— Ну! — Начальник участка с необычной и хлесткой фамилией Драч, низенький, прыткий мужичок неопределенного возраста, кинул вожжи на спину мохнатой лошадки, поддернул непомерно просторные, с оттопыренным задом и сморщившиеся у коленок ватные брюки, вздохнул облегченно: — Ну… добрались. Вот он, наш участок… под названием Боковой!

Леонид откинул овчину, в которую был закутан до самой макушки, спрыгнул с саней.

Василий оказался проворней его и скрюченными пальцами уже разминал сигарету.

Они стояли посреди крохотного, домишек в пятнадцать — двадцать поселочка, почти до половины окон утонувшего в голубоватых суметах. Со всех сторон поселочек стискивали сопки, с округлыми, как лишаи, темно-зелеными пятнами кедрового стланика на макушках, с тощими, корявобокими елками по заснеженным склонам, с рыжими, перекрученными ржавой проволокой кустарниками по глубоким распадкам.

Сопки давили. Казалось, поселочек притулился на дне глубоченной ямы.

Из труб почти всех домишек лениво выползали дымы. Но несмотря на тишь и безветрие, дымы не поднимались вверх прямыми столбами, а почему-то стелились сизыми пластами над самыми крышами.

Мороз забирал все круче и круче. Он терзал уже не снаружи, а откуда-то изнутри: из груди, из живота, из костей, — принуждая все тело трястись крупной дрожью; и Леонид едва сдерживался, чтобы не заорать на Драча, который вместо того чтобы немедленно вести их в избу, в тепло, остановил вдруг не вовремя подвернувшегося на дороге бородатого мужика и ни с того ни с сего сочинил с ним длинную и бестолковую перебранку из-за какой-то помятой тракторной бочки, из-за не привезенной вовремя в контору на той неделе воды и еще черт знает из-за чего.

Как захотелось снова залезть под овчину! Или по щучьему велению вернуться в тот магаданский автобус, который двадцать часов подряд тащил их с Василием от приморского города в глубь сурового материка по заснеженному якутскому тракту!

В салоне автобуса стояла прикрученная к полу болтами, с выведенной в крышу трубой самая обыкновенная железная печка, которая так гудела, пощелкивая пихтовыми поленьями, так пыхала раскаленными боками, что рядом в пальто сидеть было невозможно. Леонид еще хохотал тогда, как дурак, над этой «крайнесеверской цивилизацией» двадцатого века. А сейчас ему было совсем не до смеха.

Когда наконец закончит свою антимонию этот балаболистый Драч?

— Ну и как? — непринужденно и беспечно спросил тот, повернувшись к парням и показав взглядом на поселок, на сопки, после того как бородатый мужик, не выдержав, плюнул на дорогу и пошел прочь.

Леонид не ответил, а Василий ухмыльнулся, кривя промерзшие губы: н-нормально.

— Тогда прошу посмотреть квартиру! — заторопился Драч.

Он кинул руку в сторону ветхой, с облупившейся наружной штукатуркой избешки, напротив которой остановил подводу, и первым шагнул к крыльцу, с трудом отодрав пристывшую дверь.

Из избы дохнуло таким прокаленным, вдвое забористей, чем снаружи, морозом, что парни невольно попятились, но начальник участка уже расхаживал по единственной, в два окна комнатушке, грязной и нежилой, ощупывал заиндевелые, потрескавшиеся стены, обшарпанную, с вывалившимся кирпичом над дверкой плиту, хромой и скрипучий, сбитый из неостроганных досок стол, приговаривал бойко:

— Конечно, конечно… Знай я заранее, что вас направят ко мне, приготовил бы все как положено. Но видите, как получилось? Раз — и готово! Хотя, что я волнуюсь? Вы же народ молодой и здоровый. Управитесь сами… Значит, что от вас нужно? — Он опять поддернул штаны, поправил ворот длинной фуфайки. — А нужно немногое. Первое — забрать с подводы свои чемоданы и принести в дом. Второе — сходить вот в тот барак и получить у завхоза Загайнова все, что положено. А именно: койки, матрасы, чайник, кастрюли, а заодно и спецовки, то есть телогрейки, ватные штаны, пимы, а иначе сказать — катанки. Третье — найти банщицу Шульчиху и взять у нее постельное белье. Пока вы все делаете, я разыщу возчика Шульца и прикажу привезти дрова. Итак, до завтра. Нужен буду — ищите.

С этими словами Драч прыгнул в розвальни, хлопнул вожжами по белым, в изморози, бокам лошаденки, и… парни остались одни.

Снег искрится, больно режет глаза. Сколько его! И распадки в снегу, и сопки в снегу, и, кажется, само небо, полинявшее от жесткого, колючего колымского солнца, тоже в снегу. Все неподвижно, будто застыло навеки.

«Белое безмолвие», — вспомнил Леонид название одного из рассказов Джека Лондона и подивился, как точно этот далекий, живший намного раньше его писатель всего в двух словах выразил сущность этого однообразного северного мира.

Рип-рип-рип, рип-рип-рип, — скрипит, поет на одной пронзительной ноте снег, и только этот скрип будоражит морозную тишину. Тропинка, словно ручей, петляет по распадку, огибает ворсистые от инея валуны и выступы скал, вьется вокруг давнишних заброшенных отвалов, то ныряет куда-то вниз, то взлетает вверх, и не видно ей конца-краю. На тропинке вереницей растянулись люди — идет на шахты вторая смена. Среди них Леонид. Леониду жарко. Он взопрел от ходьбы в неуклюжей плотной одежде, а лицо озябло, жжет его крепким морозом, особенно щеки и бороду, и приходится то и дело тереть его варежкой. Когда же край этой несчастной тропинке? Драч сказал, что от поселка до шахт три километра, а Леониду кажется, что они прошли десять и еще идти столько же.

Но вот впереди, в долине, как египетские пирамиды среди пустыни, замаячили островерхие конусы отвалов. Один, второй, третий… Но где же подъемники, где надшахтные постройки? Ничего нет. Только белый снег и — конусы, конусы…

— Нам туды, — кивнул Хахалинов и свернул по тропке влево, к самому крайнему.

Подошли. Вблизи отвал смотрелся не так красиво, как издали. Обыкновенная куча породы. Высокая, конечно, раскидистая — одним махом по кругу и не обежишь, но и только. Леонид всегда представлял себе золотоносные пески такими, как пески на обских плесах — крупчатыми, сыпучими, мелкими. А тут бог знает что. И галька, и комья смерзшейся глины, и лоснящиеся, похожие на поросят, булыги пудовые.

По южному склону отвала, от подножия и до самой макушки, — крутая нитка узкоколейки. На рельсах в наклон — саморазгружающаяся вагонетка. От вагонетки — струна троса, перехлестнувшая отвал поперек. Вот и вся наземная техника.

«Хоть узнал, зачем трос, — хмыкнул Леонид. — Тросом вагонетки наверх поднимают. Значит, с той стороны должна быть лебедка. Точно! Вот она, будочка деревянная. А где же шахта у них?» И тут заметил, что рельсы узкоколейки скатываются вниз, в глубокую черную дыру. Стенки «дыры» почти не закреплены, беззубо щерятся неровностями рваной мерзлой земли. На выступах — косматые куржаки, наплывы льда. Господи! Неужели это и есть шахта? Ну да, она! После первоклассных рудников Восточного Казахстана и Красноярского края с мощными наземными сооружениями, с подъемными клетями на пятнадцать — двадцать человек, с глубиной нижних горизонтов до шестисот метров и больше, все увиденное показалось таким примитивным, доисторическим, несерьезным…

— Пошли в компрессорну, — пробурчал Хахалинов, огибая отвал. — Подождем, пока остальны подойдут.

Компрессорная оказалась обычной землянухой, обложенной кусками мерзлого дерна. Посередине, на черном земляном полу — небольшая установка для выработки сжатого воздуха, рядом — распределительный электрощиток, сбоку — кинутая на две чурки плаха вместо скамейки, в углу железная печка.

Холод смертельный, аж скулы сводит.

Хахалинов сунул в печку два корявых полена, плеснул из ведра солярки, поджег. Печка задрожала, загудела, выпыхивая из щелей кольца черного дыма. Потеплело мгновенно.

Через несколько минут в землянуху ввалились двое: один молодой, юркий, второй степенный, в годах.

— Ты, что ли, Ленька Курыгин? — безо всякого спросил молодой от порога.

— Я. А что?

— Друг твой привет передал. Сейчас встретились на дороге, со смены пошел.

— Ага, — мотнул головой Леонид, пожалев о том, что поспешил за Хахалиновым и сам не увиделся с Васькой.

— Во-о-о-т! — затянул Хахалинов, подливая в печку еще солярки. — Добры люди тютельку в тютельку со смены идут, а наши еще с обеда удрали.

— А чего им здесь делать, — встрял пожилой, — если раньше времени и отбурили и отпалили?

— Я не о бурильщиках говорю! — рыкнул Хахалинов. — Я вон об его сменщике, — кивнул на молодого. — Тоже мне, компрессорщик! Не мог подольше шахту попродувать. Счас проходил, из устья как после пожарища угаром воняет. Тебе конешно… Ты со своей вагонеточкой наверху сидишь. А нам вон с Курыгиным до полночи в норе корпеть.

Пожилой только плечами пожал, ничего не ответил.

«Однако этот Хахалинов куда занудистей, чем я подумал вначале», — покосился на своего «начальника» Леонид и поглядел в упор на молодого: не так ли? — паренек ему поглянулся сразу. Тот не понял.

— Вот гад! — заругался. — Неужели и впрямь не продул? Дай-ка фонарь, — попросил пожилого. — Сбегаю в шахту, шланги проверю. Придется включить компрессор, погонять с полчаса.

Хлопнул дощатой дверью, умчался. Вернулся по-быстрому.

— Точно, горелой взрывчаткой воняет. Завтра Митьке морду набью! — Нагнулся к машине, поколдовал, что-то крутнул — в компрессорной загрохотало, хоть уши пальцами затыкай.

Какое-то время сидели, курили. Потом Хахалинов сделал знак: пошли.

Был полдень.

Леонид сидел в пустой холодной конторе, дожидался Драча. Сменный мастер Терехин якобы напутал что-то Хахалинову в наряде и тот попросил своего напарника разобраться.

— Ты ведь грамотный, все понимаешь, а я че. Объегорят, как дурака, — притворился этаким простачком, желая, видимо, и в бумажном деле проверить способности Леонида.

Леонид согласился, хотя даже в мыслях не допускал, чтобы Терехин мог ошибиться, а тем более смухлевать.

Как-то сразу поверил он в этого человека.

В первый же понедельник после их с Василием приезда в Боковой, Леонид, чуть-чуть припоздавший на утреннюю планерку, с удивлением увидел, что проводит ее не Драч, а какой-то коренастый, плотный парень лет двадцати восьми — тридцати, с крупным простоватым лицом, с ранними залысинами на висках и с медлительными, как бы ленивыми движениями.

Странная то была планерка.

Никуда не торопясь, никого не подгоняя, а вроде специально стремясь подольше задержать и себя и всю смену в конторе, парень сперва зачитал сводку выполнения недельного плана добычи песков по всем участкам прииска, подробно прокомментировав ее, потом объявил, что предстоит сделать боковчанам до конца месяца, и только после этого стал делать собственно разнарядку. В отличие от Драча он не спрашивал, что творится на той или иной шахте, а сразу же приступал к задачам на сегодняшний день, видимо, знал положение дел на всех рабочих местах не хуже любого исполнителя. Говорил он негромко, с хрипотцой, растягивая окончания слов, ни разу не повысив голоса, и чудно — его спокойствие как бы заражало: никто не кричал, не ругался, не перебивал; в конторе была почти такая же тишина, какая бывает в школе на деловом интересном уроке.

— Кто такой? — шепотом спросил Леонид у Пашки Семенова.

— Сменный мастер Терехин, — так же тихо ответил тот.

— А где Драч?

— Говорят, в Веселый уехал.

— А почему я до сих пор не видел Терехина? — не унимался Леонид.

Пашка пояснил, что это и немудрено, ибо, во-первых, Леонид живет на Боковом всего несколько дней, все из которых работал в ночную смену, а во-вторых, на каждом участке положено по штату три сменных мастера да плюс старший, а у них всего один. Он и сменный, он и старший, он и фактический заместитель начальника участка, когда тот уезжает, так что работы ему хватает и на месте сидеть не приходится.

Когда планерка окончилась и Леонид вместе со всеми направился к выходу, он услышал за спиной негромкий, но предупредительный голос Терехина:

— Леонид Григорьевич, если не очень спешите, задержитесь, пожалуйста, на минуточку.

«Ого! — отметил про себя Леонид, оборачиваясь. — Обращеньице что надо. Уже и имя-отчество знает. Но что бы это значило? Неужели засек, что я опоздал?»

Точно!

Терехин протягивал ему короткопалую пухлую руку, улыбался широкой улыбкой, а сам медленно, нараспев говорил, даже немного приокивая:

— Что же это вы, Леонид Григорьевич, на планерку опаздываете, а? Нехорошо, нехорошо. Вы не простой рабочий, вы молодой специалист, техник, на вас весь народ смотрит.

Леонид отвел глаза.

Больше всего на свете он не любил таких вот спокойных, нудных нотаций. Лучше бы уж по-простецки, напрямую обложил матом, да и делу конец. А то теперь стой, красней и оправдывайся.

Однако ни краснеть, ни оправдываться не пришлось.

Терехин, видимо, спохватился, что ни с того начал, и сам, раньше Леонида, покраснел и смутился.

— Вы уж извините, — сказал. — Это я к слову. Не для того попросил вас остаться. Просто хотел поближе познакомиться. А то все некогда да недосуг — почти неделю живете в поселке, а еще ни разу не виделись. Извините, — повторил, чуть исподлобья, пытливо глянув Леониду в глаза, и развел руками. — Вот планерку проводил, весь вечер вчера готовился к ней, а как она прошла, не знаю. Я всегда к планеркам долго готовлюсь, — признался. — И никогда не знаю, что из этого выходит, хотя очень хочется, чтобы после планерки у рабочих остался на весь день хороший настрой. Вот и хочу с вами посоветоваться как с коллегой.

Было в Терехине что-то крепкое, сильное и в то же время обнаженно-беспомощное, как у ребенка.

Леонид сказал, что планерка прошла лучше не надо, что вообще их нужно так и проводить, после таких планерок наступает спокойная сосредоточенность и начинаешь себя чувствовать человеком, ответственным за дело не меньше, чем директор прииска или начальник участка.

— Ну добро! — облегченно и шумно выдохнул Терехин и совсем уж по-ребячьи провел тыльной стороной ладони по носу. — Значит, все по пути. — Потом неторопливо собрал со стола бумаги и сводки, бережно сложил их в ящик, спросил: — Вы не против, если мы пойдем на шахты вместе? Дорога длинная — поподробнее обо всем поговорим, поближе познакомимся.

Леониду было приятно необычное, почти неприемлемое для Бокового обращение на «вы», а еще приятней — разговор на равных, полная распахнутость перед ним Терехина. Простота и откровенность собеседника всегда вызывает ответную откровенность, вызывает уважение. Они тогда поговорили много и хорошо. И вот теперь Леонид как-то вдруг понял, что не вправе был соглашаться с Хахалиновым, что поступил нечестно, придя в контору, чтобы проверить действия Терехина. Не уйти ли поскорее отсюда? Но было поздно. Кто-то шел к конторе, звонко скрипя снегом.

Взвизгнула застывшая дверь. Через порог переступал тощий и длинный, как оглобля, мужик. Глаза навыкат, нос горбом, костистый кадык, как сучок.

— Здоров! — небрежно поздоровался с Леонидом, сбив снег с лохматых собачьих унтов и расстегивая засаленный полушубок. — Скучаем али кого дожидаемся?

Леонид посмотрел на него с интересом: гляди-ка ты, угадал. Наблюдательный. Мужика этого он видел несколько раз. Возле механических мастерских. И тот все время на кого-нибудь кричал, размахивая руками. Голос у него был неприятный, бабий, а в движениях да и во всем поведении чувствовалось что-то занозистое, петушиное.

— Начальника участка жду, — поднялся Леонид со скамейки.

— Драча? Да он полчаса назад из шахты ушел. Вызвали к опробаторам. Так что можешь идти, отдыхать. Хотя, стой! Давай познакомимся. Как зовут-величают?

Леонид ответил.

— А я Шлыков, — с какой-то даже гординкой ткнул себя в грудь мужик растопыренной пятерней. — Шлыков Петр Иванович. Здешний механик участка и по совместительству редактор стенной газеты. Как тебе наш Боковой? — с ухмылкой спросил.

— Боковой как Боковой.

— А люди?

— И люди как люди.

— Не темни! — Шлыков больно стукнул Леонида по плечу. — Со мной можешь не бояться, напрямик толковать.

— О чем?

— О людях участка.

— Больно уж много пьют… люди участка, — нерешительно с оглядочкой произнес Леонид.

— Милый! — закричал Шлыков. — Милый! — повторил, потирая руки. — Да ты еще ничего не знаешь. Тут же одни ханыги, одни бухарики собраны. Не работа — мучение. Так что на будущее совет — держи с ними ухо востро. С ними надо вот так! — клюнул ногтем по столу, будто вошь раздавил, и вдруг, встрепенувшись, таинственно прошептал: — Тебе, случаем, выпускать стенные газетки не приходилось?

— Приходилось. А что?

— Милый! — Шлыков по-бабьи шумно шлепнул себя руками по ляжкам. — Милый, дай я тебя поцелую. Во повезло, а, во повезло! Ты понимаешь, избрали меня полгода назад на профсоюзном собрании, а я в этом деле — ни в зуб ногой. Ни рисовать, ни писать. Слушай, Леонид, не в службу, а в дружбу, давай, не откладывая надолго, пойдем прямо счас и выпустим стенгазету, а? Такую, чтоб кое-кто ахнул и зачесался!

— Но… надо сперва хотя бы заметки собрать.

— Милый! Да я тебе этих заметок за полчаса целый короб нагребу, только записывать успевай.

— Ну хорошо. А куда пойдем-то?

— Да ко мне домой. У меня все есть: и бумага, и кисти, и краски. Тепло опять же, никто не будет мешать.

Пошли. Шлыков шел размашисто, шаги в метр, Леонид едва за ним поспевал.

Дом оказался неподалеку, и уже минуты через три Шлыков проворно отпирал калитку, пропуская гостя вперед, вынимал из кованой проушины в дверях висячий замок.

— Проходи, проходи, Леня, смелее и раздевайся.

Квартирка у Шлыкова была небольшая — кухонька и горница, — но уютная, по-больничному чистая. Стол накрыт белой скатертью, никелированная двуспальная кровать — под тюлевым покрывалом, на подоконниках и на деревянных подставках — горшки со цветами. Во всем чувствовались опрятные женские руки, и, вспомнив свою холодную, грязную избу, Леонид позавидовал: вот бы в такой пожить.

— Ты давай к печке пока, погрейся, а я на стол соберу, — суетился Шлыков. — Поди, и не ели с другом сегодня?

— Это почему же не ели.

— Ну тогда всухомятку, конечно.

— Вот это вы угадали.

— Ну-у-у, парень! Я тебя таким борщом угощу! У меня старуха мастерица по этой части. Вроде и не из че. Сушеная картошка, сушеная капуста, консервы. А как приготовит, язык проглотишь. Честно говорю, не хвалясь.

— А где она сейчас… супруга?

— Так на работе. Она у меня лебедчицей на пятой шахте. Не женская работа, конечно, но где ее здесь, женскую работу, найдешь? — Разговаривая, Шлыков поставил на стол две тарелки запашистого борща, сковородку с шипящей тушенкой, нарезал крупными ломтями хлеба, две луковицы очистил.

— Давай, наворачивай!

После обеда он провел Леонида в горницу, достал из комода коробочку с красками, кисточки, карандаши, линейку, рулон плотного ватмана, отделил один лист, стал разглаживать на столе.

— Ну вот, — хохотнул неизвестно отчего и к чему. — Можешь писать название газеты — «Золотодобытчик», номер один. А я пока помаракую, что мы будем в нее помещать.

«Поместили» они сперва передовицу «Успехи и недостатки», в которой, по словам Шлыкова, «обобщили положение дел на участке за истекших полгода», несколько коротких заметок о лучших людях поселка. Это заняло две третьих листа.

— Так, — довольный успехом, Шлыков прошелся по горнице, почесал голый, стриженный под машинку, затылок. — А теперь, парень, надо разгильдяев продернуть. Во-первых, возчика Шульца, во-вторых, крепильщиков, что неделю назад за смену палец о палец не стукнули, но особо… Особо, Леня, на Степку Гаврикова надо накатать, на бульдозериста. Два раза обмораживал ноги по пьянке. Но мало что пьет, еще и дебоширит. Недавно в клубе кино сорвал. На прошлой неделе прогулял два дня, начальник участка стал выговаривать, он чуть не в драку. Да и так на работе почти всегда под газом, хотя, скажу тебе прямо, может работать, может… Ну, пожалуй, и хватит. Как раз будет, если с картинками сделать. Давай, соображай, что куда. Я в этом деле тебе не помощник. В сарайчик пока схожу, шпонок нарубить надо.

Леонид снова взялся за карандаши и кисти.

С Шульцем и с крепильщиками он справился быстро: один сидел на санях с бутылкой в руках и пел песни, другие спали вповалку во время работы — просто и ясно, а вот как половчее изобразить Гаврикова, призадумался. Может, как разгоняет из клуба народ? Не годится. Народ ни при чем. Или — как кидается на Драча? Тоже не то. Ползет с обмороженными ногами? Совсем глупо. И жестоко притом.

И вдруг в памяти проклюнулась частушка, которую он когда-то слыхал со сцены от заезжего конферансье. Частушка все и решила. Леонид нарисовал плачущий, с уныло опущенным ножом бульдозер, рядом зарывшегося в сугроб Гаврикова и снизу написал:

— Ну, парень! Ну, парень! Да ты прямо клад! — хохотал Шлыков, когда вернулся. — Вот это да! На всем прииске такой газеты и не видывали еще. Пошли!

— Куда?

— В контору. Прямо сейчас и повесим. Ну будет шуму, ну будет — это уж точно!

В компрессорной было холодно.

Подживлять в печке огонь не хотелось, а тарахтящий компрессор тепла не давал.

— Что будем делать? — в третий раз спросил лебедчик Макаров.

— А что делать? — Пашка Семенов вскочил с лавки, пнул подвернувшееся под ноги ведро, которым набирали из бочки солярку; ведро загремело, заглушая компрессор. — Собирайтесь и идите домой.

— Так негоже домой-то. — Макаров тоже поднялся, неуклюже прошелся по землянухе в своих здоровенных пимах с резиновыми галошами и длинном, ниже коленей, в талию, полушубке, нахмурился. Лицо его обветренно, грубо, какое-то квадратное, как у пирата на книжных картинках, но темные маленькие глаза смотрят по-доброму, мягко. — Негоже, говорю… Как думаешь, Леонид?

— Уходить нельзя, — посмотрел на него Леонид исподлобья. — Надо ждать.

— Да сколько можно ждать? — горячился Пашка. — Пятидневку, неделю? Ух и гад же этот Хахалинов! Всю душу, как ржавчина, съел.

— Со всеми может случиться такое, — промолвил Макаров.

— Со всеми, но только не каждый так себя поведет…

Часа полтора назад, когда они шли на шахты, Хахалинов стал отставать. Мужики спросили: что с ним, ногу, может, натер?

— Какой хрен ногу! — огрызнулся Хахалинов. — В поясницу с утра стреляет, шагнуть не могу.

— Что же ты не сказал на планерке, замену не попросил? — прикрикнул на него Пашка Семенов.

— Хы, замену! — скривился Хахалинов. — Я месяц мунтулил, мунтулил, а прогрессивку тебе да Макарову? Шишеньки вот! И не ори на меня, я догоню.

В шахте Хахалинову стало хуже, едва выбрался на поверхность. Отлежавшись чуток в компрессорной, объявил:

— Нет, мужики, сегодня я не работник. Пойду.

— Проводить? — вызвался Леонид.

— Не девка. Сам по себе дойду.

— Тогда скажи Драчу, чтобы подослал кого-нибудь срочно.

— Скажу, коль увижу.

— Ни черта он не сказал и не скажет! — не унимался Пашка Семенов. — Так и знай, подался сразу в барак. Ему это на руку, чтобы мы простояли. Иначе может задушиться, когда узнает, что причитается меньше нас.

— Не говори так о человеке по-за глаза, — осадил Пашку Макаров.

— А что, неправда? Если бы сказал, давно бы кто-то пришел.

— А может, Драча нету ни в конторе, ни дома. Его другой раз с собаками не найдешь.

— Так что же делать тогда?

— Вот что! — Леонид все это время сидел, почти не вмешиваясь в разговор. Надеялся: замена придет. Но последние слова Пашки и Макарова враз убили эту надежду. В самом деле: Хахалинов может не встретить Драча, не сумеет предупредить. Да если и предупредит — надежда невелика. Планерка-то давным-давно кончилась, а после планерки Драч полдня будет бегать по поселку, чтобы найти человека. Разве он забыл, как самого его Драч определял на работу? Значит, надо что-то придумывать. Здесь, на месте. Уйти домой проще. Никто за это не повинит. Но после тот же Хахалинов проходу не даст: что, дорогие мои, случилась со мной оказия, и вы ни тпру и ни ну? Так-то! А потом и Макарова неудобно. Вон как внимательно глядит из-под лохматых бровей: давай, мол, соображай. Я чего? Я простой работяга, а тебя чему-то учили… Учили! — Вот что! — повторил Леонид. — Давайте испробуем такой вариант. Ты, Павел, можешь оставить компрессор, чтобы посидеть на сигнале?

— Как это? — вскинулся Пашка. — Компрессор — машина. За ней следить надо. У-меня в правом забое бурильщики бурят. Вдруг что случится — с меня спрос, не с тебя.

— Ладно! — лицо Леонида сделалось жестким. — Тогда я один попытаюсь.

Макаров все понял, засомневался.

— А получится ли, мил человек? У нас и опытные скреперисты редко в одиночку работают. Уж по самой-самой великой нужде…

— А сейчас что, не нужда?

— Да какая нужда? Во вторую смену можно, коли чего.

— Ладно. Испыток — не убыток, — упрямо встал на своем Леонид. Его теперь ничем нельзя было сдержать. — Идемте.

— Идемте.

В шахте после дневного солнца и сахарно-белого снега — серая сутемень. Электрическая лампочка над лебедкой кажется обыкновенной коптилкой. Вторая, что в забое, мигает едва заметной точечкой-звездочкой, как из бездонной холодной Галактики.

Все вокруг сливается в какую-то грязно-серую массу. Очертания предметов расплывчаты, нереальны.

Но вот глаза начинают привыкать постепенно.

Проступают из мрака стойки креплений, видны неровные, рваные полости почвы и кровли, а вскоре и далекий забой перестает казаться враждебным и недоступным. Леонид, хоть смутно, но видит в глубине его горбатый ворох песков.

Он берет несколько запасных электрических лампочек, вправленных в патроны с короткими усиками гупера, направляется в глубь шахты и через каждые пять-шесть шагов цепляет их на тонкие нитки проводов, что тянутся над кровлей по колонке креплений.

Становится светлее и даже просторней.

«Как на проспекте в праздничный день», — хмыкает Леонид, прислушиваясь к булькающему треску перфораторов в правом забое и облегченно думает: как хорошо, что в шахте он не один, что здесь, под землей, хоть и вдалеке от него, но все же находятся люди. Возвращается к лебедке. Садится за ее рычаги на истертый до лоска штанами чурбак. С удивлением замечает, что руки дрожат и с ними трудно справиться. Ведь на скрепере работал всего один раз, всего одну смену и то полтора года назад. Но ничего, с руками пройдет, Леонид это знает.

Что надо сделать вначале?

Вначале надо включить электромотор. Вот они, пусковые кнопки: синяя и красная. Синяя — пуск! Р-раз! В уши хлестнул резкий тоненький вой — у-у-у — и затих. Лебедку слегка затрясло. Порядок! Теперь что? Теперь левый рычаг от себя, правый к себе. Та-а-а-к! Ковш пополз, пополз, скрежеща о каменья, в забой. Сейчас он доползет до песков, перевалится через ворох, и Леонид переменит положение рычагов.

Но что это? Почему правый барабан так быстро раскручивается? Раскручивается сам по себе, вспучивая рабочий трос большими спиралями, которые уже переваливаются за щечки лебедки. Сейчас все так перепутается, за смену не разберешь.

Леонид кидает левый рычаг на себя, отключает лебедку. Но правый барабан продолжает крутиться волчком. В отчаянии Леонид хватается за него руками, пытаясь остановить, и вскрикивает от режущей боли. Старый обрехмоченный трос сотнями стальных игл вонзается в ладони, рвет их с холодным, неживым равнодушием.

Леонид отдергивает руки, отскакивает вон от лебедки. Может, все-таки плюнуть на все и уйти? Все равно ни черта не получится.

Но почему не получится? Он же, дурак, забыл элементарную вещь, что свободный барабан нужно слегка тормозить рычагом, вообще надо рычагами все регулировать, чувствовать по ним всю лебедку. А возвращаться в компрессорную — ни в жизнь. С какими глазами туда возвращаться?

Леонид достает из аптечки йод, заливает ладони, натягивает на руки брезентовые верхонки, расправляет трос и снова запускает лебедку. Ага! Теперь барабан не крутится, Леонид, подергивая правым рычагом, не дает ему хода.

При свете лампочек видно, как ковш медленно взбирается на ворох песков, как исчезает за ним.

Вперед! Леонид перебрасывает рычаги, уже не смотрит на лебедку, смотрит в забой. Рабочий трос бичом щелкает по кровле, напрягается и звенит, лебедка подрагивает вместе со станиной, и здоровенный, вместительный ковш, полный до краев, натужно ползет обратно. Ближе, ближе. Не выпуская рычагов, Леонид приподнимается с чурбака, глядит во все глаза. Сейчас будет самое трудное. Надо вовремя остановить лебедку, чтобы ковш вместе с песками не провалился в дучку.

Слава богу, порядок. Теперь снова левый рычаг от себя.

Через несколько «ходок» Леонид заглядывает в освещенную электричеством дучку — вагонетка почти вровень с краями. Он отключает лебедку, нажимает кнопку сигнала, откидывается спиной к шахтной стенке, достает сигареты.

Израненные ладони вспухли подушками, но боли не чувствуется. Однако после первых затяжек начинает кружиться голова, тело будто дрябнет от вялости, так бы и лег прямо на мерзлую почву и уснул — веки слипаются сами собой.

Ничего. Это тоже пройдет. Через малое время Леонид слышит, как скатывается с отвала вагонетка, стукает внизу, под дучкой, о деревянный упор. Подъем! Недокуренная сигарета летит в сторону.

С каждым разом ковш все меньше и меньше подтаскивает песков, а часа через два и вовсе возвращается к дучке пустым. И раз, и другой, и третий.

Леонид догадывается, в чем дело: по ходу скрепера пески выбраны до земли — бежит в забой, перевешивает блок на другой штырь.

Все начинается снова. Хлопают троса, повизгивают барабаны. Шуршат, громыхают валунами о железные стенки вагонетки пески. И вдруг… что-то заклинило вроде. Лебедка ни с места. Мотор гудит, как сирена, крутится вяло, рывками, а барабаны не подчиняются рычагам.

Леонид несколько раз включает и отключает магнитный пускатель, обходит лебедку и спереди и с боков, крутит барабаны руками, но лебедка мертва. Этого еще не хватало! Леонид садится на чурбак, обхватывает голову руками, пытается вспомнить хоть что-то из пройденного в техникуме по горным машинам. Но голова пуста. Мозг как будто закостенел.

Сколько проходит времени — неизвестно.

Кто-то тихонько трогает его за плечо.

Леонид вскакивает.

Перед ним сменный мастер Терехин. Мохнатая медвежья шапка сбита на затылок, глаза испуганные, широкое лицо в испарине. За ним маячат матовые при тусклом электрическом свете лица Макарова и Пашки Семенова.

— Что случилось, Леонид Григорьевич? — участливо спрашивает Терехин непривычной для него скороговоркой.

— Приморился, ли че ли? — вторит ему Макаров.

— Скрепер забарахлил, — хрипло говорит Леонид и беспомощно хлопает по барабану брезентовой рукавицей.

— Уф-ф! А я-то уж думал… — Пашка туирает ладонью лицо. И Терехин утирает. Макаров, облегченно вздохнув, опускается на чурбак.

— Что с ним, со скрепером? — чуть погодя, склоняется над лебедкой Пашка.

— Электромотор визжит поросенком, и барабаны ни с места.

Пашка, как доктор больного, ощупывает электромотор, заглядывает на него сбоку.

— Ну! — поднимает на Леонида глаза. — Так и есть. Фаза одна отлетела. На двух он и орет у тебя от бессилия. Дай-ка пассатижи. Работы на две минуты. — И распаляется: — Ну, Хахалинов, ну, Хахалинов, паразит. Вся машина у него на соплях.

Он ругает Хахалинова, а у Леонида не только лицо, кажется, спину начинает жечь от стыда. Вот тупарь так тупарь! Неужели не мог догадаться? За что только по электротехнике пятерка стояла? Поднял переполох чуть не на весь Боковой. Ну надо же! Не будь Терехина — еще туда-сюда, а так хоть сквозь шахтную почву проваливайся.

Но Терехин вроде не обращает на него внимания. Шагнул в глубь шахты, рассматривает гирлянды лампочек на столбах крепления, размышляет о чем-то.

— Неплохо придумано, — говорит сам с собой. — Но придется убрать. — И обернувшись — Леониду: — Леонид Григорьевич, отдохните пока. А я сбегаю на соседние шахты, подыщу кого-нибудь в помощники.

— Да не надо никого искать, — встревает Пашка. — Я посигналю.

— А как же компрессор? — В голосе Терехина строгость и недоумение.

— А я с бурильщиками договорился, чтоб последили. Они работу закончили, так и так без дела сидят.

— Вот кто-нибудь из бурильщиков тогда и посигналит, — жестко говорит Терехин. — А твое место у компрессора. Ты за него отвечаешь. — Он медленно направляется к выходу из шахты, на полдороге останавливается. — Леонид Григорьевич, зайдите после смены за мной. Я буду или у четвертой, или у пятой. Очень прошу.

— Откуда он взялся? — растерянно спрашивает Леонид, когда Терехин скрывается в зеве подъемника.

— Не с Луны свалился, — хмыкает Пашка Семенов. — С работы. Обходил шахты, к нам заглянул. Как раз в тот миг, когда Макаров забежал в компрессорную предупредить, что от тебя ни слуху ни духу.

— Но он же с утра в конторе наряды составлял.

— Закончил, значит.

Леонид со злостью пнул тупым разношенным валенком подвернувшуюся под ноги глызу породы, зашагал в забой перевешивать блок на другой штырь.

Праздника ждали давно, с зимы. И потому сегодня в поселке гулко необычайно.

Ловкий продавец Элико Гуринадзе раздобыл на каком-то складке бочку полусамодельного вина «Амурское», и золотодобытчики рады-радешеньки, что можно обойтись без спирта, который в жару совсем не к душе.

А жарища невыносимая, сухая, колючая. Хоть бы дождик, хоть бы гроза. Но гроз на Крайнем Севере не бывает. И дожди пока выпадали всего лишь два раза.

Народ тянется к горной речке Быструхе. Там прохладней, вольготней. В любое время можно освежить голову, разуться и побродить по мелкой воде. Устраиваются на бережке, на откосах большими компаниями, вместо столов — расстилают на гальку покрывала, а то и просто дерюжки и мешковины.

Отто Вильгельмович Шульц успел зарядиться с утра пораньше. Ему не до речки, не до прохлады. Колобродит по поселку в обнимку со старателем Гринькой Пучеглазым, появившимся неделю назад неизвестно откуда, горланит песни, как всегда перевирая мотив и слова:

Эльза Андреевна за ним по пятам.

— Отто, Отто! Сколь мошно!

Но в присутствии Гриньки Пучеглазого подступиться с кулаками к супругу боится.

На них не обращают внимания. Привыкли. Да и пьяный Шульц безвреден. Только горло дерет. А как дойдет до нормы, свалится где-нибудь за углом и уснет. Тогда Эльза Андреевна подбросит его на горб, как мешок, и оттащит домой.

А у речки становится все гуще и гуще, все шумней. Вот рявкнула по-медвежьи в чьих-то неумелых руках гармошка, вот жалобно затренькала балалайка. Вот взвился над берегом, шарахнувшись эхом от сопки, чей-то пронзительный дискант:

Гуляет народ.

Леонид сидит у окна. Один.

Васька Хезма в Веселом.

Еще зимой во время Недели бурильщика, когда Васька ездил на прииск осваивать какой-то новый, скоростной перфоратор, познакомился там с девчонкой и вот вчера, едва прибежал со смены и переоделся, мотанул на попутке из Бокового.

Хвалился:

— Она у меня в машинно-счетном бюро в приисковой конторе работает, слышь. Беленькая такая, глазки голубые, как ягодки: прыг-прыг. Все ей в диковинку, будто свалилась с Луны. «Ах, что вы говорите! Ах, не может быть! Ах, ах!» Прелесть, а не девчонка!

Обещал вернуться часам к десяти, но уже полдень, а его как нет, так и нет.

Может, собраться сходить? Но куда сходить, к кому? За Пашкой Семеновым заехал какой-то техникумовский дружок, увез его в Сусуман. У Терехина тоже с утра изба на замке. Все. Леонид не Васька. У того пол-Бокового друзей. А он, кроме Пашки Семенова да Терехина, никого не завел. «С кем заводить? — рассуждал. — С Элико Гуринадзе? С этим Кацо?»

Между прочим, Ваську и с Кацо водой не разлить.

В тот раз, когда он после недельной отлучки вернулся в Боковой и зашел с Леонидом в магазин, Кацо чуть не затанцевал за прилавком, увидев его.

— Ай-я-я! Кого вижю, кого вижю! — на весь магазин заблажил, взмахнув мослатыми руками. — Земляк! Где пропадал? Почему не навестил? Почему не черкнул? — перегнувшись через прилавок, облапал Василия. — Хорошо живешь? Плохо живешь? Средне живешь? Говори! — Повернувшись к покупателям, табунившимся возле никелированного чайника, объявил: — Минутка, товарищи! Прошу на секунда освободить помещений!

— Как освободить? Не имеешь права! — заорал какой-то лупоглазый мужичонка из новеньких, с сизым от пьянки лицом. — Ишь, ловкий какой отыскался!

— Не хочиш-шь? — взъярился Кацо. — Тогда я вообще буду закрывать! Совсем закрывать! Пить вино пойду, спать на печка пойду! — и хряпнул на прилавок тяжелый замок.

Все знали крутой норов Элико Гуринадзе. Магазин опустел.

— Вот народ! До чего глупый народ! — не унимался Кацо, накидывая на двери крючок. — Ко мне земляк в гости пришел, хороший друг в гости пришел, а им в это время покупка делать приспичило. Не-е-е-т, у нас Кавказ народ не такой.

— Слушай, Элико, нам бы только спирту чуть-чуть. Для встречи.

— Спирт?! — закричал Кацо. — Зачем таким красивым ребята пить эту гадость! У меня коньяк есть. Целый бутылка чистый коньяк. Две бутылка чистый коньяк. Три бутылка чистый коньяк. Отец посылка Тбилиси прислал.

Он заскочил на прилавок, выставил эти бутылки, стаканы, насыпал шоколадных конфет.

— Как съездил — рассказывай! Что видел — рассказывай! — приставал. — С хороший девушка познакомился?

— Познакомился, — ухмыльнулся Василий.

— Маладэц! — прицокнул Элико Гуринадзе. — Совсем маладэц! Каждый уважающий себя мужчина должен иметь девушка. И по возможности не одна.

На улице шумели, барабанили в двери.

— Слушай, Элико, люди-то ждут, — напомнил Васька.

— Падаждут! — отрубил Кацо, наливая. — Ых много, я адын. Должны понимать.

Когда они вышли из магазина через задние двери, Леонид спросил:

— Васьк! Откуда такая сердечность?

— А! — отмахнулся со смехом Хезма. — Ляпнул ему как-то, что у меня тетка в Гантиади живет, он и поверил, «Земляк! — говорит. — Хоть и по тетке, а все равно земляк. Проси чего хоч-чишь!»

— А что такое Гантиади?

— Я почем знаю. Слышал где-то словцо, а где — позабыл. Деревня вроде такая на берегу Черного моря.

Может, к Элико Гуринадзе сходить? А что? Посидеть, поболтать. Глядишь, еще кто-то появится. Одному от скуки с ума сойти можно… Но нет, нельзя уходить, Васька нагрянет, потеряет его. Лучше потом, вместе с ним.

Леонид потянулся к недочитанной книге. В это время за дверью послышались чьи-то неуверенные, шаркающие шаги.

Вошел крепильщик Ахмедшин, один из тех, что когда-то всю смену проспали в компрессорной, прислонился к косяку, с трудом удерживаясь на нетвердых ногах.

— Здоров!

— Здорово.

— Сидишь?

— Сижу.

— Пошли!

— Куда?

— К нам — куда. П-послали за тобой… мужики.

— Не могу. Товарища жду.

— Какого товарища?

— Василия Земина.

— Хо! Так Земин за тобой и послал. Он с нами сидит.

— Как — с вами сидит?

— Как-как! Очень просто. На заднице. Перебредал через Быструху, мы его увидели, позвали. Он и остался.

— Не может быть…

Леонид отвернулся к окну, прислонился к стеклу приплюснутым носом, задышал тяжело. От дыхания на стекле разрасталось грушей матовое пятно с бисерными пятнами влаги. А во рту стало горько и сухо. Ух, садануть от злости кулачищем по раме, что ли? Ну Вася, ну Вася! Только он так умеет. Его тут, понимаете, ждут не дождутся, как путного, никуда не идут, а он, оказывается, рядышком, попивает винцо, веселится. Ну можно ли так? Неужели трудно было забежать домой хоть на минутку одну?

— Я стою, — напомнил о себе Ахмедшин и утробно икнул. — Пойдешь али нет?

Леонид обернулся. Постоял минуту, раздумывая; стал собираться.

Шел он на берег Быструхи с одним желанием: поругаться с Василием, высказать все — однако не вышло.

Васька сидел под кустом талины в обнимку с украинцем Бацуйло, с тем, что при первой их встрече в бараке рубил мерзлый хлеб топором, и залихватски, с присвистом, подтягивал:

Леониду он только кивнул, подмигнув: дескать, привет, рад, что пришел, устраивайся, здесь все свои.

Вокруг расстеленной на земле военной плащ-палатки, заваленной огрызками колбасы, сыра, полупустыми банками, пакетами и стаканами, расположилось с полдюжины человек: Федотов, Макаров, Загайнов, двое из бригады крепильщиков, какой-то вовсе незнакомый мужик. Кто ковырял вилкой еду, кто потихоньку подпевал Ваське с Бацуйло; завхоз Загайнов, подогнув под себя ноги на восточный манер, размахивал руками перед соседом, рассказывая:

— Иду, слышишь, по стежке-дорожке — галька лежит. Пнул ее сапогом и, представляешь, пальцы отшиб. Поднял — тяжелая, как свинец. О, чертовщина! Взял с собой, отнес на прииск, в лабораторию. И что бы ты думал? Чистое золото! Самородок, только сверху покрытый породой! А?

На Леонида не обратили внимания, вроде он век со всеми гулял, только Сидор Петрович Федотов спросил, отодвигаясь и освобождая место между крепильщиком Неделькиным и собой:

— Где ты утром был?

— Дома.

— Да не было тебя дома.

— А! Тогда, наверно, у Виноградовой был, про почту спросить бегал.

— Ну вот, а я подумал, что ты вместе с ним, — кивнул в сторону Васьки. — Как же так получилось?

В это время Неделькин предложил еще «по чарке глотнуть». Хватились — вина больше нет.

— А ну, кто самый молодой, признавайтесь!

Все посмотрели почему-то на Леонида.

— Так он, кто еще.

— Давай, парень, беги!

— Правда, Ленька, сбегай, ты на ноги быстрый! — крикнул Васька из-под куста и, оттолкнув Бацуйло, приказал по-хозяйски. — А ну, мужики, живо деньги на круг.

— Да есть у меня деньги! — дернулся Леонид, схватил подвернувшийся под руки бидон и пошел от реки, не глядя ни на кого.

Пригласили погулять, называется! Не успел прийти, и тут же превратили в мальчишку на побегушках. Сколько это может длиться еще? Он что, железный, терпеть? На работе, как балаболка, и тут на подхвате. А с Васькой надо точно поговорить. Нельзя больше так. Распорядитель нашелся, раскомандовался при всех! Помыкает им как хочет. Чем дальше, тем больше. А все с техникума еще началось, с мелочей вроде бы…

Откуда-то из глубины памяти снова вынырнули те два случая: с курсовым проектом и со стипендией — и Леонид никак не мог от них отвязаться, злясь и на себя, и на Ваську, и на этот праздничный солнечный день, который обернулся для него так круто.

Может, не ходить за вином? Зашвырнуть бидон куда-нибудь в лужу и податься домой? Пусть сами бегут, если надо! Но что делать дома? Опять сидеть одному? Нет, невозможно.

Он уже подходил к магазину, когда услышал за спиной.

— Леонид, а Леонид! Курыгин!

Леонид обернулся быстрее, чем узнал по голосу того, кто кричал. Его догонял Шлыков. В белой, распахнутой на груди рубашке, в хромовых, до блеска начищенных сапогах.

— Привет! — протянул руку, отпыхиваясь. Глаза не по-будничному поблескивают, лицо бледней, чем обычно, в испарине. — Истинно говорится в Коране: если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету. Я тебя, понимаешь, весь день вспоминал. Хотел уж посылать за тобой, честное слово. А тут вышел дохнуть свежим воздухом, гляжу: ты! Пойдем, брат. Пойдем безо всякого разговора.

Леонид заметил, что Шлыкова слегка покачивало.

— Но меня ждут. — Парень зачем-то повертел перед собою бидон.

— Кто ждет? — Шлыков насторожился, глянул нехорошо. — Опять они? Ничего, подождут. А если вообще не дождутся, еще будет лучше.

Удивленный Леонид хотел было спросить, кого имеет Шлыков в виду под словом «они», но тот уже подхватил его под руку и, вышагивая по-журавлиному широко, потащил к своему дому.

Леонид и не сопротивлялся. Наоборот, даже обрадовался этому неожиданному для себя повороту. Не было бы счастья, да несчастье помогло, — говорят в таких случаях.

Леонид не знал, что у Шлыкова компания, и, когда зашел в избу, растерялся не на шутку — маленькая горница была полна народу. За столом, уставленным закусками, сидели начальник участка Драч с супругой, маленькой, плоскогрудой, похожей на девочку, женщиной, опробатор Каримова, почтальонша Виноградова и жена Шлыкова — Евдокия Петровна. У окна, примостившись на скамейке, играли в шахматы геолог Виноградов и сменный мастер Терехин.

— Проходи, проходи, не стесняйся! — подтолкнул Леонида в спину механик, а Иван Иванович Драч выскочил из-за стола, засуетился, затараторил: — О! В нашем полку прибыло! Кстати, кстати. Мы тут о тебе несколько раз говорить принимались.

Терехин оторвал взгляд от шахматной доски, улыбнулся Леониду, подмигнул: «Здравствуйте. Очень рад вас видеть».

Леонид кивнул и тут же почувствовал на своей щеке частое дыхание Каримовой.

— А где ваш Вася? — чуть слышно спросила она, интимно коснувшись губками Леонидова уха.

«А где ваш Степа?» — чуть было не бухнул вместо ответа парень, но тут Шлыков, разливавший вино по стаканам, скомандовал:

— По местам, по местам! Леонид, присаживайтесь вот сюда. Торопитесь, пока не выдохлись градусы. Прошу!

Леонид пить отказался. Не хотелось как-то. Терехин с Виноградовым, бросившие недоконченную партию, тоже лишь пригубили. В отличие от Шлыкова и Драча они были совершенно трезвы.

Минут через пятнадцать — двадцать, после закуски, начали незаметно, один по одному, разбредаться из-за стола. Терехин с геологом снова засели за шахматы, Виноградова с Каримовой вышли на кухню, где на пластавшей жаром печке готовилось какое-то новое кушанье, Шлыков принялся чинить старый патефон, у которого оказалась порванной пружина, а Драч с супругой и Евдокией Петровной, прихватив стулья, приютились в уголке за комодом.

Рассеянно следивший за игрой шахматистов, Леонид поневоле услышал их разговор.

— Если бы не ваша семья, не дружба с вами, я бы, наверное, давно ума лишилась, — напевала жена Драча, Эльвира Брониславовна, как видно обращаясь к Шлыковой. — От одного вида всех этих гавриковых, Кацо и Гришек пучеглазых в дрожь кидает. Каждый день боюсь за Ваню: вернется домой живой или нет.

— Такая служба у нас, такая служба, Эля, — частил Драч. — Ничего не попишешь. Кадры мы сами не делаем, работаем с тем сырьем, которое нам присылают.

При этих словах Терехин поморщился, потер ладонью выпуклый лоб, Виноградов хмыкнул досадливо.

— А в бараке вчера, говорят, опять драка была, — сообщила между тем Евдокия Петровна. — Лебедчика Ваньгина порезали. Господи!

— Да никакой драки не было и никто его не порезал, — уточнил Драч. — Сам спьяну в окно залетел.

— Ох, эти пьянки! — горестно вздохнула Эльвира Брониславовна. — Сегодня рано утром прибегала Эльза Андреевна, Шульц снова дома не ночевал. С Гришкой Пучеглазым у Дормидонтова опять завалился.

— Кстати, а где жена Дормидонтова? — Это Драч. — Что-то не видно ее.

— В больницу уехала на несколько дней, — ответила Эльвира Брониславовна значительно.

— Что случилось?

— Осс-поди! Неужели непонятно? Если говорю, на несколько дней, то само собой разумеется…

— А-а-а! — Драч плотоядно хихикнул. — Дошло! А чего это она каждый квартал? Как кошка?

— А это ты у нее спроси.

Терехин и Виноградов опустили головы к самой доске.

«Очумели совсем! — покосился на Драча и компанию Леонид. — Нашли тоже тему. Хоть бы Терехина или старого Виноградова постеснялись».

К счастью, Шлыков вовремя отремонтировал свой патефон, поставил пластинку с каким-то душещипательным танго и объявил танцы.

Леониду досталась в партнерши Каримова.

Подгулявшая Галина Ивановна бесстыдно обнимала его потными руками за шею, теснила твердой грудью и, обласкивая потемневшими глазами, жаловалась с потрясающей откровенностью:

— А Степа от меня уехал. Узнал, что я до него жила с Гришей, и уехал. Господи! Но я ведь слабая женщина, разве я виновата? И разве он знает, что Гриша был со мной вместе всего две недели и бросил, узнав, что раньше я была замужем за Парфушей.

Леонид смотрел на свою беззастенчивую партнершу и думал: бывает же на земле тип женщин, подобных Каримовой. Кажется, они и ласковы, и добры, и заботливы, и себя готовы не пощадить ради понравившегося человека, но вот не везет им в жизни, и только. Может быть, потому, что они уж слишком просты и непритязательны, ничуточку не строги? Может, чересчур откровенны? Или что-то другое…

Он слышал однажды в бараке разговор о судьбе Каримовой. В восемнадцать лет затуманил ей голову какой-то тридцатилетний отпускник-колымчанин, отдыхавший в селе под Казанью, и привез ее на прииск. Полгода не прожил, бросил, уйдя к прежней жене и ребенку. Каримова вышла замуж вторично за какого-то сезонника-промывальщика и опять не угадала. Откармливавшийся все лето на жениных харчах, сезонник осенью зашил заработанные денежки в подкладку пиджака и смылся тайком на материк. С той поры и пошло. Вместо того чтобы обозлиться, огрубнуть душой, Каримова, как бы испугавшись, что на всю жизнь останется одна, с доверчивостью бабочки, летящей на свет, бросалась навстречу каждому улыбнувшемуся ей мужчине. И ошибалась. В который раз ошибалась…

— А вы такой юный, такой наивный и чистый на вид! — перебила его мысли Каримова, едва уловимыми движениями пальцев поглаживая Леонидову шею. — У меня создалось впечатление: вы совершенно, со-вер-шен-но, — подчеркнула она, — не знаете женщин. Не знаете, да?

— Знаю, — отрубил Леонид.

— О-о-о! — выгнула она дугой подведенные брови и, откинув голову, засмеялась.

После танцев к Леониду незаметно подсел Шлыков.

— Давно собирался с тобой поговорить, Леонид, как редактор стенной газеты со своим членом редколлегии, и вот наконец представился случай, — веско сказал. — Не буду гадать, известно тебе или нет, но по поселку давно нехорошие слухи идут.

— О чем?

— Не о чем, а о ком! — строго поправил Шлыков. — О вас с Земиным.

— Насчет чего?

— Насчет того, что пьете, что дружбу заводите с тем, с кем не надо.

— Конкретно?

— С Федотовым, например, с Гуринадзе… Сегодня вот Загайнов в компанию угодил.

— Позвольте, позвольте! Позвольте, Петр Иванович… — Оторвавшись от шахматной доски, на Шлыкова в упор смотрел трезвыми обеспокоенными глазами геолог Виноградов. — Я что-то не понимаю. Во-первых, кто вам дал такую ложную информацию о моем коллеге? Во-вторых, почему вы считаете вправе запрещать ему встречаться с теми, кто ему по душе?

— И в-третьих, — спокойно, но твердо произнес Терехин. — Если вы, Петр Иванович, действительно имеете что-то сказать Курыгину принципиально, то выбрали для этого не то место и не то время.

— Знаете что? — Лицо Шлыкова пошло пятнами. — Мы вам в шахматы играть не мешаем? Нет. И вы нам, пожалуйста, не мешайте. — И будто ничего не случилось, снова продолжил свое, уже шепотом, положив ладонь Леониду на колено: — Я понимаю. Все мы выпиваем. Но надо знать, где и с кем. Вот здесь, например, в узком кругу, почему не выпить? В любое время. А они же все бывшие зэки, бывшая уголовщина, они специально липнут к вам, дуракам, чтобы какую-то выгоду получить.

— Выгоду? Какую выгоду? Подождите! О Гуринадзе ничего сказать не могу, но что касается Федотова… Это же замечательный человек! Понимаете? Замечательный! И никакой он не уголовник. У него такая судьба!

— Наслушался! — с ухмылкой покачал головой Шлыков. — Эх, Леонид! Да пойми ты, бедовая твоя голова, что ко всему прочему они еще и артисты. Напридумывают себе таких биографий, что слеза прошибает. А на самом деле все это брехня. Понимаешь, брехня!

— Да как…

— Подожди! — снова перебил Шлыков, наклоняясь к самому лицу Леонида. Глаза его сделались бесцветными, водянистыми. — Я тебя хорошо изучил. Ты честный парень, преданный друг и потому сейчас защищаешь не только себя, точнее, не столько себя, сколько Земина. Так мой тебе совет: не делай впредь этого никогда. Я вижу людей насквозь. И скажу прямо: Земин тебе не чета. Он сам из этих, как их, блатных или заморенных, потому что не может без них.

— Да как вы смеете?! — вскочил Леонид. — Как вы смеете?!

Ему захотелось плюнуть Шлыкову в лицо за его мерзкую болтовню.

Не соображая толком, что делает, он кинулся к двери.

Уже у калитки почувствовал, как чья-то тяжелая теплая рука опустилась ему на плечо, удерживая. Оглянулся — Терехин. В темных внимательных глазах — недоумение.

— Ну зачем вы так, Леонид Григорьевич?

— А зачем он — так?

— Но вы отвечаете не за шлыковские поступки, за свои. И должны стараться быть выше эмоций.

— Но он неправ!

— Я тоже знаю, что он неправ. Однако вашим методом никогда правоты не докажешь. И потом… Вы обиделись на Шлыкова, а своим уходом оскорбили всю компанию. Никто, кроме него, для этого повода вам не давал. Нельзя так. Вам необходимо вернуться, Леонид Григорьевич, честное слово.

— Не смогу.

— Надо смочь. Если вы сейчас не находите сил справиться с внутренней бурей, то как же поведете себя в более критическом случае?

Леонид не знал, что делать. Он уже стал остывать и понимал, что вышло нехорошо, очень нехорошо. Пусть Шлыков пьян, но он-то трезвый.

— Идемте, идемте, — потянул его Терехин. — На бестактность надо отвечать тактом. В этом сила.

Когда они вернулись в дом, все сделали вид, будто ничего не произошло. А Шлыков, глянув сперва на Леонида, потом на Терехина, молча налил полный стакан вина и залпом выпил.

…Расходились по домам засветло, и Терехин предложил Леониду прогуляться в весенние сопки. Леонид согласился. Пробродили по распадкам и по зазеленевшим кое-где сухим склонам до тех пор, пока над горами не повисла луна. Почти не разговаривали. Лишь перед тем как спуститься в поселок, Терехин вздохнул:

— Красотища вокруг! И все-таки, если бы знали, Леонид Григорьевич, как хочется на материк, в Красноярск. Скорей бы проходил этот месяц и — в путь… А вы держитесь, — тронул Леонида за локоть. — Я понял, что вы очень болезненно воспринимаете несправедливые упреки по отношению к вам. Наплюйте на болтовню. Все это не стоит выеденного яйца. Главное, чтобы вы сами чувствовали себя чистым перед своей собственной совестью…

Именно перед своей собственной совестью и чувствовал сейчас себя Леонид не ахти как спокойно. Какой черт его попер к Шлыкову? Ведь этим шагом он предал Федотова, предал Ваську, мужиков подвел, самолюб и зазнайка несчастный. Как сейчас Ваське в глаза смотреть?

Белые колымские ночи. С чем сравнить их? Может, со «слепым» июньским дождем, когда косой ливень хлещет в лучах яркого солнца? Кажется, вот-вот громыхнет гром, вот-вот небо обложит тучами и наступит серая сутемень. Нет. И гром не гремит, и веселое солнце ни на минуту не прячется, и сверкающий радужный ливень не перестает, рождаемый как бы из самой безоблачной сини. Что-то необычайное, противоестественное чудится в этом. Так и в белых ночах.

После заката с непривычки ждешь темноты, ждешь, что сейчас земля начнет покрываться мглой, посереют деревья, стушуются контуры сопок и в небе высыпят звезды. Но темнота не приходит. Свет такой, хоть читай. Четко просматривается все окружающее до самого горизонта, до самых далеких горных вершин.

И знаешь, что ночь, и не верится. Кажется, это долгие вечерние сумерки, и потому все время ждешь. Ждешь чего-то привычного, закономерного и спохватываешься, когда на востоке вспыхивает заря и вершины сопок начинают сверкать начищенной медью.

Подобралась к Вагино осень.

Зарумянились, вспыхнули снегириным огнем осины, пошли желтыми пятнами березы и тополя, побурели на сограх еще недавно ярко-зеленые, буйные черемушники к смородинники. По утрам над речкой Шилкой стали подолгу задерживаться туманы. Тяжелые, густые, как налимьи молоки, они растекались по тихим плесам, по береговым луговинам, по суглинистым овражкам, по заросшим талиной мочажинам, окутывая их так, что ничего вокруг различить было невозможно.

К полудню туманы опадали, и тогда делалось светло и ясно. Даже видно было, как в прозрачном воздухе парят сорванные нити паутин.

Резко пахло подвялым багульником, сухой подопревшей хвоей, грибами, рябиной и еще чем-то терпким, осенним.

Стояло зыбкое, настороженное безветрие.

Но как-то налетел резкий сиверко, дохнул студено на березы, осины, на ракитники и черемушники, стряхнул с них первые ворошки полинялых листьев, и закрутились они, полетели, полетели трепыхающимися бабочками.

По округе постоянно слышались шелесты и шуршания, будто кто-то невидимый все сгребал и сгребал по еланям пересохшее сено.

— Вот и заосеняло, — сказал сам себе старик Евсей Кузьмич Кондратьев, — вот и засентябрило опять… Теперь со дня на день дожжей ожидай. А там и до снегу недалеконько. Оглянуться не успеешь, как повалит и более чем на полгода все дорожки и тропки покроет, все овражки-низинки сравнят. Не только человеку, зверю лесному не пройти, не пробраться. Эхе-хе, наказанье господне!

Старик воткнул в землю лопату, которой вот уже неделю основательно и неторопливо окапывал завалинку, утеплял избу, облокотился на черешок и стал молча смотреть на изреженные, высветленные осенью лесные дали.

Где-то там, за этими далями, в сорока километрах от Вагино, сейчас, наверно, густо вздымались из труб дымы, слышался гул машин, ржание коней, мычание коров, говор людей. Там шла жизнь. Здесь же было пустынно и тихо.

На глухом берегу безмолвно теснились вдоль речушки потемневшие от времени, покосившиеся пустые избы. Иные из них были заколочены крест-накрест старыми досками, иные зияли черными, пустыми глазницами выставленных окон. На обомшелых крышах шептались засохшие пучки полыни, в щелях постанывал ветер. Тут и там из земли торчали гнилые колья, валялись полурассыпавшиеся прясла, вокруг которых серыми шевелящимися буграми вздымался чертополох.

Глянув на эти избы, на забурьяненные, давно не паханные огороды, старик насупился и опустил глаза. Но в это время над головой послышался протяжный, пронзительный стон:

— Р-лы-ы, р-лы-ы… Кур-лы-ы…

Евсей Кузьмич встрепенулся.

В проеме двух желтовато-оранжевых облаков медленно плыл в синей глубине клин журавлей. Плавно и слаженно, будто опытные гребцы веслами, махали птицы сильными крыльями и, не унимаясь, тоскливо кричали:

— Кур-лы-ы, кур-лы-ы!

Прислонив ладонь ко лбу, Евсей Кузьмич неотрывно следил за клином до тех пор, пока он не превратился в ниточку, а после и вовсе не растаял на горизонте.

— Уплыли родимые… Что ж, счастливой дороги, — промолвил старик и грустно усмехнулся, вспомнив о том, что еще совсем недавно птицы жили рядом, на ближнем Приречном болоте, и каждое утро будили его разноголосым гомоном.

Журавлиный клик проникал в него еще во сне, и, вскочив с постели, он торопился к Шилке. Журавли горланили совсем близко, в каких-нибудь двадцати — тридцати саженях, и горланили так, что ему частенько казалось, будто это вовсе не журавли, а ребятишки. Забежали на болото, отыскали полянку, играют там в догоняшки и покрикивают тоненько:

— А-а-а! А! А!

На какой-то миг на душе становилось радостно, легко и бездумно. Но только на миг, потому что птицы поднимались: старики ставили молодняк на крыло.

Однажды журавли — их было десять: четверо матерых и шесть первогодков — взлетели под самые облака. И вот там у них вышло такое, что не часто доводится увидеть и лесному человеку, каким был Евсей Кузьмич.

Молодые вдруг отделились от стариков, которые взяли направление к Зырянским полям, и с оголтелым криком, вразнобой махая крыльями, стали круто забирать в сторону, будто убегать собрались.

Старики закурлыкали предупреждающе, властно: «Назад!» — но не помогло. Тогда они сделали полукруг, охватили молодых с двух сторон и завернули куда надо. Однако через минуту те снова все повторили. Потом опять и опять. Они никак не хотели подчиниться вожакам и мотались по небу как заполошные. Евсей Кузьмич смотрел на птиц затаив дыхание.

— Ишь ты, ишь ты, чего вытворяют! Чем же у вас все это кончится?

Кончилось тем, что старики все же угомонили непослушную стаю, и через какое-то время притихшие молодые послушно полетели за ними к Зырянским полям…

Журавли стали подниматься в самую высь каждое утро, но уже ничего такого у них не случалось. Молодые птицы беспрекословно и молча летели за старыми вожаками.

Стая уходила то на Каменку, то на Ерзовские клеверища, иногда просто кружила над Шилкой, мягкой легко махая гибкими крыльями.

Евсей Кузьмич так привык к ним, что скучал, когда их долго не было видно. И вот сейчас журавли покидали его. Пролетели в последний раз с тоскующим криком над лесами, над речкой, над родными гнездовьями и растаяли в синеве.

— Все. Теперь до весны, — прошептал Евсей Кузьмич, запуская в землю лопату, и не сдержался, снова поглядел на заросшие бурьяном тропинки, на порушившиеся прясла, на кособокие, безмолвные и пустые дома.

Который год он жил среди этих развалин один.

Да. Один. А когда-то здесь, как и в Сполошном сейчас, вовсю кипела жизнь. Была здесь деревня. И не какая-нибудь одноулка. Многолюдная, ладная, сильная, в сорок с лишним дворов.

И вот — была да сплыла.

Лет семь — десять назад пошла по сибирским местам крутоверть, да такая, что коренные таежники только ахали удивленно да разводили руками. Одно за другим, будто озера в засуху, начали исчезать старинные чалдонские поселения, что стояли на глухих, отдаленных еланях.

Не стало веселого Табора и тихой Осиновки, древней Закеми и крепко сбитого Дембора, не стало Старорябовки, Зеледеева, Добровольного, Клопова. Зато вместо них, как грибы после дождя, принялись разрастаться поселки и села, расположенные поближе к трактам, к железной дороге, к судоходному Енисею. Это строились центральные усадьбы укрупненных артелей и совхозов, «вобравших в себя» по десятку, а то и по полусотне маленьких деревень.

Дошло и до Вагино.

Года три-четыре назад присоединили деревню вместе с соседней Ерзовкой к молодому совхозу «Сполошный», что в сорока километрах южнее, и оказалась она не при деле. Совхоз-то молочно-мясной, а в Вагино издавна занимались рыбалкой, охотой, заготовкой ореха да лишь отчасти хлебопашеством. И потом и расстояние до центральной усадьбы оказалось не ближним. И решили в райцентре переселить вагинцев в Сполошный поближе к главному производству, поближе к строящимся фермам и скотным дворам.

Как ни противились тогда коренные таежники такому повороту, как ни уговаривали начальство не делать этого, толкуя о том, что и места здесь богатые, благодатные, еще прапрадедами-землепроходцами триста лет назад облюбованные, и что не дело крестьянина, как какой-нибудь куст смородины, пересаживать с места на место, и что вообще грешно родное гнездо оставлять на разор и забвение, — ничего не вышло.

Хоть и с проволочками да оттяжками, а подались один за другим мужички из Вагино, подбадривая себя поговоркой, что не век-де жить в лесу, молясь колесу.

В Сполошном и магазины, как в городе, и клуб с широким экраном, и школа-десятилетка, и ясли, и работа рядом, и дома не осинником колотым — тонким шифером крытые.

Так-то оно, может, и так, а все же смертную тоску пережил тогда Евсей Кузьмич, видя, как на глазах пустеет родная деревня. И кто знает, авось с отчаяния и он бы подался вместе со всеми, да случилось так, что Вагино не совсем разорили, решили сделать заимку. А на заимке, понятно, хозяину положено быть.

С радостью принял Евсей Кузьмич предложение директора совхоза остаться за сторожа в Вагино.

И вот — живет.

Весной, летом и ранней осенью здесь не скучно, потому что довольно людно. И сполошенские механизаторы, что приезжают поля обрабатывать, хлеб убирать, по неделям живут, и пастухи, пригоняющие молодняк на отгул, до самых инеев днюют и ночуют на заимке.

А вот с сентября по май наступает студеное безмолвие, когда даже вездесущие сороки и те облетают Вагино стороной. Хуже этой поры не придумаешь, потому как один — оно и есть один. Одной рукой и в ладоши не хлопнешь. Жить — не с кем покалякать, умереть — некому оплакать.

Не раз говорили Евсею Кузьмичу в совхозе, чтобы на зиму переезжал в Сполошный, да не получается у него. Привык к месту, где родился и вырос. Тоска берет. По дому, по тайге дремучей, по угодьям, по речке Шилке. Пробовал однажды, недели не прошло — назад вернулся.

Вот так и выходит. И там — тоска. И здесь — кручина.

Евсей Кузьмич разогнулся, медленно вытер ладонью капли пота со лба и вздохнул — завалинка была сделана.

Постояв немного в раздумье, он обошел дом, осмотрел придирчиво свою работу, попристукал лопатой качавшую было осыпаться в иных местах землю и только после этого присел на крыльцо, закурил тоненькую папироску «Прибой».

— Вот и последнее дело сделано, — молвил он. — Вот и еще полдня прошло. А дальше чо? Дальше-то чо, я спрашиваю. Картоха выкопана, капуста срублена, изба подлажена, на промысел выходить не время еще. Хоть бы приехал кто — просто так, ли чо ли? Ить четверту неделю уж ни души окрест…

Евсей Кузьмич, как и все пожилые люди, которые долго прожили в одиночестве, давно научился говорить сам с собой, думать вслух. Так было легче и чуточку веселее — все живой голос.

— Да-а, — продолжал он, — четверту неделю. А сколько еще будет этих недель? Тьма-тьмущая. Окромя ерзовцев и не увидишь никого до весны. Благо, хоть они недалеко, всего в десяти верстах, и завсегда наведаться можно. Особо, если станет невмоготу. Может, сходить завтра к ним, повидаться с дружками, рыбки свеженькой снести, коль попадается в сетенки, а заодно и харч прикупить. Правда, и мучица еще есть, и курево не перевелось, но опять же запас карман не оттянет. Пойду, однако, ей-богу.

Решив так, Евсей Кузьмич приободрился, повеселел и, затоптав сапогами папироску, заспешил в дом. Он сел за неприбранный стол, достал из стоящего на краю чугуна несколько вареных картошин, отломил кусок черствой лепешки, пододвинул миску с солеными груздями, стал есть, запивая густым смородиновым чаем.

После обеда Евсей Кузьмич вышел во двор, снял со штыря под навесом берестяной кузовок, кинул на плечо легкое черемуховое весло и направился к Шилке.

Полуденная Шилка была тихой и светлой. С тонким журчанием она катилась по каменистому дну, перебирая струями отраженные в ней кочкастые берега, деревья и облака, а над ней непрерывно трепетали опадавшие листья.

Сухие и легкие, они бесшумно опускались на воду и, подхваченные течением, плавно кружились на омутах, пока их не прибивало к траве. Все тихие заводи, заросшие лопухом излучины, были сплошь забиты этими листьями, отчего и так порядком обмелевшая речка казалась совсем узкой.

— Ишь ты, холера, чо деется! — подивился Евсей Кузьмич, сталкивая небольшую плоскодонку со скрипящего галькой берега. — Так и до сеток не доберешься. Позабивало, однако, все.

Вчера вечером он бросил на ночь в Сандружиной заводи пару частушек да пару трехстенок, хотел их проверить сразу же по утру, но занялся завалинкой и забыл. А река не дремала. Понаносила листа. Теперь вот повозишься со снастями.

Кинув в лодку кузовок, Евсей Кузьмич умастился на беседке получше и в несколько гребков оказался на середине реки. Ходкая лодка легко заскользила вниз по течению.

Замелькали прибрежные кусты и песчаные отмели, и вскоре Евсей Кузьмич оказался у Монастырского яра, на котором шумели тугие, размашисто-коренастые кедры. Они подступали к яру густой стеной и обрывались здесь, будто срезанные ножом.

У некоторых даже корни на виду были, висели плетями над глинистой осыпью.

Евсей Кузьмич перестал грести и залюбовался темно-зелеными густохвойными деревьями, макушки и верхние сучья которых были сплошь усыпаны крупными, сизыми от спелости шишками.

— Господи! — прошептал старик. — Сколько добра! И все ведь прахом пойдет, никому ничего не достанется.

Вспомнилось ему вдруг, как когда-то в этих кедрачах по осени тесно было от людей, и гул стоял на всю Шилку от их радостных праздничных голосов, стука байдонов по сучьям да по стволам.

До сотни, а то и больше вагинцев собиралось во время шишкобоя в Монастырском бору.

Да только ли здесь?

Вагино стоит как раз в таком месте, где шустрая Шилка, пробившись через таежные топи, чащобы и каменистые перекаты, выныривает из густого пойменного чернолесья на широкую, светлую луговину, будто красная девица из горницы тесной на просторный весенний двор. С одной стороны луговину огибает старый сосновый бор, с другой, от Монастырского яра — буйный столетний кедрач, словно белым кружевом окаймленный березняком, а на том берегу реки, вдоль закраек проточек и заводей, пышно зеленеют черемушники, ракитники и смородинники, за которыми начинаются медоносные долы-верети, согры и лесные озера.

Все это ежегодно давало уйму добра, которого хватало не только для себя, но и на продажу, на сдачу.

Бывало, с перволедьем, по санному пути один за другим из Вагино уходили обозы с лесной благодатью: грибами да клюквой, орехом да дичью, рыбой да медом, — чтобы вернуться обратно к Октябрьским праздникам с одеждой-обувкой, с книжками да базарными лакомствами.

Не легко, понятно, все доставалось, не за всяко просто. Охотника девятая заря кормит, а лесу — каково кликнешь, таково и откликнется. Потому вагинцы не только умели брать…

Недалеко от деревни есть узкое и длинное озеро Карасиное, со всех сторон окруженное пихтачами да ельниками.

Случалось, упадет подгнившее дерево в воду, перегородит улова — всей деревней поднимаются мужики убирать, чтобы чистым озеро было, чтобы не рвались снасти о сучья, чтобы нагуливалась на просторе рыба.

А не дай бог чья-нибудь собака сорвется летом с цепи, принесет с болота утенка, — тут же сходка у дома хозяина.

— Привяжи, Егор, животину, — говорят мужики, — чтобы прежде время дичь не губила. Ты что, последний год на свете живешь, и детей нет у тебя, и внуков не будет? Чем же им питаться прикажешь, если пойдет по лесу разор?

Грустно было вспоминать обо всем этом Евсею Кузьмичу.

А вроде на первый-то взгляд чего бы грустить? Все равно ведь прожитого, что пролитого — не вернешь. А меньше людей в лесу — больше добра на корню.

Только вот какая радость от такого добра — когда оно на корню и никому не достанется?

Месяц назад пошел он в Егоровы сосняки, а там все боровые елани синие, будто ситцем плотным покрыты. Черника! Не выдержал Евсей Кузьмич, давай собирать. День собирал, и два, и три — да что один соберешь. Наполнил восемь ведер, пошел в Ерзовку договариваться с заготпунктом. А там заготовитель и говорит:

— Чернику не принимаем, старик. Если бы ты на грибы договор заключил, другой табак. На грибы у нас план спустили.

Так и вышел отворот поворот, и все старания в пшик превратились.

А потом и неправильно это: меньше людей в лесу — больше добра на корню. Нет, неправильно.

Лесу — хозяин нужен. Без хозяина лес, как и дом, — сирота.

Взять Кукушкины гари. В прежние времена сколько там малины да шиповника было. В военные годы тоннами на лекарства сушили. А все потому, что ежегодно осинник срубали, который пер там, как на дрожжах. Не стали срубать, и затянуло все, как крапивой, мелколесьем, и малиннику с шиповником конец наступил.

То же самое и с озером Карасиным. Закорежило его буреломом да трухлявым окорьем после таежного пала, и карась пошел совсем не такой. Мелкий и тощий карась, с болотным душком.

О Шилке и говорить не приходится. В Шилке совсем паршивая рыба сейчас: чебак, красноперка да ерш с пескарем — вот и все. Полуязок какой — так изредка попадается.

А раньше и щука-метровка не редкость была, и язя добывать приходилось.

Все потому, что мельница в верховьях стояла, а за мельничной плотиной — плесы широкие, тихие да богатые кормом. Вся рыба нерестилась в тех плесах.

Ушли люди, не стало мельницы, не стало и плесов. Бегает сейчас рыба в разлив по сорам, мечет икру на травяном мелководье, а чуть спадет вода — вся икра на кустах, вялится для воронья.

Горше горького смотреть на все это Евсею Кузьмичу, и он в весеннюю пору даже не выплывает на плесы.

А разве осенью легче?

— Только глянешь на что, только ворохнешь в голове одно, — заговорил сам с собой старик, — так и начнет все разматываться клубком. Лучше не ворошить, не разматывать.

Он гребнул веслом посильнее, завернул в Авдотьин залив и тут увидел, что первую сеть и впрямь забило листом. Да не только сеть. Весь залив был желтехонек от листа. И лодка шуршала по нему, будто шла по песку.

— Язви тебя! — заругался Евсей Кузьмич. — Это где же ветер-от? Ветер-от где? Какой же леший полезет в сеть под таким листом…

Однако в сети, когда он осторожно выбрал ее в лодку, трепыхалось с полсотни ельцов и несколько окуней. Это было немало по нынешним временам, и Евсей Кузьмич повеселел:

— Эдак, эдак! Не зря работка проделана. Будет чем ерзовцев попотчевать.

В двух других снастях тоже оказалось не пусто.

Перебираясь из заводи в заводь, с плеса на плес, старик подплыл к невеликой проточке, заросшей густым тальником, и стал продираться через тальник в небольшое улово, где стояла последняя сеть-трехстенка. Тут он услышал спереди такое сильное хлюпанье, что ему показалось, будто сразу несколько баб полоскало белье.

— Неужто щука-метровка, а?

Евсей Кузьмич бросил весло и схватился за куст, чтобы одним рывком вытолкнуть лодку из тальника. И еще издали увидел необычайное.

Сеть была сорвана с одной тычки и полоскалась у другой, скрученная мочалкой. А внутри «мочалки» опутанное, как муха паучьей тенетой, билось что-то большое и сильное.

— Да, никак, выдра, ма-а-а-тть честная! — воскликнул Евсей Кузьмич и затормозил лодку, не зная, что делать. — Как же тебя угораздило запутаться в сеть? На рыбу даровую, видать, позарилась, осторожность не соблюла. И вот… сама попалась, как кур в ощип… Что же вот делать теперь с тобой прикажешь? Что же делать-то, а? — повторил он, чувствуя, как вместе с недовольством, со злостью на выдру, забравшуюся в снасть, в нем просыпается какая-то непонятная жалость к этому зверьку. — Может, подсобить тебе, а? А заодно и выручить снасть, если чо от нее осталось… Хотя как выручишь, как подсобишь?

Тут Евсей Кузьмич заметил у берега длинную жердь, валежину, и поплыл к ней, решив, что жердью он подцепит снизу тетиву и поможет зверю выпутаться из снасти.

Но выдра, из последних сил дернувшись длинным и гибким телом, сама вырвалась и тут же ушла в глубину, только пузыри залопались по воде прямой и тонкой дорожкой.

— От зараза! — хлопнув ладонями по коленям, ахнул Евсей Кузьмич.

Он подплыл к сети, втащил ее в лодку. От сети остались одни измочаленные обрывки, как от тряпки, которой годами мыли полы.

— А сеть-то была-а-а! — сказал со вздохом старик. — В самом районе куплена за полсотни рублей. Такой износу бы не было. — И повторил: — От зараза! А я-то… Еще и подсобить захотел…

Старик швырнул обрывки сети в кусты — они и под порог не годились, — взял весло и в сердцах повернул лодку к выходу из Филюшкина улова.

Монастырского яра он достиг близко к сумеркам.

Не торопился. Куда торопиться? Да и настроение было не шибко-то бравое.

Лезло в голову разное.

Вспоминалось, например, как рыбачили в Вагино.

Не в одиночку, как он теперь, — сетенками, которые зверь переводит. Бригадами. Невода забрасывали по полтораста метров и тащили их лошадьми. Бывало, по два в один вкладывали: столько рыбы водилось. Тоню дадут — и на всю деревню от пуза. Мотня трещала, когда выбирали.

И хоть ставили порой крупные верши, заедками перехватывали устья проток, а все же больше глянулось вагинцам неводить. На плесах, что разливались по сорам выше мельницы, на Карасином да Щучьем озерах.

Особенно памятными были рыбалки: на Первое мая, после окончания весенних полевых работ да перед началом уборки.

Выходили на берега всей деревней с женами, с ребятишками, во главе с председателем колхоза Феофаном Фомичом Коровиным. Захватывали артельный котел, вина большой лагун припасали загодя.

Дадут мужики тоню, вытащат невод, бабы уху варить давай, рыбу жарить да парить прямо у водоема. Нажарят-напарят, и пошла потеха, застолье веселое, песни да пляски.

Тут Евсей Кузьмич не ленись — разводи мехи своей гармошки-двухрядки, ублажай народ.

Играл Евсей Кузьмич в былые времена, шибко играл. Откуда что бралось. Никто не учил его музыке, сама она лилась из него. Гармошка и сейчас та стоит под кроватью, только не достает он ее, отпала охота.

А то и на промысел брал. На одних правах с ружьецом. Вечером в избушке после охоты как ударит пальцами по ладам — стены качались, и дружки-товарищи, уставшие за день, начинали в такт притоптывать броднями.

— Эхе-хе, — вздыхает Евсей Кузьмич, побулькивая веслом. — Золотое время — молодые лета. Квас молодой и тот играет. Что уж о человеке-то толковать?

Он посмотрел на Монастырский кедрач и снова вздохнул.

Задумчив и неподвижен был кедрач в предсумеречной тиши. Солнце перевалило через него, и теперь только отдельные светлые лучики, тонкие, как паутинки, поблескивали между деревьев.

Пройдет немного времени — и они погаснут. И тогда кедрач из темно-зеленого сделается совсем черным. Гукнет дикий голубь, отзовется ему из чащи дремучим хохотом филин — и настанет осенняя ночь, долгая-долгая и невыносимая, как ожидание.

Будет Евсей Кузьмич томиться в бессоннице, ворочаться на постели, выходить на крыльцо, прислушиваясь к ночи.

«Скорей бы утро да в Ерзовку, к народу. А то рехнешься от одиночества», — подумал старик, огибая крутой Монастырский яр.

Он гребнул веслом посильнее — и в носу лодчонки забурлила вода.

Из-за поворота медленно выплывало Вагино.

А над деревней, как диковинный зеленый собор, высился одинокий, раскидистый и мощный Демидов кедр…

…Рассказывали, что когда-то давным-давно его посадил на взгорье, чуть в стороне от бора, старый казак Демид в честь рождения первенца-сына.

Ухватист и удачлив был Демид, всем в жизни доволен, но вот самого главного, самого сущного ему не хватало. Не было детей у Демида. И молодость давно миновала, и зрелый возраст прошел, за пять десятков перевалило, а нет наследника, и только — хоть головой о речные валуны колотись.

Смертной тоской тосковал Демид. Что только не делал. И на моленья к староверам в глухие урочища ходил, и дорогие свечи в православной церкви ставил на аналой, и бабу свою по знахаркам водил…

И вот понесла жена на пятом десятке. И родила сына.

Неделю на радостях угощал Демид всю деревню. Неделю пил и плясал сам и других на круг выводил. А потом взял лопату, вышел за поскотину на светлый, солнечный и чистый угор и посередине его вкопал в землю крохотный саженец. Каждый день холил его, и вымахал кедр на диво вагинцам и приезжему люду здоровый и сильный.

Давно нет в живых не только Демида, но и сына его, и внука, а кедр стоит на земле, зеленеет, шумит могучею кроной. Снизу он коренаст, присадист, ветви почти к земле прикасаются, и корявый ствол с обнаженными корнями вдвоем едва ли обхватишь, а сверху широк и раскидист, и каждая ветвь — что дерево.

До сих пор плодоносит кедр, и шишки его не продолговатые, не похожие на утиные яйца, они круглые, тяжелые, с голубоватой кожурой и с крупными, сочными орехами. Поспевают эти орехи медленно, гораздо позже, чем на других деревьях, но зато и держатся на ветвях долго-долго.

Раньше шишки с него так и сбивали в октябре-ноябре, и сбивали осторожно, умело — не колотушками, не байдонами, а тоненькими шестами, взобравшись на сучья. Сам Евсей Кузьмич и в прежние времена не сбивал и сейчас не сбивает. Он собирает опавшие.

Вкус ореха в опавших, прокаленных морозом шишках — особый, ни с чем не сравнимый. Не чета ни жареному, ни вареному, ни высушенному в русской печи…

Смотрел Евсей Кузьмич на Демидов кедр, и виделись ему дни, когда Вагино было еще многолюдным, живым, и думать не думал о том, какая судьба ему предназначена.

Любила возле кедра молодежь собираться. Здесь и хороводы водили, и по весне в лапту и городки играли, здесь парни с девками в любви объяснялись.

В деревне знали: коль повел Иван Марью или Василий Татьяну к Демидову кедру, значит, скоро на свадьбе гулять…

Евсей Кузьмич оторвал взгляд от кедра, скользнул глазами по берегу, по домам и вдруг… защурился, шаркнул по бровям ладонью, не веря тому, что видит.

Посреди пустынной деревни стояла грузовая машина.

Старик еще не вытащил лодки, а к нему по заросшей бурьяном дорожке, бывшей когда-то извозом, уже спускался мужик.

Невысокого роста, плотный, на широком губастом лице рябинки, как соты, обутый в ладные сапоги, в брюках галифе, на плечах брезентовая тужурка.

— Здравствуй, Евсей Кузьмич! — крикнул весело, подавая тяжелую пятерню. — Не признаешь?

— Здорово, здорово, паря! — ответил старик сердечно, как близкому человеку, и прищурил глаза. — А вот насчет признанья не обессудь. Не признаю, брат, тебя, По приметам дак и вижу вроде впервые.

Мужик усмехнулся.

— А ты Коровина не знал?

— Уж не Феофана ли Фомича?

— Кого ж больше.

— Ну как не знать, как не знать, паря! Постой… Да ты ни его ли сынок? Не Петра ль Феофаныч?

— Ну вот, — захохотал мужик. — А говоришь, что впервые видишь.

— Дак… Сколь лет-то прошло. И был ты тогда… с соплями под носом. А ноне, смотри, какой мужичишша! Откуда это тебя занесло? Как жизнь-то? Батька как? Жив ли, здоров?

— Похоронили, — посмурнел лицом Петра Феофаныч, и Евсей Кузьмич сконфузился, заспешил:

— Фу, господи помилуй! Прости меня на недобром слове. Совсем из ума выживаю. Гостя в дом приглашать перво-наперво надо, а я с речами глупыми подступил… Пошли, брат, в избу. Пошли, пошли!

Старик задернул на берег лодку, подхватил кузовок и весло, гость сграбастал в охапку мокрые снасти, и они стали подниматься по тропе на ярок.

Изба Евсея Кузьмича стояла почти у самого берега, и через минуту они были возле ворот.

— А собаки что, нет? — спросил гость, останавливаясь и с опаской заглядывая в ограду.

— Иди смело, не бойся. Нету собаки. Испустила дух нонешним летом, сердешная. От старости. А новую пока не завел.

Петра Феофаныч шагнул.

— Ну и тяжесть, — выдохнул, кидая сети на пол завозни. — С непривычки-то аж в спину кольнуло.

— Ишь ты, хлипкий какой, — засмеялся Евсей Кузьмич и заглянул на новенькую порожнюю машину, что стояла в пожухлой крапиве поодаль. — Никак шофером служишь? Шофера ноне таки. Как прынцы. Токо баранку вертеть. А чтобы мешок там поднять или ящик в кузов закинуть — и не подумай. Оттого и силенки, как в курице, хоть и на вид бугаи.

— Да нет, не шофер я, — сказал Петра Феофаныч серьезно, с едва заметной горлинкой. — В начальстве хожу. А это так, для разнообразия сел за баранку.

— Ну-ну, — неопределенно хмыкнул Евсей Кузьмич и снова заторопился. — Давай, давай, проходи, дорогой. Вон рукомойник, вон полотенец, споласкивайся с дороги, а я живчиком на стол сгоношу. Гостю завсегда — перво-наперво еда. А беседа — хороша после обеда…

Проворно, будто в одночасье скостили десяток годков, Евсей Кузьмич принес дровец, растопил печку, стал чистить рыбу. Потом достал из подполья соленых груздей, навалил полную чашку меду с желтыми, ноздреватыми сотами, кинулся в чуланчик к лагушку, где с июля месяца бродила, набирая крепкую силу, густая черемуховая настойка.

Все это делал он с необычайной, приподнятой радостью, как невеста-перестарка, к которой пришли наконец долгожданные сваты.

Петра Феофаныч мылся неторопливо и основательно. Долго тер полотенцем бугристую, красную шею. Освежившись, подался на речку, постоял там с полчаса у бывшей плотины, посмотрел на окрестные леса, на деревню и только после этого вернулся в дом, прихватив из кабинки пару запотевших бутылок белой.

— Ну, за встречу, что ли? — сказал, тряхнув ими, будто бы колокольцами.

— За встречу, за встречу! — весь просиял старик, снимая с печки шкваркающую сковородку. — Садись, паря, садись. Все готово к застолью.

Они сидели друг против друга, размягченные, красные после выпитой водки, после добротной крестьянской еды, и неторопливо вели беседу.

— Дак, говоришь, какими ветрами занесло тебя, Феофаныч, в родную деревню после стольких-то лет? — спрашивал Евсей Кузьмич, пододвигая гостю полную кружку с запашистой настойкой.

С ответом гость не спешил.

— Как тебе сказать, — пожал крутыми плечами. — Вроде и по делу и просто так.

— Не уразумею чо-то тебя.

— А и не просто уразуметь, — улыбнулся Петра Феофаныч. — Перво-наперво то, что работаю бригадиром в межколхозлесхозе. Вот уже четвертый годок. Лесничество наше, помимо всего прочего, еще и лес заготовляет, гасильным шестом с алюминиевым заводом торгует. Вот и ездим, изыскиваем места, где взять побольше да посподручней. А тут услышал как-то, что ты в Вагино и по сей день живешь, дай, думаю, навещу. Поговорим, поохочусь немного, а заодно, может, и делянки под вырубки угляжу. Тут ведь у тебя как раз граница проходит между государственными и нашими, межколхозными, лесами.

— Так-так. Значит, ты в районе, в Таланске, живешь теперь? Ну, а раньше-то где пребывал?

— Всего и не перескажешь, — вздохнул Петра Феофаныч. — После того как отца перевели в Журавлиху, восемь лет там сидели. Потом четыре года в Болотном. В Болотном и скончался родитель мой. Доконало его в конце концов колхозное председательство. Ну а я… Я вскорости на свои ноги стал. И многое понял из примера родителя. После армии завербовался сперва на Сахалин, потом в Хабаровске жил три года, потом еще в разных местах.

— И неужто ни разу не потянуло на родину? — удивился Евсей Кузьмич.

— Хо, на родину! — Петра Феофаныч рассмеялся раскатисто, показав рукой на окно. — А что она значит, родина — вот эти пустые дома? Я понимаю: родина — там, где люди, где работать можно в полную меру сил. И в полную меру денежки получать. А не голые трудодни, как папаша всю жизнь.

— И по какой же части ты пропитание добывал?

— А по-всякому приходилось. И прорабствовал на строительстве, и завскладом работал, и на сейнере рыбку из морей добывал.

— И как же опять в свой район угодил?

— Долгая песня. Неприятность случилась. На последнем месте работы. Я ведь как? Я люблю от души. Делать так делать. Чтобы с размахом, с риском на всю катушку. А многим это не глянется. Многие привыкли с оглядочкой да по букве закона… Не поняли меня. А тут как раз матушка прихворнула, письмо написала. Ну, приехал в Болотное, навестил, отдохнул, решил прогуляться в Таланск, пивком да газировочкой белой в чайной побаловаться. Здесь и свела меня судьба с Дмитрием Семеновичем Дюкиным. Два раза его увидел всего, а нутром почуял — дельный мужик, хватки моей. Спрашиваю у людей: кто таков? Отвечают: директор новой организации — лесхоза колхозного. Поначалу мне это не совсем пришлось по душе. Елочки-палочки, птички-синички! Не то… А когда пригляделся, понял, что самое-самое то. Лесхоз-то лесхоз, а смотрю и гаражище с теплыми боксами строят, и дома возводят, и на пилорамах лесок пилят на плахи и торгуют ими на всю катушку. Организация! Есть где развернуться. Директор в почете, в области хвалят за прибыля, работникам — премии каждый месяц. Ну, подался в контору. Приняли без всякого: предприятие молодое, сельское — половины руководящего состава не хватает. И вот работаю. Не жалею… Видел машину? Новенькая. Месяц как получили. А захотел — сел и поехал.

— Рад я за тебя, паря. Во, как рад! — Евсей Кузьмич влюбленно глядел на гостя. — И не токо тому, что ты работу нашел по душе. Еще и потому, что в родной район возвернулся. Негоже серьезному человеку болтаться по свету, как балаболке. Семья-то есть?

— Две девки растут. Большуха в десятый пошла.

— Невеста уже!

— Невеста, невеста, — кивнул головой Петра Феофаныч. — А ты-то как поживаешь, Евсей Кузьмич? Все про меня да про меня речь ведем, а про тебя — ни слова.

— А что про меня. Живу вот. Живу — не тужу: по борам хожу да на дома пустые гляжу. Летом пастухи со скотиной придут — встречаю, осенью — провожаю.

Евсей Кузьмич говорил это весело, с лихостью играя словами, а в глазах его — видел Петра Феофаныч — блуждала грустинка.

— А что ты со всеми-то не поехал в Сполошный?

— Да как тебе сказать? — пожал плечами старик. — Тут и дом у меня, и огород, и то, и се…

— Что ж, в Сполошном квартиры не предложили?

— Поч-чему-у-у! Нет-нет, Петра Феофаныч! Не скажи! Директор совхоза по сей день зовет зимовать. Только заикнись — и изба будет, и работенка по силе. Я хоть и на пенсии, а без дела-то не сижу.

— Так что же тогда? Не пойму я толком тебя, Кузьмич?

— Да где вам понять! — вдруг осердился старик. — Где уж молодым да ранним! Каждому свое. Каждый жизню от собственного пупка измеряет…

И умолк, оборвав беседу на полуслове.

Сидел он тихий и хмурый, водил по столу деревянной ложкой, рисуя невидимые узоры, а Петра Феофаныч пристально смотрел на него и думал.

Не понимал он старика в самом деле. И не узнавал. Даже внешне не узнавал.

Лыс, только за ушами редкие волосы, лоб и щеки в глубоких морщинах, плечи опущены, и весь он какой-то усохший, маленький, хоть и ручищи как клешни, узлатые и огромные, со вздутыми синими жилами. И не уразуметь, почему осердился. То улыбался, говорил, слова родником журчали, а то вдруг умолк, и не поймешь, где он мыслями бродит.

«Эх, старость, старость! — сказал про себя Петра Феофаныч. — Чего с человеком не сделает. Вот сидит он перед тобой, совсем чужой, совсем на себя не похожий… А раньше-то был каков!»

А был он высок ростом, плечист и кудряв, а характером до того покладист и бесшабашен, что дальше некуда.

В работе ли, в гулянье — всегда первый, всегда на виду: с шуточкой-прибауточкой, с доброй усмешкой. В деревне его так и звали «Веселый Евсей», удивляясь, откуда в одном человеке столько прыти и удали, как он, сирота, с семилетнего возраста и до коллективизации батрачивший у кулака Брындина, не подломился от житейских тягот, не зачерствел.

Бывало, кует в своей кузнице — с самого образования колхоза работал он кузнецом, — постукивает, позванивает молоточком по наковальне и напевает озорно:

Заслушается молоденький молотобоец Минька Федотов, улетит в грешных сладостных мыслях под облака да и хряпнет кувалдой вместо бородка, обкатки или какой-нибудь там гладилки по черешку. Отобьет руки Евсею, аж по всем суставам смертный ток пробежит. А Евсей ничего. Только сверкнет потемневшими от боли голубыми глазами да прикрикнет незлобно:

— Но-но! Мимо кузницы-то железку грех проносить!

В те времена к Евсею частенько забегал родитель Петра Феофаныча — председатель Коровин. Неспроста забегал. Случится какая-нибудь прореха в деле, позарез человек нужен, вот он к Евсею:

— Евсей, выручай! Нарядил людей солому скирдовать, снег вот-вот выпадет, а Егор крышу наладился починять, Митрий ногу в колее подвернул. Выручай!

Евсей медленно разогнет спину, вытрет черной ладонью потный, с прилипшими к нему волосами лоб.

— У меня же своей работы полно. Вон одних только борон-зигзагов полсотни штук, да плуги, да сеялки, да прочее. До июня месяца бы справиться.

— Ничего, ничего, успеешь и к маю. Ты такой. Вечерок-другой прихватишь, и будет порядок. Выручай!

— Эх ты, право, какой! — усмехнется Евсей. — Как привяжешься — не отвяжешься. Ну чего с тобой сделаешь? Давай, Минька, туши горно. Пойдем, подсобим, однако, болезным. — И подастся из кузни, посвистывая, прямо на скотный двор выбирать вилы пошире да поухватистей.

Не день, не два проведет на полях да на риге, ворочая за семерых. Пока все не приберут до последней соломинки. А потом чуть не месяц будет стараться пораньше встать да попозже лечь, чтобы поскорее наверстать в своей кузне упущенное.

Другой раз так наработается, что едва ноги волочит до дому. А тут, как на грех, навстречу девчата деревенские, вроде бы ненароком завернувшие на дорогу, что ведет к кузне. Разнаряженные, шумливые. Обступят со всех сторон табунком егозливым и ну ластиться, ну просить:

— Дядя Евсей, дядя Евсей, родненький, уважь! День-то сегодня воскресный! Собрались попеть, поплясать, повеселиться с парнями, а без гармошки какая пляска, какое веселье. Уважь, дядя Евсей, век добрым словом поминать будем.

— Да вы чо, очумели, язвило-то бы вас! — возмутится Евсей притворно. — Вот нашли молодца-удальца! Я до печки, до жены своей не чаю добраться, а они про гулянья. Не смешите людей и меня не конфузьте, — пройдет вроде дальше своей дорогой, но не сделает и пяти шагов, остановится. — Ладно, ведьмы-русалки, — скажет хитро и весело. — Что поделаешь с вами? Все равно не отступитесь, уведете, куда захотите, — знаю. А посему… Подождите немного, умоюсь, переоденусь, супругу уговорю и пожалую. Только четвертинку приготовьте с устатку.

Не пройдет и часу, как Евсей в новой толстовке и яловых сапогах шагает с хромкой через плечо к колхозному клубу.

И начинаются развеселые пляски.

— Фу-ты, леший! — ворчали пожилые вагинцы. — До зари угомону нет… А этот-то, бедолага, чо думает? До сурьезных лет дожил, а ума не нажил. Тоже туда же!

— А ему хоть «куда же». Из него хоть веревки вей. Прикажи тайгу из ведра поливать — и пойдет. Да еще и усердствовать будет.

— И пойду, и буду! — смеялся Евсей, услышав назавтра от Миньки о таких разговорах. — Тайга, она тоже, как огурец на гряде, влагу любит. И каждую каплю добром обернет. А потом я же человек, а не волк. И живу средь людей. Как же я могу отказаться, если люди прикажут или попросят, а? Ответь-ка, сынок!

Вот таким его и знали всю жизнь.

И потому сейчас, повторяя слова Евсея Кузьмича: «Я же человек, а не волк», — Петра Феофаныч раздумался, почему же тот остался один, почему живет без людей на своей пустынной заимке?

А Евсей Кузьмич в это время о другом размышлял.

Вспомнилось ему, как уезжали Коровины из деревни.

Было это в сороковом году, незадолго до войны, когда Петьке не то девятый, не то десятый пошел. Смышленый уже. Ни какой-нибудь карапуз. А прыгал и радовался не хуже того карапуза.

— На новое место, на новое место! — кричал ребятишкам. — Там и река не такая — за день не переплывешь, и горы высокие, и лес до небес!

Зато отец его, Феофан Фомич, тосковал.

— Эх, кабы не тревожное время да не долг партейца, — говорил чуть не со слезами на глазах, — ни за что бы не покинул Вагино, не подался в эту далекую Журавлиху. Тошно покидать родные места, ох, как тошно! Ведь здесь каждая сажень земли пропитана потом моим, и в каждой былиночке кусочек души. Понимаешь ты это или нет, Евсей?

Как было не понять Евсею Кузьмичу, если он сам родился и вырос в Вагино и только здесь чувствовал себя полнокровным и сильным. Все понимал. И потому сказал на прощание старому другу, не в утешение, от всего сердца сказал:

— А может, еще все обойдется, Феофан Фомич, может, все это ненадолго. Вот поднимешь Журавлиху, да и опять тебя домой отпустит начальство. А?

Ничего этого не случилось, понятно. Грохнула война, потом послевоенное тяжелое время настало. В других важных местах был нужен председатель Коровин, в других деревнях хлебушек растил и промыслы снаряжал, чтобы не себя, людей кормить.

Святой то был человек. Знал свое дело, как надо.

Небось Журавлиха с Болотным и по сей день стоят на земле. Не только стоят — процветают. А вот Вагино нет. Хотя могло и оно процветать — чем черт не шутит, — руководи здесь не присланный из Таланска, как на отсидку, проштрафившийся директор заготконторы, а свой, доморощенный крестьянин-таежник Коровин.

— Да, брат, могло бы и процветать! — вслух повторил старик и вздрогнул, очнувшись от дум, взглянул на Петру Феофаныча ласково и виновато. — Про батьку думал твово, — сказал доверительно. — Про жизнь его справедливую. Давай-ка выпьем за светлую память, а заодно за тебя, за наследника. Шибко любо, что ты заглянул ко мне, к старику, не проехал мимо. А уж я не останусь в долгу. Не забуду, какую мне честь оказал. Накормлю, напою и такую охоту устрою, что ахнешь.

Тикали ходики, шипела в кружках настойка, и время бежало невидимой речкой. Сумерки опустились.

Евсей Кузьмич вскочил, зажег большую свечу, хотел было подбросить в печку дровишек, чтобы еще пожарить свеженькой рыбки, но гость зевнул:

— Пристал я чего-то с дороги, — сказал потянувшись. — Ко сну поклонило. Да и вставать надо рано: по угодьям-то провернуться. Не пора ли нам набок, Евсей Кузьмич?

— Дак чего же… Давай, давай, — согласился Евсей Кузьмич.

Ему совсем не хотелось укладывать гостя так рано, и были думки просидеть до зари, чтобы сразу и в лес податься, но что поделаешь? Желание гостя — закон для хозяина, и Евсей Кузьмич шагнул в боковушку готовить постель.

— Проходи, Петра Феофаныч, — сказал он через минуту — Хотя кровать у меня не железная и без сетки, но выспишься хорошо. Спать — не сено метать: спина не болит.

— А ты где? — спросил Петра Феофаныч, стягивая тугие с узкими голяшками сапоги.

— А я на печке пристроюсь или вон на голбчике под полушубком.

— Ага.

Раздевшись, Петра Феофаныч прошлепал босыми ногами в боковушку, тяжело плюхнулся в постель, так что старая деревянная кровать жалобно взвизгнула.

А Евсей Кузьмич прибрал со стола, достал из-за печки и почистил ружье, набил патронташ патронами и только после стал устраивать на голбчике лежанку.

Когда свечка была задута и, завернувшись в теплый мохнатый полушубок, Евсей Кузьмич угнездился, Петра Феофаныч вдруг спросил из боковушки трезвым, чуть хрипловатым голосом:

— Забыл у тебя спросить за столом… Косачишко-то попадается в здешних борах?

— Обильно, обильно косача! — приподнялся Евсей Кузьмич.

— А глухаря?

— И глухарь не в диковинку, паря. Да ты не сумлевайся. Завтра все места тебе покажу.

— Ага. Дороги-то целы? В Егоровы сосняки, на поля Лебединские, на Костенькино займище? Я ведь помню еще кое-что.

— Целы, целы. Чего им?

— Ну и добро. До завтра тогда.

— До завтра, до завтра, Петра Феофаныч.

Гость снова глубоко зевнул и шумно, размеренно засопел.

Евсей Кузьмич тоже закрыл глаза. Его слегка качнуло, как на теплых волнах, и он поплыл, поплыл в какую-то приятную, мягкую бездну.

Впервые за многие-многие вечера после ухода из Вагино сполошинских пастухов и отъезда механизаторов он засыпал легко.

Проснулся Евсей Кузьмич от какого-то шума — будто в отдалении гром громыхал.

— Еще чего! — вздрогнул он, поднимая голову. — С чего бы это в октябре быть грозе? — И тут понял, что это вовсе не гром, а поуркивает за окном машина. — Хозяин, туды ее мать, рот раззявил! Петра уж мотор разогревает, а я все, как девица после свадебной ночи, валяюсь в пуховиках!

Евсей Кузьмич соскочил с лежанки, проворно оделся, натянул сапоги, метнулся к печке, чтобы тут же ее растопить и подогреть какой-нибудь завтрак. Но в это время на дворе мотор взревел сильнее, стукнули о борта крючья кузова и явственно послышалось, как покатилась машина.

Евсей Кузьмич подбежал к окну. Ну да! Грузовик, разворачиваясь, выползал на дорогу.

— Обкатку хочет сделать, ли чо ли? — промолвил Евсей Кузьмич, возвращаясь к печке. Но, растопив ее, не выдержал, вышел на улицу.

Машина, подпрыгивая на ухабах, шустро бежала к лесу, по дороге на Егоровы сосняки. Вот она проскочила старенький мостик через ручей, вот миновала Пришилкинскую луговину, а потом и вовсе скрылась в березняках.

— Он чо, ополоумел спохмелья? — пожал плечами старик, возвращаясь в дом. — Солнце вот-вот взойдет, торопиться надо в угодья, а он хреновину какую-то затеял.

Евсей Кузьмич шагнул по избе и тут увидел лежавшую на столе бумажку. На бумажке крупно, печатными буквами было написано:

— От летун, от летун, туды его мать! Егоза, а не человек, — заворчал старик. — На неделе семь пятниц… Да я пешком-от до займища за полдня едва ли дойду. Тьфу!

Но делать было нечего. Что случилось — то случилось. Не воротишь и не изменишь. За потерянным часом не побежишь.

Матюкаясь потихоньку на никчемную гостеву прыткость, на его бабье непостоянство, он вскипятил чайку с сушеным шиповником, напился, взял ружье и вышел за огороды, решив идти на Костенькино займище прямо через тайгу: и расстояние короче и дичь по дороге можно стрельнуть.

Утро было ясное, чистое.

Ночью пал крепкий иней, приморозил траву, и теперь она, снежно-белая и упругая, хрустела под сапогами, как стерня. Застуженные лужицы были подернуты льдом, который со звоном лопался и разлетался сухими прозрачными осколками в разные стороны.

Легко было шагать по лесу, вольготно.

Отстоянный за ночь воздух пах горьковатой хвоей и бодрил, как ключевая вода, что пьешь поутру не из кружки, а прямо из родника.

Да и сам лес веселил глаза.

Густая зелень елей и пихт перемежалась с тонкой желтизной берез, бордовые пятна осин окаймлялись светлой голубизной еще совсем не сбросивших лист тальников. А между ними то тут, то там плыли горяче-алые костры рябинников.

Ягоды рябины были спелые, рясные, висели тяжелыми гроздьями, и Евсей Кузьмич не сдержался, сорвал горсточку и стал на ходу есть, заново удивляясь сладкому аромату и терпкой свежести самой поздней и оттого самой желанной лесной благодати.

Незаметно он миновал несколько редколесных сосновых угоров, сухих полян и мокрых чащобистых впадин, вспугнув пару выводков рябчиков, и вышел на закраек небольшого овсяного поля, убранного месяц назад.

Еще издали он увидел на березах и спереди, и слева, и справа десятки косачей, черневших на фоне светлого неба, и опять про себя стал корить непоседу Коровина, который не дождался его, уехал на охоту один.

— Что вот делать теперь с этими косачами? — волновался старик. — Ведь и на сто сажень не подпустят. Вот если бы вдвоем да загоном, наверняка по паре можно было влет свалить. А так только ноги топтать да нервы мотать.

Косачи и в самом деле, заметив человека издали, один по одному стали сниматься с берез и потянули в бор.

Правда, обходя крохотное полюшко, Евсей Кузьмич снял-таки одного зазевавшегося в стерне черныша, но все это было не то, что хотелось, и, закинув ружье на плечо, он пошел дальше.

Поля стали попадаться чаще, и везде на березах было полно косачей. Они уже наелись и теперь чутко отдыхали в безопасности, замечая с высоты любое движение человека. На земле, у остатков соломы и в высокой стерне, паслись только отдельные запоздавшие «черныши», но все же Евсей Кузьмич умудрился сбить влет, в угон, еще пару птиц.

А когда шел по тропе через Листвяжную мшару, то взял еще и копалуху, заметив ее шагах в тридцати на корявой сосне.

На Костенькино займище — самое большое, в двадцать гектаров, вагинское поле со старой ригой посередине и с несколькими березовыми колками по краям — он пришел около полудня, вспотевший и приморенный.

Петра Феофаныч был уже там. Сидел на капоте машины и уминал черный хлеб с колбасой, а рядом стояла початая бутылка «Столичной».

— С полем! — вскричал он хмельно, когда Евсей Кузьмич подошел. — Не сердишься на меня?

— Чего сердиться-то? — ответил старик, кидая на землю ружье и добытую дичь. — Как говорится, вольному воля, а дорога — мирская. Я не начальник тебе, чтоб желанья твои ущемлять.

— Ну и добро. А я переживал. Давай-ка с устатку!

Он спрыгнул с капота, раскинул на земле тужурку, поставил на нее стакан и бутылку, положил колбасу и хлеб, покопавшись в рюкзаке, что лежал в кабине, достал еще несколько красных помидорин, луковицу, чеснок.

— Давай-ка с устатку! — повторил, наливая водку в стакан.

Евсей Кузьмич выпил, крякнул, не спеша закусил.

— Дак… Чем же ты занимался все это время? — спросил. — Поохотился хоть маленько? Я косача тьму-тьмущую видел.

— И я видел, — подмигнул Петра Феофаныч, облизывая полные жирные губы. — И тоже убил. Пожалуй, немного побольше, чем ты.

— А чо-то дичи не видно, — засмеялся Евсей Кузьмич, заглядывая в пустую кабинку. — Летает, поди-ка, по вольным борам…

— Да нет, не летает, — небрежно кивнул Петра Феофаныч. — Вон в кузове под брезентом лежит.

«Смеется поганец над стариком», — подумал Евсей Кузьмич. Но все же поднялся, шагнул к машине.

Взобравшись на подножку, он перевесился в кузов, откинул брезент и… не поверил глазам. Под брезентом в большом пестере — плетенной из прутьев корзине — лежало не меньше полсотни косачей и тетерок, а сверху несколько глухарей.

— Да… да… — смешался Евсей Кузьмич. — Да как же ты умудрился наторкать полный пестерь?

— А чего умудряться! — Петра Феофаныч смотрел на него снизу насмешливо и нахально. — У меня же не твоя пупыкалка. У меня — тозовка. На двести метров берет.

— Конечно, конечно, — кивал головой старик. — Но к чему же дичи-то такую прорву губить?

— Ну, это другой разговор, — засмеялся Петра Феофаныч. — Я же не кустарь-одиночка, как ты. В коллективе живу. Директору надо? Надо. Главный инженер тоже не прочь мяском позабавиться. Да мало ли еще кто, кроме них. Чего тут особого.

«А может, правда, ничего нет особого, — подумал Евсей Кузьмич, спрыгивая с подножки. — Ведь не на заимке, в райцентре люди живут. В любой момент на охоту не сходишь. Вот и пользуются, коли случай удался».

— Еще по единой, что ли? — предложил Петра Феофаныч.

— Да хватит однако. И так в голове замутилось.

— Да чего там! Не везти же полбутылки обратно. Давай.

Выпили. Хорошо закусили. Посидели немного молча.

— Поехали, — стал подниматься Петра Феофаныч. — На рассвете домой надо возвращаться. А сегодня еще на леса по Ниженской дороге надо взглянуть.

— Поехали-то, поехали, — замялся Евсей Кузьмич. — А ты после бутылки-то ничего?

— Ха-ха-ха! Вон ты о чем! — захохотал Петра Феофаныч. — Это дело привычное. Не по городу понужать. Кроме трухлявой лесины, все равно никого не собьем.

— Ну, коли так, дак айда.

Свернулись, сели в кабинку, поехали.

Когда миновал Ереминский поворот и выскочили из низинки на взлобок, Евсей Кузьмич, внимательно смотревший на лес, вдруг встрепенулся, тронул Коровина за рукав. Впереди, саженях в полтораста, прямо у дороги сидел на березе табун косачей. Но Петра Феофаныч будто ничего не заметил, продолжая спокойно рулить. Тогда Евсей Кузьмич прошептал: «Смотри!» — и вцепился в его плечо.

— Вижу. Давно, — коротко бросил Петра Феофаныч и незаметно убавил газ.

— Дак чего вижу, чего вижу! — заегозил старик. — Зачем тогда прешь прямо на них? Тормози давай да назад. Сейчас мы обходом их с двух сторон!

— Сиди! — оборвал Петра Феофаныч, на тихом ходу все ближе и ближе подъезжая к березе.

Когда до нее осталось метров с полсотни, он развернулся боком, заглушил мотор и осторожно убрал стекло. Просунув ствол винтовки в отверстие, он так же не спеша, без лишних движений прицелился и нажал на спуск.

Щелкнул почти неслышимый выстрел, и нижний косач, сковырнувшись, глухо шмякнулся оземь.

Остальные сидели, вытянув шеи, и тупо смотрели то на машину, то на упавшего. Чудеса! Этих осторожных и чутких птиц будто кто заворожил. Они не взлетели и после того, как упал и второй, и третий…

Евсею Кузьмичу, еще минуту назад жаждавшему охоты, теперь хотелось закричать, кышкнуть. Он впервые видел такое, хотя и промышлял когда-то с подъезда. Бросал на сани копешку сена, зарывался в нее и подъезжал на лошади к косачам.

Но было все по-другому, совсем не так.

После первого же гулкого выстрела птицы улетали. Их надо было снова искать, снова маскироваться и скрадывать. И в этом был особый охотничий смак, особый охотничий интерес.

А тут… Вот и пятый косач упал на землю, а остальные не шелохнутся. А Коровин неторопливо, размеренно, как на стрельбище по мишеням, палит по ним и палит.

Наконец-то одна из птиц, подпрыгнув от выстрела, не упала на землю, а сорвалась с сучка и косо потянула над бором, постепенно снижаясь. Тогда и все остальные снялись, полетели.

— Фу-ты, черт! — ругнулся Коровин. — По хвосту полосанул паразита. Ушел!

— Да я его сейчас найду. Найду и добью, — засуетился старик, шаря рукой по дверце, чтобы открыть.

— На кой хрен он сдался тебе? Еще ходить за ним по чаще, — проворчал Петра Феофаныч. — Убитых вон надо собрать.

— Да как же «на кой хрен», как же «на кой хрен»! — удивился Евсей Кузьмич. — Он ить все равно теперь пропадет. И получится ни себе, ни людям.

— Ну как хочешь, — капризно махнул рукой Петра Феофаныч, открыл дверцу и пошел подбирать добычу.

А Евсей Кузьмич подался в низину, в мелоча, где, по его примете, должен был сесть косач.

Он нашел его сразу, уже мертвым. Подвернув крыло, косач лежал на боку, в густом порыжелом папоротнике.

— Ну вот, — громко сказал старик. — Не найди — и сгнил бы ни за что ни про что. Эх, охотнички, забодай вас комар!

Когда он вернулся к машине, Петра Феофаныч равнодушно промолвил:

— Нашел все-таки. Настырный мужик.

Евсей Кузьмич ничего не ответил.

Молчал он всю дорогу. И только перед Вагино, у мостика через ручей, сказал негромко, вроде бы себе самому:

— Ну и охоту придумали! Не охоту, а смертоубийство какое-то. Скоро, однако, домозгуются динамитом выводки подрывать!

— А ты как думал, — отозвался Петра Феофаныч. — Время такое! Прогресс! Самолеты придумали на двести, на триста персон. В глубину океана проникли. На Луне побывали. А ты хочешь, чтобы в тайге до сих пор с самострелами да с силками ходили, — и, довольный, захохотал.

После охоты, едва передохнув, Петра Феофаныч поехал высматривать деляны под вырубки. Евсей Кузьмич стал теребить и потрошить косачей, чтобы натушить их к ужину, как наказывал гость.

На душе было тягостно.

Не поглянулась ему охота. И Петра Феофаныч не поглянулся.

«Разве батька его Феофан Фомич сделал бы так, а? — рассуждал старик. — Куда! Он на рыбалке и то… попадется карасишко помельче, так обязательно вынет из невода и в воду опустит — пускай растет. А этот… Даже подранка взять не хотел. Охо-хо!»

Однако вечером настроение его и мнение о госте изменилось.

Петра Феофаныч вернулся из тайги взбудораженный и довольный.

— Ну и развелось у вас осинников по гарям, Евсей Кузьмич! Прорва! — воскликнул он еще от порога, когда поставил машину у прясла и забежал в избу.

— Не говори, — отозвался старик. — Скоро не только все малинники заглушит, но и поля-то затянет, как мох таежное озеро.

— Не затянет! — воскликнул Петра Феофаныч и стукнул кулаком по столешнице. Он сидел на лавке, широко расставив ноги, и смотрел на Евсея Кузьмича так, будто только что выиграл «Волгу» за тридцатикопеечный лотерейный билет. — Не затянет! — подмигнул старику. — Потому что мы его вырубим. Приедем с бригадой и вырубим. Ты понимаешь?

— Когда приедете? — спросил старик.

Но Петра Феофаныч его не слушал.

— Ты понимаешь! — продолжал возбужденно. — Алюминиевый завод просит у нас все больше и больше шеста. А мы все осинники поблизости вырубили. Да и какие это были осинники? Тысячу заготовишь на одном месте и дальше за многие километры переезжаешь. А тут! Рядом! И осинник как на подбор — первым сортом пойдет!

Гость ликовал.

— Когда приедете-то, мил человек? — повторил Евсей Кузьмич.

— Да как закончим вырубки по Тарскому тракту, так и приедем.

— Ну и добро. Для меня дак вдвойне радость. Не только что вагинский осинник для нужного дела пойдет, но и что люди будут жить со мной на заимке.

— Точно! — подхватил Коровин, подбежал к Евсею Кузьмичу и крепко обнял за плечи. — Ты уж встреть потом нас как положено. Ребята будут — во! А насчет сегодняшней охоты не думай. Азарт охватил. Давно не видел столько косача. Ближе к Таланскому его выбили… Да и, говорил уже, не себе ведь. Людям, Евсей Кузьмич.

— Ну чего там, чего, — застыдился старик своих давнишних думок. — Я же ничего. Это так, с непривычки…

Когда после ужина потушили свет и легли спать, Евсей Кузьмич долго лежал с открытыми глазами и рассуждал сам с собой:

«А ведь похож на батю Петра Феофаныч, похож!»

Тот, бывало, тоже войдет в раж, сделает впопыхах что-нибудь не совсем так, а потом обязательно спохватится, повинится.

А хватку имел — железную. Возьмется за что — из рук не выпустит. И если удача — всех радостью заразит и так же, как Петра Феофаныч, будет стучать кулаком по столу — «Знай наших!» — обнимать друзей, улыбаться, поблескивая черными, как у цыгана, глазами.

Когда раскулачивали богача Петухова, тот, узнав накануне о своей участи, сжег дотла принадлежавшую ему водяную мельницу — одна плотина осталась, — и вагинцы два года возили зерно на помол в Ерзовку.

Это было дорого, несподручно, и Феофан Фомич страшно переживал, что их колхоз живет «захребетником». Но заготовить лесу и заново срубить мельницу пока не хватало силенок — других забот полон рот.

И вот однажды зашел Евсей Кузьмич в правление к председателю, а тот едва не пляшет от радости.

— Ты понимаешь, Евсей! — обнял порывисто друга. — На Борисовке, на бывшей петуховской заимке вчера был. Домина стоит — храм! И пустой! Прямо на берегу. Если разобрать и приплавить — в две недели своя мельница будет. Понял?

— Понял, — улыбнулся Евсей Кузьмич. — Объявляй воскресник.

Феофан Фомич не бегал, а летал по деревне.

— Сколько времени сэкономим! — говорил колхозникам. — Сколько сил! А какая выгода будет, у-ухх! Каменцы к нам зерно молоть повезут.

Мельницу и впрямь соорудили за две недели. И пока не закрутились жернова, Феофан Фомич ни на час не отступился от нее.

«И этот не отступится, — рассуждал старик. — И Вагино еще послужит народу. Послужит, точно, коль за дело взялся Коровин».

Уснул старик поздно, но поднялся до света.

Уложил в берестяной кузовок пойманную позавчера рыбу и еще раз пересыпал сольцой, налил из фляги полное ведро меду, обложив аккуратно пергаментом и обвязав чистой тряпкой. Подумал, подумал и насыпал еще в большую корзину крупной и сочной, собранной после первого инея клюквы. Составив все в уголок, растопил печь и взялся за приготовление завтрака.

Когда проснулся Петра Феофаныч, в избе густо пахло жаревом-паревом, а Евсей Кузьмич, одетый в чистую толстовку и суконные брюки, стоял у голбчика и курил.

Сели за стол.

В честь отъезда гостя выпили настойки.

— Вот, — сказал Евсей Кузьмич, кивая в угол. — Не обессудь, не поморгуй и не откажись. Свое ведь, не с купли. В охотку-то рыба дюже хороша. Да и клюква… для киселю — лучше ягоды не придумаешь. А медок для твоих дочерей. Так и скажи им, мол, от деда Евсея, от земляка. Девки сладкое любят…

— Спасибо, — тряхнул головой Петра Феофаныч, и получилось у него так, будто он еще до приезда знал о подарках, ждал их и потому ничуточки не удивился.

Евсею Кузьмичу стало не по себе, но он не подал виду.

Позавтракав, гость заспешил.

— Ну, пора. Мне в Боровое по пути заглянуть надо. Лесника навестить.

— Ты… это самое… не через Ерзовку поедешь? — спросил смущенно старик.

— Через нее.

— Не подвезешь ли меня до туда?

— Зачем? — почему-то вздрогнув, стрельнул глазами Петра Феофаныч.

— Да старых дружков хочу навестить. Давно не был, соскучился. Глухаришка вот да пару тетеревов надо бы отвезти, — показал Евсей Кузьмич на увесистый узел, что лежал на голбчике.

— А-а-а! — повеселел Петра Феофаныч. — Дело это хорошее. Чего толковать. Поехали!

Ерзовка была самой ближней к Вагино деревней и после Вагино самой дорогой для Евсея Кузьмича.

И не потому, что по местным меркам десять километров — пустяк, и он навещал Ерзовку чаще, чем другие деревни, не потому, что там какое-то время была центральная усадьба его колхоза и в ерзовском правлении к Евсею Кузьмичу относились с почтением.

Нет. Там жили самые дорогие ему люди: Емельян Шохин, Шайхула Юсупов и Рахима Шохина, люди, с которыми он сошелся еще до гражданской войны, еще батраком, и дружил полвека.

Дорога долго вихляла по мокрым осинникам, по глухому кочкастому чернолесью, но вдруг вывернула на убранные поля и побежала, ровная и укатанная, в низину, к березовым колкам и тополям у ручья, между которых показалась Ерзовка.

Когда-то это была большая деревня дворов в пятьдесят.

В отличие от древних чалдонских Еланей и Осиновок, Сосновок и Борков, да и того же Вагино, уходящих корнями в былинные годы, она была срублена в начале этого века переселенцами из Центральной России: русскими и татарами. Оттого и название у нее нездешнее, непонятное…

Оттого и выглядела она всегда опрятней, добротней и моложе других деревень. Но в последние годы и ее, как грибную поляну инеем, прихватило время. От пятидесяти прежних дворов осталось, самое большое, сорок, да и среди них много стояло с заколоченными окнами.

С каждым разом заколоченных, никому не нужных домов становилось все больше и больше. И с каждым своим новым приходом в Ерзовку Евсей Кузьмич все больше вздыхал и охал.

Еще издали он увидел, что в Ерзовке вроде опять не хватает чего-то. А когда сообразил, чего именно, чуть не вскрикнул. Не было мангазина — большого и высокого семенного склада, когдатошней гордости ерзовцев, построенного по задумке председателя колхоза Емельяна Шохина. На месте мангазина теперь лишь темнели листвяжные ребра-столбы, которые, видно, не вывернули лишь за ненадобностью.

Коровин всю дорогу молчал. Крутил себе баранку да смотрел на дорогу.

Когда до Ерзовки осталось метров пятьсот, почему-то свернул на правый ус и остановился.

— Ну, Евсей Кузьмич, прощеваться давай, — сказал, натянуто улыбнувшись. — Мне сюда, а тебе туда. Дотопаешь потихоньку.

— Дак чего не дотопать-то, паря! Дело привычное, — встрепенулся Евсей Кузьмич. Открыл дверцу, но задержался, поглядел на Петру Феофаныча ласково: — Дак… Когда ждать-то тебя?

— Скоро, — ответил Петра Феофаныч. — Через недельку, другую наверняка приеду с ребятами.

— Уж смотри, не медли шибко-то. Я ведь ждать буду.

— Знаю, Евсей Кузьмич.

— Ну, до встречи тогда.

— До встречи.

Машина, выхлопнув облако синей гари, рванулась и побежала, пыля, а Евсей Кузьмич остался на дороге и еще долго-долго смотрел на Ерзовку.

Потом приспособил узел под мышку, шагнул.

Старая просторная изба Шайхулы Юсупова стояла на самом краю Ерзовки, и еще у ворот поскотины услышал Евсей Кузьмич доносившийся со двора какой-то невероятный шум и гам.

— Ишшо чо! — удивился старик. — Праздник никак у них? Не внука ли своего Шайхула собрался женить, мне ничего не сказавши? Ну погоди, коли так!

Однако никакой свадьбы у Юсуповых не было. Что-то совсем другое творилось.

Посередине широкого двора стояли комод, шифоньер, две кровати, лежали сундуки, чемоданы, узлы, а рядом, окружив пожилого сына Шайхулы Мансура, топтался чуть не весь ерзовский народ.

Евсея Кузьмича заметили издали, и Шайхула, низенький, присадистый старичок с седой головой и черными пронзительными глазами, закричал, подбегая к калитке:

— Шайтан, кого вижу! Откуда свалился? Ай-яй, как хорошо, как вовремя. Здорово, Евсейка!

Был он без фуражки, в широких сатиновых штанах и в одной рубахе, будто только что выскочил из избы.

— Здорово-то, здорово, — молвил Евсей Кузьмич. — Но что это за сабантуй у тебя, скажи? Никак, сына своего с бабой разводишь?

— Зачем развод, зачем развод! — захохотал Шайхула. — В Сполошный провожаю. И с бабой, и с ребятишками.

— Это как же понять? На побывку иль… насовсем?

— Зачем на побывку? Насовсем, Кузьмич.

— Эх! — только и мог сказать старик, освобождаясь из объятий старого друга. Он вошел в калитку, пожал мужикам руки, женщинам поклонился.

— Что же так? — спросил у Мансура негромко. — Жил, жил. Родился и вырос туто-ка, работал сызмальства. И вот тебе раз!

Мансур, рослый и плечистый, с длинными, сильными руками, улыбнулся застенчиво на вопрос старика и зарумянился, как красная девица.

— Пригласили, — сказал, поднимая свалившийся узел. — Трактористов не хватает на центральной усадьбе.

— А здесь? В избытке?

Евсей Кузьмич хотел спросить что-то еще, но к калитке подкатил грузовик, выскочивший из кабины шофер отвалил борт, и все бросились укладывать вещи.

Когда все было погружено, увязано крепко веревками, Мансур усадил жену с малолетней девчонкой Салимой в кабину, сам со старшим, двадцатилетним сыном Давлятом устроился в кузове на вещах.

— Ну, до завтра, — помахал рукой, и машина помчалась за поскотину.

Кто-то из толпящихся во дворе тяжело вздохнул, какая-то старуха заплакала, а Шайхула как ни в чем не бывало повернулся к людям и весело бросил:

— Чего приуныли? Чего носы крючьями сделали? Петь надо, смеяться надо, когда ерзовцы на повышение выходят, а вы!

— Тьфу! — плюнул Евсей Кузьмич и, махнув рукой, отвернулся.

Не понимал он сейчас Шайхулу.

Неунывающим был Шайхула, бесшабашным. Не терялся ни в каких переплетах. Доброй шуткой и смехом веселил себя и друзей. И за это любил и уважал его Евсей Кузьмич. Но чему он сейчас-то радуется? Как и Евсей Кузьмич, был он вдов, девятый год пошел, как похоронил свою Фатиму, жил с сыном и его семьей. И вот сын уехал. Уехал в Сполошный, на который Шайхула вряд ли поменял бы свою родную Ерзовку.

«Так к чему бахвальство о повышении? К чему этот смех?» — рассуждал старик.

А Шайхула уже держал его под руку, заглядывал своими пронзительными татарскими глазами в лицо.

— Опять гостинца лесного привез? — спрашивал, показывая на узел. — Опять не мог просто так, с пустыми руками… Ну, чего стоишь? Пошли в избу, пошли.

Поглядев, что народ расходится, Евсей Кузьмич шагнул на крыльцо.

В избе было пусто и грязно.

Там, где недавно стояли комод, шифоньер и кровати, на полу белели пыльные квадраты, в углах лохмотьями висела серая паутина, а стены, наоборот, в тех местах свежо голубели невыцветшей синькой. Весь пол на кухне был завален мешками с картошкой.

— Ай, аллах, одна кухня жилая осталась, — усмехнулся Шайхула, опускаясь на табуретку и показывая на мешки. — Кругом пустота и простор. Завтра приедет Мансур, заберет картошку, совсем в футбол играть можно будет.

Евсей Кузьмич поморщился, положил узел с дичью на лавку, спросил недовольно:

— А где Емельян? И Рахимы почему-то не видно было?

— С Луны свалился! — опять засмеялся Шайхула. — Живешь в своем Вагино и ничего не знаешь про старых друзей. Емельян с Рахимой, третья неделя пошла, как в Таланск уехали.

— Пошто уехали? Зачем?!

— Жить, зачем же еще.

— Как — «жить»?

— Как, как… Так! Внука Гошку, Камалова сына, который врачом, знаешь? Бабу его, тоже врача, знаешь? Двойня родилась. Что делать? Как управляться? Работа. Приехал Гошка в Ерзовку, позвал стариков: айда ко мне жить, помогать надо. Помогать так помогать. Собрались и поехали.

— Так просто?

— А ты как хотел? По-другому хотел?

Евсей Кузьмич сидел на мешке картошки, подрагивал седыми ресницами и не знал, что сказать.

— Почему замолчал, Кузьмич? — тронул его Шайхула. — Расскажи, как живешь?

— А чо говорить! — встрепенулся старик. — Живу как положено. Ты вот лучше ответь, как умудрился сына свово из деревни родной отпустить?

— Сын — сам хозяин, Кузьмич. Своя голова на плечах. Рад бы держать при себе, да бессилен. Да и жизнь не та, чтобы молодым да здоровым по глухим деревням сидеть.

— Ишь ты, жизнь! — хмыкнул Евсей Кузьмич. — Ладно! Давай делом займемся. Хоть и вдвоем мы остались, а негоже при встрече толковать на пустой желудок. Дичь обтеребить надо, похлебки сварить, за бутылочкой сходить в магазин. А?

Шайхула согласно кивнул головой.

Они собирались подняться из-за стола, когда низкое и тусклое осеннее солнце, обогнув угол дома, заглянуло в кухонное окно. Скользнув по косяку, оно окунулось тонким лучиком в стоявший ковш с водой, и вода в ковше вспыхнула вдруг, расцвела невиданным и прекрасным цветком, загорелась десятками радужных искорок.

А на потолке задрожало, заколыхалось отраженное от ковша золотое колечко.

Старики притихли и смотрели на это чудо как завороженные.

Однако солнечный лучик не стоял на месте, двигался и вскоре, переместившись по столу вправо, выскользнул из ковша. Цветок сразу пропал, все яркие краски потухли, и на кухне стало холодно и неуютно, хотя осеннее солнце по-прежнему глядело в окно.

— Пойдем, погуляем, — сказал Шайхула.

— Пойдем.

Они оделись, вышли во двор и тихо побрели по безлюдной вечерней улице.

Давным-давно была знакома Евсею Кузьмичу эта улица. И кажется, за долгие годы она не изменилась. Так же пахло убитой морозом ботвой, свежим, недавно привезенным и сметанным у завозен сеном, так же утробно мычали в хлевах коровы, так же сосредоточенно терся боком о прясло чей-то упитанный боровок, так же где-то у крайней избы кричала баба:

— Венькя! А Манькя когда от суседей придеть?

Но было на этой улице и другое — чужое, тревожащее. Вон один пустой дом стоит, чернея полыми проемами окон, вон другой. А вон и вовсе голая печка посередь огорода белеет, и вокруг нее вместо стен кустится бузина.

— А помнишь, как мангазин-то строили всем колхозом? — спросил Евсей Кузьмич, показывая на разобранный семенной склад. — По выходным. Воскресниками.

— Еще бы не помнить, — отозвался Шайхула. — Ты еще по просьбе Емельяна скобы ковал.

— Ну-ну. А куда бревна-то дели после разборки?

— В Каменку, кочегарку топить увезли.

— Ну-ну.

Вышли на южную окраину деревни, к ручью, на самом берегу которого в густой пожухлой траве видны были следы какого-то строения, и, не сговариваясь, оба остановились.

Молчали.

Потом Шайхула присел на столбик.

— Знакомое место? — спросил.

— Твой бывший дом. Здесь в молодости мы праздновали свадьбу Емельяна и Рахимы, — вздохнул Евсей Кузьмич, опускаясь на бревнышко. — Эх, Емельян, ты Емельян! Эх, Рахима, Рахима!

И задумался, вспомнив давнее прошлое.

В тот год богато ореха уродилось в Монастырском бору.

Крупные, вершковые шишки осыпали могучие кедры от макушек до самого низу — палкой можно было сбивать, — и все от мала до велика стали собираться в Вагино на щедрый промысел. Семьями, артелями, которые сколачивали из близких родственников.

У Евсея Кузьмича родственников не было, со своим хозяином Степаном Брындиным он только что рассчитался и потому призадумался не на шутку: что делать?

Выручил его приятель — одногодка Емелька Шохин, такой же здоровяк и неустанный работяга, как Евсей. И такой же одинокий горемыка. Великим постом похоронил он на Котырской заимке отца и теперь мотался по соседним деревням в поисках случайного заработка.

— Слушай, а чего ты нос повесил, — сказал он, встретившись как-то с Евсеем. — Твоя пара рук да моя — считай, дюжина. Вот тебе и артель.

Собрались. Разыскали деляну подальше от людей да поглуше, сделали добрый байдон, вальки и рубила наладили, шалаш слепили — и за дело.

Как-то, поднявшись до зорьки и наскоро перекусив, сидели они за своими рубилами, давя брызгающие, как соком, орехами ядреные шишки, и услышали рядом стук колотушки по сучьям.

— От! — покосился Емелька. — Кто-то явился, едри его! Пойдем, посмотрим на охламона.

Поднялись, шагнули в кедрач и увидели на поляне запряженную в телегу лошадь, а чуть поодаль молодого татарина, который, цепляясь за сучья, спускался с высокого кедра.

— Здорово, мужик! — крикнул Емелька. — Кто такой и откуда?

Невысокого ростика, щупленький, татарин конфузливо, будто девка, прикрыл ладонью распластанную на коленке штанину, улыбнулся доверчиво:

— Я — Шайхула Юсупов из деревни Ерзовка.

— Тоже орешки готовишь?

— Дак надо. Первый день вот приехал.

— Знамо, что первый. Раньше не слыхали тут такого. Услыхали бы, сразу прогнали… Ты, это самое, собирай сбитое да вали отсюда подальше.

— Куда вали? Почему вали? — татарин совсем растерялся и часто-часто моргал глазами.

— Потому что это наша деляна!

— А-а-а…

— Да брось ты, — махнул рукой Евсей Емельяну. — Много ли он возьмет один без байдона, по кедрам лазаючи, хоть и с конем.

— А я не один, — промолвил татарин, почувствовав в Евсее поддержку. — У меня вон помощник.

Евсей обернулся и только теперь увидел поодаль сидящего на корточках подростка в откинутом на затылок накомарнике. Подросток как собирал, видать, шишки, так и застыл, услышав чужих.

Евсею почему-то стало жалко его. Он шагнул к нему и со словами: «А ты чо примолк, сверчок?» — тронул за плечо. Тронул и тут же отдернул руку, будто обжегся.

Подросток резко вскинул голову и… в Евсея полыхнули жаром большущие, черные-пречерные, совсем не мальчишеские, в длинных, слегка загнутых ресницах глаза.

«Батюшки, да это же девка!» — отступил невольно Евсей.

— Зачем пугаешь сестру? — тихо сказал татарин. — Прогонять прогоняй, но пугать не надо.

Евсей молчал. Молчал и Емельян, глядя на ствол кедра, за который, вскрикнув, юркнула молоденькая татарка, потом как-то криво, невзаправдошно усмехнулся и проговорил:

— Никто никого не прогоняет. Пошутили мы. Бейте на здоровье. Лес, он ведь божеский, общий, — и первым шагнул с поляны.

Весь день работали молча. А на другое утро, когда снова послышался стук колотушки на татарской делянке, Емельян вроде по нужде подался в кедрач и пробыл там долгонько. То же случилось и на третий день, и на четвертый.

Однажды они сидели у костерка, дожидаясь, когда поспеет обеденный чай.

— А Шайхула парень — во! — вдруг сказал Емельян. — Тоже, как и мы, сирота. Вдвоем с сестрой живет. Кроме коня да избы — шаром покати… Слушай, давай примем их в свою артель, а! Вчетвером-то мы да при коне столько нагребем, что все ахнут. Будем бить да возить, а ошелушим зимой.

Оказывается, Емельян уже обо всем договорился с Шайхулой, и тот наутро подъехал к их балагану, как к своему.

— Здравствуй, ребята! С чего начинать будем?

Он и в самом деле оказался парнем что надо. Разговорчивым, веселым, сметливым. Через два-три дня Евсею казалось, что он знает Шайхулу всю жизнь и всю жизнь они ладят, как братья.

Неутомимой в работе была и Рахима, как звали сестру Шайхулы. И собирала, и таскала шишки наравне с мужиками, и, кроме того, варево три раза в день готовила. Но привыкнуть к чужим мужикам не могла и была пугливой, как белка. Глянет коротко большими глазищами в пушистых ресницах, обожжет, как пламенем, сама вспыхнет и отвернется, затаится, ровно и нету ее.

Как-то Емельян с Шайхулой отлучились ненадолго, и Евсей решил побаловать с Рахимой. Подкрался сзади, облапал, тиснул в ладонях маленькие упругие груди, и Рахима так хватанула зубами Евсееву руку, что кровь струей плеснула из ранки.

«Вот недотрога!» — подумал он и хотел было Емельяна предупредить, чтобы не вздумал приставать к Рахиме.

Хорошо, что не ляпнул.

В один из вечеров отвозили они с Шайхулой шишки в Ерзовку. Вернулись поздно. Не доезжая до стана с полверсты, Шайхула остановился на поляне, чтобы покосить коню свежей травы, а Евсей взвалил на плечо мешок с ржаными буханками и пошел на краснеющий в темноте огонек костра. А подошел к стану, так и уронил мешок наземь…

Емельян сидел на пеньке, держал Рахиму на коленях и качал, приговаривая хрипло и ласково:

— Маленькая ты моя! Стрекозочка черноглазая!

А Рахима, зажмурив глаза, по-кошачьи терлась щекой о его плечо и улыбалась, улыбалась чему-то своему, тайному.

— Эвон чо-о-о! — прошептал Евсей. — Далеконько зашло, язви вас! — и шагнул обратно, к Шайхуле. Нет, он не чувствовал ни злобы, ни ревности. Рахима, конечно, глянулась ему, но глянулась внешне, обычно, не задевая души. А вот Емельянову душу, видно, задела.

В ту осень они вправду заготовили ореха больше, чем иные артели в дюжину человек. До морозов возили шишку в Ерзовку.

А когда перевезли, отпраздновали свадьбу.

Свадьба эта была особенной, потому что гуляло на ней всего четыре человека: Емельян с Рахимой, да Шайхула с Евсеем. Но разве в количестве гостей суть? Главное, чтобы дело было гладко — тогда на него смотреть сладко.

После свадьбы Емельян так и прижился в Ерзовке.

А Евсей стал частенько наведываться к друзьям.

Был он здесь, когда они вместе сколачивали в своих деревнях колхозы, когда Емельяна в председатели выбирали. Когда засыпали в закрома первый хлеб. Когда Рахима получила удостоверение трактористки. Когда старого председателя всей деревней провожали на пенсию.

— Шайхула, — спросил он чуть слышно, — а все-таки почему они уехали из родной деревни?

Шайхула долго не отвечал.

— Я думал об этом, — сказал наконец. — Думал много дней и ночей. Не понимал. А вот сегодня, кажется, понял. Когда проводил Мансура в Сполошный. Жизнь — трудная штука. А старость — еще трудней. В молодости все мы бегаем, все чего-то ищем и не оглядываемся назад. Да и чего оглядываться, когда нас каждая былиночка греет. В старости нет. К старости мы одиноки. И начинает тянуть к родным. И хочется смотреть на них каждый день, каждый час, чтобы, как солнце в ковше, видеть в них свое отражение. И это становится сильнее всего. У тебя нет родных и, может быть, ты сердцем своим и не чувствуешь это. А меня тянет и к Мансуру, и к Давляту, и к Салиме. На крыльях бы полетел! Так и Емельян с Рахимой. Ведь Гошка — единственный сын единственного их сына Камала, погибшего на войне. — Шайхула вздохнул и вдруг склонился к Евсею Кузьмичу просительно: — Слушай, Евсейка, поехали завтра со мной в Сполошный. Неудобно мне так. Картошку надо Мансуру помочь разгрузить, квартиру его посмотреть.

— А мне-то к чему?

— Ну как к чему? Хотя б за компанию.

— Ладно, — сказал Евсей Кузьмич и снова замолк, размышляя над словами старого друга.

Солнце медленно опускалось на синюю кромку тайги. От ручья тянуло промозглой сыростью. Вокруг было зябко и неуютно.

— Пойдем, что ли? — как-то робко спросил Шайхула. — Мансур обещался рано приехать.

— Да, пойдем, — ответил Евсей Кузьмич. — Скоро ночь.

Ночь по-осеннему была темна, непроглядна.

Даже хлещущие по всему поднебесью звезды ничуть не давали света, и в неподвижном, застойном мраке невозможно было различить ни дороги, ни канав, ни кустарников, что стояли стеной по обочинам.

Только гребень леса едва-едва маячил вверху, да в низине, за склоном оврага, матово белела Шилка, извиваясь змеей.

Там изредка всхлюпывали ондатры, шебаршили в сухой прибрежной траве ночные зверьки. Потом где-то рядом затянул свою тоскливую, жутковатую песню филин:

— Фу-бу-бу, фу-бу-бу!

— Ай, шайтан! — ругнулся Шайхула. — Как в преисподней.

Евсей Кузьмич ничего не ответил. Он молча шел рядом с другом по ночной избитой дороге и одну за другой курил папиросы.

Машина, на которой они выехали вечером из Сполошного, сломалась, с грехом пополам докатившись до Каменки, и вот теперь до Ерзовки они добирались пешком.

Для Евсея Кузьмича это было, пожалуй, и лучше, потому что хотелось в тишине, в спокойствии многое обдумать, многое постараться постичь и уразуметь.

В Сполошном он не был без малого пару лет, и потому, когда увидел его сегодня из кузова автомобиля, подумал в первое время, что шофер заблудился и привез их совсем не туда.

Два года назад поселок только начинал расстраиваться, и весь был изрыт канавами, ямами под фундамент, закидан бетонными трубами, тесом и кирпичами. Грязища была такая, что в иных местах прямо среди улицы застрявшие машины вытаскивали тракторами.

Теперь от грязи, мусора, ям и следа не осталось. Пересекаясь со старыми, тянулись новые, светлые улицы с чистыми гравийными дорогами, с колонками для воды, с тротуарами, за которыми, окаймленные палисадниками, стояли одинаковые, как близнецы, дома, сверкающие широкими стеклами веранд и ребристым шифером крыш.

В центре поселка возвышались два больших двухэтажных здания, и по их устройству Евсей Кузьмич понял, что одно из них — средняя школа, второе — клуб.

А когда машина свернула на крайнюю улицу, где получил квартиру Мансур, он увидел за строящимися домами, примерно в полукилометре от поселка, на расчищенной когда-то от леса площади целый ряд новых скотных дворов, кирпичных, вместительных. Эти дворы не походили на те, низкие, бревенчатые, крытые горбылем или дранкой, что были когда-то в Вагино или в той же Ерзовке, и Евсей Кузьмич опять не мог не подивиться красоте и добротности их.

Но больше всего его поразили люди, бывшие вагинцы.

Когда они с Мансуром и Шайхулой разгрузили картошку и Евсей Кузьмич пошел погулять по поселку, возле клуба его окликнули. Старик оглянулся и увидел нагонявших его мужика и бабу.

— Батюшки! — воскликнул он. — Устинья Егоровна! Никифор Семеныч! Встретьтесь вы где в другом месте и, ей-богу, бы не признал.

— Изменились? — жеманно спросила баба, поглаживая на груди новый шуршащий плащ и лаская недвусмысленным взглядом свои блестящие красные полусапожки, и Евсей Кузьмич не выдержал, прыснул, хоть на душе было не шибко-то весело.

Вспомнил он, как эта разбитная и вихлястая бабенка, Устинья Четыркина, постоянно растрепанная, с ранней весны и до поздней осени бегавшая по деревне босиком, уезжала из Вагино.

Тогда прикатило к ним одновременно несколько грузовиков. Поразворачивались они у дворов, откинули борта, и пошел тарарам.

Засуетился, забегал давно чувствующий чемоданное настроение люд, заскрипели двери, захлопали калитки, полетели в кузова сундуки, тюки и узлы… Кто-то ринулся к речке, чтобы посрывать поставленные накануне мордушки и вместе с манатками увезти в Сполошный, кто-то поволок в машину визжащего центнерового борова, не желая отправлять его с табуном, а кто-то и того чище — стал поспешно скидывать с повети прошлогоднее сено.

— Микифор! Микифор! — курицей-перволеткой, снесшей яичко, квохтала на всю деревню Устинья. — А чугунку-те, чугунку-те двухведерну брать ли?

— Какой хрен чугунку! Ты чо ее на новой фатере на газову печь ставить будешь? — форсисто отвечал Никифор, тщедушный лупоглазый мужичонко, по-цыгански бойко, как котомки с сухарями, скидывая в кузов своих многочисленных ребятишек. — Какой хрен чугунку, когда там кругом кафель-вафель! — и радостно-заковыристо матюкался.

— Правильно! — подбадривали соседи. — Смотри, чтобы она у тебя с конюховки колоду водопойную не прихватила.

— Чо ржете, чо ржете, бессовестные! — огрызалась тогда Устинья.

И Евсей Кузьмич взял себя в руки, посерьезнел, испугавшись, что она ему и сейчас крикнет такое.

Но нет. Не крикнула. Наверно, подумала, что он засмеялся от радости встречи.

— Надо же, надо! Сколько не виделись! — стреляла она глазами.

Никифор стоял поодаль и лишь улыбался своей широкой улыбкой. Одет он был тоже ладно. В хромовых сапогах, в коротком бобриковом пальто и полуармейской суконной фуражке.

— Никак в гости куда собрались? — поинтересовался Евсей Кузьмич.

— В Таланск надо съездить. Автобус сейчас придет, — гордо повела бровями Устинья. — Отгул у нас седни. Кое-каку обновку надо ребятишкам купить.

— Как живете-то, расскажите?

— А чего, хорошо живем, — улыбнулась Устинья, снова оглаживая свой синий шуршащий плащ, и в следующую минуту от этой словоохотливой бабы старик узнал, что работает она дояркой, а мужик ее скотником, что получают они в месяц побольше трехсот, что у них добрая изба и корова с теленком годовалым, а прошлой осенью они сдали на бойню большущего кабана и на вырученные деньги купили диван-кровать, гармошку старшему сыну и еще разную мелочь, что все их дети учатся в новой просторной школе, а гармонист еще и музыкальный кружок посещает.

— Ну-ну, ну-ну, — поддакивал Евсей Кузьмич, едва успевая переваривать то, о чем тараторила Устинья, но тут из-за угла вывернул красный автобус, и разнаряженные супруги Четыркины, попрощавшись, поспешили на остановку.

В этот день Евсею Кузьмичу суждено было встретить еще несколько земляков. Они хвалились своим добрым житьем, советовали Евсею Кузьмичу перебираться в Сполошный, а кто-то даже сообщил, что вчера было совещание у директора и там написали бумагу большому начальству с просьбой выделить денег, чтобы строить еще одну улицу, потому что есть задумка и ерзовцев переселить.

Слушал Евсей Кузьмич земляков, а сам видел перед собой пустые избы Вагино, разрушенный в Ерзовке мангазин, стены которого крепили когда-то его, Евсеевы, скобы, оставшегося одного в пустой избе Шайхулу и думал:

«Эх вы, перекати-поле! Радуетесь. А чему радуетесь? Разве дело десяток деревень зорить, чтобы собраться в одной? Разве в этих деревнях нельзя было путную жизнь наладить? Жили бы еще лучше. А то пока вы собирались в своем Сполошном, половина людей по райцентрам и городам разбежалась. Да каких людей! На кой хрен тому же Гошке Шохину было в райцентр уезжать, хоть и врач, да еще и Емельяна с Рахимой тащить, если бы в родной Ерзовке больница была! Сидите тут! Сидите тут, в ларьке морожену простипому — тьфу, даже выговаривать муторно — покупаете, а в родных озерьях карась глохнет, язь из речки уходит, которым не токо вас, округу накормить можно было».

Окончательно настроение ему испортил Сашка Сузгин, бывший вагинский бригадир, а теперь сполошенский управляющий отделением.

Когда Евсей Кузьмич подходил к совхозной конторе, тот садился в «газик», торопился куда-то и, увидев его, лишь помахал рукой да крикнул издалека:

— А, Евсей Кузьмич! Здорово. Насовсем к нам?

— Да нет, не надумал ишшо.

— Думай, думай, — засмеялся Сузгин. — А то в медведя скоро превратишься в своем Вагино.

— В свое-е-ем! — передразнил Евсей Кузьмич, когда «газик», фыркнув, помчался по улице. — А ты, интересно, откуда? С Москвы приехал? Ишь ты, ухарь нашелся! В свое-е-е-ем!

Это словно застряло в его груди ржавым гвоздем, и, шагая теперь по темной осенней дороге, он вертел его так и этак, стараясь вытащить и отбросить, — не мог и все курил и курил.

Впереди замаячил один-единственный огонек. Это была Ерзовка, до которой оставалось километра полтора, не больше.

— Чего молчишь, — спросил Шайхула, повеселев от близости дома. — О чем думашь-гадашь?

— О чем, — буркнул Евсей Кузьмич. — Все о том же. — И, помолчав, добавил: — Вспомнил вот, как в этом месте меня чуть не прихлопнули кулаки, когда я из вашей Ерзовки в Вагино возвращался. Ты-то не забыл ночушку ту?

— Ай-яй, Евсейка! Как можно забыть!

— То-то! — Евсей Кузьмич вынул из пачки новую папиросу.

В 1928 году из Таланска в «вагинский куст» приехал уполномоченный волостного исполнительного комитета Паршин с заданием организовать в окрестных деревнях колхозы.

В Вагино управились быстро. Правда, артель пока получилась неказистой; когда Евсей батрачил у Брындина, у того во дворе стояло десять коров, а в артели оказалось всего четыре, коней и того меньше — два, но для начала и это было неплохо.

В Ерзовке у Паршина что-то не получилось. Однажды он приехал к Коровину злой, раздраженный.

— Помогай, Феофан! Кроме Шохиных да Юсупова, хоть лоб расшиби, никого не могу сагитировать в колхоз. Бедняков полдеревни, но, видно, крепко запугали их кулаки. Мулла там есть. Ух, Лиса Патрикеевна! Так и плетет козни… Поехали, Феофан. Сегодня снова собрание назначил. Ты — местный. Может, тебя лучше послушают.

Единственный партиец на всю округу, бывший командир партизанского отряда, Феофан Коровин согласился охотно. Сам поехал и Евсея с собой прихватил.

После того как Евсей в девятнадцатом году спас раненого Феофана от карателей, спрятав в брындинской риге, тот считал его лучшим другом, называл «красным активистом» и во всем на него полагался.

Начали они работу неторопливо, душевно. И не с собрания, а с подворного обхода ерзовцев, объясняя хозяевам один на один выгоду коллективной работы, а когда вечером народ пришел в сборню, в колхоз записалось двадцать семей. Собрание проходило шумно и буйно. Те, что не записались в колхоз, кричали, топали ногами, пугали разорениями и голодовкой, когда артельщики все сожрут, а потом пойдут побираться. И лишь старый мулла Гайса Ибрагимов молчал, поблескивая черными, заплывшими глазками да ухмылялся в широкую бороду.

«Истинная лиса», — подумал тогда Евсей, потому что не только от Паршина, но и от председателя сельсовета Галимова и от Шайхулы слышал, что всей «сварой» в Ерзовке тайно руководит именно он.

Собрание закончилось в полночь. Паршин и Феофан решили ночевать в Ерзовке, чтобы назавтра провести заседание правления. Вместе с только что избранным в председатели Емельяном Шохиным они пошли в сельсовет обсудить дела, а Евсей заторопился домой — рано утром надо было ехать в Каменку за железом для кузницы.

— Будь осторожен, — предупредил Феофан. — Ночь на дворе. Всякое может случиться.

— Ну, — усмехнулся Евсей. — Кому я нужен? Что с меня взять?

Вышел.

Ночь была темная-темная. Кромешная зга, как чернилами, заливала и деревню, и окрестный бор, и дорогу.

Евсей миновал осиновый перелесок у Серебряного ручья, обогнул волчий распадок и вышел на ровное место, на Брындинские поля, от которых до Вагино осталось четыре версты, и вдруг услышал сзади приглушенный топот множества ног.

Он остановился, приставил ладонь к уху.

«Копыта, — отметил. — Копыта, обмотанные тряпками, чтобы не так слышно было. Неужели погоня? А место голое, будто площадь».

На душе стало нехорошо. Евсей заметался на дороге, не зная, что делать. Бежать было не резонно — услышат. Да и куда бежать, когда до леса не меньше полутора верст?

Поодаль в темноте что-то маячило.

«Брындинские сеялки. Не успели убрать, — догадался Евсей. И вспомнил: — Стоп! Там же днем рядом со старой телегой бочка стояла из-под воды».

Бочка была на месте. Он торопливо поднял ее, перевернул кверху дном, сел на корточки и накрылся.

Глухой топот копыт становился четче и четче. Подъехали совсем близко. Спешились.

— Шайтан! — услышал Евсей шепот Гайсы Ибрагимова. — Неужели по тропе, тайгой убежал прихвостень коммуниста?

— Зачем тайгой, зачем по тропе, Гайса-баба? — ответил молодой голос. — Темень такая. В тайге он сразу шею свернет. Дальше ехать надо. А может, мы обогнали его? Может, он спрятался в Волчьем распадке?

— Ш-шайтан! А что это вон темнеет?

Кто-то спрыгнул с лошади, тяжело побежал по пахоте. Евсей замер, услышав прямо над головой:

— Телега, сеялки, Гайса-баба. Брындина Степана Кириллыча.

— Эй-е-е! Усман, Мингали, Султан! Езжайте дальше. А мы с Авдеем и остальными — обратно. Время не ждет, торопиться надо.

Стихло.

Евсей задыхался под бочкой, чуть приподнял один край, чтобы впустить свежего воздуха, не решаясь вылезти, и вскоре снова услышал топот копыт и приглушенные голоса:

— Удрал! Совсем удрал. Собака!

— А ну, поворачивай на поля. Поедем вдоль леса. Прячется где-то.

Со стороны Ерзовки ухнуло несколько выстрелов.

«Черт подери! — кусал губы Евсей. — Неужели что с Феофаном? Неужто Емельян в беде оказался? Да не должно бы. Ведь у Коровина с Паршиным револьверы».

Выбрался он из-под бочки только утром, когда взошло солнце. По закрайкам полей, по чаще добрался до Вагино. И только вошел в деревню, увидел у колхозной конторы толпу и всадника, который размахивал руками и что-то кричал.

Когда Евсей приблизился, он узнал во всаднике Шайхулу. Тот радостно гикнул, ударил коленями лошадь в бока и рванулся навстречу.

— Евсейка! Брат! Живой, здоровый. Ай-яй! А я что только не подумал. На поиск людей прискакал собирать.

— Где Феофан? С Емельяном что? — хрипло спросил Евсей.

— Емелька дома лежит. Ранили в руку из-за угла, когда домой шел. Феофан с Паршиным в волость уехали, Гайсу увезли. Эй-е, Евсейка! Что было в Ерзовке. Они сельсовет хотели поджечь. Председатель Галимов с Паршиным подстрелили двоих. Феофан убил одного. Гайсу когда схватили — как поросенок визжал… А я… Едва забрезжил рассвет — сюда. Нету тебя — я обратно. Потом опять сюда. Ай, как испугался!

— То-то, — пыхнул Евсей Кузьмич папироской. — Такого вовек не забудешь.

— Как забудешь, Евсейка? Емельян ведь едва выжил тогда.

— Вот и я говорю, — повысил голос старик. — Вот я и говорю, что здесь и силушек потрачено и кровушки пролито — не дай бог. Как вспомнишь, с чего начинали, — ужасть берет. Зато потом как обжились! Любо-дорого, Перед войной во всем районе Вагино знали, не говоря про Ерзовку. А вот — заглохли деревни. Почему? Почему, я спрашиваю. Ведь даже в то время, когда наши колхозы по два плана давали, Сполошного и в помине не было. Так, какой-то хуторишко стоял. А сейчас ишь вымахал! Почему!

— Не знаю, Евсейка. Ей-богу, не знаю, — вздохнул Шайхула. — Наверно, потому что он на бойком месте, на тракте стоит.

— Ну хорошо. А люди-то почему переменились? Ить слышишь, как он сказал: «В свое-е-е-м!» А сам в этом Вагино ходить на двух ногах учился.

— Молодой. А молодому — где поел, там и дом. Уехал из Вагино, вот оно уже и чужое ему. А потом, если бы там люди жили, еще туда-сюда. А так — одна пустота.

— Господи! И неужели ничего не изменится? Неужели так все и останется?

Шайхула не ответил. Молча дошел до самого дома. А когда они устроились спать — один на печке, другой рядышком на полатях, — сказал:

— Я все про Жердевку думал.

— Про каку Жердевку? — приподнялся с лежанки Евсей Кузьмич.

— Что на правом берегу Енисея, в тридцати верстах от Таланска.

— Ну и чо?

— Тоже лет пятнадцать пустая стояла. А потом пришел леспромхоз, подсобное хозяйство сделали. И фермы построили, и пастбища с подсевом трав на бывших полях огородили. А какие малинники, какие смородинники да парники развели, ай! Был там как-то у свата, видел.

— Вот так и деется все у нас, — проворчал Евсей Кузьмич. — Сперва ломают да бросают, потом на голом месте опеть начинают строить. Да еще и радуются: ах, какие мы молодцы!

Однако слова Шайхулы растормошили и взбодрили его. Лежа на нетопленой холодной печи, он смотрел в избяную темень и думал:

«А может, и с Вагино переменится. Недаром Петра Феофаныч чуть не сутки обнюхивал всю тайгу. Парень он, ясно, не промах, и за всяко просто ни за что б не приехал. Глядишь, да и надумают со своим директором поселок поставить. Чем черт не шутит».

От таких мыслей становилось радостно и тепло.

Засыпая, он видел, как в Вагино становятся в ряд светлые, аккуратные новые дома, как оживают старые, подремонтированные умелой рукой, как выстраиваются шеренгой легкие палисадники, как проходят мимо его окон веселые, деловые люди с топорами и пилами, как бегут к реке ребятишки, закинув на плечи тонкие удилища, как плещет, сверкает на солнце за старой мельницей обновленное плесо.

— «В свое-е-м»! — прошептал он. — Вот теперь погляди, чье лучше: твое или наше!

Но это было во сне.

Утром, попрощавшись со старым другом, он подался домой.

— Как я останусь-то без тебя, Евсейка? — тоскливо сказал Шайхула, когда жал ему руку, и горько, совсем не смешно пошутил:

— Не посвататься ли к столетней Зухре? А?

Целый день густо падал на землю волглый и теплый снег. Он падал и тут же таял. И оттого земля была влажной и слякотной. И какой-то пегой на вид, как шерсть на линяющей лошади.

Все вокруг: и небо, и пожухлая крапива за пряслом, и тальники на отлогом речном берегу, и дальние, едва заметные в этом снежно-дождевом месиве согры — сливалось в расплывчатые бусые пятна, и лишь узкая извилистая Шилка резко выделялась на сером осенне-ненастном фоне.

Из окошка Евсеевой избы вода в ней казалась черной, как вороненая сталь. И такой студеной-студеной, по-зимнему прорубной, что по телу старика нет-нет да и проходила зябкая дрожь, хотя рядом жарко топилась печка.

Неделю Евсей Кузьмич поджидал Петру Феофаныча с ребятами и потому где бы ни был: на охоте, на рыбалке или просто бродил по тайге — во второй половине дня возвращался домой, чтобы не прокараулить появление гостей.

Однако их все не было, несмотря на то что времени после первой встречи прошло подходяще.

Евсей Кузьмич успел и карасишек поднасолить, благо что с наступлением холодов они шли в вентеря и мордушки ходко, и косачей настрелять на первый случай, и медовухи лагун настоять из перги и нынешнего, весеннего меда.

Два последних дня он вообще почти никуда не ходил, так копался под навесом завозни по мелочи да по домашности что-нибудь делал.

Сегодня затеял подшивать валенки, а приготовленной дратвы не оказалось. Разыскал в сундуке старый, оставшийся от жены Степаниды клубок льняных ниток, из кладовки ошметок вару да кусок воску принес и взялся за дело. Скручивал нитки в четыре жилы и, натянув, со звоном натирал: сперва варом, чтоб крепче были, не прели от влаги, а потом воском для скользкости, для удобства при починке.

Лучше было бы, конечно, бросовый машинный ремень распустить. Вот где дратва так дратва: подошва сотрется от носки, а ей хоть бы что — но где же в Вагино найдешь машинный ремень? Откуда он здесь завелся?

Делал Евсей Кузьмич свое дело, посматривал на осеннюю непогодь за окном, на Демидов кедр, а сам все думал и думал. О многолюдном и процветающем Сполошном, о полуживой Ерзовке, которую ожидает та же участь, что и Вагино, о Шайхуле…

Так и не согласился старый дружок, сколько Евсей Кузьмич ни звал, навестить заимку, погостить у него.

— Потом, потом, Евсейка. Сейчас не могу. Смутно как-то на душе у меня.

И у Евсея Кузьмича на душе было смутно и тягостно…

Подлетела к окну синица и давай, как дурная, долбить клювом по раме да по стеклу. Трепещет-трепещет желто-синими крыльями, поблескивает темными бусинками-глазами, а сама знай долбит. «Нехорошую весть принесла», — вспомнил Евсей Кузьмич дедовскую примету. И совсем стало тошно и одиноко-одиноко, хоть из избы вон.

Он и вышел. Хотел было на охоту податься, развеяться, силки на рябков в мелколесье у речки поставить. Да какая охота в такую погоду?

Почему-то потянуло на кладбище. Оно было рядом, в Монастырском кедраче, за бывшей поскотиной, что начиналась у Шилки и у Шилки же обрывалась, только с другой стороны деревни.

Долго пробыл там Евсей Кузьмич, обходя дорогие могилки. Одни стали ветхими и кресты уронили, другие еще держали их и обихоженные холмики непросевшими сохраняли. Надолго ли? Время все изменяет…

Вернувшись домой, подживил в печке огонь и вновь взялся за дратву.

Из головы не выходили слова Шайхулы, сказанные в тот вечер, когда он проводил в Сполошный Мансура: «В старости нас всех начинает тянуть к родным. Ты одинок и, может быть, этого не поймешь».

«Как же не пойму, — мысленно возразил старик. — Разве у меня не было родных? Были. Но так случилось, что я их всех пережил, и мне осталась от них одна только память. А память… Эх, Шайхула, Шайхула! Она ведь тянет к ним, как к живым…»

Евсей Кузьмич свернул готовые концы дратвы вчетверо, повесил их на гвоздь у окна, присел на низенький стульчик к печке и открыл дверцу, чтобы видеть, как мечется яркое пламя.

Пламя обдало его жаром. Слегка ослепило старческие глаза. Но Евсей Кузьмич не отодвинулся от печки, лишь прищурился.

Он вспоминал.

…Несколько лет уже работал Евсей Кузьмич кузнецом, несколько лет стучал-позванивал по железу кувалдой да молоточком.

А с началом новой для него работы чудно получилось, и связано оно было с другим интересным случаем.

Еще на свадьбе Емельяна с Рахимой увидел он в доме Шайхулы старенькую гармошку, оставшуюся у того после отца. Увидел и взял под хмельком просто так, попробовать. А через неделю-другую играл на ней вовсю на какой-то гулянке, сопровождая громкой музыкой песни и пляски подвыпивших мужиков и баб.

Как научился — и сам не поймет до сих пор, но только с той осени прослыл он добрым гармонистом по всей округе…

Когда проходило первое колхозное собрание в Вагино, оказалось, что среди записавшихся в колхоз нет кузнеца.

— Как же быть? — чесали мужики взлохмаченные затылки. — Ведь без кузнеца ни плуг наладить, ни коня в борозду пустить.

— А вон Кондратьеву надо поручить, — со смехом бросил какой-то бородач. — У него ничто из рук не вываливается. Даже на гармошке играть научился, а с железом управляться и подавно научится.

Может, все смехом и обошлось бы, но Феофан Фомич Коровин ухватился за мысль:

— А чего? В самом деле — попробуй!

— Можно и попробовать, — согласился Евсей.

Получилось. А вскоре он так пристрастился к делу — вроде вырос у горна.

Шли годы.

Ему перевалило за тридцать три, но Евсей Кузьмич еще не обзавелся семьей. Баловать баловал, а до серьезного как-то не доходило. Даже когда приехала в Вагино Дарьюшка. Дарья Ивановна. Молодая фельдшерица из Красноярска.

Поначалу Евсей Кузьмич и на нее не обратил никакого внимания. Ну девка и девка. Красивая, конечно. Ладная, стройная. Лицо тонкое, с умными ласковыми глазами. Но мало ли их, красивых-то девок с ласковыми глазами?

Как-то утром запаял он Даше кастрюльку, работы спешной не было в этот день, и взбрело ему в голову пойти к ней домой, отнести. С чего взбрело, непонятно, истинно говорится — судьба.

Жила она в клубной пристройке. Была такая пристройка — не в одну половину, как крестьянские избы, а в две: кухня и горница небольшая, — специально срубленная по распоряжению Феофана Коровина для «антеллигенции».

Для приличия стукнул Евсей Кузьмич в двери, чего, между прочим, у них в Вагино и не делали никогда, и ступил на порог.

— Есть кто дома-то, нет?

Никто не ответил.

Евсей Кузьмич потоптался чуть-чуть, осмотрелся.

Чистота кругом, порядок, белизна, как в больнице. Чугунная плита на кухне аккуратно протерта, стол — под скатеркой, на шкафчике в кружевах бумажных — горки разной посуды. А в горнице, один край которой лишь из-за двери да занавесок видать, — большое, во весь угол трюмо.

«Ничего живет. По всему видать — хозяйка», — подумал Евсей Кузьмич, а вслух повторил:

— Есть кто дома-то, нет?

Он чувствовал неловкость: и топтаться — ни то ни се, и выходить из пустой избы неудобно.

— Ой! — вскрикнули из горницы. — Кто там?

— Дак я, я, — отозвался Евсей Кузьмич.

— Господи, солнце-то выше окон… Совсем заспалась… Подождите, сейчас оденусь и выйду.

Скрипнула койка, что-то упало, послышалось шлепанье босых ног по половицам.

Евсей Кузьмич, ожидая, снова повел рассеянно взглядом по стенам, по шкафчику, по двери и… в огромном, во весь угол трюмо увидел Дашу…

Ничего не подозревая, она спокойно стянула через голову длинную ночную рубашку, чуть нагнулась, ища что-то на стуле в ворохе одежды, а Евсей стоял и обалдело разглядывал ее всю: крутые, с плавными изгибами бедра, тугие колени, чуть выпуклый, будто перехваченный тоненькой ниточкой-пояском живот, полные груди…

Даша, видать, что-то почувствовала, вскинула брови, и их взгляды встретились. Ойкнув, она прикрылась тонкими, беззащитными и ничего не прикрывавшими руками и все глядела, глядела на Евсея испуганными, немыми глазами.

— Господи! — наконец воскликнула она в отчаянии. — Ну неужели вы никогда не видели женщину?

— Дак… Видел, конечно, — ляпнул Евсей и, хлопнув дверью, выскочил, как из бани, на улицу. Не будь лето, а зима — упал бы в сугроб.

И закружило с того дня Евсея, и завертело. Что и делать, не знал. Вроде не мальчишка, года подходящие, подойди и прямо скажи, в чем дело. А вот не мог. Даже глаза опускал и краснел, когда видел ее.

Но как-то осмелился. Встретил под вечер у калитки, пригласил погулять. Даша ничего не ответила, только посмотрела пристально и кивнула. Евсею Кузьмичу было страшно стыдно за тот случай, за невольную поглядку свою, а Даша держалась просто, ровно и не было ничего такого…

Вышли за поскотину и тихо побрели по влажным, парным лугам, по лесам, далеко-далеко за деревню.

Евсей молчал. И Даша молчала. Чего-то ждала.

А он не знал, что говорить. Страшно было. Вдруг он скажет что-то не то, и она засмеется над ним, уйдет. Вдруг она чужая. Вернее, он ей чужой. И все это просто так, обычная прогулка от нечего делать.

— Что же вы молчите? — спросила Даша, глянув на него коротко и насмешливо.

Евсей вспыхнул: «Смеется!» — и вовсе замкнулся от обиды и горечи.

Подошли к Шилке, к песчаной отмели, остановились.

Вечерняя река была спокойной, будто прислушивалась к чему-то. В тенистых заводях меж тальников начинал клубиться розовый на закате туман, а на середине, расплывшись по течению, горело длинное-длинное заходящее солнце.

— Хорошо как! — сказала Даша и снова глянула на него коротко и насмешливо. Потом скинула башмаки и пошла в горящую реку. Вода скрыла икры, подступила к ямочкам у сгиба коленей, лизнула платье. Не стесняясь, Даша подхватила подол и остановилась.

— Хорошо как! — повторила.

От ее доверчивости, какой-то милой открытости перед ним Евсею сделалось горячо и хмельно.

Не разуваясь, он шагнул в воду.

Брел по ней и ничего не видел, кроме огромных Дашиных глаз.

Они смотрели открыто и совсем не насмешливо.

И в них плескались волны. Такие же розовые, как в реке…

Потом они лежали в пахучей траве.

Над головой шелестели листья талин. На стебельке борщевика раскачивалась синица.

В Дашиных глазах стояли светлые слезы.

То было — как волшебная сказка.

Семь лет — как волшебная сказка, в которой каждый день — праздник.

И если бы Евсей Кузьмич мог променять всю свою долгую-долгую жизнь на эти семь коротеньких лет, он променял бы ее без малейшего колебания…

Верной, преданной, ласковой женой оказалась Даша. И любовь ее была опаляющей, жаркой и ненасытной.

Как-то он сказал ей, что хочет сына.

Она тихо засмеялась и взглянула на него хитровато.

— Когда-то в училище я дала клятву не иметь детей, чтобы всю себя отдавать больным.

— И чо же теперь? — опешил Евсей.

— Ничего, — сказала она. — Просто дура была набитая. Ничегошеньки не понимала. — И, приподнявшись, обхватила тонкими руками Евсееву шею, задышала в лицо горячо и прерывисто: — Рожу тебе сколько захочешь! Слышишь, Евсей, сколько захочешь!

Но не повезло им с детьми.

Мальчик и так похожая на мать дочурка Танюшка не дожили до года.

А когда началась война и Евсей Кузьмич ушел на фронт, он потерял и Дашу. Беда случилась осенью сорок второго года. Даша в студеный, ветреный день полоскала в Шилке белье, оступилась и упала с мостков в ледяную воду. Пока снарядили подводу, пока привезли из Каменки фельдшера, началась горячка. Через три дня Даши не стало.

Об этом написали ему соседи, и, прочитав письмо в промерзлом окопе под Сталинградом, он заплакал, моля судьбу, чтобы наслала на него пулю, оборвала жизнь в первом бою.

Но судьба не принимает жертв по заказу — Евсею Кузьмичу довелось целым и невредимым пройти через всю войну.

Он вернулся домой в октябре сорок пятого года и не узнал Вагино.

Родная деревня стала убогой и сиротливой. Притихшие, запущенные без мужского догляда дома. Обветшалые колхозные дворы. Оборванные ребятишки в старых отцовских фуфайках. Быки и коровы в упряжках вместо коней. Голод…

После четырехлетней, пусть суровой, порою жуткой, но все-таки сравнительно сытой фронтовой жизни особенно поразил голод. В первый день, когда Евсей Кузьмич, просидев в суровом раздумье несколько часов подряд в своей пустой нежилой избе, зашел вечером к соседке Степаниде, жене погибшего приятеля Африкана Фролова, и вынул из кармана прихваченную на какой-то станции четвертинку водки, Степанида растерялась, не зная, что поставить на стол — кроме картошки и квашеной капусты в доме ничего не было.

— Ох, миленький! А хлебушко… Мы давно позабыли, как и пахнет-то он, — пожаловалась хозяйка.

Тем же — картошкой, капустой да груздями — потчевали его и в других избах.

Но недолго пришлось расхаживать по соседям, слушать горькие речи и сокрушаться. На третий день рано утром к нему постучал колхозный председатель дед Бурмакин.

— Евсей Кузьмич, — комкая в руке жидкую бороденку, конфузливо переминался он у порога. — Может, и рано к тебе я пожаловал. Фронтовик… С недельку и погулять не мешало бы… Да нужда. Не обессудь уж.

— Чего тянешь резину? Говори, какая нужда.

— Да какая… Пашаничку убирать надоть. Видишь, снег во дворе в два вершка. А ее, родимой, шешнадцать десятин ишо на корню. Не успели наши бабенки, ой, не успели!

— Чего ты в первый день не сказал. Эх!

Через час с отбитой до бритвенной остроты литовкой он был на поле.

По золотисто-белой, заснеженной равнине развернулись цепочкой бабы. В латаных пальтишках и фуфайчонках, в сбитых на затылки старых платках, с красными от мороза руками, они жали пшеницу серпами. Изредка какая-нибудь из них разгибалась, терла поясницу, грея ладони дыханием, и снова склонялась над полем.

Но вот они увидели Евсея Кузьмича. Одна подняла голову, другая. Заулыбались, стали поправлять платки, прихорашиваясь, послышались голоса, усмешки.

— Вот это помощничек! Я понимаю!

— Теперь закипит дело!

— Да ты подойди, подойди поближе, не бойся. Хоть понюхать, как мужик пахнет.

— Ой, Евсей! Почто не зашел ко мне? К Степаниде так заходи-и-и-л. Я бы тебя… Ух, мамоньки!

— Язвы! — засмеялся Евсей Кузьмич, хотя мгновение назад все в нем ныло от боли и жалости. — Да с вами… Э, чо говорить! — Взмахнул литовкой — и пошел, и пошел, наступая на пшеничную стену.

Звенело отточенное железо, вихрился снег, шуршала срезаемая солома, ложился на поле ровный валок, и возбужденный, опьяневший от запаха спелых колосьев, так соскучившийся по крестьянской работе Евсей Кузьмич после долгих лет снова чувствовал себя хозяином на земле.

Отвлекли его женские возгласы, шум. Он оглянулся и увидел, что одна из жниц — молоденькая девушка Таня Тарабрина — лежит на стерне, а остальные толпятся вокруг, стараются ее поднять, подкладывают под голову сноп.

Евсей Кузьмич бросил литовку, подбежал.

Таня, бледная, с ввалившимися глазами, медленно поднималась.

— Ой, Евсей Кузьмич, миленький, не глядите так на меня, — попросила она чуть слышно и навалилась на спину Степаниды Фроловой.

— Что с ней? — испугался Евсей Кузьмич.

— Водички, водички дайте испить, — к женщинам бежал с фляжкой в руке дед Бурмакин. — Вот, на-кось испей, родимая. — И повернулся к Евсею Кузьмичу. — Господи! Ишь, питание какое. А работа — от зари до заката. Вот и не выдерживает организм. Человек — не машина.

Евсей Кузьмич ссутулился и, повернувшись, быстро пошел к своему прокосу. До самого вечера он не остановился, не отдохнул.

Через неделю жатву закончили, и Евсей Кузьмич отправился в Ерзовку, чтобы навестить старых друзей. Он знал, что Шайхула вернулся из армии на три месяца раньше его, а Емельяна, как председателя колхоза, не брали на фронт.

Пришел он в деревню поздно вечером и, когда увидел огонек в Юсуповском окне, заволновался, остановился у калитки, чтобы отдышаться, унять сердце, а потом заходить.

Вся семья Шайхулы оказалась в сборе. Сидели при коптилке за кухонным столом, ужинали. Здесь же была Рахима.

— Ай-вай, кто пришел! — воскликнули разом, едва Евсей Кузьмич перешагнул порог. — Здравствуй, друг! Здравствуй, родной! Жив! Здоров!

На столе появилась запыленная, хранившаяся где-то в подполье, наверно, несколько лет бутылка.

Евсей Кузьмич сел на лавку, закурил, со счастливой улыбкой смотрел на дорогие лица.

Шайхула раздался в плечах, потяжелел, в глазах появилась суровинка, а Рахима, и раньше тоненькая, щуплая, вовсе стала худой, угловатой. Когда-то черные, смоляные волосы казались теперь густо посыпанными пеплом.

«Из-за Камала», — подумал Евсей Кузьмич и опустил голову. По письмам он знал, что Камала Шохина — сына Емельяна и Рахимы, молодого учителя каменской школы — призвали на фронт в декабре сорок третьего года, а спустя два месяца он погиб. Жена Камала, получив похоронную, сошлась с демобилизованным по ранению офицером и, оставив у «стариков» двухлетнего сынишку Георгия, куда-то уехала.

Вспомнив о маленьком внучонке Рахимы, Евсей Кузьмич хотел было спросить: «А молодой наследник-от спит, ли чо ли?» — но спросил о другом:

— А где Емельян? До сих пор в правлении?

Рахима вздохнула.

— Какой правление? В Таланск уехал опять. Каждую неделю туда-сюда. Извелся весь — кожа да кости.

— Что так?

— Хлопочет. Убирали хлеб — ни грамма район не разрешил давать на трудодни, мол, рассчитаетесь с государством, потом. Убрали, рассчитались — опять не разрешают. Сдавай сверх плана. А жить чем? А жрать колхозникам что? Вот ездит, обивает пороги.

Евсей поглядел на стол. Та же картошка. Та же капуста да грузди. Черные лепешки, непонятно из чего — не то из мякины, не то из сушеной лебеды, морковный чай.

— Так и живем, — заметив взгляд Евсея Кузьмича, пожаловалась Фатима, жена Шайхулы. — Сами хлеб ростим, а не видим его. За что работаем, за что чертомелим? — и вдруг сорвалась на крик. — В Таланске была у брата на лесозаводе — муку по карточкам дают, крупу дают, сахар дают, комбижир. А тут — ничего! Сколько раз своему говорила: пусть Емельян председатель, его не отпустят. А ты фронтовик, тебе никакие пути не заказаны. Поехали на завод — как люди жить будем…

— Ай, баба, опять нехорошо говоришь! Перестань, — оборвал ее Шайхула. — Я уеду, он уедет, кто хлеб сеять будет? Медведь?

— А толку, что сеешь! Не успел домой приехать — тут же на работу. День и ночь, день и ночь! А что заработал? Посмотри на сестру! С трактора не слезает, еле ноги волочит. А что у ней есть на столе, хоть и муж председатель?

— Не понимаю, чего тебе нужно? — Шайхула в сердцах стукнул кулаком по столу. — Картошка есть? Есть. Овощ есть? Есть. Ягода, грибы есть? Есть. А в городе этого нет. Там даже пучки летом, щавеля дикого не сорвешь? Так где хлеб нужней, где крупа нужней? У нас или там? Не о легких местах думать надо. О том, как выйти людям быстрей из нужды, думать надо. О том.

— Ты и так думаешь! — вспыхнула Фатима. — Дома крыльцо не чинено, шею свернуть можно, а ты два дня у Бибинур крышу ладил.

— Бибинур — вдова. Кто поможет, если не я? Я мужик, она слабая женщина. Беречь ее надо. Всех женщин беречь надо. Они всю войну деревню на своих плечах держали. И еще придется держать.

Евсею Кузьмичу был неприятен вспыхнувший между супругами спор, но вмешиваться он не хотел: Шайхула был прав.

После ужина друзья вышли на крыльцо покурить.

— Не сердись на нее, — тихо сказал Шайхула, присаживаясь на ступеньку. — Намучилась за четыре года. Думала, вернулся муж — все переменится, не будет нужды. А тут…

— Ничего. Выдюжим как-нибудь.

Постепенно Евсей Кузьмич навел прежний порядок в кузнице — в войну она была закрыта, и председатель колхоза из-за каждой железки ездил в Каменку. По воскресеньям ходил в тайгу на промысел. Помогал рыболовецкой бригаде, сколоченной из фронтовиков.

Каждую осень колхоз стал заготовлять ягоды, орехи, грибы, что приносило хоть небольшие, но прибыли.

На народе, на «миру» Евсей Кузьмич был весел, говорлив, подбадривал себя и людей шутками-прибаутками, а вечерами, запершись в пустой избе, тосковал и мучился в одиночестве. Часто уходил на кладбище и подолгу просиживал у Дашиной могилы.

На женщин и не смотрел, хотя по тем послевоенным временам через дом можно было «утеху» найти. И накормят из последнего, и ночевать оставят, да еще и припасенную заранее бутылку самогона поставят для смелости.

Никто их не винил и не корил тогда, этих женщин. Да и за что корить было, если оставались они вдовами в двадцать да и в тридцать лет, и на всю округу десяток-другой здоровых мужиков набиралось?

А были среди этих мужиков прохиндеи, ой, были! Пировали на чужой беде. Председатель кайенского колхоза Игнатий Данилов, здоровый такой, задастый верзила, оставленный в тылу по брони, даже счет вел, со сколькими бабами переспал.

Всякое было…

К пятидесятому году Евсей Кузьмич совсем поседел. И все чаще и чаще подумывать стал: а как дальше-то жить? Старость подходит, годы уклонные плечи давят, а он одинок. Прошлое, конечно, многое значит. Но как говорится в пословице: прошлого все равно не догонишь, а от завтра никуда не уйдешь. Да и верно ли так-то? Он бобыль, голову приклонить некуда, и вон, к примеру, соседка Степанида Фролова тоже одна. Он мучится, она мучится. А ведь от этих мучений избавиться можно.

Думал, думал он так да и зашел однажды вечером к Степаниде.

— Вот что, Степанида Васильевна, — сказал без всяких обиняков. — Я давно не парень, да и тебе не семнадцать лет. Потому не уразумей худого в словах и пойми, как надо. Одни мы, как сыроежки на голой поляне, остались под старость. Тебе без мужика с хозяйством, огородом и домом — ни туда ни сюда, и мне без бабьего догляду — плоше некуда. Ни сварить путем, ни рубаху состирнуть после бани. Переходи ко мне. А не хошь бросать хоромы мужнины, я к тебе перейду.

Степанида не поджала презрительно губы, не зарделась смущенно. Ответила просто:

— А я и сама подумывала об этом, Евсей Кузьмич. Чего уж тут. И воробей не живет один без людей, а мы при нонешном положении и вовсе куда? Одна голова не бедна, да одна. Так что нечего меня уговаривать. А что касаемо мужниных хором, так не дом хозяина держит, а хозяин дом…

В этот же вечер Евсей Кузьмич перенес Степанидины вещи к себе.

Была осень пятьдесят четвертого года. Дни стояли солнечные, ясные.

Дул легкий ветер, шелестя пожухлыми листьями, и покрытая мелкой рябью Шилка искрилась, как рыбья чешуя. Воздух был чист, запашист, сладок, и сладость его бодрила, как молодая, настоянная на меду брага.

Но не только от устоявшегося вёдра, от веселого солнца и свежего таежного воздуха так радостно поблескивали глаза у колхозников. В эту осень они впервые получили за работу сполна. Да не только сполна, по неслыханной ставке — полтора килограмма на трудодень.

Таня Тарабрина — теперь не Тарабрина, Зуева — прибежала в обед к Кондратьевым, запыхавшаяся, удивленно-растерянная, в глазах слезинки и смех.

— Ой, Евсей Кузьмич, помогайте! Петя на заимке, зябь пашет. А я… не знаю, что делать. Две подводы… Целых две подводы с зерном подвезли. Куда его высыпать?

— Высыпем! Найдем место, — весело обнял ее за плечи Евсей Кузьмич, хотя у самого все сени были завалены тугими мешками, и он не знал, что с ними делать, где размещать хлеб…

К шестьдесят третьему году в Вагино снова, как до войны, была своя промысловая охотничья бригада, два звена по добыче рыбы, строили цех для сушки ягод, засолки грибов.

Но началось укрупнение колхозов, закрытие всех «подсобных» отраслей. А несколько лет спустя и вовсе — подсоединение к совхозу Сполошного, ликвидация Вагино, переезд земляков.

За год до того, как деревни не стало, Евсей Кузьмич второй раз овдовел, и потому горе его при расставании с друзьями, с соседями было горше вдвойне.

Евсей Кузьмич вздохнул и встал.

Дрова прогорели. В печке попыхивали синим огнем раскаленные угли.

Старик прошелся по избе взад-вперед, посмотрел в окно.

На дворе по-прежнему валил густыми хлопьями снег. Падал и таял. Таял и снова падал.

Евсей Кузьмич удивленно вскинул брови, будто впервые увидев возле забора малинник, рассаженный им в позапрошлом году.

Малинник был совершенно зеленый. Только кое-где на нем, как сенная труха на дохе, светлели желтые пятна.

«Ишь ты, стойкий какой! — подумал старик. — Вокруг снег и метель, и все дерева давно голые, а ему хоть бы чо. Зеленеет как ране. А к чему? К чему зеленеть-то теперь?»

Густой пышнолистный малинник на фоне снежно-серого месива радовал яркой зеленью, от которой отвыкли глаза.

На душе как-то само собой стало легче.

— Скоро Петра Феофаныч приедет, — решил почему-то старик.

С вечера Евсей Кузьмич вроде бы задремал, примостившись под полушубком на голбчике, потом неожиданно сон прошел, в голове стало четко и явственно, и он понял, что, как бы ни старался, забытье не придет.

Он поднялся с лежанки, оделся, побродил по пустой избе и вышел на улицу.

На темном небе, как капли росы на густой траве, искрились звезды. Над лесом плыла большая луна. Она озаряла пустую деревню мертвым матовым светом, и от ветхих домов, от деревьев и прясел тянулись по земле длинные черные тени. Казалось, что мир застыл, замороженный колючей предзимней стужей.

Чуткий слух старика за версту улавливал каждый звук. Вот где-то треснул подгнивший сучок. Вот прошуршала под лапами зайца сухая трава. Вот спросонья ворохнулась в гнезде сорока. А вот на реке ударилось тупо о корягу бревнышко-плавник, и вода в Шилке всплеснула, прожурчала звенящей струей.

Постояв у калитки и глянув под крышу повети, где в отличие от светлости лунного мира была беспроглядная темнота, Евсей Кузьмич закурил папироску и тихо побрел к реке, над которой белел холодный туман.

Туман был ровно живой. Он клубился, ворочался, перемещаясь то влево, то вправо, поднимался от воды в вышину, редея и сливаясь с теменью неба.

Евсей Кузьмич долго стоял у извоза, попыхивая папироской, а когда собрался идти домой, услышал вдруг в глубине Монастырского бора, с той стороны, где пролегала дорога, монотонный, непохожий ни на какие другие, звук. Звук приближался, густел, и Евсей Кузьмич даже вздрогнул от удивления:

— Никак машина едет?

То и в самом деле была машина. Рокот ее мотора слышался ясней и ясней, а вскоре между деревьев вспыхнули два желтых луча. Фарный свет приближался легко и проворно, выхватывая из серого лунного полумрака дорогу. Вскоре он уперся в первую избу деревни и, ощупав ее, отпрянул, выстлался точно вдоль улицы.

Евсей Кузьмич швырнул под берег окурок и скоренькой рысью затрусил к калитке.

Машина уже стояла. Фары потухли, мотор примолк. Из кузова один за другим спрыгивали люди. Потом хлопнула дверка кабины, и послышался бодрый голос Петры Феофаныча:

— Это кто тут полуношничает на холоде? Кто ходит-бродит во тьме по пустой деревне, а? Когда всем добрым людям на земле спать надобно?

— Вот то-то и оно, что — добрым, — подхватывая тон Коровина, ответил со смешком Евсей Кузьмич, подбежал к Петре Феофанычу, обнял горячо за плечи. — Вот то-то и оно, что — добрым! А вы-то, паря, к каким относитесь? Ась? За последние годы ни разу не было такого, чтобы в Вагино по ночам гости жаловали.

— Всяко случается с нашим братом — таежным бродягой, — тиская Евсея Кузьмича, бросил Петра Феофаныч. — Засветло прибыть думали, да забуксовали возле речки Смородинки. Вот и прихватила ноченька среди темной тайги… Как, ребятушки, не замерзли? — повернулся он к тем, что спрыгнули на землю из кузова и толпились, грея руки возле капота.

— Что ты, Петра Феофаныч! — лязгая зубами, ответил один из них. — Сейчас бы холодненькой водички, да с ледком!

Коровин захохотал.

— Ишь, каких орлов к тебе в гости привез! — похвастался, — Примешь — нет на ночлег такую ораву? Ни много, ни мало, а со мною ровно семь душ…

— Дак чего не принять-то! Чего не принять! — смеялся Евсей Кузьмич. — Давайте в избу, в избу скореича. Сейчас печку раскочегарим, горяченького сготовим — вся стужа с тела слетит.

Загорелся свет в доме Евсея Кузьмича, из трубы потянулась ввысь струйка дыма.

Пока старик бегал по избе, разыскивая припрятанные свечки в дополнение к семилинейной лампе, пока прилаживал на плите большой чугун с косачатиной, гости перенесли из машины вещи и харч, шофер слил из радиатора воду и теперь, широко расставив ноги, стоял у старенького самодельного рукомойника, звякал гвоздиком-клапаном.

Остальные, примостившись кто за столом, кто на лавочке возле стены, кто на голбчике, потирали холодные руки, тихо переговаривались.

Евсей Кузьмич делал дело, а сам нет-нет да и поглядывал на гостей.

«Полный дом людей! Давненько такого не было. Пожалуй, с той самой поры, как вагинцы переселились в Сполошный. Механизаторы и пастухи, те не в счет. Тех больше трех-четырех человек за раз не бывало… А этих-то, этих-то! Бог ты мой! Не-е-е-т! Не совсем еще Вагино сгинуло».

После шофера к рукомойнику по-хозяйски размашисто подошел Петра Феофаныч. Но вспомнив что-то, умываться не стал, повернул к голбчику, где лежал его зеленый рюкзак, извлек из него пузатую никелированную штуковину, с достоинством протянул хозяину.

— Вот! Еще в прошлый раз заметил, что рукомойник у тебя не того, скоро дырявым станет от старости. Новый привез, магазинный. Держи!

Евсей Кузьмич засмущался, зашаркал ладонями по бокам, обтирая, сказал:

— Да и не надо бы. Ни к чему. Расходы опять же, — но умывальник принял, огладил его блестящее зеркальное брюхо и бережно уложил на лавку. — Спасибо тебе, Петра Феофаныч! И вещь — смотреть любо-дорого, и забота твоя обо мне — приятна и лестна.

— Да чего там! — отмахнулся Петра Феофаныч. — За доброту твою добром и плачу, — широким шагом прошел к столу.

Евсей Кузьмич воспринял это как команду к началу трапезы и стал выставлять приготовленные загодя кушанья: соленые грузди и рыбу, моченную в меду клюкву, мед в сотах и разливной, заваренную в кипятке черемуху, квашеную капусту, огурцы. Тут и косачатина в чугуне упрела, наполнив избу густым мясным ароматом, Евсей Кузьмич вывалил ее в большую, как поднос, сковородку и поставил в центре стола. Потом сбегал в боковушку, принес четверть с желтой медовухой, протянул Петре Феофанычу, как старшему, пригласил всех к столу.

— Милости просим, гостеньки дорогие. Не обессудьте уж. Чем богаты — тем рады.

«Гостеньки» ждать себя не заставили. Пока Евсей Кузьмич шарил в шкафчике, собирая стаканы, кружки и ковшики, один из гостей, высокий и тощий мужик, выскочив из-за стола, стал развязывать холщовый мешок, в котором что-то булькало и позвякивало, но Петра Феофаныч остановил его, покосившись на старика:

— Не надо. Еще пригодится. А четверть эта — хоть первая, наверняка не последняя.

Евсей Кузьмич ничего не услышал. Подошел к столу, расставил посудины, налил в каждую до краев и с достоинством произнес:

— За встречу, ребята! За встречу и за знакомство! И за успех вашего дела.

— За встречу, за встречу! И за знакомство! И за успех! — подхватили приезжие.

А часам к двенадцати ночи ветхая изба старика содрогалась от песен. Табачный дым висел коромыслом, и в этом удушливом сизом мареве свечи и лампа часто-часто мигали, будто им разъедало чадом желтые огоньки-глаза.

Гости галдели, смеялись. То и дело тощий мужик задирал лицо к потолку и начинал выводить хрипловатым баском:

— Ты меня уважаешь? — кричали. — Уважаешь? Да я… Эх! Ни хрена тебе не понять!

— Сыграл бы что-нибудь нам, хозяин, — предложил Петра Феофаныч.

— На чем сыграть? — не понял Евсей Кузьмич.

— На гармошке, на чем же больше.

— И-и-и! — спохватился старик. Он тоже был под изрядным хмельком. — Правда! Да ради такого случая я тебе не токо на гармошке, на чем угодно сыграю. Счас!

Он вскочил из-за стола, кинулся в боковушку и, достав из-под кровати пыльную, со слипшимися мехами гармошку, вынес к столу. Обтер аккуратно тряпицей, твердой рукой — куда и хмель подевался — приладил ремни, ударил пальцами по мелким ладам и с удалью гаркнул:

За столом хохотнули.

А Петра Феофаныч так прямо зашелся в смехе:

— А ну-ка, Евсей Кузьмич, каку-нибудь общую, чтобы хором спеть можно было.

Но Евсей Кузьмич вдруг оборвал игру и трезвым голосом сказал:

— Будет!

Его за живое задел нехороший смех Петры Феофаныча. Стало тоскливо и неуютно.

«Что я тебе, скоморох?» — мысленно огрызнулся старик.

Отнес гармошку на место, спросил:

— Где же я вас всех спать-то уложу? Ить мотри, как осовели с дороги. Помягче бы вам да потеплей. А у меня кровать-то одна. И печка одна. А?

— Не беспокойтесь, — сказал рыжий паренек, который весь вечер сидел тихо и пил меньше всех. — На полу расстелем одежду и выспимся.

— Дак… Негоже на полу-то… гостей укладывать. Может, топчанишко с повети притащим да к кровати лавчонки приставим. А?

— Не надо, — махнул рукой Петра Феофаныч. — Сам на кровать ложись. Мы с Анатолием, — показал он на рыжего, — один на печке, второй на голбце устроимся. А остальная гвардия и в самом деле на полу переспит. Не привычны по перинам кататься. Так ведь, молодцы-удальцы?

Рыжий Анатолий поморщился.

А сосед его, неопрятный, заросший щетиной мужик, которого все называли Старовером, пробормотал: «Так, так, начальник», — и первый, тяжело опираясь о столешницу, встал со скамейки, шагнул в угол и кинул на пол старую шубу.

Анатолий поднялся и лег рядом.

Остальные еще сидели и пили. Петра Феофаныч разливал им щедрой рукой. Не забывал и себя. Когда Анатолий лег, он зло посмотрел ему в спину и скрипнул зубами. Но ничего не сказал, потянулся к сковородке с остатками косачатины.

Расстелив на полу старые шубы, Евсей Кузьмич подсел к Петре Феофанычу.

Тот подмигнул и снисходительно потрепал по плечу.

— Пить будешь? — спросил.

Старик покачал головой.

Ему страшно хотелось спать — так бы и рухнул сейчас на постель. Но ничего не поделаешь, надо сидеть, пока гости сидят. Это только в пословице говорится, что хозяин — барин, а на самом деле — он раб.

Чувство неуютности и недовольства не проходило. И чего Петра Феофаныч смеялся над ним? Вроде напоказ выставлял: «Смотрите на дурака». И это вот похлопывание по плечу. Зачем? К чему? Ложился бы лучше спать, трезвел помаленьку во сне. Да и мужикам пора бы угомониться.

Мужики по-прежнему пили, орали что-то, перебивая друг друга. А Коровин все подливал и подливал. Потом вдруг отставил четверть, ударил кулаком по столу и выкрикнул:

— Шабаш!

Мужики один за одним послушно потянулись к лежанке, которую приготовил старик. Коровин тоже повалился на пол, рядом со Старовером и Анатолием.

Евсей Кузьмич хотел было остановить его, позвал неуверенно:

— Петра Феофаныч! Да я тебе на кровати место сготовил. Или вон хоть на голбчик ложись.

Но Коровин лишь криво усмехнулся и бросил:

— Ладно. Перебьемся и тут. Негоже от масс отделяться, — и покосился на спящего Анатолия.

Подождав, пока мужики улягутся, Евсей Кузьмич потушил догорающие мигалки и пошел в боковушку.

А с утра в Вагино закипела работа.

Три дня мужики, облюбовав дом поновей и покрепче, подлаживали, утепляли его. Забивали ветошью щели, вставляли окна, перекладывали заново печь и сколачивали длинные нары.

С утра до вечера почти не приседал отдохнуть и хозяин заимки. То он бежал в тайгу, чтобы сшибить к обеду пару рябков, то плыл с сетями в Филюшкино улово, где, почуяв скорую зиму, собирался в омуте жирный чебак, то часами готовил для бригады «таежные блюда», то навещал мужиков и, схватив лопату, топор, пилу, — что попадалось и было нужнее в эту минуту, — начинал копать, мазать, тесать.

Ему говорили, что сами управятся, но он никого не слушал, работал, как молодой, шутил и смеялся.

За два дня он пригляделся к гостям и знал теперь каждого не только по имени, но и по натуре, по характеру.

Больше всех ему поглянулся Шабайкин Егор, высокий и тощий мужик с длинными прямыми ногами, на которых большущие, сорок последнего размера кирзовые сапоги болтались ровно кринки на кольях. Мужик был работящ и проворен, а главное весел, неугомонен и остер на язык.

Как-то во время перекура Петра Феофаныч пожурил мужиков, что они долго сидят, и сказал в заключение:

— Не теряйте славы рубщиков. Моя прежняя бригада гремела.

— Костями, — серьезно и коротко бросил Егор и первым поднялся с крылечка.

Все засмеялись, и Евсей Кузьмич засмеялся, а ему хоть бы что.

— Оно, конечно, все хорошо, — сказал. — Одна лишь беда. Контингент у нас в основном пьющий. Потеет после третьего взмаха. Ась? — и подмигнул Евсею Кузьмичу. — Я лектора слушал недавно. Про атомную войну толковал. До того дотолковался, бедняга, что заключил: одной белоголовкой город можно разрушить. Так-то, ребята!

Другие мужики тоже ничего, удалой народ были, но особенным чем-то не выделялись. За исключением Старовера да Гены-Иконы.

По-настоящему Старовера звали Венедикт Селиверстыч Юдейкин. Но такой уж обычай у русского люда: как прилепит какую-то кличку — скребком не отскоблишь. А лепит не с бухты-барахты, а с умыслом и точно то, что кому причитается.

Старовер брился, наверно, не чаще одного раза в полмесяца, отчего щетинистая его физиономия походила на колючий цветок репейника, мало говорил и вообще был серьезен и строг.

На второй вечер, когда ужин проходил с меньшей порцией медовухи и мужики, натопив пожарче печку, решили выспаться как положено, без верхней одежды, неповоротливый, задумчивый паренек Коля Трушкин, сняв брюки, пошел напиться в трусах.

— Спрячь голяги, спрячь голяги, паразит эдакий! — позеленев, заорал Старовер. — Терпеть не могу мужиков в трусах. Как падлы! — и отвернулся к стене, поддергивая широкие, с вязочками на щиколотках кальсоны, и поправил длинную, до колен, рубаху, которые от пота и бездомного образа жизни хозяина были цвета сажи, перемешанной с мокрым весенним снежком.

— Так его, язву, так! — захохотал Шабайкин Егор. — Не вводи во зло благоверных людей непотребным видом… А между прочим, ребята, от кого это кислятиной прет?

Гена Ростовцев, по прозвищу Икона, был лыс, с большущими, неподвижно-водянистыми глазами и отличался от остальных мужиков тем, что мог часами, скрестив на груди руки, стоять и смотреть то на веточку, то на какое-нибудь дерево, то на птичку. При этом он монотонно и нудно попискивал:

— Ах, какая пти-и-и-чка! Ах, какая пти-и-и-чка!

— Бери топор! — кричал ему Шабайкин Егор. — «Птичка»!

Гена-Икона вздрагивал, оборачивался и будто бы ничего не понимающими очами глядел теперь уж на Шабайкина.

— Боже мой! — гнусавил он чуть позже. — Какая дубина, какая дубина! Сам ничего не петришь в красе окружающей, хоть другим не мешай.

— Вот-вот, не мешай, — отзывался Шабайкин, — Я в армии не помешал одному. Уснул он возле костра и не почуял, как ожог второй степени получил. Так и ты достоишься, что тебе эта птичка в рот залетит.

Петра Феофаныч относился к Иконе почтительно и называл его порядочным, чувствующим мужиком. А Евсей Кузьмич, когда присмотрелся получше, так смекнул, что никакой он не чувствующий, а просто своей заумью беспросветную лень прикрывает.

Но вообще-то мужики ему нравились. Не в характере Евсея Кузьмича было выискивать в людях пороки. Да и обстановка не та.

Приезжие делали доброе дело. А это для старика было главное.

Еще с первого вечера обратил внимание Евсей Кузьмич на Анатолия Злобина, рыжего паренька лет двадцати — двадцати пяти, того, что не пошел по совету Петры Феофаныча спать на голбец, а лег вместе со всеми на пол.

Называл он Евсея Кузьмича весь вечер на «вы», по имени-отчеству, чего не делали остальные, и разговаривал с ним рассудительно и серьезно.

По его поведению и по тому, как относился к нему Петра Феофаныч, старик понял, что он тоже начальник. Не большой, наверно, не больше, чем Петра Феофаныч, но что не простой работяга — точно. И по всему видать, не из обычной деревенской семьи.

Спросить его об этом было неловко, но наутро, когда остальные мужики еще спали, а Евсей Кузьмич, встав пораньше, ощипывал под крышей завозни мороженых косачей, Анатолий подошел к нему, поздоровался и сказал:

— Вам поклон от Емельяна Ивановича Шохина. И от бабушки Рахимы. Постеснялся вчера при всех…

— Да ну! — Евсей Кузьмич привскочил. — Откуда ты знаешь их?

— По соседству живем с Георгием Камаловичем. В одном доме.

— Ишь ты, ишь ты, чо деется! Ну и как они там, Анатолий?

— Хорошо. Не жалуются вроде ни на что. Георгий Камалович человек добрый. И жена его добрая. Обижать не станут.

— Эдак, эдак, мил человек. Но я не об этом. По родине своей не тоскуют?

— Тоскуют, — улыбнулся застенчиво Анатолий. — Емельян Иванович говорит, что каждую ночь ему снится Ерзовка. Хотел на Седьмое ноября поехать туда, вас заодно навестить, да Георгий Камалович с женой к ее родителям в гости надумали.

— Во-о-он чо! — протянул старик. — Попался, значит, в ловушку. Уж и не властен исполнить свои помышления. Так оно и бывает, когда из родного дома в чужой переедешь. Плохо!

— Почему же плохо? Наоборот, хорошо. Семья! А в большой семье уважить друг друга куда приятней, чем выставить свою прихоть.

У Евсея Кузьмича от этих слов даже брови в стороны расползлись.

— Ишь ты, хвилософ какой сыскался! Опыт, ли чо ли, есть? Тоже семейный?

— Нет, не обзавелся еще. С матерью вдвоем живу.

— Откуда же рассужденья таки?

Анатолий пожал плечами, опять улыбнувшись.

— Сам-то таланский? Или дальше откуда? — спросил старик, помолчав.

— Из Красноярска. По направлению после техникума приехал в Таланск.

— У Петры Феофаныча служишь?

— Почему у Петры Феофаныча? Просто в одном с ним лесхозе. Он по лесной части, а я по машинной. Механиком.

— А-а-а! Ясно, брат, ясно. А в Вагино к нам по каким делам? По тем же, что и Петра Феофаныч? Иль по другим?

— По другим, — немного смутился Анатолий. — Отгул у меня недельный. Надоело книги читать. Решил прогуляться. На тайгу посмотреть, с вами поговорить. Емельян-то Иванович почти каждый день что-нибудь да расскажет о Вагино, о Ерзовке.

— Ну-ну, ну-ну. Спасибо, паря, тебе за теплые отношения…

После этого разговора Евсею Кузьмичу еще больше поглянулся добрый паренек. Да и тот не отходил от него ни на шаг. Евсей Кузьмич в лес, на рябка, и тот в лес, Евсей Кузьмич — в омшаник, и Анатолий туда же. Делать-то нечего, вольный человек, а вдвоем оно веселее. Евсею Кузьмичу было шибко приятно ходить с Анатолием, показывать дорогие места, рассказывать о былом.

Но тут выяснилось, что эта приятность кое-кому поперек пути.

На другой же вечер, когда они с Анатолием, наварив ведерный чугун ухи, пошли звать мужиков на ужин, Гена-Икона поманил Евсея Кузьмича в сторонку и прошипел:

— Чего ты греешь возле себя этого рыжего? Он же стукач!

Евсей Кузьмич недоуменно пожал плечами, повернул голову и встретился с холодным, злым взглядом Петры Феофаныча.

Все теплое, светлое в один миг было залито, будто в душу плеснули помоев.

Ночью как ни старался старик уснуть, не сумел. Все ворочался и гадал: отчего такое случилось? Что он сделал плохого? И вообще, что означает непонятное слово — «стукач»? Матерок какой культурный, ли чо ли?

Евсея Кузьмича беспокоило поведение Петры Феофаныча: как зверь посмотрел. Значит, был согласен с Геной-Иконой?

«Не то чо-то тут. Нет, не то, — думал старик. — И совсем не похож на Феофана Фомича этот молодец. Истинно в пословице говорится: сын мой — а ум у него свой. Точно — свой. Бывало, у Феофана Фомича душа нараспашку. А этот не поймешь, о чем думает. В тот раз, когда в Ерзовку с ним попросился, — побелел даже, испугался чего-то. Чего? Ни словом о том не обмолвился».

На другой день он услышал случайно разговор Петры Феофаныча с Колей Трушкиным.

Петра Феофаныч, позавтракав, выходил из дому, а Коля, отстав от бригады, которая направилась к бараку, поджидал его у калитки.

— Петра Феофаныч, — спросил угрюмо. — Когда за настоящее дело возьмемся?

— А тебе что? — резко остановился Петра Феофаныч.

— Как — что? Я приехал шест рубить, а не дома ремонтировать.

— Вон что! Значит, не нравится?

— Конечно, не нравится.

— А не нравится — можешь уматывать из бригады! — выкрикнул Петра Феофаныч и пошел, не оглядываясь.

Коля Трушкин с прищуром, пристально смотрел ему вслед.

Подошел Евсей Кузьмич, спросил:

— Он что у вас, всегда такой?

— Какой?

— Да грозный больно.

— А я почем знаю?

— Как не знаешь? — удивленно развел руками Евсей Кузьмич. — В одной организации робите.

— В какой одной? — невесело усмехнулся Коля. — В лесничестве, что ли? Век бы я не работал в этой шарашкиной конторе. Сезонники мы, отец, сезонники. Половина бригады.

— Как то есть сезонники? Шабашники, что ли?

— Ну пусть шабашники, — двинул плечом Коля и, заметив любопытствующий взгляд Евсея Кузьмича, пояснил: — У них кадровых рабочих по штату — раз-два, и обчелся, а дел и без гасильного шеста невпроворот. Вот и приглашают… «свободных» людей. Деньги дурные — как не пойдешь?

— И давно ты в бригаде?

— Первую неделю.

— А до этого где робил?

— В топографическом техникуме учусь. Каникулы у меня.

— А Шабайкин Егор?

— Шабайкин — грузчик из райпотребсоюза. В отпуске. Семья большая, чего дома сидеть, когда можно подзаколымить.

— А Гена-Икона? А Старовер?

— Эти двое из лесничества. Разнорабочие… Нашего брата не хватило, их подключили к рубке. — Коля повернулся в сторону барака и снова стал возмущаться: — Ему, Коровину, что? Все равно зарплата идет. А тут теряй дни ни за что ни про что, — парень махнул рукой и пошел прочь.

«Ну и ну, — вздохнул Евсей Кузьмич. — Вот это бригада ух — семеро за двух! Может, поэтому Петра Феофаныч такой нервный, непонятный? Я после войны тоже над бригадой шабашников по строительству риги начальствовал. Знаю. Они доведут. Дове-ду-у-у-т!»

Постояв в глубоком раздумье, Евсей Кузьмич пошел в дом.

После обеда Анатолий сказал, что через день-другой, как начнется рубка шеста, он с первой же машиной уедет в Таланск, а перед этим хотел бы сходить по клюкву.

Евсей Кузьмич всплеснул руками.

— Батюшки! Да пойдем, Анатолий! Пойдем хоть сейчас. Чего ты ране молчал?

Вышли.

Обогнули левую кромку Монастырского бора, небольшое полюшко, и углубились в густой березняк.

Одинаковый, словно подобранный кем-то по мерке, не толще двух обхватов ладоней, молодой и здоровый, он полоскал на ветру ветвями, звенел, как тысячи струн, и тянулся, тянулся широкой лентой в неоглядную светлую даль.

Дорога стала прямой, и подбежавшие к ней с обеих сторон деревья стояли ровно, ствол к стволу.

Бывают в тайге уголки, где не хочешь, да остановишься. Остановишься и вздохнешь глубоко. И оглянешься по сторонам, захваченный чудом, окутанный, как теплыми струями ветра, настроением праздничности и счастья. И станет удивительно хорошо от сознания, что ты просто живешь, что ты есть на земле и видишь эту красу. И куда-то далеко-далеко отойдут все печали и беды, и еще вчерашние людские споры-раздоры, насмешки и зло покажутся какой-то никчемной муравьиной возней.

Так одновременно подумали и Анатолий и его проводник, остановившись среди берез, и обменялись словами:

— Благодать!

— Да, благодать!

Постояли. И, только надышавшись вволю терпким белым настоем, шагнули дальше.

Березняк тянулся около полукилометра. А когда кончился, начались сосняки. Такие же молодые, стройные, невысокие. И теперь вместо белого вокруг шумел на ветру золотисто-зеленый бархатный цвет.

— Лебединая грива, — сказал Евсей Кузьмич. — Так этот молодой бор назывался встарь. — И через какое-то время добавил: — А ты знаешь, откуда взялось слово Вагино? Вагино — это вага. Когда пробирались в эти земли пращуры наши — казаки, через каждые десять саженей телеги вагами из болот выручали. Зато как подошли сюда — ахнули в удивлении.

— Да, места прекрасные, — вздохнул Анатолий. — И я понимаю вас. Бросить их трудно и больно.

— Хорошо, что понимаешь, паря.

Молча прошли Лебединую гриву, спустились с угора в низину, в редкие ельники и, миновав их, ступили на моховое болото.

Оно было бордовым.

Крупные, с добрую ранетку ягоды лежали на подмороженном, хрустящем мху одна к одной, и, кажется, их можно было грести лопатой. Болото уходило к горизонту, и до горизонта бордовели, бордовели мхи. Ни веточки багульника, ни травинки осоки — только ягоды, ягоды, ягоды…

— Вот это да! — выдохнул Анатолий.

Евсей Кузьмич посмотрел на него и с горечью усмехнулся.

— Все это, паря, так и останется здесь. Уйдет под снег и будущим летом сопреет.

— Неужели не придут собирать?

— Кто? — уставился на него Евсей Кузьмич. — Кто? Я по первости в совхозной конторе все пороги оббил, пока не дали от ворот поворот. «У нас план по молоку трещит. Падеж свиней. За яловость коров каждый день шею мылят. А ты с какой-то ягодой пристаешь». Я в райпотребсоюз, к заготовителям. У тех свой резон: далеко, несподручно. «Тьфу, — говорю, — не в дальности дело, а в вашей лени, потому что никто вам под задницу горяченького кипяточку не плеснул». Видишь, они по плану сверху работают. Спустят план на грибы — собирают. Спустят на орехи — заготовляют. А чтобы своими мозгами пораскинуть — нет. Не-е-е-т! Таким и беда — что с гуся вода. И до каких пор так будет?

Он наклонился, стал собирать и кидать в корзину ягоды большими горстями. Анатолий присел на корточки, поставил рядом ведро, и оно зазвенело под россыпью прокаленной на стуже, упругой лесной благодати.

Собирали почти не сходя с места. И удаляясь друг от друга не больше, чем на шаг-полтора. Кажется, и времени прошло — ничего, а в посудинах — по половине.

Сели перекурить.

— Да-а-а, — продолжая свою мысль, вздохнул Евсей Кузьмич. — Так и выходит. И все из-за того, что истинных хозяев на этой земле не стало, из-за того, что Вагино изничтожили… Ну скажи мне, Анатолий, почему все так вышло, почему вагинский народ должен был в Сполошное уезжать?

— Жизнь, Евсей Кузьмич, жизнь. Все движется, все меняется. И человек тоже. Скажем, вчера он был таким, а сегодня — другой. И жить по-другому хочет. Лучше. Чтобы и отдохнуть после работы было где, чтобы и дети находились при доме, а не в далеком интернате, чтобы и клуб, и больница, и садик был. Вот и собираются в крупных поселках и селах. А потом и работа теперь не та. Мне Емельян Иванович рассказывал: когда в Ерзовке образовали колхоз, он имел всего десять коров. А сейчас в нашем совхозе коров тысячи. Чтобы их содержать, мало прежних пригонов. Нужны целые животноводческие комплексы, централизованные силы: механизация, электричество, квалифицированные кадры с зоотехниками, ветврачами, учеными агрономами. А разве этого добьешься, не создавая крупные населенные пункты, не сливая деревни в одну?

— Подожди, подожди! Но надо смотреть, какие это деревни. Я понимаю, можно было снести Елань, можно было сселить в Сполошный Закемь, в которых издревле занимались животноводством. Но ведь Вагино — допрежь всего дичь, ягода, рыба. Понимаешь? А тут взяли и гребанули под одну гребенку, смахнули деревню с земли. Превратили коренных охотников в свинарей. Зачем? К чему? Чтобы им лучше жилось? Чтобы каждый день телевизор смотреть? Так эту радость и здесь можно было учинить… Чтобы только вот эту клюкву собрать, целый поселок ставить бы можно. Но об этом не подумали. Вот и пошло. А дальше в лес — больше дров. Оторвались люди от тайги и не только про нее забыли, но и на землю-то дедову плевать стали. Ты, конечно, все понимаешь сурьезно и, может быть, правильно. Но только с одной стороны. А другую сторону ты потерял. Саму суть потерял. Крестьянин — не проводник вагонный, что седин здесь, а завтра вон там. Он должен быть душой к земельке привязанным, к природе, среди которой родился. Я вот насмотрелся на своих земляков вволюшку и уразумел, чо к чему. Жили ране на месте, дак и холили поля, скажем, как свой огород. А сейчас приедут из Сполошного на неделю, расковыряют пашню, абы расковыряно было, кинут семена и до осени — чо бог пошлет. Не свое ведь и находится где-то там, за тридцать третьей излукой, как сказал директор… А то еще новую моду взяли. Прежде, помню, Феофан Фомич Коровин закрайки наших таежных полей лопатой вскапывать заставлял, потому что сам пешком по нескольку раз в день эти поля обходил. А сейчас с сорокаверстного расстояния механизаторами руководят. А механизаторы кажен год на закрайках по три сажени оставляют. Они оставляют, а осинник не дремлет, затягивает. В иных полях, где раньше по десять десятин было, дай бог, чтоб по пяти осталось. И никто даже бровью не поведет… А то еще хуже. Был я два года назад на Шабайке, что в пяти верстах от Сполошного. Смотрю, там машин сорок, да разных. И трактора, и бульдозеры, и грабли какие-то зверские, что березину, как соломину, под себя подминают. Крушат тайгу почем зря, только треск стоит. «Что делаете?» — спрашиваю. «Корчуем. Новые поля создаем под культурны пастбища». Слышишь? Новые поля! А у нас на Борисовке в третьем годе как бросили двадцать пять гектаров, так и зарастают они бурьяном. А ведь те гектары нашими дедами не на тракторах корчеваны. Пешим ходом. Руками да вагами. Как это все понимать прикажешь? Разве это не от объединений и комплексов разных там происходит, когда все гребут под одну гребенку?

— Нет, Евсей Кузьмич, не от этого думаю. От людей. А люди — всякие. И не только среди ваших механизаторов… Вот наше предприятие. Молодое оно, всего несколько лет от роду. И создано для охраны лесов, для контроля за правильным их использованием. А чтобы не убыточным было, кое-какие доходы давало, должно ширпотребное хозяйство вести: топорища делать, лопаты, метлы, дуги и сани, без которых тоже нельзя, и разную мелочь. Все учтено, все продумано очень правильно. А на деле не то получается. Директором попался не лесник по профессии, а эксплуатационник, лесозаготовитель короче, с хваткой шабашника. Сообразил, что на дугах и метлах много не заработаешь. Начал вагонную стойку и гасильный шест заготавливать. Дело выгодное, нехлопотное. В области хвалят за прибыль по валу, рабочие довольны — за каждый срубленный шест живые деньги. А леса по существу без надзора. Правильно это? Разве мы — леспромхоз?

— Дак чо же его не вытурят к едрене-фене?

— Хм, не так это просто. Он же не только плохое делает. Много хорошего. А за перевыполнение финансовых планов по валу его портрет на доске Почета висит в областном управлении. Прибыли — веская штука.

— Ну и к чему мы пришли? Так он и будет всем головы морочить всю жизнь? Так и будут наши мужички дедову землю пускать в разорение, пока от нее ни хрена не останется?

— Нет, конечно, Евсей Кузьмич, нет. Просто, на мой взгляд, до всего руки еще не доходят. Но дойдут, честное слово, дойдут…

— Дал-то бы бог!

Евсей Кузьмич засморкался, закашлялся и, отвернувшись, стал снова кидать горстями в корзину мерзлую, звенящую ягоду.

Что-то вспомнив, поднял голову.

— Смотрю я… Не больно вы ладите с Петрой Феофанычем… Почему? Какая кошка между вами пробежала? Ежели, конечно, не секрет…

— Какой же секрет? — Анатолий невесело усмехнулся. — По-разному мы с ним на жизнь, на дела нашего лесхоза смотрим. Не могу я смириться, что они с директором перегибают палку… с этими… прибылями… Отсюда и стычки. Ругань на каждом собрании.

— А-а-а! Ну-ну, — закивал Евсей Кузьмич. — Понимаю.

Возвращались домой по той же дороге.

И снова долго стояли в березняках.

— Да-а-а, — сказал Анатолий, повторяя свои же слова. — Покинуть такие места — от самого себя живой кусок оторвать. Вот все думаю, как бы я поступил, будь на вашем месте? Уехал бы из Вагино или нет?

— Ну и чо? — весь напрягся Евсей Кузьмич.

— Не знаю, — зажмурив глаза, покачал головой Анатолий. — Честное слово, не знаю.

— Милай! Это потому, что ты не видел как следует Монастырского бора, шилкинскую излуку у Самсонова мыса, Костенькина займища, Кукушкиных гарей… Эх, да что говорить!

Анатолий ничего не ответил. Вздохнул и задумчиво опустил голову, пошел по дороге. А перед самой деревней остановился, глянул цепко в глаза старику и тихо сказал, махнув рукой в сторону Вагино:

— А вообще-то вы тут присматривайте за ними, Евсей Кузьмич…

— Зачем? — не понял Евсей Кузьмич.

— Ну мало ли. Народ бесшабашный, бедовый. Выпить не дураки. Взбредет что-нибудь в голову…

Евсей Кузьмич и сам чувствовал после сцены у барака, когда Гена-Икона назвал Анатолия «стукачом», что ребятки — палец в рот не клади, могут ненароком и откусить, но запротивился, замахал руками:

— Да ну-у-у, Анатолий! Чего им взбредет? Люди за делом приехали. И пусть себе делают. А я уж, чем надо, завсегда помогу. А что касаемо прынципов разных, дак я не девка во внимание их принимать.

— Евсей Кузьмич! — Анатолий взял старика за локоть. — Если захотите увидеться, в любой час рад буду встретить в Таланске. Нужда какая постигнет — помогу… Знайте.

— Спасибо, сынок.

Возле дома их встретил Коровин.

Он стоял у калитки, широко расставив ноги в галифе и яловых сапогах, и, не вынимая рук из карманов, смотрел на Евсея Кузьмича холодно и сердито.

— Загулялся, загулялся, старик, — сказал.

— А чего не погулять? У меня времени — сколько хошь.

— Не о тебе речь. О нас. С обеда не жравши, а ужина нет.

Евсей Кузьмич вздрогнул. Закипело внутри.

«Да ты чо, совсем обнаглел! Я подрядился, что ли, кухарить у вас?» — чуть не бросил он в лицо Петре Феофанычу, но, увидя на крылечке усталых, понурых рабочих, сдержался, пересилил себя, поспешно шагнул в избу.

Утром снова повалил снег.

Но уже не мокрый, не дождевой, как неделю назад. Сухой и шуршащий. И студено-колючий до щипоты. Зима подбиралась к Вагино.

Наступила хоть и недолгая, но самая благодатная пора для езды по застывшим проселочным дорогам, для вывозки леса. И Петра Феофаныч заторопился.

Он поднял рабочих еще затемно и затемно же отправил их на Кукушкины гари, где они рубили осинник.

А часа через полтора, когда развиднелось и над бором выплыло тусклое желтое солнце, машина, груженная свежесваленными жердями четырехметровой длины, подъехала к Евсееву дому, и старик стал прощаться с Анатолием.

— Ты поклонись, поклонись от меня Емельяну Ивановичу, — наказывал он. — Скажи, мол, жив и здоров я вам с Рахимой того же желает… Жалко только, что ты совестливым таким оказался, не принял моих подарков, обидел старого человека. Но ничего, бог тебе судья. А клюквицы-то передай Емельяну, обязательно передай.

— Приезжайте, как выдастся время, — говорил Анатолий. — Я-то не обещаю. Работа такая. Не всякий раз вырвешься. Поломки, ремонты, поиски запчастей и прочая суета…

А Петра Феофаныч шоферу Перетягину Глебу указанье давал:

— Так и скажи… Так и скажи Дмитрий Семенычу: пять машин, и не меньше. Заготовка, мол, полным ходом идет, а если через неделю выпадет снег коренной — шабаш без бульдозера. Пусть хоть из глотки вырывает машины у начальника автороты. А ты, как загрузишься, этим же часом обратно. Без тебя как без рук. Ну, понужай!

Анатолий вскочил в кабину, и машина покатилась по снежной дороге.

Петра Феофаныч вздохнул облегченно и засмеялся:

— Ну, что, Евсей Кузьмич, нос повесил? Жалко расставаться с дружком? Ничего-о-о! Без него оно как-то легче. Вольготней дышать. А? Ха-ха-ха!

Евсей Кузьмич ничего не ответил. Тогда Петра Феофаныч оборвал смех, постоял миг, вроде что-то обдумывая, положил руку ему на плечо.

— Евсей Кузьмич, не сердись за вчерашнее. Сгоряча я, с голодухи, с усталости. Конечно, ты не обязан варить нам. Но все же я попрошу тебя делать это. Большая роскошь для нас — отрывать человека из бригады на кухню. Понимаешь? Мы оплатим тебе. Все честь по чести.

— Да на кой леший мне ваша оплата! Коли надо для дела, я и так. Мне все одно.

— Ну вот и договорились. Спасибо! — одарил его улыбкой Петра Феофаныч.

Постояв у калитки, он подался в барак, как называли свое жилье лесорубы. Обычно был постоянно с бригадой, но сегодня почему-то остался один.

Евсей Кузьмич затопил печку, стал варить просяной, с бараньей тушенкой кулеш, жарить на постном масле пересыпанных мукой чебаков. Когда чебаков получилась подходящая горка, а кулеш упрел, он закрыл трубу и направился в барак, к Петре Феофанычу.

— Дак чо делать-то? — спросил от порога. — Нести харч-то робятам? Али сами придут?

Петра Феофаныч валялся на нарах.

Когда старик вошел, он поспешно поднялся, и по его красному разопревшему лицу в крупных рябинках, по шаткой походке Евсей Кузьмич понял, что он под хмельком. И когда успел?

А Петра Феофаныч уставился на старика бычьим стеклянным взглядом и никак не мог понять, чего от него хотят.

— Что? Обед? Какой обед? — Наконец-то дошло до него, спохватился: — Ах, обе-е-д! Да, пойдем, пойдем! Сегодня надо нести.

На Кукушкиных гарях вовсю кипела работа — только звон летел по осинникам. Мужики рубили подлесок сноровисто, споро. Один-другой взмах острого топора — валятся, валятся тонкие жерди. Чуть в сторонке лежало несколько больших ворохов, а разгоряченные, потные мужики, не обращая внимания на подошедших Евсея Кузьмича и Коровина, крушили, крушили…

Длинноногий Шабайкин Егор приговаривал нараспев:

— Как жердь — так девять коп. Как жердь — так девять коп. Сто одиннадцать сшиб — гони чистый червонец!

— Шаба-а-аш! — подал команду Петра Феофаныч. — Обе-е-е-д!

Мужики побросали топоры, подошли к потухшему костерку, который палили до солнцевосхода, взяли ложки и хлеб, стали торопливо хлебать еще теплое варево.

— Ай, молодец! Ай, молодец, Евсей Кузьмич! Уважил, уважил, — хвалил старика Шабайкин Егор.

— Да и вы не лыком шиты, — усмехнулся Евсей Кузьмич. — Вон сколько набухали. А главно, от вашей работки двойная польза: и простор для шипиги с малинником, и шест для завода.

— Это так. Так, Евсей Кузьмич, — сказал Петра Феофаныч и повернулся к ребятам. — А что, мужики? Не слишком ли это большая роскошь, чтобы Евсей Кузьмич, пожилой человек, носил нам обеды за несколько верст. Нехорошо это. Давайте так. Обед мы будем прихватывать с собой. А он лучше пусть ужины готовит поплотнее, если не против. Как смотришь, Евсей Кузьмич?

— Да и правильней бы так-то. Не молодой — с ведром да кастрюлькой по стольку вышагивать.

— Ну и добро!

Старовер чему-то ухмыльнулся в неопрятную бороду, Гена-Икона с безразличным видом уставился водянистыми глазами на ворох жердей.

Вечером, когда собрались в бараке и сели ужинать, вернулся из Таланска шофер Перетягин Глеб.

— Привет вам большой, Петра Феофаныч, от Дмитрия Семеныча Дюкина. Машины завтра прибудут. Без промедления.

— Вот и добро, — оживился Петра Феофаныч. Налил в стакан медовухи, протянул Глебу. — Что еще говорил? Смотрел мою новую схему?

— Смотрел.

— Одобрил?

— Еще как! — Глеб выпил медовуху залпом, как водку, утерся рукавом, расплылся в довольной улыбке. — Сказал, если мы успеем освоить, помимо всего, второй и третий объекты, пятьдесят тысяч рублей чистой прибыли будет лесхозу. А нам всем — двойная премия.

— Слышали! — Петра Феофаныч обвел мужиков торжественным взглядом, подмигнул Староверу и Гоше.

Те понимающе ухмыльнулись.

— А что это за объекты? — поинтересовался Евсей Кузьмич.

— Да… как их… осинники-то по Синей мочажине да те, что под Шорским увалом.

— Эко! — взмахнул руками Евсей Кузьмич. — Да туды ведь и на тракторе не доберешься, не то что на грузовике.

— То летом. А сейчас осень, подморозило все.

— Ну, ежели так, то, может быть, и получится. Хотя…

— Получится! — весело стукнул кулаком по столу Петра Феофаныч. — У нас все получится.

— Ну дай бог, дай бог! Ты ведь мужик — не промах.

— Вот это правильно! — захохотал Петра Феофаныч. — Я такой! — но быстро оборвал смех, опять обвел взглядом бригаду. — Ну, мужики! Теперь надо работать с двойной нагрузкой. Понятно?

— Да мы чего! Мы только рады, — откликнулись те.

Но никакой «двойной нагрузки» не вышло.

Пять тяжелых авторотовских грузовиков, которые направил в Вагино Дюкин, не успевали за мужиками, едва-едва управляясь делать в день по одному рейсу. У бригады, по выражению Егора Шабайкина, быстро образовалась большая «заначка».

А коль «заначка», то куда же спешить?

И мужики стали возвращаться из леса не поздно вечером, как в первое время, а сразу после полудня. Сперва вроде пробовали удить рыбу, ягоду собирать, валялись, опухали от сна на нарах, а потом ударились в пьянство. Да так, что в Вагино началась настоящая кутерьма. Безделье, оно никого до добра не доводит.

Вместо того чтобы нагрузить свою, лесхозовскую машину и отправить Перетягина Глеба в Таланск или куда там положено, Петра Феофаныч садился за руль сам и катил в Ерзовку за водкой.

Напившись, мужики колобродили, требовали у Евсея Кузьмича косачатины, сотового меду, один раз даже сдуру в омшаник полезли, зачем — непонятно, а то и вовсе забирались всем скопом в машину и, шарахаясь от обочины к обочине, от дерева к дереву, колошматя ее об ухабы, отправлялись в Каменку — «к бабам».

— Господи, господи! — качал головой старик. — Чо делают, баламуты!

Однажды после охоты на Костенькином займище, возвращаясь домой, он увидел след лесхозовской машины на глухой таежной дороге.

— Чего бы ей сюда-то попасть? — размышлял старик. — На охоту, что ли, Петра Феофаныч ездил?

А когда вернулся в деревню, случайно услышал из-за угла барака такой разговор Петра Феофаныча с Геной-Иконой и с шофером Перетягиным Глебом.

— Значит, два десятка Дмитрий Семенычу Дюкину завезете на квартиру. Пяток — инженеру. Ну, себе там немного, мне, а остальное через Аркашку Баранова — в заготконтору.

— А в заготконтору зачем?

— Зачем, зачем? А водку на что жрете? Да! Чуть не забыл. Скажи Дмитрий Семенычу, что рыбки после доставим. Ну, валите, ребята!

— Сейчас, поедим только.

Они зашли в барак, а Евсей Кузьмич заглянул мимоходом в кузов машины, которая стояла за углом, и как тогда, на охоте с Петром Феофанычем, не поверил глазам. В кузове опять стоял пестерь, наполненный доверху битой птицей.

Одним махом, будто молодой, он очутился на крыльце и распахнул двери.

В бараке было накурено, душно. Кто валялся на нарах, кто чинил одежку, шофер Перетягин Глеб и Гена-Икона направляли на стол, Петра Феофаныч стоял у окна.

— Да ты чо же это творишь? Чо творишь, сукин сын! — чувствуя, как перехватывает дыхание, хрипло закричал Евсей Кузьмич.

От неожиданности Коровин вздрогнул и побледнел.

— Кто? Я? — спросил, неестественно удивившись.

— Ты, ты! Кто же еще?

— П-позволь! — Петра Феофаныч взял себя в руки. — П-позволь, ты о чем?

— Ты чего прикидываешься? Чего прикидываешься? — тряс головой старик, наступая на него. — Чьи это косачи в машине лежат? Кто опять загубил столько птицы? Дядя?

— Ах, во-о-он ты о чем! — развел руками Петра Феофаныч.

— Так я и знал, так я и знал! — хохотнул Шабайкин Егор, поднимаясь с нар. — Значит, говоришь, полмашины косача, Евсей Кузьмич? Вот, значит, куда они ездили сегодня утром с Геной-Иконой! А, Гена? Ты ведь сказал, что в Каменку, к продавщице. А? У-у-у-хх, сволочуга! — неожиданно выбросил он перед собой растопыренные пальцы, будто собирался выткнуть Гене глаза, и передразнил: — «Ах, какие пти-и-и-ч-ки!»

— Отстань от него! Он ни при чем! — рявкнул Петра Феофаныч.

— А я и не сомневаюсь, — в упор посмотрел на него Шабайкин Егор. — Но только почему все тайком, почему все украдкой?

— Какое твое дело? Чего ты суешься? Все равно бы выручку на всех разделили!

— Так же, как за козла?

— З-а… за какого козла?

— За дикого! За дикого, Петра Феофаныч. За того, что вы с Геной в сосняках грохнули на прошлой неделе и в Таланск увезли. Козлятину ведь в заготконторе не принимают, даже через Аркашку Баранова… Умный ты, Петра Феофаныч, ух умный! Но почему думаешь, что вокруг дураки? А?

Шофер Перетягин Глеб и Гена-Икона спокойно, будто их ничего не касалось, сели за стол и начали шумно хлебать суп.

А Петра Феофаныч взъярился.

— Да ты… Да ты! Подкарауливать, стерва? Следишь? — сжимая кулаки и ворочая желваками, подступил к Егору Шабайкину. — Да я…

Ошеломленный, отупевший от гнева, Евсей Кузьмич все это время стоял безмолвно и только переводил глаза с одного на другого, а тут охнул, подумав, что сейчас вспыхнет драка, что Шабайкин Егор не выдержит и первым влепит кулак в сытую физиономию Петры Феофаныча.

Но тот вдруг как-то сник, махнул рукой и с усмешкой сказал:

— Ладно. Не петушись, Петра Феофаныч. Разобраться — какое мне дело? Я всего лишь наемная сила, калымщик. Мое дело денежки зарабатывать, а что делает начальство — плевать.

Потом наступила тягостная тишина. И в этой тишине все отчетливо услышали тихий голос Коли Трушкина:

— Так вот, значит, к каким лесничкам я на заработки попал! Вот в какую ударную бригаду определился! Сволочи. Ох и сволочи!

— Заткнись! — топнул ногой Петра Феофаныч.

— А ты не затыкай! — сонное лицо Коли Трушкина стало жестким, упрямым. — Не затыкай, говорю.

— Что-о-о?! Вон отсюда! Вон из бригады к чертовой матери! Сопляк!

— Да ты не ори! Я и без твоего крика, сам уеду.

В глазах Петры Феофаныча мелькнула растерянность. Он испугался чего-то.

— Я тебе уеду, — глухо сказал. — Не знаешь закона сезонников? Заработки тех, кто уходит из бригады раньше времени, — в общий котел. И им — шиш под нос.

— Плевал я на твои законы! Я не у купца работал — в организации.

— Цыть! — Петра Феофаныч сорвался на визг. Мгновение помолчал, жадно глотая воздух, круто повернулся к Евсею Кузьмичу. — А ты, дед, не баламуть мне бригаду! Подумаешь, развел антимонию из-за полусотни косачей, когда их миллионы в тайге. И не вякни где-нибудь про то, что видел здесь и слышал. Ничего не выйдет. У меня все начальство вот здесь! — сжал волосатый кулак.

— Эх ты-ы-ы! — покачал головой Евсей Кузьмич. — «Нача-а-а-льство»! А совесть твоя где? Ты бы хоть памяти батьки свово постеснялся. Обормот! — и не в силах больше говорить, повернулся, шагнул к выходу.

Наступило какое-то тупое, закостенелое ко всему равнодушие. Старик ходил по избе, что-то делал, что-то готовил, но все получалось бездумно, бесцельно, никчемно.

В барак к мужикам не ходил.

Когда к нему прибегали и что-то просили — давал. О чем-нибудь спрашивали — отвечал. И только. Ни больше, ни меньше.

Коля Трушкин и в самом деле уехал. На другой же день после ругани. Перед отъездом забежал к старику:

— Извини, Евсей Кузьмич, если что не так. Отправляюсь. Не могу больше смотреть на наглую рожу Коровина — у нас с ним чуть драка после тебя не вышла. Разняли. А потом и другое. Я приехал деньжат подзаработать, а тут постоянные пьянки.

Пьянки не прекращались.

Однажды перед вечером Евсей Кузьмич увидел из окна, как мужики приехали в Вагино с женщинами.

Всю ночь на взгорье, возле Демидова кедра, горел костер, там орали песни, визжали игриво, смеялись. Нет-нет да и слышалось хлопанье дверей барака.

— Вот бы девки-то школьницы на тебя сейчас посмотрели. Жена б посмотрела, — ворчал Евсей Кузьмич, думая о Коровине. — Тьфу!

Утром он собрался и пошел на охоту.

В лесу было уютно, вольготно, и Евсей Кузьмич на какое-то время отвлекся. Он ходил по заснеженным полянам и сограм, слушал неугомонный звон синиц, «цоканье» клестов и пересвисты пуночек, смотрел на неподвижные в безветрии, как бы уснувшие деревья, читал на снегу следы.

Вот мышка-полевка, словно стежок прострочила на холмике, пробежала прямо, потом повернула направо, к засохшему стебельку травы-пижмы, повертелась туда-сюда и юркнула в норку; вот ондатра из воды выходила, рассыпала по берегу бисер следов, а вон и заяц через елань проскакал, оставив на снегу глубокие вмятины от лап: одну-одну-две, одну-одну-две, — как длинную тонкую елочку протянул.

Зайчишка, видать, после дневной лежки ночью жировать бегал. Так и есть. Сломанная ветром талинка у застывшего ручейка обглодана. Под ней — крошки коры, а вокруг шарики помета, вытоптано все. Попировал, значит, косой на славу, никто не помешал, не спугнул, хотя лисий след вон он, рядом. Но — стоп. След-то свежий, утренний, совсем недавно здесь гостила кума.

Возвращался Евсей Кузьмич домой во второй половине дня.

В Кисличной забоке посчастливилось ему натыкаться на непуганый выводок рябчиков, и он в течение какого-то часа снял из него курочку и два петуха.

Это было неплохо, совсем неплохо, и Евсей Кузьмич повернул домой.

Заснеженная тропинка змеилась вдоль берега по кустарникам талины, боярки, черемухи, но вскоре вынырнула из них на широкую луговину, и Евсей Кузьмич увидел деревню. Притрушенная первой порошей, белая, она показалась издали вполне жилой, опрятной и даже праздничной.

Но странное дело… Непонятное чувство щемящей тревоги заставило старика остановиться. В деревне чего-то не хватало…

— Чего? — спрашивал себя Евсей Кузьмич, недоумевая. — Пустые дома — стоят. Хата моя и барак — вон они. Шилка — течет себе. Даже кусок поскотины торчит возле берега, как и ране. Чего это со мной? Блазнится, что ли?

И тут — увидел.

Не было Демидова кедра.

Все угорье сияло, как лысина, а за ним синел враз осиротевший, поникший Монастырский бор.

— Господи! — прошептал посиневшими губами старик и рванулся с места, побежал, задыхаясь, к деревне.

Кедр лежал на снегу.

Из Монастырского бора слышались смех и пьяные крики.

Мимо дома своего, мимо барака, мимо мертвого Демидова кедра Евсей Кузьмич побежал прямо на этот шум.

На небольшом отоптанном пятачке валялась бензопила, горел небольшой костерок. У костерка — разбросанные пустые бутылки, остатки еды, мусор. Петра Феофаныч сидел на пеньке и о чем-то рассуждал с шофером Перетягиным Глебом. А Старовер, Гена-Икона и Шабайкин Егор с хохотом изо всей силы раскачивали тоненькую пихту, пытаясь стряхнуть с макушки перепуганную белку.

— Ребяты! Ребяты! Чего вы наделали? Чего вы наделали?

Евсею Кузьмичу казалось, что он кричит во все горло, но на самом деле лишь хрипел. Подбегая, он запнулся, запутался в ветках и повалился на бок, забарахтался в рыхлом снегу, вскочил.

— Ребяты! Зачем это? Зачем?!

Петра Феофаныч повернул к нему тяжелую голову.

— Чего раскричался… оп-пять?

— Да ведь Демидов… Демидов кедр…

— Что — Демидов кедр?

— Почто свалили?

Петра Феофаныч тряхнул головой, плохо соображая.

— К-то свалил?

— Ну я! А ч-чего? — К костру подходил, пьяно осклабясь, Гена-Икона.

— А з-зачем? — спросил Петра Феофаныч, клюнув носом.

— А чего Старовер задрался: ни за что, мол, тебе не свалить такое толстое дерево? — Гена-Икона, качнувшись, театральным жестом раскинул руки. — А я сказал, что с-спилю!

— Спилил? — спросил Петра Феофаныч, не понимая толком, о чем идет речь.

— Спилил!

— М-м-м… Молодец! — сонно одобрил Коровин и, закатив глаза, свалился с пенька.

— Господи! — Старик судорожно глотнул воздух, схватился руками за голову и заплакал…

К нему подскочил Перетягин Глеб.

— Ну-ну! Не надо, не надо.

Он отцепил от пояса старика связку рябков, осторожно взял его под руку и повел по тропинке из бора.

Евсей Кузьмич слег.

На другой день перепуганный Петра Феофаныч съездил в Каменку и привез фельдшерицу.

Она сделала Евсею Кузьмичу укол, высыпала на стол горку таблеток, рассказав, как и по скольку их принимать, и заторопилась обратно.

Деваха она была молодая, по всему видать одинокая и, не стесняясь мужиков, вовсю кокетничала с Петром Феофанычем.

— А кто меня повезет домой? — гнула она дугой свои подведенные брови, часто хлопая зелеными веками. — Вы или ваш шофер? Ах, мне бы очень хотелось, чтоб вы!

Но Петра Феофаныч наотрез отказался, сославшись, что много работы.

Едва фельдшерица уехала, а мужики ушли в тайгу, Евсей Кузьмич сгреб со стола таблетки и бросил их в шайку. Не верил он этим больнично-аптечным премудростям. А больше всего вихлястой девахе не верил, у которой не больные, а здоровые мужики на уме.

С трудом передвигаясь по избе, он растопил печку и стал готовить настой из пустырника. Это от сердца — первейшее средство.

Потянулись унылые, тусклые дни. И рядом люди, да не побежишь за ними, не посидишь за столом. Правда, его навещали. Сразу же, как приходили из леса.

Евсей Кузьмич заметил, что после случая в Монастырском бору мужики изменились. Присмирели как будто.

Чаще всего к Евсею Кузьмичу забегал Шабайкин Егор.

— Ну как дела? — спросил однажды, стряхивая с фуфайки пушистый снег. — В среду встанешь?

— При чем тут среда? Каку холеру буровишь? — заворчал старик.

Егор смеялся.

— А это у нас сапожник в деревне жил. А у него обычай такой: принесут ему обутки чинить и спрашивают: когда приходить за ними? «У середу», — отвечает. Приходят в среду — а они не готовы. «Так когда же наладишь?» — «А у середу, как сказал». — «Но сегодня среда и есть». — «А-а-а! Ну, у следущу середу». И так ползимы, а то и до лета дотянет. Но это к слову пришлось, не подумай чего… Поправляйся скорее, отец, поправляйся. В твоем положении болеть нельзя. Скоро ведь мы уедем отсюда.

— С богом, — сказал Евсей Кузьмич.

Егоровы шуточки были ему совсем ни к чему.

В один из вечеров в дом пришли сразу все пятеро. Расселись чинно по лавкам, потупились.

— Ну что же, Евсей Кузьмич, — сказал Петра Феофаныч, — завтра мы тебя покидаем. Закончили свое дело, да и зима на носу. Поближе к тракту будем место искать… Может, встанешь? Приглашаем тебя в барак. Отметить надо отъезд. Как-никак не один день вместе прожили.

Евсей Кузьмич заворочался на лежанке, хмыкнул.

— Будет. Наотмечались. Так наотмечались, что втору неделю голова «с похмелья» болит. Слышал пословицу? — он глянул искоса на Коровина. — Посади, говорят, свинью за стол — она и ноги на стол. Так и у нас получилось.

— Фу-ты! — ерзнув на табуретке, подался вперед Петра Феофаныч. — Опять начинаешь? Не надоело? В жизни всякое случается. Пора уж понять.

— Правильно, всякое. Да токо случай случаю рознь. Это тоже уразуметь надо.

— Так ты пойдешь или нет? — перебив старика, капризно бросил Петра Феофаныч.

— Благодарствую. Давайте как-нибудь без меня.

Глаза Коровина недобро блеснули.

— Ну как знаешь… Как знаешь!

Он быстро поднялся и шагнул к двери. Но у порога остановился, ссутулившись. Повернулся, поглядел в упор на Евсея Кузьмича. Чувствовалось: его «точит червь» и он не может уйти просто так, не сказав чего-то очень важного для него.

— Повторяю, — выцедил наконец сквозь желтые зубы. — Не вздумай болтать языком. Бесполезно.

— Боишься? — усмехнулся Евсей Кузьмич. — Так-так. Криво сделанное и клеймом не поправишь. Эх, Петька! До чего ты дошел?

Коровин зыркнул на старика и пнул ногой дверь так, что она едва не сорвалась с петель.

Вслед за начальником неловко и хмуро потянулись из избы остальные.

Евсей Кузьмич с кряхтеньем поднялся и, закрыв дверь на крючок, снова лег.

Утром ему стало легче.

Он оделся и вышел на улицу.

От барака за деревню тянулись по белому снегу две свежие «нитки» — след лесхозовской машины.

«Уехали», — отметил Евсей Кузьмич и медленно побрел на Демидов угор.

— Вот так вот, — сказал он, опускаясь на поваленный кедр и поглаживая его шероховатый ствол ладонью. — Ждал спасителей, а пригрел разорителей. Да ведь без Демидова кедра мне еще тошнее будет теперича. И после всех их выкрутасов тоже… Господи! Ну пусть мужики не здешние, им все равно. А ведь Петра Феофаныч наш, вагинский. Батька его здесь колхоз зачинал…

Евсей Кузьмич поднялся. Увязая в снегу, обошел поваленный кедр вокруг, заметил шишку, сорвал, положил в нагрудный карман.

— Все, — сказал, наклоняясь над кедром. — Больше ты уж не вырастишь шишек. Не бросишь на землю свое могучее семя. Скоро и я вот… как ты… упаду.

От этой мысли Евсею Кузьмичу сделалось страшно и душно, и он поддел в ладонь горстку снега, приложил ко лбу.

Стало немного легче, боль в груди унялась.

Он снова сел, закурил. Посмотрел на свою пустую, запорошенную снегом деревню с покосившимися пустыми домами, и на какой-то миг, будто въявь, увидел ее прежней, тогдашней…

И зазвенели вдруг колокольцы резных коней, запестрели яркие платки девок и баб, ударил в нос густой запах рыбных пирогов, перемешанный с запахом мороза, снега и хрустящего сена, послышались веселые голоса… Праздник. Седьмое ноября. Колхозная контора — вся в алых лозунгах. Там у коновязи бьют копытами запряженные в легкие кошевки сытые жеребцы, кругом толпится народ. Ждут Феофана Коровина, который вот-вот выйдет на крыльцо и скажет речь.

На угоре шумят, веселятся детишки, катаясь на санках.

И вот Феофан Фомич выходит.

— Евсей, Евсей! — дергает его за рукав Даша. — Ну чего ты? Играй! Туш…

Евсей Кузьмич встрепенулся.

Вокруг — звенящая тишина. А внизу, у речки, — пустые избы.

В тот день, когда в деревню приехал директор совхоза и предложил вагинцам перебираться в Сполошный, его не было дома. Косил он соседу Федору Шпорину травы на Поповских лугах и потому ничего не знал ни о собрании, ни о разговоре на нем.

А когда, вернувшись, узнал, побелел, как прихваченный инеем лист, и долго не мог вымолвить слова. Лишь топтался возле конторы да переводил взгляд с одного человека на другого.

Потом прошептал:

— Да неужели то правда? Да неужели вы согласились?

Ему подтвердили, что правда, что все решено.

Литовка сама собой соскользнула с плеча, и, словно разбуженный ее тоненьким, жалобным стоном, Евсей Кузьмич воскликнул:

— Да вы чо, очумели все? Или я из ума выживаю? То ж страшнее предательства — покидать родимую землю!

Люди стали возражать, что никакого предательства тут нет, что предлагают им переезжать не за границу, а всего лишь в Сполошный, и что вообще, если разобраться по совести, давно настала такая пора. Кому охота прозябать в ненужной, полупустой деревне?

— Но ведь здесь деды-прадеды наши жили! Здесь отцы наши землю пахали! Здесь мы с вами в гражданскую воевали за лучшую долю! Неужели все это можно так вот, единым махом покинуть? Оставить на разор ветрам и дождям? Кто будет жить вот в этих домах? Они еще крепкие — сто лет простоят. Кто будет за кедрачами следить, за Шилкой? Кто вовремя Карасиное озеро очистит от хлама и упавших деревьев? Кто рыбу ловить станет, грибы собирать, ягоды? Ведь это же, это же… Новое село можно построить во всяком месте, но во всяком ли месте такие богатства, как в Вагино? Зачем же от добра-то добро искать? Ведь мы таежники, мы добытчики, лесом кормились всю жизнь! Кого же взамен себя оставляем хозяйствовать в нем? Никого! Понимаете? Никого!

Взлохмаченный, разгоряченный, в расстегнутой посконной рубахе навыпуск, он был непривычно яростен в эту минуту, и лишь глаза его горели какой-то тихой, но нечеловечески сильной глубинной тоской.

Поняв, что ничего сейчас не докажет, ничего не изменит, Евсей Кузьмич повернулся, поднял литовку и, сгорбившись, медленно-медленно побрел к избе.

А едва забрезжил рассвет, едва разбуженная разлившейся по темному горизонту синевой крякнула на Шилке молодая утка, умылся дождевой водой прямо из бочки, что стояла под крышей, и, никому не сказав ни слова, отправился в Сполошный.

В Вагино он появился лишь на второй день под вечер. Пьяный.

Не заходя домой, шатался по деревне от двора, к двору, кричал бессвязно:

— И-и-и-шь, образованные стали! Произво-о-одство! Доходы-расходы, выгода! Всем радиво стало нужно, телевизеры! Уж и по нужде на улицу выйти лень. Хотят, чтоб и сортиры, прости бог, рядом с кухонными столами стояли. У-у-у-хх! — и мотал головою, как конь, которого грызут пауты.

А спустя несколько дней начались переезды. Сперва робкие, незаметные, а потом все более людные, торопливые.

Дошла очередь и до последних хозяев, до соседа Федора Шпорина.

Когда пришли машины, Евсей Кузьмич не стал ему помогать, отошел в сторонку и лишь издали смотрел, как Федор с женою Натальей выносили из избы вещи.

— Вот ловко получится, — рассуждал он вполголоса, почему-то вспомнив о сыне Федора и Натальи, Леньке, который учился на курсах в райцентре. — Вот ловко получится, когда на каникулы в Вагино возвернется. Здравствуйте, папенька и маменька! Здравствуйте, земляки! А папеньки-маменьки вместе с земляками давно след простыл. Эх, язвило бы тебя!

Соседи справились со своими пожитками и теперь бесцельно топтались возле машины. Пора бы трогаться, шофер в кабине сидел, но они почему-то не торопились. Неожиданно Федор по-бычьи тряхнул головой и хмуро шагнул к старику.

— Ну, может, образумился, сосед? Может, с нами поедешь, а? Ить один останешься, учти!

Евсей Кузьмич будто того и ждал.

— С богом, Феденька, с богом! — отрывисто бросил и, резко повернувшись, пошел к лесу, прочь от деревни.

Когда он вернулся, машин не было. Вокруг звенела тонкая комариная тишина. Тишина эта сочилась из каждой распахнутой двери, из каждого пригона, из каждой ветки бузины за огородом и, казалось, вместе с поднятою недавно над дорогой пылью медленно оседала на пустую деревню.

Евсей Кузьмич вошел в избу, взял веник, аккуратно подмел полы, передвинул свою кровать от двери поближе к окну, сбил с углов паутину. Потом достал из подполья прошлогодней, дрябнущей картошки, намыл ее полкастрюльки, поставил на загнетку и вышел во двор за дровами.

Надо было жить. Надо было что-то делать.

— Да, жить, — повторил Евсей Кузьмич, закуривая папироску. — А как жить-то? Как?

Весь день он просидел на поваленном кедре.

А ночью поднялась пурга.

Подхватился ветер, поднял с земли тучи снега и с воем швырял его в Евсееву избу. Изба стонала, скрипела. Хлопали по крыше плохо прибитые доски, и звенели оконные стекла.

Кажется, кто-то живой раскачивал дом, намереваясь раскидать, порушить его.

Евсей Кузьмич лежал на теплой печи и, не в силах уснуть, вздрагивал от каждого звука. Порой ему чудилось, что в двери стучат и просят со стоном:

— Откро-о-о-й! Откро-о-о-й!

Евсей Кузьмич слезал с печи, в кромешной темени ощупью выходил на улицу, но там никого не было, лишь бурлило, клокотало черно-белое месиво.

Забылся он где-то в полночь.

И тут же увидел Дашу. Она стояла посреди избы, улыбалась и манила его рукой.

Евсей Кузьмич очнулся и ладонью вытер со лба холодный и липкий пот.

Дом содрогался и страшно скрипел. В углах его выло на разные голоса.

«Совсем из ума выживаю, — подумал старик. — Не надо больше ложиться на спину».

Он повернулся на бок, укрылся с головой полушубком и только задремал — опять: она!

— Господи, господи! — закрестился Евсей Кузьмич, хотя и отродясь в бога не верил, слез с печи, зашлепал босыми ногами к полочке, где стояла лампа, засветил.

Так и провел ночь при свете, впервые в жизни испугавшись коварной тьмы.

— Скорей бы утро, скорей бы утро, — шептал.

Утром он наскоро собрался и пошел по заснеженной дороге в Ерзовку. Хотелось поскорее увидеться с Шайхулой, поговорить о житье-бытье.

До Ерзовки он доплелся лишь к полудню. Голодный и страшно усталый. Натруженные по сугробам ноги гудели.

Евсей Кузьмич подошел к дому старого друга, протянул руку, чтобы открыть калитку, и вдруг услышал сбоку испуганный голос:

— Вы зачем?

Евсей Кузьмич обернулся, потом глянул на дом и замер, уронил плетями руки.

Дверь дома была заколочена крест-накрест старыми досками.

И окна — тоже.

Евсей Кузьмич немо посмотрел на бабу, которая с коромыслом на плечах стояла поодаль, а та повторила:

— Зачем? Ить видите же, что нет никого.

— А где… хозяин? — хрипло, с одышкой спросил старик.

— Я хозяйка этой домины теперь.

— Не о тебе говорю… О настоящем хозяине.

— Дак он в Сполошное на той неделе уехал. К сыну. Тосковал, тосковал в одиночестве и уехал.

— А-а-а! Ну, конешно, конешно… Как боле, как боле, — забормотал старик и, повернувшись, побрел за поскотину.

Все. И Шайхулы теперь рядом нет. И Шайхула поддался на уговоры.

Да разве и можно его за это судить?

В тот раз, когда они были у Мансура, Шайхула так и сиял от довольства и счастья.

Да и сам-то Евсей Кузьмич, прости бог, не остался равнодушным к тому, как устроился сын его друга на новом месте.

Домик Мансура был последним в ряду на новой сполошенской улице и своим палисадником упирался прямо в высокий, темный сосняк, который уходил за поселок. Это Евсею Кузьмичу поглянулось, и он сказал:

— Вот это по-нашенски. Рядом настоящий нетронутый лес. А то, когда строят, повалят под гребенку все столетние дерева, а потом под окнами черемуху содют.

— Вот видишь, — засмеялся Шайхула. — А ты ворчал, что в Сполошном и это не так, и то не этак.

Евсею Кузьмичу не терпелось поглядеть, каков этот дом изнутри, и он ступил на порог с волнением.

«Да-а-а, ничего не скажешь, — подумал, когда вошел и чуть огляделся. — Не чета прежним-то деревенским».

Был он не из двух половин — кухни и горницы — как представлялось старику, а из нескольких комнат, перегороженных не тесом, а бревенчатыми поштукатуренными стенами. Стены эти отливали белизной, косяки, рамы и двери покрашены в голубое, а полы — в медно-коричневое.

В доме пахло свежестью и все выглядело красиво и празднично, хоть и вещи были не разобраны и не расставлены по своим местам.

— Да-а-а, — повторил старик. — Не чета прежним-то деревенским. Что не чета, то не чета.

В одной из комнат сын Мансура Давлят с малолетней сестренкой копался в телевизоре.

— Показывает? — спросил Евсей Кузьмич.

— Сейчас налажу, попробуем.

— Беда с этим Давлятом, — засмеялся Мансур. — Не лучше Салимы. Не успели приехать и манатки распихать по углам, он одно: в сельмаг да в сельмаг. Пришлось раскошеливаться. Антенну-то поставил уже?

— Вчера еще. Разве не видел?

— Я и то видел, — улыбнулся Евсей Кузьмич, вспомнив, что еще при подъезде к Мансурову дому заметил на крыше длинную жердь с загогулиной…

И тут вспыхнул экран ярким светом, замельтешилось в нем что-то, а потом ударила громкая музыка, мельтешенье пропало, и появилась лесная поляна, а на ней стройные девушки в длинных сарафанах. Они поклонились поясно и, как лебедушки, поплыли в хороводе.

— Надо же! — ахнул старик. — Дак это ить… это ить… у нас раньше так плясали.

— Вот видишь, вот видишь, — повторил цветущий Шайхула. — А ты говоришь, что здесь все по-другому!

Перед отъездом выпили в честь новоселья.

В Мансурову избу набралось десятка два незнакомых Евсею Кузьмичу людей. Они поздравляли хозяина, давали разные советы: какую мебель лучше купить, где достать леса для стайки и всякое другое.

У Евсея Кузьмича после встречи с Устиньей Четыркиной и особенно с Сашкой Сузгиным настроение было хуже некуда, так и не выходило из головы это обидное слово: «в свое-е-е-м!» — а Шайхула сиял от радости и благодарности к окружающим за такое большое внимание к его сыну.

Когда все разошлись, Мансур сказал:

— Переезжал бы, отец, ко мне. Чего там будешь один сидеть? Вон и комната для вас с Давлятом — вроде по специальному заказу сделана.

— Да ну, — засмущался Шайхула. — Такие палаты не по мне. Даже ступить лишний раз где боюсь. Да и не смогу я без Ерзовки своей.

И вот — смог.

Смог старый Шайхула, прожив в родной деревне шестьдесят восемь лет.

Время тянулось длинною паутиной.

Прошло три недели. Четвертая началась.

В Вагино давно стояла зима.

Понамело сугробов. Глубоким снегом покрыло все луговины и взгорья. Мохнатыми шапками приплюснуло и до того низкие, наполовину ушедшие в землю дома.

Лес потемнел, застыл.

Шилка покрылась толстым и крепким льдом, и прорубь в ней приходилось оживлять каждое утро.

Чтобы не томиться одному в пустой избе, Евсей Кузьмич часто ходил на охоту, на рыбную ловлю или просто так на прогулку по лесу.

Однажды он решил посетить свою любимую Лебединую гриву, где последний раз был с Анатолием, когда они ходили по клюкву.

Стояло безветрие, и на белесом дымчатом небе вроде не было туч, но падал снег, блестящий и редкий, как изморозь.

Лес кутался в пушистый иней, и весь мир был молочно-белым, туманным и неподвижным.

Евсей Кузьмич шел не спеша, — куда торопиться? — на душе было легко и спокойно, как бывает только в зимнем лесу.

Старик не заметил, как взял Астахов подъем, как миновал густое мелколесье вдоль склона, как вышел на Лебединую гриву, где с Анатолием они любовались молодым березняком и подростками-соснами, и вдруг остановился, охнул и стал медленно опускаться на снег.

Впереди, насколько хватал взгляд, тянулась голая поляна, и на ней, как расставленные для игры в городки, торчали из-под снега ровными рядами пеньки.

Березняков не было.

Не было и юных, только набиравших силу, золотисто-зеленых сосенок…

Вокруг — тишина. Жуткая, мертвая, которую уже никогда не разбудит сладкий, как музыка, шелест берез.

Евсей Кузьмич не выдержал и как тогда, в Монастырском бору, заплакал. Заплакал безутешно и горько.

Его душила обида, и собственная беспомощность колотила и терзала его.

Как он проглядел, как? Как он мог поверить в болтовню о Синей мочажине и Шорском увале? Ведь с самого начала увидел он, почувствовал в Петре Феофаныче что-то нехорошее, хищное. О таких даже поговорка бытует: «Называет другом — а обирает кругом».

И в самом деле обобрал. Начисто обобрал.

А он-то, он-то! Как дурачок попервости носился возле него, расстилался половиком.

Словам Анатолия не внял. Ведь сказал Анатолий: следи! Правда, туманно, намеком сказал, но разве мог он загодя что-то предвидеть? И разве у него, Евсея Кондратьева, старого таежника, у самого недоставало чутья, чтобы сразу понять, какие ребятки «в гости» приехали и зачем.

Что ж, так ему и надо, простофиле!

Но если бы только ему… Он-то, может быть, еще найдет в себе силы встать. Но никогда больше не встанет и не зашевелит на ветру ветвями могучий Демидов кедр, не поднимется на Лебединой гриве белоствольный березняк, не порадует красотой, не вспыхнет золотом стройный сосняк.

Никогда! А Коровин будет орудовать в другом месте. Так же, как здесь. Проворно и быстро…

— Будет?! — вскричал Евсей Кузьмич, представив на миг, как где-то сейчас с лязганьем впиваются в дерево топоры и валятся вместо осин сосны, молодые березки. — Будет?! Нет уж, друг ситный…

Отчаяние сменилось чувством гнева и ненависти.

Старик встал.

Только бы хватило сил после такого удара дойти до Сполошного! А потом — в Таланск, к Анатолию.

Должно хватить. Обязательно должно!

Если не он, то кто же расскажет людям о лесном разбое Коровина?

Евсей Кузьмич заспешил к дому.

Оп слазил в подполье, вынул оттуда все кадушки с солониной и перенес в погреб, чтобы не замерзли, осмотрел и подладил омшаник, занавесил, окна дерюгами и стал собираться.

Повесив на двери большой амбарный замок, он закинул на плечи котомку, встал на широкие камусовые лыжи и пошел.

Шагов через двадцать остановился, посмотрел на свой вмиг постаревший, покосившийся дом. И вдруг понял, что вправду уходит. Навсегда.

Побледнев, старик опустил голову и тихо-тихо направился к кладбищу, что маячило крестами у берега Шилки, в правом углу Монастырского бора.

Он остановился у занесенных снегом могилок, осторожно стряхнул рукавицей с Дашиного креста хвоинки и сухие прутики, сорвал гроздь побуревшей рябины, положил на холмик. Потом снял шапку и поясно поклонился.

— Прости меня, Дарьюшка, — прошептал, — Простите вы, родные и земляки, за то, что вот покидаю вас, ухожу куда-то с земли нашей. Горько мне оставлять вас одних. Но и иначе не могу. Не могу! Простите…

Он надел шапку, повернулся и, стараясь не скрипеть лыжами, понуро побрел прочь.

Дорогу, по которой четыре недели тому назад возили лес, давно замело, и Евсей Кузьмич решил идти в Сполошный не по ней, а напрямую, через Большую елань, а после через Ерзовские пихтачи и Мурзакины пади.

Крепко подмораживало.

С деревьев сыпалась снежная пыль.

Летом мы с Мишанкой Типсиным спим на стайке.

Необыкновенные у нас в Тогуле строят стайки. Не из бревен, не из тонкого елового тонкомера, как, скажем, в Волкове или Замараевке, а из горбыля, между стенками которого засыпают опилки, и высоченные-высоченные, обязательно в два этажа. На первом этаже скотина, на втором — сено или солома. В зависимости от того, какой хозяин.

У Типсиных скотины нет, поэтому внизу у них дрова — лесозаводская обрезь, посеченная топором, наверху — ненужное старье: кладовка. Здесь, в свободном углу, и стоит широкий, сколоченный нами на двоих топчан.

Утро. Я проснулся оттого, что сквозь щелку на крыше в кладовку проскользнул солнечный зайчик, упал прямо мне на лицо и защекотал нос, глаза. Я отодвинулся, перевернулся на бок и опять задремал бы…

Но тут, как назло, на крыльце дома забренчала гитара, засверлил уши дребезжащий с похмелья бас:

И пошло! Та-та-та… Сразу. Мужские, женские, детские голоса наперебой, будто целый табор появился на улице.

— Эй, крутобедрая! Куда идешь, куда торопишься, милая? Остановись, давай погадаю, красивого-раскрасивого парня приворожу-присушу. Такого красивого-раскрасивого — буйную свою головушку на веки вечные потеряешь…

— Ха-ха-ха!

— Хо-хо-хо…

Черт возьми, кому пришла в голову блажь поселить в наш дом этих цыган?! Ни днем, ни ночью, ни поздним вечером, ни ранним утром от них покоя нет… Семей двадцать недавно прибыло в Тогул. И сразу к директору лесозавода: «Принимай, начальник! Опостылела кочевая жизнь, на одном месте жить желаем, работать честно и ударно желаем». Приняли с радостью. На заводе всегда с кадрами туго, к тому же сам факт какой! И правда, многие сразу показали, что могут работать и честно, и ударно, никакого упрека нет. А вот наши… Больше барахольничают, пьют да поют, чем что-то доброе делают.

Позавчера жена самого здорового мордастого цыгана Спартака Кукушкина Рада Счастливая ездила в район на базар. Уехала ни с чем, а вернулась с двумя верблюжьими одеялами и нейлоновой кофтой. «Уметь жить надо, — хвалилась бабам, — уметь обеспечивать семью». А вчера к вечеру в «семье» не было уже ни одеял, ни кофты. Зато Спартак отнес в сельповский киоск два мешка пустых бутылок. Если это и называется умением жить, тогда понятно, почему у Радиных ребятишек на семерых одни штаны и полторы пары ботинок.

А шум и гам на крыльце того сильней. Только как-то уже необычно, с другими интонациями, и вроде в этот неспевшийся хор включился еще один голос. Участкового милиционера Федькина. Точно, его. Только о чем они, ничего не разберешь, сплошной гул. Хотя — стоп! Будто скрип коростеля, над этим гулом взлетают слова Спартака:

— Я честный человек! Слово будущего коммуниста!

Потом мгновенное затишье. Отрывочные фразы: «Одеяла… Нет одеял». Снова гул. Вопли. И топот множества ног в сторону поссовета.

Ну сегодня у Федькина будет денек. Хватит разбору до самого вечера. Только вряд ли к чему это приведет. Федькин не умеет так красиво и убедительно говорить, как Спартак. И кончится все тем, что Спартак с супругой и детками спокойнехонько вернется домой. А Федькин часа четыре кряду после этого будет сидеть в конторке, курить горький, как полынь, самосад, плевать в угол сквозь зубы и материться потихоньку.

После этого шума тишина кажется музыкой. Лежу, смотрю на солнечного зайчика, который уже давно спрыгнул с нар и теперь поблескивает на шершавой нестроганой доске пола. Нежусь. Хорошо в утренней тишине.

И вдруг — как бичом вдоль хребта. Да так, что прямо до костей, до мозгов всего скособочило.

— Ку-ка-реку-у-у-у!

Бог ты мой! Как я мог забыть еще об одном горлопане. Еще об одном недобром существе, не дающем людям покоя. О петухе бабки Шутеговой. До того поганый петух — спасу нет. Без палки мимо не проходи. Обязательно кинется и обязательно норовит долбануть в лицо. А уж голосок! Это он опять угнездился на свой кол, что торчит в плетне выше других у самой стайки, и будет орать без передыху, пока не охрипнет.

— Ку-ка-ре-ку-у-у-у!

Хорошо Мишанке. Вот уж кому позавидуешь! Посапывает себе, уткнувшись в мое плечо. Тому сейчас хоть из двадцатидюймовой пушки пали над ухом — без пользы. А мне каково! Вчера петух проорал двадцать один раз. Очко. Если сегодня все пойдет такими же темпами…

Но, к великому удивлению, петух, как-то испуганно кокнув и вроде захлебнувшись, захлопал крыльями, слетел с кола в картофельную ботву и умолк.

Странно. Что это с ним? Не иначе увидел тетю Олю — Мишанкину мать. Почему-то из всего нашего большущего дома петух боится только тетю Олю. Как огня. При одном ее виде им овладевает панический страх, он даже голос теряет и тут же спасается бегством.

Но тете Оле вроде бы еще не время вернуться с рыбалки. Хотя при чем тут время? Раз Шутежихин петух подавился на полуслове, значит, тетя Оля где-то рядом. И скоро придет будить Мишанку.

Я улыбаюсь и стряхиваю с себя последние остатки сна и сонной лени. Сразу становится свежо и весело, вроде добрым майским ветерком обдуло.

Проходит всего несколько минут. И вот тихонечко так, чуть слышно, шуршит волглая картофельная ботва, осторожно чавкают промокшие чирки, и снизу доносится бархатный тети Олин голосок:

— Миша-а-ан-ка…

Начинается. Традиционная утренняя побудка.

— Миша-а-ан-ка…

Мишанка сквозь сон всхлюпывает мокрыми губами, даже не шелохнувшись. Я тоже лежу не двигаясь. Мог бы толкнуть его локтем под бок, но по опыту знаю: это все равно что ловить щуку в озере голыми руками. Да и вообще мое вмешательство тут ни к чему, так сказать, не входит в программу.

— Миша-а-ан-ка…

Результат тот же.

Голос тети Оли утрачивает свою бархатную мягкость.

— Ми-ш-ша…

Тишина.

— Михаи-ил.

Мертвая тишина.

— Минька, паразит! — уже звенит металлом. — Исхлешшу!

В ответ, словно в насмешку, неожиданный взрыв хлюпающего храпа.

Длинная пауза. Потом слышно, как тетя Оля звонко хлопает по бедрам ладонями.

— От зараза! От дал господь дитятко, — гневно говорит она сама себе. — Но обожди, счас я за тебя возьмусь.

Резко хлопает калитка. Тетя Оля удаляется к дому. Но ненадолго. Совсем через малое время вновь слышатся ее шаги. Теперь уже торопливые, твердые. Жалобно скрипит лесенка, со звоном распахивается фанерная дверка. Откуда столь прыти берется в дородном и рыхлом на вид тети Олином теле? И вот она уже у нас на стайке, в шапке-ушанке, в мокрых чирках, как с рыбалки приехала, и… с большим ковшиком колодезной воды.

— Миша-а-ан-ка, — с ехидненькой ухмылочкой наклоняется она над топчаном, — я тебе, Мишанка, водички студеной принесла.

— А! — неожиданно трезвым, здравым голосом откликается Мишанка и пулей слетает с нар. — Водички, водички, водички, — скороговоркой тараторит он и таращит глаза, прыгая на одной ноге и целясь второй в штанину. — С уловом тебя, маманя, и с добрым утром. А это чо? — замечает он ковшик. — Водичка?

Тетя Оля вмиг как-то вся подламывается.

— От зараза! — выдыхает она и, плюхнувшись на край постели, прямо заходится в смехе. — От зараза! — захлебывается она, трясясь всем телом. — Вот артист из погорелого театра! Ну надо же так, а… Минька! Ну неужели это все всурьез, а не приставленье, а?

Тетя Оля смеется долго, до слез, потом, успокоившись уже, просто с интересом, с душевностью спрашивает:

— Минька, ну скажи по-честному: ну неужели это все всурьез, а не приставленье, а?

Удивительное у тети Оли лицо. Угловатое, скуластое, с жесткими мужскими чертами. И кожа на нем, обожженная солнцем и огрубевшая под студеными ветрами, до того смугла, что кажется просмоленной. К тому же выбивающиеся из-под шапки седые волосы матово-белы, как перезревший цвет пырея, и удваивают, усугубляют грубость черт. И все-таки от лица тети Оли исходит какая-то внутренняя, глубинная привлекательность. Особенно когда тетя Оля улыбается или смеется и поблескивает своими синими, по-девичьи острыми маленькими глазками.

— Ну неужели это все не приставленье, а? — в третий раз спрашивает она уже просто так, для себя.

— Вот еще, приставленье, — бурчит Мишанка, хмурясь. В отличии от матери этот малый всегда серьезен и не особенно разговорчив. — Како тако приставленье, если я только проснулся?

— И не слыхал, как я кричала?

— Вот еще!

— Рефлексец! — радостно говорит тетя Оля, уставя на меня поблескивающие синие глаза.

— Что за рефлексец, тетя Оля? Какой еще такой рефлексец?

— Да самый обыкновенный. Какой вы с Мишанкой в школе проходили, — ликует тетя Оля. — Хо! Все точка в точку попадат… Этот парнишшонка сызмальства меня сном своим донимал. В батеньку родимого храпун. Разозлил он меня как-то. Толкала, толкала — не берет. Схвати я ковшик воды да плюхни ему под одеяло. Ха-ха-ха! Веришь ли, в секунду был на ногах. С того случая вот уже двенадцатый год — бей, матерись, лаской улещай — глухо. А как намекнешь про водичку да булькнешь над ухом — моментом взлетает. Ить надо же так, а! — Тетя Оля в восхищении блестит глазами. — Двенадцатый год рефлексец держится, а?

Я откровенно хохочу: ну и тетя Оля, ну и выдумщица! Мишанка тоже улыбается. Длиннорукий и длиннолицый, некрасивый и медлительный, как журавль, он садится на ящик, берет с полочки обломок зеркала, гребешок и начинает неторопливо, с усердием расчесывать свои длинные, проволочно-жесткие рыжие вихры. Тетя Оля смотрит сперва на меня, потом на него и ни с того ни с сего, вроде мимоходом, замечает:

— А вы, поди, ребята, ночами-то сюда девок водите?

— Вот еще выдумала! — испуганно выпучивает большие, по-телячьи белесоватые глаза Мишанка. — Что городишь-то?

Тетя Оля не выдерживает и прыскает, сильно ширнув меня локтем под ребро. Как-то соседская болтушка Фенька Игонина рассказала тете Оле, что Мишанка еще ни разу даже не подходил ни к одной девчонке, что он боится их как черт ладана, за что и получил негласную кличку Монах. И вот теперь при случае тетя Оля подтрунивает над ним, чего он никак не может заметить.

— Чо городишь-то? — снова повторяет Мишанка.

— Батя! — говорит тетя Оля, хлопая себя по коленке. — Вылитый батя Онуфрий Ферапонтыч.

— Как улов-то? — спрашивает Мишанка.

— А-а-а… Сиредний улов.

— Чо скоро так седни?

— Хотела с поплавной сетью поплавать, да за карч задела, оборвала…

Тетя Оля блаженно вытягивает ноги в мокрых чирках, замолкает. Но лишь на миг.

— А утро седни было-о-о, — по-молодому бойко говорит она. — Изюм! Солнышко как шелк. А Ке-еть… Язви вас, и все-то вы проспали, засони окаянные! Вылазь давай из конуры, пошли на волю…

Тетя Оля легко встает с нар, направляется к дверце, молча спускается по лесенке в густую картофельную ботву.

Сидим на бревнышках возле прясла, потрошим рыбу. Рыбы этой — два березовых кузова, ведра по три каждый. Обычный тети Олин улов. В будни она управляется с ним одна, и довольно быстро, но сегодня воскресенье, у Мишанки выходной, я — в отпуске, поэтому орудуем втроем.

Работается в охотку. Рыба — в основном елец и чебак — жирная, крупная, как на подбор, и потрошить ее легко. Берешь за головку, кладешь на доску — чик! — готово. Чик! — готово. Распоротую рыбу — в бочку с рассолом, кишки — в прокопченный ведерный чугун. Через два дня бочка поедет на тележке в сельповский заготпункт, а чугун тетя Оля поставит на огонь и будет топить рыбий жир: «Только дураки выбрасывают потроха, в них-то и самая польза».

Время уже не раннее, по-летнему прыткое солнышко забралось повыше тополей, и на нашей улице оживление. Бренчат ведра, тюкают топоры, то из одного конца, то из другого летит озабоченный утренний говорок. Хотя «на улице» не совсем правильно, потому что дом наш — длинный, двенадцатиквартирный полубарак довоенного образца — с одной стороны подпирает высоченный дощатый лесозаводской заплот с колючей проволокой поверху, а с другой стороны… С другой стороны его опоясывают двухэтажные стайки, поленницы дров, зароды прошлогоднего сена, собачьи конуры, гаражики для мотоциклов, амбарчики для лодочных моторов, крохотные, чуть не в ладонь, но огороженные частоколом грядки под мелочь и прочее и прочее, плотно и беспланово налепленное одно на другое нашими хозяйственными жильцами. И лишь посредине этого светонепроницаемого горбыльного полукольца — так называемая улица, а точнее, довольно широкая и просторная, засыпанная от грязи толстым слоем опилок площадка, по краям которой два узеньких, стиснутых строениями прохода в мир, то есть в поселок, один — в сторону поссовета, другой — в сторону амбулатории и сельповского киоска.

И вот во всех уголках этой нашей необычной улицы сейчас утреннее оживление, стукоток, звяканье, голоса, но мы пока ни на что, кроме рыбы, не обращаем внимания. Сидим, склонив головы над дощечками, молча и сосредоточенно орудуем ножами.

Однако из кузова в бочку и чугун переброшено уже больше двух третей содержимого, неписаная норма на первый присест, и наконец после нескольких неопределенных вздохов тетя Оля откладывает свой нож и тянется, к ведру с водой, нараспев объявляя:

— Переды-ы-х…

Мы с Мишанкой распрямляемся.

А тетя Оля, сполоснув и обтерев руки, достает из-под фартука, откуда-то из потайного кармана, длиннющую самодельную трубку, неспешно набивает ее крупчатой махоркой из жестяной банки, раскуривает и, зажав трубку в зубах и попыхивая ею, как дымокуром, поднимает на нас взгляд, улыбчивый и веселый.

— Ну? — произносит она.

— Чо — ну? — хмыкает Мишанка.

— Ничо, — коротко вздыхает тетя Оля. — Вчера мимо Кедрового обрыва проезжала — веселье-е-е. Гармошка играет, пляс… Аж сердце защемило. Подъехать было хотела, да совестно что-то стало. Старуха, мол, а туда же, к молодым…

— Подъехала бы, чо ж, — бросает Мишанка с ухмылкой.

— Подъехала, подъехала, — передразнивает тетя Оля. — И чо вы, Минька, за парни с Колькой! Сидите, как сурки, ни танцы вам, ни девки ни к чему. Так ведь и состаритесь, половины жизни не изведав.

— Успеется, — говорю я.

— Еще бы не успелось, — подтверждает Мишанка.

— И-и-хх, господи! — В глазах у тети Оли снова вспыхивают острые искорки. — Мне бы ваши годы! И-и-хх, закружилась бы, закачалась бы, растопилась бы… А чо? — вдруг сразу охолонув, уже спокойно, с грустинкой говорит она. — Ведь взаправду половина жизни может мимо пройти так-то. Вот досидишься ты на стайке своей, вся ровня твоя, все девки взамуж повыходют. Схватишься, да поздно. И придется брать каку-нибудь тетерю с чужим выводком.

— Ну да, разбежался, — ухмыляется Мишанка. — Я уж если брать, то возьму такую… Никем никогда не троганную.

Тетя Оля меняется в лице.

— Дурак, — отрубает она. — Разве в этом суть…

Она хочет добавить еще что-то, покрепче, но в это время с левой стороны улицы, возле самой высокой и объемистой стайки, вдруг слышится истошный бабий крик, визг, ругань. А через малое время на середину двора с пустым ведром выбегает бабка Шутегова и мчится, раздувая юбку, к своему подъезду.

— Федот! — всхлипывая, голосит она на весь поселок. — Федот, змей сонливый! Оглох ли, чо ли, тварь старая! Опеть ведь все огурешные грядки обчистили. Начисто обчистили, цыганята проклятые! Вот паразиты навязались на нашу голову, чтоб у них рога на лбу повырастали, чтоб им пупы повыворачивало, чтоб все их потомки до девятого колена поносом изошли…

— Да, может, это и не цыганята вовсе, Семеновна, — тут же вступается тетя Оля. — Может, другой кто? Зачем же, не узнавши, такое на людей валить?

Справедливости ради надо сказать, что огуречные грядки у бабки Шутеговой обчищали и до приезда цыган. Летом вся молодежь у нас, начиная с пятилетнего возраста, спит на стайках и сеновалах, и ночные налеты на огороды у ребят что-то наподобие обязательного моциона перед сном у пенсионеров. Но взбешенную бабку Шутегову теперь ничем нельзя охолодить.

— А-а-а! — перебрасывает она весь свой жгучий гнев на тетю Олю. — И ты туда же! И ты с ними заодно! С черномазыми! Подкармливаешь их, привечаешь. Может, и на грядки вместе лазишь, речная тварь. Ну подождите, я вас всех к порядку приведу…

Она скрывается в подъезде, и еще долго оттуда слышатся ее брань и проклятия.

— От беспутная баба, — негромко говорит тетя Оля и плюется.

Что беспутная, это уж точно. Никто в нашем доме ее не любит. Вечно всех костерит на чем свет стоит. И чаще ни за что ни про что. То ей места под грядки мало, то другие дров больше ее Федота заготовили. А уж Федота своего довела чуть не до инфаркта, еле ноги передвигает… Дочка у нее была. Год назад родила без мужа. Так Шутежиха с первого дня выгнала ее с грудным ребенком. «Как нажила, так и корми, я не государство, у меня запасов нету…»

— От беспутная баба! — повторяет тетя Оля уже не так беспристрастно. — И откуль столь злости на людей в одном человеке набиратса? Подумаешь, ребятишки поозоровали. Так кто же в детстве-то не озоровал, а? Весь мир теперь из-за какого-то одного прыщавого огурчишка проклянет. А сама-то всю жизнь живет и хапат. Прямо тяжесть — жить рядом с такими людьми. Жалко, что я уже стара, неохота связываться, а то бы научила ее. Научи-и-и-ла бы… А чего! — Тетя Оля вдруг выхватывает изо рта трубку, угнездывается поудобней и, блеснув своими маленькими синими глазками, сразу как-то посветлев, говорит:

— Не верите, что проучила бы? А вот вы послушайте, какой я насчет этого скажу вам сказ!

«Сказы» у тети Оли находятся на все случаи жизни. И говорить их — для нее самое большое удовольствие. Особенно когда рядом такие слушатели, как я. Буду сидеть не шелохнувшись и час, и два. И хоть заранее знаю, о чем тетя Оля будет говорить дальше, потому что «сказов» этих у нее не так уж много и каждый из них повторяется чуть не дважды в квартал, всякий раз слушаю будто впервые, потому что всякий раз тетя Оля сказывает их по-иному, расцвечивая повествование новыми красками, и всякий раз подразумевает новую мораль. В зависимости от повода, по которому начат разговор…

Правда. Лето всегда пробегает как-то уж очень быстро. Вроде давно ли садили картошку, давно ли бегали смотреть на разлив Кети, давно ли собирали на гарях возле нефтебазы запашистую землянику и ели ее потом с холодным молоком, давно ли купались в Нечаевской протоке, изнывая от жары на раскаленном песке, а вот уж, глядь, — и за поскотиной осинки буреть начали, и пышная картофельная ботва почернела, одни будылья торчат, и утрами уже похрустывает под ботинками трава. Вроде вот оно, только сейчас было лето, и нет его. Пропорхнуло под окошком, будто пеночка-пересмешка, кувыркнулась, сверкнув зелеными крылышками, аленьким клювиком и солнечно-желтой грудкой, и — одна рябь в глазах, одни блестки слепящих красок, ничего не успел рассмотреть.

Зима — не то… Зима у нас поселяется спокойно, надолго и основательно. Она не слепит солнцем, не щеголяет, как модница, каждый день новыми нарядами, зато постоянно радует своей устойчивой, неизменной опрятностью, чистотой.

Рано начинает сыпать снег. Уже в ноябре. И сыплется-сыплется, будто из чьего-то щедрого лукошка, до самого апреля. Все засыпает он: и крыши домов, и огороды, и тротуары, и прясла, и поленницы дров. Все сравнивает в один цвет: не разберешь, где там была Шутежихина «постать», из-за которой она любого могла разнести вдребезги, где еще чьи-то владения; и даже сама бабка Шутежиха в спокойные и долгие зимние месяцы становится добрее и ласковей.

А снег летит, летит. Он насыпает прямо возле домов высокие суметы, целые горки, и с утра до вечера на этих горках барахтаются ребятишки. Оледеневшие, запорошенные, одни носы алеют.

Но особенно хороши морозные дни. Выйдешь на улицу, и дух захватывает: все неподвижно, прозрачно, будто хрустальное, и такая тишь, только слышен тонкий скрип снега под валенком.

В такие дни люблю я с Мишанкой возить воду.

В субботу мы прибегаем с ним с работы рано, еще засветло, и сразу же вытаскиваем из коридора санки с привязанной к ним деревянной бочкой-водовозкой. Она вся в ледяных потеках, в сосульках и кажется тяжелой и громоздкой, но везти ее легко — накатанные санки будто сами летят по снегу.

До колодца метров триста. Он у нас за амбулаторией и сельповским киоском, на площади, как раз напротив комсомольского общежития. Пока добежим туда, вволю набарахтаемся, накатаем друг друга, насмеемся. И откуда только игручее настроение приходит? Вроде как с неба сваливается.

Над невысоким в ледяной корке срубом два столбика. Между столбиками вал с гремучей цепью. Над валом палка-тормоз. Спихнешь бадью, чуть притормозишь палку — тух-тух-тух-тух! — замелькает, закружится вал. Потом — шлеп! — и все остановится. Это бадья стукнулась об воду.

Берешься за железные рукоятки и выкручиваешь ее. Потом обхватываешь двумя руками, тяжелую и студеную, и опрокидываешь над бочкой. Щелк-щелк! — пощелкивает на стенках бочки раскаленный на морозе ледок.

Возвращаемся медленно, осторожно, чтобы не опрокинуть. Дорога хоть и ровная и гладкая, но санки все равно качает, и вода из бочки выплескивается. Она падает свинцовыми шматками на обручи, веревки, и на них прямо на глазах вырастают сосульки. Остановившись, отломишь одну и хрустишь, как конфеткой-леденцом. До чего сладка!

А жарко, хоть пальто распахивай.

Первый рейс делаем к нашему подъезду. Берем ведра и начинаем таскать воду в дом.

Второй рейс — Мишанке.

В эти долгие зимние вечера мне казалось, что разговоры Спартака с тетей Олей насчет сплава леса — веселая, безобидная шутка. Во-первых, потому, что Спартак — этот оборотистый и пробойный, хоть и забулдыжный цыган — не только нарубить, но и приплавить лес умудрится чужими руками, легко и просто, без тети Олиного вмешательства. А во-вторых, потому, что тетя Оля… Ну, какой из нее все-таки плотогон?

А разговор они об этом ведут просто так: Спартак подзадоривает тетю Олю, тетя Оля подзадоривает Спартака. А ну-ка, мол, какой ты, что ты за человек? Сделаешь задуманное, не сделаешь? Подсмеиваются незаметно друг над другом. Ведь говорила же как-то тетя Оля, что человек для того и живет, чтобы веселиться, радоваться самому и веселить и радовать других.

Но я ошибался.

Как ни тянулись долгие зимние вечера, им пришел конец. Сколь не наметала пурга снега в сугробы, они в конце концов растаяли.

И ушли холода. И наступила весна.

А с наступлением весны кончились наши веселые посиделки у Типсиных, и тетя Оля со Спартаком и Радой и в самом деле стали собираться на Кеть, под Костенькино, где Спартаку местный лесник заготовил лес, но сплавлять его отказался…

Мы проводили их рано утром. Беспечным, молодым майским утром. Проводили весело, с добрым напутствием и пожеланием возвращаться скорее.