В это время Вера Соломоновна Дридзо докладывала Надежде Константиновне, что отец непутевой девки работающий в Нарленгорздраве вызван и должен был бы уже забрать «сиротку» от влюбленного оболтуса.

Примерно в это же утро Александр Николаевич Поскрёбышев доложил Сталину о том, что его подозрение подтвердилось и девка — не сирота, а балованная дочка чиновника горздрава в Ленинграде. И тому сделано соответствующее внушение, отдерет девицу, как сидорову козу!

Ну а Шереметьев в теле подростка в это время в спортзале ГПУ поражал тренера и обладателя девятого дана Суньха непривычной методикой боя. Суньха «Ханси», что в переводе с японского означает — муж, достойный подражания, присоединился к большевикам на царской каторге — его, достойного японского туриста обворовали на вокзале и к несчастью вор делился добычей с начальником полицейского участка. Оскорбленный Суньха оказал сопротивление и успел покалечить трех городовых, прежде чем ему выстрелили в ногу. На каторге именно большевики оказывали ему надлежащую помощь, учили русскому и рассказывали об истинной власти народа.

Конечно, накопленных умений в теле Павлика Шереметьеву не хватило чтоб справиться с японцем, который, несмотря на хромоту, оправдывал свое Ханси! Но попыхтеть уже не молодому мастеру пришлось.

После ритуальных поклонов, Суньха пригласил мальчика на уважительный чай. Все, как положено: с лакированным подносом, с маленькими пиалами и плоским, будто сдавленным сверху, заварным чайником тончайшего костяного фарфора.

И мальчик опять удивил старика, сказав по завершению:

— Будь редким (дословный перевод термина «аригато»), «садо»[130] был замечательным.

А Шереметьев на волне утомленной ярости зашел, как бы по ошибке, в прокуратуру — вотчину Ягуарыча и ненавязчиво выспросил и секретарш, что Вышинский сегодня приглашен в театр. «Как удачно совпало!» — умилился Роман и пошел выкапывать свою крысу, которая должна была уже хорошо прокваситься. Бамбуковые иголки у него были давно приготовлены и хранились в спичечной коробочке. Как следует измазав их трупным ядом, парень использовал рогатку и лишил коридорчик перед частным лифтом освежения[131].

Вышел из подъезда, украдкой, убедился в отсутствии свидетелей, и отправился делать себе алиби: организовывать внеочередное патрулирование ЮДМ в Замоскворечье. Пятницкая, Большая Полянка, Большая Ордынка, Новокузнецкая, все в пределах Садового кольца, на виду, нагло и вызывающе — весь вечер и допоздна, с придирками к любому подозрительному, с доставкой поддатых в ближайшие отделения милиции. Полное алиби на всякий случай.

Уже где-то ближе к полночи плелся домой, сжимая револьвер (в Москве было по ночам очень неспокойно), с трудом улежался как бы по ошибке заглянуть в отнорок Андрея Януарьевича, проверить результат западни: частая ошибка начинающих ликвидаторов.

Дома с отвращением побросал все постельное белье в бак для стирки, застелил свежее и долго плескался над раковиной ледяной водой.

Потом нашарил в углу шкафчика недопитую бутылку какого-то вина, налил полстакана, передумал и вновь пошел в умывальню — выплеснул вино и тщательно прополоскал стакан.

А потом добыл из тайника некую сумму и нанял такси до колхоза в Подмосковье, оплатив ему дорогу туда и обратно. Позвонил дежурному в институт, попросил передать куратору, что Морозов пропустит лекции — отбыл к матери на несколько дней и уехал себе, накупив в вечернем Торгсине, который продавал свои товары за валюту, но возле которого всегда были спекулянты: один торгсиновский рубль стоил у них тридцать пять-сорок рублей бумажных. Шереметьев изучил эту схему еще с Березок в своей первой жизни. Ему, бывавшему за рубежом, легко было быть богатым, потому что та же ондатровая шапка на барахолке стоила 250 рублей, в магазине, если повезет и по-блату — 150, а в Березке — 25. Естественно, на сертификаты или валюту.

Такси ехало небыстро, но довольно мягко, позволяя Роману повспоминать эти уродские Березки. На Украине они назывались «Каштан», в Азербайджане — «Чинар» и т. д.), а в Латвии назывались «Дзинтарс» (латыш. Dzintars «Янтарь». В первых числах января 1988 года Правительство СССР объявило о ликвидации системы торговли за чеки, в ходе кампании «по борьбе с привилегиями» и «за социальную справедливость» (это являлось одним из процессов Перестройки и Гласности), и сеть «Берёзок» была ликвидирована. При этом возник ажиотажный спрос и громадные очереди — владельцы чеков пытались любыми способами избавится от них до даты объявленного закрытия.

Шереметьев и сам пролетел на крупную сумму — копил на машину «Волга», поэтому с удовольствие исполнил бы заказ на пятнистого «перестройщика». Какое-то время сотрудники КГБ колебались в этом вопросе, но потом решили дать Горбачеву развалить СССР, который все равно трещал по швам, а уж потом продвинуть к власти своего человека. Никто не думал, что в результате возникнет абсолютная анархия и на её волне власть захватит неумный алкоголик!..

Но Шереметьев был далек от политики, зато не сомневался что на устранение Горбачева пошлют именно его. Он действительно в те годы был лучшим…

Асфальт кончился, дорога стала ухабистой. Мысли переметнулись на автомашины. Роман знал, что для московского такси закупили машины «Форд», а позднее их выпуск по лицензии был организован на Горьковском автозаводе под маркой ГАЗ-А (позднее в модифицированной версии ГАЗ-М1). В газетах писали, что вскоре начнет работать диспетчерская служба для заказа такси по телефону. Машина будет выезжать к пассажиру со включенным счётчиком, а за вызов назначат сверху определенную сумму. Шереметьев видел уже и маршрутные такси, которыми пользовались состоятельные люди. Но он пока ехал на стареньком «Форде». А у папы в Сибири была служебная машина с запасным колесом сбоку — «Эмка» (Молотовский первый). Горьковского автозавода. «Эмка» пользовалась спросом, стала самой распространенной легковой машиной, получила большую популярность во всей стране и по праву может называться символом своей эпохи. Но Роман тогда еще был маленький и воспоминания о предвоенных годах у него были смутные. Он лучше помнил послевоенную личную папину «Победу», тем более что именно на ней он учился управлять машиной. Удобно, что рычаг переключения передач у этой «Победы» был на руле.

… — Приехали, вот ваш колхоз. К какому дому подвести?

Роман протер глаза. Он задремал и сам не заметил этого. Заднее сидение у «Форда» мягкое, можно и прилечь. Фары такси светили на доску указателя:

«Колхоз „Красный пахарь“ Щёлковского района Московской области».

Он попытался вспомнить, как мама рассказывала про новую избу, не вспомнил. Благо пришло время выгонять коров на выпас и они подрулили к пастуху.

— Эй, дед, где Морозовы живут, новенькие?

— Морозовы… — остановился дед с явным намерением вступить в долгую беседу и разжиться табачком — все это буквально читалось на его хитрой, покрытой клочковатой бородкой, роже.

— Дед, — высунул голову Шереметьев, — табаку нет, не курим. А у тебя буренка вон через плетень в огород полезла. Говори, старый чертяка, где Татьяне Морозовой избу дали от раскулаченных.

Дед оглянулся на действительно проворную буренку и заторопился, кивнув куда-то вправо:

— Вон там, в конце деревни их изба.

Благо, появился пастушок в настоящих онучах и за право «прокатиться и показать» мигом нырнул в машину.

Морозовы еще уже не спали — в окне горел свет. Изба не производила впечатление шикарной, но, наверное, для настоящих Морозовых была хороша. Это городской человек Шереметьев ассоциировал деревенскую избу тридцатых годов с дачным подмосковным домиком в два этажа и за высоким забором. А тут был низкий деревенский дом из старого дерева, крытый соломой и с маленькими окнами, чтоб тепло не выходило. Зато в дворе хватало места и для коровника, и для большого огорода, и для кургузой баньки, и даже для навеса под двумя стожками сена. И в деревни явно было электричество, ровный свет «лампочки Ильича» не перепутаешь со отблеском лучины или слабый светом керосиновой лампы.

Шереметьев расплатился с водителем и, ощущая себя в большей мере Павликом, подхватил два мешка с гостинцами и открыл калитку…

— Ну никак ты не могешь, как все люди жить — как тут так и втравишься в каку бучу, али вообще. Штож, в Трофима характер, не к ночи помянут будь! Колыбнешься, колыбнешься — на заразу враз наткнешься… — и Татьяна перекрестилась на старый образ в красном углу.

Я хотел возразить, что она сама втравила в эти разборки, но сдержался. Сказал, чтоб не волновалась и что отвезу задиру в город, посмотрим как он в Чека оправдываться будет.

— Они в деревни все такие — завидущие, матушка, — сказал я, — только палкой их в узде держать можно. Пусть боятся, пусть знают, что у Морозовых сын в Москве большой начальник. К самому товарищу Сталину вхож!

В общем-то происшествие по нынешним временам было обычное: бригадир, ощущая себя большим начальником, оборзел и поднял хвост на меня, на Павла Морозова, который с Крупской вась-вась и к самому товарищу Сталину вхож. А Павел Морозов проявил не свойственную тертому калачу Шереметьеву горячность и прострелил ему ногу.

Все началось с того, что матушка (никак не могу назвать её мамой — мама у меня одна была в первой жизни, нежная, заботливая, интеллигентная) пожаловалась на бригадира доярок: мол держит свою корову в колхозном коровнике и скармливает ей общественное сено. И председатель знает, но молчит, так как родня — сводные братья.

Обычное дело в деревне — кумовство. Но тут семью обидели, следует поставить на место. Этот колхоз, кстати, славился именно молочной продукцией, можно сказать образцовый колхоз под Москвой. В сельском хозяйстве этого времени был явное напряжение с коровами. Многие, поддавшись пропаганде кулаков, порезали коров при вступлении в колхозы; порезали всех, до последней.

А между тем после вступления в колхоз каждой семье разрешалось держать одну корову. В голодную зиму корова с ее молоком и сметаной, сливочным маслом и простоквашей спасла бы от голодной смерти.

Но кормилец порезали. Число коров в СССР сократилось с 26 миллионов к началу 1930 года до 19 миллионов к началу 1933. Еще больше, чем коров, порезали волов и лошадей, что сказалось на качестве посевной в 1932 году.

Все это я краем уха (или краем глаза) где-то слышал или читал. Но к этому колхозу как раз нареканий не было, специально узнавал у Крупской. Ну, а блат среди людей возник, наверное, еще в первобытнообщинном строе. Тем ни менее утром пошел разбираться.

Пошел, естественно, к председателю. Тот был с явного похмелья, не сразу понял кто перед ним, постучал по стене, призывая в помощь участкового, который тоже работал в сельсовете. Милиционер попахивал, но не так сильно, как председатель. И сразу запросил мандат.

— Вот взгляни, — добродушно сказал я, — пропуск. Читать умеешь? Тут написано, что я — Морозов Павел Трофимович имею право свободного прохода на территорию Кремля и в жилые правительственные помещения. Понимаешь. Где товарищ Сталин живет? Правильно, в Кремле. И вот я — доверенное лицо товарища Сталина, поскольку могу в любое время к нему зайти. Теперь понимаешь?

— А, так ты сынок Таньки Морозовой! Пионер-герой, о котором в газете писали?

— Ну да.

— Это геройский пионер, сынок Таньки Морозовой, доярки, — пояснил милиционер председателю.

— И че ему надо? — Председатель потер ладонями лицо. — Мы семье Морозовых все, как положено, выделили. Избу, скотину, работу — все. Трудодни хорошие начисляем, ага.

— Непорядок! — сказал я строго. — Непорядок у вас в коровнике. Бригадир свою корову на казенном коште держит.

— А ты, вюнош, в городе живешь? — заметно протрезвел председатель. Адреналин — он трезвит. — Учишься, али работаешь.

— И учусь, и работаю, — ответил я. — Работаю внештатным уполномоченным в Московском ГПУ, бывшей чрезвычайки.

— У него свободный пропуск к товарищу Сталину! — подсуетился участковый.

— Накажем! — вскочил председатель. — Коровку уберем, из трудодней вычтем. Все сделаем.

— И оставите в бригадирах? — вкрадчиво спросил я.

— Никак нет! — быстро сообразил мужик. Не зря его в председателях держат. — Уберем, уволим. Вашу матушку поставим бригадирить, она в коровках очень-на разбирается.

— Молодцы! — сказал я. — Так и доложу в Кремле, что вы тут все молодцы.

Пошел, обрадовал матушку. Пацанам подарил по перочинному ножу — вчера устал, просто сунул Татьяне узел с продуктами, сказал:

— Тут мука, масло, сахар, соль, крахмал, всего набрал. Во втором узле материя, пошьете себе чего, обувка братьям и тебе боты теплые.

Мать всплеснула руками:

— И гдей-то я туточки в ботах ходить буду, как городская…

Ну вот, поделился новостью о неожиданном бригадирстве. Да и засобирался домой. Как-то не пришлась мне деревня после Артека, зря надеялся отдохнуть среди клопов и прусаков желтых. И какая уже речка да рыбалка, подмораживает по ночам, скоро снег все покроет.

— Матушка, председатель сказал, что скоро машина в город пойдет, я напросился с ней уехать. Дела у меня в Москве, учеба.

— Не успел приехать… — Татьяна Семеновна махнула рукой. — Хоть провожу.

Не успели выйти из хаты, как узрели кряжистого мужичка в полушубке и с дрыном в руках.

— Бригадир! — ойкнула матушка.

Мужик увидел нас и взревел по-медвежьи:

— Жалиться! Городского щенка к председателю слать. Запорю сучонка!

Он двигался направлено, дрын держал уверенно. Я прикинул возможности быстро свалить чумного, решил не рисковать. Сквозь полушубок сразу в ребра не пробьешь, а по роже можно и не попасть, мужик явно на адреналине.

Поэтому я, откинув лацкан куртки, плавно вынул из кобуры скрытого ношения револьвер и выстрелил бывшему бригадиру в ногу. В морозном воздухе выстрел щелкнул звонко, задорно. А потом еще громче заревел мужик, падая на морозную и твердую землю.

Подоспевшему милиционеру я сказал:

— Если не знакомы с Положением об участковом инспекторе в сельских местностях, принятым 31 мая 1930 года, напоминаю: Статья 3 Положения подчеркивает, что «по своим служебным правам сельский участковый инспектор приравнивается к участковому инспектору в городе». Это значит, что вы должны задержать вот этого человека и доставить в ОГПУ города Москвы с рапортом о нападении с вот этой вот дубиной на женщину с ребенком, на Морозову Татьяну Семеновну с сыном. Я тоже напишу рапорт. И окажите ему первую помощь, фельдшер в деревне есть?

Стрелял я так, чтоб не задеть кость. Не то, чтоб мне жалко было дурака, но моим тут еще жить — настраивать против них деревню не хотелось. А так — припугнул и хорошо.

Через полчасика, как и ожидал, прибежал председатель — просить за дурака. Разговор шел при матушке. Ох, какие только льготы не пообещал он за своего сводного родственника. Пришлось простить. Тут и машина подоспела с флягами молока в кузове. Попрощался с братьями, приобнял матушку, сел в кабину, загнав экспедитора в кузов. Поехал.

Шофер оказался политически подкованным и, пока мы выбирались с проселочной на приличную дорогу, успел порадовать меня тем, что мы имеем счастье ехать на Советском полуторатонном автомобиле ГАЗ-АА, изготовленном в Нижнем Новгороде (с 1932 — Горький).

Мне всегда казалось странным восторженное восприятие скромных достижений государства последователям этого нового государства. Ну казалось бы, повторили старое американское изделие — чему радоваться. Шофер, как бы почуяв мои мысли, продолжил спич грузовику:

— В отличие от американского Форда, на ГАЗ-АА усилены картер сцепления, рулевой механизм, установлен воздушный фильтр, по нашим — советским чертежам спроектирован бортовой кузов, а кабина выполнена из дерева и прессованного картона, которая, кстати, потом будет заменена на металлическую с дерматиновой крышей.

— Ты, наверное, комсомолец? — спросил я возбужденного водителя.

— Конечно! У нас в колхозе все механики комсомольцы. Бригадир — Мишка, у него трактор Фордзон-Путиловец, целых 20 лошадиных сил.

Я посмотрел на сияющее молодое лицо и, совершенно неожиданно для самого себя, попросил:

— Дай порулить.

— А ты умеешь?

— Конечно.

— Управлять полуторкой было непросто. Но я вспомнил школу ДОСААФ, где получали мы права в десятом классе. Там тоже был учебный грузовик ЗИЛ и для переключения скорости следовало дать прогазовку. Так что пару раз полуторка дернулась, а потом я уловил систему и машина поехала ровно. Я думал о том, что еду фактические на символе СССР — в мое время образ горьковского грузовика стал частью национального культурного кода, а внешний вид машины узнаваем и спустя многие десятилетия после завершения производства. На этом грузовике строили, воевали в Отечественную, а после войны восстанавливали разрушенное.

А юный комсомолец справа, ревниво посматривая на то, как я веду его «ласточку», продолжал просвещать:

— Первоначально в СССР осуществлялась «отверточная сборка», машины собирали из поставляемых из США машинокомплектов. Собственно, в том же году в страну передали и чертежи фордовской машины. Изучив их, конструкторы приступили к переделки автомобиля. Уже в этом году полуторки собирают исключительно из деталей советского производства!

И он гордо посмотрел на меня, как бы прилагая, причисляя к тем, благодаря кому в государстве такое достижение — свой грузовик. Я подумал, что даже бизнесмен, купивший за 4,5 миллиона долларов Lamborghini Veneno Roadster, не испытывал такого удовольствия, как этот пацан за рулем допотопного грузовика.

Я не специалист по машинам, но знаю насколько лицензионный мотор Форда, доставшийся в 30-х годах советским машинам, был далёк от совершенства не только с позиций сегодняшнего дня, но уже и в предвоенные годы. У папы была «Победа» — с усовершенствованным мотором того же «Форда» — ГАЗ-25. Так вот:

* Смазки под давлением, практически не существовало, производительности масляного насоса хватало лишь на обеспечение подачи с небольшим избыточным давлением, к опорным подшипникам коленчатого и распределительного валов, а шатунные подшипники смазывались «самочерпанием», цепляя в нижнем положении за уровень залитого в картер масла. Таким же разбрызгиванием смазывались и поршневая группа и цилиндры. Масляных фильтров не было никаких, были лишь сетка на маслоприёмнике, да заводские требования по замене масла через каждые 800-1000 км. пробега.

* Бензонасоса не было — подача осуществлялась самотёком, благо, что 40-литровый топливный бак располагался выше карбюратора, фактически в моторном отсеке.

* Системы охлаждения этих довоенных моторов — термосифонного типа, с циркуляцией воды за счет расширения при нагреве. А небольшой «возбуждающий» насос лишь инициировал начало этой циркуляции Жалюзи, термостатов, приборов контроля температуры воды не было.

* Контроль за давлением масла никак не осуществлялся, отвернув пробку в масляной магистрали, шофёр мог убедиться лишь в том, что насос работает, и какая-никакая подача масла всё же есть…

— Ну все, давай я. А то, не дай Господь, коробку передач сорвешь, вон как скрежещет.

Да, своего картера сцепление не имело, а потому при монтаже устанавливалось на открытый маховик, который затем закрывался картером, сделанным заодно с корпусом коробки передач. Я вспомнил из какого-то фильма про войну, что, благодаря сообразительности фронтовых шофёров, появилась на полуторках «пятая скорость». В качестве оной служила палка с рогатиной на конце, выломанная из ветви подходящего дерева. Её ставили в распор между рычагом КПП в положении четвёртой скорости, и переборкой моторного отсека. Так решалась проблема постоянного «выбивания» прямой передачи на ходу машины при износе деталей вторичного вала коробки передач.

За разговорами и к городу подъехали. Но к дому меня везти отказались. Молоко требовалось сдать свежим, «прямо с утренней дойки», как пояснил говорливый шофер-комсомолец.

Ну а я почапал на трамвай к Белорусскому вокзалу. И попал на первый троллейбус, на котором пассажиров по поводу праздника пуска возили бесплатно[132].

— Уже целых две машины есть, — сообщил контролер с пустой сумкой, — а знаешь что такое «ЛК»? Лазарь Каганович, благодаря ему теперь у нас есть такая чудо-техника, которая по проводам «ездиет»!

В мое время в столице было более тысячи пассажирских троллейбусов, четыре троллейбусных парка, работал Московский троллейбусный ремонтный завод. Троллейбусная сеть Москвы являлась одной из крупнейших на планете… Но никто не восторгался этим средством передвижения, используя обыденно и часто с ворчанием.

Похоже, подумалось мне, я попал в очень восторженное время!

Когда я впервые узнал про Януша Корчака, про то, как он не бросил детей и пошел с ними на смерть в огонь крематория, когда я прочитал его прекрасные книги, я был настолько переполнен Корчаком, что написал первые и последние стихи. Вернее, первый и последний стих:

Папа похмыкал и посоветовал спрятать.

— Вот, если бы ты их в войну написал, то тогда бы можно было в журнал послать, в газету — напечатали бы. А сейчас ГДР наши друзья, чтоб им неладно было! И он прочитал мне пронзительные стихи Симонова:

В результате я осознал, что такое поэзия и как я от неё далек. И выбрал удобную роль ценителя. У меня даже на YouTube была отдельная папочка со стихами и песнями на знаменитые стихи. Очень нравились «Калейдоскоп» на стихи Поля Верлена в переводе А. Ревича. Я на них, кстати, французский закреплял, очень хорошо язык учить, переводя стихи.

Но перевод у меня получился неуклюжий. Что-то вроде… сейчас уже и не помню точно:

Ну а у Ревича — классно! Я ходил по комнате и читал стихи громко, разборчиво. Как не мог пока читать их в обществе, смущая окружающих знанием Верлена и французского:

…У меня вечером было вполне поэтическое настроение, потому что Вера Инбер опять доставала, пришла с какой-то бабой и все пытала — откуда я знаю те стихи, что ей читал?

Баба оказалась, уважаемой мной в детстве в первой жизни Риной Зеленой. В 1929 году Зелёная была вынуждена заполнить паузу, возникшую в концерте по непредвиденным обстоятельствам, и прочла «Мойдодыр» К. Чуковского голосом ребёнка. Успех был оглушительным. Так возник знаменитый, ставший с 1940-х годов основным для её концертной эстрады жанр.

Знал я и о том, чего еще не свершилось. Находясь на 4 Украинском фронте Зелёная вместе с боевыми частями прошла через Карпаты. В минуты передышки между боями в землянке, разрушенном сарае или на поляне выступала в 83 концертах для рядовых и офицеров, за что получит орден Красной Звезды. Проживет достойную жизнь, умрет 1 апреля 1991 года в Москве на 90-м году жизни. Мне почему-то запомнилась история про нее, рассказанная в журнале «Огонек» Василием Ливановым[133].

Но детский в памяти образ и живая Рина — совершенно разные люди. Оказалось, что она тоже любит поэзию и помнит множество французских стихов. Так хотелось поговорить именно по-французски, рассказать ей про Рембо, про Верлена… Но приходилось лишь слушать женскую болтовню, да подкладывать на стол вкусняшки (я от матушки вовсе не пустым приехал, привез и сметанку домашнюю, и недавно сбитое маслице, и самогону домашнего бутылку…), а время для артистов в Москве было голодное.

— От матушки, — пояснил я, — в деревню недавно ездил к родне, матушка в коровнике работает. Кушайте девушки на здоровье.

Хлеб у меня тоже был домашний, пышный.

Но совсем молчать было неприлично, особенно вспоминая страсть Веры в купе. Процитировал неизвестного им Маяковского:

Начался спор о том, мог ли Владимир написать подобные упаднические. Богемный спор ни о чем… Боже, как я соскучился по этим салонным бормотаниям со всеми и в одиночестве, обо всем и ни о чем!

Но в голову упрямо лезли строки дурацкого приблатненного шансона из будущего:

А когда Вера аккуратно втягивала чай выпуклыми губами, моему подростковому телу становилось горячо и знобно. Вспоминались её вялые груди во время поездки по Беломорканалу. Всплывали строки ранней поэзии Инбер:

Они явно были сыграть с крепким подростком в «тройняшку», но готов ли был я забавлять тридцатилетних женщин. Перемены в стране, всякие там революции всегда влекут падение сексуальных норм. Так было сейчас, так будет потом — в девяностых. Но я вырос в нравственном окружении, в патриархальном сибирском городе, в наполовину аристократической и наполовину мещанской семье. Мой мозг, разум усиленно боролись с порывами тела, с влечением бодрого спинного мозга — древнейшего составляющего сущность зверя, недавно вставшего на задние лапы.

«А убивать этично? — строго спрашивало сознание. — А потрахаться с двумя миниатюрными молодыми бабами тоже этично, — подтверждало подсознание».

Перепады давления заставили меня побелеть и покраснеть потом.

— Ты смотри, как мальчик волнуется, — сказала Рина. — Он на тебя смотрит, как лев…

— Ну тебя он тоже рассматривал внимательно. Сама Рина Зеленая к бедному ребенку заявилась…

Я плюнул на приличия и начал прощаться:

— Вы, дамы, кушайте, кушайте, а я пойду — мне надо. Дверь просто прикройте, там английский замок, он щелкнет и закроет. Мерси, как говорится, за визит, но меня в МУРе ждут, у нас сегодня патруль на Ваганьковском, там хулиганы завелись, памятники портят.

И смылся, не слушая возражений. И восторженно напевая на лестнице злую эпиграмму:

Что за штучка Вера Инбер — Тонкий нос, высокий лоб! Все смотрел бы я на Инбер, Все смотрел бы на неё б… —

которая при произнесении вслух приобретала совершенно нецензурное звучание.

Как, впрочем, и строка из ее поэмы про Степана Разина:

«Ты шашкой оловянною взмахни и сгоряча, сруби лихую голову до самого плеча…»

Название кладбища произошло от названия села Ваганьково, а версии происхождения его наименования разнятся. Владимир Даль отмечал, что слово «варганить» относится к вологодскому наречию и означает «забавлять, играть, шутить, баловаться». Это наиболее распространённое объяснение названия Ваганьковской слободы, в которой жили придворные шуты, скоморохи и гусляры.

И на кладбище действительно завелись хулиганы, о чем в угро поступило заявление от священнослужителей. И вчера Шереметьеву звонили, чтоб собрал команду комсомольцев.

А он, не зная как вырваться от игривых женщин местной богемы, воспользовался отмазкой и слинял пораньше, хотя сбор был назначен на вечер.

Он до сих пор толком не успокоил нервы, после всех этих «интеллигентных» разговоров, после французской и немецкой речей, вплетающихся в беседу естественно и свободно. А на него будто проклятие наложено — приходится мычать, делать непонятливую моську, бурчать на русском. И, даже, не иметь возможности прочитать стихи Верлена!

Поэтому, навертывая круги по площади, Шереметьев пообещал сам себе устроить после дежурства на кладбище самому себе поэтический вечер. Ну а пока, изматывая себя быстрой ходьбой и усмехаясь — ну как подростка можно измотать простой ходьбой: злые шутки старческого сознания, он не уставал удивляться темпами московского строительства.

Особенно поражали множественные Рабочие клубы, которые строили с пролетарским размахом, как дворцы для простого народа! Вот и пред Шереметьевым на месте бывшего и ныне взорванного Симонова мужского монастыря сейчас частично высился такой дворец — многофункциональный комплекс огромных размеров включающий большой зрительный зал, малую сцену, лекторий, кинозал, обширные холлы, многочисленные студийные комнаты, библиотеку, зимний сад и обсерваторию на крыше[135]. Большевики строили для себя и с размахом!

Так потихоньку, но бодрым шагом, проходя незнакомыми улицами, но потихоньку скручивая движение к остановке трамвая А («Аннушка»). Бывая в Москве Шереметьев любил перекусить в новом трамвае, превращенном из рабочего транспорта в балаган для туристов. Увы, в нынешний, облепленный пассажирами и с частью людей «на колбасе», Роман даже не стал протискиваться. Прошлое осталось в будущем, надо это запомнить. Нынче он находится в десяти годах от времени своего рождения. И в будущем (в своем новом будущем) не доживет до 2000 года, если не позаботится о своем здоровье. Узнать бы еще от какой хвори он умер… Но как это узнаешь в далеком прошлом!

Так и дочапал я до Ваганьковского. Прямо прошел к священникам Храма Воскресения Словущего (это я уже внутри узнал названия, а раньше думал — обычная церковь), не обращая внимания на шепотки вечных церковных старух. Попу указал на рукав куртки, куда уже повязал красный лоскут с буквами ЮДМ. И узнал у него много нового.

Оказывается, Храм никогда не закрывался, даже после революции 1917 года он остался открыт для верующих. В 1922 году в рамках программы изъятия церковных ценностей большевики национализировали более 18 пудов золотых и серебряных церковных украшений и утвари, но Храм живет и кое-что оставили власти им, как обновленцам. Обновленческий раскол или Живая Церковь — раскольническое движение в Русской православной церкви возникло в мае 1922 года по инициативе и при активном участии органов государственной власти.

Ай, большевики, ай сукины дети — даже церковников раскололи, переставили на свои идеологические рейсы. Хочешь верить — верь в КПСС и немного в бога (с маленькой буквы).

Но главное, что сообщил мне священник, так это информация про хулиганов. Оказывается, вчера он с колокольни лично наблюдал, как пятеро оборванцев прихватили в кустах молодую парочку и прямо на могилке оприходовали обеих.

— Что, и парня?

— Ну да! Стащили брюки и давай… ну вы сами понимаете.

— А ты небось дрочил, глядя на сие беспутство?

— Я, сынок, в милицию звонил. Приехали на машине с этой бесовской штукой на крыше, через которую громко говорят…

— Громкоговорителем?

— Не, как у нас на башне…

— Колоколом?

— Да, бесовская выдумка! Ну и спугнули бесстыдников. Я потом обход делал, так они еще и памятники повредили. На братской могилкой мучеников Ходынки поглумились, буквы сбили палкой, наверное.

— Ясно, батюшка. Спасибо за информацию. Пойду своих встречать. Мы одного наблюдателя на колокольню поставим, а сами внизу затыримся. Предупредите там в церкви старух, чтоб не шипели на хлопцев.

Я вышел, провожаемый попов, ждал пацанов, вдыхая свежий воздух без, характерного для нынешней Москвы привкуса гари и сажи. Но неугомонный поп подвел ко мне пожилую бабку, укутанную в набор платков.

— Вот, Матрена, кое-что сказать хочет.

— Мой муж в детстве жил в самом первом доме на Беговой, от которого Ваганьковский мост приводил прямо к кладбищу, в ограде которого был выломан прут. И стар и млад ходили короткой дорогой через кладбище на Ваганьковский рынок. — Начала рассказ бабка. — А мальчишки, имея мало пиетета к месту и покойникам, устраивали на кладбище свои игры и гоняли в «казаки-разбойники». И более того, одним из их развлечений было отыскивать черепа, которые в изобилии вымывались ручьем, и пугать ими девчонок. Смерть в семнадцатых годах была обыденным явлением и для детей тоже, в отличие от взрослых страхов они не испытывали…

— Понял! Спасибо, гражданочка! Мы обязательно проверим этот уголок. Вы, наверное, учитель?

— Как вы определили?

— Речь стилистически грамотная, богатый словарный запас.

— А вы что — учитесь где-то?

— Да, в МГУ. Ну в смысле Мифли.

Дамочка оказалась учительницей русского и литературы. Наверняка из дворян… Но подошли мои хлопцы, «комса мусорская». Которые сходу поделились со мной новостью — всем нам выдадут значки с буквами: «ЮДМ» и красные книжки, где прописано, что мы внештатные сотрудники милиции.

Распределив ребят и выбрав наблюдателя на колокольню, Роман прошелся по центральной аллее до могилы Есенина. Он и в прошлой жизни любил захаживать на Ваганьково, отдавать уважение Есенину, Высоцкому, Енгибарову — клоуну, чья могила всегда была усыпана игрушками. Но в этом измерении пока погиб один лишь Есенин из тех, кто дорог старому аристократу.

…Он был как живой, скрестив руки, в простой крестьянской рубахе… И очень молодой. При взгляде на него вновь вспоминаешь, насколько быстро, хотя и чрезвычайно ярко жил свою жизнь гениальный поэт из рязанской глубинки, пока его не убили псы НКВД. Доказательство вот тут, в этом памятнике — тот факт, что Есенин похоронен на территории кладбища, а не за его оградой.

Шереметьев, сняв шапку, стоял у могилы русского поэта и звонко читал стихи Верлена в переводе Валерия Брюсова:

И думал я, идя за траурным кортежем: Так Бог тебя призвал, когда невинным, свежим И радующим взор ты в жизни был цветком! Позднее женщина взяла б тебя. С огнем В душе страдающей ты к ней бы устремился И горько бы в ее объятьях жадных бился… Но скоро б испытал ты благородный страх И вновь вернулся бы, с молитвой на устах, Ты к Добродетели и к Простоте; ты снова Расцвел бы лилией, чтоб под грозой сурковой Страстей скончалась ниц, но поднялась опять, Чтоб тише, чтоб светлей, чтоб радостней сиять Во славу Вечного… Так думал я, и было Так странно это все мне думать над могилой! (… Je pensais alors, et c'était Si étrange tout de penser à la tombe! Paul Marie Verlaine)

Трудно сказать, что думал в это время человек, живущий заново. Это только кажется, что жить заново легко. Именно под этим девизом: «легко», станут штамповать графоманы в свободной («свободной» — хи, хи!) России графоманы свои опусы о проявлении их убогого сознания в них самих в детстве, а то и в Петра Первого, в Берия, в Жукова… Вспомни, сколько раз ты в собственной и единственной жизни давал себе перед сном обещание начать жить по-новому. Изучить, наконец, английский язык, делать утреннюю разминку, перестать пьянствовать, не есть жирного и мучного… Случись чудо, обратившее тебя в кого-то юного, так ты и проживешь свою собственную судьбу заново с теми же грехами и ошибками. И Шереметьев был не намного лучше такого усредненного человека, получившего вторую попытку. Он, собственно, и не видел чего-то иного после того, как перестанет скрывать хоть часть своей эрудиции, своих относительного гигантских знаний человека из будущего. Учеба, сотрудничество с КГБ, работа в КГБ. Ну, ежели историю почистить — так это он запросто…

Только последнее время он, задумывая убийство, все чаще боялся навредить этой истории. В которой его, неизвестно где находящиеся родители, должны воспроизвести через десять лет его самого — маленького Романа Шереметьева.

С другой стороны сие вполне может оказаться параллельной Землей, где все немного иначе. Вот он подсунул трупный яд палачу Вышинскому, а тот лишился левой кисти, которой звонил и которой напоролся на ядовитую иголку, и стал только безжалостней к подсудимым. Яд, вместо того, чтоб убить подонка, отравил только руку, а утром скорая увезла гаденыша в Кремлевскую больницу, где ему и отчеканили кисть. Но приговора он подписывает правой рукой…

Шереметьев откачнулся от могилы, надел шапку, глубоко выдохнул облако воздуха, потер задубевшие руки, сунул их в карманы и пошел к своей группе — ловить хулиганов!

Все-таки я старался добить суку Вышинского. Хорошо меня учили в далеких отсюда годах, там — в будущем. И хорошо, что в нынешних аптеках можно купить то, что в тех купить было нельзя без специального разрешения. Например, настойки опия нынче продаются легально и считаются хорошим болеутоляющим, Лауданум — опиумная настойка на спирте универсальное лекарственное, успокоительное и снотворное средство. А героин (да — да — героин!) всего лишь капли от кашля!

Я мог бы получить цианистый калий в домашних условиях: нужно взять синильную кислоту и соединить ее с поташом. Однако конечный продукт получается не всегда. Во-первых, высокотоксичны (то есть крайне ядовиты для окружающих) пары синильной кислоты. Во-вторых, она может взорваться от неконтролируемой полимеризации.

Цианид, смертельная доза для человека составляет 1,7 мг/кг или, чтоб было понятней — 0,0000017 кг. Однако существуют люди, которые способны выжить после более значительных доз. Кроме того, полный желудок, пища, содержащая серу (яйца, мясо, бобовые) способна значительно замедлить всасывание яда. Так же, как углеводы. Яркий пример этого — смерть Григория Распутина. Наполненный пирожными, его желудок так сильно затормозил действие яда, что отравление развивалось крайне медленно.

На вил цианистый калий — белый порошок, похожий на сахар. Он окисляется под воздействием влажного воздуха и в растворе глюкозы, поэтому при отравлениях ее используют как противоядие. А просто на воздухе цианид калия со временем превращается в нетоксичный карбонат калия (поташ) в результате реакции с углекислым газом и водой: 2KCN + CO2 + H2O → K2CO3 + 2HCN↑. Формально в этом процессе принимает участие нестабильная слабая угольная кислота, которая вытесняет из соли синильную кислоту… — химию я учил хорошо.

Поэтому я переключился на банальный взрыв. В моем времени в любом хозмаге я набрал бы нужные для взрывчатки компоненты, но в этом времени в хозяйственных отделах магазинов выбор химикатов практически отсутствовал. Хозяйственное мыло, сода каустическая, медные тазы — варить варенье, чугунные горшки, ухваты, ломы да лопаты… Еще керосиновые лампы разных конструкция — от настоящей люстры и специальной, для извозчиков, до простенькой «летучей мыши» и настольной. С электричеством в пригородах Москвы было еще туго.

Ручная граната РГД-33 еще не пошла в серию. Она была только-только сконструирована Михаилом Дьяконовым. Оставалась только граната-бомба времён Первой мировой войны, в которой взрывчатым веществом служила пироксилиновая смесь. Пироксилин со временем взорваться сам по себе, но я не собирался её хранить. Граната использовалась как оборонительная без осколочной «рубашки», так и как наступательная в комплекте с последней. Взрыватель «Г-образной» формы создавал дополнительные сложности при хранении и транспортировке. Именно по это причине чаще всего будут оставаться неиспользованными гранаты-бомбы, которые немцы обнаружат на боевых позициях в начале Великой Отечественной войны.

Я напросился у завхоза МУРа помочь убраться на складе и в отсеке оружия прихватил две бомбы и два взрывателя…

Но судьба хранила палача. Вышинскому оторвало правую ногу ниже колена, и вскоре он бодро скакал на протезе, помахивая левой — искусственной рукой. Ну, может и не бодро, но продолжал работать, а в доме Нирнзее провели чистку и Каменева забрали, как старшего по дому, но потом отпустили. Я не понимал, чем прокурор так дорог этому времени, что мне — человеку из будущего не удается его устранить. Естественно, я знал о теории о плотности временного потока, который может сопротивляться попыткам попаданцев изменить исторические события, изменить течение времени. Знал и о временном парадоксе, когда сын убивает собственного отца… И две осечки с Вышинским вызывали раздумье: возможно, после его смерти в живых останутся сотни человек, что для времени чрезвычайное, катастрофическое изменение.

Но рассуждать мне особо и некогда было. Приближался Новый, 1934 год, и я хотел подчистить деловые хвосты, чтоб смотаться на праздники в Ленинград — в нежно любимый мной город. Где, кстати, за мной не будут наблюдать многочисленные сослуживцы, соученики, сожители и прочие потенциальные стукачи. И где я смогу спокойно тратить неправедные деньги на развлечения.

Поэтому я побежал в МУР — отмучить предпраздничное дежурство ЮДМ, которое проходило нынче прямо в МУРовском «предбаннике», мы работали на вызовах в сопровождении оперативников.

И, когда поступила вводная — привести для допроса гражданина Иванова, я пошел вместе с пожилым и опытным сыщиком, до революции работавшим в сыскной полиции. Я и второй ЮДМовец Костя — комсорг паровозного депо, высокий юноша с чистым лицом и почти классическим профилем из семьи потомственных машинистов и техников.

Погода была совершенно предновогодняя: легкий снежок падал на плечи куртки, ветра не было, было почти тепло и звезды, невидимые в центре, светили тревожно. Мы взяли такси, поскольку дежурные машины были в разъезде. Такси было маршрутным, дежурило у Казанского вокзала. Шофер вздохнул, но поехал. Теперь он вместо денежного пассажира получить от старшего группы квиток бумаги, по которому в сберкассе ему выдадут рубль. А мог бы срубить до четвертака с ночного клиента. Но отказывать МУРовцами извозчики и шофера давно отучились — себе дороже! Мы шли от машины до частного дома по свежему снежку, а я все задирал голову к звездам и ловил губами снежинки, как в детстве, когда гулял вечером с мамой — папе всегда было некогда…

Папе!

Мужчина в офицерской шинели со споротыми погонами и петлицами имел подстриженную бородку, небольшие усики и знакомые черты лица. Сколько же отцу было в 1933 году, если меня они с мамой родили в 1943 году: Лет сорок, наверное — я был поздний ребенок, а мама младше папы на восемь лет…

Я все это додумывал, уже стреляя в потомственного паровозного мастера Костю, расширявшего глаза и уже падающего в чистый снег. Матерый бывший опер сыскного выстрелил в меня, чего я и ожидал, стреляя в первого Костю — неопытного, необстрелянного. Я, конечно, рисковал даже качая маятник и повернувшись к нему правым боком, чтоб уменьшить площадь поражения. Да еще он не попал с первого выстрела и пришлось рисковать еще больше.

Наконец пуля из его старинного нагана чиркнула меня по плечу, и я с наслаждением всадил ему две пули в левую половину груди.

Было больно!

Было забавно смотреть на растерянное лицо Романа Шереметьева, не подозревающего про то, что сейчас его спасает собственный сын, Роман Романович Шереметьев в теле пастушка Павлика Морозова!

— Бегите, — сказал я ему, — бегите из города! Вас хотят арестовать. И форму офицерскую смените на полушубок, что ли…

Я вышел к машине и приказал шоферу маршрутного такси вызвать по ближайшему таксофону скорую и позвонить в МУР.

— Сперва — в МУР!

А потом сел прямо у калитки, прижавшись к забору раненным плечом, останавливая кровь. В голове было пусто.

Я запрокинул эту пустую голову.

Снежинки падали невесомо, как пушинки сказочного всемирного одеяла. Не освежая приоткрытый пересохший рот.

И тревожно мигали звезды…

КОНЕЦ

первой книги.

Вторая книга тут: https://author.today/work/152965

Вы прочитали (или бросили читать) первый эксперимент автора в этом жанре. Очень трудно объединить правдивую историю СССР тридцатых с сюжетом и действиями попаданца из 2020 года.

Да и я лично всю жизнь писал жесткую прозу реализма или аллегории на недостатки этого СССР.

Кроме всего прочего — сие произведение является черновым. С присущими черновикам описками, длиннотами, ошибками и неправильными ссылками.

Так что, благосклонный читатель, будь снисходителен в выражениях негодования.

Во втором томе будет меньше ссылок, лаконичней История, активней действие. А начнется она в ожидании Нового года — 1937 на Ближней даче Сталина.

(«Ближняя дача» Сталина располагается недалеко от села Волынское вблизи бывшего города Кунцево. «Ближней» дача стала именоваться по сравнению с прошлой дачей Сталина, располагавшейся в Успенском). https://author.today/work/152965