Начинается с записных книжек.

О, эти наброски старинных лет, черточки и фигуры, понятные лишь автору, приметы, не успевшие выделиться из небытия, намек на предположение, тень от тени, вензель, а может, витая, подыскивающая себе характерный нос раздражительная ноздря или крупный завиток высоконравственного уха — о, эти заспиртованные личинки воображения!

Так вы и рождаетесь, и как мне не любить вас, мой разочарованный друг! Как ваша фамилия? Курносов? Боже сохрани! Ноздрик? Нет! Лысогубов? Плешкин? Нет, нет! Конечно, Картинкин — не лицо, а тайна вклада, охраняемая законом, или распоряжение на свадьбе: «Картинкин, горько!» — и поцелуйное рыльце Картинкина. Но не в Картинкине суть. Автора привлекают иные лица. Превратясь в личности, они собирают вокруг себя родных и знакомых, знакомо же им все человечество, и панорама мира раздвигается перед ними от края и до края.

Как в мультипликационной ленте, голубыми толчками вместе с другими северными речками пробирается моя Бахарка туда, где должна определиться Волга, и вместе с ней по землям чувашей, татар и калмыков устремляется на юг, обегает голубой акварелью изрезанные каспийские берега и заливает определившееся ложе Каспия.

На западе намечается Дон, моря Азовское и Черное, Днепр, а за ним свеклосахарные плантации и где-то очень далеко готический городок Центральной Европы, отели Берлина, пансионы малых курортов на бельгийском побережье и за холмами Седана в сиреневой дымке Париж.

На востоке — черноватые, красные или цвета верблюжьей шерсти пустыни, колодцы и развалины, сторожевые посты и пикеты, темно-коричневые и белые морщины Гиндукуша, Памира и Тянь-Шаня, высокогорные тропы в Афганистан и Индию. Игрушечный паровичок бежит по великой Сибири, а там и Китай, и Порт-Артур, и далеко в океане Пирл-Харбор.

На этом огромном пространстве герой не только романа, но и самой короткой повести и сжатой новеллы не может быть одинок. Вокруг моего Андрея, например, собираются его родичи, соученики и однополчане. Здесь гимназические преподаватели Андрея — словесник и математик, здесь французский военный корреспондент при армии Куропаткина и господин Стрелитц — «Прокат музыкальных инструментов», — здесь, наконец, Лина, на которую Андрей часами глядит в окно.

Он пишет письма своей матери — Машуткиной бабушке и посылает подарки племяннице — Машутке, он гладит милые Линины руки.

Но кого в наше время заинтересует семейная хроника или же летопись, посвященная союзу двух любящих сердец, расторгнутому третьим — любящим и ненавидящим сердцем.

Из романа уходит одинокая страсть и роковая ревность одиночек.

Остаются люди — труд и безработица, стратегия и экономическая политика, колониальный вопрос и коммунизм.

Чем была бы для нас мучительная любовь Манон Леско, если бы мы не отправились вместе с ней и кавалером де Грие в Новый Орлеан — в американские, французские владения, и что нам роман Наташи Ростовой с Болконским без Аустерлица и Бородина?

Задача романиста — двигать героев по дорогам новейшей истории, автор и старается это делать.

Он признателен своей коллекции марок, особенно альбому «XX век». Это не только отдых, но и материал, не только увлечение, но и мысль.

На первой странице Маркс и Ленин и марочный блок с ленинской брошюрой «Что делать?». На второй — великие люди столетия: Эйнштейн, все Кюри, братья Райт и Циолковский, Лев Толстой и изобретатели киноаппарата братья Люмьер, Нансен и Седов и современные полярники.

Дальше крушение монархий: Китай, Португалия, Россия, Вильгельм Гогенцоллерн со всей баварской и саксонской свитой, Австро-Венгрия, Испания, Югославия, Болгария и Румыния.

Затем раздел колоний: немецкие кораблики — Того, Кяочао, Марианы, российские пароходики — Яффа, Трапезунд, Константинополь, знаки почтовой оплаты всех частей света с покойной королевой Викторией — вот она в молодости с прелестной линией шеи и вот — старуха в какой-то вязаной мантилье, — английские армейские контингенты следуют на Ямайку, французские лейтенанты среди глинобитных хижин и земляничных деревьев, жирафы на португальских марках, слоны — на итальянских, шимпанзе и крокодилы — на бельгийских, левант пана Падеревского, даже врангелевский «дикий» левант — 1000 рублей равны турецкому пиастру, а он ничего не стоит.

Вопрос о Самоа и Камеруне можно разрешить только на полях Фландрии и в Галиции, и вот они — тигр Клемансо и «миротворец» Вильсон.

Октябрь. Мир после 1917 и 1918 годов. Еще существуют странные государства — Сан-Марино, Папская область, герцогство Лихтенштейн, Монако, но более странны великие державы Запада: Англия, занятая королями, Франция — приятными воспоминаниями о Жанне д’Арк, о Ронсаре, о мельнице Альфонса Доде. Занятые сами собой США исповедуют доктрину президента Монро — Америка для американцев. Швейцария выпускает марку с голубем на сломанном мече — и сейчас же Дюнкерк, Виши, Пирл-Харбор и так далее и так далее. И уже вторая половина столетия — торжество Советского Союза, Маркс и Ленин на марках Запада и Востока, разорванные цепи Желтой Азии и Черной Африки.

Увлекательно находить следы действующих лиц на арене мировых событий: бабушки Агафьи Емельяновны и дедушки Ираклия Александровича — в конце XIX века в оазисах Туркмении, Андрея — в 1904 году под Лаояном и в 1915-м в Карпатах, Семена Семеновича — в наших тридцатых годах на Днепрострое, Павлика и Маши — около радиоприемника в минуты и часы, когда Гагарин или Терешкова совершают космический полет.

Природа, вещи, люди начинают проступать сквозь множество газетных сообщений — и вместе с тем терриконы любопытнейшей репортерской мелочи готовы рухнуть и закрыть возникающий перед автором мир. Но да избавит нас строгая муза прозы от анекдотов и бенгальских огней!

В противоположность господу богу мастер, творя шесть дней, в выходной не отдыхает, а вычеркивает сотворенное. От мира, созданного на прошлой неделе, остаются пустяки — перышко архангела, плывущее над Адамом и Евой, как журавлиное. Остальное пошло в корзину.

Безнадежно лепить мир в натуральную величину, и не только оттого, что мир огромен, а мастерская мала.

Мастер, как старый моряк, строит шхуну в графине, но уверен, что не нуждающаяся в команде и запасе пресной воды шхуна пересечет океаны и достигнет очарованной дали его надежд. Автору хотелось бы, чтобы в эти дали вошли все герои и персонажи, не исключая гражданина Картинкина.

Роман обязан быть добрым.

Автор считал бы свою задачу разрешенной, если бы по всем полустанкам сверкали курьерские поезда, а малые ручьи достигали океана.

Будто бы все.

Деталь стала чертой характера, и подробность — движением души, и, значит, запись в блокноте обросла человеком, а человек — миром, направленным в сторону добра.

Остается выбрать эпиграфы.

У меня — из «Божественной комедии», но я не смею сравнить своего Павлика с Данте, что же касается моей Машеньки, то никакая она не Беатриче, а может, и Беатриче.

Вместе им не было и десяти лет, они не знали и не могли знать друг друга.

Она жила на Юго-Западе, в Сахарной столице Российской империи.

Он — на Севере, за Великой рекой, в торговом селе Пятницком, где каждую пятницу базар, а в одну из летних пятниц — ярмарка.

Начну с Севера. Места совершенно русские — овинницы и перелески, папоротник и молочай, зеленая река — черный омут, ястреба над недостроенной шоссейкой, у перелеска деревянная борона вверх зубьями, как бы кто не наступил.

Сперва по грязи, потом по булыжнику путешествующий страдалец пробирается на Станцию. Носит она имя графа или министра, но пятницкие жители зовут ее просто Станция и ездят с нее кому куда надо — в Архангельск и в Астрахань, на Балтику и на Тихий океан.

От Станции по узкоколейке в одну сторону льно- и бумагопрядильные фабрики, производства колокольное, воскобойное и спичечное, в другую — на опушках бывших бортных лесов — сыроварни и маслобойни, а где солнце заходит, — там рыбные слободы и верфи, а где встает, — там картофелетерочные предприятия, и в понизовье в свой сезон, как левкой, цветет картофель.

И всюду заводы кирпичные и валяной обуви, столярноклеевые и медносамоварные, скорняжно-рукавичное и гончарно-ложечное занятия, лесопильни и мельницы, где вода, ветер и пар муку мелют и пестами льняное масло бьют.

И что производится здесь, все это — живые деньги, и полушка бережет предпринимателю целковый, а медный алтын — золотой полуимпериал.

Окают тут поголовно все — ребятишки, средний возраст и старички, окают все отрасли и ремесла — и огуречники, и портновская профессия, и довольные портными непуганые барышни четко говорят все «о» — «хОрОшО портняжка меряет», и отчетливо говорят «о» мыловары и шубники, и занятые на судах и прядущие лен, и производящие красную головку — голландский сыр, а отходника — здешнего каменщика, штукатура да печника по говору в Питере и в Москве узнаешь, как в Буе и Кинешме — трактирного полового — «шестерку». Нет незначительней человека на свете, и нет в настоящей карточной игре карты младше шестерки, только одна пятницкая «шестерка» временно козырной оказалась — вышла в Петербурге в дворцовые лакеи.

Пятницкие сезонники каждую зиму возвращаются в родные волости, а серая курточка — дворцовый лакей вернется в Пятницкое только в 1917 году, потеряв в Петербурге-Петрограде свое прекрасное «о».

Настоятель пятницкой церкви также окает. Отец Григорий Гиацинтов — благодушный пресвитер, но опасается попадьи, а пятницкая церковь из кирпича построена в стиле творожной пасхи.

Вокруг нее белокаменный гостиный ряд, клети да кладовые — постоянно на замке, казенка-монополька всегда открыта, и, кроме того, здесь же чижовка-кутузка для пьяных чижиков.

По правую руку двухэтажный каменный дом Прохора Петухов а и сына. Внизу торговля: «Ситец, деготь, карамель». Наверху — закусочная с граммофоном и комнаты для проживания.

Во дворе встряхивают бубенцами петуховские тройки.

Прохор Петухов планы строит. Поговаривают: путь на Холодное море станут перешивать с узкой колеи на широкую. Вот и соображает Петухов купить у помещицы Александры Егоровны лес и резать шпалы.

Александра же Егоровна — барыня-калыган[1] — по ярмаркам лошадям морды раздирает, в зубы смотрит, а бульдоги у нее называются Сумма и Касса, Процент и Вексель.

Прохор Петухов ей: «Ты, Егоровна, лесок-то мне продай!» А она по цыганским сапожкам плеточкой щелкает: «Кому захочу, тому и продам». Жох-дама!

Расположено Пятницкое очень удобно: от шведа далеко и к морю близко.

Случись царю Петру побывать в Пятницком, он построил бы здесь свой столичный Санкт-Фрейтагсбург, и не в свинцовой Неве, а в веселой Бахарке отражалась бы адмиралтейская игла; ведь если построить и спустить за пятницкой мельницей в нижнем омуте ботик, то рано или поздно непременно попадет он в Великую реку и по разным системам выход ему в любое мере обеспечен.

Есть в Пятницком и своя Фонтанка — ручей Грохоток. Впадает он в Бахарку выше верхнего омута за плотиком, где колотят белье и откуда погружается в прорубь соскочивший с банного полка пятницкий обитатель, а зимой берут из проруби воду.

И вообще в Пятницком все как полагается: почтово-телеграфная контора, волостное правление и многие иные казенные и богоугодные заведения.

Есть в Пятницком сиротский приют, а в приюте незаконнорожденные сиротки — кое-каких родителей детки — по-здешнему «коектычи», и среди них белоголовый Костька, он же Костюшка.

Имя его — Константин, отчество — Константинович и фамилия — Константинов — по крестному Константину. Как у князя Потемкина добавка — Таврический, так у Костьки — Сквернавец, то есть злонамеренный зимогор, и вот почему.

Поставил Костька на пути следования начальницы сиротского приюта Иродиады Митрофановны крысиный капканчик, а она мела юбками выскобленные и вымытые приютские полы, налетела — и капкан повис на Иродиаде подобно погремушке.

Костюшка изгнан бысть из приюта, но приютский законоучитель отец Григорий, сияя от благодушия, определил «остроумное чадо» к пятницкому стаду, и Костька жил и кормился по очереди у пятницких коровохозяев. Зимой же помогал мельникам.

В Пятницком недавно открылось ремесленное училище. Заведует им Семен Семенович — человек колючий.

Это он в 1904 году, вновь и вновь читая о наших маньчжурских неудачах, пожимал плечами: «Какая общая цель в состоянии воодушевить собранных в куропаткинскую армию поляков, евреев, немцев, финнов, кавказцев, киргизов, бурят, да и русских тоже?», а о нужном России очистительном — ни слова, и в 1905 году никак себя не проявил.

В губернском городе не работали «Большая мануфактура», фабрики спичечная и табачные с производством на миллионы рублей. Какой убыток господам владельцам!

Станцию за Великой рекой, где начиналась северная узкая колея, взяли в свои руки рабочие. Они управляли движением поездов, паровозным депо и работой телеграфа, привлекали к рабочему суду тех, кто не подчинялся распоряжениям рабочих.

В общественных зданиях губернского города — в его лицее, помещении земств, манеже, школах собирались митинги, а мимо губернских пестрых колоколен и монастырских беленых башен двигались революционные шествия. Сколько «забот» господину губернатору!

Здесь был свой кровавый день — именно пятница, а потом хоронили жертв губернаторских забот. Правда, губернатор вскоре успокоился, и крепкие избы над далеким Енисеем вновь принимали политических ссыльных.

Однако в торговом селе Пятницком ямщики не бастовали, мимо пятницкого храма с его характерной звонницей не проходили демонстрации, в земском училище не митинговали — и автор не знает, есть ли мечта у Семена Семеновича. Может, и есть.

Зимним вечером, когда на всю мельницу один фонарь, глядит Семен Семенович, как темная Бахарка бежит из-под снега на мельничные колеса — «турбину бы поставить — осветить отечественные потемки!».

А может, и нет таких мыслей у Семена Семеновича…

В Пятницком имеется больница. Михаил Васильевич, отец Павлика, в ней врач.

Кончив медицинский факультет, поселился доктор в Пятницком, но влечет его к башкирам на трахому, к сахалинским каторжанам, даже в Индию — к голодающим.

Докторша, то есть супруга доктора и мать Павлика, Цецилия Ивановна — правнучка тех, кого Иван Грозный переселил с магистром Ливонского ордена в здешние края. Вообще немцев в округе много.

По мнению батюшки Гиацинтова, вкусней Цецилии Ивановны никто не готовит, а врач Михаил Васильевич не замечает, что в третий раз берет кусок баумкухена, для которого Семен Семенович точил специальную болванку.

Времена года в Пятницком необыкновенные.

К покрову антрацитовый ворон стряхивает снег с красной рябины, и кто на телеге, а кто пробует дровни.

А там снегу по стреху.

Зимой ездят гусем в две лошади и вожжей к ним — две пары. Путь означают ветками хвои. Опасен встречный обоз. Справа и слева лошади — по брюхо, и, дав дорогу саням с кладью, лошадь плывет, с трудом выбираясь из снега.

Охотники на широких лыжах ходят за белкой и зайцем, а однажды забежал гибкий зверек, будто горностай. Пятницкие собачки загнали его под омшаник.

На северном крае неба по ночам всполохи дальних сияний, и оттуда стужа и пурга, и так с ноября — четыре месяца: руки прилипают к железу, а в пору свадеб флажки перед избой с новобрачными осыпаны снежной пылью.

Масленицу жгут за нижним омутом на переезде, чтобы, упаси боже, не загорелась мельница.

А там и март — морозец и солнышко, алмазный наст, и по нему без лыж пройдешь до Сухоны и до Ветлуги, а вот и Евдокия Омочи Подол обувается в подшитые валенцы.

Апрель пахнет прелой почвой и гнилой стружкой. Плотины разобраны, и мутно-коричневая вода свободно льется из верхнего омута в нижний.

В мае хрущи в березовых рощах, и в лунной кисее будто срубленные из серебряных бревен деревеньки.

Чуть стемнеет, рыболов прикрепляет жаровню на носу лодки и с острогой крадется по мелкой воде, нанося удар зазевавшейся на огонь щуке.

А губерния — мокрая, ведь и она поилица Великой реки.

Только придет пора траву косить, заплещет дождик-сеногной — и сено в воде, и мокрые волосы берез мотаются по ветру.

Зато грибы родятся, и сваришь их — они уже не грибы, а балуечки.

На теплых и влажных горушках в тонких березнячках и еще более тонких осинничках — черный гриб подберезовик и красный подосиновик. Там же, где береза с елью, белый — мал мала меньше — гриб, по-местному «коровка». И там же склеротическое ухо старой земли — волнушка.

По канавам «сухари» бледней писчей бумаги и с такой же бледной решеткой. Здесь же гриб-«табак» — надави, как дымок от цигарки, от него споры.

Поближе к деревням «быки». Их едят старухи, которым в лес далеко.

Всюду мухомор — для мух его сахаром посыпают, всюду сыроежка — ее слизывает мягким языком молочный скот. А рыжую лисичку кушают только оставшиеся от ливонского магистра немцы.

Позже, там, где жар тянет в небо сосну, в жаровом бору — бутылочный, проходящий в горлышко бутылки рыжик.

Грибы в Пятницком не собирают, а берут. Старики сапожными ножиками (черенок в тряпочке) срезают ножку и, благословясь, крошат, чтобы не оскудела лесная волость грибами.

А дождь льет и льет, а перестанет — тогда слыхать гудки со Станции, что́ опять-таки к дождю.

Пора писать «сорок плешивых» — только они спасут от дождя.

Список начинают с Прохора Петухова, за ним следует отец Григорий Гиацинтов и другие пятницкие деятели мужского пола, и папа Михаил Васильевич, и все дяди Саши и Пети, рассеянные по русскому государству, а также и дядя профессор из университетского юго-западного города.

Набралось тридцать восемь, не хватает двух.

Михаил Васильевич писать Бунина не позволяет: такой писатель не может быть лыс, и предлагает российского Золя — Боборыкина. Семен же Семенович — председателя Государственной думы Головина: этот, несомненно, лыс.

Все сорок налицо. Бумагу рвут на сорок бумажек, и, серьезно произнося: «Да воссияет солнце, аки плеши сих господ», — пускают из больничного флигеля в форточку.

Может, потому, что дождь шел уже очень долго, в лужицу с черным поленом упирается радуга и держится вёдро.

Из флигеля в больницу уже не надо пробираться по доскам. Дороги пообсохли, и на них — опустошенные вороха гороха. Известно, репу да горох сеют для воров, а что остается гороху, из того кисель варят на именины, вроде как из серого кофия.

Цецилия Ивановна чистит крыжовник шпилькой и кладет в холодную воду, а затем в поливной горшок, где переложенная вишневым листом и залитая спиртом ягода томится в печке ночь — до утра.

Утром Цецилия Ивановна откидывает крыжовник на решето и прополаскивает пять-шесть раз. Сварив жиденький сироп, обливает им ягоды, и они сутки стынут на льду, и только через сутки с ванилью и кусочками лимона варится прозрачно-зеленоватая, как бусина декадентской люстры, ягода крыжовника.

Надо поскорей жать и убирать: после успения опять дождь — в поле озёра, — и что печальнее снопов под частым ситничком?

Но кое-что убрано; и мельница мелет, и мельники в три деревянные ложки долбят в горшочке пшенную кашу. А прибежит Костюшка Сквернавец, застучит четвертая ложка, и все четыре дерут рты.

— Сбегай, Костюшка, за маслицем!

И Костюшка бежит и приносит в ковшике опять-таки коричневой водицы из верхнего омута.

Цецилия Ивановна насушила грибов, гирлянды их висят на душниках, откуда теплый дух, и идет посылка с грибами в юго-западный университетский городок от Цецилии Ивановны — швестерлейн Михаила Васильевича — Анне Васильевне и ее супругу — профессору-юристу.

Прямая и строгая Анна Васильевна в глухом форменном платье преподает иностранный язык ученицам торговой школы.

— Tenez-vous droit, mademoiselle![2]

Но, слава богу, — звонок!

Во всех отношениях безупречная Анна Васильевна дома переоделась и руководит диетой склонного к полноте супруга.

— Картошки не предлагаю…

— Ах, Анечка, я прилягу…

— Ни в коем случае.

Единственный недостаток Анны Васильевны — она любит лечить и давать медицинские советы, ведь она сестра своего брата — врача.

Анна Васильевна отправляет посылку в Пятницкое: егеревское белье Михаилу Васильевичу («пожалуйста, Миша, носи его круглый год»), недостаточно строгая для Анны Васильевны блузка и зубной эликсир сестрице Цецильхен, гематоген и шоколад племяннику Павлику и ему же шарики каштана, но пока дойдет посылка в Пятницкое, зеркала каштанов потускнеют и сморщатся.

И опять пурга, и стужа, и слабые всполохи с Белого моря, и земский врач Михаил Васильевич в овчинах и в шарфах сходит с крыльца: за ним прислали розвальни — заболела Пелагея из лесного Кащеева.

Земский врач Михаил Васильевич уехал.

Во флигеле при больнице сумерки и тишина.

Лампадка теплится за ширмочками из вощеной бумаги, а на ширмочках три царя из Утренней страны бесшумными стопами следуют в Вифлеем.

Комплект «Люстиге Блеттер», выписываемых для Цецильхен, вкушает покой. Фрейлейн с веселых журнальных страниц опустили руки, отдававшие честь прусским лейтенантам, а прусские лейтенанты уронили из глаз монокли. Собака такса отвернулась от сосисок, и пивная кружка, как ганзейская башня, растворилась в сумраке.

Не звякают корпорантские рапиры, не гремит кегельбан, одна св. Цецилия с лютеранской картинки тихонько играет на органе.

Цецилия Ивановна зажгла лампу и читает Павлику старую книгу, от которой пахнет аптекарской травкой.

— «Карлики кузнецы куют меч и вручают Зигфриду. Зигфрид убивает дракона. Выкупавшись в драконьей крови, Зигфрид неуязвим. Но с дерева слетел листок и упал Зигфриду между лопаток. И кожа между лопаток не затвердела. Это место — уязвимо. Кримгильда вышивает здесь на одежде Зигфрида крестик, чтобы друг Гаген охранял Зигфрида от удара мечом в спину. Зигфрид, Кримгильда и Гаген охотятся. Зигфрид склонился над ручьем в пьет. Дурной друг Гаген вонзает меч Зигфриду между лопаток».

Павлику видится пятницкая кузница со станком для ковки лошадей.

Кузнец Кузьма раздувает мехи, ему помогает Костюшка, убежавший от стада, в колоде же, где остывают подковы, шипит меч.

Убивают дракона у крыльца, где под водосточной трубой — кадка, и в ней — кровь дракона.

Зигфрид погружается в кадку с кровью, и тут с березы слетает листок и опускается Зигфриду между лопаток.

Охотятся у петуховского сарая на овиннице, там в кустах — бочажок всегда с черной водой.

Рыцари, кнехты, псари и псы-волкодавы скачут через заборы, а Кримгильда еще до охоты достала из рабочей шкатулки цветной шелк, и вышила крестик, и теперь, сидя по-дамски в седле, скачет по белым ромашкам.

Грибы волнушки слушают охотничий рог, сороки на петуховском сарае стрекочут «смотри-смотри», а смотреть страшно.

Зигфрид развел кусты, склонился над бочажком и пьет черную воду, а Гаген занес над ним меч и — раз… в цветной шелк.

Рассыпались золотые Зигфридовы кудри среди прутиков и травинок, и, падая, заломил Зигфрид шляпку подберезовика… «Смотри-смотри» — да ну вас, лучше не смотреть…

Цецилия Ивановна начинает новую сказку.

— «Гномы и кобольды в колпачках из полевых колокольчиков, седобородые и в фартучках, а когда надо, — седлают кузнечиков и ездят верхом.

Старый владыка гномов влюбился в молодую принцессу и похитил ее. Она же заставила Главного гнома считать репу на королевском поле, и пока он считал, убежала со своим рыцарем. С тех пор короля кобольдов дразнят Рюбецалем-Репосчетом, и каждый раз он очень сердится, когда его так дразнят, и непременно наказывает насмешника».

Павлик бьет в ладоши. Сороки, снявшись с петуховского сарая, летят в пятницкие дальние поля, где горох и репа.

Маленький и деловитый, в фартучке, чтобы не замараться, Рюбецаль считает репу, сбился, снова считает и у каждой репки ставит прутик, чтобы не считать второй раз.

— Теперь — правильно, а принцесса с рыцарем катят в это время по шоссейке на Станцию.

И тут из своей медицинской Индии возвращается Михаил Васильевич, и пока Цецилия Ивановна и Павлик в два веника обмахивают ему валенки, пока разматывают шарфы и добывают Михаила Васильевича из его одежек, он переживает произведенную операцию. Она берлинским клиникам впору, а сделал ее земский эскулап не под стеклянным куполом и не при электрических лунах, и так оперировать можно лишь на передовых позициях или же в лесном Кащееве, где и дворов-то всего пять с половиной: ведь у кривой Пелагеи изба сгорела, и живет Пелагея в баньке.

Кащеевская Пелагея поправляется, эпидемии, слава богу, нет, — Михаил Васильевич садится за преферанс.

Играют вчетвером — он, Цецилия Ивановна, отец Григорий и Семен Семенович.

Усы у Семена Семеновича острые, и вообще ничего мягкого, кроме бомбошек на шнурке, заменяющем ему галстук, у Семена Семеновича нет. И говорит он одно неприятное…

Отец Григорий совсем иной — войдет, потирая ручки, окинет духовным взором зандкухены и просияет, и так светло у Цецилии Ивановны на сердце.

— Приходите в воскресенье на бульон из лебедя.

— Такого не существует, — колет Семен Семенович.

Цецилия Ивановна подает раскрытую поваренную книгу.

— Правильно, не существует, — пробегает соответствующие строчки Семен Семенович, — во-первых, не бульон, а суп, во-вторых, не из лебедя, а из лебеды, в-третьих, это блюдо для слуг, а мы с вами — господа… — и как будто не договаривает.

Михаил Васильевич сердится:

— Уеду я от вас в лепрозорий, господа!

А Семен Семенович — ему:

— Никуда вы, Михаил Васильевич, не уедете.

А отец Григорий:

— Грех на душу берете, — это от Цецилии-то Ивановны уехать, да еще куда — к прокаженным!

А у Семена Семеновича все колкости:

— А когда вы это, Григорий Никодимович (так он зовет отца Григория), на пироги позовете?

Сияние сходит с батюшкиного лица: он бы и рад, да матушка муки пожалеет.

— Вы известная заноза, Семен Семенович, обязательно позову… — и, чтобы перевести разговор, обращается к Павлику: — А какое у тебя отечество, душа моя Павел?

И Павлик перечисляет железнодорожные остановки между их Станцией и губернским городом.

— Какое у тебя длинное отечество, — восторгается отец Григорий.

— Все сорок две версты по узкоколейке, — иронизирует Семен Семенович, но задерживает острые глаза на Павлике.

Цецилия Ивановна иронии не понимает:

— Расскажи им о драконе и карликах…

И Павлик рассказывает о Зигфриде на овиннице и Владыке гномов, считающем репу в пятницких дальних полях.

— Вздор, опять бульон из лебедя, — топорщит усы Семен Семенович.

А Павлик, совсем как Цецилия Ивановна, приносит Семену Семеновичу раскрытую книгу, но отец Григорий книгу перехватил, пробегает абзац за абзацем, пошел не с той карты.

— Вам сдавать, Григорий Никодимович!

«Спенсера надо читать, обязательно Спенсера», — сокрушенно думает доктор и предается мечтам: у сына-писателя в Крыму дача, и составился преферанс: он сам — уже не практикующий врач, Цецилия Ивановна, Иван Алексеевич Бунин и Федор Иванович Шаляпин. А Павлик в карты не играет — пишет для «Нивы» в садовой беседке.

— Ах вы, мои Лебеди Лебедовичи, — говорит Семен Семенович, — что это у вас за подозрительный чай сегодня!

Цецилия Ивановна смотрит стакан на свет: действительно, чай — как Великая река у керосиновых пристаней.

Это Павлик незаметно накапал Семену Семеновичу в чай зубного эликсира. И такова первая месть Владыки кобольдов за слово «вздор», которое позволил себе произнести по его адресу Семен Семенович.

— Я вам налью другой стакан, — говорит Цецилия Ивановна, а батюшка хохочет: «Ай да принцесса! Ловко Репосчета провела» — и идет не в масть, и так продолжается до тех пор, пока Семен Семенович не бросает карт — «с вами совершенно невозможно играть, Григорий Никодимович!» — и не откланивается.

Захватив волшебную книгу и в придачу пяток зандкухенов, удаляется и отец Григорий.

Цецилия Ивановна садится за письма. Она пишет Анхен — сестре Михаила Васильевича — восторженное письмо о Павлике и его удивительных способностях.

С преферанса отец Григорий вернулся домой и, воспользовавшись отсутствием попадьи и попенка, гостивших в соседнем приходе, поднялся по тесовой лесенке на чердак, где у него был как бы кабинетик для чтения знаменитых златоустов.

Перечел отец Григорий сказку и, перечитав, посмеялся непосредственно над кобольдом: вновь неосторожно произнес: «Ай да Репосчет, ну и дурак!» — за что и был тотчас наказан.

Не успел отец Григорий заклевать носом, как Главный гном заказал сорок троек, переодел кобольдов в ямщицкие армяки, а нимф — в византийские хитоны и приступил к осуществлению хитроумной казни.

Только залились сорок колокольцев под сорока дугами, только пошли пересыпаться сорок сороков бубенчиков на коренниках и пристяжных, как отец Гиацинтов встряхнулся и поспешил к оконцу соснового кабинетика, а под его избой, — глядь — один за другим — сорок тарантасов, сорок мучеников на козлах, и сходят в пыльный подорожник прекрасные госпожи — пресвятые богородицы — Благодатное небо, Благоуханный цвет, Взыскание и Взыграние, Неопалимая купина и Нерушимая стено, Неувядаемый цвет и Огневидная, Трех радостей и Утоли моя печали, — всех не перечтешь.

А он — Григорий Гиацинтов, как косил, так и вышел в семинарских штанах и косичку заплел, будто девочка.

— Милости прошу, дорогие мои, да где же я вас посОжу, да чем накОрмлю, мои дорогие?

В горку стеклянную — за наливкой, а на горке — замок.

А тут с кнутиками сорок мучеников на крыльце, овса, для божьих лошадок просят.

Отец Григорий — к косяку, где на красной тесемочке ключ от амбарушки висел, — ключа нет. Гарнец под ключом стоял — убран. Придется к Прохору Петухову обратиться, и побежал. И в бельевой корзине с петуховским половым (он же, говорят, и переплетчик) — французские булки и посуду несут. А ложечек нет — ничего, и так хорошо.

Только расположились, а попадья тут как тут:

— Что это у вас, дорогие гостюшки, за разносолы с отцом Григорием?

И попенок:

— Что за разносолы с папочкой?

Отец Григорий на попадью руками: тише, тише, а попадья свое:

— Не надоели ли вам, гостюшки, хозяева?

И попенок:

— Погостили — и достаточно.

И тут очнулся отец Григорий, строго поглядел: книжка на полу, корешок лопнул.

Последнее обстоятельство важно лишь потому, что отец Григорий постеснялся вернуть порванную книгу Цецилии Ивановне, а дал подправить петуховскому половому-переплетчику.

Таким образом с книжонкой ознакомился и Петухов и, ознакомясь, захихикал: «Ну и Репосчет, ну и простофиля!», что и ему — Петухову — не прошло даром.

Ранний шмель еще не гудел в медовых кашках, стриж еще не чиркал проворным шильцем-мотовильцем по пятницким колоколам, а село Пятницкое уже хлопотало, готовясь к великому празднику теплой Пятницы, — убирались и примывались даже в почтово-телеграфной конторе, а петуховская работница выплескивала, чтобы не соврать, седьмой ушат во двор. Потом в трактире Прохора Петухова кололи сахар, и ухающий звук рассекаемых сахарных глыб заставил пробудиться румяноликую Аврору Пятницкую.

По розовеющим горушкам и сохранившим ночное благоухание темнеющим низинкам, по солнечным мосточкам лав, повторенных темной Бахаркой, от Николы Кочанного и Аники Воина, из Храмова и Хомутова, из Больших Починок и Малых Дворишек — отовсюду ехали и шли бабы и девицы, верхние юбки на головы накинули, чтобы росой не забрызгать, колесной мазью не измазать. Ехали и шли босые, в узелках держали и несли шляпки и ботиночки.

А в Пятницком вокруг гостиного двора ставились палатки с сахарными куколками, с лакомыми стручками рожков, с красным и синим кумачом — ямщикам на кушаки, с розовым ситцем — мужикам на рубахи, с неподрубленными веселыми — девичьими и скорбными — старушечьими платками.

Скобяной, москательный и гончарный товар расположился не только на мостовой или на травке, но и на ступеньках почтово-телеграфной конторы.

Павловские замки и австрийские косы образовали переулок, горшки и кринки — проспект, кадки и кадушки — деревянный городок.

Околицей потянулось пятницкое стадо с козлом впереди и Костюшкой — со стороны ярмарки, а навстречу двигались бабы и девицы. Достигая Пятницких огородов, они превращались из бутонов в цветы, то есть, откидывая с голов верхние юбки, являли великолепие кофт, садясь на обочине, обувались, надевали немыслимые шляпки с фруктовым рулетом, какие в Париже носили вовсе недавно, но которые соседним губерниям еще и не снились.

Сияющий отец Григорий, благословляя торговлю, окропил святой водой товарное обилие — лопаты и корыта, штуки материи и насаженные одна на другую шапки, освятил снедь и питие, и начался праздничный торг.

Из саквояжей и кошелей глядели сайки и пряники, деревянные ложки и железные сковородники.

Косы и серпы покупатель нес в руках, баранки на мочале надевал на шею, а матушка Гиацинтова приобрела замки и прогуливалась в ожерелье из замков.

Кое-кто похожий со своей ношей на деревянную черепаху, подтаскивал на закукрах к старой телеге — новую или катил перед собой новехонькое колесо.

Цыгане-специалисты из села Хомутова, где, говорят, имел резиденцию цыганский король, важно переуступали друг дружке лошадей, так как содержатель пятницких троек — Прохор Петухов опасался цыган. Александра же Егоровна сама могла обвести вокруг мизинчика любое цыганское королевство.

Постная начальница сиротского приюта Иродиада Митрофановна прошествовала мимо дяди Кузьмы, и лукавый кузнец тотчас же рассказал, как Иродиада на семафор лазила — Москву смотреть.

Павлик не выдержал:

— И видно?

— А ты, Павел, слазай и нам скажи.

Сюда меньше долетал могучий свист раздираемой на аршине мануфактуры и беспощадный рев петуховского граммофона, и Кузьма рассказывал здесь пятницкие оригинальные сказки — как попадья велела сделать мужику  п и н г о - м и н г о (а что это такое — никто не знает), а за работу не заплатила, и как мужик за то попа отколотил. Говорил сказку о кривой бабке — как она государя-императора в избу не пустила. Государь-император изволил лайковой перчаткой носик зажать и удалился. И еще — сказку о барыне Александре Егоровне и плотниках, выдававших себя за портных. Шили они барыне польтисак и сладко меряли.

Как раз в это время Цецилия Ивановна нашла Павлика и поспешила увести. Так Павлик и не узнал, чем кончилась сладкая примерка.

Между тем началось катание.

Открывал его Яшка — Прохора Петухова сынок.

В хватких руках он держал итальянскую гармонику и плисовые вожжи (внутри проволока), и Яшкин вороной жеребец, нервничая, бушевал, как черный огонь.

— Поберегись! Поберегись, овецья красавиця! — кричал Яшка отцовской работнице — вологодке.

В лакированных экипажиках красовались дочки разбогатевших в Петербурге подрядчиков — как демимонденки[3] в поддельных жемчугах, с фальшивыми, брильянтами на пряжках широких поясов и остроносых туфель, в ажурных чулках цвета «кардинал» с указующими куда нужно стрелками, простоволосые, но с эспри-султанчиками на птичьих гладких головках.

Только показывался в безрессорном тарантасе менее цивилизованный пятницкий житель, — куда ему! — очищай улицу! — с горшочного проспекта, из кадочного городка выскакивал Яшка Петухов, и питерские красотки катили за ним.

Иной безобразник накрывал машинную — с тормозом — телегу пестрой постилой, подбирал теток с кирпичными щечками, с семянкой на свекольной губе, и злодейский его цветник болтал в воздухе козловыми ботинками и, надрывая животики, валился в машинную телегу.

Катание достигало апогея.

Яшка-озорник то и дело огибал на разгоряченных колесах нераспроданные горшки и кринки.

Увидев зазевавшуюся отцовскую работницу, он отпустил ей целый куплет:

И тут Яшкин рысак втянул вулканическими ноздрями свои «Mille fleurs»[4] и, несмотря на стальные вожжи, повернул морду в сторону пятницкого выгона.

Оттуда показалась сытая лошадка и в крепкой таратайке Антон Антонович Шульц.

Миновав больницу, он остановился у петуховского трактира, разнуздал лошадку и задал ей сена, после чего поднялся в чайное зало и, скинув истинно русский картузик с баварско-тюрингенской пуговкой, сказал: «Здравствуйте, господа», — и сел у самой стойки, будто нарочно, чтобы находиться у Прохора Петухова на виду.

Прохор Петухов с лысиной, окаймленной кудряшками, возвышался над стойкой под связками баранок-кренделей. Он ответил: «Здравствуйте, господин», — и занялся граммофоном, ибо Шульц чаю и кренделей не потребовал, но стал пробегать глазами бумагу с гербовой маркой. Марку-то и приметил Прохор Петухов и ознакомился с бумагой.

Это была купчая крепость на строевой лес помещицы Александры Егоровны, составленная у губернского нотариуса.

Граммофонная пластинка продолжала бесполезно вертеться, но заготовленная иголочка выпала из мозолистых петуховских рук и загрохотала по полу, будто поехали и раскатились штабеля шпал.

Правившие торжество чаепития грамотные мужики кинулись читать бумагу, но господин Шульц мужикам бумагу не показал.

Он разломил бутербродишко — ситный хлеб на ржаном — и, отложив ровно половину про черный день, другую скромно скушал.

И это уже не сказка и не сон, а обнаруживающий пружины истории экономический натиск, и здесь приходится говорить не о романе не выносящего насмешек кобольда с коварной принцессой, а о запоздалой любви иного воинственного Духа к рынкам и территориям.

Если верить ранним летописцам, в юности у этого Духа было достаточно свободных минут, и он старался коротать их в невинных шутках.

Он заваливал дорогу обломками скал или хватался за колесо, и шестерка горячих лошадей не могла сдвинуть легкую карету. Иногда же направлял вожжу под хвост достопочтенному мерину, и тот пускался таким аллюром, что с козел сыпались кучера, а с запяток — лакеи.

Он надувал суеверных кладоискателей, подсовывая им вместо кубышки с талерами чугунок со всякой дрянью. Вводя в заблуждение просвещенных гуманистов, он превращался в странное существо, рожденное клопом и мышью, но под микроскопом распадался на клопа и мышь.

Приняв образ лейб-медика, он прописывал вдовствующей герцогине чудовищные порции очистительного и, как последний бурш, облегчал свой пузырь в городской фонтан.

Все это могло быть только в грубом XVIII столетии. В XIX веке Дух остепенился и, заинтересовавшись экономикой внеевропейских рынков, занялся сталелитейным делом.

В молодости он изобретал какую-нибудь лягушку погоды. Налаживал в стеклянной банке лесенку, и лягушка, подымаясь по лесенке или прыгая с нее, предсказывала что полагалось: п е р е м е н н о  или  в е л и к у ю  с у ш ь. Теперь лягушка состояла в дипломатическом корпусе, и Дух совещался с нею о международной ситуации.

Ему не по душе пришелся мост Александра III в Париже, напоминавший о франко-русском согласии, и он стал укреплять свой правый фланг.

Следуя модам, он проповедовал то божественность королевской власти, то исключительность нации.

XIX век звал его сумасшедшим, XX — бесноватым.

Он гнал солдат на убой, но убит не был. Его хотели судить, но пока он судил других.

В разных странах он носил разные имена, за которыми скрывалось основное — Дух войны.

Была у него и такая биография.

Мальчик — он увлекался историей крестовых походов, юноша — составлял лексикон, арабских диалектов, возмужав, — бродил по Сирии, Месопотамии и Малой Азии, запоминая холмы, на которых следует установить орудия.

Он исповедовал священные принципы европейского гуманизма — не продевал цепочек в ноздри военнопленным и не бросал их в подземелье на прокорм государственным червям, но это он бомбардировал китайские порты, разрушал города афганцев и расстреливал индусов, привязав их к жерлам пушек, чтобы разорванные тела и души не могли в последующей жизни соединить свои лоскутья для отпора и восстания.

Он был и коммерсант, разумеется, высшей марки.

Киплинг называл это большой игрой.

И действительно, здесь спекулировали не семенами хлопка и не лошадиными шкурами, здесь, несмотря на дурной климат и дурную воду, разделялись сферы влияния и закреплялись границы.

Крупнейшая сделка была совершена, и вдали от главных контор, среди мрачных горных хребтов, высокие торгующие стороны, оформив сделку, ставили друг другу магарыч.

Одни на верблюдах привезли в эти пустынные горы паюсную икру и страсбургский паштет и поставили стол в убранной восточными тканями и коврами прекрасной киргизской юрте, а вышколенная их кавалерия проносилась, стоя на дрессированных лошадях, и салютовала иностранцам острыми шашками.

Другие — также на верблюдах — доставили в эту безлесную местность поленницы дров и зажгли перед превращенным в офицерское собрание изящным индийским шатром гигантский костер, и подвластное им племя исполняло для чужеземцев танец с острыми саблями, по которым пробегал огонь.

Все говорили по-французски, хотя родные языки их были иные; одни провозглашали тосты, кричали «ура», пели любезные песни о добросовестных парнях-конкурентах, с которыми так весело (кто же это отрицает?), другие потчевали на вечерней линейке кроткой молитвой иррегулярной конницы.

Купцы надели генеральские и полковничьи парадные мундиры, умножив их блеск орденами, и пили за милых дам, но дамы отсутствовали: праздник был все же деловым.

Местные царьки восседали в золоте и побрякушках. Царьки полагали, они купцы, но они были товар.

Случайный, а может, и не случайный гость явился без манжет и воротничка.

Путешественник заблудился в бесконечной пустыне. Караван его рассеялся, и он, обессилев, упал, но, не успев передать душу в руки всевышнего, поднялся, добрел до реки и напился.

Днем он брел по шестам с лошадиными черепами, ночью же прятался от волков и тигров в овечьих загонах, пока караван с коринкой его не подобрал.

Путешественник выжил — такова была его воля к познанию, а у тех, кто его послал, — воля торговать.

Путешественник не был ни царек, ни дипломат. В Кашгаре, где остались его манжеты и воротнички, в Андижане, Герате, Кабуле, Кашмире, Яркенде у финансировавших путешествие был керосиновый интерес, и путешественнику приходилось разрешать вопросы о новых дорогах керосина.

Потеряв фотографический аппарат, путешественник зарисовал кое-каких солдат и записал их количество. Сейчас он отметил, что племя, мужская половина которого носит одну серьгу, перетянуло на канате племя, сохраняющее обычай кровной мести, и что народец в папахах на две минуты обскакал народец в тюрбанах.

Все это могло пригодиться патрону путешественника, нефтяные баки которого, напоминающие круглые кибитки монгольского завоевателя, были разбросаны по всему миру.

В Пятницкое приходит от тети Ани очередная посылка: брату Михаилу Васильевичу — мохнатые полотенца («будет потеплей, прошу тебя, Миша, обтирайся комнатной водой»), слабенькой Цецильхен — легкая, почти новая тети-Анина шубка, Павлику — фитин и шоколад, а от дяди профессора в ответ на восторженное письмо Цецильхен о Зигфриде и кобольдах — альбом народов Российской империи и сказания о русских богатырях.

Наезжает старый Святогор на сумочку переметную. Пробует погонялкой — не кренится сумочка. Пробует перстом сдвинуть — не сворохнется. Рукой с седла достает — вытянуть не может. Слез с коня, ухватился обеими руками, поднял сумочку чуть выше коленей и по колени увяз, — тут Святогору и конец.

Жаль его, очень жаль!

Рисуется Павлику пятницкий выгон, большая дорога на Станцию — четыре немощеных версты до шоссе.

Елочки по сторонам, а между ними жидкая глина, а в ней — солома и жерди, а случается — смятое ведро, полколеса и даже веник, — все это и есть дорога, и сапога из нее не вытянешь.

Ехал Святогор, как все, ельничком по обочине и наглядел посреди дороги ковровый кошель, должно быть, баба обронила, а к кошелю не подойти.

Тронул кошель прутом — с места не трогается. Пальцем с седла поддел, — да разве подымешь пальцем из глины-то?.. Слез с коня — и по колено — в глину. Кошель поднял, а ног не утянет.

Так от плохих дорог и перевелись витязи на святой Руси. Мысль, конечно, не Павликова, а, вероятно, Семена Семеновича. У каждого свое.

Папа — Михаил Васильевич не только врач, но и фармацевт. За вечерним чаем при лампе развешивает он порошки.

У папы весы такие же, как на мельнице, но у них роговые чашки, а не платформы, окованные железом, висят они не на цепях, а на шнурочках, и не пятипудовики у папы, а игрушечные гирьки-разновесы.

Папины весы — мечта Павлика:

— Можно взвесить каштан?

— Ты же знаешь, нельзя.

Павлик рассматривает альбом.

Не раз прочла мама Цецилия Ивановна подписи под картинками, но вновь и вновь удивляется Павлик черному башлыку и пистолетам аджарца, волчьей шубе и лисьему малахаю киргиз-кайсака, темному халату и косматой папахе туркмена.

Вновь и вновь восхищает Павлика унизанная монетами диадема чувашки, дукаты и рубли малороссиянки, красные и синие бусы, стеклярус металлического оттенка, горячие ленты, яркие маки, мальвы и георгины ее веночка.

Павлик смотрит на девушку Крайнего Севера. В ее косу вплетен малюсенький колокольчик: «Динь-ди-лень — ищи меня». И другая картинка: густая, как сито веялки, сетка из конского волоса закрывает лицо узбечки. «Невидимая — вижу тебя».

Мама Цецильхен раздевает и укладывает Павлика. Он заснул, спит, и у его кроватки — мазанки и сакли, чумы и яранги. По горнице на тихих копытах и копытцах ходят верблюды и ослики. Не стучат когтями пастушьи овчарки, охотничьи и рабочие лайки.

А люди в разнообразных тяжелых и легких нарядах заняты привычным промыслом и ремеслом. Этот пестует гранатовое деревце, а тот ставит ловушку на соболя; тот — резчик по алебастру, а этот — златокузнец. И так приоткрывается Павлику родина от Холодного моря, куда с их Станции бегают вагончики, до границ с Персией, где папины лепрозории, от острова Сахалина, куда папа собирается к каторжанам (побывал же у каторжан врач Чехов), до университетского города на Юго-Западе, откуда муж тети Ани — профессор — присылает на первый взгляд скучные, а потом смотри — не насмотришься книги, и где живет героиня романа — маленькая Машутка.

Прежде чем сказать о Юго-Западе и Машутке, необходимо познакомиться с Машуткиной родней.

Прошу любить и жаловать: бабушка — Агафья Емельяновна и дедушка — Ираклий Александрович.

Их имена и отчества совпадают с именами и отчествами Усковых — коменданта и комендантши Новопетровского укрепления на Мангышлаке, опекавших Шевченко, но это лишь совпадение, хотя и позволяющее предполагать у бабушки и дедушки симпатичные черты русских отличных людей.

А вот — их дочка. Глаза у нее большее и, как мне кажется, прелестные.

— Варенька, дай ручку читателю, не эту — правую…

Повествование застает бабушку, дедушку и Вареньку на восточных берегах Каспия, откуда первые рельсы уходят в пустыню.

Бабушка и дедушка ведут железную дорогу вдоль развалин мечетей и мавзолеев, от воды к воде, от готового иссякнуть колодца к исчезающей речке, от оазиса к оазису — точнее, дедушка со своей партией продвигается вперед, а бабушка с дочкой Варей и кухаркой Фросей догоняет дедушку.

За бабушкой числится утепленный товарный вагон, корова и сено в одном его конце, постель и стол с благословенным среди барханов кипящим самоваром — в другом.

Агафья Емельяновна полна доброжелательства к миру и к людям.

Она одинаково поит чаем и смоленского землекопа и недавнего раба Бухары, робеющего, но обласканного бабушкой персидского чернорабочего, равно распределяет драгоценную хину между дрожащими от озноба русским сапером и здешним кочевником.

Прямая вражда, предубежденность, недоверие и застенчивость — бабушка преодолевает все. Иногда кажется даже, что и Агафья Емельяновна насаждала сад нашей дружбы, но, если бы при Агафье Емельяновне заговорили о ее месте среди исторических женщин, — что вы, — она замахала бы руками и начала рассказ о том, как трогательно в пустыне мычит корова, как мечтательно среди пустынного пейзажа шумит ночной самовар, как дочка Варенька боится остаться одна в песках и бежит за неожиданно двинувшимся строительным составом, а туркмены протягивают ей руки, чтобы втащить на платформу со шпалами и рельсами.

Бабушкина кухарка и Варенькина нянька — Фрося не испытывает ни добрых, ни неприязненных, ровно никаких чувств к пустыням и оазисам, но все касающееся личной жизни кибиток, строительных и водяных поездов заставляет ее вскакивать и бежать на звон рельса или на звук карная, и потому, когда бабушка, подняв самовар и поставив его на стол, почувствовала себя дурно, Фрося подхватила Вареньку и с криком: «Барыня рожает!» — бросилась в пустыню — сообщить об этом ханствам Бухарскому и Хивинскому.

— Дура! — крикнула ей вдогонку бабушка. — Лучше подала бы мне ножницы!

Нетерпеливая бабушка в товарном вагоне сама приняла у себя второго своего ребенка — сына Андрея.

У истощенного колодца, называемого «Пасынок», родился еще один российский интеллигент, и перед ним открылась эпоха войн и революций.

Когда дедушка — Ираклий Александрович заболел тропической лихорадкой, бабушка дала обет сходить после дедушкиного выздоровления, по русскому обычаю, пешком на богомолье в Троице-Сергиевскую лавру, а затем перевела дедушку на Юго-Запад, в столицу нашего сахара, где Ираклию Александровичу предстояло проектировать сахарные подъездные пути.

Юго-западный город также славился монастырем, таким образом, благочестивый подвиг был бабушке облегчен — ей следовало пройти пешком не три тысячи верст, а только три версты, но дедушка выздоровел, а бабушка, ссылаясь на приобретенный в Средней Азии ревматизм, все еще собиралась посетить святые места и откладывала их посещение с года на год.

Монастырь занимал южные зеленые кручи, и еще дальше на юг в миловидной зелени таились благодатные монастырские дачи и скиты, где схимники, как деды на баштанах, охраняли земные дары. Посреди же всего благолепия за государственной крепостной стеной в цитадели золотым ларчиком сверкала соборная церковь, и за соборною церковью помещались монастырские магазины, хлебопекарни и кухни, и главным в монастыре были не литого серебра иконостас соборной церкви, не жемчужная икона на серебряном иконостасе, а экономические ворота и складские помещения, куда поступало коммерческое яблочко, и не только оно.

На северной окраине за глухими воротами с тяжелыми засовами проживали казаки — садоводы и подводчики. У них в крепких стойлах переступали с мохнатого копыта на мохнатое копыто битюги, на проволоке же в саду хрипела клыкастая Найда, и в кубышки и скрыни поступали с ягоды грош и с подковы — злот.

На восточной окраине грандиозными шкафами несгораемых касс в мучной и прочей пыли вздымались работающие на рынок дальнего сбыта мельницы с их нефтяными и паровыми двигателями в сотни лошадиных сил, с их миллионопудовым годовым выпуском, и отгружали мельницы не крупчатку в мешках, а серебряные рубли.

На западной стороне, за нефтяными баками керосинового магната, трудилась товарная станция — деловой двор, погрузочные рампы, и за ними — вагонный парк — обыкновенные товарные вагоны и специальные — угольные, пивные, фруктовые, овечьи, для взрывчатых веществ, курятники, ледники, цистерны для перевозки керосина наливом. И не лаковые международные, а эти различного типа товарные вагоны кормили дорогу, и не только кормили, но и приносили немалую прибыль.

Главная улица, закованная в листовое железо вывесок, представляла собой сплошной проспект добросовестной конкуренции — вернее, тайной войны. Под сенью биржи с каменным богом торговли — Меркурием на фронтоне здесь старались потеснить друг друга магазины, банки, страховые общества, канцелярии нотариусов, технические конторы по установке заводского оборудования и по ремонту сельскохозяйственного инвентаря, представительства сахарных акционерных предприятий — одни с мраморными вестибюлями, другие в чулане под винтовой лестницей (какая разница, — не место красит доход, а доход — место), и, участник тайного сражения — на озаренном вольтовыми дугами лиловом снегу, прыгал демисезонный господинчик в парусиновых туфлях: он распродавал Льва Николаевича Толстого вместо рубля за двадцать копеек, но крылышки надежды уносили его в будущее собственное уругвайско-белоцерковское общество по окраске велосипедных рам.

За предместьями сахарной столицы начиналась ее губерния и губернии к ней тяготеющие — извилистые глубокие яры, журливые криницы, на долгой нивке одинокий дуб — как ветвь страусового пера, и другое — чернобархатный торфяник с растрепанными вербами, сосновые пущи, пшеница, свеклосахарные плантации, над прудом труба сахарного завода, и все это — хлеб и лес, торф и сахар — по копеечке собирало заводскому и торговому деятелю его законный миллион.

Вот здесь-то — на Юго-Западе и в его столице — и предстояло жить и действовать основным героям моего романа.

На Востоке к бабушкиному самовару собирались паровички и верблюды, а бабушкин затерянный между Каспием и Кушкой вагон находился в центре внимания многих заинтересованных стран и правительств.

На Западе бабушка почувствовала себя как Суворов без Сен-Готарда, тем более что дочка Варенька вышла замуж за молодого человека с университетским значком, за преподавателя гимназии — географа, говорившего: «Видите ли, Агафья Емельяновна…» — и поступавшего вопреки ее предначертаниям.

Затем из повиновения один за другим стали выходить все бабушкины подданные, кроме дедушки.

Когда у бабушки родилась внучка, Агафья Емельяновна потребовала, чтобы девочку назвали в честь нее.

Папа-географ позволил себе обратиться к святцам:

— Видите ли, Агафья Емельяновна, великомученица — Агафья, память которой православная церковь отмечает, как вам известно, 5 февраля, отличалась несравненной красотой, но претерпела, как тут сказано, «огня опаление и строгание тела».

— Ни за что! — воскликнула мама и заплакала. Она впервые перечила бабушке, причем с такой пылкой убежденностью, что папа, отложив святцы, поставил стакан на блюдечко и налил маме воды, а дедушка подумал: не налить ли воды и бабушке, однако не налил.

— Друг мой, — обратился папа к маме, принимая у нее стакан, — мы дадим ей имя Вера.

— Вероника, — поправил дядя Андрей.

— Роза, — предложение исходило от Фроси, — она у нас — как розанчик.

Дедушка промолчал.

Мама с горячим от слез и гнева лицом склонилась над своей маленькой, но большеглазой дочкой.

— Ах ты, Машутка-глазенапчик!

Все, не исключая дедушки, замахали руками, но девочка так и осталась Машуткой, то есть Марией.

Добрые феи и волшебники собрались у ее колыбели.

Мама подарила дочке большие глаза, папа — умение давать справки. Андрей наделил племянницу любовью к перемене мест, а дедушка — неразговорчивостью. Затем к Машуткиной кроватке приблизилась Фрося:

— Я отдала бы нашей барышне свое любопытство, если бы оно у меня было.

Последней подошла обиженная бабушка:

— Дарю тебе мой туркменский загар — вот все, что осталось у меня от молодости, когда мне повиновалась сама пустыня.

Бабушка нашла некоторое утешение в энергичном хозяйстве.

Она покупала муку и крупу кулями, мыло и свечи — пудами, а спички и пуговицы — гроссами, и не для запаса, а чтобы все было под рукой и чтобы все как можно скорей раздарить и раздать.

Между тем, пока бабушка производила оптовые закупки, жалея, что базары и ярмарки нынче не те, недавно родившийся XX век совершал свое естественное движение вперед.

В начале века бабушкина приятельница прислала с оказией варенье из кизиля, но за вареньем следовало сходить по указанному адресу.

Фросе страсть как хотелось сходить за вареньем, однако Агафья Емельяновна с Машуткой на руках отправилась сама.

Хотя в окошке поставили лампу, бабушка, не подозревая худого, нашла кольцо звонка, дернула, и по ту сторону двери зазвякал колокольчик.

Бабушке открыл дворник. В квартире производился обыск.

За обеденным столом офицер с серебряными погонами составлял надлежащие описи.

Он позволил себе задержать Агафью Емельяновну и Машутку и направил, как и обнаруженное варенье, в казенный дом, между прочим, с решетками на двух-трех окнах.

Бабушка с Машуткой и городовой с банкой так долго шли по коридорам мимо сидящих городских обывателей и стоящих селян, что Машутка заснула.

Наконец они попали в нужную городовому комнату.

Здесь — уже за казенным столом — писал офицер, тоже с серебряными погонами, а перед ним, как стеклянная церковь, располагалась толстая чернильница.

Банку освидетельствовали, бабушку допросили.

— Извините за беспокойство… не знаете ли вы… он хромает, — и офицер назвал фамилию, которую бабушка тотчас же забыла.

Речь шла о крупном революционере. Как только он прибыл в Сахарную столицу, охранка сейчас же установила за ним слежку. Он выехал в один из городов черноземной полосы и затем в Москву. По дороге соскочил с поезда. Повредил ногу, обратился к врачу и был врачом выдан.

Под усиленным конвоем его доставили в сахарную столицу. Заключенный в тюрьму, он организовал исключительный по смелости побег политических и бежал сам.

Бабушка не знала «хромого» и была с извинениями отпущена.

— Старую барыню городовой ведет! — всплеснула руками Фрося, глядевшая в окошко, и бросилась отворять.

Мама, дедушка, Андрей поспешили за Фросей. Папа-географ шагнул по направлению к двери и замер.

Бабушка, весь облик которой говорил «вот вам ваш кизиль», вошла первой, за ней следовал городовой, а в синей обложке — на ней жирной краской было напечатано: «Дело №… Начато… Кончено…» — временно содержалась банка благонадежного варенья.

Папа, чтобы не видеть городового, снял очки.

Мама не растерялась. Она приняла банку и вручила городовому полтинник.

Городовой пожелал приятного аппетита.

У бабушки на руках все еще была Машутка, а мама держала банку. Дедушка, Андрей, Фрося в шесть рук захлопнули за городовым дверь и как бы придержали ее, чтобы он не вздумал вернуться. Папа надел очки.

— Друг мой, — поглядел он сквозь стекла на маму, — порядочный человек не станет есть варенье, побывавшее в полиции.

— Конечно, — ответила мама и в папино отсутствие переложила кизиль в другую банку, и папа ел из другой банки и даже говорил: «Вот это совершенно другое варенье!»

Машуткин дядя Андрей неожиданно загорался, но спустя некоторое время потухал.

Он собирал жуков и бросил, лепил развалины Колизея — и не долепил, и римский цирк отправился в шкаф, выделенный Андрею под его кунсткамеру.

Это был книжный шкаф, сделанный из простой сосны. Несколько лет назад Андрей вынул полки и спрятался в сосновом шкафу от бабушки.

Сейчас полки были на месте, и на них среди обязательного для гимназиста пребывали в забвении вещи, к которым хозяин охладел: испорченные часы, выписанные из Лодзи за три с полтиной по объявлению в журнале, и с ними девяносто девять заманчивых предметов, оказавшихся булавками, самоучитель португальского языка, стальные пластинки из бабушкиного корсета, при помощи которых стреляли револьверы и пушки Андрея, — чего-чего не таил в себе сосновый шкаф.

Это был паноптикум потухших вулканов, мемориальный музей сданных в архив энергичных действий, говоривших о душе Андрея, обреченной странствовать от поиска к поиску.

Рыболовный крючочек в пенале тосковал о китобойном промысле, клочок нотной бумаги — о цикле исторических опер, картинка: англичане гонят быков на проволочные заграждения буров — разделяла тоску Андрея по Трансваалю, куда он убежал бы, если бы не бабушка.

— Учись, — говорила бабушка, — иначе будешь свинопасом! — А свинопасы в те времена женились на королевнах лишь в сказках.

Машуткины бабушка и мама, дедушка и папа, сама Машутка родились, как полагается, в городе и в доме. Фрося — тоже, как полагается, в деревне и в избе. Андрей же появился на свет в теплушке посреди пустыни, он был необыкновенный ребенок.

Однажды он поразил словесника, продекламировав не только отрывок из державинского «Водопада», помещенный в гимназической хрестоматии, а значительно больше — и то, чего в хрестоматии не было.

Словесник положил руку на плечо Андрея и, наслаждаясь, брызгал слюной:

— Верно, правильно… «сошла октябрьска нощь…» отлично… «ищет токмо нор…», молодец… — и поставил Андрею пять с крестом.

А неделю спустя в классной работе Андрей написал слово «олень» через ять.

Дедушка меньше удивился бы каракурту в сквере сахарной столицы.

— «Лень» через ять — да, но «олень»!..

Бабушка повторяла свое:

— Будешь свинопасом.

— Вот и хорошо!

Учебник шахматной игры, заложенный спичечным коробком с сушеной жужелицей, напоминал о другой легенде, связанной с именем Андрея.

Он изучал теорию шахмат и слыл гимназическим Чигориным.

Историк — тоже шахматист — рассказывал о Пипине Коротком и одновременно следил за последней партой.

Там, поставив шахматную доску на скамью, Андрей с товарищем разыгрывали партию со страницы, заложенной спичечным коробком.

Андрей колебался. Поднял фигуру, опустил и снова поднял.

Историк пронесся между партами и выхватил фигуру у Андрея.

— Кто ж так ходит! — и он показал, как надо ходить.

Самолюбивый Андрей навсегда оставил шахматы. Несколько позже Андрей стал вращать прямоугольники и трапеции и вычислять объемы получаемых цилиндров и усеченных конусов.

Математик пригласил Андрея к себе, чтобы за стаканом чаю заниматься высшей математикой, а также упражняться на пианино, так как у Андрея обнаружились недюжинные музыкальные способности, а инструмента дома не было.

Андрей ходил к математику, играл с ним в четыре руки, занимался интегральным и дифференциальным исчислением, и преподаватель уже видел, как на выпускном экзамене в присутствии попечителя учебного округа Андрей решает математическую задачу, до сих пор считавшуюся неразрешимой.

Но приближалось 26 января 1904 года.

Ах, эти ежегодные веселые рауты в день именин русской дальневосточной адмиральши!

Офицеры флота приносят поздравления, танцуют, жуируют, а зимнее море изредка освещается прожектором русского военного корабля.

На кораблях одни дежурные, что, вероятно, учитывается японцами, и в январскую ночь японские миноноски внезапно появляются на внешнем рейде крепости Порт-Артур.

Они проходят по неосвещенному пространству, параллельно посылаемым с наших судов лучам, и соответственно им наносят удар наверняка.

Так началась ускорявшая ход истории, приближавшая пролог и намечавшая развязку русско-японская война.

Она была страшно далеко, но томила хотя бы и Андрея сладкой горечью музыки перед вокзалом и торжественной бледностью цветов у вагонных площадок.

Андрей забросил интегралы и дифференциалы, получил вместо единицы тройку с двумя минусами по истории и, несмотря на объединенные слезы словесника и математика, собравшись на войну, оставил гимназию.

— Буду артиллеристом, — заявил он бабушке, и никто не подал бабушке воды, которую она все равно не стала бы пить.

Если бы Андрей был французским журналистом, владеющим остроумным равновесием драгоценного стиля, он в своих письмах о японской воине утверждал бы и тут же оспаривал утверждаемое. К словам «слух» и «надежда» он прибавлял бы слова «неправда» и «разочарование», и вежливая волна его красноречия подымалась бы и опускалась, то утверждая, то опровергая. Андрей писал бы так:

«Мы знали и не знали».

«Наши штабные мастерские расчерчивали цветными карандашами карту Маньчжурии, но на этой карте отсутствовали горные проходы, известные японцам».

«Мы предвидели гренландский холод маньчжурской зимы, но не подозревали, что маньчжурское лето жарче марокканского».

«Нам приходилось встречаться с блестящим русским полковником (о, сейчас я ни за что не назову его имени!), не слыхавшим о гаоляне, пока гаолян не закрывал его голенищ, но в августе 1904 года терявшего в гаоляновых джунглях не только заданное направление, но, увы, и свои батальоны».

Но Андрей не был французским журналистом, и если уж восторгался, то беспредельно, и если разочаровывался, то до крайнего отчаяния, и полярные состояния его души разделяло не короткое но, а дни и недели горячей деятельности, затем скуки, за ней хандры и при крупной неудаче — крайней тоски.

«Бабушка, — писал он в мае 1904 года со станции Харьков-Балашовский, — ваш военный корреспондент был на смотру. Полная артиллерийская бригада — пять батарей военного времени, собранные воедино, представляют собой грозную тучу. При виде ее у меня затрепетало сердце. Стальная громада, частица которой — и я, несет ужас и смерть противнику…»

«Бабушка, — писал Андрей в июле из-под Ляояна, — мы заняли позиции на высокой горе, нависающей в сторону противника над речной долиной. Китайские фанзы, аккуратные поля, горная речка лунной ночью бесподобны. Сидя около орудия, я следил за луной, скользящей со струи на струю, и бормотал Бетховена, именно бормотал:

— Все луна, все луна. Над горою луна, возле пушек луна и в долине луна, и волна, и она, и фанза, и она, в гаоляне она, все она, все луна…

Стихи не даются мне, но ритм и музыкальную интонацию, бормоча, я уловил…

Днем рыли, то есть долбили, окопы для орудий и зарядных ящиков. Грунт каменистый, работали кирками и мотыгами. Более чем на пол-аршина углубиться в землю не смогли…»

Письмо через два дня после предыдущего.

«Бой начался утром в двадцать минут седьмого, по-вашему в полночь, и длился до сумерек.

Днем жара — градусов пятьдесят. В горле пересохло. До орудий нельзя дотронуться. У поручика вместо фуражки — полотенце, которым он вытирает пот.

Японские батареи сосредоточивают огонь на нас.

Удушливый дым пороха и лиддита. У шестого орудия столб земли. Поручик срывает с себя полотенце и заматывает голову наводчику.

Бабушка, не унывайте! (А бабушка никогда и не унывала.) Под пулями человек становится лучше…» («Дурак!» — реплика бабушки во время коллективного чтения письма.)

«…Ночью отступили. Японцы, оказывается, двигались в одной версте от нас по горной тропе, о существовании которой мы не имели понятия».

«Отступали в порядке, но что стоило сохранить относительный порядок! Пугаясь темноты, лошади собирались в кучу. Вдобавок одно орудие вместе с передком перевернулось. Спасибо пехотинцам, охранявшим наш левый фланг, — помогли распутать лошадей и спуститься с горы…»

«Утром глянул на руки — боже ты мой, а я-то готовил их для клавишей Блютнера!..»

«Бабушка, — писал Андрей в августе — сентябре из-под Мукдена, — бои ежедневно. Мы под непрерывным огнем противника. Лошадей на позиции доставить нельзя — перебьют. Приказано увозить орудия на руках. Кто не имеет представления о здешней почве, тот не может себе представить, сколько нечеловеческого труда нужно, чтобы на руках увезти по гаоляновому полю хотя бы одно орудие».

«Не знаю, допишу ли это письмо… Если существует ад, то он такой: орудия и люди задрапированы в гаолян. Снопы движутся, взлетают, извергают огонь и сами горят. Бабушка, благословите, — я разревелся…» («И пора», — новая реплика бабушки.)

Какой-то очень низколобый генерал придумал править сегодня панихиды по тем, кто будет убит завтра. Русская армия с восковыми свечами в руках как бы присутствовала на собственном отпевании и, не выдержав панихидного чина, роняя и топча свечи, бросилась назад, будто русскую армию подхватил тайфун и понес в пропасть, и вся пыль сражений — остатки трупов, падали, костей, перетертая глина Маньчжурии, горячий прах пустыни Гоби — окутала театр военных действий, проникла в ноздри, уши, глаза, во все поры, и все задыхалось и слепло.

Вот тут-то, впав в отчаяние, Андрей и перестал писать.

Если бы осенью 1905 года Андрей вернулся в Россию, он загорался бы на студенческих сходках и рабочих митингах, пел «Отречемся от старого мира», помогал бы возводящим баррикаду валить конку, может, шел в распахнутой шинели под ноябрьским дождем среди революционных понтонеров и телефонистов, но один из вольноопределяющихся их артиллерийской бригады после Цусимы поступил на флот, и вскоре и Андрей тоже оказался юнгой на учебном корабле.

Новый восторг охватил его, и письма из тропиков от бабушкиного собственного корреспондента возобновились.

С атолла, затерянного в нежном море, Андрей прислал бабушке карточку курчавой барышни: «ваша дочь — моя черная невеста».

Дедушка безмолвствовал.

Бабушка запросила по индоевропейскому телеграфу — «на каком языке намерены разговаривать?»

Андрей подумал — «на языке любви», но телеграфировал — «изучаю английский, она — русский». Учебное судно тем временем ушло на пальмовые острова, и черная барышня осталась в одиночестве на теплом атолле.

Андрей присылал Машутке редкие раковины, странные орехи, перышки экзотических птиц, но кто-то наиграл на балалайке, знаете — вот это: «во поле березонька стояла, некому зелену заломати», — и потянуло Андрея домой.

Он вернулся и нашел в книжном шкафу все, как оставил, — даже коробок с жужелицей, только Колизей высох и распался.

Кунсткамера пополнилась китайским столовым прибором, морским биноклем, перочинным ножиком, раздробленным японской шимозой. Ножик, по мнению Машутки, следовало бы починить — у нее был на редкость трезвый ум.

Андрей наслаждался мирным и сухопутным существованием.

Ему нравилось пить чай не из лошадиного ведра, а из человеческого стакана и спать не в гамаке под Южным Крестом, а в постели, на которую глядит Большая Медведица.

Его забавляли Фросины рассказы о свадьбах и похоронах и не раздражал университетский значок зятя географа.

Андрей был свободен от обязанностей и мог выбирать — готовиться к экзаменам на аттестат зрелости или писать свою «Лунную сонату», но не обязательно сегодня, не обязательно завтра…

И все чаще и чаще подходил он к окошку и глядел в него…

Улица перед ним была как зеленая скука.

Минуту и другую, день за днем — сотни лет ходил по балкончику каланчи пожарный и ни разу не свалился…

На булыжнике перед пожарным депо стояли два скучнейших извозца.

Справа подходил надутый пузырь — доктор юриспруденции (супруг тети Ани и дядя Павлика).

Слева — сухая жердь — доктор исторических наук.

О том и о другом ходили дурацкие анекдоты.

Профессор-юрист делал отметки в матрикулах плотничьим карандашом. Заколачивая посылки (в Пятницкое), он попадал молотком по рукам и читал лекции с «куколками» на десяти пальцах.

Профессор-историк носил ежегодно покупаемые им в Берлине котелки кофейного цвета и отличился на защите диссертации профессора-юриста. Он столь яростно оспаривал юридический характер его работы, что вставная челюсть прыснула в профессора-юриста, как Лютерова чернильница в черта.

Подходя к извозчикам, профессора старались не замечать друг друга.

Чуть ли не столкнувшись, юрист ронял свое «драсьте», а историк подносил два сушеных перста к кофейному котелку.

Извозчики также были в контрах. И, не глядя, но стараясь перегнать один другого, мчали своих ученых в университет. И когда профессор-юрист вырывался на ноздрю, тогда энциклопедия права и оба процесса — уголовный и гражданский — пели  г а у д е а м у с[5] и, взявшись под руки, шествовали закусить каким-нибудь негодяйчиком-расстегайчиком, филологический же факультет, включая болтливую эстетику и вовсе болтунью-философию, хранил оскорбленное молчание.

Булыжная улица соединяла верхний базар, верхнюю аптеку, верхнюю церковь с базаром нижним, с нижними аптекой и церковью.

С верхнего базара на нижний и с нижнего на верхний проходили городовые с холщовыми папками, завязанными на холщовые бантики.

Аптеки были скучные — с двуглавыми орлами из крашеной жести.

Церкви тоже были скучные — одна каменная, другая железная, и в обеих летом стыли ноги!..

На одной ножке по вишневой дорожке пробовать Фросины вареники с вишнями проскакала Машутка.

— Мне скучно, бес! — продекламировал ей вслед Андрей.

— Дурак! — совсем как бабушка крикнула ему Машутка, не читавшая пушкинской «Сцены из Фауста».

Андрей думал рассердиться, но зевнул, а зевнув, стал прислушиваться к разговору в соседней комнате, где Агафья Емельяновна принимала приятельницу, приславшую варенье… Тот «хромой», о котором вас спрашивали, — убит. Он с красным флагом ехал на пролетке. Сзади подскочил агент охранки и ударил его обломком чугунной трубы…

А вот здесь, на нижнем базаре, среди рундуков расстреляна солдатская и рабочая демонстрация.

Вел ее молоденький подпоручик — сын значительного лица.

Близкие, вероятно, отговаривали: «Побойтесь бога, Боренька! Вы же русский офицер… Поднять руку на царя!»

Но близкими стали ему другие.

О, эта ноябрьская ночь накануне! Черный дождь. Ранние сборы — как на поезд, отходящий при свечах. А потом подпоручик ведет своих саперов через весь город.

Дождь. Дождь. Дождь. На фасадах — мокрые прутья голого винограда. Шинель намокла. Улица еще шире от низких зданий. Она бесконечна. Кажется, сто седьмой ее номер — машиностроительный завод.

Солдаты играют «Марсельезу». Рабочие присоединяются к солдатам и вместе выходят на нижний базар. Залп из-за мокрой церкви. Подпоручик упал.

«А я, — подумал Андрей, — вот так у окошка и простою всю жизнь? Выдрать бы булыжник из мостовой и швырнуть в тишину!»

И тут позвонили.

Бросившись на звонок, Андрей отворил математику.

— Что же не заходишь… не заходите, Андрюша, — поправился математик, — я соскучился, а интегралы и того больше.

Математик увлек Андрея к себе, но они не занимались интегралами, а играли в четыре руки, и Андрей через неделю был учеником музыкальной школы, куда для поступления аттестат не требовался.

Хотя дядя Андрей и Машутка жили на одной улице и в одном доме, но улица и дом у них были разные.

Все скучное для дяди Андрея было Машутке интересно, и она задавала тысячи отчего и почему, добиваясь исчерпывающего ответа на каждый вопрос.

Сами вещи отвечали Машутке и, конечно, люди. Особенно обстоятельно отвечал папа-географ.

Папин письменный стол со многими отделениями и отделеньицами, полочками и ящичками мама называла банком, где в сейфах хранился золотой запас папиной логики, его отчетливо произнесенные слова в алфавитном порядке от реки «Аа Курляндская» до «Яя — притока сибирской реки Чулым».

Самый большой ящик занимала буква «д». Здесь сберегались папины обращения к многочисленным друзьям, например, к карапузу, пренебрегавшему физической географией: «Друг мой, ставлю вам двойку», или — к Андрею, надевшему косоворотку цвета бордо: «Друг мой, что за маскарад?»

Машутка поцеловала собственное отражение в самоваре и заревела.

— Друг мой, — сказал папа, — горячий самовар и должен жечься.

Машутка палила в рюмку уксуса и попробовала — оказалось кисло.

— Друг мой, — сказал папа, — уксус и должен быть кислым, по-французски уксус — vinaigre — кислое вино. Отсюда винегрет, то есть известное тебе кушанье, приправленное уксусом.

Не кто иной, как папа-педагог, поделился с Машуткой множеством практических выводов и соображений.

Паровичок тащит по трамвайным рельсам грузовую платформу только до шести утра, потому что после шести ходит пассажирский трамвай.

Профессор из дома налево носит котелок кофейного цвета оттого, что в молодости был блондин и кофейный цвет ему шел. Дворник же профессора носит котелок кофейного цвета оттого, что профессор отдает дворнику старые котелки.

Весна начинается именно в тот срок, когда полоса света ложится на каштан и на дом направо, где по теплеющим утрам в раскрытом окне, кажется, курсистка расчесывает волосы, и не удивительно — весеннее солнце и должно захватывать все больше стен и деревьев, окон зимой не раскрывают, а волосы и надо расчесывать по утрам.

Дядя Андрей стоит у окна, смотрит и называет «кажется, курсистку» моя Вероника потому, что Вероника — красивое имя, а дядя Андрей одинок. «У дедушки — бабушка, у папы — мама, у Машутки — Фрося, а дядя Андрей одинок».

Между Машуткиным домом и домом Вероники — Каретный зал, но это не зал, а пустырь, потому что кареты в залах не стоят, а в каретах ездят. Ну, что вы! Конечно, не Золушкины сестры, — кареты сдаются напрокат женихам и невестам, венчающимся в верхней и в нижней церкви.

Папа ожидает вопрос: «А почему венчаются», но Машутку интересует другое.

— А если сдают напрокат кареты, почему дядя Андрей не может взять напрокат рояль и играть на рояле дома?

— Потому что, — конфузится Андрей, — я студент, а студенту прокатиться на рояле трудно.

— А папа может прокатиться?

Тут конфузится папа и удаляется с мамой на совещание.

— Да, да, да, — одобряет мама, — я давно хотела попросить тебя… — и на другой день отправляется в магазин музыкальных инструментов господина Стрелитца и берет напрокат не «Блютнер», но все-таки солидный инструмент.

Рояль привозят, вносят на лямках, как и полагается вносить рояли, и ставят в столовой; и когда рабочие уходят, дядя Андрей подымает крышку и кладет голову на клавиши.

Машутке кажется: он целует клавиши.

А зачем?

Сидя за роялем, дядя Андрей исписал горы нотной бумаги.

«Все лу-на, все лу-на, и в доли-нах она, и на сопках лу-на»… Чудесно!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

«И фан-за, и лу-на, в гао-ля-не лу-на…» Опять — Бетховен!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

«Все лу-на, все луна, луна, луна, луна…» Сегодня достаточно!

Дядя Андрей решил навести порядок в кунсткамере, засунул в шкаф маньчжурские сувениры, а морской бинокль не поместился — пришлось оставить его в столовой на подоконнике, — морской бинокль и оказался всему виной.

Дядя Андрей глядел в бинокль на свою Веронику, пока его сердце не разбилось.

— Я отравлюсь, — сказал он бабушке, — достаньте мне цианистого калия.

— Хорошо, только не принимай большой дозы — не отравишься, — успокаивала бабушка. Она издевалась над всем святым.

Зато мама Варя была святая — так сказал сам дядя Андрей. Она нашла случай по-соседски пригласить Веронику, оказавшуюся Линой, к себе, потом вместе с дядей Андреем отдала визит, а там пошло и пошло, и дяде Андрею уже не надо было глядеть в бинокль — в морской бинокль теперь глядела Фрося.

Лина сидела на стуле, Андрей на скамеечке. Он гладил Линины руки, а Лина сверху вниз смотрела на Андрея стальными глазами.

Фрося не слышала слов, но Лина, наклонясь к Андрею, говорила:

— Что вы понимаете в жизни, мой солдатик, мой юнга, мой музыкантик?.. Кларнет или корнет не устраивают меня… — Так и сказала: не устраивают.

Андрей выпустил Линины руки, а Лина продолжала:

— Почему бы вам не стать инженером?

Андрей поднялся со скамеечки:

— Сделайте голубые глаза, Лина!

— Чего не умею, того не умею… Поступайте, как вам угодно.

Андрей вышел, а Фрося быстро поставила бинокль на подоконник и минуты через три отворила дяде Андрею дверь.

Он совсем потерял голову, оттого что в таких случаях так и бывает.

Папа мог ответить на любой вопрос, но для того, чтобы обдумать ответ, начинал издалека.

Общество, то есть Машутка, бабушка, мама, папа и потерявший голову дядя Андрей, собралось за вечерним чаем.

Дедушка накрошил яблоко в «пей другую» свою купель и, покинув обеденный стол, устроился позади папы на диване — так дедушкиной спине было удобнее.

Бабушка разливала чай.

Андрей набивал папиросы. Голова его была при нем и вместе с тем неизвестно где.

Папа только и ждал трудный Машуткин вопрос, и действительно, очень скоро Машутка задала не такой уж простой вопрос — делают ли сахар из бумаги.

— Друг мой, — начал папа. — Наш город — сахарная столица потому, что пятьдесят процентов, половина сахаропесочных и сахарорафинадных заводов расположены в трех губерниях нашего края, и потому также, что у нас в городе — едва ли не все конторы и представительства свеклосахарных наших заводов.

Дедушка на диване позади папы, полагавший, как и вызываемые к доске ученики, что у географа глаз на затылке нет, тихонько встал и, пожертвовав яблочным чаем, ретировался.

Однако в стеклах папиных очков отражалось все делавшееся у папы за спиной. Папа не позволил себе оглянуться, что сделал бы в классе, но корректно замолчал, продолжая после паузы:

— Кому мы обязаны тем, что у нас на столе эти чудесные кристаллы? — и, достав удивительно чистыми пальцами кусок покупаемого бабушкой сахара, повернувшись сперва налево, затем направо, педагогическим жестом показал присутствующим.

— Мне, — сказала бабушка и привстала, чтобы заглянуть — остался ли в сахарнице сахар.

— Садитесь, — сказал папа привычно. — Видите ли, Агафья Емельяновна, появлению у нас этих кристал-л-лов мы обязаны многим объединениям, несмотря на противоречия, лицам и учреждениям… — и папа тут пошел рассказывать о свеклосахарных заводах и акционерных сахарных компаниях…

Дядя Андрей порвал две гильзы. Справясь с третьей, он передал папиросу папе.

Папа сухо поблагодарил и, опустив все о процессе концентрации сахарного производства, заговорил о потреблении сахара и рынках его сбыта.

— Оказывается, — сказал папа, — каждый из нас, в том числе и Машутка, съедает около полупуда сахара в год. Наш сахар идет и за границу — в основном в Англию, Персию и Афганистан.

Папа уже знал, что ответить по существу, но несколько увлекся:

— Наш отечественный сахар защищен от внешней конкуренции таможенными тарифами и от внутренней — лимитированием выпуска свеклосахарной продукции. Цена на сахар искусственно поддерживается на одном уровне. Сахарозаводчикам выгоднее продать излишек сахара за границу — на корм йоркширским свиньям, чем снизить цену отечественного сахара хотя бы на копейку.

Дядя Андрей бросил машинку для набивания. Папа вздрогнул и перешел к изложению сути:

— Машуткин вопрос — делается ли сахар из бумаги — поставлен правильно. Сахар, разумеется, из бумаги не делается, но у нас весьма развиты всевозможные сделки с так называемым бумажным сахаром, то есть с различными свидетельствами на право вывоза нашего сахара за границу. Причем подобные сделки совершаются не столько на официальной бирже, сколько в частных конторах и кофейнях…

Андрей вскочил:

— Я поступаю на сахарный факультет… — И, подбежав к роялю, ковырнул клавиатуру раздраженным пальцем. — Все равно мне никогда не выкупить этот рояль!

До чего же дяде Андрею не хотелось делать сахар для йоркширских свиней!

Как уж известно, пламенные дни и ледяные ночи туркменской пустыни не прошли для бабушки Агафьи Емельяновны даром. Суставы ее ныли, что отражалось и на бабушкином героическом сердце. Агафья Емельяновна пробовала керосин и каштаны на спирту, озокерит и грязи, и как-то в трамвае соседка, отрекомендовавшаяся женой профессора (конечно, тетя Аня), рассказала ей о молодом курорте, где, правда, никаких удобств, но сернистые источники творят чудеса.

Курорт был далеко.

Бабушка и Машутка ехали по железной дороге и по морю. Пальмы перебирались со столов вокзальных буфетов на морские берега, серое небо приобретало цвет бирюзы.

Пароход к берегу не подходил.

Пассажиров сбрасывали прямо в объятия голых до пояса лодочников.

Подхваченная черноусым лодочником в феске Машутка не закричала потому, что так и приходится сходить с парохода, где нет причала, но, если бы при высадке присутствовал Павлик, он сочинил бы пиратскую сказку о том, как Али-Баба Черное Мясо схватил Махмудку-Машутку (к ней, как известно, перешел бабушкин загар) и бросил в фелюгу, которая тотчас же побежала по волнам, держа курс на Трапезунд.

Курорт открылся недавно, но местные жители пользовались его целебными водами давно.

Приезжие жили на раскладушках в платном бараке, разделенном перегородкой на половины — женскую и мужскую, или на нарах в бараке бесплатном.

Местные жители, оттесненные собственной знатью и чужими богачами с лучших земель у моря, селились в лесистых горах среди лиан и шакалов.

Когда-то народ этот, который изобрел холодное оружие, называемое на его языке «шашка», носил шелковые одежды. Сейчас он умирал в благородной нищете, но кое-кто из его сыновей не брезговал разбоем.

У горцев и у приезжих все было разное, кроме общего бесплатного бассейна, где купались в холодной воде, общей беседки, где мазались грязями, и общей ресторации, где ели.

Курорт входил в моду.

Сюда приезжали не только из Туапсе и Армавира, но также из Петербурга и Москвы, и не только люди незаметные, но и весьма известные, и даже знаменитые.

Заехал сюда и Иван Сергеевич — театральный деятель молодой натуральной школы. Он произносил прозу и стихи очень натурально, но его манеры, цитаты и даже пенсне были условные — романтические.

Машутке все нравилось здесь: и то, что на сафьяновом листе магнолии можно нацарапать булавкой письмо, и горячая ванна в сарайчике, и прогулки с Иваном Сергеевичем в совершенно дантовском, как сказал он, леске.

Иван Сергеевич в художественном воротничке с отогнутыми углами, чтобы бархатному голосу было свободно и чтобы он звучал натурально, бабушка в темном, в светлый горошек платье — как аккуратная цесарочка, Машутка, меченная кустами и камешками, достигли быстрой речки, от которой пахло круто сваренным яйцом.

Тощие деревца над ней казались голыми, но на них были листья, однако не зеленые, а мрачного цвета, и ветки — не гладкие, а сучковатые и кривые, и на ветках — не ягоды, а колючки; и все эти бледные и кривые уродцы ежесекундно изменяли в быстрой воде свой таинственный узор.

Иван Сергеевич, пытаясь превратить стихи в прозу, задекламировал из дантовского «Ада» о лесе — странном и страшном.

— И вовсе не страшный, вот и не страшный, — Машутка прыгала с камня на камень.

Придерживая не очень нужное ему пенсне, Иван Сергеевич прыгал за Машуткой. Бабушка, упрекая себя в легкомыслии, приотстала.

Вспоминая Данте, Иван Сергеевич сравнивал речку в изменяющихся пятнах света и тени то с извивающейся рысью, то со львом, чья грива встала дыбом, то с жадной, внушающей ужас волчицей, и Машутка в первый и последний раз естественно заговорила стихами:

где ваш волк, я его прогоню…

— Волков слишком много, Машутка, — всех не прогонишь, и лес страшный, и в лесу — не деревья, а утомленные жизнью души, это не ветки, а руки, держащие револьвер, веревку или склянку с ядом. Данте обрек самоубийц своего времени на вечные муки, у нас — другие самоубийства, и причины самоубийства — другие.

Иван Сергеевич прикасался то к одному, то к другому дереву.

— Вот душа застрелившегося корнета, вот — белошвейки, выпившей сулемы, вот — новобранца, зарезавшегося косой, вот — гимназистки, бросившейся с моста, вот — повесившегося фабриканта. У каждого свое. Корнет не смог заплатить карточный долг, белошвейку покинул женившийся на барыне и ставший барином студент, к новобранцу придрался фельдфебель, гимназистка поверила гимназисту, что жизнь бессмысленна, фабриканта разорил промышленный кризис… Не ломай сучки, Машутка, — это пальцы самоубийц; им больно, очень больно.

Бабушка издали прислушивалась к обаятельнейшему говорку Ивана Сергеевича и, преисполненная решимости, подобрав платье, устремилась вперед, чтобы прекратить сомнительный монолог, но Машутка опередила бабушку.

— Ах, что вы говорите! — закричала она звонко и тотчас же заломила сучок. — Вовсе не больно, дереву не больно, камню не больно.

Иван Сергеевич остановился, и Машутка обернулась и остановилась. Он же, как ибсеновский пастор, скрестил руки на груди и посмотрел Машутке в глаза, обещающие быть прекрасными.

— «Среди хороших и дурных людей я женщиной был призван несравненной, и поклялся я следовать за ней».

Он выдержал положенную у них в театре паузу.

— Хочешь быть моей Беатриче, Машутка?

— А зачем?

— Чтобы отгонять от меня моих волков.

— А почему?

Бабушка настигла и довольно сердито схватила Машутку за плечо:

— Не говори глупостей (но глупости говорила не Машутка — глупости говорил Иван Сергеевич). Иди сюда и не отходи от меня.

Но стоило бабушке сказать «не отходи», как Машутка вырвалась и, поскакав в сторону, замелькала за тощими стволами уже на опушке. Через минуту раздался ее крик, и Иван Сергеевич бросился на помощь.

Машутка пятилась, на нее наступали гуси. Будто желая схватить Машутку за платьице, передний, вытянув шею, шипел: а мне ужасно больно. С тех пор Машутка боялась гусей.

Недавно цвела липа, и бабушка Агафья Емельяновна уезжала на курорт и вернулась, а вернувшись, собиралась осенью посетить монастырь и не собралась, и уже — зима.

— Опять декабрь, — говорит дедушка Ираклий Александрович: для него мелькают не месяцы, а годы.

— Опять понедельник, — говорит папа-географ, отправляясь без двадцати семи девять в гимназию.

Опять рождественские каникулы, и украшают изумрудную, а разбирают рыжую елку, и наступает масленица и великий пост, и по Бахарке, свободной от плотины, плывут льдины с кусками зимней дороги, а Цецилия Ивановна везет Павлика по летней дороге на Станцию. Они едут в губернский город сдавать русский, арифметику, закон божий за приготовительный класс.

Хотя рядом с губернской гимназией на архангельской же стороне солидная гостиница с электричеством и русской кухней, несколько провинциальная Цецилия Ивановна не сочла для себя удобным жить в номерах и остановилась у знакомых далеко от гимназии — на московской стороне, где был ненужный Павлику кадетский корпус.

Архангельскую сторону от московской отделяла Малая река, протекавшая вдоль огородов, фабричных и монастырских стен.

Стороны соединял арочный мост, примечательный одним, — все, чем торговала Москва и что из Москвы шло в Архангельск, а из Архангельска в Москву, весь пассажирский и товарный транзит из Центральной России в Россию Северную, извозчик за извозчиком с седоками и багажом, телега за телегой с кладью двигались по этому мосту, кажется, Английскому, потому что, если не ошибаюсь, строили мост английские инженеры.

Утром перед экзаменами Цецилия Ивановна промыла Павлику глаза с мылом, чтобы взгляд был чист, чтобы светилась в нем сообразительность, и хотя глаза щипало, Павлик с такими ясными глазами прочел «Символ веры», «Ниву, мою ниву» и объяснял решение арифметической задачи, что получил высший балл по закону божьему, по русскому и арифметике и мог до осени мечтать в Пятницком о своих Трапезундах и Занзибарах.

Взяв извозчика, Цецилия Ивановна и Павлик включились в бесконечную ленту пролеток и телег, следующих с московской стороны на сторону архангельскую и оттуда через Великую реку на вокзальчик пока еще не перешитой на широкую колею железной дороги.

И без того ехали шагом, а не доезжая моста и вовсе остановились.

На мосту происходил традиционный бой кадетов московской стороны с гимназистами — архангельской.

И кадеты и гимназисты дрались поясами. Ни кадетам, ни гимназистам не удавалось потеснить противника.

К мосту прибыло начальство.

Директор гимназии — действительный статский советник Урасов в форменном демисезонном пальто — примчался, как полицмейстер, стоя в ландо и держась за кушак кучера.

Директор кадетского корпуса генерал-лейтенант Елепов прибыл запросто с орденом св. Владимира без банта и мечей, но верхом на беговых дрожках. Он недовольно покрякивал: «Моста не могут очистить господа кадеты».

Ротные воспитатели и помощники классных наставников вступили на мост и, не склоняясь под вихрем пряжек, разнимали дерущихся.

Полиции оставалось отдавать честь.

Малая и Великая реки здесь вскрылись, но в воздухе разливался холод отдаленных ледоходов, и особенно дуло со стрелки, где Малая впадала в Великую.

Оттуда выползла темная туча, и пошел дождь, потом — белое облако, и пошел снег.

Он сейчас же растаял, и снова выглянуло солнце.

Павлик был в длинном — до пят ватном пальтеце, Цецилия Ивановна — в почти не ношенной шубке тети Ани.

Цецилия Ивановна захватила с собой шаль, во все времена года спасительную для пятницких баб, но в губернском городе Цецилия Ивановна стеснялась кутаться в деревенскую шаль, а кроме того, она закутала в нее застеснявшегося Павлика.

Их возница, как и другие возницы и возчики, стоял и ждал, когда мост очистят.

Движение, наконец, было восстановлено, и они проехали по мосту над кочками огородов, вдоль бульвара, мимо гимназии, спустились к Великой реке, переправились на пароме и ждали архангельский поезд в жарко натопленном вокзальчике.

Они пили чай и ели калачи. Цецилия Ивановна сняла с Павлика ватное пальтецо, а сама, боясь измять щегольскую шубку, только расстегнулась, а потом, пылающая от горячего чая и жаркого зальца, одев Павлика, но не застегнувшись, вышла на платформу, куда подавали архангельские вагончики.

Свежесть северной весны была ей приятна, и в своем вагончике Цецилия Ивановна кашлянула раз или два, не больше — и нигде не кололо.

Уже ночью, за трактирами и поленницами, среди мерцающих полян показалась пятницкая шоссейка, а под черными косынками березовой рощи их Станция.

Они ехали с обратным петуховским ямщиком. Он привез доху. Ее хватило бы и для Цецилии Ивановны и для Павлика, но Цецилия Ивановна, боясь, что намаешься, очищая щегольскую шубку от оленьего волоса, завернула в доху Павлика, а сама закуталась в бабью шаль.

Хотя вода в канавах и колеях на обочине подергивалась ледяной коркой, тихая ночь была полна весенних обещаний, и сквозь тишайшее кружевце веточек проступало легкое небо.

Павлику в дохе было тепло, как в раю. Павлик начал считать пушинки облаков и задремал.

Он погружался в туман весны и не различал ни отвода, проступавшего сквозь весенний пар, ни круглой елочки, овеянной весенним дыханием, не слышал ночных шорохов в избах и хлевах и похрустывания лужиц, — он спал все восемнадцать верст, а Цецилия Ивановна все восемнадцать верст, сжавшись в комочек, зябла.

Цецилия Ивановна вошла в натопленные горницы своего флигеля и закашлялась мягко и нестрашно, но Михаил Васильевич насторожился, а она, сказав: «пустяки», заговорила о Павликовых пятерках, и Михаил Васильевич успокоился.

Пожалуй, впервые Цецилии Ивановне было трудно думать о приближающемся дне рождения Павлика и о выпекаемом ею к этому дню кренделе.

Цецилия Ивановна перемогла себя, но все валилось у нее из рук — и тесто не подошло и не могла вспомнить, где шафран.

Цецильхен слегла. Михаил Васильевич, как обычно, когда приходилось лечить близких, растерялся, банки заменил горчичниками, горчичники — яростными спиртовыми компрессами.

Около месяца боролась Цецилия Ивановна с ползучим воспалением легких, и в начале северного июня, когда отсветы дальних белых ночей бродили по низким водам еще спущенной Бахарки, Цецилии Ивановны не стало, она приказала долго жить, или, как сказал Костюшка, п о б ы в ш и л а с ь.

Отдать последний долг бедной Цецильхен и наставить брата приехала на петуховской с подвязанными колокольчиками тройке сестра Анна Васильевна в свежих плерезах, с дорожным, траурной кожи портливром.

Отец Григорий хоронил Цецилию Ивановну на пятницком кладбище, ибо для отца Григория, а значит, и для всеблагого вседержителя равны колобушки и зандкухены — христиане православные и лютеране.

Матушка и ее сынок жалобными фальцетами выводили «со святыми упокой».

Павлик и Михаил Васильевич плакали, и злой Семен Семенович отвернулся, чтоб не видели скатившейся у него слезы.

Почтмейстер махнул рукой:

— Все там будем…

А Прохор Петухов уточнил:

— Обязательно!

Приютская Иродиада пробралась к плечу как никогда выпрямившейся Анны Васильевны и, как бы заявляя о преданности ее осиротевшей семье, роняла на заграничный креп горючие слезы.

Исполненный кроткого сияния отец Григорий произнес надгробное слово, к которому готовился загодя:

— Что видим? Что делаем? Цецилию Ивановну погребаем? Виновницу бесчисленных благополучий наших и радостей по летам и составу крепости многолетие жить имущу — противно желанию и чаянию кончила жизнь от лютой язвы…

И тут, расчувствовавшись, зашмыгал носом Костюшка, а скорбящая Иродиада замахала на него платком, дабы унять Константина Сквернавца и заодно несколько просушить клетчатый обширный платок.

«Пора прекратить этот спектакль», — подумала Анна Васильевна, однако спектакль продолжался до самого ее отъезда.

Послав необходимые медицинские инструкции своему доктору юридических наук, она распоряжалась, а Иродиада Митрофановна исполняла ее распоряжения.

Принесла клюквы и сварила поминальный кисель и вообще позаботилась о поминках.

Она заходила в больницу просто так — поплакать с дорогими Анной Васильевной и Михаилом Васильевичем и вытирала влажные глаза не клетчатым платком, а кружевным — как у Анны Васильевны — платочком. Она приносила Павлику гостинцы и штопала Михаилу Васильевичу носки, и Анна Васильевна приняла решение. «Может, так и лучше», — подумала она и обратилась к брату:

— Я знаю тебя, Михаил, без няньки ты станешь есть капусту руками и хлебать чай из глубокой тарелки. Нехорошо. Скажи спасибо Иродиаде Митрофановне, согласившейся за тобой присматривать.

Так сказала сестра Анна и тетя Аня и увезла Павлика в сахарную столицу учиться.

Но до отъезда Павлик и Костюшка успели совершить экспедицию в верховья ручья Грохотка, в корне изменившую Костюшкину судьбу.

— Друг мой, — наставлял первоклассника Машуткин папа-географ, — реки имеют обыкновение течь не от устья к истоку, как изволите показывать вы, а от истока к устью, что вполне логично.

Ах, уж эта логика! Она преследовала Павлика с первых его дней. Логики требовали от него все, кроме мамы Цецильхен, а на старости лет он и сам убедится, что логичны и сказка и мечта.

Но пока, как все фантазеры, он начинал не с начала, а оттуда, где мир давал ему повод для фантазии. Поэтому, следуя за Павликом, и я показываю Грохоток, двигаясь вопреки его течению и школьной логике от реки Бахарки, в которую Грохоток впадает, к тому полузыбкому лесному болоту и родничку, где нет ни часовенки, ни зарубки, и какие координаты родничка — никто не ведает — положили под кокору, да забыли под котору.

Грохоток — ручей, а не речка, так как расстояние между берегами нигде не превышает сажени, а почему он Грохоток, если нет на нем ни порогов-звонков, ни водопадов-ревунов, — определенно сказать нельзя, но когда плещет дождь, различаешь слабый говорок капель и уже в Бахарке тихую беседу струек, а самое слово  Б а х а р к а  согласно словарю народного языка, изданному статистическим комитетом, — г о в о р у н ь я, с к а з о ч н и ц а  и даже  в ы д у м щ и ц а.

А какая может быть сказка, какая выдумка, если эти грохоток и говорок и есть накопление капель и струек, и что такое Великая река без Бахарки и Грохотка и даже без мокрого следа от коровьего копыта?

Во́ды Грохотка достаточно прозрачны, но неприятны на вкус, что замечено Костюшкой, пробовавшим воду, и занесено Павликом в корабельный журнал «Шхуны Павел».

Шестик, опущенный в устье Грохотка на самой большой глубине, уходит аршина на полтора, а дальше встречает илистое и вязкое дно.

Ручей Грохоток впадает в Бахарку за пятницкими банями, и устье его по этому признаку, хотя оно и скрыто осокой, легко найти, тем более что в осоке есть проход, и над ним, прицепившись к самому высокому колоску, постоянно ведет наблюдение дежурная Стрекоза.

Вот и я начинаю показывать ручей с устья.

Образованный устьем заливчик чист только посередке, а по краям — яркое конфетти ряски, жирная лилия, широкие листья, между которыми, чуть сморщив нагревшуюся водицу, легкими толчками передвигается на длинных ножках комарик и куда валится изумрудная тяжелая муха.

Дальше под ельничком лужок, и с белого камушка беленькая сестра Аленушка смотрит на бесцветную рыбку, и вовсе это не сестра Аленушка, а белое облачко в черном Грохотке.

Под ельничком у поленниц деревеньки грибов и хуторки ягод. Векша нашелушила шишек, и елки нароняли иголок — тут бездна строительного материала, и под опахалами папоротников муравьиные посады и города, и рождение их можно проследить.

Муравей в ременных доспехах, до блеска натертых щеточками и отполированных бархатками, стоит над пустынными водами и глядит вдаль — здесь будет город заложен, и муравьи тащат первое бревнышко, и вот лето за летом подымается муравьиный Рим.

Пройдя муравьиные владения, Грохоток вновь возникает на кислом лужке между горок, поросших мелким лесом, и здесь большая, но все еще неблагоустроенная дорога со Станции в Пятницкое.

Петуховский троечный тарантас на крупе вылезающего из оглобель коренника спускается с крутой горки на мост — «животрепещущий» для центральных губерний и «пронеси, господи» — там, где место действия ближе к Кавказу. Семен же Семенович относит отечественные мостики к наиболее типичному выражению России родных осин.

За мосточком Грохоток уходит именно в осинничек. Осинкам тесно, иная упала, иная держится, а между беспорядочно натыканных осинок — кочки, коровьи тропочки. Может, в осиновой тундре провалилась корова и мокрый след и есть колыбель Грохотка.

Павлика еще зимой занимал вопрос о возникновении ручья, и только летом, перед отъездом на Юго-Запад, он снарядил экспедицию. Выпросил у мельников плоскодоночку и, погрузив в нее ковш и топор, подгребая весельцом то слева, то справа, заскользил по Бахарке — нежно-зеленой от берез, почти черной от елей, бледной от июльского, но не жаркого северного неба.

Позади остались плотина, мостки пятницких прачек, пятницкие бани. Обнаружилось устье Грохотка, лужок над ним и на лужке Костюшкины коровы и телята в очках, повернувшие близорукие морды к «Шхуне Павел».

«Шхуна Павел» приняла Костюшку на борт, и с этого мгновения Костюшка стал гением корабля, то есть вел его по гуттаперчевым кишечкам крепких кувшинок, разнимал скрестившиеся над ручьем осинки, до невозможности закатав портки, слезал и толкал «Шхуну Павел» в корму, возвращался на шхуну, отпихивал весельцом крокодилов — скатившиеся в Грохоток поленья, рубил осьминога встречной коряги, раздвигал берега и вообще, по определению отца Григория, оказался Виргилием Павлика, а Виргилий — это поводырь, а в данном случае и подстрекатель.

Павлик лишь производил и записывал наблюдения в хорошенькую книжечку, подаренную тетей Аней.

Перед ним, ослепительное, располагалось море, хлебные деревья стояли на ослепительных берегах, а он принимал в адмиральской каюте главного секретаря Грохо-Токи и менял пуговицы и зеркальца на саго, инбирь и клубни таро.

Стукаясь о берег то левым, то правым бортом, «Шхуна Павел» вошла во владения муравьев весьма некстати, как раз в пору муравьиной любви.

Грохоток потемнел от хвои, но стал чище, зато показался мост и с двух его сторон дорога — в Пятницкое и на Станцию.

— А мост не помешает? — забеспокоился Павлик.

— А мы плОскОдОнОчку-то через дорогу перетащим и дале…

— А дальше узко будет — лодка не пройдет.

— Лодка не пройдет, мы без лодки пройдем.

— Тебе, Костя, хорошо — босиком-то.

— А чего тут: бОтинОчки, Павлик, скинь, и тебе хорошо.

Павлик снова взялся за записную книжку, и в это время, переливаясь слюдяными крылышками, на «Шхуну Павел» налетело муравьиное радужное облако.

Павлик успел записать  т е р м и т ы  и замахал книжечкой.

— Задний ход! Полный задний! — подавал он команду Костюшке, тоже отмахивавшемуся. Но Костюшка дал полный вперед, и все было бы отлично: и от муравьев ушли, и где мост, лодку через дорогу перетащили, и где узко, ботинки Павлик снял, и между черных колков по черной воде благополучно до родничка добрались, и действительно, тут Грохотка начало, и на самом деле родничок грохочет, только до чего слабо!

— Слышишь, Павлик!

— Слышу, Костя!

И все обошлось бы: и ковшика Павлик не утопил и весла не сломал — вернул плоскодонку мельникам, и Костя незаметно возвратился к стаду, да вот беда — пока ходил он в плавание, не чья-нибудь, а матушкина корова забрела неизвестно куда.

Колокольца корове матушка жалела, а батюшку отчитывала:

— Извольте, отец Григорий, корову найти!

И попенок:

— Папочка, непременно найдите корову.

— Мать честная, — ходил отец Григорий по Бахарке, ходил по Грохотку, трубил в медный рог, и, на другие сутки ответив, корова нашлась.

Но утомился батюшка Гиацинтов, бродя с трубою архангела по неудобным землям, а если бы и не утомился, одинаково не посмел бы возразить матушке, — и бысть раб божий Константин по матушкиным проискам от стада отрешен.

Семен Семенович, отпустив в острые усы замечание о клопозаврах и птероблохах российского деревянного века, взял Костюшку к себе — в ремесленное.

— Я из тебя человека сделаю.

И кажется, сделал.

Бабушка все же урвала свободный денек и выбралась на богомолье.

Семья вышла на рассвете.

Лина еще спала.

Павлик, тетя Аня, дядя профессор — доктор юриспруденции спали, как и доктор исторических наук, и его вставная челюсть тоже спала, но отдельно от профессора — в стакане.

В прихожей доктора истории и в дворницкой его дома, прицепившись к вешалке и гвоздю, спали, как летучие мыши, кофейные котелки: один доктора истории, другой — отданный доктором истории дворнику.

Горожане, их мебель, цветы, чайная и столовая посуда, их книги и кастрюли — весь город спал. Но тайная война вывесок не прекращалась ни на минуту.

Железный ботфорт сапожника грозил железному кренделю перед булочной, а примус на вывеске слесаря — вывеске дамского и духовного портного.

Стальная штора бакалеи была опущена, и ставни мелочной лавочки закрыты, но бакалея метила схватить за горло мелочную торговлю и мелочная торговля — бакалею.

Улицы, примыкавшие к Главной, и Главная улица работали тихой сапой.

Смирновские водки подкапывались под коньяки Шустова, и воды Калинкина — под шампанское Абрау-Дюрсо, корсеты м-ме Мари наступали на корсеты салона «Элегантная жизнь», и карамель Кетти Бос (три золотые медали) — на леденцы Ландрин (поставщик Двора), а господин Стрелитц — единственный в мире «Прокат музыкальных инструментов» — готов был тихонько сдаться на милость единственному в мире прокатному депо роялей и фисгармоний господина Играшека.

Все это можно было заметить на рассвете, когда тишина и свежесть помогают видеть не только обычные вещи, но и причудливость их отношений. Однако никто из бабушкиной семьи этого не замечал, даже Андрей; из наших знакомых мог заметить это, пожалуй, лишь Павлик.

Осенью 1914 года одну комнату в квартире Лининых родителей занял полковой капельмейстер.

Андрей, если не ошибаюсь, был на предпоследнем курсе. Он, как и раньше, приходил к Лине и по-прежнему смотрел в Линины стальные глаза.

— Вы знаете нашего соседа? — спросила Лина, и у нее в глазах появилась голубизна. — Он так чувствует музыку. — И добавила застенчиво: — К тому же он солдат.

У Андрея опустились руки. Он бросил Сахарный институт и тотчас же был призван в армию.

Он даже не упомянул о своем артиллерийском прошлом и угодил в какую-то очень уж скоростную пехотную школу.

Десять лет назад Андрея увлекала «дикая, как он писал бабушке, прелесть военной жизни». Он любовался луной над пушками, необыкновенным казался ему ночлег в солдатской пекарне на полке для остывания хлебов.

Сейчас он не восторгался и не впадал в отчаяние, он только выполнял долг русского прапорщика, на которого взваливалась вся тяжесть мировой войны.

Весной 1915 года Андрей стоял в Карпатах на позиции недостаточно глубокой и с малым числом блиндированных сооружений.

Снарядов не хватало, и дневной расход был установлен в армии Андрея меньше, чем по два выстрела на гаубицу.

Весенним вечером Андрея вызвали к командиру. Командир не желал прапорщику зла, но как фельдфебель на сверхсрочной поручает попавшемуся ему в лапы интеллигенту пристрелить больную лошадь и содрать шкуру, так и этот служака — серебряный ежик избрал сахарного студента для дела, которое ему самому было неприятно.

— Вы, прапорщик, и ваш взвод приведете в исполнение приговор над осужденным нижним чином.

Вспыхнув, Андрей отказался.

— Э, батенька, — сказал командир, — это попахивает военно-полевым судом.

Суд, однако, не состоялся.

На другой день немцы перешли в наступление.

Генерал фон Макензен сосредоточил на узком участке шестьсот легких и тяжелых орудий, каждое из которых выстрелило в то утро семьсот и двести пятьдесят раз.

Немцы ввели в бой новинку — мощные минометы, и нельзя было карпатским овчарикам выгнать белую овечку на зеленую полонинку.

К девяти утра русские окопы не существовали, проволочные заграждения превратились в лохмотья.

Через час начался штурм.

Зажав в зубах неслышный в грохоте разрывов свисток, Андрей метался среди земляных фонтанов. Он принял на себя весь орудийный и минометный огонь, весь натиск корпусов и дивизий — удар отборных войск, главным образом переброшенных сюда из спасенной русскими солдатами Франции. Андрей пытался прикрыть Карпаты собственным телом и не прикрыл.

Поражаемый артиллерией, отравляемый газами, оглушаемый первыми массовыми атаками танков, XX век зарывался в землю, но вновь выбирался из бетонных колодцев и, продвигаясь вперед, потрясал воюющими и нейтральными странами, их правительствами и государственным строем.

Царская Россия задыхалась в Августовских лесах и у кирок Прибалтики. Вместе с ней на перевалах в Венгрию и у костелов Галиции задыхалась цесарская Австрия…

Андрей оказался в готическом городке Центральной Европы. Пользуясь относительной свободой, он давал маленьким бюргерам уроки музыки. «До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до… Хорошо бы подслушать беседу флюгеров над мансардами и написать фугу… Си-ля-соль-фа-ми-ре-до» — и так три с половиной года.

Три с половиной года черепичная кровля перед Андреем лепилась к черепичной кровле, и, несмотря на свежевший ветер иного направления, железные фигурки геральдических человечков и животных — ржавые флюгера на ржавых шпилях — не поворачивались. «Семпер фиделис — всегда верны», — заверяли они в своем уважении к старине. Зато как заметались флюгера последней осенью австро-венгерской монархии!

Тетя Аня не позволяла читать во время еды, но газета лежала между завтракающими Павликом и дядей. Оба скосили глаза и пробежали официальные сообщения с Западного фронта от 7 ноября 1918 года: «На правом фланге французские передовые части вступили к югу от реки Мааса на высоты, господствующие над Седаном».

Удивительно, как умел дядя-профессор обнаруживать метафоры истории. Только на старости лет понял Павлик, кому он обязан логической упорядоченностью своих ранних и поздних фантазий.

Профессор вскочил:

— Анечка, ты послушай… — он вернулся с книгой о сентябрьском Седане 1870 года.

— «Вечер. На одной из господствующих над Седаном высот, как черная линия на бледном небе, зловещий кортеж победителей — прусский король, кронпринц, Бисмарк, Мольтке. За ними в оперных плащах — громадные на громадных лошадях — гуннообразные чины конвоя.

Долину, занятую немецкими войсками, оглашает свирепое  у р а  победы.

Вид города Седана ужасен. Семьдесят тысяч французов стеснены на малом пространстве. Раненым не хватает общественных зданий и церквей, убитым — могил…

Ветераны Африки, Крыма, Италии внушают жалость.

Стрелки разбивают ружья о стены домов. Канониры заколачивают пушки и бросают их в Маас. Туда же летят сабли, пистолеты и ордена уланов и кирасир. Знамена линейных полков, зуавов, морской пехоты сожжены, закопаны, разодраны на лоскутья и разделены между солдатами, потоплены, отданы на хранение горожанам, унесены в Бельгию.

Согласно условиям капитуляции французы обязаны очистить город Седан и под присмотром пруссаков перейти в излучину Мааса, за канал — фактически на остров, так как со всех сторон их будет окружать вода.

Немецкие офицеры генерального штаба сортируют пленных:

— Пехотинцев попрошу сюда, кавалеристов — туда.

Весь день дождь, и весь день толпы французов стоят и движутся под дождем и, случается, по колено в воде.

Потом две недели без крова и пищи, под тучами осени на равнине мокрой и топкой.

Днем интернированная армия в поисках картофелины роет грязную землю застывшими руками, ночью ложится в грязь, и десять тысяч страдающих, как и люди, лошадей соединяются в дикие эскадроны и тревожат спящих внушающей ужас галопадой.

Берега Мааса и канал в летучих облаках. Кругом вода, но как пить — в воде человеческие тела и конские трупы, и к лихорадке и ревматизму прибавляется дизентерия».

Ноябрьский Седан 1918 года менее эффектен.

Президенты Франции, Соединенных Штатов, короли итальянский и бельгийский не глядят с высот на капитулирующего противника. Сломанные древки и клинки отсутствуют. Немцы не смешивают рядов. Но реванш состоялся, и Германии предстоит ответить за театральность прусских плащей 1870 года.

«Господь тому свидетель, — читал профессор, — каждый народ, как и каждый человек, должен искупить ошибки — и час возмездия пробьет».

Тетя Аня отобрала у дяди и захлопнула книгу, на обложке которой раненый зуав обнимал улана с обломком сабли.

В ночь на 7 ноября 1918 года германское главное командование обращается к главнокомандующему вооруженных сил союзных армий — маршалу Фошу с просьбой начать переговоры о прекращении военных действий.

Маршал выражает согласие.

Задерживаемая массами отступающих, но продолжающих сопротивляться своих войск, останавливаемая заторами на автомобильных и железных дорогах ближнего тыла, завалами из деревьев и заминированными участками, в непосредственной близости от противника немецкая делегация с белым флагом и трубачом пересекает фронт. Встреченная французскими офицерами, она едет на французских автомобилях, а затем во французском поезде вдоль руин военного времени и оказывается в Компьенском лесу, на кривых тупиках тяжелой артиллерии, недалеко от поезда маршала Фоша.

В Компьенском лесу больше сучьев, чем листьев, и седина утренника покрывает положенные между поездами мостки. По таким поздней пятницкой осенью Павлик пробирался из докторского флигеля… Здесь по заиндевелым доскам к победителям идут побежденные.

Компьенский лес хранит следы немецкого наступления 1914 года, но вскоре в Компьенском — в самом большом лесу Франции — подымутся памятники французского реванша и вагон Фоша станет чуть ли не святыней нации.

В салон-вагоне широкий стол и стулья с обеих сторон.

Побежденные в дорожных костюмах и походной форме вытягиваются за стульями и стоя ждут — такова участь побежденных…

Наконец-то вот они, победители.

Увлекаемый ветром победы, маленький маршал Фош нелюбезен:

— Что вас привело сюда, мосье! У меня нет предложений — это маршал говорит. «Мне нравится продолжать войну» — это маршал думает.

Он, как и Бонапарт, не отличается ростом. Счастлив в обороне… реже в наступлении… Ничего не поделаешь — позиционная война… продвинулась на два метра… Сегодня захватили, завтра отдали домик паромщика… А у того — тоже маленького — бросок через альпийские ледники («Солдаты, Ганнибал некогда прошел этой же дорогой со слонами»), и открывается Италия…

А у того форсированный марш («Император разбил врага ногами своих армий»), и австрийцы — 40 знамен — сдаются в Ульме… А у того Иена и Ауэрштедт («Похоже на сон — сам бог бросает прусские крепости в лоно победителей»), и Берлин охвачен нравственным маразмом.

Английский адмирал играет то моноклем, то роговыми очками, и только эта игра выдает адмиральское волнение.

И снова мостки между поездами, седые утром, золотистые после полудня, уходящие вечером в сумерки неизвестности, и снова маршальский салон-вагон.

Глава немецкой делегации бросает последний козырь.

О, эта логика немецкой речи — суть в конце, а конца не дождешься!

Синтаксис перевода легче:

— Союзники повторяют ошибку старого германского правительства. Весной 1918 года Германия считала себя победительницей большевизма, а оказалась побежденной…

Англичане холодны:

— У кого попутный ветер, тот доплывет.

Маршал настораживается. Мосье бош в какой-то мере прав. Деморализация противника граничит с бунтом. Придется оставить канальям часть пулеметов. Должны же немцы стрелять по бунтовщикам, и как можно скорей стрелять…

Переписка всех условий перемирия заняла бы много времени. Готовят последнюю страницу и расписываются на ней; маленький маршал, жалея, что генеральное сражение не состоялось, английский адмирал — боясь поставить кляксу, немцы — сдерживая слезы, и напрасно — пятна от слез придают международному документу особую значительность.

Глава немецкой делегации еще по дороге через германские и французские траншеи заготовил и теперь произносит историческую фразу:

— Семидесятимиллионный народ может страдать, но погибнуть не может.

— Вот и отлично! — примирительно говорит Фош. «Вы же получили пулеметы» — это мысли Фоша.

И таков его бумажный Седан.

Светало все позже. Дождь пытался смыть грязь с Европы, снег — присыпать ее кровь.

Облепив паровозы, заняв угольные ящики, ступеньки и крыши вагонов, из плена возвращались русские. Их счесывал встречный состав. Они находили смерть в тоннелях и в переплетах мостовых ферм.

В истертых вельветовых куртках, в байковых халатах, в бязевых кальсонах, в деревянных апостольских колодках на ногах, босые, катились они на восток. Их бросало в озноб хрустальное утро и грел сыпняк. Придорожные канавы принимали их последний вздох.

Андрею относительно везло — он не жевал сосновых иголок, не пробовал борща из падали, хотя тоже не всегда ехал, а чаще шел, пробираясь домой, к бабушке Агафье Емельяновне, к сестре Варе, к Машутке-Машеньке, к своему роялю: Варенька писала — выплата подходит к концу… Вот когда Андрей примется за фугу.

Чехи приглашали его защищать чешские свободы и сербы — свои свободы, но Андрей не остался.

Поляки предлагали освобождать Львув от русин и русины Львив — от поляков, но Андрей отказал и русинам и полякам.

Лукавые мадонны, как циркачки в обручах из бумажных роз, улыбались ему на границах галицийских станций, но Андрей, не молясь и не насмехаясь, продолжал путь.

В Браилове он играл на свадьбе пикантный танец «Трэ мутард» — «Крепкая горчица», и его, свадебного тапера, до отвала накормили печеным и жареным.

В окрестностях Сахарной столицы проходил фронт.

Бывший генерал находился в состоянии войны с бывшим военным чиновником. Оба призывали уцелевших прапорщиков. Один порол уклонявшихся от призыва, другой вешал.

Андрей отсиживался в сосновом бору у смолокуров, пока не наступила зима и бывший военный чиновник не заставил бывшего генерала бежать.

Взяв город и крепость, военный чиновник, то есть человек полуштатский, принимал парад.

Как и полагалось триумфатору, он был бледен, и бледность его лица подчеркивал черный с красным верхом головной убор.

Заваливая ряды, проходила пехота, за ней — конница: сотня на буланых, сотня на соловых, сотня на чем бог послал.

Покинув лесной шалаш, Андрей вступил в забывшую о сахаре Сахарную столицу.

Ловя горящими губами снежинки, он хватался за выступы и косяки. Здания валились на Андрея. Он не знал, как добрался, и не постучал, а зацарапался в дверь…

— Фрося, впусти кошку!

Нетерпеливая Агафья Емельяновна открыла сама и всплеснула руками:

— Ну. Кто же ездит в такое время!

Сестра Варенька раздела и уложила брата.

Фрося сожгла его ватник.

Рубашки на Андрее не оказалось, и папа-географ снял очки, чтобы не видеть неумолимую поступь истории.

Большие Машенькины глаза стали еще больше: впервые в них отразился страшный мир, который нельзя объяснить.

Андрея преследовали вещи: шкаф — тот самый, в котором он, вынув полки, в детстве спрятался от бабушки; морской бинокль — Андрей наглядел в него Лину; рояль, взятый напрокат у господина Стрелитца — свидетель восторгов и уныний; наконец, подаренный Андрею по пути из плена, перелитый из ложки оловянный перстень с изображением вши, якобы спасительный талисман, но Андрея от сыпного тифа перстень не спас.

— Андрюша, ты слышишь меня? — спрашивала Варенька.

Андрей не слышал Вареньки. Он бредил неповторимой, своей музыкой.

— Ты видишь меня, Андрюша?

Но он не видел Вареньки. Он созерцал распад времен и форм, и ничто не продолжало его, Андрея, ни в пространстве, ни во времени.

Всю жизнь он учился и не доучился, и как рано — некролог.

«Оставил нас недюжинный русский человек, вечный искатель, мучительный талант без направления. Он думал о многом — и не додумал главного. Он решал все — и не решил ничего. Он декламировал и спасался бегством, как Чацкий. Как Обломов, читал о Черной Африке — и не дочитал. Отказывая себе в чайной колбасе, вместе с вечными студентами собирался купить падшей женщине швейную машинку, но не купил. Он едва не запустил булыжником в городового. И все подумывал, все раздумывал о великой, о своей музыке. А там Лина, институт, Макензен… Впрочем, великие сонаты написаны давным-давно».

Жестоко осунувшийся Андрей будто глядел на свой шкаф. Чего только в шкафу не было: тетради для арифметики, лоции, записки путешественников, теория контрапункта…

Шкаф освободили от кунсткамеры и сколотили из его досок гроб.

Господин Стрелитц — «Главное депо музыкальных инструментов и нот» — прислал веленевое письмо:

«Имею честь сообщить, что после уплаты последнего взноса за прокат пользуемый Вами рояль перешел в Вашу собственность, так как общая сумма взносов равняется его стоимости.

С почтением и т. д. и т. п.».

А на площадях перед Зимним и Кремлем, у стен киевского Арсенала и ворот бухарского Арка утверждался новый мир, и над всем звучал Ленинский набат.

Старый мир яростно сопротивлялся.

Во Франции он готовился оправдать убийцу Жореса, в Германии расправился с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург.

В новой России он прерывал революционных ораторов шумом на скамьях справа и выстрелами из толпы.

Перед ним — на шоссе опускали шлагбаумы, он пробирался проселками.

Он исчезал в Костроме, чтобы появиться в Казани.

Он подымал мятежи и захватывал артсклады, собирал армии и получал винтовки из-за семи морей.

Ворвавшись в ночной Дом Советов, выводил в хмурые дворы и расстреливал комиссаров, вывозил их в пустыню и расстреливал в пустыне.

Захватив почтово-телеграфную контору, рассылал победные реляции, но узнавал превратность уличных боев.

В губернском городе, куда Цецилия Ивановна так недавно привозила Павлика держать экзамены, восставший старый мир владел Дворянскими и Преображенскими улицами Архангельской стороны, и каменная звонница на кудрявой мураве превращалась в пулеметное гнездо, а баржа посреди Великой реки — в поставленную на якорь тюрьму.

Новый мир сохранял за собой Ямские и фабричные улицы Московской стороны, и пятницкий подпасок, воспитанник Семена Семеновича по ремесленному училищу, слесарь с губернской мануфактуры, красногвардеец Костюшка Константинов держал оборону в слободе за Малой рекой при впадении ее в Великую.

Старый мир арестовал и бросил на дровяную баржу не только партийных и советских работников, но и германских и австрийских военнопленных.

Они провинились перед старым миром: чересчур долго ждали с наполненными газом цилиндрами, а ветер дул им в лицо, они защищали гнилую крепость ржавым оружием, они не знали, что защищать, а могли приобрести родину.

Дырявая баржа стояла против высокого берега с его липами и круглой беседкой, где встречались молодой врач Михаил Васильевич и его будущая супруга молоденькая Цецилия Ивановна и откуда теперь, заметив движение на барже, открывали по ней огонь.

Заключенные укрывались за дровами, но были раненые, а кое-кто, изнемогая от голода, пытался связаться со своими на судах, бросался в Великую реку и тонул.

На двенадцатые сутки они увидели не близко, но и не далеко красный флаг и решили сняться с якоря.

По ним дали залп, и — нет худа без добра — канат перерезало пулями, баржа медленно двинулась вниз по течению к занимаемой красными слободе.

Костя тоже снимал людей с баржи и доставлял на берег.

Освобожденные обнимали Костю. Губернские партийцы и беспартийные, немцы и мадьяры хлопали по плечу и пожимали руку, обе руки.

Сколько раз потом слушал Костя слова признательности, сказанные не только по-русски, по-немецки или по-венгерски, но и на многих других языках земного шара.

Фрунзе увлек Костю на Восточный фронт.

По Каме плыла горящая нефть, и остовы пылавших пароходов освещали ночное сражение. Рукопашная ходила по огню, но не прекращалась и в темноте.

Костя нащупывал круглую кокарду старого мира, а старый мир тянулся белыми пальцами к пятиконечной Костиной звезде.

Потом из сугробов торчали крылья аэропланов, а Костю Константинова, члена РКП, перебросили с Востока на Юго-Запад.

Наступила и кончилась еще одна зима.

Над Юго-Западом вился тополиный пух.

Возвращавшуюся с огорода Машеньку нагнала в ярах красная кавалерия.

Командир заглянул девушке в зеркала глаз, отражавшие сшитые из буржуйских портьер былинные шлемы, и пропел, необычно выделяя «О»:

Строгая Машенька ускорила шаг. Она не разговаривала с посторонними и вообще торопилась. Она и сегодня надеялась послушать «Риголетто» из фойе, а если капельдинер сжалится над барышней-огородницей, то с далеких кресел, но Сахарная столица была на осадном положении.

Очередной интервент, покидая ее, взорвал мосты, соединявшие Юго-Запад с Северо-Востоком.

Рваная пулей Костина бурка принеслась сюда, и перед ним и его бойцами открылось в летучей толчее пушинок нагромождение зданий, собор в центре, колокольня мужской обители — справа, луковки обители женской — слева.

— Товарищ Константин, — сказал трубач, — насчет монашек будут указания?

Хохот покатился по рядам конников. Краснозвездные шеломы откидывались к потным крупам и склонялись к взмыленным шеям тоже смеющихся коней.

«А и верно, — подумал Костя, — хорошо б заскочить, поглядеть на «Шхуну Павел». Да куда там — дал шпоры своему неарабу и на аллюре в три креста, козырнув девушке с сапкой, повел конников вдоль мазанок и небоскребов, запачканных печками-времянками трех военных зим.

Старый мир вновь отступал. Последняя его кухня скатывалась с крутой улицы, и, уцепясь за кухню, перебирал ботинками на пуговках господин советник. В пальто с обезьяньей шалью, он не замечал ни жары, ни расплескивавшейся на пальто жидкой кашицы.

Толпы отступавших легионеров, отдельные всадники и стайки пеших, фуры и фаэтоны — все смешалось по дорогам на запад, а сам Фош ломал маршальскую голову, не зная, как распутать невообразимую путаницу.

Красная Армия устремилась на запад. Броневичок среди конников на шоссе предлагал червонным казачкам взять их на буксир, и червонные казачки благодарили, обгоняя броневичок по мягкой обочине.

Отмахиваясь от тополиной ваты, беглым шагом торопилась пехота. Среди нее поспешала трехдюймовочка с ведерком, и все позвякивало и погромыхивало, и гул наступления, скатясь с обрывистых берегов Тетерева, достиг Сены и Темзы, и шоссейные и грунтовые дороги тогда успокоились. И вот одни телеграфные столбы гудят, повествуя о возвращаемых родных просторах.

В школах еще не топят. Тетя Аня и в нетопленной трудовой школе позволяет себе лишь накинуть шерстяной платок.

— Дети, сидите прямо!

Из пяти комнат тетя Аня сохранила две. В дальней помещается она с мужем-профессором, а в ближней, проходной, — за ширмой племянник Павлик.

На улице профессор подымает стреляную гильзу — нельзя ли превратить ее в наконечник для карандаша? Оказывается, можно.

Иногда в полнакала рдеют волоски электрических лампочек, но, не разгоревшись, гаснут.

Дядя-профессор переделывает тетины флаконы в ночники и при их свете читает вслух и переводит Горация.

Павлик вылезает из-за ширмы и, восхищаясь блеском исторических сопоставлений, слушает похвалу мирной жизни, не нарушаемой мстительным парфянином или воинственным германцем. «На очаге, — читает дядя, — сухие дрова, растянутое вымя скота выдоено, домашние блюда ждут усталого от трудов хозяина».

Павлик подымает стреляную гильзу, и перед ним разворачивается чудо на Марне — не меньше. Он видит крапиву у историко-экономического вуза, где он учится, и выдумывает какой-нибудь империализм растений.

Он сочиняет за ширмой оригинальные трактаты и перепечатывает их на дядином «гаммонде», где три шрифта — русский, латинский и греческий.

Однажды, ближе к полуночи, загорается электричество и не гаснет.

«Давайте пить! — переводит дядя. — Безумная Клеопатра готовилась разрушить Капитолий и в сообществе с занятыми развратом погубить государство, но бешенство египетской царицы уменьшилось после того, как у нее уцелел всего один корабль… Теперь война позади, разложим подушки богов и приступим к пиру!»

— Давайте стирать! — распоряжается тетя Аня, и они втроем становятся к корыту, тетя Аня, повязав голову марлей, доктор права в фартучке Анечки, худющий Павлик в довоенной сетке некогда тучного дяди.

— Ах, Анечка!

— Ах, тетя Аня!

У Иродиады Митрофановны своя политика. А может, политики и нет.

— Опять вы капусту руками берете. Я же вам вилку, Михаил Васильевич, подала!

А он:

— Уеду я от вас, Иродиада Митрофановна, к вотякам.

— Никуда вы, Михаил Васильевич, не уедете.

И верно, никуда не уедет Михаил Васильевич. В деревнях тиф и холера, и Михаил Васильевич и на тифе и на холере, и по всем деревням его медицинские чудеса, а сказочник дядя Кузьма при Михаиле Васильевиче — как бы ассистент — правит в кузнице больничные иглы для шприцев.

Вызвали Михаила Васильевича в губздрав.

Иродиада Митрофановна и говорит:

— Достали бы вы, Михаил Васильевич, дрожжей в губернии, или, поглядите, махорка, может, попадется — я тут продам, чем мы хуже людей, ей-богу, на лебеде пропадаем!

В губздраве Михаил Васильевич заполнил анкету, и от этой восьмистраничной анкеты как бы распахнулись лебединые крылья Михаила Васильевича.

«Перечислите подробно, какие медикаменты, препараты, патентованные и перевязочные средства нужны вашей больнице.

Укажите необходимое количество носильного, постельного и столового белья, а также байковых и пикейных одеял.

Подчеркните нужное, указав число уполовников (чумичек), разливательных ложек, подносов, мисок, стаканов и подстаканников к ним, поильников и подкладных суден.

Определите расход мыла, спирта, сулемы и т. п. посуточно, понедельно и поквартально.

Требуются ли больнице титаны-кипятильники, автоклавы, зубоврачебные кресла, душевые установки, горное солнце и другая аппаратура, операционное и рентгеновское оборудование».

И так шестьдесят вопросов…

Губздрав обогревался кипятком из чайников тончайшей жести, но Михаил Васильевич на все ответил и все проставил, перечислил и подчеркнул, а в последнем параграфе, где спрашивалось: «Что необходимо лично вам?» — написал: «Собрание сочинений Спенсера».

Не предвидя космодромов и электронного мозга, но в отличном настроении он грелся у губздравовского чайника, и великолепное состояние его духа нарушала только мысль о поручении Иродиады Митрофановны.

Он открылся губернскому коллеге — человеку практичному, хотя и насмешнику.

Розовый и лысый коллега хлопнул Михаила Васильевича по коленке (рефлекс сохранился, и нога подскочила):

— Спички везите, миленький, спичечки…

И привез Михаил Васильевич на все свои достатки спичек, а в Пятницком спичек-серенок пруд пруди.

Занесла бы Иродиада Митрофановна меч над Михаилом Васильевичем, как заносила над приютскими сквернавцами, но подставил врач повинную голову:

— Уж вы простите, Иродиада Митрофановна, чего не умею — того не умею… виноват.

И выпал меч из рук Иродиады Митрофановны:

— Светитесь вы у меня насквозь, как святой.

А он шутит:

— Кишочки видно.

Чудесное утро!

В Кремле — золотистая от лучей стенная карта Родины.

В солнечную дымку уходят синеватые извилины рек и голубоватые пятна морей, и между Каспием и Азовским морем легкая тень того, кто смотрит на карту.

Какая весна!

Лети, лети, скворушка, переставим горы, и хлынет тепло.

Как идет Машеньке большая шляпа, как удивительна для Павлика эта весна!

Он кончает исторический факультет и предполагает — как раньше говорили — остаться при университете, но увлечен своим необязательным сочинительством.

Сады разгорожены, и цветущие яблони вышли на улицы.

Как прозрачны дни, как чисты вечера, как внимательно смотрят звезды во двор типографии, где лежат рулоны бумаги и за окнами шелестят машины!

Не Павликова ли статья пошла в печать?

В редакции рабочие-корреспонденты из гавани, из железнодорожной колонии, из трампарка, с завода «Механический», с Чугунолитейного, с Машиностроительного, с бывшего Сухарного, с будущего Краснознаменного.

Металлист Гедзь приносит заметки вроде «Охрана труда, где ты?», но его старое сердце открыто романтике.

Еще вереницы холодных локомотивов в пустынном яру, еще обгоревший цех без кровли и на заводскую котельную наступает чертополох, но разрешите Овидию в рабочем фартуке мыслить о Золотом веке.

Совсем не Овидий этот представитель Трикотажки, не скажите, — в будущем он лауреат Государственной премии.

А вот студент-политехник — лет через сорок назовут его классиком родной литературы, пока же недавний сельский хлопчик грызет интеграл, шагает в Сахарный, теперь Индустриальный, институт — красноармейские ботинки зашнурованы проводом полевого телефона.

Вся его биография — вторжение в радость, хождение же по мукам осталось позади вместе с дядей Андреем.

Ровесник молодых, Павлик тоже здесь.

— Дорогой товарищ Гедзь, сказуемое должно быть согласовано с подлежащим в роде и числе. А где здесь сказуемое:

— Павло, ты Павло, раз ты так здорово согласуешь всякие там слова, напиши нам об этой надежде благородной и о цветке на камне…

Павлик ведет в рабкоровском клубе занятия по грамматике, читает рефераты о рабах Рима и об Анри Барбюсе, вместе со своими слушателями посещает публичные лекции по электросварке и теории относительности, и вот — газеты от 24 июля, от 1 сентября, праздничная от 7 ноября и траурная январская со статьями Павлика, но нескоро, очень нескоро — лишь на старости лет — догадается Павлик, что его крестный отец на поприще лирического публициста не кто иной, как добрейший Гедзь.

Он опять принес заметку «Охрана труда, ты спишь»… С п и ш ь — сказуемое, т ы — подлежащее, а что же тогда  о х р а н а  т р у д а?

Автор мог бы развивать значительные темы, например: «Шатура и Волховстрой», «Костя Сквернавец и академия генерального штаба» или же такую — «Социальные корни мечты», однако начнет о регистрации разлук.

Когда дядя-профессор покинул этот мир, тетя Аня поставила на могиле тяжелый крест с терновым венком, хотя умер доктор юридических наук, как и жил, легко: прочел — «иной не откажется урвать часть делового дня, чтобы прилечь под сенью плодовых деревьев», и Гораций выпал у него из рук.

Пятницкого врача — Михаила Васильевича замучила болезнь почек. Иродиада Митрофановна ухаживала как могла: «Я принесла горячей воды, побрейтесь, Михаил Васильевич, вам будет легче».

Павлик провел с отцом последние дни. Уезжая, он впервые поцеловал Иродиаде Митрофановне руку.

Бабушки же умирают, но не сдаются. Увлекаемая новой экономической политикой, Агафья Емельяновна пыталась в губернском масштабе жарить биточки и в республиканском — мариновать огурцы. Да руки как крюки и глаза отнюдь не бирюза, и бабушка предпочла перейти в тот мир, где не так уж нужны ее котлеты и корнишоны.

Очень грустно, но Фрося, мама Варя и папа-географ сделали свое дело и могут уйти. А в сущности, что сделал папа-географ? Научил Машеньку давать ясные ответы на темные вопросы — не мало ли? Впрочем, он старательно дул на энциклопедический одуванчик, принимая разлетавшиеся слабенькие парашютики за могучие семена разумного, доброго, вечного.

С Семеном Семеновичем мы еще встретимся и постоянно будем встречаться с Костей, а если не встречаться, то узнавать о его продвижении по службе.

Анна Васильевна все еще держится прямо, и это говорит о ее жизнеспособности.

Что же касается Павлика и Машеньки, то они бессмертны. И не оттого, что самонадеянный автор рассчитывает увидеть их имена в учебнике изящной словесности, просто потому, что без них тут же пришлось бы поставить точку. Автор, кроме того, заготовил оптимистическую концовку и не последует за полным, с «апатическим лицом, задумчивыми, будто сонными, глазами» литератором прошлого века, не кончит дорогой могилкой, не скажет «слезы так и текут… помяни, господи, его душеньку во царствии своем»[9].

Автор покажет жизнь в цвету.

Машенька и Павлик, нет, Павлик и Машенька, конечно, Павлик впереди, а Машенька за ним, пройдут вдоль горячего асфальта новой дороги, и автор оставит героев в то мгновение, когда их счастливая звезда разгорится наиболее ярко.

Анна Васильевна преподает уже не в начальной школе, а в торгово-дипломатическом техникуме, и занимается со студентами дома. К Анне Васильевне приходит и серьезная девушка — Машенька. Павлик обратил внимание на ее глаза, но прячется за ширмой, где у спартанского ложа на стуле Павликовы трактаты и заполняющийся пометками о зачетах матрикул.

Тетя Аня давно решила — ей пора умирать, да все некогда, а тут выпали три праздничных дня подряд. Тетя Аня, не имея чем распорядиться, легла в постель, а Павлика послала к правозаступнику и заодно к врачу.

Павлик испугался.

Только он ушел, как Анну Васильевну посетили ее слушатели — два студента и Машенька.

— Вот и хорошо, я сейчас оденусь и причешусь. — Анна Васильевна послала студентов — одного туда, другого сюда — найти Павлика и, найдя, передать, что ее самочувствие превосходно и врач не нужен, Машеньке же поручила молоть и варить кофе для врача, если он все-таки придет.

Павлик метался между врачом и правозаступником.

Знакомый правозаступник выразил Павлику свои соболезнования: «Неужели Анна Васильевна так плоха? Племянник не наследник (Павлик покраснел), однако ваша тетушка может выдать вам вексель, а вы учесть вексель после… (Павлик побледнел) и получить из выморочного имущества книжные шкафы и остальное».

Едва не рыдающий Павлик бросился домой взглянуть на тетю Аню.

Ему мерещились пузырь со льдом, горчичники, склянки с мантиями рецептов, но, одетая и причесанная, тетя Аня распоряжалась гостями, то есть Машенькой…

Павлик, как всегда, проскользнул за ширму и затих, но тетя Аня коварными шагами направилась к ширме и коварно отставила ее.

У вселенной на виду Павлик читал или по мере своих сил исполнял роль читающего.

Худая его, с трехдневной щетиной шея торчала из пегой толстовки.

Машенька вспомнила холеное лицо московского актера Ивана Сергеевича, с которым девочкой гуляла по дантовскому лесу над голубоватой речкой, бархатный голос: «Хочешь быть моей Беатриче?», собственный смешной стишок.

и пожалела Павлика:

— Вы готовитесь к зачетам?

— Да.

— Я вам помешала?

— Нет.

Так начались их беседы. Когда Павлик говорил «нет», Машенька говорила «да», когда же он говорил «да», Машенька говорила «нет».

Не прошло года, как Машенька окончательно сказала «нет», то есть «да», и они направились в загс.

Тетя Аня переселилась за ширму.

Вот так они и жили: в проходной комнате, за ширмой — тетя Аня, в дальней — Машенька и Павлик.

Вы, вероятно, заметили, что во второй части Машутка превратилась в Машеньку, в третьей Машенька станет Машей, что соответствует ее возрастающей солидности. Павлик же навсегда останется Павликом, а вечно-детское — его основным началом.

Кончив торгово-дипломатический техникум, Машенька не стала ни экономистом, ни особой в ранге посла.

Нэповское издательство предложило ей перевести роман о повелительнице Атлантиды и лейтенанте флота. Он пересек на дромадере пустыню, но запутался в тенетах любви. За первой книгой последовали другие — о добродетельных гейшах и одалисках.

Машенька весьма преуспевала в переработке западно-восточного шербета в отечественный постный сахар, но, обсластившись, была счастлива, когда ей доверили перевод гуцульской повести, широкому русскому читателю до сих пор мало известной.

Машенька со свойственным ей упорством изучала быт и нравы карпатских горцев, петрографию и флору Карпатских гор. Она углублялась в сборники фольклористики и в диалектологические лексиконы.

Павлик же, вторгаясь в Машенькины занятия, мешал и помогал, переселялся с семи холмов Сахарной столицы на Говерлу и Черногору, доил овец и варил сыры, чувствовал смереку и аконит, разделял печаль и радость горцев.

Душу Павлика, как и Машенькину душу, лепила молодая страна, открывавшая сокровищницы своих народов. Павлик (и Машенька тоже) знали их имена, но еще не понимали, что эти народы — их профессора.

Сейчас для Павлика прояснялся единственный, как у Александры Егоровны, как у Прохора Петухова и пятницкой матушки, растительный закон: огради себя и заполни все собой.

Стоило изнемогающему от войны человечеству ослабить внимание — и вода покидала арыки и электричество — провода.

Обнаруживался империализм объединенных в грандиозные армады, но бесконечно малых величин — песчинок, капель, семян.

Плющ обвивал храмы, и травинка ломала асфальт. Дековилку[10] промыслов глушила крапива, а перекати-поле нарушало суверенитет хлебов.

В Азии буря гнала по песку песок. Сойка спасалась бегством, и ложился верблюд. Саксаул не мог сдержать наступающей пустыни. Бархан полз по виноградной аллее. Горячие крупинки кварца проникали в мечеть и в медресе, заполняли приют дервиша и караван-сарай, засыпали ярмарку и ханскую ставку.

В Европе ветер поворачивал течение от устья к истоку, и гранитный город всплывал, подобно тритону… Вода заливала типографию и книжный склад. У Павлика имелась книга, как значилось на обложке, поврежденная наводнением. Это были материалы по шаманству — природа, не желая выдавать союзников, уничтожала тираж.

Ракушки, прилипая к днищу кораблей, пытались завладеть мировым тоннажем. Грибок валил города, и червяк отару. Овца вертелась, будто в когтях дракона. Невидимые существа набрасывались на человека: лучина гасла, а человек пылал.

Днем катастрофа казалась менее ужасной. Ночью — порождала вора и демона…

Если бы Павлик не был историком, он мог быть поэтом или кем-нибудь вроде поэта.

Машенька же могла быть не только драгоманом посольства, но также инженером-теплотехником, работать в ателье мод и в плановом отделе — она была универсальна и единственное, чего не умела, не могла, просто не хотела — не писала стихов, если не считать трех строк о нестрашных ей львах и волках, но то была не случайная гостья — поэзия, а Машенькина неизменная философия.

Слишком разные, чтобы, встретясь, разъединиться, Павлик и Машенька дополняли друг друга, как небо землю и лирика физику.

Они спорили ежедневно, ежечасно, ежеминутно, как вода спорит с огнем, и не могли обойтись один без другого — ведь вода умеряет огонь, а огонь заставляет воду кипеть.

— Господи, он даже на счетах не умеет считать!

— Машенька, дарю тебе все воздушные замки мира!

Тетя Аня улыбалась за ширмой, а распоряжалась Машенька.

Не сразу, приблизительно через месяц после загса она вскользь уронила, что креслам лучше стоять здесь, а стульям — там. Еще через неделю совсем ненарочно больно ударилась о кресло и через день переставила мебель по-своему.

Но впоследствии всякий раз, когда «молодежь» уезжала, тетя Аня возвращала мебель на старые места, и случилось так, что, вернувшись без предупреждения, Машенька застала невозможное для нее расположение предметов и вещей.

Тетя Аня выросла на две головы, как в те годы и на тех уроках, когда ученицы торговой школы позволяли себе списывать неправильные глаголы. Покраснев, она в дальнейшем потребовала предупреждающих телеграмм.

Машенька промолчала, но, не сняв дорожного плаща, приступила к обратной перестановке.

Павлик после этого посылал телеграмму, а тетя Аня, получив телеграмму, возвращала кресла и стулья на места, угодные Машеньке.

Машеньке и Павлику вместе было немногим больше пятидесяти, когда, прочитав достаточно книг, они отдались чтению дорог.

Их работа не только позволяла, но и требовала поездок и путешествий, и Машенька с Павликом торопились из библиотек на вокзал и от географического атласа — в земной простор.

Они ездили, плавали и летали, и к услугам их был жесткий вагон, грузовик и палуба, а позже каюта-люкс и кресло воздушного лайнера, и во все времена — одетые в шерстяные носки и в грубую обувь — их собственные ноги.

Первыми открылись Павлику и Машеньке теплые воды у горячего перешейка и за соляными промыслами — знойная степь, голые вершины и лесистые склоны, развалины генуэзских укреплений и могилы английских эскадронов, фонтаны слез и дворцы санаториев, винные подвалы и рыбные базары — виноградный и табачный, полумифический и овеянный славой недавних боев, обласканный южным морем полуостров.

Усиливающаяся деятельность цикад, отражающий лазурь шиповник, коечки, сложенные на верандах пионерских дач, напоминали об осени. Кончив гастроли, уехали «Тридцать герлс» — в курортном городке их выступало пятнадцать — и мейерхольдовские биомеханические мальчики, временно исполнявшие здесь обязанность затейников.

Зато на виноград подоспели в полотняных сиротских панамках председатели трестов и члены правлений, а также одевавшиеся под роковую героиню немецкого экрана, увядшие их супруги и — пожирательницы пирожных — дочки.

Осень подтверждали и облачка. Утром им удавалось перевалить через плоскогорье, но, перевалив, они спешили отступить, и лишь пушинки неслись к морю, где таяли.

С ближних холмов и со Столовой горы доносились выстрелы, и на глухих тропинках встречались охотники и охотничьи собаки.

Павлик и Машенька удивлялись числу и непостоянству тропинок. Природа сбивала с толку. Павлик выбирал отлогую, Машенька — крутую тропу, и обе исчезали в камнях или траве, но рядом намечалась новая тропа, исследовать которую сегодня не хватало времени. Около нее Машенька и Павлик заламывали ветки или оставляли палки, но, придя на другой день, не могли найти палку и узнать ветку.

Попадались почти парковые дорожки, а укрепленные планочками и колышками земляные приступочки облегчали подъем, но приятная аллея приводила к колючей изгороди держидерева, а удобная лесенка — на обрыв, и приходилось карабкаться чуть ли не по вертикальной крутизне в редких соснах, где никто не ходил.

Природа и здесь требовала жертв. Неосторожный юноша однажды попытался нарисовать на скале пронзенное стрелой сердце — и разбился, а неопытных альпинистов впоследствии снимали со здешних карнизов вертолеты, но через гору вело серпантинное шоссе, а по обоим склонам можно было подняться, следуя крутой, но испытанною тропою, и тысячи людей, поднявшись, проводили на плоскогорье ночь, чтобы рано утром приветствовать восходящее солнце.

Приобщившийся в академии к пока необходимой науке ведения войн, комбриг Константинов после непродолжительного, но опасного пребывания на Востоке отдыхал по ту сторону горы, под развалинами построенной римским легионом бани.

Он встал рано и, подумав, «хорошо в отпуске», выехал в горы, и сейчас с приобретенным чуть ли не в Шанхае ружьем бродил по Столовой горе, на которой была степь.

В степи лежали облака, и в сыром сумраке мерцал огонек духана, а подальше, за геодезическим знаком, возникали из сумрака охотники с собаками и вырывались перелетные птички, каких человеку среднего аппетита нужно на обед не меньше двух.

Товарища Константинова привез сюда на «форде» директор дома отдыха — также охотник, и оба бродили и постреливали, как и остальные, в тумане или в облаках.

Павлик и Машенька проснулись тоже очень рано и, радуясь необычному раннему вставанию и предстоящему восхождению, наскоро умылись под рукомойником во дворе турбазы и, захватив рюкзак со свитерами и печеньем, вдвоем выступили в поход.

Все радовало их: и непогашенные фонари бледных улиц, и кусты ежевики в граненых ягодах на ближних холмах, Павлика же, выросшего среди пятницких льнов и овсов, особенно интересовали плантации дюбека.

— Машенька, папиросы растут!

— Это же табак!

— Я и говорю — папиросы!

Облачка на плоскогорье зарозовели, потом побелели, и четкость всей линии горного хребта и отдельной сосновой ветки над пропастью достигла предела, и предельно четки стали вырезанные водой и ветром черты горы — трагические маски и лики сфинксов, но старая гора не имела загадок и трагедий. Роняя песчинки и камешки, она беспрерывно осыпалась, с нею осыпались тропинки, и, если не считать преграждавшего дорогу колючего цветка, в этом и заключалась вся военная хитрость природы.

Облака отступали, и только два-три, зацепясь, покачивались над откосом, как страусовые опахала.

— Какие веера, Машенька!

— Будет дождь!

— А мы пробежим между двух капелек!

Павлик и Машенька забирались выше и выше, любовались с высоты шелковым сиянием хвои внизу, расставались с тропкой и находили другую, двигались над развевавшимися гривами сосен и углублялись в кустарник: Павлик с рюкзаком — впереди, Машенька — позади, пока перед Павликом не возникла отвесная осыпь и он не остановился.

— Ну, что же ты! — рассердилась Машенька.

Она взяла у Павлика рюкзак и, держась за привязанный к дереву трос, полезла наверх.

Через минуту Машенька стояла на верхней тропе и сочувственно следила за Павликом, который, вися на тросе, старался поймать земной шар ногами.

Машенька нагнулась и подала Павлику руку.

— Обратно пойдем по шоссе, — сказал Павлик.

— Там будет видно!

Тропа дальше была вполне доступна, но Павлик отстал, и Машенька с рюкзаком вступила на плоскогорье первая.

Охотники толпились у духана. Один в майке, подпоясанной патронташем, пил на брудершафт со своей вислоухой Флейтой. Хозяйка поручила Флейте надзор за слабовольным хозяином, и собачка глядела на него с дружелюбной укоризной.

Обвешанный перепелками комбриг в сверхсрочных сапожках стоял у «форда» и с любопытством разглядывал приближавшуюся пару. — туристку с рюкзаком и туриста налегке.

— Если не ошибаюсь — «Шхуна Павел»?

— Костя!

— А это твой капитан? — обратился комбриг к Машеньке. — Очень рад, очень рад…

Директор — тоже с гирляндой степных курочек на поясе — торопил.

Он довез Машеньку и Павлика до тех мест, где щебенка сворачивала в Костин дом отдыха, а от щебенки отделялась Машенькина и Павликова тропочка в их курортный и туристский городок.

Они условились с Костей встретиться завтра в городке за чашкой шоколада и пахлавой, да куда там — в доме, где отдыхали офицеры Красной Армии, Костю ждала срочная телеграмма, отпуск «побывшился», и в тот же день директорский «фордик» мчал комбрига на вокзал — на юг, а скорый поезд — на север, а через два дня — самолет на западную границу, где еще не назрели, но могли назреть тревожные события.

Дух войны избирал ареной своей деятельности территории буферных государств. Он направлял револьверы политических убийц в дипкурьеров, провоцировал пограничные инциденты, подтягивал армии к границам.

Павлик прочел в рабкоровском клубе лекцию об империализме и последствиях войн.

Лекцию, переделанную Павликом в статью, напечатали, Семен Семенович статью прочитал и откликнулся с Днепростроя.

«Здравствуй, Лебедь Лебедович!

Фантазируешь — фантазируй. Мы тоже фантасты. Приглашаем — взгляни.

Наступаем на Ненасытец и прочие пороги Днепра, на его стрельчатые и кривые заборы, на разбойничьи и чертовы камни, на безыменные щетки днепровского скалистого дна.

Правда, не очень все налажено. Иной строитель на ночь топор под голову кладет, стружкой прикрывается, а иной квартиру из тары сколачивает, и на версты, извини, на километры, нарпитовские термоса не очень ароматичны, однако деревянному и каменному веку — конец и Электрополь заложен.

Электропольцы наши кто откуда: с Шевченковщины, с Золотонощины, с Переяславщины, имеются из-под Кременчуга и полтавчане — у полтавских нежное «л», как у вологодских. Есть и с Кубани, есть белорусы — у них гостинец не подарок, а большая дорога. Есть и наш брат — великоросс — акающий и окающий.

Говоры разные, а руки одинаковые — поди, шестнадцать тысяч рабочих рук.

Будто бы и мои — такие же, вот и записался я на старости лет в партию… Приятель твой, а мой ученичок Костя Константинов за меня поручился.

А завелась у тебя лебедь-лебедушка, приезжайте оба — послушать сверчков и трудовой джаз-банд. Покажу грабарки и деррики, шалаши и конструкции — весь наш предэлектрический век».

А тут случилась командировка от редакции, и Павлик, захватив Машеньку, поехал на Днепрострой, а потом они съездили и на Днепрогэс, и Павлик сочинил сказку о керосиновой лампочке и ста тысячах солнц.

«К кухонной лампочке на пристани подступало безграничное гуляй-поле печенежской старины — кеч-кеч — проходи, пока цел, и кажется, от этого печенежского окрика и селение у Днепра звалось Кичкас.

Див вещал гибель Поднепровью и Побужью — в потемках терялись дюны-кучугуры и могильники-курганы, половецкие вежи, каланчи перекопских царьков, старинные переправы и пути к соленым озерам.

Пробегал по Королевскому шляху татарин с пленной полячкой, а она, голубка, ругалась, как запорожец на дыбе… Проходило войско Минихово. Волочилась чумацкая ватага. Атаман впереди на огромных волах. Крутые рога позолочены, и ленты на рогах перебирал предвечерний ветерок.

Теряли цвет и очертания шафран и анемон, дрок и медунка, сливались кустики полыни на песках и ковыли на перелогах — ночь обнимала в плавнях краснотал и осокорь.

— Берегись!

Опасаясь засады, чумаки ограждались на ночь возами и ставили дозоры.

Отдыхающие волы жевали, чумацкий табор храпел на свитках, петух-будильник на атаманском возу прежде времени не кукарекал зарю, дозорные клевали носом: «Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние их: соль, рыбу, шерсть, сафьян и все нажитое на поставках — в обложенный французами, англичанами, турками и сардинцами Севастополь».

И вновь надвигалась ночь, степной волк щелкал зубами на колонистских симменталок и на фальцфейновских антилоп, и в окошечке среди камышей сама стыдилась себя лампочка — семилинейное стекло.

Пока мерцал огонек, желтел его отсвет, а гасло окошечко — исчезал и отсвет, и на берег, на уезд, на весь край наваливались тонны темноты, и тогда как бы прекращалось пространство и время.

Страна начиналась от австрийских местечек и немецких малых городов, и по всем волостям до Японской островной империи белели церквушки. В темноватом приделе попик — старенькая епитрахиль — помахивал кадилом, а замена дьячку — мать-просвирня подкладывала в кадильце душистый уголек.

За Окой к колоколенкам присоединялись минареты, а за черными и красными песками — майоликовые мавзолеи, и неторопливый шейх снимал пылинку с гробницы ханского духовника.

За Бией и Катунью под развешанными лоскутками и заячьими шкурками, под насаженными на вертикальные шесты кошками, среди берез и на березовых ветках приносили в жертву лошадь.

Но по великому заданию из безвести и глухомани пришли сюда над шахтами недостреленные, в топках недогоревшие, могильной землей не целиком засыпанные, перешедшие море-океан по тропе огня. Все собрались здесь: Днипро в чеботах, Волхов в сапогах, Рион в мягких чувяках, Свирь в хромовых штиблетах, Волга да Кама в подшитых валенцах, Ангара на подошве кованого железа…

И на берегах — огни соревнования: каждый зеленый означает сотню уложенных кубометров, каждый красный — тысячу, и степь и тайга — на четыре стороны — в зеленых и красных земных звездах.

Лунами уже сияет между скал лестница шлюзов, и уже льет плотина молочный лунный свет, и до горизонта освещенные окна зданий, поездов, теплоходов, лампионы и светофоры, прожекторы и фары, лучи и нимбы и отражения их на влажном асфальте и на маслянистой волне.

Все, что рядом и что угадывается за далью, вспыхивает пестрыми точками диспетчерских, загорается светлыми пунктирами дамб, передвигает тени в горячих цехах, распространяет в небе свечение заводов-городов и уже за дальней далью намечает на торфах, на сланцах, на реках, на водопадах следующий, а за ним новый, а за ним новейший электроград, перед которыми в неясные ветлы, в туманную кугу, в дремучие кедрачи отступают шамановы, да шайтановы, да стрибожьи призраки».

Потом Павлика направили в Хибины, и Машенька опять была с Павликом.

Еще горели буксы, и два полещука с вселенскими мешками, заслышав жалобное повизгивание, поспорили: дойдет или не дойдет вагон до Рогачева.

Однако Орша-Центральная и Невель-II остались позади, а вагон не отцепляли, и в нем, жестком плацкартном, Машенька с Павликом прибыли в Ленинград и взяли билеты на Полярную стрелу. Они проезжали станции Волховстрой и Мурманские ворота. Рядом была Повенчанская лестница Беломорско-Балтийского канала, однако ода поминутно сменялась элегией.

Среди трясин и морен обозначались следы упорной битвы за богатства северного полуострова, и жертвы тюленьим богам — вдоль наспех построенной в первую мировую войну железной дороги лежали обломки товарных вагонов, как лежат вдоль караванных путей обглоданные богами пустыни верблюжьи ребра.

Человек атаковал. Заполярье оборонялось как могло и отступало после яростного боя.

Сломанным дротиком воткнулся на замолчавшем поле брани мертвый ствол, и стрелой с оторванным оперением — полуживое деревце.

Воины тундры, превратив копья в коновязи, пали и кони их тоже пали, а сучья-кости и валуны-черепа лежат до сих пор.

Заполярная река пряталась от людей, но географы обнаружили ее, выбегающую из заполярного озера.

Она погнала оленьи упряжки воли к другому озеру и от него — к третьему; беглянку увидели топографы и занесли на карту путь ее бегства.

Река бросилась к Белому морю, но электрики перехватили реку недалеко от устья и заставили трудиться. Она катила вагонетки по террасам разработок, молола минерал, освещала полярную ночь, крутила ленту в кинотеатре высоких параллелей.

Сейчас один из первенцев — электровоз вел полярный экспресс в молодой рабочий город.

Барак под рудничной горой мог бы рассказать о новогодней встрече ранних лет.

Из расщелин и котловин рвались ветер и снег, но окна раздвигали вьюжную полярную ночь, будто за морозными стеклами пылали умноженные зеркалами елочные свечи и скользили серебряные тени новогоднего бала.

Приближалась полночь, а главный гость отсутствовал.

Заполярье не пропустило с разъезда грузовик, но первый секретарь края пересел в розвальни и наконец, наконец-то приехал.

Давно ли дышал он астраханским зноем, а уже выходили сроки его деятельной жизни. Хорошо, что человек не знает своей судьбы.

В снегу, как веселый ряженый, он выбрался из розвальней к приветствовавшим его строителям и ученым.

— С Новым годом, товарищи!

Первого секретаря ждали проекты и чертежи, и над проектами и чертежами прошла новогодняя встреча, и как всякая новогодняя встреча, и эта затянулась до утра, хотя так и не рассвело, но теодолиты ушли в снега.

«Что такое теодолит? — писал Павлик. — Переносной угломерный инструмент, применяемый в геодезии. Правильно, однако, уточню — не только переносной, но и переносящий в сказку, необходимый не только геодезисту, но и ободряющий сказочника».

Павлик заглянул в терем заполярной парикмахерской.

«К Марье Моревне спускалась сложная система проводов, и мастерица-река укладывала ей волосы электрическим гребнем.

Марья Моревна, разделявшая все здешние труды и опасности, имела право быть еще прекрасней, чем была, и заслуживала похвалы не только как красавица душа, но и как героическое сердце.

С октября по май Кощей Заполярья срывался с двенадцати цепей, вихрем вылетал из своего заключения, гнал подвижные массы снегов, обрушивал на рудник, опрокидывал рудничные постройки, накрывал людей снежным пластом такой плотности, что по нему могла пройти грузовая машина. Снег приходилось осторожно откалывать ломом, чтобы не повредить тела. Вместе со спасаемыми гибли спасательные отряды.

Июнь преображал тундру: заливал светом глыбы берегов, острова рыб и чаек в океане, золотил букеты папоротников, превращал ель из рыбьего костяка в лучезарный кипарис, а серую морскую губу — в лазурный залив. Но вовсе не королевне Марье Моревне следовало пристально наблюдать за погодой. Каждое мгновенье Кощей мог порвать цепи, вырваться на волю, пригнать туманы, нанести тучи.

В них исчезали речные долины, впадины озер, горные цепи и отдельные вершины, и тогда, заблудившись в мириадах висящих капель, готовились к гибели топограф и геолог».

Павлик написал сказку об оленях заполярной реки и о первом секретаре.

«Сказка — правда, и это главное.

Жил да был Сашка — серая сермяжка, на шее — тряпка, на голове — шапка, а родилась сказка.

Сказка — друг, она вокруг: низко — в лугах, высоко — в горах, глубоко — в океане, далеко на острове Буяне, но для милого друга семь тысяч верст не околица».

Собирая сказки XX века, Павлик и Машенька ходили пешком через перевалы высокогорных хребтов, где пурга соединялась с грозой и следовало прятать ледоруб, чтобы в него не ударила молния. Ослик с кладью пробовал умным копытцем неверный покров ледника. Вода капала с ледника и сбегала струйками — там, выше облаков, рождалась река.

Проводник старался перевести через нее пораньше, пока не началось таяние снегов и ниточка ручейка не превратилась в громокипящий водопад.

За перевалом проводники менялись — житель северного склона еще не смел появиться среди обитателей южного склона и член одной общины — в общине соседней, а если бы появился днем, его убили бы, и если пробрался ночью, соседняя община поднялась бы по тревоге, обнаружила и убила.

Здесь жили никому не доверявшие беглецы, может, потомки черных и рыжих крестоносцев, покинувших битву за гроб господен. Откуда-нибудь из Сирии или Палестины занесли они в здешние щели свои мечи, а тут добавили к ним огнестрельное оружие, и не было среди них никого, кого бы не тронул кинжал и не задела пуля.

С приближением весны стужа дышала злей. Кончались сено и дрова. Путь в ущелье преграждали ледяные башни, и люди, учась у зимы, ставили каменные башни. Каждая была как задымленный вечным боем кремень и, не зная динамита, стояла века.

«Самые прочные башни, — писал Павлик, — воздвигали девушки, не желавшие оплакивать братьев и женихов, будущих супругов и сыновей.

Вот они, укрепленные каменные дворы горцев.

Низкие ворота — мул входит пригнувшись — монументальные створы на циклопических засовах.

За воротами каменные сени — первая линия обороны.

В доме не окна, а бойницы, сужающиеся в сторону улицы. В горнице — очаг, посуда, постель. Из резных стойл глядит домашний скот: корова — с овцу, овца — со свинью, свинья — как сплющенный еж, все, как в крепостце, под рукой.

При двухэтажном доме башня — два этажа сплошной фундамент, и еще пять этажей пахнут сеном, рогом, пылью и вдруг высоко наверху — свежестью снежного Тетнульда.

С этажа на этаж попадаешь по переносной лесенке. Деревянные перекладины — как ветки, но железного дерева. Лесенку можно втащить за собой в люк, после чего закрыть люк плитой.

Представьте себе, враг прорвался сквозь низкие ворота, овладел сенями, он уже в доме, он в башне, по пятам поднимается за хозяином с этажа на этаж, и вдруг — свежий ветерок гор — остается кровля, вверху — небо, камни — внизу.

Хозяин бросает последний взгляд на мир: прощайте, груша-дичок и красноватая пчела, кипящая река и висячий мостик из тонких дощечек, шахматные поля и галереи лесов над полями. Прощай, веющая холодком снежная вершина вдали.

Патроны на исходе. Меч выбит из рук. Остается прыжок с кровли вниз…

Потомки племен, потерпевших крушение, — они пробирались к морю — их гнали от моря. Они разводили сады — у них отбирали удобные земли. Они жили в горах среди шакалов и занимались грабежом. Что еще им оставалось делать?»

Сванские селения в извилистых долинах высились, как колчаны, полные башен-стрел.

Не зная колеса, сваны и в летнюю пору возили бревна и сено на санях.

Они гнали из ячменя водку и убивали друг друга из-за водки.

Они мыли золото и убивали друг друга из-за золота.

Еще убивали они друг друга из кровной мести. Павлику и Машеньке довелось встретить на зеленом лугу среди рододендронов спускавшееся с гор траурное шествие.

Женщины в черном, с седыми космами распущенных волос негромко причитали. Мужчины с обнаженными головами несли на легких носилках пришнурованный к ним труп — пуля мстителя настигла кровника в горах.

Его дед, отец, дяди, старшие родственники убили и были убиты. Бесконечная цепь ответных убийств уходила в глубь времен. Мстя, он тоже убил, и теперь настал час его Седана, я не оговорился, реванш — та же месть…

Пробираясь в дальние убежища старины, Павлик и Машенька видели в Адыгее дольмены и в Северной Осетии древние капища, но это уже были охраняемые законом заповедники и музеи.

Аварцы лепили свои гнезда на орлиной скале.

— Но что это за шесты у тебя на сакле, сосед? Разве ты шейх и у твоего жилища знамя пророка? Или, натянув канаты над кровлей, собираешься, забавник, спорить в искусстве с канатными плясунами? Или, гордец, сам себе проводишь телеграф?

— Эй, кунаки, не шейх и не канатный плясун ваш сосед. И не его это выдумка. С вашего разрешения, это чудо техники — радиомачты — радиоантенны, — говорит Москва, а слушает Аварла.

В Пасанаури Машенька пробовала мороженое, а Павлик знакомился с хевсурами в синих, похожих на стихари одеждах.

Женщины в синих балахонах ехали по двое на одной лошади. Кооперативы долин звали их с гор за солью, мукой, мануфактурой, и хозяйка прихватила хозяйку. С женщинами спустился и мальчик в синем стихарчике.

В три года он примерил кольчугу предков, упал под ее тяжестью и не заплакал.

В четыре — увидел людей, одетых не так, как хевсуры, и не удивился.

Теперь ему было шесть, он презирал мороженое, но скосил глаза на карандаш. Павлик протянул ему карандаш, и щеки мальчика зарумянились от удовольствия.

На этот раз Павлику с Машенькой предстояло освоить седла.

— Я и не подойду к лошади! — отрезала Машенька — и подошла.

— Не сяду на лошадь! — и села.

— И ста метров не проеду верхом! — И вот уже пятые сутки, в ливень, через ледяные броды, верхом пробиралась Машенька вместе с Павликом и другими членами экспедиции по малодоступной горной тайге.

Группа насчитывала двадцать всадников и, включая вьючных и запасных, двадцать пять лошадей — таких многоопытных, как Булат, Букан, как Буржуйка, и впервые ходивших на Бию — молодых, вроде Пурги.

Все лошади обладавшие своими характерами и темпераментами — легко возбудимые холерики и неторопливые флегматики, быстрые на решения сангвиники и склонные к мрачным предположениям меланхолики, одинаково соблюдали общелошадиные хитрости.

Ночью они собирались в замкнутый круг крупами наружу и, лягаясь, могли отбиться от дикого зверя, с какой бы стороны он ни напал.

Подпуская людей, они не давали надеть уздечку, а перед седловкой надувались, и Машенькина Буржуйка больше всех, но, преодолевая лошадиное лукавство, Машенька в лыжном костюме, с баклажкой спирта у пояса, затягивала подпругу как можно туже.

На крутом подъеме путешественники покидали седло и подымались, держась за конские хвосты.

Спускались чуть ли не под углом в 45 градусов по канаве, где жидкая грязь скрывала пни и камни. Всадники, перенося центр тяжести, отклонялись к лошадиным крупам, а лошади в поисках более удобного спуска покидали «дьявольскую лестницу». Тогда кричали «конюха назад», и Алеха направлял виновницу беспорядка в грязную канаву.

Такова была дорога, называемая — очень дурная — трактом, а никудышная — вьючной тропой.

Сбегавшие с гор ручьи разлились от непрерывного дождя, и лошади не переходили, а переплывали реку.

Булат — конь проводника, деда Агафонова, — кашлял, но при переправе монументом стоял в горной стремнине, и на Булата несло менее сильных лошадей, которых в случае чего, наклонясь с седла, хватал за узду и выдергивал из струи суровый мужик новгородских пятин — дед Агафонов.

Нервная Пургочка конюха Алехи (дед Агафонов Алеху не страховал) потеряла дно. Ее сбило и понесло. Среди белых гребешков возникали морда и передние копыта Пурги, голова и руки Алехи.

Алеху и Пургочку задержала склонившаяся в рассыпную волну береза, и они порознь выбрались из реки.

Машеньке переправы нравились. Павлик же их возненавидел. Переправлялся последний, уже боясь задержать деда.

Дед помогал Павлику и уезжал вперед. Мокрый Павлик оставался один. Он прикладывался к баклажке — спирт возвращал ему бодрость, и веселей догонял лошадиную компанию Павликов гнедой, в черных потеках Букан.

На пятые сутки просветлело. Дождь еще висел седыми космами на обозначавших тракт шестах с клочками сена и посыпал каплями и листочками поленницы в березняках, а тучи все-таки отставали и отставали…

Перед сумерками группа остановилась над взрытой воронками яростной рекой.

Развьючили лошадей. Развели костер. Мясо подгнило, хлеб разбух, и путешественники ограничились чаем.

Как и другие, разбив палатку, Машенька и Павлик положили потник у входа и легли поверх спальных мешков.

Обильная роса обещала хорошую погоду. Наступила ночь, и в необычайной ее сырости задвигались ночные тени.

Змеи бесшумно подползали к палаткам, но, почуяв запах конского пота, бесшумно уползали.

Медведи мягко сходили с гор, но держались поодаль от беспечных людей и готовых к круговой обороне лошадей.

Дух войны надел ночные туфли и трудился в тишине.

Он вел судно с оружием для своих сторонников в нейтральной стране по ночным водам другой нейтральной страны.

Он инструктировал своих горничных в иностранных спящих отелях и обучал своих дипломатов по тревоге вскакивать с постели в ту пору, когда чужие министерства иностранных дел спят.

Он проверял свой полигон в лесу и аэродром — под землей.

Он строил броненосцы и прятал их по карманам.

Все делал он под покровом ночи. Его уличали ночью, и тогда днем он приносил извинения…

Павлика разбудила кукушка. Она куковала без конца. Павлик потерял счет обещавшим бессмертие ему и Машеньке успокоительным ку-ку.

Солнце, как в театре, раздвигало туманный занавес и переставляло за исчезающей кисеей декорации, и, как в театре, обозначались пестрые маковки и кровельки гостеприимного града Китежа, но это был не райгородок с горячей душевой и кафетерием, а встающие из мглы, озаряемые солнцем деревья.

— С погодой, граждане! — покрикивал дед Агафонов, и приходилось подыматься, седлать и вьючить, ехать на переправу, развьючивать и расседлывать и переправляться — лошадям вплавь, людям с седлами и вьюками на лодке.

Переправа затянулась за полдень, и снова седлали и вьючили, и снова ехали, но уже отбиваясь от слепней и жалея о дожде, который от них спасал.

До Ойрот-туры считали сто километров, до Бийска — сто семьдесят пять и до Москвы — около трех тысяч с половиной, по здешним расстояниям — пустяки.

Все здесь было огромно: луговой колокольчик — со станционный колокол, а луг, впрочем совершенно левитановский, пейзажист смог бы нарисовать только на всех стенах нынешнего новосибирского вокзала. Дудка зонтичного растения равнялась наибольшей трубе органа. А деревья служили шандалами грозе: великаны, освещая местность, расщепляли кедр и вставляли в расщеп молнию. Реки здесь располагались в глубочайших бороздах, проведенных перстами гигантов, и, как перевернутые гигантские ладьи, занимали горизонт высочайшие горы Алтая.

Человек же был мал и робок.

Человека преследовали нужда и беда, мазали его тропинки черным клеем, чтобы задержать, ставили чугунные капканы, желая схватить.

Путешественники сушились на пригорке у недоверчивой деревушки.

На пихте висело седло, а под пихтой среди полешек лежали поленья, деревушка же у Алтын-кола не могла знать, что за люди стали лагерем, может, и фармазоны.

Прибежали здешние круглоголовые дети и, подобрав полешки, убежали.

Поторопился за поленьями круглоголовый юноша — не старший ли брат? — и, не взглянув на приезжих, унес поленья.

Пришел за седлом круглоголовый человек лет сорока — не отец ли? Постоял, поглядел. Оставил седло на пихте, ушел и вернулся с музыкальным инструментом — с вилочкой, в середине которой была укреплена игла или стальная пластиночка. Круглоголовый музыкант заставил вибрировать иголочку или пластиночку, и она зажужжала пчелой, подслушавшей историю человеческих надежд.

Павлик записал здешнюю легенду, изменив концовку.

«Алтайский бог создал тела мужчин и женщин и послал ворона добыть для тел души.

Добыв души, ворон зажал их в клюве и полетел обратно.

Долго летел ворон и захотел есть.

Он заметил труп верблюда, но пролетел мимо.

Спустя сутки наглядел конский труп, но воздержался.

Через день крылья едва подымались. Ворон увидел мертвую корову. Голубые коровьи очи манили и влекли.

Ворон потерял самообладание. Восторгаясь, крикнул: «Ах, какие глаза!» Выпав из клюва, души рассыпались по можжевельнику, по кедрам и соснам, по елям и пихтам. Потому-то хвойные деревья и зеленеют не только летом, но и зимой.

Человеческие тела в ожидании душ хранились во дворце. Их сторожила бесшерстная собака — голая, как человек.

Алтайский бес, посулив собаке старую шубу, проник во дворец, дал людям душу, но, завладев людьми, обрек их на трудные пути.

Человек шел безлюдной тропой и обращался к имеющим души деревьям и к птицам лошадиных мастей.

Он шел по кедровнику и просил кедр:

— Тишина заложила мне уши, мои губы подобны коре. Ты, беседующий с большой травой, ты, советующийся с высоким облаком, поговори со мной, дай мне совет. — Но кедр молчал — разве говорят кедры?

Человек шел над гусиным озером и умолял гуся:

— Ноги мои устали — сам я утомился. Ты, летящий над буреломом, ты, переносящийся с утеса на утес, стань мне другом — конем, мой быстрый гусь, мой каурый гусь! Но только шаманы летают на диких гусях.

Человек шел вдоль скал, похожих на иконостасы старинных храмов или на щеки демонов, и не знал, кому молиться, но, взглянув на реку, под которой злые духи разводили костры, увидел на кипящей реке плот, а на плоту — людей среди рюкзаков и всяческого инструмента.

— Ого-го, — крикнул он, — возьмите с собой!

— Ого-го, — отвечали с плота, — мы пришлем за тобой самолеты!»

Павлик переживал эпоху великих открытий.

В зиму после алтайского путешествия он изучал старые сказки Родины, а Машенька помогала их систематизировать.

«Как добиться счастья!

Якутская сказка рекомендовала старику и старухе родить мальчика с золотыми волосами и серебряным телом, нивхская — расщепить березу и поймать в расщеп злого духа, об остальном злой дух позаботится сам.

Сказка гольдов предлагала пронзить одной стрелой девять железных лопат, девять иголок, девять досок, ингушская — обвязать веревкой аул и взвалить себе на плечи, а если это не под силу, то перья одного летящего голубя незаметно передать другому летящему голубю, ведь выдергивать и вставлять перья сможет и малое дитя.

Русская сказка советовала выкупаться в кипящем молоке, эстонская — позволить змее трижды поцеловать тебя в губы, наиболее оптимистическая из сказок — ненецкая — трижды быть убитым палкой для понукания оленей, а после третьей гибели достаться на пир волкам и лисицам, затем же воскреснуть, и счастье тут как тут.

Но чеченцы разрешали этот вопрос радикальней. Чтобы поскорей достичь счастья, надо добыть коня или сократить дорогу. А если коня нет, то его может заменить палка, и хотя дорога создана богом, ее можно сократить рассказом. Однако не всех это устраивало.

Безумец рассчитывал найти основу вечного движения, а мудрец объяснить мир.

Прокаженный требовал молока царицы тигров, излечивающего от проказы, старик же настаивал, чтобы после 25 лет не прибавлялись года.

Горбун желал схватить слона за ноги и швырнуть в свой горб.

А кузнец задумал выковать солнце.

Все это было доступно лишь богатырям, и богатыри стекались к Павлику отовсюду: с Десны и с Волхова, с Лены и Арагвы, с Зеравшана и с Пянджа.

Они прилетали на коврах, но и кони их были крылаты. Они приходили пешком, но каждый их шаг равнялся семи верстам.

Они разрешали загадки и выполняли поручения — утирали слезы плачущим и освобождали пленных, очищали непроезжие дороги и побеждали всяческую нечисть, чей бы образ нечисть ни приняла — волшебной красавицы или громадной осы.

Они добывали молодильные яблоки, убирая скалы, направляли воду в жаждущие поля, они изобретали клещи для тех, кто не может брать огонь голой рукой.

Они махали платком — и через реку повисал мост, играли на гуслях — и затихала буря, они запрягали змия в стопудовую соху — и на государственной границе ложилась межа, глубокая — как крепостной ров, высокая — как крепостной вал.

Некоторые из них, подобно Косте Константинову, не знали отца и матери — они, как сталь, рождались из руды. Другие всю жизнь лелеяли своих матерей.

Среди них были женщины-богатырши, их дети привыкали к подвигам с малых лет.

Сверстники одного из них лежали в люльке под ватными одеяльцами, а он бегал по двору, спал на земле и укрывался небом. Когда ему наскучила игра в бабки, он, заглянув на кузню, рванул наковальню и унес и принес обратно и установил на прежнем месте, и повсюду прошел слух — появился витязь необыкновенной силы, пусть служит добру, пусть начало его жизни станет концом дурных людей…

Другой девятилетний богатырь поразил пастушьим посохом конокрада и сбросил с седла восьмерых сообщников. Юноша — он и восемьдесят его товарищей обратили в бегство восьмидесятитысячную рать угнетателей, и его народ увидел освобожденную богатырем родину — белоснежные вершины, черные ели и красные маки.

Третьему герою было пять лет, а он набросил аркан на пятнадцать вражеских за́мков и переломил древки пятидесяти вражеских хоругвей, чтобы защитить мечту о прохладных летом и теплых зимой юртах и о не скудеющих не только летом, но и зимой степях.

Веками жили они врозь, ничего не зная друг о друге или зная дурное, и ничто не объединяло их, кроме веры в волшебную страну за далью непогоды. Там не успевает кончиться обильная осень, как начинается веселая весна. Невидные там на виду и некрасивые прекрасны. Страна эта как купол, на вершине которого сходятся человеческие желания.

Ради общей надежды сойдясь на общий совет, они решили объединить свои колчаны и свои свирели, и так родилась величайшая федерация богатырей».

Такова была институтская плановая работа Павлика; ну и влетело же ему и за Владимира — Красное Солнышко, и за добродетельного Джангара[11], и за великодушного Манаса[12], за дубовые гридницы и за бархатные юрты, за бурдюки и чаши, за древки и хоругви, в общем за идеализацию феодальных отношений.

Павлик любил институтский конференц-зал — зеленый стол президиума, виноградные грозди резной кафедры, спектры в хрустальных люстрах.

Но сейчас, когда решался вопрос о «Федерации богатырей», Павлику было не до канцелярского сукна и деревянного винограда, не до зайчиков в стеклярике люстр.

Павлик, конечно, верил, что собравшиеся профессора, научные и просто сотрудники института расположены к нему, он, разумеется, был уверен, что, отметив промахи, они отдадут должное главному — его умению мыслить исторической миссией не одного, а множества народов, составляющих богатырскую федерацию.

Но благожелательнейший Аполлон Александрович уклонился от выступления. Он сидел в президиуме и, сочувственно поглядывая на ораторов, чертил в делегатском блокноте крендельки и нолики, нолики и крендельки.

Но добрейший Геннадий Германович ничего не сказал в защиту Павлика. Он со своей прямотой хвалил Маркса, а затем позволил себе критиковать Канта.

Но обаятельнейший Викентий Викентьевич, указав на чрезвычайную опасность запятых не на месте, изящно наклонил голову набок и подверг Павлика изысканному колесованию.

Ай, как нехорошо! На собрании присутствовала Машенька, и Павлика распекали при строгой Машеньке.

Но это было и хорошо, так как сочувствующая Машенька находилась рядом.

Моря еще полны мин, а поля засеяны бомбами, но сходятся в ленинскую семью страны и земли, и хотя за летом, как всегда, последует осень и за годами зрелости — старость, но веришь — с ворот исчезнет надпись «злая собака», и вместо «берегись автомобиля!» напишут «здесь подвезут».

Павлик так и не кончил свой очерк «К истории слез». Он работал теперь над книгой, которую можно было бы назвать «К истории желаний». Павлику хотелось сказать в ней о людях под звездным куполом.

Очень просто. Лыжница и лыжник бегут на последнюю электричку, но электричка тут ни при чем. Радость зимней ночи — сверкает Орион, а ниже и левей — лучезарный Сириус. На Орион и на Сириус держат они путь. Ну что ж, дай бог, чтобы бог дал.

Или — ночной поезд у безмолвного семафора. Тишайший мотылек порхает вдоль рельса, но ребенок в вагоне проснулся и тянется к звезде в окошке. Наклоним ему небо, и пусть нескоро узнает, что не все красивое на земле прекрасно.

Маша теперь реже переводила и чаще помогала Павлику.

Они вдвоем собирали звезды человеческих судеб — крупные и мелкие, ибо даже великое и общее немыслимо без личного и малого.

Первый трактат своей книги Павлик посвятил пассажирочке с «Кахетии» — уж очень беспомощной она казалась.

Павлик заметил ее на палубе у трапа, когда теплоход бросил якорь в Сухуми.

Симочка была черненькая, с маленькой головкой, как у змейки.

Она провожала летчика, и, хотя они встретились несколько часов назад, Змейка была печальна, но улыбалась, а безукоризненный летчик, сам любуясь собой, утешал:

— Симочка, не надо грустить, хотите на память фотоаппарат? — И прикоснулся к щегольскому ремешку.

Она отстранила белую и мягкую руку летчика и попросила сигарету.

Он предложил всю пачку, но Змейка взяла лишь одну сигарету и теперь жалела.

Еще только заметив летчика, она пришила к блузке рюшик, а потом, прижав черную головку к кармашку ладной гимнастерки, танцевала с летчиком, и вот в золоте и в лазури абхазского сентября он спускался по трапу.

Море и теплоход принимали жаркий блеск субтропиков, но горячие пальмы остались позади, чайные горы, мандариновые и табачные кордоны отпылали, четче определились лысые холмы и на холмах цементные заводы. К вечеру палуба остыла, а море стало и вовсе теплым.

В ресторане первого класса Змейка пила чай без лимона, а за тем же столиком занимался водкой и бифштексом, надо полагать, главбух на отдыхе. Он не мог управиться с развесистым куском мяса в качавшейся лоханочке и не обращал внимания на Змейку, а Змейка улыбалась.

«Положите бифштекс на тарелку, вам будет удобней», — хотела сказать она, но допила пустой чай и так и не сказала.

В веселой Ялте она сидела рядом со старым актером под олеандрами. Он купил Змейке мороженое на лучинке и заснул. Ему снились хризантемы. Капельдинеры внесли на сцену корзину хризантем. Он весь в белом среди опасных красавиц австрийского двора играл Орленка…

Змейка разбудила его после первого гудка «Кахетии».

Возвратясь на теплоход, Змейка отпорола рюшик и надела блузку задом наперед, так, что вставочка оказалась на спине. Она думала потанцевать со стариком актером, но он, сделав с ней круг, сказал «извини, душенька» и ушел в каюту досматривать сны.

Гражданин с ухом, за которым хорошо держать аршин, повел Змейку в музыкальный салон, но аккомпанировать не собирался и петь не просил.

Достав паспорт на имя гражданина Картинкина, а из паспорта сложенный вчетверо листок, развернул его, расправил и прочел последнее письмо бывшей юридической своей жены Анны Картинкиной.

Он обещал завещать ей долгосрочный вклад в сберкассе, местопребывание которой хранил в тайне, однако недостойная супруга сбежала к безногому сапожнику.

Забивая гвоздочки, сапожник читал кожаные и кожимитные страницы подошв. Анюта, Нюра, Нюша — какими только именами он не называл свою Аннушку! Вот эти ходили по усыпанным лилиями горным вершинам, эти же — по канцелярским кнопкам долин.

Ах, гражданин Картинкин не хватал звезд с небес, даже Змейка поняла это, но ради него она накинула косынку на плечи (а какие у Змейки плечи!) и готова была положить ему на грудь черненькую головку, но Картинкин не танцевал.

Палубные пассажиры укладывались под шлюпками, откуда были видны вверху искры из трубы, а внизу, в овальном прорезе — музыкальный салон и все еще рассматривающий сберкнижку недоумевающий Картинкин.

Ни он, ни актер не вышли проводить Змейку в Евпатории.

В темном море серыми газетными листами плавали медузы, и она, повязав голову косынкой, в какой-то тальме сошла на катер, а матросы опустили в катер носилки с подростком, возможно, с сыном Змейки, которого она привезла в Евпаторию, надеясь на целебные свойства евпаторских грязей.

Во втором трактате говорилось о ревности больных.

Окна клиники выходили в сад, и не помню, в каких палатах терапевтического отделения лежали больные женщины, недавно поступившие и выздоравливающие, и, как всегда на свете, за окошками одной палаты высились деревья с прекрасными именами — айлант, тис, а за окошком другой росло обыкновенное дерево, называемое на языке ботаники вульгарным.

Кончался апрель с его обещающими теплый дождь лиловатыми небесами, шел май с темной зеленью в светлой тени, и, как всегда, одних посещали по воскресеньям, в будни же вызывали к окнам, им приносили и передавали подснежники, ландыши, а к другим никто не приходил, никто не вызывал их к окошку, и, ничего не получая, они встречали чужие цветы жалобным взглядом.

И, как всегда бывает, у постели одних врачи со студентами задерживались, а у других останавливались ненадолго или вовсе не останавливались, считая типичное развитие болезни малоинтересным для профессиональной любознательности. Больные же, завидуя удачливой соседке, считали, что к ней относятся внимательней и лечат лучше.

— А у нас тис, а у нас айлант… — торжествовала одна палата, а другая, глядя на свое вульгарное дерево, будто конфузилась даже.

Но, как всегда бывает в этом лучшем из миров, соблюдающем равновесие печального и радостного, именно это простенькое деревцо облюбовали дрозд с дроздихой, устроили гнездо и задумали обзавестись дроздятами.

И тут появилась белка.

Дрозд и дроздиха вступили в бой, и перед белкой замелькали крылья и клювы.

Белка пыталась спрятаться за ствол, но дрозд и дроздиха были уже там. Белка перескакивала на другую сторону, но и там налетели на нее дроздиха и дрозд.

Палата вульгарного дерева пригласила соседок.

Почти всем им случалось наблюдать, как разламывался в воздухе боевой самолет, но такого не видела ни одна из них.

Описывая вокруг дерева концентрические круги, птицы гнали белку, тоже описывавшую концентрические круги, ниже и ниже, пока не принудили спрыгнуть в траву и побежать.

— А мне принесли нарциссы… а мне — тюльпаны… а мне — сирень… — говорили счастливые обладательницы цветов, вступивших в июнь.

«А мне ничего не принесли», — думала та, которой не приносили и не передавали ни нарциссов, ни тюльпанов, ни сирени, но каждая, получившая цветы, уделяла ей цветок, или несколько цветов, или цветущую ветку.

Боже мой, какое лето!

Во время обхода молодой врач, совершенно уверенный в своей рецептурной книжке, задерживал доктора медицины у этой постели на три минуты, а у той — на пять, а к больной с обычной, хотя и трагической, историей болезни решил доктора медицины не подводить.

Он сказал что-то на лекарской латыни, и больные насторожились, а доктор медицины тотчас подошел и присел у постели именно этой больной.

— Почему? — спросил молодой врач, когда докторский штаб вышел в коридор. — Случай весьма обыкновенный.

— Коллега, — ответил доктор медицины, — изобретены превосходнейшие лекарства, они даже помогают иногда, но лучшее лекарство — наше участие.

Старые соседки выписывались, и поступали в клинику новые соседки, а больная, не представлявшая научного интереса, все лежала, однако сопротивлялась болезни, и уже цвели львиный зев и бальзамин, а потом астры, и в октябре, — морозник, и, наконец, когда снег и ветер нарезали на стеклах ледяные арабески, тогда в нескольких газетах прислали живую фиалку.

— Ах, эти темные листья и лиловизна цветка — как обещание апрельского дождя!

Немыслимо не пережить его хотя бы еще раз.

Вот так и охранялся свет звезды, готовой погаснуть.

«Старинные авторы, — начинал Павлик следующий трактат, — сообщают об удивительных ранах: копье прошло под сердцем воина и вышло из бедра, но воин уцелел, поправился и по-прежнему держался на коне, другой же погиб от скрытой в шитье иглы — он умирал в форштадте, а вопли его раздирали цитадель…

Старик — ботинки № 45 — знал, чего он хочет, но изнемогал от булавочных уколов: от перенесения троллейбусных остановок и перепроверок полотенец в гостиницах, от уцененных мыслей жены, от узких вокзальных дверей, рассчитанных на ущемление рвущегося на перрон зайца и не предусматривающих плацкартного путешественника в 110 кило, — в общем от самого себя…

Уважаемые товарищи, он писал диссертацию на тему, которая тогда могла показаться фантастической, его уколола вечерняя газета и раскритиковала республиканская, а отдел кадров недвусмысленно предупредил: «У нас незаменимых нет».

Но он не бежал, как бросающий собственную голову трус. Наметив маршрут, Старик поехал на новый, еще не открытый канал, о котором страна мечтала два с половиной столетия. Радость присутствия при очередной встрече родных рек, надеялся он, вернет ему силы и позволит ринуться в атаку на маловеров и невежд.

Он продумал все детали, не учел только плановости питания, и на следовавшем из Москвы в Ростов случайном «Василии Жуковском» профессора не кормили. Центр оформил макароны лишь для студентов. Старик негодовал на Дону, а сердитый его рык слышала Кубань.

Полосатая пижама — директор ресторана захлопал в ладоши:

— Студентов прошу к столу! — И они ринулись на макароны.

Экскаваторы на своем марсианском пиршестве наклонялись, разевали и набирали полные пасти.

Старик не мог глядеть на их обжорство. Он сдерживался, но не сдержался:

— Когда будут кормить профессоров?

Минул час, второй, третий, а профессоров не кормили, тогда старшее поколение бросилось искать ресторатора, но он, сменив пижаму на москвошвеевскую пару, исчез среди прочего так называемого населения.

Старик мерил палубу гигантскими шагами, но хотел сидеть. Студенты же заняли все скамейки. Сдвинув их и превратив единственный лонгшез в ломберный стол, спиной, да-да, спиной к шагающим экскаваторам дулись они в подкидного дурака.

— Недопустимо!.. Потрудитесь освободить кресло! — Старик хотел рявкнуть, но не рявкнул, хотел рухнуть прямо на карты, но немного пробежал рысью и перешел в галоп, и, надо полагать, от его галопа по степному морю пронесся вихрь.

Капитан в стеклянной рубке торопился отвести речного «Василия Жуковского» за плотину, так как по лиловой степи, пригибаясь, начинала перебежку трава, и рукодельное море готово было выдать шторм баллов на девять.

Старик потерял шляпу, и шерсть у него на голове поднялась. Он метался с кормы на нос и с носа на корму, и тут холст лонгшеза вздулся, и взвилась козырная шестерка бубен, и туз пик, и вся колода, и ударило, и засверкало, хлестнуло, заструилось по цельным стеклам салона, облепленного прозрачно-зеленой поденкой.

Но капитан успел отвести теплоход за плотину.

За ней — в лиловом море ломались молнии, а внизу, перед «Василием Жуковским», светлела степь, канал и суда с камским лесом.

Грозой повредило мачты высоковольтной передачи, и электроэнергия на шлюзе отсутствовала.

Студенты с энтузиазмом вызвались вручную открыть ворота шлюза.

На капитанском мостике установили раздвижную лесенку, которой пользуются в вагонах, влезая на вторую полку, а с поручней мостика перебросили доску к тополькам над шлюзом.

После дождя было скользко, и студентам пришлось разуться.

Капитан в дождевике лично выпускал их с мостика, как парашютистов с самолета, однако вверх, так как «Василий Жуковский» полностью погрузился в затененную шлюзовую камеру.

Студенты бросились к лебедке. Тогда и Старик пушинкой взлетел на капитанский мостик, сорвал с себя ботинки и носки, вскарабкался на вагонную лесенку, забалансировал на доске и, смахнув мешавшего ему студента, достиг лебедки.

Да, уважаемые товарищи, Старик работал, как сорок тысяч юнцов работать не могут. И когда оставленные им на капитанском мостике ботинки № 45 с засунутыми в них, несмотря на лето, шерстяными носками проследовали под величественной, как ода, аркой, украшенной пучками стягов и пушек, и под рукоплескания берегов двинулись вдоль штормового неба в молниях и в радугах, то это был триумф старости и полнейший разгром всяческих сосунков.

Впрочем, сосунки, приподнявшись на цыпочки, хлопали Старика по плечу и называли в доску своим, а студент, особенно энергично отодвинутый от лебедки, с завистью сказал из «Тараса Бульбы»: «Ишь, старик собака!», и Старик не обиделся, а был польщен, и бронзовые всадники салютовали ему, и корветы на арке семафорили в честь него, и директор ресторана принес миску с внеплановыми макаронами.

Старик ел из миски и, краснобайствуя о диссертации, едва не проколол вилкой лучшего своего друга — ресторатора, опять надевшего полосатую пижаму».

Павлик и Маша расстались со Стариком на речном, а встретились рядом на морском вокзале, чтобы продолжать совместное плавание на «Симфонии» — товаро-пассажирской скорлупке.

Плавать бы ей мимо тихих стожков на тишайших лужках, огибать бы стоящих в Доне смирных рысачков, пристраиваться бы к избегающему морских просторов гусиному выводку, а ее носило по морю, да еще по мелкому — Азовскому, моря же, как люди, — чем мельче, тем вздорней.

Дон доставляет пассажирам истинное наслаждение. Накупят они раков, ломают и посасывают рачьи клешни, но стоит кораблю выплыть за линию углубляющих донское устье орденоносных земснарядов, и пойдет потеха!

Старик только расположился на носу и собрался закусить, как море обдало кофейник с чаем и его самого, сдуло с «Симфонии» рачьи клешни и загрохотало железными койками, следовавшими в адрес ейского общежития.

Бакены заплясали плавучими минами, а «Симфония», как всамделишная «Куин Мэри», зазвонила в настоящий морской колокол.

К ночи и вовсе посвежело.

Укачало казачек и сталеваров, даже капитана с Белого моря травило, а Старик ничего, слегка поддерживал беломорца, перегнувшегося через прутики поручней, и напевал: «Мы — парни бравые, бравые, бравые…»

Свежая погода нравилась ему: все будет нормально!

Но его уверенность требовала незначительнейшего подтверждения — придет «Симфония» по расписанию, и утрет он нос критикам и оппонентам, а на булавочные уколы ему наплевать: «Мы — парни бравые…»

В потемневшем море белела пена. Из нее, как из белых семян, мгновенно вырастали деревья. Рощи бросались под «Симфонию», чтобы опрокинуть, но, ударясь о борта, рассыпались вокруг мокрыми ветвями и листьями.

Ночное море загромождало фарватер дикой ярмаркой: взлетающими и падающими качелями, неистовыми каруселями, где демоны на морских коньках и демонши на раковинах-колесницах проносились мимо и прыгали в волны, чтобы ухватиться за «Симфонию» и остановить, но винт наматывал их космы, и демоны и демонши с воплем тащились за храбрым корабликом и, оторвавшись от него, пропадали в темноте.

Старик стоял на палубе и глядел в ночь.

То, что казалось дальним заревом заводстали, было светом в иллюминаторах встречного суденышка, по сравнению с «Симфонией» и вовсе ничтожного. Освещенное ее прожектором суденышко на миг стало молочно-голубым, но вышло из бледного луча и растаяло. «Симфония» же взбиралась на двухэтажную волну и, проваливаясь вместе с двухэтажной волной, продолжала бег, освещая зеленоватое, в белесых кружевах теперь пустое море, быстрые облака над ним и летящие по ветру волосы пассажиров, предусмотрительно заткнувших кепки в карманы.

Азовское море шипело и свистело, будто в него валили горячий шлак, будто красный огонь плавки перекатывался на черной волне, но это свистел ветер, и, переваливаясь, шипел гребень волны, а красный отблеск был лишь отражением бортового огня, и все же к красному блеску тяжелого моря присоединилось зарево заводстали.

Уважаемые товарищи, «Симфония» пришла минута в минуту, как и полагалось прийти. Вот и хорошо. Кто же посмел сказать: «У нас нет незаменимых, вы, старый человек, не нужны!» До зарезу нужны! Наш дряхлеющий Святогор не должен ощущать роковую слабость.

Ехал он, ехал и наехал на последнюю свою сумочку. Ловко нагнулся с седла, мизинчиком поддел, легко выдернул, а сердце разорвалось… И, сделайте одолжение, над чудаком моим не смейтесь, молодые счетоводы.

В следующем трактате Павлик рассказывал о мальчике Коле и девочке Шуре. Они сами раздавали звезды.

Приятель Коли Колпикова — «Скупка бумаги от населения» — сообщал о Коле и себе:

— Старую фамилию я оставил старому миру, зовите меня — уполномоченный Утиллер — через два «л». Я люблю прекрасное, а кроме того, избавляю человечество от лишнего: хожу по дворам и трублю в рожок, как почтальон из «Имперской графини Гизеллы». Мне досталось 150 ее граммов — начало и середина, и я платил бы рубль за страницу, чтобы узнать, чем же все кончилось… А Коля не интересуется. Подавай ему инженерный устав генерала Бонапарта. Ребенку необходим люнет… А что такое эскарп, вы тоже не слыхали?

Иногда трубит Коля. Он трубач моего неудовольствия. Пенсионеры выносят то да се, и Коля Колпиков набрасывается на «Весь Петербург», набивает цену. И все смеются: и ответственные съемщицы, и непрописанные зеваки, двор и подъезды, окна и форточки. Смеется недовольный уполномоченный Утиллер. Только Коля — почтальон всеобщей улыбки — не улыбается. Он мыслитель. Он думает о санкт-петербургском градоначальстве. Поверьте Утиллеру — еще будет расплескивать Большую Волгу электробуксир «Академик Колпиков».

Шура Федорова жила на границе степей и пустынь.

Летом здесь чересчур много солнца на единственную ржавую копанку, осенью — слишком много капель на один серый стебелек. И зима тоже серая с прорыжью.

А у Шуры Федоровой цветные карандаши. Вырезывает она кружева из бумаги и рисует на них ясно-небесными карандашами звезды — звезду Трифолиум и звезду Сальвию, а, между прочим, трифолиум — обыкновенный клевер, а сальвия — шалфей.

Вот так и составляет Шура свои клумбы звезд, и все красные углы и посудные полки — на краю степи в Шуриных звездах, и всем ее звезды необходимы: и тем, кто в поле, и кто в конторе, и состоящим на иждивении, и бобылям, и тем, кто был равнодушен и полюбил, и тем, кто был мягок, но очерствел, и даже пьянице («да пропади все пропадом!»), и даже евангелистке («пострадай и спасешься!»). Значит, радость евангелистки не от страдания и горький пьяница не так безнадежен… и вы уж постарайтесь, дорогой товарищ депутат, выделите из государственных фондов небесную искорку Симочке, утвердите Утиллеру его фамилию, не забудьте, два «л», а мы вам поможем. И если не под силу будет тяжесть старику Святогору, подымет тяжесть Коля Колпиков.

XX век умножал скорости и сокращал расстояния.

Павлику и Маше открывалась великая Родина — вся от поросших земляникой лесных узкоколеек Закарпатья до леса мачт за последними кошками Амура, от крекингов над гортензиями до телевизионных центров на вечной мерзлоте.

Не так давно к розам Махачкалы прибавились шпалеры измаильских лоз, и к аистам на минаретах Бухары — рижские чайки, и уже совсем недавно среди песков затрубил тепловоз, а Большой Днепр потребовал морских судов.

У Павлика и Маши была своя география.

Не градусная сетка, а железнодорожная сеть и линии водных и воздушных сообщений.

Не географический ландшафт, а дополнительные цвета — черная и багровая геометрия Туркмении, белые волны и синие облака Прибалтики, изумруд киргизских горных лугов и красные кофты верховых киргизок, пасущих скот на крутизне.

Не население, а встречавшиеся им люди, хотя бы водитель, возивший их на Иссык-Куль, или слепой турист с Военно-Осетинской дороги, или шуйский плотник, летевший с ними над Голодной степью.

Река Чу разливалась среди глухих увалов в спокойное водохранилище, а ниже вываливалась алмазной россыпью из тоннеля, бушевала в узкой щели, плескалась на широкой долине и постоянно меняла цвета — от бледно-бутылочного до такого желто-красного, будто в реке развели толченый кирпич.

Водитель любовался многоликой рекой Чу, останавливался, поглядывал, вновь и вновь восторгался:

— Елки-палки, какие у нас реки!

Слепой турист присоединился к ним в Алагире. Он шел, опираясь на плечо сына. Трогал ноздреватые памятники жертвам кровной мести и плюшевые цветы эдельвейса, пробовал на ощупь старые бревна осетинской священной избы и выпуклый колокол на Мамисоне. Он различал горные потоки по грохоту и нарзанные источники по игре пузырьков. Свежесть, коснувшаяся его щек, напоминала ему о ближнем леднике, а внезапная ласковость воздуха — о том, что кончилась суровая Осетия и началась прелестная Грузия.

Они проезжали селение виноделов и ехали под легендарной горой. Слепому приносили стакан терпкого вина. «Вот и совхоз «Хванчкара», — говорил слепой. Ветер бил в защитное стекло. «Вот и гора Прометея!»

Шуйский плотник, отведя шторку, смотрел в самолетное оконце на Голодную степь и повторял: «Хорошо, очень хорошо!»

А что хорошего: в песке, как дырки от палки, — колодцы, как кочки — юрты, а плотник «хорошо да хорошо!». И туг на канале оказался у него дружок-уртачок, и не говорите, рубанок и ранда[20] душа в душу живут.

Многие из тех, кого Павлик и Маша встречали в аэропортах и на пристанях, с кем знакомились в автобусах и поездах дальнего следования, сами были как звезды, о них рождались сибирские и дальневосточные трактаты Павлика, его трактаты нашего крайнего Запада и Ближнего Востока.

И опять была пустыня.

Она плыла и жгла, и единственная тень, поспешавшая на коротких ножках за колесами грузовика, не могла принести облегчения путникам — Маше и Павлику, рабочим археологической экспедиции, ее завхозу с курами и арбузами, а также художнице, маститой, но хрупкой, вот уже сорок лет ищущей лучших красок для лучших идей.

Павлик писал:

«Художница летела на железной лавке транспортного самолета, и ее принял глиняный аэродром. Дальше, в пустыню ее доставлял подпиравшийся бревнышком грузовик, и по дороге, если можно было назвать дорогой этот лабиринт в песчаных волнах, она зарисовывала результаты подрывной деятельности песка и ветра.

Когда-то, десять веков назад, здесь шумели мучные и фруктовые базары, ремесленники предлагали свое изделие и торговцы — товар, краснобаи, нахлебавшиеся горячей лапши, спорили о бесспорном, и стихоплеты, шевеля жирными от баранины губами, сочиняли пятистишия на газели меценатов.

Сейчас только голуби селились в мечети, занятой барханами, и ветер на территории бывшей ярмарки перебирал не имеющие веса монетки древних сделок.

Грузовик углублялся в пустыню, где когда-то были бахчи. Он переваливался с боку на бок, и путникам наскучило сползать и хвататься за борт.

Художница надела перчатки, и потому ссадины у нее на руках были не видны, сама же художница о них молчала.

Раскрыв клювы, круглыми глазами глядели задыхающиеся куры на катившиеся на них литые ядра арбузов, пока куриные сердца не перестали трепетать.

Один арбуз раскололся и остался в пустыне вместе с выброшенными курами. Другие арбузы были съедены археологами и гостями археологов посреди пустыни за неструганым столом, над которым возвышался шест с подвешенным к нему сушеным мясом.

Мгновенно наступила ночь, но песочные часы пустыни не остановились. Остывшие струйки песка медленно присыпали вялые гребешки и распахнутые крылья кур, наконец-то вкушающих блаженную прохладу.

Из-за песчаной гряды выкатилась луна, и, озаряемый ею, возник лунный пейзаж — груды и рытвины дальних далей.

Молодежь археологической экспедиции ушла к цепи острых бугров, где были отрыты покои феодального замка.

Несмотря на почтенный возраст, художница пошла вместе с молодыми. Она наблюдала коварство луны, маскировавшей гибель и запустение феерическим флером.

Луна показывала сквозь него зал былых приемов, и стенная роспись казалась мягче, а принц на слоне — добродушней, но художница увидела принца, каким он был в давние года.

Предаваясь забавам войны, он воздвигал башни из черепов, а следовало очищать арыки и садить деревья.

Прохлада давно превратилась в холод. Художница спала в землянке под несерьезным пальтецом и согрелась только утром, когда на раскопки прискакали конные лесники пустыни.

Да, есть и такие, и есть костяной лес пустыни. Он не дает тени, а все же не подпускает пески к воротам восточных городов.

— Одну минуту, товарищи! — И художница набросала в своем альбоме фархадов в гимнастерках и в лыжном костюме Ширин с офицерским планшетом, готовых бомбить пустыню могучим семечком саксаула».

А скорый № 8 увозил Павлика и Машу с Москвы-реки на Амур.

Среди густеющих лесов Северо-Восточной Европы, с облепленных мелкой мушкой ярославских цветов тянуло теплым медом, а на лужках благоухал сенокос. Сено убирали на полуторке, и за ней, как за былой телегой с накладкой, по кочкам подпрыгивал гнетень[21].

Вятские и глазовские горушки переходили в горки, и тут, над железной дорогой, девицы ворошили сено: две в платочках на брови — вроде старообрядки, а третья — штучка в брючках — не студентка ли какого-нибудь высотного университета.

Здесь вечерело, а новое утро уже вынуло из ночи амурские острова, где также шел веселый сенокос и откуда буксир с баржей — оба груженные сеном — следовали через протоку, как хорошо очесанные возы через луг.

Глазовские и пермские горки превращались в вершинки, и на них, как на пурпуровых берегах крайней европейской реки, вертикально взлетали стрелы елок и стрелки елочек.

Уже открывалось каменное нагромождение Урала — грань более чем условная, но Павлик побрился на таинственном пределе частей света — невежливо было бы показаться в новой Азии с трехдневной щетиной на подбородке.

Сосед-генерал после столичной суеты больше полеживал. Пяток слов произнес он до Перми, а именно: увидев ростовские колоколенки на огородах, сказал «цикорные края» и на станции Шарье — «Европа!..», а после Перми вскочил, будто стряхнул с себя столичные заботы и волнения.

— Доброе утро! — крикнул он елкам и елочкам и только тогда заметил, что соседи умыты и причесаны, хотя по местному времени было рано, а по московскому — еще раньше.

Павлик приготовил блокнот.

Мальчик, которому его одноклассники поручили ничего не пропустить, пробежал от последнего окна к первому, где к Азии было ближе. Боясь прозевать торжественный миг, он заранее развернул общую тетрадь.

Мальчик считал важным точно засечь время, Павлик старался уловить черты перехода одного континента в другой.

Между тем переход этот незаметно для обоих наблюдателей совершился, и паровоз, и передние вагоны, и первое окно, у которого мальчик записывал, и среднее окно, облюбованное Павликом, Машей и генералом, и проводник в последнем окне того же вагона, и хвост поезда уже были в Азии, с ее великими низменностями и системами горных хребтов, с вытянутыми на многие километры холмами — гривами западных степей и потухшими и действующими вулканами над восточным океаном, с прорезывающими горы, пересекающими лесные массивы и замирающими в тундре величайшими реками, с глубочайшими котловинами, где может поместиться сто европейских морей, с огромными пространствами зыбких мхов, которые обходит зверь, с ее бесконечной тайгой, где и малой птице негде развернуть крылья.

Генерал одобрительно поглядывал на свою Сибирь.

— Обратите внимание: всюду береза — вон в овраге, а дальше будет в ущелье; а над Енисеем березка Офелия, сорвалась с камня и плывет в мокром веночке. А березы над Байкалом! Ветер и дождь клонят и гонят их вдоль оловянных волн, как русских баб в мокрых шалях. Есть березки-альпинистки — собрали рюкзачки и отправились в массовую горную вылазку; а есть березняки — как фруктовые сады — беленые стволы без конца и края.

Проводник надел поварскую курточку. Разнося чай, он работал, как фокусник: сахар вылетал у него из любого рукава: «Прошу, товарищ генерал, прошу, товарищ инженер!»

Павлик ехал в синей спецовке. Он был польщен, когда его назвали инженером, — он всегда мечтал, чтобы его книги выходили, как выходят технические, в синих переплетах с золотым тиснением.

Генерал мог бы рассказать о елях Азии, собранных и плотных, и о елях растрепанных, о роскошном муаре густых сосен и о соснах, которым пурга и тайфун оставили две-три ветки, о кедрах и пихтах, но как ашуг, впечатления которого переменились, поет о другом, так и генерал говорил теперь о воде.

— Чай покамест неинтересный, до самого Иркутска такой. Вода хлором отдает, а на Ангаре ополоснем чайнички — там всем водам вода. А вскарабкаемся на Яблоню, — так генерал фамильярно называл Яблоневый хребет, — там вода еще лучше, а в Улан-Удэ опять с хлором, а в Чите — не вода — кисель.

Чтобы не вспугнуть генеральские словечки, Павлик не записывал, а старался запомнить, хотя и знал, что в работе, целеустремленной и цельной, почти невозможно воспользоваться соблазнительными аттракционами чужих наблюдений.

Мальчик же с общей тетрадью, которого давно звали пить чай, влюбленными глазами глядел на генерала.

— Ты записывай, записывай, — говорил генерал, — классу доложи.

Мальчик смутился и убежал в свое купе.

Вагон остановился на таежной станции, как раз у фонтана, где цементные амуры, согласно реализму без крылышек и в купальниках, по мере сил изображали пионеров.

Генерал накупил газет и после читал вслух о жаре в Альпах и о наводнениях в демократической Германии. Было жарко и у нас на Дальнем Востоке, где город выстраивался в очередь к колясочкам с мороженым и автоприцепам с квасом и, покончив с минводами и лимонадами, требовал в гастрономах шампанского и в столовых окрошки.

— Погреемся! — говорил генерал. — За Читой угарцем начнет попахивать, будто Забайкальская и Амурская железные дороги мобилизовали наличные самовары и ставят их на еловых шишках. Значит, где-то горит тайга, и посмотрите за Шилкой-Пассажирской, за Тетеркиным Ключом задымится хвоя, и пробьется сквозь нее пламя, будто в тайге железнодорожный узел и все локомотивы со всех путей пускают пар, будто открываются и закрываются паровозные топки.

Мальчик уже без общей тетради притаился под стоп-краном у генеральского купе, но генерал заметил, позвал мальчика в купе и посадил рядом.

— Ты, видать, пятерочник! — и все рассказывал и рассказывал о семимильных сапогах экскаваторов там, куда одни метеориты залетали, о жар-птице электровоза, проносящегося вдоль глазастой сибирской деревеньки, о старинных трактах-колесухах и о коврах-самолетах — они как эстафета: приземлился на одном, а другой, заправленный, ждет. Перенес на него чемоданчик… и дальше.

Станции еще сохраняли старые названия: Проселок, Гужевое, Чахлово, Болотная, Снежница, Грязный (разъезд), Облепиха, на 5902-м километре от Москвы — Хохотуй (чего хохочешь!), на 6274-м — Кручина, но важнейшие новые железнодорожные линии впадали в магистраль, как великие реки в величайшую реку, но через грандиозные железнодорожные узлы красные тракторочки следовали на юг, и серые чаечки катеров — на север, а над всей огромной территорией станции, над множеством путей стрелок, сигналов диспетчер кричал по радио составителю: «Переставь Запад на Восток», и, понятно, по силам это было лишь богатырям.

Ну и люди были, как богатыри.

Изюбр и сохатый еще попадались, а медведь уже лег.

Поздней осенью, преодолевая бурелом, в мокром снегу, по звериным тропам, на оленях с минимальным вьюком, а потом на плоту по речке брызгалке-каменухе, где в тишайших коридорах накапливалась шуга, пробирались изыскатели железнодорожной трассы.

Олени отказывались идти — отпускали оленей, шли с максимальным вьюком на спине.

Плот застревал — слезали в ледяную воду и толкали плот.

Его разбивало — тогда мокрые до нитки, в набухших полушубках и задубевших плащах пешком передвигались по монолитным утесам или рубили второй, третий плот.

Вышел табак — курили древесный мох.

Кончились сухари — доели сухарные крошки.

Четвертому плоту слишком уж не повезло — его задернуло под лед, и каждый думал: «Выберусь на камни, все равно замерзну».

Рыбак с его острогой, поражающей хариусов, нашел в горной речке дневник отважных, имена которых стали названиями новых станций.

Вот бы Павлику такой несмываемый карандаш истории, он написал бы о подвигах, совершенных в будни.

Обедали вчетвером: Маша, Павлик, генерал и девушка из купейного.

Генерал взял пива и бросал в стакан соль.

— Какая бурная реакция! — сказала девушка, и генерал взглянул и спросил:

— Часом, не химик?

Оказалось, химик.

И тут в вагон-ресторан вошли новые посетители — скорее всего братья и, вероятно, их мать.

Они набросили две фуражки и кепочку на вешалки, а мать, как и полагается воспитанной в добрых нравах пожилой женщине, осталась в платке.

Генерал сидел спиной к ним, а Павлик — лицом и сразу приступил к сочинению богатырской повести.

«Вот они идут в транссибирском экспрессе через гармоники между вагонов, через тамбуры, вдоль купе, мимо полок и лавок.

Сыновья стройные — как сибирские кедры, смуглые — как кедровые орешки. У матери же морщинки, морщинки на лице желтоватой белизны кедрового ядрышка, хотя и утешена мать сыновьями.

Силой они в Илью Муромца, учтивостью — в Добрыню Никитича, кротостью — в Давыда Кроткого, красотой — в Осипа Прекрасного.

Идут четверо. Старший открывает двери. Потом идет младший, за ним — мать. Знает она, не оступится младший сынок на площадке, а все же следит тайным взором, чтобы, упаси боже, не оступился.

Идя последним, средний сын закрывает двери.

Добрались до вагона-ресторана, набросили военные фуражки, а младший — кепочку-блинок на вешалку. А мать, как полагается, в платке.

— Разрешите меню…

Заказали «400 грамм» московской, борщей флотских — четыре и четыре какао.

Мать свою стопку старшему отдала с поклоном:

— Выкушай, батюшка!

Мать свою тарелку среднему подала:

— Похлебай, миленький!

Мать свой стакан младшему пододвинула: «Попей!» А его, пустой, себе взяла, чтобы не конфузился голубок.

Сама хлебушка пощипала.

— Я в вагоне чайком побалуюсь.

Вот так и посиживали. Три сына опрокинули стопки и поморщились, и младший поморщился, точь-в-точь как старший. Вот так они кушали и пили, а сибирская степенная мать тихонько радовалась солидным деткам.

А старший с уважением спросил официантку: курить разрешается, и, получив утвердительный ответ, надорвал канский «Беломор» и выщелкнул братьям по папироске, и мать взглянула на младшего, но виду не подала, что тревожится, не закашлялось бы дитятко.

Старший и расплачивался.

Потом сдернули с вешалки военные фуражки и кепочку-блинок и двинулись к себе, говоря «извините» и «прощения просим».

Теперь открывал двери средний, за ним шел младший, потом мать, а старший закрывал двери. Он знал — никогда не оступится мать, но в случае чего, готов был подхватить ее на лету».

В своих пиджачках и вязаных кофточках, они не походили на богатырей и богатырш, но многие из них были богатыри и богатырши.

Они варили сталь и приготовляли консервы, строили города и учили детей.

Маша и Павлик следовали с ними по Амуру и слушали их беседы — скорее будничные, чем былинные.

— Счастье вроде дошкольницы, — говорил один. — Косичка вправо, косичка влево. Вытаскивая счастливые цифры из лотерейного колеса, сияет умненьким лобиком, а выигрываешь гитару…

— Ах, уж это мне счастье, — продолжал другой. — я тогда еще полнее был. Последний стою в очереди на самолет садиться. Около меня гражданочка. Билета не имеет, а на что-то, этакая тоненькая, надеется. Выводят нас на посадку. Пилот глянул на мою, извините, комплекцию. «Мда-а, дорогой товарищ, взять вас при всем желании не могу, сами понимаете», — и берет гражданочку: «Выправляйте билет». Она и рада, а я вежливенько ругаюсь вполголоса. Полетели без меня, а крыло возьми и оторвись…

— Счастье — это соболи, — говорил малорослый и черноволосый, вероятно нивх, как потом выяснилось, учитель с Нижнего Амура.

Но предоставим слово самому Павлику.

«Нивхи стреляли соболя дробью из ружья, или ставили перпендикулярно его следам самострелы, или раскладывали петли в прибрежном тальнике и на переброшенной через речку жерди. Соболь бежал по своим следам, а его поражала стрела или душила петля в тальнике или на жерди, по которой зверек перебегал через речку.

И было два брата и был третий — младший брат, как во всех сказках — батрак и гадкий утенок. Старшие братья за два месяца убили двести отличных соболей, отвезли и продали маньчжурам. Младший брат убил всего трех соболей, да и то худых и лысых, и старшие братья выдали младшего брата злому духу…

Младший брат спрятался на березе. Злой дух полез за ним и, застряв в развилине, ревел среди сучков и прутьев, как огромный тигр: «Освободи, все равно доберусь до тебя», потом плакал, как потертый волк: «Освободи, не то погибну», потом скулил, как жалкий щенок: «Освободи, пожалуйста, я буду тебе служить».

И освобожденный служил, как мог, — гнал соболей с длинной шерстью на дробовик, на самострел и в петлю младшего брата. Тот не успевал грузить нарты, и на всех его путях вставали богатые балаганы — отдохни, а во всех балаганах ждала юкола — вяленая рыба — подкрепись, и трубка — помечтай, и тогда первая красавица его народа вошла в голубой от дымки мечтаний балаган: «Я твоя жена!..»

Ярославец по рождению (1899 год) и с лет обучения (окончил гимназию и юридический факультет), киевлянин, я в основном выступал в печати как поэт.

Впервые в 1923 году появляются мои стихи в киевской газете «Пролетарская правда», в 1924 году — в «Комсомольской правде», а начиная с 1926 года — во всех центральных толстых и тонких журналах.

Первая книга моих стихотворений, «Весна республики», — о молодости Советской Родины — вышла в 1927 году. За ней последовали новые книги, в сущности, на ту же тему: «30 стихотворений» (1931 г.), «Горячий цех» и «Календарь» (1933 г.), «Мир для нас» (1935 г.), «Путешествия» (1940 г.), «Северное сияние» (1947 г.), «Вершины перед нами» (1951 г.), «Свежий ветер» (1955 г.), «Лирика» (1961 г.), «Веснодворец» (1962 г.). Издательство художественной литературы готовит к печати наиболее полный сборник избранных стихотворений «Есть такая сторона».

Однако начинал я с прозы и за долгие годы своей литературной деятельности занятия прозой не оставлял.

В девятилетнем возрасте, увлеченный книгой Гончарова «Фрегат «Паллада», я пытался написать «географический» роман. Герой его к середине общей тетради успел добраться лишь до станции Боярка (под Киевом). На этом кругосветное путешествие оборвалось, так как дальше станции Боярка автор пока не бывал.

Впоследствии, уже не первый год публикуя стихи, я писал рассказы и очерки и даже приключенческие повести. Некоторые из них опубликованы, другие, как говорят кинематографисты, легли на полку.

С середины 20-х годов начались поездки по родной стране и стали накапливаться записи дорожных впечатлений, которым было бы тесно в лирическом стихотворении и в поэме.

Одновременно шла работа над языком, одинаково полезная как для поэта, так и для прозаика. Гармонии и точности речи можно было учиться, не только перечитывая чеховскую «Степь» или бунинского «Господина из Сан-Франциско», но и учась равновесию фразы у Коцюбинского и Мопассана.

Наблюдения над словом помогали оформлять подсказанный дорогами материал, просившийся на большое прозаическое полотно.

Так возникли путевые записки «Весной в Дагестане», напечатанные в книге «Узнаю тебя, жизнь!» (1958 г.), очерки путешествия по Киеву древнему, старому и молодому — «Повесть быстротекущих лет», вышедшая отдельным изданием в 1960 г., и, наконец, роман о путях XX века — «Вдоль горячего асфальта».

О жанрах, как и о вкусах, не спорят, но автор настаивает на том, что пространство и время, роковые мгновения и завязывающиеся узлы истории, масштабы борьбы за новое и радости созидания, о которых говорится, дают право назвать это произведение именно романом.

Почти сорок лет назад издательство «Молодая гвардия» выпустило первую книгу моих стихов. Теперь оно предлагает вниманию читателей мой первый этот роман.

Калыга́н — конский барышник.

Держитесь прямо, мадемуазель!

Демимонденки (от фр. demi-monde — полусвет) — женщины полусвета.

«Тысяча цветов» — модные в те времена духи.

Гаудеамус — старинная студенческая песня «Будем веселиться, пока мы молоды».

Хорошо, мои господа!

Незадачливые царские генералы времен русско-японской войны.

Соблюдайте порядок, уважаемая!

Так рисует себя и кончает роман автор «Обломова» — И. А. Гончаров.

Дековилка — переносная узкоколейная железная дорога.

Джангар — герой калмыкского эпоса.

Манас — герой киргизского эпоса.

Ронсар. Перевод В. Левика.

Генералам.

Воздушное оружие.

Суфа (узб.) — глинобитное возвышение для отдыха во дворе или в саду.

Речкой.

Скорей, скорей, скорей!

Руки прочь!

Ранда (узб.) — рубанок.

Гнетень — жердь, придерживающая сено на возу.

Хорошо или ничего (лат.).

Бацилла старости.

Соловей (нем.).

Соловей (англ.).

Соловей (франц.).