© Морозов М. Э., 2016

© «Центрполиграф», 2016

Хотя с момента окончания Великой Отечественной войны минуло уже более семи десятилетий, интерес к ее событиям в современном российском обществе по-прежнему не ослабевает. Тому есть множество причин, и одна из них – крайне затянувшийся процесс установления исторической правды об этом крупнейшем в истории России в ХХ веке событии. До сих пор всплывают события и имена из того далекого времени, которые ранее по тем или иным причинам не получили широкой известности, а зачастую и заслуженного почитания со стороны потомков. В эпоху советской власти пропаганда тех или иных, в ряде случаев даже вымышленных, подвигов определялась политической целесообразностью и решением соответствующих партийных и государственных органов. После 1991 года наблюдался обратный процесс, когда для того, чтобы прослыть настоящим героем, нужно было обязательно иметь реноме обиженного советской властью. Но на самом деле в 1941 году на защиту Родины поднялись обычные люди, граждане нашей многонациональной страны, совершенно не задумавшиеся над тем, как впоследствии будут подаваться их деяния. Попав в ряды вооруженных сил, подавляющее большинство из них старалось честно выполнить свой воинский долг, вне зависимости от отношений с властью.

В полной мере это относилось и к советским подводникам. В годы Великой Отечественной войны они потопили и повредили 185 кораблей и судов. Цена победы оказалась велика – 96 подводных лодок и более 3,5 тысячи подводников погибли.

Главной фигурой на любом подводном корабле всегда был командир. В годы войны в составе трех воевавших флотов (Северный, Балтийский, Черноморский) действовало 190 подводных лодок, которыми за указанный период командовало 268 командиров. 208 человек из их числа совершили по одному и более боевому походу, но лишь 137 выходили в торпедные или артиллерийские атаки. Реальных успехов добились только семьдесят девять из них. 45 командиров добивались успехов два и более раза. 105 командиров при различных обстоятельствах погибли или умерли непосредственно в годы войны, еще двое попали во вражеский плен, но смогли его пережить.

Даже эти лежащие на поверхности цифры передают огромный драматизм той схватки, которая велась под водой с 1941 по 1945 год. Естественно, в этой борьбе были свои достижения и свои герои. Причем по целому ряду причин имена настоящих героев стало возможным назвать лишь в наше время, когда, с одной стороны, спали идеологические оковы, с другой – стали доступны документы архивов, в том числе и зарубежных. В ходе углубленного изучения темы кристаллизовался список из десяти имен, кои, с нашей точки зрения, являются наиболее заслуженными командирами советских подводных лодок Великой Отечественной войны. Часть из них была удостоена звания Герой Советского Союза еще тогда, другая часть стала известна только сейчас, благодаря изучению архивных документов. Общее, что их объединяет, – практически полная неизвестность в современном российском обществе. Данная работа в первую очередь направлена на ликвидацию этой несправедливости, пропаганду подвигов этих людей и правдивый рассказ о том далеком героическом и трагическом времени.

Возможно, у кого-то возникнет вопрос, почему в книге отсутствуют имена двух наиболее распропагандированных командиров субмарин военной поры – Александра Маринеско и Николая Лунина. Это объясняется двумя причинами. Первая заключается в том, что, с нашей точки зрения, по своим реальным достижениям, с учетом различных обстоятельств, в том числе количества реальных побед, сложности обстановки, в которой они были одержаны, значимости потерь этих судов для противника, успехи Маринеско и Лунина уступали успехам героев настоящей книги. Во-вторых, Маринеско посвящена отдельная работа, вышедшая в издательстве «Центрполиграф» в начале 2015 года[1]. Работу, посвященную Н. А. Лунину, а точнее, его атаке на германский линкор «Тирпиц», предполагается сдать в одно из российских издательств до конца 2016 года.

Настоящая книга рассчитана не только на специалистов, но и на широкие круги общественности, интересующиеся правдой о Великой Отечественной войне и о людях, которые ковали победу непосредственно на фронте. При ее подготовке использована не только мемуарная и прочая общедоступная литература, но главным образом материалы отечественных архивов, в том числе личные дела, политдокументы и некоторые документы военной контрразведки. Подробности боев с силами противника, результаты атак и минных постановок даются на основе материалов германских, финских и румынских архивов. Именно детальное знакомство с документами противной стороны позволило сформировать список наиболее результативных наших командиров, жизнеописания которых мы и предлагаем вашему вниманию в настоящей работе.

Наши отцы и деды оставили нам в наследство Великую Победу, поэтому наш долг – сохранить память о ней и о них!

Все дальше уходят от нас годы Великой Отечественной войны, все труднее нам представить людей, быт и технику той эпохи. Не стоял на месте в послевоенное время и военно-технический прогресс в отношении подводных лодок. Современные субмарины обладают огромными боевыми возможностями и обширным арсеналом самых разнообразных средств поражения. В годы же Второй мировой войны они располагали, как правило, исключительно торпедным и артиллерийским оружием. Исключение составляли подводные лодки – минные заградители, которые в дополнение к стандартному составу вооружения могли ставить и якорные мины. Большие перспективы в использовании этого боевого средства выявились еще в Первую мировую войну. Хотя субмарины по понятным причинам не могли соревноваться с надводными кораблями и авиацией по числу выставленных мин, их наличие в составе каждого подводного флота считалось обязательным. Дело в том, что подводные минзаги могли проникать в глубинные районы вражеских вод, куда проход надводным кораблям был заказан, при этом сохраняя полную скрытность, недостижимую для авиации. Выставленные ими мины зачастую обнаруживались в самых неожиданных и, казалось бы, хорошо охраняемых местах, причем, как правило, только по факту подрыва судна. Уже из этого краткого описания вытекают два главных требования к постановкам из-под воды: ювелирная точность – выставленные в стороне от вражеского фарватера мины для противника безопасны, и абсолютная скрытность – ее потеря автоматически означает, что все мины будут вытралены, не причинив никакого вреда. С учетом этого ясно, что минная постановка предъявляет к командиру подлодки повышенные требования по сравнению с действиями в традиционном торпедно-артиллерийском варианте.

Имел в своем составе подводные минзаги и Военно-морской флот СССР. Способные и волевые командиры служили на многих из них, но изучение документов противника однозначно свидетельствует, что самым результативным постановщиком мин оказался командир североморской подлодки К-1 Михаил Петрович Августинович. В годы войны он осуществил двенадцать боевых походов в качестве командира, причем в восьми из них ставил мины. Именно таким оказалось и число подорвавшихся на них кораблей и судов противника, и все они, за исключением одного, затонули. Таким результатом не мог похвастаться ни один из наших командиров, воевавших исключительно артиллерией и торпедами.

Михаил Петрович родился 10 ноября 1912 года в Варшаве. Его отец Петр Николаевич работал лесоводом (лесничим) в государственном лесном хозяйстве. Являясь ин валидом, он не был призван на фронт Первой мировой войны, а в связи с поражением русской армии в Польше вместе с семьей уехал в эвакуацию в Кострому. Чуть позже Августиновичи перебрались в поселок Голицыно в пригороде Москвы, а с 1924 года переселились непосредственно в столицу. Отец и мать работали служащими, и семья, где кроме Миши имелась еще и дочь Татьяна, жила сравнительно неплохо. Михаил рос живым и развитым мальчиком и в 1929 году окончил семилетку. Еще будучи в школе, он активно участвовал в работе пионерской организации, а на последнем году обучения вступил в комсомол. После школы Михаил поступил в химический техникум, но в августе 1930 года, сразу после окончания первого курса, районный комитет комсомола предложил ему, как активисту и отличнику учебы, поступать в Военно-морское училище имени Фрунзе. Есть все основания считать, что Михаил и сам стремился стать военным. В то время как многие его сверстники оттягивали с поступлением в училища и военные школы до призывного возраста (в то время призывали в 21 год), он поступал, когда ему еще не исполнилось восемнадцати. Позднее эти четыре года форы дали ему возможность сделать головокружительную карьеру еще до начала Великой Отечественной войны. В 1930 же году комсомольская путевка и аттестат выпускника столичной школы дали ему возможность без труда сдать вступительные экзамены в училище имени Фрунзе, но спустя год после начала обучения произошло событие, которое чуть было не сбило Михаила с избранного пути. Дело в том, что в 1931 году на базе ВМУ имени Фрунзе было создано новое военно-учебное заведение – Военно-морское артиллерийское училище береговой обороны имени ЛКСМУ (тогдашняя аббревиатура комсомола) в Севастополе. Часть курсантов перевели туда, и в их число вошел Августинович. Два последующих года учебы пролетели незаметно, и в июле 1933 года Михаил выпустился из училища командиром по званию и артиллеристом по специальности. Несмотря на отсутствие знаний по устройству кораблей, и тем более подводных лодок, он, с учетом собственного желания, получил назначение на должность флагманского артиллериста отдельного дивизиона подводных лодок Северной военной флотилии.

Из простого названия должности невозможно оценить всю ответственность этого назначения. Дело в том, что предшественница могучего Северного флота – Северная военная флотилия – была сформирована только летом 1933 года из отряда кораблей Краснознаменного Балтийского флота, перешедших на Север по свежепостроенному Беломорско-Балтийскому каналу. В составе флотилии имелся и отдельный дивизион подлодок типа Д (Д-1, Д-2, Д-3), или «декабристов», как их называли по собственному имени головного в серии корабля. Эти первенцы советского подводного кораблестроения вошли в строй только в 1931 году, успели отходить на Балтике всего одну кампанию и вот теперь решением правительства направлялись на Север. Альтернативы этому решению фактически не имелось – другие лодки либо только строились, либо принадлежали к постройке царских времен, совершенно неприспособленной к суровым условиям этого театра. «Декабристы»[2] же являлись сравнительно крупными для своего времени кораблями – 934 тонны надводного водоизмещения, длина 78 метров, надводная скорость – 15, подводная – 8,5 узла. Вооружение субмарин состояло из шести носовых и двух кормовых торпедных аппаратов, а также одной 102-мм пушки. Последние-то и оказались в заведовании Августиновича. Дело в том, что в соответствии со штатом подводных лодок того времени за лодочную артиллерию отвечал командир торпедно-артиллерийской боевой части (БЧ-2-3). Свое основное внимание он, безусловно, уделял торпедам, поскольку именно они являлись главным оружием субмарин. Артиллерию же можно было использовать только в исключительно благоприятной обстановке, например против одиночного невооруженного торгового судна, да и то если оно не находилось под защитой собственных береговых батарей. Соответственным было и отношение к пушкам – как к запасному оружию, которое может и не пригодиться в боевой обстановке. Михаилу Августиновичу, который только что выпустился из училища, следовало не только организовать уход за вверенной материальной частью, но и фактически научить подводников недавно вступивших в строй субмарин стрелять. И он, надо отдать ему должное, с честью справился с этой задачей. В его аттестации по итогам первого года службы командир отдельного дивизиона Константин Грибоедов написал следующее: «Специальность знает хорошо. Энергичен, сообразителен, дисциплинирован, опрятен. Политически развит достаточно. В общественной работе принимает активное участие… В морской обстановке вынослив. Весьма способный и инициативный командир»[3].

Но было в молодом командире и еще кое-что, что заставляло окружающих обратить на него внимание и проникнуться авторитетом, – желание быть всегда и во всем лучшим. Близкий друг Августиновича, впоследствии контрадмирал и Герой Советского Союза, а в 1933–1934 годах – командир БЧ-2-3 подлодки Д-1 Иван Колышкин в своих мемуарах писал: «В ту пору пришел служить к нам дивизионным артиллеристом выпускник Черноморского военно-морского училища береговой обороны имени ЛКСМУ Михаил Петрович Августинович. Подводная служба увлекла его, и он начал старательно готовить себя к командирской работе, часто выходил в море, учился править ходовой вахтой»[4]. Иными словами, не имея училищной корабельной подготовки, он, чтобы не отставать от подводников, с которыми встречался ежедневно, стал осваивать морские премудрости практически, и вскоре в этом весьма преуспел. А ведь многие, даже выпускники училища Фрунзе, откровенно тяготились службой на субмаринах, тем более в условиях Севера. Помимо постоянно действовавших факторов, как то периоды полярных дней и ночей, постоянный холод, сильные ветры и волнение, жизнь подводников значительно осложнялась тем, что формирование флотилии происходило фактически на голом месте, при отсутствии специальной базы и жилой инфраструктуры. На протяжении двух лет лодки дивизиона базировались на мурманский торговый порт, а при совершении учебных походов экипажи жили на пароходе «Умба», который при формировании флотилии спешно переименовали в плавбазу. Если лодка выходила в продолжительный учебный поход одна, а такое регулярно практиковалось, то ее экипаж даже при стоянке у берега жил на борту. Это было весьма сомнительным удовольствием – на субмарине не имелось никаких обогревательных приборов, кроме разве что нагревавшихся за время движения в надводном положении дизелей. Молодой флагарт (принятое на флоте сокращение должности флагманского артиллериста) охотно участвовал в ближних и дальних походах, оказывая практическую помощь командирам боевых частей, и одновременно осваивал премудрости подводного дела. Он очень редко бывал в Мурманске и еще реже сходил на берег, как говорят моряки про увольнение в город. Не случайно первая жена Михаила Петровича – Зинаида Александровна (дочь капитана Совторгфлота) – не захотела переезжать к месту службы мужа и осталась в родном Архангельске, что в конечном итоге предопределило их разрыв.

В первые годы службы окончательно сформировались и остальные черты характера Михаила Петровича. Огромный жизненный оптимизм, энергия и амбициозность прекрасно сочетались у него с наблюдательностью, сообразительностью и усидчивостью при изучении незнакомого дела. В вопросах служебных отношений он был выдержан и тактичен, никогда не конфликтовал с начальством, вне службы много общался с друзьями, отличался веселостью и хорошо развитым чувством юмора. В аттестациях за ним регулярно отмечались всего два более или менее стабильно проявлявшихся недостатка: некоторая поспешность при принятии решений в сложной обстановке, что объяснялось горячностью и чрезмерной иногда энергией, и недостаточная требовательность к подчиненным, в первую очередь к сверстникам, с которыми Августинович водил дружеские отношения. Впрочем, со временем оба эти недостатка отпали сами собой.

Весь 1934 год Михаил Петрович проплавал на подлодках дивизиона. То же повторилось и в 1935 году. Походы «декабристов» становились все более дальними и продолжительными. Так, в 1934-м Д-1 и Д-2 впервые в истории советского подводного флота совершили плавание к берегам Новой Земли. В следующем году Д-1 уже на протяжении нескольких дней базировалась на губу Белушья на этом архипелаге, откуда выходила на отработку учебных задач. Личный состав дивизиона быстро осваивал северные широты и искусство эксплуатации своей боевой техники. Одним из передовиков в этом деле был Августинович. Командование обратило внимание на старания молодого артиллериста и не стало возражать против его желания стать настоящим командиром-подводником. Напротив, в конце 1935-го оно направило его на учебу в Ленинград, в командирский класс Учебного отряда подводного плавания. О том, как он зарекомендовал себя там, лучше всего скажет текст выпускной аттестации: «Способности хорошие. Сообразителен. Общее развитие хорошее. Добился отличных результатов в учебе. Дисциплинирован. Требователен. Политически развит хорошо. Волевыми качествами командира-подводника обладает. В общественной работе активен. Может быть назначен на должность помощника командира»[5]. Другой бы восполь зовался такой блестящей аттестацией и выбрал бы службу на «курортном» Черноморском флоте, но Михаил Петрович и не видел другой перспективы, как возвращение для совместной службы со старыми друзьями на Север. Так в августе 1936 года он стал помощником командира Д-3. Это оказалось весьма своевременным – субмарины отдельного дивизиона как раз собирались совершить очередной дальний поход.

14 августа все три подлодки вышли из Архангельска и взяли курс на Новую Землю. В походе принял участие командующий флотилией флагман первого ранга Константин Душенов. Правда, в Баренцевом море на лодке Августиновича возникла неисправность, и ей пришлось ненадолго зайти в Полярный (с конца 1935 года – главная база флотилии, а затем Северного флота). Тем временем Д-1 и Д-2 дошли до Новой Земли, прошли через пролив Маточкин Шар и впервые в истории советского подводного флота вошли в воды Карского моря. Далее лодки проследовали вдоль восточного побережья Новой Земли, но встретили ледяные поля и вынуждены были возвратиться назад. В Баренцевом море обе подлодки совершили продолжительное плавание вдоль западного побережья архипелага. 2 сентября Д-1, пройдя за поход 3094 мили, вернулась в Полярный, а Д-2, встретившись у берегов полуострова Рыбачий с Д-3, направилась по маршруту мыс Нордкап – остров Медвежий – Шпицбергенская банка – мыс Нордкап, откуда Д-2 12 сентября проследовала к Лофотенским островам. Д-3 тем временем занималась боевой подготовкой у берегов Рыбачьего. В Полярный обе лодки вернулись 26 сентября. За время похода Д-2 прошла 5803 мили в надводном и 501 милю в подводном положении, а Д-3 – в общей сложности 3673,7 мили. Это был один из «стахановских» рекордов своего времени, которым страна гордилась в такой же степени, как полетами Чкалова.

Весной 1937 года появилась возможность усилить подводные силы флотилии еще одним дивизионом подлодок, на этот раз «щук». В феврале 1938 года два отдельных дивизиона объединили в бригаду. Чтобы усилить экипажи не приспособленных к условиям Севера балтийцев местными кадрами, командование назначает в состав их экипажей несколько наиболее опытных «северян». В их числе и лейтенант Августинович, который становится помощником командира Щ-401. В этой должности ему предстояло пробыть всего несколько месяцев… Шел печально известный 1937 год, который оставил на теле Северного флота (флотилию преобразовали во флот в мае 1937 года) необычайно глубокие следы. Были арестованы и погибли в результате репрессий первый командующий флотом Константин Душенов, первый командир бригады Константин Грибоедов и многие другие, в число которых вошел командир Щ-401 Иван Немченко (его судьба неизвестна и по сей день). В октябре 1937 года Августинович стал командиром «щуки». У тех, кто уцелел после нескольких серий арестов, был неизбежен бурный кадровый рост. В результате уже в июне 1938 года Михаил Петрович стал командиром Д-1, а в октябре 1939 года – командиром дивизиона «декабристов».

Но не следует думать, что в период этой кадровой свистопляски командиры целыми днями ничего не делали, а только сидели и с дрожью ждали, когда за ними придут сотрудники НКВД. Настоящие командиры, а к ним относился и Михаил Августинович, по-прежнему совершенствовали теоретические и практические знания – свои и вверенных им экипажей. Уже на третьем месяце своего командования «декабристом» он ушел в плавание, которое стало новым рекордом своего времени.

21 сентября субмарина вышла из Полярного в 44-суточный автономный поход по маршруту мыс Цып-Наволок – Нордкап – остров Медвежий – остров Надежды – Новая Земля – остров Колгуев – Кольский залив общей протяженностью в 5842 мили. Отличием этого похода от предыдущих, где лодки практически все время находились в надводном положении, являлось то, что теперь имитировались настоящие условия боевой деятельности, где плавать придется в основном под водой. В общей сложности субмарина находилась в подводном положении 11 суток и прошла при этом 1001 милю, причем 31 октября она 24 часа непрерывно шла под водой без задействования средств регенерации воздуха. Всего за 1938 год Д-1 провела в море 120 суток, пройдя более 10 тысяч миль, из них 1200 под водой. В аттестации по итогам года предыдущий командир Д-1 а теперь командир дивизиона Вячеслав Карпунин не без ревности писал:

«Тов. Августинович М. П. из служащих, кандидат ВКП(б) с 1938 года.

В должности командира ПЛ Д-1 с июня 1938 г., до этого командовал ПЛ типа «Щ» в течение 9-ти месяцев. В текущей кампании приобрел соответствующие практические знания по организации, управлению и использованию оружия с ПЛ. Хорошо провел 45-суточное автономное плавание в условиях Севера, получил большой опыт в управлении кораблем в подводном положении. Лодка под его командованием заняла второе место на бригаде по боевой подготовке… Волевой и энергичный командир, но иногда излишне горяч. В море вынослив. В морской обстановке ориентируется. Твердыми знаниями по кораблевождению еще не обладает (кончил училище бер. обороны), но много работает над собой. Дисциплинирован, авторитетом среди личного состава пользуется. Политически развит. Тактическая подготовка удовлетворительная. Вывод: должности соответствует. Достоин присвоения военного звания «капитан-лейтенант». Необходимо повышение тактических знаний, вопросов кораблевождения»[6]. Примерно таким же было и содержание аттестации за 1939 год, но в выводах уже говорилось о том, что Августинович «по своей подготовке и организационным способностям может быть выдвинут командиром дивизиона подлодок типа «Д» (Карпунин в том же году поступил в Военно-морскую академию). Назначение состоялось в октябре 1939 года, за месяц до начала войны с Финляндией.

Несмотря на то что боевые действия с финнами на северном театре продолжались всего два дня – уже 1 декабря наши войска заняли Петсамо – единственный финский порт на побережье Баренцева моря, – боевые походы североморских подлодок[7] продолжались вплоть до заключения перемирия в марте 1940 года. Наше командование опасалось вмешательства в войну западных «демократий», которые неоднократно заявляли о поддержке Финляндии и посылали туда своих добровольцев и оружие. Субмарины СФ развер тывались вдоль побережья Северной Норвегии, примерно на тех же позициях, на которых им предстояло затем действовать на протяжении четырех лет Великой Отечественной. Командиры и экипажи лодок получили прекрасную морскую практику, освоились с условиями районов боевой деятельности. Михаил Петрович дважды выходил в боевые походы в качестве старшего на борту Д-1 (две другие подлодки дивизиона находились на ремонте в Ленинграде) и вводил в строй молодого командира «декабриста» Федора Ельтищева.

После окончания войны бригада подлодок снова вернулась к боевой учебе, результаты которой, впрочем, оценивались высшими инстанциями как не слишком успешные. Из-за напряжения в ходе войны, вскоре после заключения мира многие подлодки стали в ремонт, из-за чего редко выходили в море и выполнили мало практических торпедных стрельб. Кроме того, в качестве одного из основных недостатков называлась слабая отработка штаба бригады как органа боевого управления из-за частой смены начальников штабов. В октябре того же года командование Северного флота решило положить этому конец, назначив на должность постоянного начальника штаба, обладавшего знанием театра и служивших здесь людей, – Августиновича. При этом стоит отметить, что на день назначения ему еще не исполнилось 28 полных лет! Весьма вероятно, что это назначение спасло ему жизнь – 13 ноября при пробном погружении после ремонта единственная лодка его бывшего дивизиона Д-1 стала жертвой катастрофы и погибла со всем экипажем. Хотя разбирательство установило, что наиболее вероятной причиной гибели являлся дефект конструкции субмарины, в ходе его были вскрыты многочисленные нарушения в организации боевой подготовки со стороны командира бригады Павлуцкого. Вскоре он был снят. Новым комбригом стал Николай Виноградов, до того являвшийся командиром бригад «малюток» на Балтике и на Севере никогда ранее не служивший. В лице начальника штаба он нашел исполнительного и инициативного командира, которого оценил очень высоко.

«Штаб бригады, – писал Виноградов в своих мемуарах, – к счастью, составляли люди совсем иного склада. Не бездумные механические исполнители, а люди большей частью творческие, ищущие. Безусловно, разные по характеру, но зато все, как один, влюбленные в свою специальность, в лодки, в нашу бригаду.

Особая заслуга тут принадлежала капитану 3-го ранга М. П. Августиновичу, который был начальником штаба в предвоенную пору. Именно он сумел сколотить хороший, дееспособный штабной коллектив, настроил его работу на камертон деловитости и добросовестности. Энергичный, живой, подвижный, деятельный, Августинович, отличаясь превосходным знанием северного морского театра, корабельного состава, был толковым распорядителем и организатором, моей надежной опорой во всех делах»[8].

И действительно, за те девять месяцев, которые Михаил Петрович возглавлял штаб, он успел сделать очень многое. В другом месте своих мемуаров Виноградов с благодарностью вспоминает, что штабными работниками на случай войны и максимально приближенных к ней учений «были заблаговременно разработаны необходимые учебно-боевые документы: боевой приказ, боевая инструкция, примерные схемы районов боевого патрулирования и маршрутов переходов лодок к ним»[9]. Все это весьма пригодилось с началом военных действий. Комбриг был буквально в восторге от своего начштаба. «Служить бы нам с ним да служить. Но так случилось, что с Михаилом Петровичем мне пришлось расстаться буквально в первые же дни войны»[10]. Что же такое произошло? Ответ на этот вопрос прост, но в то же время до крайности необычен: с началом войны Августинович написал рапорт с просьбой вновь назначить его командиром подводной лодки!

Благодаря художественной литературе и мемуарам мы хорошо знаем, какой эмоциональный всплеск у наших людей вызвало известие о вероломном нападении фашистской Германии. Многие в первые недели войны писали заявления с просьбой зачислить их в ряды Красной армии или народного ополчения. В войсках, дислоцировавшихся в Средней Азии и на Дальнем Востоке, военнослужащие писали рапорта с просьбой направить их в действующую армию. Многим такие рапорта удовлетворяли, и они шли воевать на равнозначных должностях или даже получали повышения, если попадали во вновь формируемые соединения. Примерно аналогичные вещи происходили и внутри действующих флотов, когда речь заходила о формировании частей морской пехоты из тыловых подразделений. В то же время практически неизвестно случаев, чтобы кто-то из командиров руководящего звена просился бы на фронт на должность, опускающую его на две ступени вниз, чтобы лично принять участие в боевых действиях. Как говорится, «плох тот солдат, который не мечтает стать генералом», и потому военнослужащие крайне неохотно и болезненно воспринимают любые понижения в служебном положении. А тут сам и добровольно. Тем более если он и так служит в составе воюющего флота и никто и никогда не упрекнул бы его в том, что он не воевал, пусть даже и сидя в береговом штабе. Жизнь дается человеку только один раз, и шансов уцелеть в штабе намного больше, чем на боевой подлодке. Какой же силой характера и уверенностью в себе следовало обладать, как же надо было любить Родину, чтобы принять такое решение, не имевшее аналогов в нашем подводном флоте в годы войны?!

Собственно, и само желание у Михаила Петровича, и возможность его осуществить возникли не на голом месте. Вот что писал по этому поводу Н. И. Виноградов:

«Произошло так, что одна из больших подводных лодок – К-1 – осталась без командира. Капитан 3-го ранга К. А. Чекин, возглавлявший ее, внезапно заболел. На смену ему назначили было опытного подводника капитана 3-го ранга И. А. Смирнова, служившего до того в отделе боевой подготовки штаба флота. Он принял командование. Но при первом же серьезном испытании – внезапном налете вражеской авиации на одну из бухт, где стояла К-1, – у Смирнова сдали нервы, и стало ясно, что вынести тяжелой боевой нагрузки он не сможет.

Вновь «катюша» оказалась без командира. И тогда-то предложил свою кандидатуру на эту должность Августинович. Для меня его решение было крайне неожиданным, и поначалу я наотрез отказал ему. Но Михаил Петрович настаивал и в конце концов покорил-таки меня своей беззаветностью и своим бескорыстием. Ведь он просился не куда-нибудь – на лодку, где создалось трудное положение. Добавлю к этому, что в интересах дела он шел фактически на двойное понижение в должности.

Да, такое уж наступило время: каждому теперь не о должностях, не о личных удобствах надо было думать. В общем, пришел я к тому, что стремление Августиновича надо решительно поддержать. Без начальника штаба (а надеяться, что нового подберут быстро, не приходилось) на меня ложилась дополнительная нагрузка, но зато я твердо знал, что на К-1 будет командир, на которого всегда и во всем можно положиться. Вместе с Августиновичем мы убедили А. Г. Головко (командующий СФ. – М. М.) в необходимости данного назначения, и оно состоялось»[11].

Так Михаил Петрович стал командиром одной из новейших крейсерских подводных лодок.

Подлодки типа К, или, как их называли на флоте, «катюши», стали самыми крупными советскими субмаринами, принявшими участие в Великой Отечественной войне. Они проектировались в середине 1930-х годов для взаимодействия с эскадрами крупных надводных кораблей и дальнего крейсерства на коммуникациях противника. Таким образом, изначально в проект закладывалась значительная универсальность, одним из проявлений которой стало оснащение этих подлодок устройством для постановки мин. При надводном водоизмещении в 1500 тонн лодки этого проекта имели длину 98 метров, скорость 22,5 узла в надводном и девять в подводном положении, автономность до 50 суток. Их вооружение состояло из 10 торпедных аппаратов (шести в носу и четырех в корме), двух 100-мм и двух 45-мм пушек и 20 якорных мин. По штату экипаж состоял из 65 человек, в том числе десять комсостава. По меркам того времени это была самая большая и комфортабельная лодка – на ней даже имелась душевая кабина![12]

К-1 была построена в Ленинграде и вступила в строй в декабре 1939 года. Фактически сразу после того, как в 1940 году Финский залив и Беломорско-Балтийский канал очистились ото льда, была начата подготовка к ее переходу на Север. Он состоялся в июле, после чего экипаж до октября занимался боевой подготовкой, а параллельно – устранением «детских болезней», без которых никогда не обходился ни один головной корабль серии. После катастрофы Д-1 вся боевая учеба на бригаде замерла, а с декабря корабль начал гарантийный ремонт с участием специалистов с завода-строителя. Поставки необходимых запасных частей и оборудования осуществлялись так медленно, что субмарина не успела закончить технического обслуживания до начала войны. Еще хуже было то, что ее экипаж так и не успел за время непродолжительной боевой подготовки стать экипажем в полном смысле своего слова. Многие моряки знали технику своего корабля еще достаточно слабо, и практически ни у кого не имелось отработанных до автоматизма навыков. А ведь без этого на настоящей войне очень сложно одерживать победы, да и вообще уцелеть. Не мог знать матчасти и только что назначенный командиром Августинович. И хуже всего было то, что времени на раскачку практически не оставалось – командование спешило послать подводный крейсер в дальний поход.

Приказ о назначении Михаила Петровича состоялся 14 июля 1941 года, а уже 1 августа «катюша» вышла в море. Как и в мирные годы, первое ее плавание состоялось к берегам Новой Земли. Его целью, помимо отработки у членов экипажа морских качеств, являлась защита местного судоходства от немецких кораблей, которые перед этим совершили два рейда на наши коммуникации у побережья Кольского полуострова. Поход продолжался недолго и вряд ли относился к категории удачных. Утром 9 августа при очередном погружении оказались заклинены носовые горизонтальные рули подлодки, и она с большим дифферентом на глубине 60 метров ударилась носовой частью о грунт. От этого получили повреждения и перестали открываться крышки носовых торпедных аппаратов, в результате чего лодка лишилась возможности использовать более половины своего торпедного вооружения. Пришлось возвращаться в базу. Как оказалось, причиной аварии стал отставший от корпуса и упершийся в рули лист обшивки – излишне облегченная конструкция «катюш» не была рассчитана на постоянное плавание в суровых северных водах.

Следующей ступенью оморячивания молодого экипажа стал поход с 28 августа по 25 сентября 1941 года на самую удаленную позицию у норвежского побережья, в район порта Нарвик. Переход туда оказался нелегким, но еще большие испытания ждали моряков на позиции. Из 19 суток нахождения там в течение тринадцати поиск судов противника был невозможен из-за густого тумана или штормовой погоды. При первом же 8-балльном шторме была повреждена муфта переключения привода носовых горизонтальных рулей, из-за чего рули вышли из строя до конца похода. Сорвало семь съемных листов на палубе надстройки и несколько листов обшивки у левого пера кормовых горизонтальных рулей. В ночь на 21 сентября при осуществлении работ на палубе волной был смыт за борт боцман мичман Клементьев. Падение за борт в ледяных северных водах, да еще и в ночное время, на 99 % означает гибель. Многое зависит от того, насколько оперативно будут приняты меры по спасению, ведь любая лишняя минута, проведенная в холодной воде, может привести к остановке сердца. Но командир субмарины не растерялся, принял необходимые меры, и уже спустя 12 минут боцман вновь стоял на палубе и принимал поздравления со «вторым рождением»!

Несмотря на постоянно возникавшие сложности, Михаил Петрович при каждом удобном случае пытался подойти к вражескому берегу и обнаружить достойную атаки цель. Это оказалось весьма непросто. Дело в том, что западный участок вражеской коммуникации был защищен со стороны моря многочисленными шхерами. Шхерами называют небольшие скалистые острова у такого же скалистого и изрезанного берега. Мореплаватели стараются избегать плавания в шхерных районах, поскольку любая ошибка в кораблевождении может привести к посадке на мель или столкновению со скалой, что обычно имеет для судна самые неблагоприятные последствия. Исключением здесь не являются и подводные лодки. Их плавание в подводном положении в шхерном районе в период полярного дня осложнялось еще и тем, что командиру приходилось тщательно рассчитывать ресурс работы аккумуляторной батареи, заряда которой должно было хватить и на подход к шхерам, и проход между ними, поиск противника на внутреннем фарватере и отход в море. К этому необходимо добавить то, что в начале войны мы совершенно не обладали разведданными относительно того, как немцы охраняют норвежские берега, где у них развернуты посты наблюдения, береговые батареи и т. д. В этих условиях командирам приходилось считать, что наблюдательный пункт может находиться на любом острове и мысе, что вынуждало предпринимать излишние меры предосторожности. В результате Августиновичу не удалось ни разу выйти в торпедную атаку на корабли противника, хотя он несколько раз и наблюдал их с больших дистанций. В своих выводах после похода он писал: «Считаю, что район № 1 с его внутренними шхерными фарватерами является чрезвычайно затрудненным для действий такой большой подводной лодки, как К. Крайняя стесненность маневра, постоянная опасность оказаться на банках, сильное течение в узких рукавах фиордов чрезвычайно затрудняет и зачастую делает невозможным торпедную или артиллерийскую атаку»[13]. В то же время в этом походе К-1 прошла 4123 мили, а ее экипаж приобрел необходимую морскую выучку, и ему стали доверять еще более ответственные задания.

Таким заданием стала постановка мин, для чего К-1 вышла в море 21 октября. Здесь необходимо сделать небольшое отступление. Дело в том, что само минное устройство «катюш» отличалось большой оригинальностью. Обычно подводные лодки ставят мины из специальных горизонтальных труб или вертикальных шахт. Там мины плотно прилегали к стенкам с направляющими и перемещались только при постановке при помощи тросовой системы или под воздействием собственного веса. На подлодках типа К все было иначе: мины хранились в специальной минно-балластной цистерне, которая находилась прямо под центральным постом. Там они стенок не касались, а просто стояли на рельсах до момента начала постановки. Когда постановка начиналась, они перемещались по рельсам при помощи тросового механизма до сделанного в днище цистерны люка, через который выпадали под действием собственного веса. Теоретически такая система сулила заметную экономию в весе и объеме, но на практике все оказалось не так просто. Раньше мы уже писали, что первый же поход показал, что, несмотря на свои размеры, «катюша» не обладала достаточной прочностью для плаваний в условиях Севера. Это в полной мере относилось и к минному устройству, которое до войны даже не успело пройти всех необходимых испытаний. Впрочем, все это выявилось далеко не сразу. Сами мины имели специальную конструкцию и нигде, за исключением «катюш», не использовались. Промышленность только разворачивала их выпуск, в связи с чем на момент начала войны ни одной мины этого типа на складах Северного флота не имелось. Именно поэтому на свою первую постановку «катюша» вышла только в октябре. Впрочем, главные сюрпризы ждали ее экипаж впереди.

Лодка прибыла на позицию вечером 22-го, но не смогла немедленно приступить к постановке из-за густых снежных зарядов, снижавших видимость временами до полного нуля. Норвежский берег не наблюдался, а раз так, то штурман К-1 не мог уточнить своего места, и первое из главных требований к постановке – точность – не могла быть достигнута. А ведь лодке вновь предстояло проникнуть на шхерный фарватер и поставить мины между берегом и островами – таким способом командование Северного флота пыталось заставить суда противника ходить открытыми морскими путями, где их поджидали торпедные подводные лодки. Ожидая хорошую погоду, «катюша» дождалась шторма – вечером 23-го волнение усилилось до шести, а затем до 9–10 баллов по 12-балльной шкале Бофорта. В таком состоянии море находилось в течение трех дней. Жуткая четырехдневная болтанка страшно вымотала экипаж. К тому же начались поломки – из-за крена, доходившего до 53 градусов (!!!), из аккумуляторных батарей неоднократно выливался электролит, нарушилась их изоляция и произошла серия коротких замыканий. Лопнули сварные швы находившейся внутри прочного корпуса топливной цистерны, и 200 кг соляра затопили артиллерийский погреб и одну из аккумуляторных ям. Пока моряки устраняли все эти поломки, в минно-балластной цистерне временами слышались сильные стуки. Вечером 26-го шторм начал утихать, а утром 28-го появилась возможность уточнить свое местонахождение. Августинович сразу же погрузился и направился в район, где ему следовало произвести постановку мин. Прибыв в точно назначенное место, «катюша» начала ставить мины. Пять первых вышли хорошо, но дальше произошло непредвиденное: одновременно застряли мины в люках левого и правого борта (впоследствии они самопроизвольно выпали в случайном месте), кроме того, в минном устройстве левого борта оборвалась лебедка. Постановку пришлось прервать и уйти в море для осмотра. В ночь на 29-е минно-балластная цистерна была вскрыта и морякам довелось увидеть результаты трехдневного безумства морской стихии. «Большинство мин, как левого, так и правого борта, – писал Августинович в своем боевом донесении, – вследствие перенесенного шторма соскочили с рельс, развернулись и своими роликами стояли прямо на дне цистерны»[14]. С большим трудом экипажу удалось вручную установить мины правого борта на рельсы, а левого борта – разоружить и примотать тросами. Следует подчеркнуть, что проникнуть внутрь минно-балластной цистерны можно было только через расположенные на палубе погрузочные люки. После того как команда минеров спустилась туда, люки пришлось задраить – без этого в случае возникновения опасности субмарина не смогла бы погрузиться. Минеры знали, что в критической ситуации лодка уйдет под воду, минно-балластная цистерна заполнится, а они погибнут, и тем не менее смело пошли на задание. Шесть с половиной часов ждал Августинович, когда неполадки в минном устройстве будут устранены. К счастью, враг за это время не обнаружил субмарины.

После завершения работ в распоряжении командира осталось только восемь мин правого борта, которые он должен был выставить в другом районе. Это было осуществлено днем 29 октября. Командир считал, что постановка прошла без сучка и задоринки, но на самом деле последняя мина была найдена после возвращения в базу застрявшей в люке. В последующие дни вплоть до отзыва в базу Августинович пытался действовать на шхерном фарватере, но новый шторм и снежная буря свели все его усилия на нет. Тем не менее командование не посчитало поход К-1 совсем уж неудачным. По донесению самого Михаила Петровича вечером 29-го в направлении места второй постановки он наблюдал сильный взрыв и последующий полуторачасовой пожар на воде, что предположительно означало гибель на мине вражеского танкера. Тем не менее в немецких документах никаких сведений о взрывах и тем более гибели судов в эти сутки нет. И все-таки постановка «катюши» не осталась безрезультатной. На первой из двух выставленных банок днем 8 ноября подорвался германский пароход «Флоттбек», шедший в составе конвоя в норвежский порт Киркенес, откуда осуществлялось снабжение войск немецкого горнострелкового корпуса, действовавших на мурманском направлении. О гибели судна советскому командованию стало известно спустя две недели, после того как одна из британских подводных лодок, временно действовавших в составе Северного флота, привезла в Полярный захваченного в море капитана норвежского судна, давшего много полезных сведений об организации немецких перевозок и потерях, нанесенных им подлодками Северного флота. Главным же результатом похода стало то, что экипаж поверил в своего командира, понял, что с ним он придет к новым победам. После того как Михаил Петрович днем 29 октября дал большей части команды посмотреть в перископ на разыгравшийся в море пожар, среди краснофлотцев пошли такие разговоры: «Вот теперь и мы имеем боевой успех. Теперь надо топить фашистские корабли торпедами»[15]. В экипаже выросла дисциплина, некоторые краснофлотцы, списанные на берег Августиновичем за дисциплинарные проступки, теперь обещали исправиться и умоляли командира взять их назад.

И все-таки нашлись и такие, кто считал, что командир К-1 ведет себя в море недостаточно активно и избегает настоящего боя с врагом. Служили они в политотделе бри гады подводных лодок и считали своим долгом всячески «взбадривать» подводников, чтобы те докладывали о все новых и новых победах. А успехи бригады к тому времени казались весьма солидными. До конца 1941 года подлодки Северного флота, совершенно не понеся потерь, доложили о 52 торпедных и артиллерийских атаках, тридцать три из которых считались успешными (после войны по документам противника подтвердился успех только пяти из них). Военный совет флота возбудил ходатайство о преобразовании бригады в гвардейскую, на нескольких командиров были написаны представления к награждению званиями Героев Советского Союза. По заявкам подавляющее большинство командиров имело на своем счету потопленные торпедами или артиллерией корабли, а тем, кто таких побед не имел, политотдел бригады объявил настоящую войну. Августинович в категорию неудачников вроде бы не попадал, но и победных докладов от него поступало не так много, как хотелось бы. Перед октябрьским походом на подлодке поменяли комиссара, но и новый политработник не узрел в действиях Михаила Петровича ничего неправильного, за что после возвращения получил упрек в пассивности и малой компетентности в подводных делах. Доказывать свою храбрость командиру К-1 предстояло в новом походе.

«Катюша» вышла в море 14 декабря на этот раз с задачей нарушать коммуникации немцев на участке между норвежскими портами Тромсё и Хаммерфест. В минное устройство был загружен полный запас мин, который ей надлежало выставить небольшими группами – банками – в различных местах вражеской коммуникации. С этого и начали. Вечером 16-го субмарина приблизилась к норвежскому берегу и приступила к постановкам. Полярная ночь была в разгаре, и командир решил ставить мины из надводного положения. Несмотря на активное плавание в районе большого количества норвежских рыболовных мотоботов, которые могли обнаружить лодку и сообщить об этом немцам, подводный крейсер проник в глубину Ульфс-фьорда и начал ставить мины. Дважды К-1 вызывали сигналами с береговых постов, но Августинович как ни в чем не бывало проходил мимо, оставляя вражеских наблюдателей в недоумении – а не померещился ли им в ночной мгле темный корпус неизвестного судна. Ведь русские корабли никогда не пытались проникнуть в глубь шхерного района. Выставив три минные банки, Михаил Петрович решил пополнить заряд аккумуляторных батарей. «Катюша» стала под скалой у берега, укрытая падающей тенью, и приступила к зарядке. Здесь она, казалось, надежно укрыта от глаз противника. Но, как назло, пошел снегопад, и очень скоро корпус подлодки начал напоминать плавучий айсберг, резко контрастировавший на фоне темной скалы. Субмарину могли в любой момент заметить с берега и обстрелять. Чтобы избежать этого, Августинович приказал выслать на верхнюю палубу матросов с метелками, которые сметали снег за борт. Увидев, что командир вместо срочного погружения продолжает как ни в чем не бывало заряжать батарею, комиссар схватился за сердце и ушел с мостика внутрь лодки. Лично для него все подозрения в трусости Михаила Петровича развеялись как дым. С наступлением сумерек, означавших полярный рассвет, К-1 погрузилась и выставила две оставшиеся банки. Но и после этого командир не стал выходить из шхерного района, желая понаблюдать за минными полями. Впрочем, противолодочная оборона противника в этом районе оказалась не такой слабой, как это могло показаться первоначально.

Утром 18 декабря, когда лодка шла в надводном положении, прямо по курсу был замечен одиночный буксир. Михаил Петрович объявил боевую тревогу и начал сближаться с целью для торпедной атаки. Внезапно, когда дистанция до судна еще составляла полторы мили, буксир открыл огонь по подлодке из автоматической пушки. В этой ситуации рассчитывать на успех торпедной атаки не приходилось, и Августинович счел за благо уклониться погружением. Дальнейшие события показали, что это решение оказалось единственно правильным. На самом деле принятым за буксир кораблем оказался немецкий охотник за подводными лодками Uj-1214, шедший в головном охранении крупного конвоя. Немецкое командование было неприятно удивлено, узнав, что в глубине шхерного района действует советская подлодка. Для ее поиска было выделено четыре тральщика, которые искали «катюшу» на протяжении двух суток. Но знатоки подводного дела из политотдела расценили поведение командира совсем иначе. «Вместо того, – писалось в политдонесении, – чтобы уничтожить буксир артиллерийским огнем, лодка погрузилась, тем самым уклонилась от поставленной ей задачи, не пытаясь даже использовать своих преимуществ перед противником в артиллерийском вооружении»[16]. В одиночку «катюша» действительно превосходила охотник в огневой мощи, но любое попадание в нее с пробитием прочного корпуса привело бы к тому, что лодка не смогла бы погружаться и, тем самым, автоматически потеряла бы свое важнейшее преимущество. Весьма вероятно, что это привело бы ее к гибели точно так же, как полгода спустя в бою с кораблями противника погибла однотипная К-23. Тем более что к охотнику наверняка присоединились бы и остальные корабли конвоя. Будучи по специальности артиллеристом, Августинович все это учитывал, но доказать свою правоту в этом эпизоде мог разве что ценой собственной жизни. В результате преследования «катюша» оказалась вытесненной в море, где попала в шторм, продолжавшийся шесть суток. Снова все повторилось, как и в октябрьском походе, – треснули швы топливных цистерн, выплеснулся электролит, возникли многочисленные мелкие поломки и замыкания. Несмотря на это, после окончания шторма и устранения повреждений Михаил Петрович снова предпринял попытку проникнуть в шхеры, где днем 28 декабря атаковал торпедами пару немецких охотников. Несмотря на то что экипаж слышал взрывы, торпеды, к сожалению, прошли мимо. Но это не означало, что в этом походе лодка не добилась боевого успеха. Вечером 26-го на выставленном в Ульфс-фьорде заграждении погиб норвежский пароход «Конг Ринг», зафрахтованный немецким командованием для перевозки своих солдат-отпускников. После подрыва на мине судно старой постройки продержалось на воде всего несколько минут и затонуло с большей частью перевозившихся пассажиров – 257 из 269 находившихся на борту немецких солдат не пережили рождественскую ночь. С учетом тяжести понесенных противником утрат эту победу можно назвать самой значимой из всех, каких наши подлодки добились на Северном морском театре за годы войны.

Командование бригады поставило за поход Августиновичу заслуженную хорошую оценку. В его аттестации за 1941 год указывалось: «Подводная лодка К-1 к выполнению боевых задач подготовлена хорошо. Смелыми и решительными действиями [Августинович] утопил один фашистский транспорт. Выставил три активных минных заграждения у берегов противника. Установлена гибель двух транспортов противника на минах, выставленных подводной лодкой К-1. Предан делу партии Ленина – Сталина и социалистической Родине. Политически и морально устойчив, хорошо знает свое дело, грамотный командир-подводник. Кораблем управляет хорошо. Дисциплинирован, состояние дисциплины на корабле в удовлетворительном состоянии. В начале командования кораблем требовательность к подчиненным была недостаточна, сейчас повышается. Организация службы стояла на низком уровне в начале войны (потеря плавучести, выстрел боевой торпедой у пирса), за последнее время на корабле улучшилась. Занимаемой должности соответствует. Достоин посылки на учебу в академию»[17].

Но ни в какую академию Августинович поступать не стал – не для того он писал рапорт о переводе на должность командира подлодки. Вместо этого он снова пошел в море. Пятый поход «катюши» состоялся в январе – феврале 1942 года на восточный участок коммуникации в районе Тана-фьорда. И в этот раз подлодка ставила мины, но из-за неудачно выбранного в штабе Северного флота места постановка не имела успеха. Тогда решили вновь обратить внимание на западный шхерный район коммуникаций. Туда «катюша» совершила свой шестой поход в апреле 1942-го. Он стал одним из самых удачных и в полном объеме продемонстрировал командирский талант Августи новича. На подходе к месту постановки первой банки он обнаружил два тральщика, осуществлявшие контрольное траление фарватера. Пронаблюдав за ними пару часов, Михаил Петрович точно установил, где пролегают курсы вражеских кораблей, и после ухода тральщиков выставил там две группы мин.

Редко судьба одного командира подводной лодки похожа на судьбу другого. Те, кто встретил 22 июня на этой должности уже к середине войны, как правило, уходили на повышение. Конечно же если раньше не погибали… На смену им приходили другие – те, кто служил помощниками командиров на сражавшихся флотах или командирами на Тихоокеанском флоте. И все-таки находились и такие, кто провоевал на командирской должности с начала войны до завершения активных боевых действий на своем театре. Если исключить тех, чьи лодки простояли длительное время в ремонте, остаются всего пара человек, и среди них на заслуженном первом месте – Михаил Васильевич Грешилов. С начала войны до мая 1944 года он, последовательно командуя двумя подлодками ЧФ, совершил 25 боевых походов и провел в море 259 суток. В результате двадцати двух торпедных и двух артиллерийских атак он уничтожил четыре и повредил один корабль противника, что по числу боевых успехов уверенно выводит его на первое место среди командиров-черноморцев. По количеству совершенных боевых походов он на втором, а по сумме проведенных суток в море – на четвертом месте среди всех командиров Великой Отечественной. Грешилову принадлежит и еще один необычный рекорд: обе подлодки, которыми он командовал, были удостоены гвардейских званий – высшего отличия для кораблей ВМФ СССР.

Родился Михаил Васильевич 15 ноября 1912 года (по новому стилю) в деревне Будановке близ станции Свобода недалеко от Курска.

«Годы детства, – вспоминал впоследствии Грешилов, – оставили в памяти немного примечательных событий. Рос я в семье крестьянина, которому прокормить нас, двоих детей, было нелегко. Отец вернулся с империалистической войны инвалидом, и ему было трудно вести хозяйство.

Помнится, когда наша сельская учительница Анна Михайловна, добрейшей души человек, определила меня на учение в железнодорожную школу в Курске, в семье возник серьезный вопрос, где достать башмаки для поездки в город? Стоптанные отцовские сапоги годились только пасти скотину да ездить с дедом в ночное. Самая крепкая обувь оказалась у моей матери Прасковьи Николаевны, в ее ботинках и отправился я в новую городскую школу»[22].

Это то, что Михаил Васильевич мог написать в своих мемуарах. «Подводной частью айсберга» являлось то, что еще и до призыва на войну Грешилов-старший был склонен к злоупотреблению алкоголем и со временем у него на этой почве развилось психическое заболевание. Перспектив остаться в деревне и зажить полноценной жизнью у Михаила не было. Надо было выбиваться в город, тем более что в период учебы в сельской школе у него обнаружились большие способности. Всю свою оставшуюся жизнь прославленный подводник с благодарностью вспоминал свою первую учительницу Анну Михайловну, разбудившую в нем страсть к наукам.

Весной 1929 года Михаилу удалось окончить семилетку, что в то время соответствовало канонам среднего образования. Из всех наук ему лучше давались технические, что объясняло желание юноши продолжить обучение по соответствующему профилю. Удобный случай подвернулся очень скоро. Комсомол, являвшийся в те годы настоящей путеводной звездой для молодых людей, предложил Михаилу поступать в фабрично-заводское училище уральского Магнитогорска. По всей стране радио и газеты ежедневно сообщали о грандиозном строительстве, развернувшемся в ходе первых пятилеток на горе Магнитной, и легко было понять стремление молодого человека стать причастным к этому выдающемуся событию. В составе группы из шести десяти курских комсомольцев Михаил покинул родной дом, чтобы стать рабочим металлургического гиганта. Но раньше предстоял еще год учебы по специальности электрика, учебная практика на предприятиях Донбасса. К моменту их окончания наш герой освоил эксплуатацию многих агрегатов, составлявших сложное электрическое хозяйство коксохимического завода. Вернувшись в Магнитогорск, Михаил лично принимал участие в монтаже оборудования и пуске двух первых батарей коксового завода. Сознание того, что именно он произвел первый кокс для доменных печей знаменитой Магнитки, до конца жизни наполняло сердце героя-подводника законной гордостью. Затем незаметно пролетели еще три года трудной, но интересной работы, в ходе которой Грешилов заслужил право стоять вахту в качестве сменного мастера.

Годы учебы в ФЗУ и работы на комбинате окончательно сформировали характер Михаила Васильевича. Его основными чертами являлись спокойствие, деловитость, уверенность в себе, которые сочетались с внимательностью и необычайной доброжелательностью к людям. Михаил никогда не рвался на высокие трибуны, не стремился пустить пыль в глаза окружающим. Он просто выполнял порученное ему дело и старался делать это максимально тщательно. Он специально не стремился к карьерному росту, он просто был уверен в том, что добросовестное выполнение своих обязанностей и стремление повысить квалификацию обеспечат ему продвижение вперед. В любом коллективе такие люди не находятся на первом плане, но именно они являются той «солью земли», тем фундаментом, на котором основывается успех в любом серьезном деле – как капитан Тушин в Шёнграбенском сражении, описанном в первом томе романа Льва Толстого «Война и мир»!

Должность сменного мастера не являлась пределом желаний молодого рабочего – он считал, что способен на большее, и прекрасно понимал, что для этого необходимо продолжить образование. Где именно и как, ему подсказало время…

«Как-то секретарь комсомольской ячейки известил нас, что объявлен набор добровольцев в военно-морской флот. Я никогда не видел кораблей, но мой приятель, работавший в одной со мной смене на коксовых печах, горячо советовал мне пойти во флот. Он служил на Балтике, плавал на крейсере и рассказывал о военных кораблях с таким искренним восторгом, что трудно было не поддаться его совету и не поверить его утверждению, что настоящим электриком можно стать только на борту современного боевого корабля.

– Там, – убеждал он, – ты пройдешь академию электротехники»[23].

Именно так в июне 1933 года Михаил Грешилов стал курсантом Военно-морского училища имени Фрунзе в Ленинграде. После сдачи вступительных экзаменов его определили в штурманский дивизион сектора училища, готовившего командиров для подводного флота. Учеба давалась ему легко. Как он сам вспоминал в мемуарах, ему в практическом плане очень помог опыт работы электрика, а усидчивости и смекалки ему было не занимать. Летом 1937 года он выпустился из училища с лейтенантскими нашивками, женился и отправился служить по распределению на Черноморский флот. Его первой подводной лодкой стала «щука» Щ-202. «Щуки» относились к подводным лодкам среднего типа, составлявшим в то время основу советского подводного флота. Эти почти что 600-тонные корабли имели длину 59 метров, скорости 12,3 и 8,5 узла над и под водой соответственно, шесть торпедных аппаратов, четыре запасные торпеды и две 45-мм пушки. Экипаж по штату составлял 40 человек, из них семь относились к начальствующему составу. Одним из них был штурман, который помимо непосредственных и весьма ответственных обязанностей являлся еще и командиром боевой части, куда входили рулевые, штурманские электрики, связисты и акустики. Времени у молодого лейтенанта на раскачку не было – пришлось за считаные недели врастать в круг весьма многочисленных ежедневных обязанностей. Позднее Михаил Васильевич вспоминал: «Два года штурманской службы на подводной лодке были для меня самым значительным этапом на пути к самостоятельной командирской деятельности. Мне посчастливилось проходить службу под руководством опытных, чутких командиров, в дружной среде товарищей, которые научили меня управлять подводным кораблем и руководить его экипажем»[24]. И действительно, оба командира Щ-202, при которых довелось служить Грешилову, – Михаил Бибеев и Георгий Апостолов – были отличными моряками и способными воспитателями. В годы войны Бибеев служил на Севере командиром гвардейской краснознаменной подлодки Д-3, а Апостолов – на Черном море командиром подводного минного заградителя Л-24. Оба отдали свои жизни за Родину в тяжелом 1942 году. Но раньше они успели воспитать множество настоящих моряков, среди которых посчастливилось оказаться и Михаилу Грешилову.

Прекрасная школа, преподанная талантливому ученику, не пропала даром. Командование заметило способного молодого штурмана, и уже в январе 1939 года наш герой получил назначение на должность помощника командира подлодки А-1 того же флота. И здесь ему предстояло пройти серьезную школу, но уже опираясь не на положительный, а на отрицательный пример. Командиром этой субмарины являлся сравнительно немолодой человек, призванный на службу из кадров торгового флота, который так и не сумел стать военным моряком. Вся организация службы на корабле, боевая подготовка экипажа легли на плечи Грешилова, с чем он прекрасно справился. После такой проверки на зрелость для Михаила Васильевича не составило никакого труда сдать экзамены в командирский класс Учебного отряда подводного плавания и оказаться одним из лучших в своем выпуске. Так летом 1940 года он стал командиром новейшей «малютки» М-35 XII серии.

О «малютках» у нас писалось многократно, но либо хорошее, либо вообще ничего. В 30-х же – 40-х годах среди подводников ходила поговорка «Кто на «малютке» не бывал, тот и горя не видал». Созданная для несения прибрежной дозорной службы подлодка имела весьма неказистые размеры (206 тонн надводного водоизмещения, 44,5 метра длины) и слабые боевые характеристики (два торпедных аппарата без запасных торпед, 45-мм пушка). Экипаж состоял всего из 18 человек, в том числе трех комсостава. Лишь в первые месяцы войны в помощь им ввели четвер того командира, поскольку наличным составом нести ходовую вахту было очень тяжело (механик вахту не нес, а командиру и штурману лодки приходилось менять друг друга на вахте через каждые 4 часа, пока подлодка находилась в море). Условия обитаемости также оставляли желать много лучшего. Один из командиров субмарин военного времени Николай Белоруков так вспоминал свою службу на «малютке»:

«Действительно, условия на этих подводных лодках оставляли желать лучшего. Достаточно сказать, что, кроме единственного небольшого диванчика и крохотной подвесной койки, спальных мест у личного состава на этих лодках не было. Поэтому в море команда не раздеваясь отдыхала кто где: торпедисты – под торпедными аппаратами, мотористы – за дизелем, электрики – за электромотором. Я спал во втором отсеке (на центральном посту) под штурманским столом.

Внутри подводной лодки было холодно и сыро. Когда лодка уходила под воду, корпус постепенно отпотевал, и в скором времени холодные капли дождем начинали сыпать на личный состав, приборы, механизмы, и все промокало насквозь.

Кока на этих подводных лодках не было, и горячие блюда стряпали торпедисты, в распоряжении которых находились три электрических бачка: по одному для каждого блюда. Торпедисты, разумеется, не имели достаточной кулинарной подготовки. Приготовленная ими даже из отличных продуктов пища была невкусной, и команда предпочитала есть консервы»[25]. Почему мы так подробно описываем условия обитания на подлодках этого типа? Да потому, что в годы войны Михаилу Грешилову предстояло совершить на своей М-35 девятнадцать боевых походов продолжительностью от двух до четырнадцати суток каждый!

Но все это произошло потом, а пока экипажу предстояло еще ввести свой корабль в строй. Корпус субмарины был построен на горьковском заводе «Красное Сормово», а затем по железной дороге перевезен для достройки в черноморский Николаев. В августе 1940-го ее спустили на воду, но только в начале весны 1941-го завершили все мон тажные работы и испытания. Подъем флага состоялся 30 марта. Этот день сохранился в памяти Михаила Васильевича навсегда:

«Я скомандовал: «Военно-морской флаг поднять! Заводской спустить!»

В эту минуту я подумал: «Пройден важный рубеж на моем жизненном пути. Комсомолец, попавший из курской деревни во флот, принимал на себя ответственную роль командира корабля. Вот эти люди, замершие в строю на борту лодки, отныне будут выполнять свой долг перед Родиной, следуя моим приказаниям, слушая мою команду. Они должны повиноваться моей воле, учиться у меня… Смогу ли быть таким командиром? Есть ли у меня все, что необходимо для этого?»[26]

Изучали корабль командир и матросы вместе. Но командир, кроме того, успевал и изучить моряков. Спокойствие, скромность и простота в общении располагали к нему людей, многие из которых были ровесниками Михаила. Вскоре он мог уже безошибочно предсказать, как каждый из них будет вести себя в боевой ситуации, кому можно доверять без оглядки, а кому надо еще что-то объяснить, подсказать или же помочь решить проблемы, отвлекающие его от службы. «Фирменной особенностью» Грешилова являлось стремление привить всем и каждому любовь к своему неказистому боевому кораблю как к самому современному на тот момент оружию, которое им доверила Родина для выполнения своего воинского долга. Необходимо признать, что эта работа имела большой успех. Моряки сплотились вокруг своего командира, и, вопреки известной поговорке, на первых же учебных торпедных стрельбах, состоявшихся буквально накануне войны, экипаж получил отличную оценку.

Стоит заметить, что Михаил Васильевич успевал не только быть «отцом солдату», но и прекрасным семьянином. В 1938 году у него родился первенец – сын Евгений, а вслед за ним в 1941 году – второй сын, которого нарекли Виктором.

22 июня М-35 встретила в Севастополе. Заблаговременно в городе была объявлена воздушная тревога, личный состав, отпущенный в увольнения, прибыл на корабли как раз к отражению налета немецких самолетов. В 12 часов дня из известной речи В. М. Молотова моряки узнали, что налет был не случайностью и не провокацией, а самой настоящей войной. О том, что она продлится 1418 дней и ночей, будет сопряжена с небывалыми испытаниями и многочисленными жертвами, тогда еще никто не знал. И несмотря на то что моряки догадывались, что сокрушение нацистской военной машины окажется нелегким делом, все они горели желанием принять в этом активнейшее участие. Хотя экипаж был еще не до конца отработан, командование доверило 28-летнему капитану на пятые сутки войны вывести корабль в боевой поход. «Перед рассветом мы пришли в свой район, – вспоминал Грешилов, – а с восходом солнца погрузились на перископную глубину… Девять суток экипаж вел наблюдение, а противник все не показывался. С первыми проблесками утра мы погружались, а когда солнце ныряло за горизонт и серая пелена моря сливалась с потухшим, таким же серым, небом, мы всплывали для зарядки батарей. Экипаж досадовал: дни уходят, а мы бездействуем. Казалось, только мы одни во всем флоте сейчас не используем своего оружия против врага… Экипаж возвратился с первой позиции без боевого успеха»[27].

Последовавшие вслед за этим между июлем и сентябрем второй, третий, четвертый и пятый походы также не только не увенчались успехами, но даже не сопровождались встречами с противником. В этом не было ничего удивительного, поскольку большинство позиций подлодок было развернуто командованием вблизи своих берегов на случай попытки немцев высадить морские десанты в Крыму и на Кавказе. Ничего подобного, как стало известно после войны, немецкое командование и не замышляло, больше рассчитывая на свои танковые клинья, поддержанные бомбардировщиками люфтваффе. У многих черноморских подводников нетерпение перешло в раздражение, которое, после того как враг вышел к Одессе и Перекопу, сменилось отчаянием. Большинство в те дни испытывало схожие чувства, но только не Михаил Грешилов. Подводя итоги первых походов, он впоследствии писал: «Но я, не говоря про это вслух, в душе все же был доволен. Экипаж привык к длительному пребыванию на позиции и, как говорится, обжил море, свыкнулся с тысячью всевозможных мелочей боевого похода, тех мелочей, из которых складывается дисциплинированность и четкость действий команды боевого корабля в ответственные минуты встречи с врагом»[28]. С оценкой, сделанной в мемуарах, трудно не согласиться, тем более что хорошее качество отработки экипажа проявилось весьма скоро.

Только в шестом походе Михаилу Васильевичу досталась по-настоящему боевая позиция – участок вражеской прибрежной коммуникации между румынскими портами Констанца и Сулина. В тот момент этот район был свободен от вражеских мин, а противолодочных кораблей в германо-румынском флоте на тот момент еще не имелось. Казалось бы, подходи к берегу, атакуй и топи. Но на самом деле все было далеко не так просто. Огромное количество песка и ила, выносимого в море через рукава устья Дуная, делали район очень мелководным. Даже «малютке» развернуться здесь оказалось весьма нелегко. Это проявилось в первой же атаке.

В полдень 18 октября, когда М-35 находилась в районе Портицкого гирла Дуная, были обнаружены три буксира, каждый с двумя паромами на прицепе. Грешилов объявил боевую тревогу и начал маневрирование для атаки. Сразу же выяснилось, что толща воды у берега уступает той, в которой могла уместиться «малютка» с поднятым перископом. Решение пришло в голову Михаила Васильевича мгновенно – спуститься из боевой рубки в центральный пост, приспустить за счет этого перископ на несколько метров так, чтобы он только чуть высовывался из перископной тумбы, и продолжить сближение. Несмотря на это, во время выхода в точку залпа М-35 неоднократно «чиркала» о грунт – ведь глубина моря в этом месте составляла всего лишь 8,5 метра! Атака затянулась. И только через два часа, когда суда противника вышли на глубины, превышавшие 10 метров, Грешилову удалось сблизиться на дистанцию 5 кабельтовых. Он произвел выстрел одной торпедой по парому, шедшему с первым буксиром, а спустя несколько минут – по парому, шедшему со вторым буксиром. Взрывов не последовало. Зато вместо этого подводники услышали разрывы артиллерийских снарядов, ударявшихся о воду, – противник заметил сначала следы торпед, а затем высовывавшийся из воды перископ. Что же касается торпед, то они прошли под днищем паромов, поскольку имели большую установку глубины, чем мелкосидящие плавсредства. Первый «боевой блин» получился «комом», но даже эта неудача прекрасно характеризовала командира и его экипаж. В действиях Грешилова явно просматривались энергичность, инициатива и военная смекалка, в действиях моряков – четкость и слаженность. Далеко не все наши подводники в 1941 году были способны на такое…

Поскольку торпеды в ходе атаки оказались израсходованы, М-35 вернулась на базу в бухте Балаклава. Приняв торпеды и пополнив запасы, «малютка» через сутки снова вышла для крейсерства в тот же район. В течение трех дней командир маневрировал в непосредственной близости от берега, но, кроме сторожевых катеров и парусных шхун, ничего не встречал. Лишь днем 26-го Грешилов обнаружил очередной буксирный караван. Учитывая предыдущий отрицательный опыт, он решил не тратить торпед на мелкосидящие цели, а отойти на большие глубины, следовать параллельным конвою курсом и с наступлением сумерек при возможности атаковать его артиллерией из надводного положения. О последовавшем Михаил Васильевич вспоминал так:

«Остаток дня мы провели в преследовании каравана. С нетерпением ждали наступления темноты. После заката я отдал команду:

– По местам стоять! К всплытию!

Сколько раз приходилось произносить эти, привычные слова, но в эту минуту мне показалось, что они прозвучали впервые.

Нас охватило знакомое каждому подводнику волнение перед выходом в атаку. Еще минуту – и мы окажемся лицом к лицу с врагом…

Не отходя от окуляра перископа, я слушал доклады старшин.

– В первом отсеке стоят по местам!

– Во втором отсеке стоят по местам!..

Мой помощник лейтенант Бодаревский, с подчеркнутой выправкой, торжественно отчеканивая каждое слово, доложил:

– В лодке стоят по местам к всплытию!

Через мгновение послышалось характерное шипение продуваемой средней цистерны. Несколько секунд мы держались в позиционном положении, продолжая наблюдать за караваном. Теперь никто не мог обнаружить нас в сгустившей темноте до той минуты, пока мы сами не дадим о себе знать.

Силуэты буксиров и барж были еще отчетливо различимы. Мы пошли на сближение. Артиллерийские расчеты заняли свои места. Я приказал сосредоточить огонь по груженым баржам.

Первый выстрел сделал командир орудия Миргородский. С буксиров стали отвечать. Снаряды ложились позади нас. Мы продолжали сближаться с караваном, ведя огонь. Два снаряда уже угодили в баржу, строй каравана нарушился, но тут показались катера-охотники, привлеченные перестрелкой. Нельзя было ради нескольких барж рисковать лодкой. Скрепя сердце я отдал команду к погружению.

Так закончилось наше первое боевое столкновение с противником. Никто не испытывал удовлетворения от этой встречи, но мне приятно было отметить, что экипаж действовал четко»[29].

Лишь через много лет после окончания войны Михаил Васильевич узнал, что переживать за отсутствие явных признаков успеха в том ночном бою совершенно не стоило. Как оказалось, «малютка» атаковала группу немецких самоходных паромов. Тянувший их румынский буксир с началом атаки обрубил концы и бросил два подопечных парома на произвол судьбы. Атака подлодки и сильное волнение привели к тому, что оба парома оказались выброшены на берег. Спасти немцам удалось лишь один, а другой – № 35 – был разрушен осенними штормами. Так экипаж М-35, сам не ведая об этом, открыл боевой счет. И наоборот, атака, произведенная на следующий день по немецкому транспорту «Лола», стоявшему в порту Сулина, оказалась безуспешной. С борта подлодки слышали взрыв и видели дым над гаванью, но на самом деле это были тучи пыли, поднятые взрывом торпеды при ударе о мол. Вторая торпеда ударилась в борт судна, но не взорвалась из-за технического дефекта. Для того чтобы сделать этот залп, Грешилову пришлось на протяжении нескольких вечерних часов то всплывать, то погружаться, чтобы миновать песчаные отмели перед входом в гавань. Как писали авторы труда «Боевая деятельность подводных лодок ВМФ СССР в Великую Отечественную войну», «действия командира были смелыми, решительными, и только благодаря отказу оружия он не добился боевого успеха»[30].

Дальнейшая боевая деятельность на протяжении нескольких месяцев складывалась так, что экипаж М-35 просто не имел возможности встретиться с врагом. Началась героическая оборона Севастополя, и все подлодки Черноморского флота были переведены для базирования на кавказские базы. Действовать оттуда у берегов противника «малютки» не могли – им просто не хватало дальности плавания. Снова, как и в летние месяцы, экипажи многих лодок узнавали о войне только из газет и сводок Совинформбюро. А обстановка на Черном море действительно оставалась весьма тревожной: в начале ноября защитники Севастополя отразили первый немецкий штурм, в конце декабря – второй. Командование и военный совет Черноморского флота во главе с командующим адмиралом Ф. С. Октябрьским возглавляли оборону и бессменно находились в городе. Вслед за победой под Москвой началось общее наступление Красной армии по всему фронту. Не обошло оно стороной и южного стратегического направления. 26–28 декабря в разгар боев за главную базу Черноморского флота советское командование внезапно для противника высадило ряд крупных десантов на Керченском полуострове. Немцам пришлось прекратить штурм и оставить Керчь и Феодосию. Правда, нашим надеждам на скорое освобождение всего Крыма тогда не суждено было сбыться.

Война дала нам множество имен героев, но не со всеми из них людская память обошлась справедливо. До настоящего времени дошли имена только тех, кто совершил один яркий подвиг и отдал за него свою жизнь, либо тех, кто добился ряда менее впечатляющих боевых достижений, зато дожил до конца войны. Спорить с причинами, обусловившими такую избирательность народной памяти, бесполезно. Вместо этого попытаемся описать жизнь и судьбу человека, ставшего самым результативным среди командиров советских подводных лодок в 1941 году и ныне почти полностью забытого.

Будущий герой родился 4 июня (по новому стилю) 1908 года в селе Старые Кайдаки в пригороде Екатеринослава (ныне Днепропетровск). Отец Александра Даниил Федорович был крестьянином-бедняком, но не чуждым водной стихии. Близость Днепра и крайняя нужда заставила его освоить смежную специальность – стать лоцманом на сплаве леса через днепровские пороги. Видимо, поэтому он был призван для прохождения срочной службы не в армию, а на флот. Призыв совпал по времени с Русско-японской войной, в результате чего Даниил Девятко стал одним из матросов печально знаменитой 2-й тихоокеанской эскадры, которая потерпела сокрушительное поражение в Цусимском сражении. Ему посчастливилось не погибнуть от японских снарядов, а попасть в плен, где он провел полтора года. После возвращения на родину в семье Девятко и родился второй сын Александр. Пока маленький Саша рос, началась империалистическая война, и отца снова призвали на Балтийский флот. На этот раз его служба протекала спокойнее, и в начале 1918 года он вчистую демобилизовался и вернулся в родную деревню. В Гражданской войне никто из семьи Девятко участия не принимал, но это не значит, что она оказалась вне временных процессов. Юг Украины неоднократно переходил из рук одной враждующей группировки в руки другой, что привело к крайнему обнищанию тамошнего крестьянства. Не стала исключением и семья Девятко. В результате в конце 1919 года после окончательного установления здесь советской власти родители были вынуждены отдать 11-летнего Александра, который перед этим успешно отучился четыре года в сельской школе, в городской детский дом. Кроме него, в семье было еще трое детей – старший брат Роман, устроившийся на работу в охране железной дороги и убитый грабителями, а также младшие сестра Дарья (1910 года рождения) и брат Николай (1915 года рождения).

В детдоме наш герой находился до лета 1922 года, когда начал самостоятельную трудовую деятельность – пошел по стопам отца, начав подрабатывать на сплаве леса через пороги. Работа эта была сезонной, и в остальное время Александр помогал отцу по хозяйству. В 1923 году юноша вступил в комсомол, а в следующем году с образованием ячейки ВЛКСМ в родном селе стал ее секретарем. Тогда ему едва исполнилось 16 лет. Осенью 1924 года по комсомольской путевке он поступил в педагогический техникум Днепропетровска, который окончил в августе 1926 года и вернулся учительствовать в родное село. Должно быть, учеба давалась ему сравнительно легко – высокий лоб и умное выражение лица Александра на всех фотографиях говорят о врожденном интеллекте. Если учеба в техникуме и работа учителем дали ему необходимый минимум образования и приучили к общественной деятельности, то упорству, добросовестности и инициативе он наверняка научился, работая в хозяйстве отца. К 1927–1928 годам хозяйство Девятко стало середняцким – в нем имелось пять десятин надельной земли (начинали с 1,8 десятины, а остальное купили у соседей), две лошади, корова, несколько механических орудий труда. Наверное, тяжело было со всем этим расставаться, когда в 1929 году в деревне объявили о создании колхоза. Тем не менее вся семья решительно вступила в него. Практически одновременно с этим Александр стал кандидатом в члены РКП(б) и инспектором ликбеза Днепропетровского района, годом позже – секретарем местного райисполкома. Казалось бы, жизнь удалась, и можно было через местные органы решить вопрос и с призывом в армию по месту жительства, тем более что по существовавшим тогда нормам Александру, как человеку с образованием, требовалось отслужить всего год, но все получилось иначе.

Должно быть, под впечатлением рассказов отца наш герой добился того, чтобы его направили служить на Балтику – иначе такое совпадение просто трудно объяснить. Попал он на флот простым краснофлотцем – в 1-ю артиллерийскую бригаду береговой обороны Балтийского моря в Кронштадте. Спустя год он сдал положенные экзамены на командира запаса, но увольняться не стал. По-видимому, именно в службе на флоте он обнаружил свое призвание, понял, что именно так принесет максимальную пользу Родине. Ему искренне нравилось изучать военное дело со всеми его профессиональными премудростями, подолгу общаться с краснофлотцами – такими же ребятами из народа, как и он сам. Сохранившему целомудрие простой крестьянской жизни, ему была чужда тяга к ленинградским ресторанам и прочим соблазнам большого города. Потому неудивительно, что он быстро стал одним из лучших, и отцы-командиры просто не могли налюбоваться на нового старшину-сверхсрочника. С точки зрения военной службы в его характере не было ни одного изъяна.

Единственное, чего Александру не хватало, так это образования, но он с крестьянским упрямством засел за книги и добился при этом поразительных успехов. В конце 1933 года он поступил на параллельные курсы Военно-морского училища Фрунзе (так тогда назывался учебный поток училища, где учились те, кто поступал с командирских должностей непосредственно с флота), которые окончил по первому разряду в конце 1937 года. Одновременно с выпуском ему присвоили персональное воинское звание лейтенант, причем выслугу засчитали с января 1936 года, когда на флоте только и были учреждены звания. В период обучения с Александром приключилась единственная неприятность за весь период его службы в ВМФ – в начале 1935 года он потерял партбилет. В то чрезвычайно идеологизированное время за такой проступок наказывали весьма жестоко, и в сентябре 1935 года его исключили из рядов ВКП(б). Тем поразительнее выглядит тот факт, что уже в декабре того же года сам политотдел училища ходатайствовал о восстановлении Александра в рядах коммунистов. Начальник политотдела Надеждин писал: «Тов. Девятко является ударником БП (боевой подготовки. – М. М.). Политически грамотен, идеологически устойчив, активный коммунист. Достоин быть членом ВКП(б)»[39]. Решение об исключении заменили на строгий выговор, который был снят в июне 1938 года за новые успехи в боевой и политической подготовке.

Гармоничный рост Александра сопровождался и успехами в личной жизни. В 1933 году он женился на жительнице Днепропетровска Лии Вольфовне, с которой, должно быть, познакомился еще в период учебы в педагогическом техникуме. Спустя год у них родилась дочь Людмила.

По распределению Александр Данилович попал служить минером на черноморскую субмарину Л-4. Неизвестно, стремился ли сам Девятко к службе на подводных лодках, или его туда забросила военная судьба, ясно только одно – и на этом месте он служил исключительно добросовестно, проявлял максимальное стремление к тому, чтобы овладеть всеми секретами специальности, стать мастером своего дела. С апреля 1938 года командиром Л-4 стал талантливый подводник Павел Иванович Болтунов, который к началу войны дослужился до должности командира 1-й бригады подлодок ЧФ и снова стал непосредственным начальником Девятко, который тогда уже командовал Щ-211. Но все это произошло гораздо позже. К концу же 1938-го, буквально за год своей службы Александр Данилович сумел заслужить рекомендацию командования продолжить учебу в командирском классе УОПП. Именно к моменту окончания учебного отряда летом 1939 года и относится первая сохранившаяся в его личном деле аттестация. Имеет смысл привести ее целиком:

Ярослав Иосселиани родился 23 февраля 1912 года в селе Лахири в грузинской области Сванетия. В одной из своих мемуарных книг Иосселиани так характеризовал свою родину: «…в котловине между Главным Кавказским и Сванским хребтами расположена крохотная страна Сванетия. До самой Октябрьской революции мир почти ничего не знал о Сванетии. Точно так же и сваны почти ничего не знали о цивилизации. Огражденные со всех сторон непроходимыми ущельями и перевалами, доступными лишь в определенные месяцы года, сваны тысячелетиями жили оторванными от всего остального мира… В детстве я и мои сверстники не имели представления о колесе, и я испугался, впервые увидев телегу. Обыкновенное колесо, с которым дети знакомятся еще до того, как научатся самостоятельно ходить, показалось мне чудом. Не знали я и мои сверстники и почти ничего из того, что детям многих поколений казалось обычным, повседневным: современного жилья, книжки и карандаша, мощеных улиц, печки с дымоходом, лампы и многого другого»[51]. Ярослав, или, как его тогда звали, Яро, рос в бедности и рано приобщился к физическому труду. Он пас скот, помогал взрослым на сельскохозяйственных работах. Труд заставил его рано повзрослеть, но, как писал сам Ярослав, «не потушил красок жизни». Тем не менее крайняя нужда заставила семью Иосселиани искать счастья за пределами родной Сванетии, там, где находились, как это называли сами сваны, «Широкие страны». В 1922 году семья пешком перебралась в Абхазию и поселилась в селе Дали. Отец Ярослава Коция стал местным активистом и вскоре был избран председателем сельсовета. Он определил сына в школу села Ажара, где Яро впервые сел за школьную скамью и услышал русскую речь. Дом семьи Иосселиани и школа находились в нескольких километрах друг от друга, и на следующий год отец смог устроить сына в школу-интернат города Гагры. Из-за почти полного отсутствия элементарных знаний (в ажарской школе Ярослав смог только выучить грузинский алфавит) двенадцатилетнего мальчика зачислили только во второй класс. Труднее всего Ярославу давался русский язык. Из-за этого он получил кличку «мужской род» – в сванском языке рода отсутствуют, и мальчику было тяжело научиться ими пользоваться. Тем не менее своим упорством и трудолюбием он вскоре добился того, что его перевели в седьмой класс, а затем приняли в комсомол. Окончить программу средней школы удалось только к 1931 году.

«Стать моряком я мечтал с тех пор, – писал в мемуарах Иосселиани, – как узнал, что существует море и что по нему плавают корабли. После окончания школы-интерната я поступил в педагогическое училище, но вскоре сбежал из него на теплоход «Абхазия», делавший регулярные рейсы между Одессой и Батуми. Никогда в жизни я не испытывал такого душевного трепета, как в тот день, когда мы с Сашей Дживилеговым – моим товарищем по училищу, сбежавшим вместе со мной, – пришли наниматься в матросы к старшему помощнику капитана «Абхазии»[52]. Увы, стать моряком тогда Ярославу не довелось – его отыскали, вызвали в обком комсомола и после взыскания вернули в педучилище. Будущий ас-подводник без особого желания отучился там два курса, после чего тот же обком комсомола, идя навстречу его желанию, а также заполняя пришедшую из центра разнарядку, направил его в Ленинград поступать в Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе.

Курсантом училища Ярослав стал в июне 1934 года в возрасте 22 лет. К этому времени его характер уже вполне сложился, и нельзя сказать, что привыкание к военной службе проходило без сучка и задоринки. Не раз сказывались весьма характерные для жителей Кавказа черты – горячность, излишняя самоуверенность и болезненное самолюбие. Был случай, когда курсант третьего курса Иосселиани задержался на два часа в увольнении, стараясь выиграть приз за лучшее исполнение мазурки на танцах, за что был удостоен и приза, и 10 суток ареста на гауптвахте. В другой раз Ярославу было стыдно признаться, что он никогда не стоял на коньках, что чуть было не закончилось серьезной травмой. Но постепенно лучшие качества – трудолюбие, упорство и хорошая память – брали верх. Со временем от кавказской горячности и самолюбия осталось только обостренное чувство справедливости, заставлявшее Иосселиани идти на конфликт с начальством, когда он считал себя правым.

В июне 1938 года Ярослав окончил училище и получил назначение на Черноморский флот штурманом подводной лодки Щ-207. Эта лодка, которой командовал капитан-лейтенант Илларион Фартушный, в то время считалась одной из лучших на флоте. Фартушный сумел сколотить, воспитать и обучить отличный экипаж, хотя использовал при этом довольно жесткие методы. В своих мемуарах Иосселиани так описал первые минуты их знакомства:

«– Вы назначены командиром штурманской боевой части. Документы ваши я уже смотрел, учились вы, как видно, неплохо, а теперь надо служить!..

– Так точно! – вставил я.

– Сегодня же примите дела, ваш предшественник должен завтра отбыть к новому месту службы…

– Так быстро?..

– Что значит «быстро»? Завтра корабль выходит в море на две недели. Не будем же мы ждать одного человека.

– Сразу… штурманом я, наверное, не смогу. Если бы кто-нибудь помог на первое время…

– Я ваш командир и буду помогать вам, если это потребуется. А теперь идите и принимайте дела, каюта штурмана напротив моей, там вас уже ждут.

Я вышел из каюты командира ошеломленный. В позорном провале в качестве штурмана подводной лодки я теперь не сомневался. Но самое ужасное было то, что путь к отступлению был отрезан: командир безоговорочно приказал принимать дела и готовиться к выходу в море»[53].

Этот первый поход запомнился Ярославу надолго: без какой-либо дополнительной подготовки или посторонней помощи, хотя и под пристальным вниманием командира, он научился стоять вахту, самостоятельно осуществлять прокладку курса, воспитывать личный состав штурманской боевой части.

«Увлеченный своими штурманскими делами, я не замечал, как бегут дни, и был удивлен, когда корабельный фельдшер, оторвав очередной листок календаря, заявил, что мы уже две недели «утюжим» Черное море.

Эти две недели многому меня научили. Я стал чувствовать себя вполне самостоятельным штурманом, и мне иногда уже казалось, что опека командира корабля только мешает мне в работе. Тогда я не понимал еще всей ответственности командира-воспитателя за подчиненных ему людей и их подготовку по специальности. Не понимал я также и того, что мало знать свое дело вообще. Кроме хороших и прочных знаний, нужны еще навыки, доведенные подчас до автоматизма, вошедшие в привычку. Мне казалось, что, как только я мало-мальски освою работу штурмана, командир уже не будет стоять рядом со мной на вахте, проверять мои прокладки курсов, решения астрономических задач. А на деле получалось наоборот. Фартушный становился все более придирчивым и требовательным ко мне и как к штурману, и как к вахтенному командиру»[54].

Справедливость этих требований молодой офицер понял лишь позже, а пока за добросовестное выполнение штурманских обязанностей он был выдвинут на следующую должность – помощника командира подводной лодки. Для того чтобы ее занять, Ярослав с ноября 1939 года по ноябрь 1940 года учился в командирском классе Учебного отряда подводного плавания имени С. М. Кирова в Ленинграде. После его окончания он получил назначение на новейшую черноморскую «щуку» – Щ-216, которая в это время заканчивала достройку и сдаточные испытания в Севастополе.

Мало кому из советских подводников Великой Отечественной войны выпали такие испытания, как Сергею Прокофьевичу Лисину. Его боевая карьера была короткой и яркой, как жизнь падающей звезды. «Автор» самого результативного похода советской подводной лодки в годы войны оказался в плену, но с честью выдержал все выпавшие на его долю испытания и в 1945 году вернулся к службе на флоте. Расскажем о его жизни по порядку.

Сергей родился 26 июля (в переводе на новый стиль) 1909 года в городе Саратов в семье рабочего. Его отец Прокофий Алексеевич Лисин работал столяром-краснодеревщиком на мебельной фабрике, мать Аграфена Ивановна – работницей на табачном предприятии. Семья Лисиных снимала жилье в полуподвальном помещении, и если бы не революция, то единственной перспективой Сергея было бы повторение пути отца. Впрочем, даже и после 1917-го ни Сергей, ни его родители и не помышляли о другом. В 1919 году будущий ас-подводник пошел в начальную школу, в которой ему удалось отучиться только пять классов – крайняя нужда заставила пойти трудиться на мебельную фабрику. В том же 1925 году Сергей вступил в комсомол. Работал он самозабвенно и не избегал комсомольских поручений. Как активного комсомольца его, только что достигшего 20-летнего возраста, приняли в коммунистическую партию. Для него, как и для многих молодых людей того времени, с комсомолом и партией ассоциировались самые светлые надежды на будущее, на построение коммунистического общества, где каждый будет трудиться по способности, а получать по потребности. Ради этого молодежь 1930-х готова была ехать на край света и трудиться почти круглосуточно, невзирая на неимоверно тяжелые условия быта.

Внес свою лепту в строительство объектов первых пятилеток и Сергей – по призыву комсомола (к тому времени Лисина уже успели избрать членом бюро одного из городских райкомов ВЛКСМ) в составе семи тысяч добровольцев он уехал строить Сталинградский тракторный завод. Добровольцы прибыли в январе 1930 года, а уже 17 июня с наскоро собранного конвейера сошел первый трактор. Комсомольский секретарь не отсиживался в теплом кабинете, а начал осваивать новую специальность – ученика слесаря механосборочных работ. Любознательность, врожденная сообразительность и трудолюбие дали возможность Сергею освоить новую трудовую специальность в кратчайшее время. Этим он вызвал неподдельное уважение со стороны опытных рабочих. Как комсомольский вожак Лисин отличался живостью характера, неподдельным вниманием и заботой о рядовых комсомольцах. В нем не было ни йоты зазнайства или чванства, что так часто проявлялось в выходцах из народа, выдвинутых в вихре революционных перемен на ответственные посты. Так что нет ничего удивительного в том, что он был избран комсомольским секретарем и на новом месте. Параллельно с выпуском тракторов комсомольцы продолжали достройку завода, а Сергей, кроме того, все свободное время посвящал самообразованию. Ему было неудобно перед рядовыми комсомольцами за то, что он, их секретарь, мог бы допускать ошибки, вызванные недостатком знаний, или не ответить на вопрос из какой-либо области. Партийное руководство заметило старательность Лисина, и очень скоро он оказался на освобожденной работе – заведующим массово-экономическим отделом Сталинградского горкома ВЛКСМ, затем заместителем заведующего организационным отделом Нижне-Волжского краевого комитета комсомола. Казалось бы, жизнь вознесла 22-летнего молодого человека на необычайные высоты, можно было расслабиться и доживать жизнь партийным функционером. Но не таким был Сергей Прокофьевич и не для того он пошел в комсомол и партию!

События, в корне изменившие судьбу Лисина, пришлись на осень 1931 года. Сначала Сергея решили послать в Ленинград во главе шефской делегации ВЛКСМ – незадолго до этого Нижне-Волжский комитет комсомола принял шефство над Военно-морским училищем имени М. В. Фрунзе. Он с радостью взялся за исполнение этого поручения, тем более что имел на него свои виды. Спустя много лет писатель-маринист Всеволод Азаров задал Сергею Прокофьевичу вопрос о том, что побудило его стать моряком? Он честно ответил:

«– Как мне кажется, две причины повлияли на избрание морской службы. Во-первых, врезавшиеся в мое юношеское сознание образы героических революционных моряков Балтики, таких как Маркин, Дыбенко, Железняков, матросы, штурмовавшие Зимний дворец, защищавшие завоевания революции в годы гражданской войны. Их образы меня воодушевляли… И каждый из них, я это знал, был связан с Балтийским флотом, Лениным, городом, носящим имя великого вождя пролетариата. И вторая, чисто практическая, была связана с предстоящим призывом в Красную армию, с желанием получить дальнейшее хорошее образование, чтобы быть полезным народу, Родине.

Вот эти две причины, как ныне думается, и привели меня на флот»[71].

Неожиданно для руководства училища глава шефской делегации обратился с просьбой зачислить его в курсанты. Хотя вступительные экзамены того года уже завершились, для молодого коммуниста сделали исключение. Чуда не произошло – все три предложенные задачи по алгебре, геометрии и тригонометрии были решены на «неудовлетворительно». На иронический вопрос начальника училища Лисин, набравшись мужества, ответил: «Если примете, приложу все силы, чтобы оправдать ваше доверие!» В результате его зачислили курсантом штурманского дивизиона, входившего в состав существовавшего в то время в училище подводного сектора. Так Лисин стал подводником.

Последующие события показали, что Сергей свое слово сдержал. Начинать пришлось с подготовительного курса.

Прошли десятилетия с момента окончания Великой Отечественной войны, прежде чем стало возможным, положив с одной стороны наши документы, с другой – документы противника, а в центре поставив калькулятор, заняться анализом результативности нашего подводного флота и отдельных командиров подлодок. Уже первые объективные расчеты показали, что самыми меткими, самими результативными и, как следствие, самыми талантливыми командирами зачастую оказывались далеко не те, кто был обласкан наградами и вниманием тогдашних СМИ. Классическим примером, подтверждающим эту мысль, являются боевые достижения Николая Константиновича Мохова, который, выпустив по врагу в течение единственного похода 10 торпед, сумел торпедировать четыре судна. Такой меткостью и суммарным результатом мало кто еще может похвастаться[97]. Тем не менее это имя известно лишь специалистам. Почему? Да потому, что лодка погибла в том же походе и командиру не довелось ни получить множества наград, ни написать о себе увесистый том мемуаров. Попытаемся в меру сил и возможностей устранить эту несправедливость.

Николай Константинович Мохов родился 14 февраля (в переводе на новый стиль) 1912 года в административном центре Алтая городе Барнаул. Отец Константин Ефимович был плотником по найму, мать Варвара Ивановна – до мохозяйкой. Отца часто не было дома, и отношения супругов, по-видимому, были не очень хорошими. Спустя год после рождения сына отец освоил «аристократическую» по тем временам профессию киномеханика, а Николай так и остался единственным ребенком в семье. В 1914 году началась империалистическая война и Константина призвали в армию. Оттуда он вернулся тяжело раненным и вскоре, в 1916 году скончался. Варвара еще раньше ушла от родителей мужа к другому мужчине, но тот покончил жизнь самоубийством на почве ревности. В результате 5-летний Николай оказался на иждивении матери.

По-видимому, эти годы сыграли большую роль в становлении характера будущего героя-подводника. Как могла жить одинокая женщина с маленьким ребенком в годы экономического кризиса, предшествовавшего революции, сейчас можно только догадываться. Каких только профессий и работ она не перепробовала: работала прислугой, стирала белье, портняжничала. Только в 1924 году мать повторно вышла замуж, когда ей было уже 36 лет. Нет сомнений, что образ скромной, но гордой матери, честно зарабатывавшей на хлеб и не бросившей сына, всегда стоял перед глазами Николая Константиновича.

В каком именно возрасте Николай пошел в школу, установить не удалось. Важно лишь то, что он закончил девятилетнюю школу при Анжеро-Судженских копях (Кемеровская область) в 1927 году в возрасте 15 лет. В то время лишь единицы оканчивали девятилетку, что считалось полным средним образованием – как правило, острая нужда заставляла людей забирать своих детей из школы после получения начального или максимум семилетнего образования. Но Николай с детства имел большую тягу к знаниям, и мать шла навстречу его желанию стать образованным человеком. По-видимому, еще тогда, в школе Николай проникся желанием стать моряком, участвовать в дальних морских походах и путешествиях. Кто не переболел в то время этим увлечением среди читающих мальчишек? Отчим после демобилизации из Красной армии работал грузчиком и шахтером, так что в осуществлении своей мечты Николай мог рассчитывать только на себя. Еще в момент окончания школы он вступил в комсомол и в течение года работал пропагандистом райкома ВЛКСМ в Анжеро-Судженске. По-видимому, это время потребовалось на то, чтобы скопить средства на поездку в ближайший крупный порт – Владивосток. С августа 1928 года Николай Константинович – чернорабочий Владивостокского порта, кроме того, по мере возможности, матрос на отдельных рейсах судов Дальневосточного морского пароходства. Конечно же обязанности юнги или матроса второго класса не являлись пределом мечтаний и возможностей одаренного юноши. В 1929 году он поступает на судоводительское отделение Морского техникума Владивостока, где учат на офицеров торгового флота. После окончания каждого курса – морская практика на судах Дальневосточного пароходства. Так летом 1931 года на пароходе «Свирьстрой» Николай Мохов побывал в японском порту Хакодате. Как отличник учебы, в феврале 1932 года Николай вступил в партию. С этого события в его жизни произошел крутой поворот – в ноябре того же года, когда Мохов уже перешел на последний курс, по партийной мобилизации его направляют на обучение в Военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде. Молодого курсанта зачисляют на штурманский дивизион подводного сектора.

Обучение приходится начинать сначала, но за плечами у Николая уже имеется твердая база, полученная в морском техникуме. Все предметы даются ему легко, и остается время для общественных нагрузок. Впоследствии в 1938 году в автобиографии он не без гордости писал: «Взысканий партийных и на службе не имею. Наград и поощрений по приказу вышестоящих начальников имел около 15–20. Общественная работа за время службы в армии: 1932 год – секретарь ячейки ВЛКСМ первого курса. С 1932 г. по 1936 год нес нагрузку по строевой линии – старшина дивизиона штурманского сектора ВМУ им. Фрунзе, одновременно выполнение нагрузки по партийной линии, как то: редактор стенгазеты, руководитель партпроса[98]». Такая общественная нагрузка являлось прекрасной школой и для выработки умения руководить людьми, и для приобретения широкой эрудиции. Кроме того, Николай понимал значение личного примера в любом деле, и потому его сознательная дисциплинированность была безупречной. Если добавить к этому жажду знаний, высокие интеллектуальные способности и хорошую память, то легко понять, почему он был одним из лучших среди курсантов своего выпуска и выпустился на месяц раньше общего потока. Вывод из его аттестации на момент окончания училища: «Может быть допущен к исполнению обязанностей командира БЧ-1 (штурмана. – М. М.) на больших подлодках. Отличные организаторские способности. Дисциплинирован отлично. Выдержан… Сообразителен. Обладает хорошей памятью. Активен в общественно-массовой работе».

Но по распределению на большую подлодку Мохов не попал. Напротив, судьба ему уготовила еще одно испытание – должность штурмана на «малютке» VI-бис серии М-75. Подлодка длиной меньше 40 метров с 15 членами экипажа, из которых только три относились к начсоставу, навсегда врезалась в память любого, кто на ней служил. Следует напомнить, что штурман на лодках этого проекта являлся также помощником командира, и только они вдвоем посменно по 4 часа несли ходовую вахту на протяжении любого похода, сколько бы суток он ни продолжался. Первым командиром Николая Константиновича стал опытный моряк Степан Ионович Матвеев, до окончания УОППа в 1935 году штурман дальнего плавания. Любовь к морю укрепляла отношения командира и помощника, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте. Степан Ионович раскрыл перед Николаем все практические секреты мастерства, завершив тем самым его становление как моряка-подводника. Через год совместной службы в аттестации на Мохова он лаконично написал: «За кампанию 1936 г. и по июнь 1937 г. показал себя высококвалифицированным штурманом и хорошим помощником командира. Достоин в продвижении на командира подлодки».

По идее после этого должно было последовать направление на учебу на командирское отделение УОППа, но начальство решило по-своему, а именно использовать самого Николая Константиновича в качестве наставника для молодых штурманов, назначив его на должность штурмана дивизиона «малюток». На этой должности он пробыл всего несколько месяцев, до начала кампании 1938 года. Дело в том, что штатный командир субмарины М-74 Иван Грачев был направлен в «командировку» в Испанию и там задержался. Финский залив очистился ото льда, начиналась кампания, а на вполне боеготовой подлодке отсутствовало главное действующее лицо – командир. Руководство не забыло аттестации на способного штурмана и назначило его на вакантную должность на М-74, даже несмотря на то, что он не имел обязательного обучения в УОПП. Случай для того времени довольно редкий. Тем внимательнее присматривался к новому подчиненному командир дивизиона Николай Морозов. Не все у Мохова получалось тогда легко и сразу. Это отражал и текст аттестации.

«В должности командира подводной лодки типа «М», – писалось в ней, – назначен без окончания командирского класса УОПП. Торпедные стрельбы провел с общим показателем отлично. Тактически подготовлен хорошо. С личным составом работать умеет.

Руководил командирской учебой в части изучения театра Балтийского моря. Штурманская подготовка хорошая, специальность эту любит и интересуется. Среди личного состава авторитетен.

Морские качества недостаточно хорошие – укачивается. Здоровье удовлетворительное, часто жалуется на переутомление.

Самолюбив. Вспыльчив. Характер скрытный. Обидчив. Дисциплинирован. Недостаточно требователен к подчиненным, благодаря чему отмечались случаи нарушения воинской дисциплины.

В общественно-массовой работе активен. Был членом бюро партийной организации. Политически развит хорошо.

Должности командира подводной лодки типа «М» соответствует».

Несмотря на некоторые шероховатости, которые, вполне возможно, объяснялись разницей в возрасте и характерах, начальство продолжало ценить Николая Константиновича и считать его одним из лучших на флоте командиров подлодок малого водоизмещения. Иначе трудно понять мотивы назначения его на следующую должность – командира малой экспериментальной (или, как говорят на флоте, опытовой) субмарины РЕДО.

Еще задолго до атомного реактора конструкторская мысль билась над созданием единого двигателя, одинаково пригодного и к работе в обычных условиях, и в условиях замкнутой воздушной среды – той, что образуется на подводной лодке после погружения. Высказывалось много различных идей, которые нуждались в практической проверке. Одной из них стал РЕДО (регенеративный единый двигатель особый) конструкции известного инженера-кораблестроителя С. А. Базилевского. По сути, он представлял собой обычный дизель, из которого собирались отработанные газы, очищались от водяного пара и углекислоты, обогащались кислородом до нормы обычного воздуха и вновь направлялись в дизель. Такая внешне простая схема на деле простой вовсе не являлась. Дело в том, что обогащение газовой смеси кислородом производилось из специальных цистерн, где хранился жидкий кислород при температуре 180 градусов. Опытная установка проработала на заводском стенде в 1936–1937 годах, продемонстрировала удовлетворительную надежность, и теперь требовалось проверить ее в корабельных условиях. Для этого выделили одну из строящихся «малюток» XII серии, которая получила название в честь двигателя РЕДО. В конце лета 1938 года ее спустили на воду и смонтировали энергетическую установку, а с 5 октября начали швартовные испытания. Они проходили совсем непросто. В первый же день при заправке кислородной цистерны струя жидкого кислорода весом около 400 килограммов вырвалась через клапан вентиляции. Из-за резкого перепада температур в обшивке прочного корпуса, выдерживавшей давление на 60-метровой глубине, в месте удара струи образовалась узкая трещина протяженностью в 1 метр. 11 ноября при работе двигателя по замкнутому циклу моряки не заметили, как содержание кислорода в газовой смеси повысилось с 22 до 40 процентов. Внутри установки произошел взрыв и возник пожар, не приведший, правда, к серьезным последствиям и жертвам. После этого руководство пришло к выводу, что командовать лодкой должен не инженер-испытатель, а профессиональный командир-подводник, который сможет добиться от экипажа правильного ухода и эксплуатации новой техники. Так 17 ноября командиром РЕДО стал Николай Константинович Мохов.

Он полностью оправдал оказанное ему доверие. Испытания подлодки в ходе кампании 1939 года шли в соответствии с программой без срывов. Правда, выявился ряд недостатков технического порядка. Из-за негерметичности топливной системы соляр попадал на нагретые части установки и испарялся с настолько большим выделением дыма, что вентиляция не справлялась. Но еще худшим оказалось то обстоятельство, что, когда установка начинала забирать охлажденный кислород из средней части цистерны, в трубопроводе начинали образовываться ледяные углекислотные пробки и срабатывали системы защиты. В результате максимальное время непрерывной работы дизеля по замкнутому циклу составило 5,5 часа, но и это в пять раз превышало время полного разряда батареи «малютки» на полном ходу. Для устранения недостатков требовалось выполнить значительный объем работ, но летом 1939 года началась постройка другой опытовой подлодки, конструкция двигателя которой считалась более перспективной. Работы по доводке РЕДО пошли по «остаточному» принципу.

Эта перемена не означала, что Николаю Константиновичу было нечем заняться. Он успевал отрабатывать и за себя, и за командира дивизиона Евгения Юнакова, в подразделение которого входила опытовая подлодка. Помимо РЕДО в дивизион входили пять подводных кораблей, из которых только один был в строю, а остальные сдавались промышленностью. Командиром одной из достраивавшихся «малюток», М-96 был пока еще никому не известный старший лейтенант Александр Маринеско. Мохов тогда тоже был старшим лейтенантом, но больше послужившим и с гораздо лучшим послужным списком. Он не раз выходил в море на других подлодках так называемым «вывозным командиром», то есть старшим на борту, обеспечивающим действия подчиненного командира подлодки. За достижения в боевой подготовке в январе 1940 года Николая Константиновича представили к досрочному присвоению звания капитан-лейтенант. В его очередной аттестации комдив Юнаков писал: «Дисциплинирован. Является примером. Внешне опрятен и аккуратен. Энергичный, инициативный командир. Требовательный к себе и к подчиненным. Умеет организационно обеспечить свое решение и настойчиво провести его в жизнь. Общее и политическое развитие хорошее… Внимателен и заботлив о подчиненных. В общественно-политической и общественной работе активен. Пользуется авторитетом среди подчиненных и товарищей. Тактическая и специальная подготовка хорошая. Хорошо знает штурманское дело. Подводным делом интересуется и любит его. Умеет хорошо свои знания и навыки передать подчиненным. Работает над повышением своих знаний и навыков… Хорошо изучил систему единого двигателя. Имеет большое желание учиться на заочных курсах Военно-морской академии. Состояние здоровья хорошее. Физкультурник. Морские качества хорошие. Вынослив. Море любит, имеет большое желание плавать… Выводы: 1. По деловым и политическим качествам должности командира подводной лодки соответствует, но дальнейшее использование на ПЛ «Опытовая» нецелесообразно, так как она не плавает, а все еще испытывается. 2. Достоин зачисления на заочные курсы Военно-морской академии. 3. Может быть назначен командиром подводной лодки типа «Щ». 4. В военное время целесообразно использовать командиром подводной лодки».

Военное время наступило очень скоро – в ноябре 1939 года началась война с Финляндией. Все субмарины дивизиона, кроме РЕДО, в конце декабря перешли из Кронштадта в эстонский порт Палдиски. Одна из них дважды выходила в боевые походы, остальные занимались боевой подготовкой. Николай Константинович мог только завидовать боевым товарищам – они находятся на фронте морской войны, а он в тылу. Пока он пытался перейти на боевую лодку, война закончилась. Вместо этого в конце июля 1940 года его назначили командиром дивизиона «малюток».

Казалось бы, большая самостоятельная должность, служить и радоваться, но нет. Дивизион оказался не боевым, а строящимся. В него входили четыре субмарины XII серии, которые строились на горьковском заводе «Красное Сормово» и по плану должны были вступить в строй Балтфлота осенью 1941 года. На лодках еще не было командиров и имелось не более трети от числа положенного личного состава. Моряки помогали рабочим достраивать субмарины, параллельно практически осваивая новую технику. Фактически Мохов оказался не комдивом, а прорабом, командиром четырех корпусов и большого числа матросов, из которых только в отдаленной перспективе могли получиться экипажи подводных кораблей. К тому же он оказался вдалеке от моря. Это было совершенно не то, к чему стремился Мохов. В феврале 1941-го последовала реорганизация подводных сил КБФ, в соответствии с которой Николай Константинович стал командиром другого подразделения. Это снова был дивизион «малюток», но не строящихся, а, наоборот, тех самых первых VI-бис серии, на которых когда-то начиналась его служба и которые теперь нуждались в капитальном ремонте. В то же время судостроительные заводы были завалены заказами на строительство новых кораблей, а мощностей для ремонта старых не хватало. Завод «Судомех» принял для ремонта только одну из пяти субмарин дивизиона, а остальные поставили в гавани Кронштадта в отстой до лучших времен. Из-за нехватки командных кадров уже к марту 1941-го на дивизионе практически не осталось начсостава. Мохов фактически оказался на той же должности, что и раньше, с той лишь разницей, что место службы находилось непосредственно на Балтике, а отсутствие ремонтных работ обрекало его и подчиненных матросов на вынужденное безделье. Николай Константинович начал хлопотать о переводе, и именно в этот момент и началась Великая Отечественная война.

В новых условиях обстановки ремонт устаревших субмарин с незначительными боевыми возможностями стал и вовсе никому не нужен. Зато очень скоро стали нужны солдаты и офицеры морской пехоты, которых командование Северо-Западного направления с утроенной энергией бросало на закрывание дыр в обороне юго-западных подступов к Ленинграду. Уже в начале второй декады июля разгорелись бои на лужском рубеже, который являлся дальними подступами к городу Ленина. Тогда на сухопутный фронт направили немало подводников, причем в первую очередь из береговых и учебных подразделений, а также ремонтирующихся кораблей. Не обученные премудростям общевойскового боя, моряки несли тяжелые потери, и мало кто из них впоследствии смог вернуться на флот. Николаю Константиновичу, скорее всего, предстояло стать командиром морской роты или батальона, но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. 6 июля двум «малюткам» предстояло выйти из Таллина на позиции в Балтийское море. Через миноопасный район они шли за тральщиком, на борту которого находился старший на переходе комдив Евгений Юнаков. Незадолго до полуночи тральщик подорвался на донной мине. Раздался сильный взрыв, разломивший корабль пополам. Стоявший на мостике Юнаков был выброшен в море и сильно контужен. К счастью, его спас сторожевой катер, но полученные травма и контузия не позволили ему исполнять служебные обязанности. Лучшей кандидатурой на замену оказался Николай Мохов, которого 31 июля назначили командиром 8-го дивизиона подводных лодок типа М.

К моменту начала войны этот дивизион включал девять подлодок XII серии, но к моменту назначения Мохова командиром две из них успели погибнуть. Четыре субмарины находились в Таллине и в районе Моонзундских островов, где использовались для несения дозоров и ведения разведки перед входом в Финский залив и в Рижском заливе. Три других корабля находились в районе Ленинграда – Кронштадта, где проходили ремонт. Вскоре последовало указание отправить М-90 и М-96 по железной дороге на Каспийское море, где они должны были использоваться в качестве учебных кораблей. Организацией ремонтных и погрузочных работ, по всей вероятности, и был занят Николай Константинович в течение августа 1941-го. Пока все эти указания выполнялись, обстановка резко изменилась – ядро Балтийского флота прорвалось из захваченного немцами Таллина в Кронштадт, а Ленинград оказался отрезан от остальной страны тисками блокады. Наступили самые черные дни в истории российского Балтийского флота.

В начале сентября судьба Ленинграда и флота решалась на сухопутном фронте. Какова там обстановка, в деталях никто не знал, но все догадывались, что оборона держится на волоске. Смутное чувство тревоги за судьбу города и свою собственную усиливалось отданным приказом подготовить корабли на случай падения Ленинграда к взрыву. В 20-х числах сентября начались массированные налеты самолетов люфтваффе на корабли в Кронштадте, от чего имелись серьезные потери. В море на позициях находились лишь отдельные подлодки, а остальные стояли в гавани Кронштадта или на Красногорском рейде, где целыми днями лежали на грунте, чтобы избежать налетов самолетов противника. Чувство уныния овладело тогда многими, и каждый как мог с ним боролся. В документах нет сведений о том, чтобы сам Николай Константинович выпивал, совершал самовольные отлучки, занимался критикой командования или делал что-либо другое противозаконное, но его подчиненные командиры были в этом неоднократно замечены. За политико-моральное состояние подводников прежде всего отвечал комиссар дивизиона, и ему досталось сполна. В составленном военкомом бригады политдонесении указывалось: «На дивизионе пьянствовал прежде всего начальствующий состав, затем старшины групп. Партийно-политическая работа развалена, партийная и комсомольская организации не работали. Комиссар Дымский в течение 3 месяцев войны бездельничал, дело дошло до того, что на подводных лодках развилась игра в карты на деньги, особенно на подводной лодке М-96 командира Маринеско»[99]. Результатом этого стало снятие Дымского с должности, исключение из партии и предание суду военного трибунала, который осудил его к 8 годам исправительно-трудового лагеря. К самому Мохову претензий тогда не предъявили, хотя вскоре нашелся другой повод, на этот раз уже по командирской линии.

Пытаясь преодолеть сентябрьский кризис, командование в начале октября решило выслать несколько подводных лодок на позиции. К тому времени возможность плавания субмарин в Финском заливе и за его пределами уже была доказана практически разведкой, проведенной субмариной М-97 из дивизиона Мохова. Теперь настало время послать новые подводные лодки, которые занимались бы уже не разведкой, а вели боевые действия на вражеских коммуникациях. Единственной коммуникацией врага, до которой могли дотянуться «малютки», являлась трасса Таллин – Хельсинки. Для похода туда была выбрана субмарина М-102, но ее штатный командир П. В. Гладилин временно находился под следствием. Штурману и старшему помощнику этой подлодки, лейтенанту, а впоследствии контр-адмиралу Ю. С. Русину этот поход запомнился на всю жизнь:

«В середине октября наша М-102 собиралась в поход на боевое задание – в район Хельсинки, Таллина и Палдиски. Подготовка к походу почему-то велась в спешном порядке. Экипаж даже не знал, кто пойдет командиром. Дело в том, что накануне, перед выходом заболел Петр Васильевич Гладилин, и, кто его заменит, было неизвестно. Лишь в последний момент перед отходом на борт лодки поднялся командир дивизиона капитан-лейтенант Н. К. Мохов и сказал, что он пойдет за командира. Помощником командира и штурманом довелось идти мне.

Ночь на 15 октября была ненастной. В районах Стрельны и Петергофа плотные тучи были озарены пламенем многочисленных пожаров, образуя над побережьем как бы сплошной огненный коридор. В небе мелькали всполохи от разрывов снарядов и сигнальных ракет.

Подводная лодка двигалась на запад в темноту осенней ночи одна, без сопровождения. Крутая волна раскачивала ее. Командир дивизиона безотлучно находился на мостике, целиком взяв управление лодкой на себя.

М-102 вошла в сектор работы маяка острова Сескар, но огонь не светил. Может, на маяке неисправность? (Командование бригады своевременно заказало включение маяка, но из-за царившей в штабе флота неразберихи эта заявка осталась не удовлетворена. – М. М.) По времени должен открыться навигационный буй, но в волнах он не просматривался. При очередном зарывании носа «малютки» в волну мы ощутили вдруг сильный удар. Пришлось объявить аварийную тревогу.

Утром 16 октября М-102 возвратилась в Кронштадт. После этого мы подробно разобрались с происшествием. А случилось следующее: на большой волне лодка носом ударилась о грунт (лодка не просто ударилась о грунт, а выскочила на каменистую гряду, поскольку на 6 кабельтовых уклонилась в сторону от маршрута. – М. М.).

Почему это произошло? И тут выявились упущения в подготовке экипажа к походу. В спешке был слабо изучен маршрут перехода. В этом, кстати, была и моя вина как штурмана. Недостаточно были отработаны и действия каждого специалиста. Словом, еще раз подтвердилась известная истина: безопасность корабля зависит от каждого – от рядового специалиста до командира корабля.

Выводы мы сделали серьезные, и это пошло только на пользу.

В том походе, как уже отмечалось, с нами находился командир дивизиона, непосредственно управлявший кораблем. Ничего не скажешь – человек он мужественный и храбрый, исключительно компетентный подводник. У Николая Константиновича Мохова мы многому научились. Но как-то так случилось, что в упомянутом походе он все взял на себя, излишне опекал должностных лиц, сковывал их инициативу. Это коснулось и меня. После Гладилина, который предоставлял мне возможность самостоятельно вести лодку, стиль комдива казался, по меньшей мере, странным. Не скрою: это расхолаживало меня»[100].

Так или иначе, но вину за произошедшую аварию возложили на штурмана. К Мохову вслух никаких претензий высказано не было, тем более что после аварии он действовал правильно и мобилизовал моряков на борьбу за живучесть. При ударе о камни оказался пробит прочный корпус, и в аккумуляторную яму второго отсека начала поступать вода. При соединении с электролитом из аккумуляторных баков начал выделяться ядовитый хлор, но и в этой обстановке Мохов не растерялся, дав команду продолжать заделку пробоины в противогазах. В конечном итоге субмарина самостоятельно снялась с мели и вернулась в Кронштадт.

До конца кампании 1941 года в море из дивизиона Мохова выходили еще две подлодки. Одна из них вернулась с победой, другая не вернулась совсем. Очевидно, командование было не слишком довольно действиями «малюток», хотя на самом деле они по своим результатам мало отличались от малоуспешных действий других дивизионов бригады. В середине декабря в условиях начавшейся первой тяжелейшей блокадной зимы начальство учинило дивизиону Мохова инспекторскую проверку. По ее результатам Николай Константинович получил выговор – по-видимому, первый за весь период службы – с формулировкой «за допущение ряда безобразий в содержании материальной части кораблей, дежурной службы на дивизионе и недостаточное развертывание боевой подготовки». Прошло меньше месяца, как 16 января 1942 года появился новый приказ. Согласно ему капитан-лейтенант Мохов назначался командиром средней подводной лодки Щ-317. Поводом к этому явилось незаконное разрешение командиром дивизиона выдать литр водки для «угощения» группы подчиненных командиров, куда входили также П. В. Гладилин и А. И. Маринеско. По мнению комбрига А. В. Трипольского, таким способом молодой комдив пытался утвердить свой недостаточно высокий после посадки на мель авторитет. Справедливость предъявленных Николаю Константиновичу обвинений весьма спорна, но в одном с командованием можно согласиться. Он оказался слишком молод, чтобы командовать своими сверстниками – командирами подлодок, и был неспособен смотреть на них свысока. Ему казалось, что отношения можно строить на принципах доверия и взаимоуважения, но этого оказалось недостаточно. С этой точки зрения он конечно же гораздо больше подходил для должности командира подводной лодки, тем более что он и сам всеми силами стремился к этому.

Щ-317 относилась к подводным лодкам типа «щука». Этот почти 60-метровый корабль имел более 700 тонн водоизмещения, шесть торпедных аппаратов (четыре в носу и два в корме), две 45-мм пушки, скорость 14 узлов над водой и 8,5 узла в погруженном состоянии. Корабль вступил в строй в 1936 году, успел поучаствовать в советско-финляндской войне, но накануне Великой Отечественной прошел серьезный ремонт. Первые месяцы войны экипаж подлодки проходил обязательный после ремонта курс боевой подготовки и лишь к ноябрю подготовился к выполнению задания командования. Оно заключалось в походе к побережью Швеции в районе острова Эланд. Противник в тех водах чувствовал себя настолько безнаказанно, что разрешил плавание судов, перевозивших шведскую железную руду, без конвоя.

Вечером 2 ноября Щ-317 вышла из Кронштадта, но ее поход завершился, фактически не начавшись. Утром «щука» прибыла к находящемуся в восточной части Финского залива острову Гогланд, где легла на грунт. Вечером сюда должен был прибыть конвой судов, задачей которого являлась эвакуация защитников полуострова Ханко. Эта советская база, размещенная на арендованной у финнов территории, после оставления Таллина оказалась глубоко во вражеском тылу. Каждый поход туда через нашпигованный минами Финский залив превращался в прорыв и был сопряжен с большими потерями. По замыслу штабных операторов подлодка должна была вступить в строй конвоя и форсировать залив, следуя за тральщиками. На практике все получилось совершенно иначе. Вечером, услышав шумы прибывшего конвоя, «щука» начала всплывать и в этот момент подверглась бомбардировке и обстрелу со своих же кораблей. Дело в том, что из-за спешки при отправлении командир конвоя забыл предупредить сторожевые катера, что в районе Гогланда к каравану присоединилась субмарина. До того момента, как Щ-317 успела дать опознавательный сигнал, 45-мм снаряд с катера пробил ее прочный корпус в районе второго отсека. После прекращения обстрела командир лодки решил стать на якорь в бухте острова, где произвести более детальный осмотр повреждений. При входе в бухту находившийся на носу наблюдатель доложил о резком уменьшении глубины и командир машинным телеграфом дал команду «Полный назад!». Но внутри «щуки» не было света (пробки выбило во время бомбардировки), и вместо «Полного назад!» моряки дали «Полный вперед!». Субмарина вылезла носом на камни и повредила обшивку и носовые горизонтальные рули. Поход оказался сорван. Подлодка вернулась в Ленинград и стала у Петроградской набережной, где находилась на протяжении всей первой блокадной зимы.

Первое, чем пришлось заняться новому командиру, была организация ремонта своего корабля. Хотя общее техническое состояние Щ-317 было неплохим, требовалось устранить последствия полученных у Гогланда повреждений. Поскольку в составе подводных сил КБФ имелось множество субмарин во много более худшем состоянии, «щуку» не стали отправлять на завод, предоставив возможность экипажу справиться с ремонтом самому. Это оказалось весьма непростой задачей. Во-первых, снаружи и изнутри прочного корпуса требовалось прочеканить швы помятых при посадке на камни топливных цистерн. Для этого требовалось полностью выгрузить на набережную всю аккумуляторную батарею подлодки – 112 аккумуляторных баков весом по 400 килограммов каждый! Делалось это вручную через узкие переборочные двери и рубочные люки. И все это в условиях жуткого холода и полуголодного состояния! Саму отработавшую свой ресурс батарею требовалось заменить, но на складе на восемь нуждавшихся в этом подлодок оказался всего один комплект аккумуляторов. Морякам пришлось самостоятельно заняться розыском и подбором баков на станции Ленинград-Товарная, куда в первые месяцы войны отгрузили несколько комплектов батарей для Северного флота, но из-за установления блокады не успели вывезти. И эта задача была с честью выполнена.

Наконец, требовалось произвести осмотр и ремонт гребных винтов подлодки. В мирное время для выполнения такой работы была необходима постановка в док, но сейчас все доки были заняты поврежденными кораблями, а ждать, когда они освободятся, означало отодвигать срок готовности к походу как минимум до конца лета. Мобилизованный Николаем Константиновичем личный состав это не устраивало, в связи с чем был придуман способ, как отремонтировать винты без дока. Для этого «всего лишь» требовалось спуститься на дно Невы в полном водолазном снаряжении и, вооружившись подводными фонарями и кувалдами, выполнить все необходимые работы. Несмотря на всю кажущуюся невозможность этого для истощенных голодом и холодом людей, ремонт винтов был осуществлен вовремя. Последним пунктом программы стал монтаж противоминного устройства конструкции инженера Лепешкина, которое было предназначено для отвода минрепов якорных мин. В документах отмечалось, что личный состав «щуки» выполнял дневные нормы работ на 140–310 процентов. После выполнения всех этих работ к 15 мая 1942 года Щ-317 стала одной из 15 подводных лодок КБФ, полностью готовых к выполнению приказов командования (всего на флоте на тот момент имелось 39 субмарин).

28 мая Военный совет КБФ отдал директиву № оп/487сс о развертывании в море первого эшелона подводных лодок в составе десяти кораблей. Одной из них предстояло стать Щ-317. Самым слабым местом «щуки» командование считало самого командира. Дело в том, что никогда ранее за весь период службы Мохову не доводилось не только командовать, но даже просто плавать на «щуках». Несомненно, что в ходе зимнего судоремонта он со всем присущим ему рвением занимался изучением систем и механизмов подлодки, но отсутствие практики не могло не сказываться и, что хуже всего, могло проявиться в боевой обстановке. Поэтому Николай Константинович находился на особом счету у командира дивизиона «щук» Владимира Егорова.

Необходимо сказать несколько слов и об этом талантливом командире, разделившем судьбу экипажа Щ-317. 1908 го да рождения, он уже в возрасте 25 лет окончил училище имени Фрунзе и, подобно Мохову, быстро дослужился до флагманского специалиста. Являясь на протяжении нескольких лет дивизионным минером «щук», он внес большой вклад в совершенствование приемов торпедной стрельбы и обучение им командиров подлодок, за что в 1936 году был награжден орденом Ленина. О незаурядных умственных способностях Владимира Алексеевича говорит и тот факт, что программы Специальных классов комсостава флота и УОППа он сдал экстерном. В начале 1938 года он одним из шести советских подводников удостоился чести быть командированным в Испанию, где в течение полугода командовал республиканской подлодкой С-4. Далее последовало возвращение на Родину и участие в войне с Финляндией. Уже назначенный командиром дивизиона, он тогда возглавил экипаж Щ-317 вместо заболевшего командира и повел ее в боевой поход. Добиться успеха ему в тот раз не удалось, но командование флота высоко оценило его активные и правильные действия, за что наградило орденом Красной Звезды. Теперь же, в начале 1942-го Владимир Егоров не видел себе иного места, кроме как рядом с Николаем Моховым, которому предстояло выйти в свой первый боевой поход на все той же Щ-317.

В ночь на 6 июня субмарина, не замеченная врагом, перешла из Ленинграда в Кронштадт, а 10 июня из Кронштадта к Лавенсари. В 22 часа следующего дня «щука» покинула рейд острова и взяла курс на Балтийское море. Вернуться в базу ей было не суждено…

В качестве района патрулирования «щуке» выделялся тот самый район между островом Эланд и материковой Швецией, который она не смогла занять в ноябре 1941 года. Еще с 1941 года было известно, что через разделяющий остров и материк пролив Кальмарзунд регулярно ходят суда, снабжающие немецкие войска на севере Финляндии, которые на обратном пути вывозят из Швеции железную руду для доменных печей Рура. Стратегическое значение этой коммуникации было очевидно, и командование Балтфлота постаралось сделать все от него зависящее, чтобы прервать ее. Правда, для того, чтобы выйти на коммуникацию, балтийским подводникам предстояло форсировать Финский залив. Огромное количество мин и система корабельных и авиационных дозоров, развернутая на всю глубину залива, являлась тому весьма серьезным препятствием. Но походы, произведенные еще в конце 1941 года, показали, что, несмотря на все это, прорваться на просторы Балтики вполне возможно. Теперь Щ-317 предстояло подтвердить это в кампании 1942 года. Она стала первой советской подлодкой, вышедшей из залива с начала навигации.

Донесение о завершении прорыва было принято в Кронштадте в ночь на 16 июня. Судя по документам противника, Мохову и Егорову удалось прокрасться под многочисленными дозорами ни разу не замеченными. Интересно отметить, что немецкая радиопеленгаторная станция засекла место, откуда «щука» осуществила свою передачу, но немецкий командующий отказался поверить в то, что в море прорвалась советская подлодка, решив, что станция по ошибке запеленговала свой тральщик. Оказавшись на чистой воде, оба командира решили в соответствии с рекомендациями штаба бригады пойти в район финского острова Богшер, где пару дней посвятить отработке экипажа в плавании под перископом и совершении скрытых торпедных атак. Следует иметь в виду, что с 1941 года экипаж подлодки несколько изменился, к тому же без совершения постоянных тренировок навыки подводников постепенно утрачивались. Осуществлять же их было негде – и Ленинград, и Кронштадт, не говоря уже о морских полигонах вблизи острова Котлин, полностью просматривались и простреливались противником. К тому же с началом зимы «щука» попросту вмерзла в лед на Неве. Лишь в мае, уже после того, как река вскрылась ото льда, подводникам удалось произвести несколько пробных погружений на «Охтинском море» – так подводники называли глубокий участок реки в районе Охтинского моста. Так что тренировка экипажу явно не помешала бы, но получилось так, что вместо учебы судьба сразу предложила подводникам сдать «зачет экстерном» – едва днем 16-го субмарина подошла к Богшеру, как на горизонте показались дымы одиночного судна.

Им оказался финский пароход «Арго», шедший с грузом калийной соли из немецкого Любека в финский порт Турку. Но финским фермерам было не суждено получить эту порцию удобрений. Метко выпущенная с небольшой дистанции торпеда попала в борт транспорта, причем погибло девять финских моряков. Судно начало быстро крениться на борт, но капитан успел выброситься на прибрежное мелководье. Затем остов был разрушен штормами, и финны отказались от восстановления судна. Впоследствии еще не один экипаж советской подлодки подходил к Богшеру для тренировки, и все они видели остов «Арго» как натуральный пример, что топить врага нужно и можно. Казалось бы, для потопления одиночного вооруженного парохода много умения не требуется, но это совершенно не так. Ведь любая ошибка или выявившаяся в ходе боевого маневрирования неисправность почти наверняка бы привели к обнаружению субмарины и срыву атаки. Сколько же искусства потребовалось вырвавшимся из тисков блокады морякам, чтобы подготовить свой корабль и подготовиться самим к такому сложному делу, как боевой поход!

Кроме того, успех атаки много говорил и о Мохове как о командире. Несомненно, что комдив Егоров неотрывно наблюдал за его действиями, и, если бы эта атака не удалась, в следующий раз вопрос мог встать о том, чтобы командование кораблем на время атаки переходило к комдиву. Но тот факт, что «щука» сразу же добилась успеха, подтверждает, что в момент атаки у командирского перископа находился именно Мохов. Экзамен был с честью сдан!

Следующая возможность пополнить боевой счет представилась спустя несколько часов. В тот момент, когда экипаж, должно быть, занимался боевой учебой, появилось новое судно, которое заметило плававшие на волнах плоты со спасшимися с «Арго» и попыталось оказать им помощь. Пароход остановился и взял плоты на буксир. По-видимому, в момент обнаружения субмарина находилась очень далеко от цели, поскольку Мохову не удалось выпустить торпеду по транспорту в тот момент, когда он стоял. Лишь спустя какое-то время капитан шведского судна «Улла» наблюдал, как рядом прошла одиночная торпеда. Причиной промаха могли стать как уклонение судна, так и то обстоятельство, что Мохов целился по неподвижному объекту, который уже после выстрела внезапно дал ход. После этих двух нападений германскому командованию пришлось поверить в очень для него неприятный факт – на просторы Балтики вырвалась как минимум одна советская подводная лодка. Несколько позже, 22 декабря 1942 года, на совещании в ставке Гитлера подобным событиям давалась такая оценка: «Каждая подводная лодка, которая прорвется через блокаду, является угрозой судоходству на всем Балтийском море и подвергает опасности немецкий транспортный флот, которого и так едва хватает». Эти слова говорят сами за себя. После атак Щ-317 немцы отдали своим судам приказ ходить шведскими территориальными водами под охраной военных кораблей этой нейтральной страны. Но все эти мероприятия осуществлялись не сразу, что дало возможность нашим подводникам еще несколько раз атаковать в выгодных условиях.

Остаток дня 16-го и весь день 17-го Мохов с Егоровым, по всей вероятности, провели, занимаясь боевой подготовкой у Богшера. Выполнив необходимый минимум упражнений, субмарина направилась на юго-запад в направлении отведенной позиции. До нее было еще далеко, как подводники повстречали очередную потенциальную цель. Ей оказался датский пароход «Орион», шедший в балласте из Копенгагена в расположенный на севере Швеции порт Лулео. Название порта однозначно свидетельствовало, что судно было зафрахтовано немцами для перевозки железной руды. Добраться до пункта назначения в тот раз пароходу не удалось. Попадание торпеды в левый борт в районе котельного отделения было для команды судна совершенно внезапным. Транспорт начал крениться, и моряки его спешно покинули, пересев в спасательную шлюпку. По-видимому, за всем этим Мохов наблюдал в перископ, после чего решил, что судно обречено, и удалился. Но вопреки ожиданиям Николая Константиновича и датских моряков пароход хоть и с сильным креном, но удержался на плаву. Спустя четыре дня его обнаружил шведский сторожевик и отбуксировал в порт Висбю на острове Готланд. Впоследствии «Орион» был восстановлен и плавал до середины 1960-х. Еще раньше другое шведское судно спасло незадачливый экипаж. Хотя на этот раз объект атаки не затонул, командиру Щ-317 удалось еще раз продемонстрировать свою меткость, поразив цель единственной выпущенной торпедой. Опубликованное в шведской прессе сообщение о торпедировании «Ориона» стало достоянием советской разведки, которая передала сведения в штаб бригады подлодок. Теперь там знали, что «щука» ведет боевые действия, и не без успеха.

Примерно с 20 июня Щ-317 заняла отведенную позицию и начала охоту на суда у восточного побережья Эланда. Днем 22-го в перископ в хорошую погоду была замечена очередная цель – шведский рудовоз «Ада Гортон». Напрасно немецкие заказчики ждали судно в порту назначения – очередная торпеда, выпущенная со «щуки», разломила его пополам. Увы, при этом погибло четырнадцать шведских моряков, в то время как спастись удалось всего восьмерым. Сейчас можно долго говорить о правомерности нападения на торговое судно нейтрального государства в его территориальных водах, но важно понимать: «Ада Гортон» перевозила военную контрабанду, а всплыть, проверить судовые документы и уже после этого затопить нарушителя Мохов не мог, хотя бы потому, что на берегу Эланда стояли шведские береговые батареи, которые не остались бы безучастными зрителями этой картины. Не желая признавать свою косвенную вину в произошедшем, шведское правительство 26 июня направило СССР ноту протеста. Советская сторона в политических интересах отрицала свою причастность к инциденту и возлагала ответственность на немцев, известных своими провокациями. Одновременно в ночь на 26 июня в адрес Щ-317 была отправлена радиограмма с указанием воздерживаться от атак шведских судов в территориальных водах. Тем временем не удовлетворенные советскими объяснениями шведы приступили к постановке минных полей в своих территориальных водах и с 24 июня ввели конвоирование своих и немецких транспортов как в территориальных водах, так и за их пределами. Такая быстрота в осуществлении контрмер объяснялась главным образом энергичным давлением германского командования, у которого попросту не было лишних кораблей, которые можно было бы привлечь к конвойной службе на Балтике.

Для нас же в рассматриваемых событиях важно то, что Николай Константинович добился очередного, уже третьего с начала похода попадания, то есть большего боевого успеха, чем все подлодки КБФ за кампанию 1941 года. Секрет его успеха был, по всей вероятности, прост – хладнокровное сближение с атакуемым судном на минимальную дистанцию и стрельба в упор, наверняка. По крайней мере, об этом говорит шведское описание атаки, где указано, что за мгновения до попадания перископ субмарины был обнаружен на расстоянии каких-то 400–500 метров, так что уклониться от выпущенной торпеды у судна уже не оставалось времени.

Дальнейшие действия Щ-317 проходили в условиях резко возросшего противодействия шведов. 1 июля Мохов выпустил одиночную торпеду по их пароходу «Галеон», шедшему с грузом железной руды. По-видимому, из-за помех, создававшихся эсминцем «Эреншельд», снаряд оказался выпущен с большой дистанции, прошел мимо цели и взорвался при ударе о прибрежные скалы (впоследствии они были тщательно обследованы шведами, собравшими детали торпеды с надписями на русском языке, в настоящее время эти детали хранятся в военно-морском музее Швеции). Шведский эскадренный миноносец контратаковал подлодку, но сброшенные им глубинные бомбы не причинили субмарине никакого вреда. По-другому все сложилось днем 6 июля, когда наблюдатели эсминца «Норденшельд» обнаружили перископ субмарины вблизи от борта. Корабль вышел в атаку и сбросил в место обнаружения несколько глубинных бомб. Впоследствии персонал маяка Хегбю уверял, что заметил на поверхности масляные пятна, так что можно предположить, что в тот раз Щ-317 какие-то повреждения получила. Возможно, это заставило Мохова перейти в южную часть позиции, где утром 8 июля он одержал свою последнюю победу. Ей оказался немецкий пароход «Отто Кордс». Подробностей этой атаки в германских документах обнаружить не удалось, ясно лишь, что в ходе нее «щука» израсходовала свои последние торпеды. По всей вероятности, в течение похода командир сделал еще несколько выстрелов, которые так и остались не замеченными с атакованных кораблей. Тем не менее четыре попадания на десять израсходованных торпед – это лучший результат, которого когда-либо добивался советский командир. Следует иметь в виду, что на протяжении всей войны наши подводники так и не получили счетно-решающих приборов, которые самостоятельно производили расчет всех аргументов торпедной атаки, а продолжали пользоваться таблицами, разработанными еще в конце Первой мировой войны. С учетом этого легко понять, что даже выпущенная в идеальных условиях торпеда далеко не всегда попадала в цель. Если же дистанция залпа была достаточно большой и судно начинало уклоняться, то шансов попасть не имелось вообще. В других флотах, чтобы избежать этого, давался одновременный залп несколькими торпедами, которые расходились в разных направлениях наподобие веера, так что перекрывали весь сектор возможного нахождения цели. Но советские подводники не имели и этого. Выручить в данной ситуации могло только индивидуальное мастерство командира, и Николай Мохов его блестяще продемонстрировал. К исходу первой декады июля за экипаж подлодки уже начало беспокоиться командование. С одной стороны, из сообщения зарубежной прессы оно знало, что «щука» ведет успешные боевые действия, с другой – с момента последней радиосвязи с Щ-317 прошел почти месяц. Как было указано в отчете о боевых действиях подлодок первого эшелона, «не получая донесений о деятельности подводной лодки, командованием бригады было приказано подводной лодке отойти восточнее позиции и донести обстановку. 10 июля была получена радиограмма от командира 4-го дивизиона с сообщением, что подводной лодкой утоплено пять транспортов противника общим водоизмещением 46 000 тонн. В той же радиограмме указывалось, что торпед на подводной лодке больше нет. В тот же день подводной лодке было разрешено покинуть позицию и возвращаться в базу»[101]. Этот сеанс связи стал вторым и последним. В базу субмарина не вернулась. Что могло стать причиной ее гибели? Изучение немецких документов показывает, что между 12 и 15 июля – наиболее вероятным периодом форсирова ния Щ-317 Финского залива – имело место несколько случаев, которые можно было истолковать как гибель подводной лодки. Один раз неопознанный подводный объект бомбили немецкие тральщики в центре залива, дважды наблюдались детонации мин на минных полях, после чего в точке взрыва наблюдались пузыри воздуха и масляные пятна – признаки поражения субмарины. Но наиболее пространное донесение сделали финны. Вот как оно выглядит в изложении финского историка П.-У. Экмана:

«Вечером 13 июля самолет к югу от отмели Каллбода обнаружил масляный след, медленно перемещавшийся в восточном направлении. Он сбросил бомбу – никаких видимых результатов. На следующий день два самолета СБ (финны использовали трофейные советские бомбардировщики в качестве морских патрульных самолетов. – М. М.) точно перед началом следа сбросили еще 3 бомбы, рассчитанные на глубину 25 и 60 м, но они взорвались, очевидно, далеко позади лодки. Маслянистая полоса продолжала свое беспрерывное движение. На борту лодки, очевидно, и не подозревали, что оставляют за собой предательский след.

К вечеру прибыли на место вызванные по тревоге корабли «Руотсинсалми» и VMV-6 (минный заградитель и сторожевой катер. – М. М.). Они пошли следом за блестевшей полосой дизельного масла из протекавшей цистерны. Иногда направление перемещения изменялось, но след все время был достаточно заметен, и следить за ним было довольно легко. Собаки-ищейки мчались по пятам за вспугнутой дичью и методично сбрасывали за борт одну глубинную бомбу за другой. После 11-й бомбы масло потекло сильнее, появились пузыри воздуха. Результатом еще 5 бомб на 60–80-метровую глубину были дизельное топливо и пузыри воздуха в еще большем количестве и всплывшая матросская бескозырка. Масло продолжало вытекать из одного и того же места еще в течение нескольких дней, и капитан флагманского корабля «Руотсинсалми» записал на свой счет первое в сезоне потопление подводной лодки. В Лавенсари тщетно ждали возвращения Щ-317»[102].

В то же время следует заметить, что многие детали из финских документов заставляют усомниться в том, что объ ектом этой атаки действительно была невернувшаяся «щука». Главный из них – в ходе преследования масляный след перемещался не с запада на восток, как это было бы с возвращавшейся лодкой Мохова, а с востока на запад. Во-вторых, установленное финнами место гибели примерно совпадает с местом гибели одного из советских эсминцев, потерянных во время «таллинского перехода». Вот вам и объяснение большого выброса топлива после взрыва бомб и появившейся на поверхности бескозырки. Окончательно раскрыть тайну гибели подлодки могло бы ее обнаружение на дне, но в условиях отсутствия предварительных данных для целенаправленного поиска оно может произойти разве что случайно… До этого момента детали героического похода Николая Константиновича и его экипажа так и останутся загадкой.

В кампании 1942 года Балтийский флот потерял двенадцать подводных лодок. Пять из них числятся пропавшими без вести по сегодняшний день. Как правило, подлодки уходили в неизвестность, не дав ни одного сообщения по радио, что почти наверняка указывало, что они погибли на минах при попытке вырваться из Финского залива. Несколько сотен подводников погибли, даже не получив возможности нанести врагу хотя бы минимальный ущерб. Щ-317 – яркое исключение из этого правила. Благодаря ее радиосообщениям и документам противника мы знаем о ее походе очень много, почти всю фактическую сторону событий, но не знаем другого – что чувствовал ее героический экипаж на протяжении патрулирования, чего стоили морякам их победы. Лишь в одном можно быть уверенным совершенно: экипаж «щуки» честно выполнил свой долг, а Николай Константинович Мохов навсегда вписал свое имя в историю советского подводного флота как самый меткий командир субмарины. Получилось, что всю свою жизнь он готовился к этому единственному походу, а выйдя в море, полностью оправдал доверие командования и свои блестящие характеристики. Посмертно весь экипаж «щуки» был награжден орденами и медалями, Николай Мохов – орденом Ленина. В штабе почему-то забыли только о комдиве Егорове, орден Ленина которому присвоили только стараниями ветеранов в 1991 году. Вечная память героям, павшим, защищая нашу Родину!

Перефразируя известное выражение, можно сказать, что командирами подводных лодок не рождаются, а становятся. Чтобы стать им, офицеру приходится много учиться, тренироваться, причем успехи напрямую зависят от определенных способностей и черт характера. Поэтому у одних боевая учеба идет легко и просто, а у других – наоборот. Хотя подводные лодки Красного флота принимали участие еще в Гражданской войне, в реальную силу подводный флот СССР превратился только в середине 30-х годов ХХ века. С учетом этого неудивительно, что система массовой подготовки кадров подводников, включая командиров, до начала Великой Отечественной войны не успела до конца сложиться и не давала стабильного результата. Имелись большие претензии и по части осуществления боевой подготовки подводных кораблей на флотах. На момент вступления в войну подавляющее большинство наших командиров не только не имели боевого опыта войн в Испании и с Финляндией, но и даже не отработали в полном объеме вместе со своими экипажами «Курс подготовки подводных лодок». Это стало одной из главных причин больших потерь 1941–1942 годов. Война осуществляла жестокий естественный отбор – выживали в большинстве случаев только те командиры и экипажи, которые постоянно совершенствовались, умели делать выводы из складывавшейся обстановки и критически оценивать свои действия. Те, кто оказался к этому не способен, как правило, быстро погибали. Учиться воевать нам пришлось не до начала войны, а в ходе нее, на большой крови. Увы, иногда получалось так, что люди на местах учились быстрее, чем те, кто ими командовал. Самым неприятным последствием этого была гибель приобретших бесценный боевой опыт экипажей по штабной некомпетентности…

Очень показательна в этом отношении судьба командира подлодки Щ-406 Евгения Осипова. Мало чем отличавшийся от окружающих офицеров на момент начала войны, он благодаря отличным способностям быстро завоевал признание как талантливый командир и уже в 1942 году был награжден званием Героя Советского Союза. К сожалению, это не уберегло его от трагической гибели при попытке прорваться через Финский залив в 1943-м…

Родился Евгений Яковлевич 7 января (по новому стилю) 1914 года в морской столице России – городе Санкт-Петербурге. Как и у подавляющего большинства знаменитых советских подводников, происхождение не свидетельствовало о том, что даже в отдаленной перспективе Евгению доведется выбиться в люди. Его родители – отец Яков Осипович и мать Екатерина Михайловна – происходили из крестьян Смоленской губернии, которые подались на заработки в крупный город. Здесь Яков освоил профессию токаря и с 1908 по 1914 год работал на различных петербуржских заводах, включая военные, на которых производились торпеды для императорского флота. С началом империалистической войны отца мобилизовали, но служить он попал удачно – в Учебный минный отряд Балтийского флота, дислоцировавшийся в Кронштадте. Благодаря хорошему знанию материальной части торпед Якова назначили инструктором по торпедным стрельбам. Это и предопределило его дальнейшую судьбу. После революции он стал инструктором торпедного дела в Военно-морском училище имени Фрунзе, а с 1927 года был назначен на аналогичную должность в Военно-морской академии имени Ворошилова. За долгие годы службы ему удалось дослужиться до начальника торпедной лаборатории, а затем – до руководителя учебных торпедных стрельб.

Видимо, добросовестный пролетарий-технарь Яков Осипов мало интересовался вещами, лежавшими за пределами его специальности, в частности, не понимал сути социально-экономических изменений, которые происходили в те годы в стране. Сейчас просто тяжело понять, как получилось, что он, житель крупного города, направил своего старшего сына учиться в школу, только когда тому исполнилось 12 лет. Поздний старт в образовании наложил большой отпечаток на всю последующую жизнь и карьеру Евгения, но тем большее уважение испытываешь к герою, когда видишь, как многого он сумел добиться, опираясь исключительно на собственные силы. Он отучился в фабрично-заводской школе всего 6,5 года, когда в 1930 году по возрасту ему пришлось ее оставить и перейти в фабрично-заводское училище при судостроительном заводе имени Андре Марти (ныне государственное предприятие «Адмиралтейские верфи»), где он стал учеником литейщика. Должно быть, Евгений еще находился в начальной стадии профессионального становления, когда весной 1931 года по направлению комсомольской организации училища (Евгений, кстати, тогда даже не был комсомольцем) его направили сдавать вступительные экзамены в Военно-морское училище имени Фрунзе. Молодого рабочего приняли в подготовительный класс, а затем зачислили курсантом штурманского дивизиона подводного сектора.

В одном дивизионе с ним учились такие знаменитые впоследствии подводники, как И. С. Кабо, С. П. Лисин, Н. К. Мохов, И. В. Травкин, И. И. Фисанович и М. И. Хомяков. Чтобы стать с ними в один ряд, Евгению пришлось затратить немало усилий. Сказывалось отсутствие хорошего базового образования. Все предметы приходилось брать усидчивостью и зубрежкой. Силы ему придавала огромная и неизвестно откуда взявшаяся любовь к морю, и особенно к подводной службе. И все-таки оценки тогда почти поровну распределялись между «хорошо» и «удовлетворительно». Аттестационный отзыв, который подготовил на Евгения по окончании училища командир учебной группы, был далеко не блестящим, но в нем отдавалось должное упорству курсанта: «Дисциплинирован, исполнителен, аккуратен. Общее развитие посредственное. Службу несет старательно, разворотлив… Вопросы своей специальности усвоил удовлетворительно, слабо соображает, туговосприимчив. Самостоятельно работает очень много, но без посторонней помощи все же не может обойтись, так как при самостоятельной работе у него остается много неясных вопросов. Способности слабые, на занятиях внимателен… Интересуется своей специальностью, служить в подводном флоте имеет большое стремление… Логическое изложение своей мысли посредственное. Командирский язык развит посредственно. Физически здоров, не укачивается… Активен в массовой работе (сразу после поступления в училище Осипов стал членом ВЛКСМ. – М. М.)»[103]. Короче говоря, про таких во все времена говорили: «звезд с неба не хватает». Но именно желание до всего доходить самому и выделяло выгодно Евгения из общей массы. Кроме того, он обладал живым, веселым, коммуникабельным характером, что всегда давало ему возможность легко сходиться с людьми, причем не только со старшими или равными ему, но и с подчиненными. Высокомерие и «командирская замкнутость» были всегда чужды будущему герою. По окончании училища он женился на коренной ленинградке Екатерине Константиновне и уехал по распределению служить на Черноморский флот.

Его первой субмариной стала «щука» Щ-207, которой в тот период командовал Михаил Георгиевич Соловьев – опытный подводник, дослужившийся к началу войны до должности командира бригады, впоследствии заместитель начальника кафедры Военно-морской академии и контрадмирал. От его внимательного взгляда не утаились все достоинства и недостатки нового штурмана.

«В первый год своей самостоятельной практической работы, – писал Соловьев, – лейтенант Осипов показал: по своей специальной теоретической подготовке знания удовлетворительные с отдельными пробелами по девиации и астрономии.

Способности в освоении теоретических вопросов своей специальности средние, но [продемонстрировал] большую работоспособность и усидчивость. Отношение к работе добросовестное… Нет еще быстроты оценки обстановки, умения делать для себя выводы и принимать решения… Специальностью интересуется и работает над собой. Руководство боевой частью удовлетворительное. Задачи по БЧ-1 выполнялись с хорошей оценкой. Авторитетом среди личного состава пользуется. К себе требователен, но к подчиненным – недостаточно.

22 июня каждого года в День памяти и скорби мы вспоминаем начало Великой Отечественной войны, тех, кто первыми встал на защиту своей Родины. Мы их всех называем героями, поскольку сейчас уже невозможно точно установить, кто подбил первый вражеский танк, сбил самолет или метким выстрелом сразил первого оккупанта. Совсем другое дело флот. Здесь установлены судьбы подавляющего большинства кораблей и судов, и исходя из немецких документов можно точно сказать, кто из наших подводников потопил первый корабль противника. На протяжении долгих лет советского периода считалось, что первым советским командиром подлодки, потопившим вражеское судно, был командир североморской Щ-402 Николай Столбов, а первым, кто повторил его успех на Балтике, – командир С-11 Анатолий Середа. При этом историки советского периода не работали с документами противоположной стороны, которые стали доступны только в самое последнее время. Сейчас уже можно со стопроцентной уверенностью сказать, что боевой счет советских подводников в Великой Отечественной войне открыл именно балтиец, а конкретно командир Щ-307 Николай Иванович Петров. Победа эта тем более ценна, что одержана она была не над невооруженным транспортом, а над боевым кораблем кригсмарине – субмариной U-144, которая сама занималась охотой на советские подводные лодки, и не безуспешно. Тем не менее имя Николая Петрова невозможно найти ни в энциклопедиях, ни даже в Морском биографическом словаре. Его судьба сложилась так, что он всего на полгода пережил свою знаменательную победу. Трагичнее всего сознавать, что герой сложил свою голову не в бою с врагом, а в нашей же тюрьме…

Николай Иванович Петров родился 18 мая 1910 года в деревне Сакулино Высоковской волости Старицкого уезда Тверской губернии. Судьба отца Ивана Петровича была весьма характерна для крестьян того времени. Подавшись на заработки в столицу Российской империи Санкт-Петербург, он с 1897 по 1903 год работал на Балтийском судостроительном заводе подмастерьем кузнеца. По-видимому, именно там отец будущего героя впервые узнал, что такое флот, полюбил его и впоследствии передал эту любовь по наследству своему сыну. Далее последовал призыв в армию и участие в Русско-японской войне 1904–1905 годов. В 1906-м Иван Петрович был демобилизован, но из-за начавшейся первой русской революции и массового сокращения рабочих мест был вынужден вернуться в деревню. Там Иван женился и обзавелся детьми. Родившийся в 1910 году Николай был самым младшим из четырех детей. Средств на жизнь не хватало, и Ивану Петровичу пришлось пойти на работу в полицию, что не могло не создать проблем ему и его детям в советское время. Впрочем, в полиции он служил всего полгода, а в начале 1908 года снова уехал на заработки в Санкт-Петербург. Там ему удалось устроиться кладовщиком в трамвайный парк. Вскоре Иван перевез к себе семью, которая проживала вместе с ним до августа 1914 года. Разразилась Первая мировая война. Ивана призвали в армию, а семья была вынуждена вернуться в деревню. На фронте отец воевал верой и правдой, был пять раз ранен, причем дважды – тяжело, к 1917 году дослужился до чина фельдфебеля. Несмотря на это, он пользовался доверием со стороны сослуживцев и в феврале 1917 года был избран членом полкового комитета. Вернувшись домой после демобилизации в начале 1918 года, Иван Петрович стал председателем уездной земельной комиссии, членом коллегии губернского Совета народного хозяйства. Несмотря на высокие гражданские должности, в начале 1920 года он добровольно пошел служить в Красную армию, где сразу же был назначен на должность командира батальона. Далее последовал польский поход, который закончился поражением под Варшавой. Часть, где служил Иван, была прижата к границе Восточной Пруссии, и, чтобы избежать плена, красноармейцам пришлось интернироваться в Германии. В последующий период отец продолжал службу в рядах РККА на должностях вплоть до командира полка, но в 1926 году ему пришлось выйти в отставку по состоянию здоровья. Так он стал инспектором охраны на Кировской железной дороге. Несомненно, что жизненный путь отца оказал большое влияние на сына Николая.

Николай тем временем подрастал в деревне и в 1918 году пошел в первый класс семилетней школы в селе Ладьине. Учился он старательно и в 1925 году, незадолго до окончания, вступил в комсомол. Материальное положение семьи не дало ему возможности сразу же продолжить образование. Искать счастья в городе (конкретно в Ленинграде) один за другим уехали старшие дети, а он продолжал работать в хозяйстве матери. Необходимо отметить, что все дети Ивана и Федосьи Петровых сумели достичь определенного положения в жизни. Старший брат Дмитрий стал инженером-конструктором на судостроительном заводе имени Жданова, младший Иван – работником Дзержинского райисполкома Ленинграда, сестра Анна – техником на фабрике «Красная работница».

В феврале 1927 года настала очередь Николая «попытать счастья» – он тоже приехал в Ленинград и встал на биржу труда подростков. Познать, что такое труд, ему пришлось в полной мере: за два года он успел поработать чернорабочим на заводе «Красная звезда», химическом заводе имени Менделеева, печально известных Бадаевских складах (уничтожение их немецкой авиацией в сентябре 1941 года стало одной из причин продовольственного кризиса в первую блокадную зиму) и в конце концов последние полтора года в Ленинградском торговом порту. Несомненно, что там ему не раз доводилось встречаться с гражданскими и военными моряками, командирами Рабоче-крестьянского ВМФ. Для выросшего в деревне юноши эти люди, которые на тот момент, без сомнения, относились к элите советского общества, должно быть, воспринимались как выходцы с другой планеты. Стать одним из них стало его заветной мечтой. В сентябре 1929 года он добровольно взял комсомольскую путевку в районном комитете ВЛКСМ и поступил в главную кузницу военно-морских кадров Советского Союза того времени – училище имени М. В. Фрунзе. Судьба распорядилась так, что он стал курсантом штурманского дивизиона подводного сектора.

Свидетельств о том, как Николай Иванович учился в училище, не сохранилось, но можно не сомневаться, что он это делал весьма старательно, а его дисциплина была безупречной. Гарантией тому является хотя бы тот факт, что уже в 1931 году он был принят в члены коммунистической партии. В ноябре 1933 года Петров оканчивает училище и направляется служить в формируемые Морские силы Дальнего Востока (МСДВ; с января 1935 года переименованы в Тихоокеанский флот) штурманом на подлодку М-11. Тогда же он женился на Полине Францевне (ленинградка, дочь польского эмигранта), спустя год у них родилась дочь Нина.

В то время Дальний Восток считался самой горячей точкой советских границ. Морские силы там создавались весьма энергично. Их главным ударным кулаком на случай войны с Японией должны были стать две бригады подводных лодок – «щук» и «малюток». Лодки строились на заводах европейской части страны, а личный состав собирался из Балтийского и Черноморского флотов, а также выпускников училищ. Отбирали только лучших, поэтому сам факт направления Петрова служить в МСДВ говорит о многом.

«Малютка» М-11, на которую его направили, на тот момент находилась не во Владивостоке, а в главном судостроительном центре Черного моря Николаеве. Ее спустили на воду только 29 ноября, и не исключено, что молодой военмор (военный моряк – общее звание всех советских моряков до сентября 1935 года, когда были введены персональные воинские звания) Петров принимал в этом непосредственное участие. Далее последовали заводские испытания, а после их окончания 18 февраля 1934 года – погрузка подлодки на железнодорожную платформу и отправка через всю страну во Владивосток. Сохранилась масса свидетельств суровости условий, в которых осуществлялась переброска 28 «малюток» 4-й морской бригады МСДВ в течение зимы и весны 1934 года, но моряки их словно не замечали. По прибытии они незамедлительно приступили к монтажным работам, вечерами строили себе жилье – базовое строительство в бухте Малый Улисс, выбранной в качестве пункта базирования 4-й бригады только разворачивалось. 28 апреля на земляном плацу был проведен митинг личного состава бригады. В торжественной обстановке был поднят военно-морской флаг на двух первых «малютках». После митинга в центре бухты подлодки M-1 и М-2 провели первое пробное погружение на диферентовку. Это вдохновило остальных на скорейшее окончание достроечных работ. В результате уже 5 июля М-11, на которой служил Николай Иванович, закончила программу государственных испытаний, вступила в строй и подняла военно-морской флаг. В августе – сентябре она в числе двенадцати других «малюток» бригады участвовала в сборе-походе, где особое внимание уделялось безаварийной работе кораблей, бесперебойной работе связи между ними и берегом.

Следует подчеркнуть, что «малютки» VI серии являлись лодками малого радиуса действия, спроектированными для несения дозора и обороны собственных баз и побережья. Считалось, что они будут нести службу в море в течение дневного времени, максимум – на протяжении нескольких суток. С учетом этого проект создавался весьма экономичным – на 37-метровых субмаринах этого типа имелся всего один дизель, один электромотор, один перископ, одна 45-мм пушка. Большим было только число торпедных аппаратов – два, но к ним отсутствовали запасные торпеды. Не было в составе экипажа штатных кока и санинструктора. Из семнадцати членов экипажа только три относились к командному составу: командир, штурман, который также исполнял обязанности помощника командира, и механик. Нести службу в море на подводных лодках этого типа было исключительно тяжело. Даже при среднем волнении 158-тонную подлодку начинало кидать как пушинку. Личный состав сильно укачивался. Особенно большая нагрузка ложилась на командира и штурмана, которые посменно по 4 часа должны были нести ходовую вахту – в надводном положении на мостике. Не все из моряков выдерживали такие нагрузки. Тем большее значение имеет текст аттестации Петрова, написанный командиром М-11 В. О. Сурабековым по итогам 1934 года: «Дисциплинирован. Требователен. Волевыми качествами владеет. Политически развит. В политработе активен. Аккуратен. Политически выдержан. Здоровье хорошее. Вполне соответствует своей должности. Вывод: достоин в продвижении на должность помощника командира подводной лодки среднего тоннажа, с направлением в подводный класс УОПП ВМС РККА»[121]. В автобиографии, написанной в конце 1938 года, Николай Иванович добавил: «В комсомольской и партийной работе принимал активное участие. Два года (1934–1935 гг.) был парторгом ПЛ. Но больше всего работал на пропагандистской работе. Партийных взысканий не имею»[122].

Но в конце 1934 года Петрова на учебу в УОПП не отпустили. Вместо этого весной 1935 года его назначили флагманским штурманом 22-го дивизиона (в него входили «малютки» М-7 – М-12), а затем временно штурманом М-23, которой командовал И. Н. Тузов. В течение кампании лодка Тузова поставила рекорд продолжительности для субмарин VI серии, пробыв в море 11 суток и 6 часов, при этом прошла под водой 220 миль. За этот поход в конце года Иван Тузов был награжден орденом Ленина – высшей советской наградой того времени, а Николая Петрова поощрили тем, что наконец-то отпустили на учебу в Учебный отряд подводного плавания.

С января 1936-го он стал слушателем командного отдела отряда. Аттестация конца 1936 года: «Способный. Отличник учебы. Дисциплинирован и тактичен. Волевые качества хорошие. В общественной работе активен. Политически развит хорошо. Вывод: Обладает знаниями, достаточными для назначения после прохождения практического плавания на должность помощника командира подводной лодки»[123]. Текст аттестации говорил сам за себя. Способного молодого специалиста заметили и решили оставить в УОППе преподавателем. Это решение состоялось сразу после окончания обучения в ноябре 1936 года, но… оно не учитывало интересы самого Николая Ивановича. Не для того он шел на флот, чтобы сидеть на берегу. Дисциплинированный и исполнительный по натуре, он не стал громко возмущаться, а взялся за выполнение порученной работы с максимальным качеством. Тем не менее это обстоятельство не укрылось от глаз непосредственных начальников. В аттестации конца 1937 года указывалось: «Способный командир. К работе относится добросовестно, но постоянно ею тяготится. Имеет большое желание уйти на плавающую единицу флота. Дисциплинирован. Политически развит хорошо. Вывод: может быть использован в должности командира подводной лодки при должном руководстве командира дивизиона»[124]. И все-таки, несмотря на выводы аттестации, командовать подводной лодкой Петрова тогда не отпустили. Вместо этого командование продолжало использовать его в старом качестве, правда не забывая при этом поощрять. В декабре 1938 года ему досрочно присваивают звание капитан-лейтенант и назначают старшим преподавателем теории и практики боевого маневрирования подводной лодки. В аттестациях отмечалось, что Николай Иванович «своей работой в этой области хорошо освоил методику преподавания, проработал источники, в результате чего мог быть допущен к самостоятельному преподаванию. Предмет преподносит ясно и понятно, методически правильно. Требователен и настойчив к слушателям»[125]. В 1938/39 учебном году из 38 слушателей группы, которую вел Петров, боевое маневрирование на «отлично» усвоили 11, на «хорошо» – 14, а все остальные на «удовлетворительно». Николай Иванович преподавал свой предмет у выпусков УОППа, куда входили такие известные советские подводники, как Николай Лунин, Григорий Щедрин, Сергей Лисин, Александр Маринеско, Валентин Стариков, Александр Девятко, Иван Травкин и Ярослав Иосселиани, так что в их победах содержался и его вклад. В июне 1939 года указом Президиума Верховного Совета СССР его награждают медалью «За трудовое отличие», которой удостаивались за ударную работу, высокие производственные показатели и заслуги в развитии науки, техники и культуры.

Это, так сказать, парадная сторона медали, но была и еще одна, скрытая, которая воспринималась героем нашего описания сугубо негативно. Во-первых, он не оставил сво его желания уйти на флот и стать командиром подводной лодки. Напротив, со временем это чувство все больше крепло и стало где-то переходить в навязчивое стремление. В аттестации за 1939 год содержалась следующая информация: «Работает над собой в тактике и технике подводного оружия с расчетом, чтобы быть полноценным командиром подлодки. Все свое стремление направляет и настаивает на том, чтобы уйти с преподавательской работы в плавающее соединение подводного плавания… Вывод: …При наличии его желания и отсутствии практического опыта, так как он на преподавательской работе был оставлен после окончания курсов, перевести в плавающие соединения подводных лодок на должность помощника командира больших лодок, командиром подводной лодки типа «М»…»[126] Иными словами, Петрову давали понять, что он опоздал со своим уходом на флот («отсутствие практического опыта») и теперь до конца службы ему следует оставаться преподавателем. Но наш герой остался верен своей мечте.

Во-вторых, период нахождения Николая Ивановича на должности преподавателя по времени совпал с печально известными репрессиями конца 1930-х. В 1937–1938 годах в застенках НКВД сгинули не только высшие руководители Военно-морского флота, но и множество простых командиров-подводников. В частности, были арестованы бывшие начальники Петрова в период службы на Тихоокеанском флоте командир 4-й бригады А. И. Зельтинг и командир М-23 И. Н. Тузов. Арестовали друга Петрова – помощника командира подлодки Л-2 Анатолия Середу (Тузов и Середа впоследствии освобождены и восстановлены в кадрах ВМФ). Под особенно пристальным вниманием органов находился УОПП. Не раз арестам подвергались его преподаватели, в частности бывшие командиры бригад Я. К. Зубарев, А. А. Иконников и К. Н. Грибоедов. Любой из них при должном напоре следователей мог дать показания на сослуживцев. Те, кто был умен – а Николай Иванович несомненно был таковым, – понимали, что происходит в стране. Каждому было чего бояться, ведь любая зацепка в биографии (а у Петрова их было как минимум две – служба отца в по лиции и жена польского происхождения) могла стать поводом для обвинения в потере политической бдительности, исключения из партии, за которым следовало неизбежное увольнение из рядов ВМФ, а может, даже и арест. Люди не спали ночами, а днем исполняли свои обязанности в зомбированном состоянии. Николай Иванович «без потерь» пережил этот сложный период, но что происходило у него на душе, одному Богу известно. Наконец 26 апреля 1940 года состоялся долгожданный приказ о назначении его помощником командира подводной лодки – «щуки» Щ-307 Краснознаменного Балтийского флота.

Подводные лодки типа Щ являлись одним из первых проектов подлодок, целиком и полностью спроектированных в нашей стране. Относившиеся к подклассу средних субмарин, «щуки» с одинаковой легкостью могли и нести дозор у своих берегов, и патрулировать у берегов противника. Эти почти что 600-тонные корабли имели длину 59 метров, скорости 12,3 и 8,5 узла над и под водой соответственно, шесть торпедных аппаратов, четыре запасные торпеды и две универсальные 45-мм пушки. Экипаж по штату составляли 40 человек, из них семь относились к начальствующему составу. Всего до начала Великой Отечественной войны в строй ВМФ СССР успели вступить 77 «щук» шести незначительно отличающихся друг от друга серий, что делало их самыми массовыми подводными кораблями нашего флота. Потому неудивительно, что «щуки» самых первых серий были превращены в учебные корабли, прикомандированные к УОПП. Учебные подлодки базировались на Ораниенбаум. На одну из таких субмарин и был направлен для дальнейшего прохождения службы наш герой.

Щ-307, имевшая также собственное «рыбье» название «треска», вступила в строй в 1935 году, и по тогдашним меркам считалась далеко не новым кораблем, тем более что из-за отсутствия достаточного количества ремонтных мощностей проходила все необходимые ремонты по сокращенной программе. Командиром подводной лодки являлся капитан-лейтенант Иван Грачев, который УОПП даже не заканчивал, зато с ноября 1937 по декабрь 1938 года находился в «командировке» в Испанию и успел приобрести некоторый боевой опыт. На этом же дивизионе служил друг Петрова, Анатолий Середа, который после восстановления в кадрах ВМФ стал командиром другой субмарины. Командир «трески» и его старший помощник на протяжении всего последнего предвоенного лета обеспечивали подготовку рядовых курсантов и командиров-слушателей УОПП, а с наступлением ледостава Щ-307 стала в текущий ремонт. Практически одновременно 24 декабря 1940 года Грачев был зачислен в слушатели УОПП, а Петров стал временно исполняющим обязанности командира корабля. 11 января 1941-го его утвердили в данной должности. Многолетняя мечта сбылась.

Николай Иванович приступил к исполнению командирских обязанностей с большим рвением. Его субмарина первой в учебном дивизионе завершила текущий зимний ремонт и к началу лета была вполне готова к решению учебных задач. Боевая учеба на Балтфлоте только начала разворачиваться, как 19 июня его перевели в боевую готовность номер 2, в ночь на 22 июня – в готовность номер 1. В ту же ночь Германия напала на Советский Союз и началась Великая Отечественная война…

С началом войны Отдельный учебный дивизион подлодок КБФ был подчинен штабу Кронштадтской военно-морской базы. Несколько субмарин были выделены для разведки у побережья Финляндии в Финском заливе, но остальные, как думало командование, будут продолжать использоваться в старом качестве. Тем не менее быстрое неблагоприятное развитие обстановки на театре очень скоро заставило пересмотреть эти планы. Дивизион стал источником пополнения для 2-й бригады подлодок КБФ, укомплектованной «щуками» и базировавшейся на главную базу флота в то время – Таллин. Щ-307 перешла туда 22 июля, пополнила запасы и утром 24 июля вышла в море на позицию в район занятой немцами Либавы.

К тому моменту на Балтике сложилась весьма своеобразная обстановка. Крупные германские корабли в море не показывались, но это не значит, что господство на театре перешло к КБФ, который имел в своем составе два линкора, два крейсера, множество эсминцев и подводных лодок. Силами авиации, торпедных катеров, а главное, минами германскому морскому командованию удалось значительно затруднить действия нашего флота, заставить его отстаиваться в базах. Этим базам тем временем угрожали с суши немецкие сухопутные войска. Командование Балтфлота в этой ситуации растерялось и продолжало использовать для активных действий только подводные лодки. Их задачами являлись действия против немецкого торгового флота в южной части моря и против боевых кораблей у побережья Восточной Пруссии и Прибалтики. Именно с этой задачей и вышла в море Щ-307.

Следует отметить, что в составе действовавших на Балтике немецких военно-морских сил имелось и пять подводных лодок малого водоизмещения, так называемой II серии. Они были меньше, чем «щуки», но крупнее, чем «малютки», имели более 300 тонн водоизмещения, три торпедных аппарата в носовой части и две запасные торпеды к ним. Многие специалисты считали, что эти корабли лучше, чем любые другие подлодки, соответствовали требованиям, предъявляемым балтийским мелководьем. Их позиции были вытянуты с севера на юг от устья Финского залива до побережья Латвии. Главной задачей немецких субмарин было противодействие советским кораблям, если они попытаются действовать в центральной и южной части моря, а также советским подводным лодкам на маршрутах их развертывания. В последнем немцы немало преуспели. Утром 23 июня субмарина U-144, которой командовал капитан-лейтенант Гердт фон Миттельштедт, отправила на дно у Либавы «малютку» М-78, а спустя пять дней в устье Финского залива U-149 потопила нашу М-99. Наконец, 21 июля караулившая выход из пролива Соэлозунд U-140 уничтожила М-94. Почему мы понесли такие потери? Да потому, что наши подводники в довоенный период совершенно не готовились к ведению боев с себе подобными. Даже заметив первыми субмарину врага, многие наши командиры впадали в растерянность и, опасаясь потопить советскую подлодку, зачастую отказывались от атаки. Отгонять субмарины противника от наших баз и проливов должны были свои противолодочные силы, а они были крайне малочисленны, к тому же на кораблях и катерах практически отсутствовала современная гидроакустика. С учетом этого можно лишь удивляться тому, как немцы не достигли больших успехов.

Именно такой была обстановка к концу июля 1941 года, когда Щ-307 вышла в свой первый боевой поход.

Первая встреча с противником состоялась почти сразу, но это была далеко не та встреча, которую хотели бы иметь советские моряки, – сопровождаемую тральщиками «треску» атаковала немецкая авиация. На протяжении светового дня шедшей в надводном положении подлодке пришлось отразить семь налетов немецких самолетов, которые, к счастью, не смогли нанести ей никаких повреждений. С наступлением темноты субмарина дала полный ход и ушла от своего охранения в Балтийское море. Спустя двое суток – 26 июля – она заняла отведенную позицию в районе Либавы.

Поход проходил непросто. Позиция была нарезана в районе, где кроме подводных лодок действовала и советская морская авиация, базировавшаяся на Моонзундские острова. Днем она атаковала немецкие тральщики, а на борту Щ-307 взрывы авиабомб приняли за взрывы глубинных бомб, сброшенных с охотников, якобы обнаруживших подлодку. Тем не менее с наступлением темноты Петров повел «треску» на всплытие. На поверхности он обнаружил два катера, но не стал от них погружаться, а произвел зарядку аккумуляторных батарей. Днем субмарина пыталась занять выгодную позицию у прибрежного фарватера, но все эти попытки оказались тщетными из-за малых глубин и присутствия большого числа кораблей и катеров противника. Обнаруживая их, подводники, как того требовали довоенные инструкции, ложились на грунт на 2–3 часа, выключая все шумящие приборы, в том числе гирокомпас. Ни разу за все время нахождения на позиции не удалось обнаружить ничего достойного выпуска торпед. Хотели уничтожить немецкий навигационный буй, но даже этому помешала штормовая погода. Наконец, в ночь на 9 августа подлодка получила приказ возвращаться в базу.

Возвращались тем же маршрутом, что выходили, – к шведскому побережью, вдоль него на север, а затем к мысу Ристна на эстонском острове Хиума. На море продолжался шторм, так что возвращение заняло двое суток. К тому же командир не рисковал, всплывая в надводное положение только ночью, а днем плавал в подводном положении. Именно поэтому в момент обнаружения U-144 вечером 10 августа он оказался в выгодной ситуации.

Вот как описал детали боевого столкновения сам Николай Иванович в беседе с известным балтийским писателем-маринистом Всеволодом Вишневским: «10-го в 22.18 опять обнаружили подводную лодку в перископ на дистанции в 5 кабельтовых на курсовом углу 130° левого борта. Похожа на нашу подводную лодку типа С. Я посмотрел, комиссар, и решили: «Нет, не наша! Рубка не наша. Носовое орудие далеко вынесено. Может быть, финская…» По справочнику проверили: нет – типа U-41, немецкая. Атаковать! Лодка показала корму, полное надводное положение. Я оставил над поверхностью только один перископ. Вижу, что она показывает мне левый борт, идет медленно. Дистанция – кабельтов 6. У меня – боевая тревога, все на товсь. «Боевая тревога! Торпедная атака!» Задраили переборки. В 22.20 10 августа – залп из 2 торпед из кормовых аппаратов. В перископ я видел носовую пушку немца. «Пли!» Стреляли беспузырно и в отсек приняли 1 тонну воды. Я не увидел следа торпед. Через 35 секунд услышали глухой удар. Всплыли через 1 минуту, а немецкой подводной лодки нет. Погрузиться так быстро ей было нельзя. Большое возмущение воды, темное пятно (масло, соляр). Считаю, что потопил подводную лодку противника – один удар, одна торпеда»[127]. На дно отправилась U-144 вместе со своим командиром фон Миттельштедтом и 27 членами экипажа. «Малютка» М-78 была отомщена.

Вот так просто и буднично Николай Иванович описал первую победу советских подводников. Ее слагаемые, казалось бы, просты: хладнокровие, точный расчет, уверенность в своих действиях. Что здесь такого особенного? А особенное как раз таки заключалось в том, что все эти качества не были выработаны у подавляющего числа наших командиров к началу войны. Дело в том, что боевая подготовка в межвоенный период осуществлялась в тепличных условиях, с многочисленными упрощениями и условностями. При этом командование больше заботилось о том, чтобы не произошло каких-нибудь аварий, а не о том, чтобы научить подводников действиям в обстановке, максимально приближенной к боевой. В результате учиться хладнокровию и точному расчету реальной, а не кабинетной торпедной атаки многим пришлось уже непосредственно во время боевых походов. Подавляющее большинство первых походов совершались вхолостую, и многие подлодки так и погибли, даже ни разу не успев выстрелить в противника. Не укрылось это и от глаз врага. «Многочисленные сообщения о подлодках не подтверждены, – писал командующий немецкими эскортными силами на Балтике в середине июля 1941-го. – До сих пор однозначно не было выявлено ни одной атаки русской подлодки. Следует принять, что из 98 имеющихся русских подлодок (фактически к началу войны КБФ располагал 68 суб маринами) готова к выходу только небольшая часть и что обученность у них очень невелика и их главной задачей, кажется, является разведка»[128]. В августе немецкий офицер высказался еще более категорично: «Бездеятельность русских подлодок сохраняется и дальше. Чем, собственно, занимаются красные подлодки, для меня непонятно. По сообщениям радиоразведки, красные подлодки бесцельно слонялись вниз до самой Данцигской бухты»[129]. Но к Николаю Ивановичу Петрову эти слова никоим образом не относились. Он обладал всеми необходимыми качествами уже к началу войны и стал единственным, кто сумел потопить вражеский корабль уже в первом походе. Для этого он на протяжении длительного времени работал над собой, находясь на преподавательской работе в УОПП. Именно об уверенности его в своих способностях как подводника и говорила фраза «один удар, одна торпеда».

Утром 12 августа Щ-307 ошвартовалась в Таллине. Дальше, по логике вещей, должен был последовать переход в Кронштадт, где ей следовало пройти послепоходовый ремонт, но события развернулись иначе. Главная база КБФ оказалась отрезана с суши. Прежний фарватер, проходивший вдоль эстонского берега, использовать стало нельзя, а фарватер, проходивший через центральную часть залива, оказался густо заминирован немцами. Тральщиков для про водки подлодки в Кронштадт не хватало, и «треске» пришлось задержаться в осажденной базе. Сразу же после возвращения Петров доложил о потоплении субмарины, но, вопреки его ожиданиям, эта информация не вызвала в штабе флота положительных эмоций, а скорее наоборот. Вот как вспоминал последовавшие события моторист Щ-307 Е. А. Коновалов:

«Сразу после торпедной атаки всплывать командир не стал, а пошли мы в точку встречи, где нас ждал тральщик и малые охотники, которые и привели нас в Таллин. Благополучно ошвартовались в гавани у пирса, и тут началось непредвиденное…

После прихода в базу наш комиссар Заикин по всем своим уровням начал докладывать свое мнение, что, мол, командир торпедировал свою же подлодку С-11, которая к тому времени несколько суток уже не выходила на связь. Командира и штурмана (с вахтенным журналом) вызвали в штаб флота и там начали уточнять насчет того, кого же Щ-307 на самом деле утопила. Командир тогда твердо стоял на своем – потоплена немецкая субмарина. А штабные, видно с чьей-то подачи, все сомневались…

Но уже через пару дней, к счастью, все выяснилось. На место гибели С-11 и немецкой подлодки были посланы водолазы, которые после двух суток работы подняли наверх вахтенный журнал и другие предметы[130]. Так что с нашего командира Петрова тяжкое обвинение было снято. Трудно себе представить, что он пережил и каких нервов это все ему стоило – ведь командир С-11 Анатолий Середа, кроме того, был и его лучшим другом. После таких переживаний Петров стал заметно «поддавать», а Заикину нашему ничего – как с гуся вода…»[131]

С С-11 дело было так: новейшая средняя подлодка, командиром которой Середу назначили в первые дни войны, с середины июля действовала на позиции в районе Мемеля (ныне Клайпеда). После завершения патрулирования она должна была вернуться в Таллин через пролив Соэлозунд. Днем 2 августа перед входом в пролив ее встретили тральщики и повели «домой». Внезапно около 18 часов под кораб лем прогремел мощный взрыв, после которого С-11 мгновенно затонула. Погибли и Середа, и старший на борту командир дивизиона Иван Тузов, а кроме них, еще 42 моряка. Спастись удалось только троим матросам, находившимся в кормовом отсеке, – они сумели покинуть уже лежащую на дне моря субмарину через торпедный аппарат. Гибель «эски» приписали атаке подводной лодки, а после беглого ознакомления с донесением командира «трески» кое-кому в штабе показалось, что виновен в гибели С-11 именно Петров. Масла в огонь подлил комиссар Заикин, который заявил, что он не знает, чью именно подлодку они потопили – в ходе атаки Петров с ним не советовался, своего решения атаковать не согласовывал. Это не могло не задеть комиссарское самолюбие, ведь по положению он был равен командиру, и все решения они должны были принимать совместно. Однако обвинения в потоплении своей подлодки представляются слишком жестокой местью за подрыв комиссарского авторитета. На самом же деле подлодка Середы подорвалась на магнитной донной мине, которую советские тральщики, не имевшие неконтактных тралов, не могли ни вытралить, ни обнаружить.

Для того чтобы понять последующие события, важно понять обстановку тревожного августа 1941 года. Немецкие войска глубоко вклинились в нашу территорию, заняли Минск и Смоленск, вели бои на ближних подступах к Ленинграду, Киеву и Одессе. Одна военная неудача следовала за другой, и многие начали сомневаться в окончательном успехе нашей борьбы. У некоторых эти драматические переживания усиливались потерей близких людей. Так было и с Петровым, который получил известие о том, что в бою под Шушарами Ленинградской области погиб его брат Иван Иванович, командовавший минометной батареей.

На фронте не раз имели место и паника, самовольное оставление позиций, и даже массовая сдача в плен. Для борьбы с этими явлениями проявлялась максимальная жесткость, обусловленная законами военного времени. Один из командиров подводных лодок КБФ был расстрелян за трусость, несколько других преданы суду военного трибунала или просто сняты с должностей. Далеко не всегда у командования имелось время, чтобы детально разобраться, кто прав, а кто виноват. Тогда в середине августа жертвой такого скорого суда чуть было не стал сам Николай Иванович Петров. По некоторым данным, он был арестован сотрудниками 3-го управления (военной контрразведки), которые завели дело по печально известной 58-й статье. Лишь детальное изучение боевых документов Щ-307 и опрос членов экипажа удостоверили командование, что он атаковал не лодку Середы (та погибла 2 августа, а Петров атаковал 10-го, места гибели С-11 и U-144 находятся в 30 милях друг от друга), а все-таки немецкую субмарину. Его боевой успех признали, и даже одним из лучших, на что, в частности, указывает факт беседы Петрова со Всеволодом Вишневским, который начал готовить большую статью про Щ-307 и ее командира. 18 сентября командование бригады подписало представление на награждение Николая Ивановича орденом Боевого Красного Знамени. Тем не менее дело по 58-й статье не уничтожили – даже по состоянию на декабрь 2015 года оно числилось только приостанов ленным!

Весь этот случай не прошел для Николая Ивановича без последствий. Как вспоминал другой член экипажа Щ-307 Н. Н. Танин, «командир выпивал немного лишнего»[132]. Это не осталось незамеченным. Когда 16 августа на Щ-307 в первый раз прибыл Всеволод Вишневский, нетрезвого Петрова пришлось уложить спать и закрыть в каюте. В водке командир «трески» топил обиду за незаслуженные подозрения и неверие в компетенцию собственного командования, которое не могло быстро разобраться ни с его делом, ни с обстановкой на Балтике вообще.

Последующие события укрепили его недоверие еще больше. Речь идет о печально известном Таллинском переходе – прорыве ядра Краснознаменного Балтийского флота из эвакуируемого Таллина в Кронштадт. Разрешение на эвакуацию было получено лишь в самый последний момент, когда немцы вели бои уже в предместьях города. Это не позволило организовать эвакуацию как следует, в результате чего около 10 тысяч советских бойцов и командиров были оставлены на берегу. Затем в план перехода вмешалась погода – из-за сильного волнения корабли и суда начали движение не утром, а днем 28 августа. Щ-307 шла в составе первого конвоя (всего конвоев было четыре), куда кроме нее входили подлодки Щ-308, Щ-301, М-79, учебное судно «Ленинградсовет», 11 крупных судов и несколько кораблей охранения. Из-за плотных минных полей в центральной части Финского залива план перехода оказался нарушен и растянулся больше чем на сутки. Обнаружив в море с рассвета 29 августа большое количество кораблей и судов, немецкое командование бросило против них свою авиацию. Караваны продолжили движение и почти сразу оказались мишенью для пилотов люфтваффе. За ночь походный ордер флота пришел в расстройство, боевые корабли, которые предыдущим вечером помогали транспортам отбивать атаки самолетов, либо оказались в других местах, либо погибли. Это стало причиной трагедии. На протяжении всего светового дня немецкие бомбардировщики постоянно атаковали и раз за разом находили себе все новые и новые жертвы. Шедшие в составе первого конвоя подводные лодки, включая Щ-307, храбро отстреливались от самолетов, но что они могли сделать с двумя своими полуавтоматическими пушками? Кратко картину произошедшего с конвоем номер 1 глазами подводников выразил комиссар Щ-307 старший политрук Заикин:

«Крейсер «Киров», лидера, видимо, ушли раньше, два миноносца новых, один из них был на буксире, сопровождал их «Сулев» – пошли самостоятельно. Эшелон с транспортами остался по существу без охраны. При переходе южной оконечности острова Гогланда авиация противника: бомбардировщики Ю-88 и «Мессершмитты» налетали по 5, 6, 9 штук. Видя, что зенитной обороны почти не было, они безнаказанно бомбили транспорта. В 16.00 загорелись пять транспортов. Люди, находившиеся в воде, расстреливались с бреющего полета из пулеметов. Катера МО работали плохо, боясь плавающих мин, они шли больше в кильватере.

Эвакуация флота из Таллина была не организована. Не знали состава эшелонов, порядок следования, обеспечения ПЛО и ПВО не было, на переходе командира эшелона не видно было, и он не руководил им. 28.08.41 г. (так в документе, имелось в виду 29 августа. – М. М.) транспорта с личным составом брошены были на произвол судьбы. Фашистская авиация прямо издевалась над людьми. Если бы сопровождала авиация и транспорты охраняли боевые корабли, таких потерь не было. Спасение тонущих людей организовано не было»[133]. К вечеру из состава конвоя номер 1 из всех транспортов уцелело только учебное судно «Ленинградсовет» – все остальные были либо потоплены, либо после тяжелых повреждений выбросились на берег острова Гогланд. По мере того как силы конвоя таяли, подводные лодки сами стали подвергаться атакам с воздуха. В конечном итоге командир шедшей рядом Щ-308 решил выйти из состава конвоя и погрузиться. «Треска» же, хотя и расстреляла почти все снаряды к зениткам, продолжала оставаться с конвоем до конца. Очевидно, тем самым Петров пытался отвлечь внимание немецких пилотов от беззащитных судов. Бомбардировщики несколько раз сбрасывали бомбы на саму «щуку», но каждый раз умелым маневрированием Николай Иванович избегал попаданий.

Поведение Щ-307 разительно отличалось от поведения других кораблей КБФ, которые в соответствии с составленным штабом КБФ планом бросили транспорты и максимально полным ходом ушли в Кронштадт. Не пришла на помощь караванам и своя авиация. Причин, в том числе и уважительных, почему корабли и самолеты не смогли защитить пароходы, было много, но тогда в августе 1941-го участниками перехода все это расценивалось как предательство. В течение полутора суток прорыва Балтфлот потерял 22 корабля и катера, а также 43 транспорта и вспомогательных судна (почти все крупные суда, принимавшие участие в переходе), но что еще горше – погибло свыше 11 тысяч эвакуируемых. На всех, кто видел картину последовательного уничтожения беззащитных пароходов и массовую гибель людей, все это произвело неизгладимое впечатление, которое не стерлось до конца жизни. Понятно, что в момент совершения данных событий эти люди на ходились в подавленном состоянии и не могли высоко оценивать действия своего командования.

Уцелевшие защитники Таллина прибыли как раз вовремя, чтобы успеть принять участие в отражении последнего штурма Ленинграда. О том, что в начале сентября город находился на волосок от гибели, было известно каждому. 30 августа, в день завершения прорыва флота, немцы перерезали железнодорожное сообщение города со страной, а 8 сентября полностью блокировали его с суши. Далее события начали развиваться со стремительной быстротой. 13 сентября до командиров подводных лодок довели план уничтожения кораблей на случай взятия города противником, 16-го – перевели все субмарины из Ленинграда в Кронштадт. Существовал еще план попытки прорыва части подлодок из Балтики на Север через балтийские проливы, но, по мнению экипажей выделенных для осуществления этого замысла лодок, он был равносилен самоубийству.

Что творилось на душе у подводников, сейчас трудно представить. В то время как на суше кипели ожесточенные бои, они, словно сторонние наблюдатели, могли только ждать исхода этой схватки и решения своей судьбы. Сами они в это время в походы не ходили. С момента оставления Таллина за пределами Финского залива не было ни одной советской подводной лодки, и для всех, включая командование флота, оставалось неясным, могут ли они вообще проникать в центральную часть Балтийского моря через развернутые в заливе многочисленные дозоры и минные поля. В одном из политических донесений, которое начальник политотдела бригады подлодок (в начале сентября все подлодки на Балтике свели в одну бригаду во главе с Героем Советского Союза капитаном первого ранга Н. П. Египко) направил в политуправление флота, говорилось, что среди личного состава бригады распространилось мнение, «что подводным лодкам нечего делать в море, т. к. противника в море нет. Финский залив весь забросан минами, и потому для подводных лодок непроходим и т. д. Единственное что осталось делать, так это идти на сухопутный фронт»[134]. В середине сентября обстановка под Ленинградом стала по степенно стабилизироваться. Прорыв лодок через балтийские проливы отменили, но при этом произошел конфликт между командующим КБФ В. Ф. Трибуцем, настаивавшим на продолжении уже утвержденной Сталиным операции, и комбригом Н. П. Египко, обратившимся через голову комфлота в Москву на предмет ее отмены. Египко такое нарушение субординации стоило должности – 19 сентября он был зачислен в распоряжение наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова, но до назначения преемника еще несколько дней продолжал исполнять обязанности комбрига. Трибуц решил воспользоваться этим фактом, чтобы окончательно растоптать авторитет излишне самостоятельного, по мнению комфлота, комбрига.

Тем временем вечером 20 сентября в море послали две первые «щуки», но одна из них пропала без вести (ее разорванный миной остов случайно нашли в 2008 году у Клайпеды), а связь с другой долгое время установить не удавалось. Еще раньше – в ночь на 11 сентября – погибла в результате подрыва на мине подлодка П-1 («Правда»), посланная с грузом для защитников осажденного полуост рова Ханко. После этих событий распространившееся по бригаде мнение о невозможности форсирования Финского залива усилилось. С 21 сентября начались массированные налеты немецкой авиации на Кронштадт. На глазах у подводников взлетела на воздух носовая часть линкора «Марат», погибли лидер «Минск», эсминец «Стерегущий», получили повреждения ряд других кораблей и судов. Целыми днями Щ-307 стояла на внутреннем рейде Кронштадта, выпуская по вражеским самолетам один снаряд за другим. Судя по годовому отчету, в течение кампании 1941 года она 37 раз вступала в бой с немецкими бомбардировщиками и выпустила по ним 2100 снарядов – больше, чем какая-либо другая подлодка КБФ. Тем не менее из-за плохих качеств 45-мм зенитной пушки записать на свой счет хотя бы одного сбитого врага не удалось. Временами, должно быть, Николая Ивановича, как и многих других, охватывало отчаяние. Создавалось впечатление, что весь Балтийский флот обречен на постепенную гибель если не от ударов противника, то от собственных рук. И все это при полной невозможности нанести хоть какой-то ущерб врагу!

У различных людей отчаяние и негативные эмоции проявляются по-разному. У военнослужащих, которые нередко оказываются в экстремальных ситуациях, особенно в военное время, все это зачастую принимает крайние формы. Почти все из них более или менее жестко осуждали командование и его приказы, что в военной среде считается недопустимым. Один из командиров подводных лодок, вызванный за аморальное поведение на парткомиссию признался: «Меня бомбили, я видел, как бомбили линкор «Марат», под Ленинградом дело плохо, и мне показалось, что все пропало, я и запьянствовал»[135]. К сожалению, приходится признать, что утешения на дне бутылки искал и герой нашего повествования. Но алкоголь подействовал на Николая Ивановича не так, как он рассчитывал. В нем словно что-то сломалось – слишком уж долго он молчал, слишком уж долго в нем копилась обида и за любимый флот, и за себя лично. Он неоднократно и во всеуслышание критиковал командование, а в конце концов 17 сентября совершил из ряда вон выходящий поступок. Согласно политдонесению, «Петров в пьяном виде на подводной лодке разъяснял личному составу: «Пойдем в Ленинград, расстреляем весь боезапас по фашистам, взорвем лодку, а сами пойдем на баррикады». С этой целью приказал даже «сняться со швартовых и идти в Ленинград»[136]. На следующий день командир, снова пребывая подшофе, приказал сняться с установленного командованием места стоянки и перейти к плавбазе «Дус». В обоих случаях подлодка конечно же осталась на месте, но благодаря бдительному комиссару Заикину происшедшее дошло до сведения командования.

С 19 по 24 сентября – в самый разгар налетов – бригаду проверила оперативная группа Политуправления Балтфлота, причем Щ-307 оказалась кораблем, к которому изначально было приковано особое внимание проверяющих. Задачей комиссии было «накопать криминал» на бывшего комбрига Н. П. Египко, который якобы развалил дисциплину и попустительствовал распространению пораженческих настроений среди подчиненных. За примерами далеко хо дить не пришлось. К сожалению, надлом в характере и поведении Николая Ивановича к тому времени уже состоялся, и это, а также наличие конфликтной ситуации между высокопоставленными командирами предопределило логику развития последующих событий и их печальный финал.

Уже в первичных беседах Петров не стал скрывать от представителей Политуправления, что, по его мнению, «наша тактика негодная, поэтому мы имеем ряд потерь. Германскую тактику я читаю как книгу и понимаю ее»[137]. Для объяснений подобных высказываний он был вызван к комиссару бригады Майорову, которому заявил, что «у меня есть такие мысли, которые я не могу сказать даже вам»[138]. Вызов, брошенный в настолько явной форме, завершился приглашением на партийную комиссию. Ее члены были повергнуты в настоящий шок, когда на предложение объясниться Петров ответил тем, что молча положил партбилет на стол и покинул помещение. После такого демарша решение об исключении из партии было принято единогласно.

Понимал ли Николай Петров в этот момент, чем подобное поведение может для него закончиться? Думается, что, несмотря на явно неуравновешенное душевное состояние, понимал. Что же стало причиной череды поступков, которые, с учетом места и времени их совершения, сложно охарактеризовать иначе, чем публичное самоубийство? Все, что мы знаем о Николае Ивановиче, говорит о том, что его честь и совесть просто не могли промолчать и смириться с той трагической реальностью, свидетелем которой он стал. Он словно провоцировал тех, кого считал виновными в гибели значительной части Балтфлота, расправиться заодно и с ним. Быть может, так он хотел избежать тяжкого греха самоубийства? Кто знает…

27 сентября Щ-307 перешла в Ленинград для ремонта на Балтийском заводе и ошвартовалась у борта спасательного судна «Коммуна», стоявшего рядом с мостом имени лейтенанта Шмидта. На следующий день Военный совет КБФ принял решение по бригаде подлодок. В нем говорилось: «Бывшие командир бригады капитан 1-го ранга т. Египко и военком бригадный комиссар т. Обущенко (так в документе, фактически бригадный комиссар Обушенков. – Сост.) вместо активизации боевых действий, широкого использования подводных лодок в настоящих условиях войны на театре и решительной борьбы с носителями упаднических и пораженческих настроений, попустительствовали им и либерально относились к открытым высказываниям о боязни идти в море, не принимали мер к критикующим приказы вышестоящего командования, проходили мимо фактов пьянства и разложения отдельных командиров… Проверкой состояния работы в бригаде подводных лодок, предпринятой после смены руководства, установлено, что отмеченные выше нетерпимые недостатки устраняются медленно и недостаточно решительно. Командир бригады капитан 2-го ранга тов. Трипольский и военком полковой комиссар тов. Майоров не поняли, что порядок на бригаде надо наводить железной рукой и не либеральничать с пьяницами, паникерами и бездельниками»[139]. В постановляющей части решения одним из пунктов значилось снятие Н. И. Петрова с должности командира подлодки и предание суду военного трибунала.

И тем не менее новый комбриг Трипольский и комиссар Майоров предприняли попытку спасти заслуженного подводника. 7 октября они отправили отношение в Военный совет КБФ, в котором предлагалось наказать Николая Ивановича в дисциплинарном порядке вплоть до снижения в звании, отставить от представленной награды, но не отдавать под суд. Увы, это обращение не возымело действия. Как рассказывал Н. Н. Танин, 7 или 8 октября на «Коммуну» прибыли два человека в штатском и спросили, где найти командира Щ-307 Петрова. Примерно через 15 минут Николай Иванович в сопровождении этих людей вышел из каюты. Сказал: «Не беспокойтесь, я вернусь» – и вместе с ними пошел по набережной. Взойти на мостик своей подлодки ему было уже никогда не суждено…

Почему же командование КБФ проявило такую настойчивость в стремлении сурово наказать лучшего на тот момент из командиров подводных кораблей? Ответ находим во все тех же политдонесениях.

По-разному складывались судьбы солдат подводной вой ны. Одни командиры подводных лодок положили свои жизни на алтарь Отечества, другие прослужили всю войну и за боевые успехи были удостоены многочисленных наград, получили высокие должности, написали мемуары и были обласканы вниманием писателей и журналистов. Третьи, несмотря на то что остались живы и воевали не хуже, а иногда даже лучше других, ни высоких должностей, ни широкой известности не получили. Не оставили они и мемуаров о своей нелегкой военной карьере и непростой жизни – слишком уж много горького пришлось бы сообщить читателям или, наоборот, промолчать. Но тогда зачем браться за перо? Какую правду смогут поведать такие мемуары? Именно так и получилось с Василием Андриановичем Тураевым – одним из самых результативных советских подводников Великой Отечественной войны и «автором» самого длительного похода советской подводной лодки военной поры.

Родился Василий 7 января 1907 года (в переводе на новый стиль) в селе Нижняя Масоловка Усманского уезда Воронежской губернии. Отец и мать происходили из потомственных хлеборобов, знавших о существовании морей и океанов разве что понаслышке. Трудно было даже предположить, что когда-нибудь Василий станет моряком. Напротив, то, что ему пришлось пережить в детские годы, приводило большинство его сверстников в колонии для беспризорников и тюрьмы для малолетних преступников. Все началось с того, что в начале 1908 года семья Тураевых отправилась искать лучшей доли в Сибирь. Поселившись в пригороде Томска, отец устроился работать на лесозаготовках. В одно прекрасное утро он ушел на работу и не вернулся. Все попытки выяснить, что же с ним произошло, ни к чему не привели. Прождав отца год и решив, что он погиб в тайге, мать вернулась к своему отцу в родную деревню. На самом же деле отец Василия попросту бросил семью и уехал в Среднюю Азию, но известно об этом стало только спустя 20 лет. Тогда же, в 1909 году, после возвращения в родную деревню, на семью Тураевых обрушилась новая беда – в конце года умер дед по материнской линии. Мать Ольга Васильевна с двухлетним ребенком осталась без кормильцев и средств к существованию. Много позже Василий Андрианович в автобиографии писал: «Моя мать после смерти своего отца в 1909 году пошла работать по найму, устроившись работать в имение местного помещика Винокурова в качестве прислуги, где она проработала до 1913 года. В 1913 году у моей матери родился сын, мой брат Георгий. Имея на руках двоих детей, она с большим трудом находила работу. Никто не хотел держать работницу с двумя детьми на руках». За годы, предшествовавшие революции, Ольге Васильевне пришлось сменить множество хозяев в городе Усмань, на которых она трудилась в качестве прачки, кухарки или поденщицы. В феврале 1915 года начал свою трудовую карьеру и Василий – в качестве подмастерья в скобяной мастерской купца Попова.

В октябре 1917-го грянула революция. Богатые хозяева, у которых работали Тураевы, разбежались, и семья снова осталась без средств к существованию. Ольга Васильевна устроилась работать сестрой милосердия в местную больницу, а обоих сыновей пришлось отдать в детский дом. Пока в стране гремела Гражданская война (в сентябре 1919 года Усмань два дня была захвачена казаками генерала Мамонтова), Василий в детском доме получил трехклассное образование, овладел сапожным и слесарным ремеслом. Там же он и вступил в комсомол.

В феврале 1920 года подросток покинул стены детдома и начал работать. Кем только ему не пришлось себя попробовать! Наборщиком в типографии, слесарем на табачной фабрике и сахарном заводе. Во всех этих местах он оказался не только старательным работником, но и не чурался общественной нагрузки. На сахарном заводе он даже был избран секретарем заводской комсомольской организации. В октябре 1923 года по решению комсомола его направили на пионерскую работу в село Конь-Колодезь. Там он пробыл до лета 1925 года, когда опять же по решению комсомола Тураева направили в Москву для поступления в авиационную школу. Стать летчиком по состоянию здоровья Василию не довелось – судьба готовила ему иной путь.

Москва, должно быть, поразила молодого комсомольца, и он решил остаться здесь, поступив работать на сахарный завод имени Мантулина на Красной Пресне. Обращает на себя внимание неуемная жажда знаний молодого рабочего. Работая пионервожатым, он параллельно учился в сельскохозяйственной профтехшколе, работая на сахарном заводе – на краснопресненском вечернем рабочем факультете. И потому не случайно, что, когда в октябре 1926 года комсомол направил Тураева поступать в Военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде, он выдержал экзамены и был зачислен в подготовительный класс.

Данных о том, как учился Василий Андрианович в училище, обнаружить не удалось. Известно только, что на одном курсе с ним учились многие из тех, кому спустя годы довелось занять ответственные должности в советском Военно-морском флоте. Среди 118 выпускников того курса С. Г. Горшков, В. А. Касатонов, А. Т. Чабаненко, С. Е. Чурсин, И. И. Байков, Л. К. Бекренев, Н. П. Египко, С. Б. Верховский, Б. Д. Костыгов и многие другие, которые дослужились до адмиральских званий и оставили заметный след в истории отечественного флота в ХХ веке. Не со всеми ними отношения в курсантские годы у Василия складывались просто, в частности, есть ряд свидетельств, что с тем же Горшковым они тогда не сложились. Это даст о себе знать спустя десятилетия… В 1930 году Тураев вступил в коммунистическую партию, а в феврале 1931 года курс закончил обучение. Молодые военморы получили распределение по флотам и флотилиям.

Василия Андриановича направили служить вахтенным начальником на линкор «Марат», являвшийся одним из наиболее мощных кораблей РККФ. Служить на нем являлось заветной мечтой многих, и сам факт такого распределения уже свидетельствует о том, что Василий Андрианович считался на своем выпуске одним из лучших. Видимо, эту же репутацию он подтвердил и на линкоре, поскольку уже через четыре месяца его направили на обучение в минный класс Специальных курсов комсостава флота, где ему предстояло выучиться на минера. Обучение закончилось в июне 1932 года, но вместо назначения на надводный корабль молодой краском неожиданно получает распределение на субмарину «Шахтер» Черноморского флота. Так он стал подводником.

За время обучения на курсах изменилось и семейное положение Василия Андриановича – в конце 1932 года он женился на коренной ленинградке Марии Петровне. В 1935 году у них родился сын Никита. Представляется, что его женитьба на городской девушке была не случайным шагом. Попав в большой город, Василий потянулся к культуре, и все, кто знал его по последующей службе, всегда отмечали его воспитание и такт, который трудно было бы заподозрить в простом сельском парне. К тому времени окончательно сформировался и характер молодого командира. По отзывам сослуживцев, он был доброжелательным и спокойным, иногда даже медлительным. Впрочем, эта «медлительность» никогда не мешала Тураеву мгновенно принимать оптимальные решения в боевой обстановке. Под внешней немногословностью и спокойствием скрывались недюжинные умственные способности, огромное трудолюбие и упорство при достижении поставленной цели. Единственный недостаток, который отмечался многими, – временами излишняя мягкость и недостаточная требовательность к подчиненным, что отчасти объяснялось некоторой сдержанностью и замкнутостью характера.

Но вернемся к вопросам службы. Субмарина «Шахтер» (с сентября 1934 года переименована в А-1) относилась к дореволюционной постройке. Все пять служивших в советском флоте подлодок этого типа были в 1915–1916 годах приобретены царским правительством в Америке у фирмы «Электрик боут компании». Автором проекта был инженер Голланд, благодаря чему субмарины получили обозначение «Американский Голланд», или сокращенно АГ. В разобранном виде корабли прибыли в Николаев, где на судостроительном заводе должна была состояться их сборка. Закладка АГ-23, как до 1922 года назывался «Шахтер», состоялась в апреле 1917 года, но из-за революции и начавшейся Гражданской войны достройка затянулась до 1920 года. Вслед за «Шахтером» в течение 1920-х годов вступили в строй и другие однотипные корабли. Все они имели длину чуть больше 45 метров, подводное водоизмещение 467 тонн, а двухвальная силовая установка сообщала им скорость в 12,8 узла над водой и 8,5 узла в подводном положении. Вооружение состояло из четырех торпедных аппаратов калибром 450 мм и 47-мм (позже 45-мм) пушки. Экипаж состоял из 32 человек, семь из которых относились к начальствующему составу. Субмарины обладали хорошими мореходными качествами и обитаемостью и по этим характеристикам заметно превосходили построенные значительно позже «малютки». Проект оказался настолько удачным, что «агешки» оставались в строю флота до конца 1940-х годов. В 1920-х годах отдельный дивизион «голландов» составлял все подводные силы Черноморского флота и являлся подлинной кузницей кадров советских подводников. Прошел через нее и Тураев. Молодой минер недолго задержался на первичной должности. Благодаря хорошему знанию специальности и любви к морской службе он уже в апреле 1933 года становится флагманским специалистом дивизиона «агешек». Еще один год нахождения в должности, и Василия Андриановича как отличного командира направляют в Ленинград для обучения в командирском классе Учебного отряда подводного плавания. В июле 1935-го Тураев его оканчивает и возвращается в свой родной дивизион сначала на должность помощника командира А-4, затем А-3. В марте 1936 года при присвоении персональных воинских званий Тураева аттестуют на старшего лейтенанта. Задержавшись на должности помощника несколько дольше обычного, что, по всей вероятности, было связано с нежеланием менять место службы[142], в феврале 1937 года Василий Андрианович назначается на должность командира «малютки» М-52 Черноморского фло та, но уже в конце того же года сдает вступительные экзамены в Военно-морскую академию имени Ворошилова. В июле 1940 года он с блестящими результатами оканчивает полный курс обучения на командном факультете.

Казалось, что с этого момента перед Василием Андриановичем открываются головокружительные перспективы к дальнейшему карьерному росту – ведь в советском Военно-морском флоте академическое образование имели не более 10 процентов командиров. Не имели его, по крайней мере в очной и полной форме, даже многие командиры и начальники штабов бригад подлодок. Так, например, однокашник Тураева по училищу С. Б. Верховский никогда не учился в академии, но с октября 1938 года являлся командиром 1-й бригады подлодок Тихоокеанского флота. С. Г. Горшков с мая 1938 года находился на должности командира бригады эсминцев ТОФ, а окончил приравненные к академии годичные Курсы усовершенствования высшего начсостава только в апреле 1941-го. И Горшков, и Верховский оказались на своих высоких должностях неожиданно для самих себя, в результате того кадрового вакуума, который образовался на флоте после массовых репрессий 1937–1938 годов. Тураев же тем временем спокойно учился в академии и никакого выдвижения не получил. Напротив, после ее окончания он по собственной инициативе попросил назначить его на должность командира подводной лодки! По-видимому, он считал, что недостаточное время прослужил на самостоятельной должности командира корабля и, следовательно, не имеет морального права выдвигаться на вышестоящую должность, где ему пришлось бы самому командовать опытными командирами. Так Тураев оказался в крайне немногочисленной плеяде командиров субмарин с академическим образованием[143], в то время как его окружали командиры на 5–7 лет моложе его.

Как выпускник академии, Тураев сам выбирал себе корабль. Выбрал он один из самых новых и лучших – «сталинец» С-12. Построенная в 1937–1940 годах на горьковском заводе «Красное Сормово», с лета 1940 года субмарина на ходилась в Ленинграде на Балтийском заводе, где на ней завершался монтаж приборов и механизмов. По отчетным данным, по состоянию на конец января 1941 года техническая готовность составляла 73 процента, а ввод в строй планировался на конец года. Экипаж был укомплектован в соответствии со штатом, но при сверхкомплекте рядовых матросов должности мичманов и старшин были закрыты только на 56 процентов. На практике это означало, что многие приборы и механизмы были смонтированы недостаточно качественно, а обслуживающий их личный состав слабо знал их устройство и правила эксплуатации – ведь нигде так хорошо не изучишь системы корабля, как в процессе его постройки или ремонта. Так проявилась одна из главных проблем советского ВМФ накануне войны – ввод в строй большого числа кораблей, не обеспеченных соответствующим числом подготовленных кадров. И для флота в целом, и для С-12 в частности это имело негативные последствия…

Пока же Василий Андрианович по мере сил и возможностей занимался обучением и воспитанием подчиненных, сколачиванием их в единый экипаж. Тогда ему удалось добиться многого, но далеко не всего. По всей видимости, причиной нерешенности многих вопросов на подлодке являлся тот факт, что Тураева как высокоподготовленного командира штаб бригады и флота часто привлекал к решению задач, выходивших за пределы компетенции обычного командира корабля. Так, с 21 марта по 2 мая 1941 года, буквально накануне начала войны, Василия Андриановича командировали в состав советской военно-морской миссии в Германии, где он посетил военные и промышленные объекты в Гамбурге, Данциге, Штеттине, Киле и Берлине. Слов нет, привлечение к легальной разведывательной работе многое дало Тураеву в плане ознакомления с иностранной техникой и реальными боевыми возможностями кораблей немецкого кригсмарине, принесло пользу Родине, но длительный отрыв командира от своего корабля не способствовал повышению боеготовности последнего.

22 июня 1941 года С-12 находилась в Кронштадте и готовилась к ходовым испытаниям. Начало войны способствовало ускорению всех работ и упрощению программы испытаний (ходовые испытания не проводились – только швартовые!), в результате чего уже 30 июля корабль поднял военно-морской флаг и вступил в строй Краснознаменного Балтийского флота. Дальше по логике должен был последовать ускоренный курс боевой подготовки, но командование распорядилось иначе. 8 августа вышло распоряжение Государственного комитета обороны, в соответствии с которым все крупные балтийские подлодки типов К, Л и С должны были перейти на Север по Беломорско-Балтийскому каналу. С-12 включили в состав первого эшелона Экспедиции особого назначения. Только что вступивший в строй корабль снова начали разбирать, чтобы в облегченном виде поставить в док и начать буксировать по Неве. Но осуществить задуманное не удалось. Вот как вспоминал о событиях тех дней служивший инженер-механиком на С-13 Виктор Корж:

«В конце августа 1941 года мы начали перевод С-13 под командованием капитан-лейтенанта П. П. Маланченко на Северный флот по Беломорканалу. Поставили наши лодки С-12 и С-13 в старые деревянные лодки-баржи. Обшили для маскировки горбылями и потащили против течения вверх по Неве. Дошли до села Рыбацкое, и здесь нам приказали бросить якоря и ждать указаний. Отсюда уже вдали виднелись (в хороший бинокль) в 15 км Ивановские пороги, уже занятые немцами, а потом переданные испанской Голубой дивизии. 6 сентября 1941 года начался обстрел немцами нашего района. Нас и ПЛ С-12, которой командовал капитан 3-го ранга В. А. Тураев, обстреляла немецкая 6-дюймовая артиллерия. Несколько снарядов разорвались на правом берегу – там забегали наши солдаты. Один снаряд разорвался на левом берегу прямо у водокачки, а донышко 6" снаряда прилетело к нам в док, перерубило доску, на которой я стоял, и я полетел в док. Командир ПЛ Маланченко, который стоял рядом со мной, не успел схватить меня за ватник и спасти от падения. В результате падения я сломал малоберцовую кость и перебил пяточную кость. Матросы вытащили меня из дока, а заодно и принесли осколок – еще горячее донышко снаряда…»[144] Так экипаж С-12 впервые вошел в боевое соприкосновение с врагом, и лишь хорошая маскировка и доля везения спасла «эски» от тяжелых повреждений или даже гибели. В конце первой декады сентября обе лодки были возвращены в Ленинград и выведены из доков. Последовал приказ немедленно перебазироваться в Кронштадт – на ближних подступах к Ленинграду шли ожесточенные бои. Выполнила его С-12 с опозданием – на переходе командир не справился с управлением и задел за опору одного из ленинградских мостов. В носовой части образовалась вмятина, получили повреждения лопасти левого гребного винта. Корабль вышел из строя на двое суток. В другой обстановке командира просто пожурили бы, но в этом случае все получилось иначе…

После оставления в конце августа 1941 года Таллина и начала генерального штурма немцами Ленинграда морально-психологическое состояние значительной части личного состава Балтфлота дало трещину. Западные базы потеряны, все корабли скучились в Ленинграде и Кронштадте, где подвергаются безнаказанному избиению авиацией и артиллерией противника, экипажи обречены на вынужденное безделье, Ленинград отрезан от остальной страны, под городом идут ожесточенные бои, доверия к сводкам Совинформбюро нет, и никто не знает, что с ним будет завтра. Морально-психологическое состояние заметно ухудшилось после указания подготовить все корабли к подрыву на случай сдачи города. Неудивительно, что в этой обстановке моряки достаточно открыто высказывали массу критических замечаний в адрес высшего командования и руководства страной. Многие топили свои тревоги в бутылке. Но командование не собиралось мириться с подобным положением дел и применяло к непокорным и морально дрогнувшим жесткие меры. Они оставили отпечаток и на судьбе Василия Андриановича.

Все началось с того, как еще в августе он был уличен в том, что не вышел на построение к поднятию военно-морского флага, а вместо этого в своей каюте вместе с комиссаром подлодки выпил бутылку вина. Комиссару Кацнельсону дали выговор по партийной линии с занесением в учетную карточку и списали в морскую пехоту, с Тураевым же ограничились предупреждением. На вакантное место в сентябре был назначен батальонный комиссар (в переводе на морские звания капитан третьего ранга – небывало высокое звание для комиссара подлодки) Николай Константинович Темнов. По возрасту он был ровесником Тураева, отличался самостоятельностью и крутым нравом. Обнаружив на недавно вступившей в строй подлодке массу мелких упущений по службе, он железной рукой взялся за наведение порядка. Спрашивал он прежде всего с комсостава, в первую очередь с отвечавшего за организацию службы на корабле помощника командира лейтенанта Александра Сергеева. Сам Сергеев только в 1940 году был призван в армию из офицеров торгового флота, окончил УОПП в 1941 году и получил распределение на одну из строящихся «щук». В процессе неторопливой службы на строящемся корабле из него, может быть, и получился бы неплохой командир, но перед переходом «эски» на Север его перевели на равнозначную вакантную должность на С-12. В чем он конкретно провинился, осталось неизвестным, но большинство бывших моряков торгового флота отличались своим легким отношением к службе и недисциплинированностью. А тут старпом должен был сам требовать и воспитывать подчиненных. Дело дошло до того, что комиссар арестовал старпома, а в качестве гауптвахты использовал… лодочный гальюн. Освобожденный из-под ареста Сергеев первым делом помчался в штаб бригады и доложил обо всех творившихся на субмарине «безобразиях». В результате появился приказ комбрига капитана второго ранга А. В. Трипольского № 044 от 2 ноября 1941 года. В нем говорилось следующее:

«На подлодке С-12 воинская дисциплина, организация службы находятся на крайне низком уровне. Начальствующий состав работает плохо, не требует с подчиненных соблюдения уставных правил и сам не служит примером в этом для них.

Непосредственными виновниками развала воинского порядка на корабле является командир ПЛ капитан 3 ранга тов. Тураев и военком ПЛ батальонный комиссар тов. Темнов. Оба они забыли о своем долге перед социалистической Родиной в исключительно ответственный период Великой Отечественной войны, когда весь советский народ проявляет образцы доблести, мужества и героизма в борьбе с злейшим врагом человечества германским фашизмом и отдает все свои силы этой борьбе. Командир Тураев и военком Темнов не только не мобилизовали и не организовали личный состав вверенного им корабля на отличную боевую работу, а, наоборот, своим позорным поведением по существу разлагали дисциплину.

Используя лодочные запасы водки и вина, систематически пьянствовали, причем эти пьянки нередко организовывались на подлодке в отсеке, т. е. в присутствии личного состава.

С начальствующим составом не работали, не учили начальствующий состав, не проверяли его работы, а настоящую большевистскую требовательность подменили бессмысленным дерганием нач. состава. Причем дело дошло до грубого извращения дисциплинарной практики, так, например: подводный гальюн на подлодке превратили в карцер, в котором и содержали под арестом краснофлотцев и командиров, нарушавших дисциплину. Военком подлодки Темнов необоснованно арестовал на 4 суток даже помощника командира лейтенанта тов. Сергеева, посадив его в гальюн-карцер на хлеб и воду, т. е. превысил свои дисциплинарные права и опозорил командира.

Приказываю:

1. Ходатайствовать перед Военным советом КБФ о понижении в воинском звании капитана 3 ранга Тураева до старшего лейтенанта.

2. Военкома подлодки батальонного комиссара Темнова от должности отстранить, ходатайствовать в понижении в звании до политрука и об использовании его в дальнейшем в качестве политрука стрелкового подразделения не на самостоятельной работе»[145].

Помимо приказа обоих виновников пропесочили по партийной линии, не забыв при этом и об аварии корабля в сентябре. Оба получили строгие выговоры с предупреждением и занесением в учетные карточки.

Слов нет, командир и комиссар, как говорится, наломали дров, но при этом они действительно старались навести порядок на корабле, заставить комсостав работать со своими подчиненными, а нерадивых краснофлотцев – перестать нарушать воинскую дисциплину. Очень некрасивое на первый взгляд превращение гальюна в карцер на практике спасало провинившихся от направления на гарнизон ную гауптвахту, где к ним применялись еще более суровые меры воздействия, не говоря уже о том, что в этот период в Ленинграде начали сокращать нормы выдачи продовольствия и заключенные на гауптвахте попросту голодали бы. Что же касается употребления спиртных напитков, то в то время мало кто не прибегал к этому способу снятия нервного напряжения, включая и тех, кто писал приказ № 044. Темнов был снят с должности и направлен в морскую пехоту (по-видимому, так же поступили и с помощником Сергеевым – на подводном флоте он больше не служил), в отношении же Тураева Военный совет КБФ не решился принять никакого решения и направил его дело в Москву. Так оно оказалось на столе самого наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова. Тот разобрался с материалами объективнее. В результате появился приказ НК ВМФ № 01075 от 18 ноября (редчайший случай, чтобы делом командира подлодки занимался сам нарком ВМФ!), которым Василий Андрианович «за недисциплинированность, извращение дисциплинарной практики и пьянство» понижался в воинском звании, но только до капитан-лейтенанта. Данный случай стал для героя нашего повествования серьезнейшим поводом для того, чтобы задуматься и сделать выводы в отношении себя самого. На протяжении последующей 23-летней службы он не получил ни одного взыскания по партийной линии и никогда не появлялся на службе в нетрезвом виде.

Тяжелейшая ленинградская зима 1941/42 года навсегда осталась в памяти у всех, кто оказался внутри блокадного кольца. Голод и холод не щадил никого, в первую очередь неработавших и детей, ежедневная норма выдачи хлеба для которых с конца ноября была урезана до 125 граммов. Семья Василия Андриановича находилась в Ленинграде, и ему с большим трудом удалось спасти своих близких от голодной смерти. Кроме того, осада осложнялась регулярными налетами и артобстрелами. 11 декабря С-12, стоявшая у набережной Невы близ здания Адмиралтейства, была повреждена близким взрывом снаряда, выпущенного осадной батареей. Град осколков осыпал легкий корпус лодки, пробив обшивку цистерн главного балласта и перебив трубы их вентиляции. Моряки не только устранили все эти повреждения, но и с участием заводских специалистов провели гарантийный ремонт субмарины. Самой трудоемкой операцией стал бездоковый ремонт гребных винтов, который был выполнен водолазами из числа членов экипажа в ледяной невской воде. К 1 апреля 1942 года корабль по своему техническому состоянию находился в пятисуточной готовности к боевому походу, но подготовка экипажа оказалась много слабее. Ведь С-12 вступила в строй уже в ходе боевых действий и фактически ни одного дня не занималась боевой подготовкой! Не была сдана ни одна задача Курса подготовки подлодок, не отработаны даже такие элементарные маневры, как погружение и всплытие. Все это отодвигало сроки возможного боевого похода на вторую половину года.

С мая, после того как Нева очистилась ото льда, экипаж лодки начал регулярные тренировки на «Охтинском море», как подводники шутливо называли глубоководный участок реки в районе Охтинского моста. Это был единственный полигон подводных сил КБФ, где субмарины могли чувствовать себя хотя бы в относительной безопасности! Более-менее удовлетворительно здесь можно было отработать только выполнение погружений. И тренировка рулевых-горизонтальщиков, и отработка скрытых торпедных атак требовали гораздо большего пространства, а его не было. Одновременно изменялся и состав лодочных специалистов – часть из них была переведена на плавающие корабли, часть пришлось списать на берег из-за болезней, вызванных голодом и ослаблением организмов в ходе блокадной зимы. Взамен их назначались новые, которых приходилось учить с самого начала. Проходили недели и месяцы, а командование все еще не считало экипаж С-12 готовым к выполнению боевых заданий. Тем временем другие балтийские субмарины ходили в Балтику. Многие из них возвращались с победами, на бригаде появились первые орденоносцы и даже целые экипажи, где все были удостоены правительственных наград. В конце концов в начале сентября командование флота решило развернуть в море третий с начала летней кампании эшелон подлодок, куда вошло 16 подводных кораблей. Одним из них являлась С-12. Но раньше авральными темпами предстояло подготовить ее экипаж к походу. Для его усиления с других кораблей был переведен ряд краснофлотцев и командиров, в том числе и уже упоминавшийся нами Виктор Корж, который был временно назначен на должность инженера-механика «эски», а до того уже успел сходить в Балтику на С-7. Он вспоминал:

«После ужина меня попросил остаться в кают-компании командир С-12 капитан 3-го ранга (так в тексте, на самом деле до 14.11.1942 В. А. Тураев имел воинское звание капитан-лейтенант. – М. М.) Василий Андрианович Тураев. Пригласил сыграть партию в шахматы. Шахматист он был не блестящий, но играть любил. Однако я понимал, что на этот раз шахматы – только предлог. Переставляя фигуры, мы вели неторопливый разговор.

– Нынешний поход, видимо, будет самым коротким, – сказал Тураев.

– Почему вы так думаете?

– Осень. Скоро уже похолодает. Думаю, что суток двадцать поплаваем, не больше.

– Это нереально. За такой срок можно только выбраться в открытое море, сходить к южным берегам Балтики и вернуться.

– Возможно, так, но я надеюсь, что и за такой срок добьемся удач.

Поговорили о подготовке экипажа. Я знал, что здесь еще много недоработок.

– Завтра весь день проведем на «Охтинском море», – сказал командир. – Будем отрабатывать срочное погружение. Попрошу вас построже спрашивать с людей.

И вот мы направляемся на середину Невы. Присматриваюсь к своим новым товарищам. Да, это не С-7, где все понимали друг друга с полуслова. В центральном посту шумно. Много лишних распоряжений, разъяснений. Старшина группы трюмных мичман Казаков дело свое знает, но и он нервничает. При любой команде стремглав бросается на боевой пост командира отделения трюмных Парового и помогает ему разобраться, что закрыть, что открыть. Записываю в блокнот первый «приговор»: командира отделения трюмных заменить – учить поздно.

После первого погружения и всплытия собираю в центральном посту старшин нашей боевой части. Говорю им:

– Слишком много у нас неразберихи. Встаньте по местам и смотрите, как нужно делать.

Манипулирую клапанами и пневматическими устройствами кингстонов, объясняю, почему надо действовать именно так, а не иначе. Потом заставляю каждого сделать то же самое. Разъясняю, что должен делать каждый вахтенный на своем боевом посту. Таким образом несколько раз повторяем срочное погружение и всплытие, производим дифферентовку. Только убедившись, что старшины усвоили приемы, прекращаю тренировки. Предлагаю провести такие занятия с каждым матросом на его боевом посту. Меньше слов, больше практического показа!

Командир во всем согласен со мной. Снова и снова он приказывает погружаться и всплывать. «Охтинское море» мелкое и тесное. Мы вертимся на этом узком пространстве, ныряем и снова выскакиваем на поверхность. Если вначале было совсем плохо, то к вечеру понемногу стало получаться…

Каждый день выходим в «Охтинское море». К концу дня матросы – полуживые от усталости. Но никто не жалуется. Понимают, что без усиленных тренировок нам не обойтись»[146].

Над подготовкой экипажа предстояло еще немало потрудиться, когда 14 сентября командир получил приказ в ближайшую ночь скрытно перейти из Ленинграда в Кронштадт – командование действительно начинало опасаться, что С-12 не успеет сходить в море и вернуться до начала ледостава. Той же ночью не замеченная противником, «эска» перешла Ленинградским морским каналом в Кронштадт. Здесь она пополнила запасы и прошла размагничивание. Вечером 19-го в компании «щуки» Щ-310 под эскортом пяти тральщиков и двух сторожевых катеров С-12 начала переход к самой западной точке советской территории, не занятой врагом, – острову Лавенсари.

Переход оказался весьма непростым. На море было относительно сильное волнение, и тральщики с поставленными тралами не могли развить скорость больше 8 узлов. В то же время «эска» имела минимальный ход под дизелями 10 узлов. Чтобы не врезаться в кромешной темноте в корму впередиидущего корабля, мотористам приходилось постоянно манипулировать рычагами переключения скоро стей. Лодка шла рывками, мотористы выбивались из сил. Конечно, можно было перейти на электромоторы, но Тураев не хотел расходовать ресурс аккумуляторной батареи, ведь вскоре лодке предстояло в подводном положении форсировать минные поля противника в районе острова Гогланд. Но все эти предосторожности оказались совершенно ненапрасными. Вскоре на тральщиках заметили фосфоресцирующие следы торпед, выпущенных с находившихся в темной части горизонта вражеских торпедных катеров. Одна из них даже прошла под тральщиком Т-217, не задев за его днище, поскольку была выставлена на слишком большую глубину хода[147]. Почти одновременно в трале второй пары тральщиков взорвалась мина. Взрыв был такой силы, что со стоявших на мостике С-12 моряков сорвало головные уборы. Но корабли не пострадали, и утром 20-го, когда отряд подошел к Лавенсари, командирам субмарин были вручены секретные пакеты с боевыми приказами. Поход начался.

Вскрыв пакет и ознакомившись с последними данными об обстановке в Финском заливе, Василий Андрианович решил форсировать немецко-финский противолодочный рубеж «Зееигель», развернутый на меридиане Гогланда, пройдя через узкий и мелководный проход севернее этого острова. Здесь было меньше мин, но послевоенный анализ показал, что даже в этом случае С-12 пришлось пересечь 12 минных линий. Следующим испытанием должно было стать форсирование «подводного перевала». Чтобы не задеть корпусом и в особенности винтами за лежащие на дне камни, Тураев приказал уменьшить глубину погружения. Но мы недаром ранее упоминали, что надлежащую тренировку рулевых-горизонтальщиков в условиях Ленинграда было произвести невозможно – из-за небрежности, допущенной боцманом, субмарина на непродолжительное время вынырнула до глубины 3–5 метров по глубомеру центрального поста, показав на поверхности рубку и антенные стойки. В тот же момент ее обнаружил случайно пролетавший рядом финский патрульный самолет. Вражеский летчик сбросил одну 200-килограммовую глубинную бомбу точно по курсу С-12, но, установленная на глубину 40 метров, она взорвалась слишком глубоко под лодкой, чтобы нанести ей фатальные повреждения. По наблюдению финнов, сила взрыва была так велика, что на несколько мгновений буквально выкинула «эску» на поверхность, после чего она скрылась на глубине, оставляя на поверхности все увеличивавшееся масляное пятно. В эту точку пилот самолета сбросил вторую «глубинку», но на этот раз она, наоборот, взорвалась над субмариной, не причинив ей никаких повреждений.

Хотя С-12 уцелела, в первые минуты казалось, что она если и не потоплена, то очень тяжело повреждена. Механик в момент взрыва по команде Тураева заполнил цистерну быстрого погружения, вследствие чего лодка рухнула на грунт на глубине 47 метров. Входные люки центрального поста и четвертого отсека деформировались и начали пропускать воду, пока давлением их не прижало к корпусу. Разбились почти все лампы нормального освещения, но аварийное освещение уцелело, и вскоре в отсеках загорелся свет. Поверхностный осмотр показал, что вышли из строя лаг, гирокомпас, магнитный компас, трюмная помпа, зенитный перископ, верхние газоотводные клапаны и, что хуже всего, шумопеленгаторная станция. Несмотря на это, никакой паники на лодке не было. Четкие команды, подававшиеся совершенно спокойным Тураевым, быстро и четко распределили личный состав по рабочим местам. Неисправные приборы стали вводиться в строй один за другим. Как только ввели в строй шумопеленгатор, сразу выяснилось, что поблизости зафиксированы шумы винтов вражеских сторожевых катеров. Василий Андрианович сразу понял, что, несмотря на опасность быть ими запеленгованным, нужно немедленно уходить из места атаки. Практика показала, что это решение было правильным – в последующие часы финские самолеты сбросили в место, где находилось масляное пятно, несколько глубинных бомб. Чуть позже к поиску присоединились два немецких охотника, два тральщика и четыре финских сторожевых катера. К счастью для подводников, немецкое командование посчитало, что имеет дело с возвращавшейся лодкой, и потому вражеские корабли повели поиск от масляного пятна в восточном направлении, потеряв все шансы обнаружить цель. Но при всплытии обнаружилась новая неприятность – оказались заклиненными кормовые горизонтальные рули. Почти час боцман и командир отделения рулевых изо всех сил давили на штурвал, пока их усилиями он не расходился. Это оказалось весьма своевременным, поскольку именно в этот момент субмарина на глубине погружения в 7 метров (!!!) прошла через мелководный проход, лишь трижды легко царапнув по камням. Казалось, корабль счастливо избежал опасности, но новая куда более страшная беда ждала впереди.

В полночь 21 сентября субмарина всплыла для зарядки аккумуляторов в 6 милях западнее острова Родшер. Сразу же один из дизелей был включен на продувание цистерн главного балласта, другой на зарядку. О дальнейшем В. Е. Корж вспоминал так:

«И тут широко раскрывается переборочный люк второго отсека и в клубах черного дыма показывается перекошенное лицо вестового Данилина. Он кричит:

– Пожар! Горят аккумуляторы! Надрывный кашель мешает ему говорить.

По кораблю звучит сигнал пожарной тревоги. В центральный пост прибегает аварийная партия во главе со старшим инженер-лейтенантом Сорокиным.

– Останетесь здесь, – говорю я ему. – Балласт больше не продувать. Заряжать только вторую группу аккумуляторов. А я пойду с аварийной партией.

С мостика торопливо спускается капитан 3-го ранга Тураев. Докладываю ему о принятых решениях и с его разрешения иду во второй отсек. Здесь разгром. Матросы выбрасывают мебель в первый отсек. Туда же отправляют и снятые с палубы листы настила. Малахов закрыл асбестовыми матами два аккумулятора, из которых еще валит едкий дым. Дышать нечем. В отсеке полумрак. Картина такая, что у меня под пилоткой зашевелились волосы… Я окончательно беру себя в руки. Стараюсь командовать бодро, уверенно. И матросы повеселели. Даже шутки послышались… Осматриваю батарею. Работы предстоит уйма. Отчего же все произошло? Последствия бомбежки? Но перед зарядкой Малахов проверил батарею, было все в порядке. Приказываю ему снова замерить изоляцию. Вижу, как он берет вольтметр. Одну его клемму подсоединяет к токоотводной шине батареи, другой прикасается к ребру шпангоута. Пожимает плечами. Потом подсоединяет концы приводов к двум клеммам аккумулятора. И бледнеет.

– Товарищ капитан третьего ранга, – кричит он мне, – вольтметр не работает!

Принесли другой. Он показал, как говорят электрики, «полный корпус». Короткое замыкание! Вот почему, когда мы дали ток, батарея загорелась. Мы еще легко отделались. Мог бы и взрыв произойти!

Малахов растерянно и виновато смотрит на меня. Во мне все кипит. Надо быть безнадежным профаном, чтобы поверить неисправному вольтметру…

Глотнув свежего ночного воздуха, докладываю командиру все, что видел во втором отсеке.

– Это результат взрыва авиационных бомб? – спрашивает Василий Андрианович.

Да, вообще-то все можно свалить на бомбежку. Она все спишет. От сотрясения лопнули эбонитовые баки аккумуляторов. От сотрясения испортился вольтметр, которым измерял изоляцию на корпусе старшина Малахов. Но я твердо уверен, что на С-7 не произошло бы такой ошибки. Нет, и бомбежка не все спишет. Если бы люди были лучше подготовлены к испытаниям, пожара аккумуляторной батареи не произошло бы. Об этом я и говорю командиру. Он слушает внимательно, не перебивая.

– Что вы предлагаете? – спрашивает командир.

– После зарядки второй группы аккумуляторной батареи надо лечь на грунт и там не спеша сделать все, что можно.

– Но мы не можем здесь ложиться на грунт. Командира поддерживает комиссар:

– С рассветом здесь будет такая «собачья свадьба», что только держись. Нас уже засекли, хотя и не видели. Обязательно будут искать.

– И все-таки надо лечь.

Наклонившись над люком, командир крикнул в центральный пост:

– Внизу! Дивизионного штурмана на мостик!

Александр Алексеевич Ильин не заставил себя долго ждать:

– Слушаю вас!

– Подберите удобное место, где мы можем лечь на грунт. Так, чтобы нас там никто не беспокоил.

– Есть у нас по курсу минное поле противника. Мне кажется, там будет наиболее спокойно. Противник туда вряд ли сунется.

Вахтенному офицеру Льву Александровичу Лошкарёву это предложение понравилось.

– По старому морскому принципу, – сказал он, – если хочешь жить в уюте, спи всегда в чужой каюте.

– Чужая каюта – это одно, а чужое минное поле – это совсем другое, – засмеялся командир. – Но попробуем. А сейчас не отвлекайтесь от своих дел»[148].

Весь экипаж подлодки дружно взялся за ремонт аккумуляторов. Тридцать два поврежденных эбонитовых бака, в которые заливался электролит, ремонтировались и склеивались специальной разогретой мастикой. Тем не менее шесть баков полностью вышли из строя, поскольку у них во время пожара расплавились токоведущие пластины. Для равномерности распределения электрической нагрузки пришлось отключить и шесть элементов в кормовой группе. В результате общая емкость батареи сократилась примерно на одну десятую, как по скорости подводного хода, так и по его продолжительности. Моряки очень переживали по этому поводу. Нашлись даже «горячие головы», которые предлагали перетащить три исправных 600-килограммовых бака из кормовой группы в носовую, но Тураев и Корж отказались от этой идеи. Так уже во второй раз с начала похода слабая подготовка младших специалистов поставила корабль на грань гибели.

Для начала похода испытаний на неопытный экипаж обрушилось более чем достаточно, но судьба решила еще раз надавить на необстрелянных моряков. Сутки ушли на то, чтобы устранить повреждения, полученные в результате пожара, и все утро 22 сентября на то, чтобы зарядить носовую группу батареи. После этого Тураев вновь лег на западный курс. Командир считал, что форсирует густое минное поле противника, на котором в 1941 году подорвалось и погибло большое количество советских судов, прорывавшихся в Кронштадт из Таллина. На самом деле к этому времени поле успело в значительной степени разрядиться, так что командиру «эски» не было необходимости идти прижимаясь к самому грунту, чтобы избежать встречи с «рогатой смертью». Конечно же знать этого Василий Андрианович не мог. Форсирование по данному методу привело к тому, что примерно через полтора часа после полудня с кораблем начали происходить непонятные вещи. Внезапно появился дифферент на нос, и лодка словно уперлась в невидимую стену. Из-за резко возросшей нагрузки вырубился автомат правого электромотора. Из первого отсека доложили, что слышат скрежет металла по корпусу. Субмарина остановилась, но какая-то неведомая сила начала разворачивать ее на месте кормой на юг. После короткого обмена мнениями с офицерами Тураев решил, что С-12 попала в противолодочную сеть. Материалы противника категорически отвергают это предположение, так что остается прийти к выводу, что «эска» застряла… между мачтами одного из судов, затонувших в этом месте в 1941 году![149] В любом случае положение корабля оказалось незавидным. Невидимая паутина продолжала держать его на месте, несмотря на самые энергичные попытки дать задний ход. О том, что могло произойти дальше, старались не думать. Пройдет еще немного времени, батарея разрядится, корабль ляжет на грунт, и тогда морякам останется только дожидаться смерти от удушья.

Но команда не дрогнула. По предложению Коржа начали пытаться высвободиться из «сети», приняв дополнительную воду в концевые цистерны. Субмарина легла на грунт, но неведомая сила продолжала цепко держать ее нос на том же месте. Тогда попробовали другой способ – приведя подлодку к нулевой плавучести в тот момент, когда она лежала кормой на дне, начать ползти по дну задним ходом. Примерно через час после попадания в «сеть» над кораблем прогрохотали два мощных взрыва. Как оказалось, в результате рывков и прочих попыток высвободиться у лодки получили повреждения топливные цистерны. На поверхности моря появился предательский масляный след, которым воспользовался финский летчик, чтобы сбросить глубинные бомбы. Стало ясно, что пройдет еще немного времени, и неподвижная субмарина будет попросту уничтожена ковровой бомбардировкой. В этот момент, к счастью, корабль начал потихоньку продвигаться назад. Два часа понадобилось подводникам, чтобы сантиметр за сантиметром вырваться из стального плена. За это время на них успели высыпать свой груз еще два финских и два немецких самолета – к счастью, неточно. Оказавшись на «свободе», Василий Андрианович лег на новый курс и продолжил движение на запад. Вскоре послышался шум винтов финских катеров, которые начали сбрасывать бомбы, ориентируясь по масляному следу. К тому времени батарея на лодке уже в значительной степени разрядилась, и уклоняться на ходу становилось все труднее. Тогда Тураев принял оригинальное решение, сохранившее и корабль, и его экипаж, – лечь на грунт в небольшой подводной впадинке на глубине 60 метров. Дело в том, что глубины всего окружающего района составляли в среднем 40 метров, и противник, бомбивший район, вряд ли стал бы устанавливать взрыватели своих бомб на большую глубину. Так и случилось. До 19 часов вражеские катера и самолеты сбросили на С-12 в общей сложности тридцать две глубинные бомбы, и, хотя некоторые из них взорвались точно над местом, где лежала «эска», ни одна из них не принесла дополнительных повреждений. При этом весь корпус содрогался, механизмы и аппаратура вибрировали, осыпалась пробковая изоляция, а моряки даже невооруженным ухом слышали, как на палубу корабля падают металлические осколки. В такой ситуации обычно все взоры обращаются на командира: если он нервничает, значит, корабль находится на волоске от гибели, если он спокоен – значит, несмотря на внешний эффект от бомбардировки, субмарине ничего не угрожает. Поведение Василия Андриановича в этой ситуации было образцовым – не обращая внимания на взрывы, он спокойно прикидывал свои действия на тот момент, когда, израсходовав запасы бомб, вражеские катера уйдут из района. Ночью субмарина зарядилась и продолжила свой героический поход.

Форсирование второго вражеского противолодочного рубежа между островом Найссар и полуостровом Поркалла-Удд прошло без происшествий, если не считать того, что С-12 миновала еще как минимум четыре вражеских минных заграждения и дважды задевала корпусом за минрепы. В ночь на 26 сентября она наконец-то вышла в открытое море и направилась в район шведского острова Форэ, где на протяжении двух дней Тураев отрабатывал с экипажем действия при учебных торпедных атаках. Он сделал правильные выводы из предшествующих событий и не собирался растрачивать торпеды зря, ведь ему впервые за 16 месяцев войны представился шанс нанести урон ненавистному врагу, лично рассчитаться за брата Георгия, который, как было известно Василию Андриановичу, сложил свою голову на сухопутном фронте.

Утром 28 сентября «эска» прибыла на позицию к латвийскому побережью в район маяка Акменрагс – туда, где за два месяца до этого своего знаменательного боевого успеха добилась лисинская С-7. Экипажу пришлось столкнуться с еще большими трудностями, чем их предшественникам. Помимо мелководья, препятствовавшего подходу к берегу, наблюдать за движением судов мешали частые туманы и активность вражеских дозорных катеров и тральщиков. Но все-таки самой главной проблемой по-прежнему оставалась недостаточная подготовка членов экипажа. В течение первых 20 дней нахождения в районе произошло немало случаев, после которых у моряков могли бы опуститься руки и полностью пропасть уверенность в собственных силах. К тому же им попросту не везло. Что только не произошло за эти 20 суток! Выходило из строя подъемное устройство командирского перископа, сломались оба компрессора воздуха высокого давления, и лодка больше суток не могла всплывать и погружаться. Лишь проявив недюжинную смекалку, Виктор Корж догадался, как починить их, и в очередной раз спасти корабль от неизбежной гибели. Но обиднее всего были случаи срыва торпедных атак. В одном не открылись передние крышки кормовых торпедных аппаратов, заклиненные еще в результате бомбежек в Финском заливе, в другом – торпедисты так долго возились с аппаратами, что выпущенные торпеды прошли за кормой цели. Регулярно подводил боцман, который так и не научился управлять горизонтальными рулями и в самый решительный момент допускал ошибку, уводившую корабль с перископной глубины в пучину. Несколько раз, когда командир пытался атаковать в темное время из надводного положения, субмарину обнаруживали вражеские корабли и загоняли под воду. Но самый обескураживающий случай произошел в ночь на 6 октября, когда «эска» не смогла расправиться с одиночным невооруженным судном – немецким водолазным ботом «Викинг-3», – которое, обнаружив субмарину, застопорило ход и было покинуто своим экипажем. Четырежды Тураев выпускал торпеды, но они либо тонули сразу после выхода из аппаратов, либо проходили под целью. Раздосадованный неудачей Василий Андрианович решил расстрелять бот артиллерией, но и это не удалось. Первые два снаряда, взятые из хранившегося непосредственно на палубе запаса, дали осечки – они тоже получили повреждения во время бомбардировок, внутрь их попала вода. Пока подавали снаряды из артиллерийского погреба, сигнальщики рассмотрели в предрассветной дымке два приближавшихся полным ходом сторожевика. Обидно было до слез, но пришлось погружаться и срочно уходить из района. Быстрого и успешного похода, на который так рассчитывал Тураев, явно не получилось. Хуже всего было то, что в безуспешных атаках «эска» израсходовала половину своего торпедного боекомплекта. После этого командир решил во что бы то ни стало дождаться встречи с крупной целью и стрелять только наверняка.

Дождаться такого момента удалось на тридцать третьи сутки похода. К концу октября в связи со стабилизацией обстановки на северном участке советско-германского фронта немецкое командование решило предоставить части своих солдат и офицеров отпуска. Для этого в Таллин и финский порт Турку были направлены крупные суда, оборудованные для перевозки войск. Нагрузившись радостными отпускниками, сведенные в конвои суда взяли курс к берегам Германии. Вот один из таких конвоев и встретила 21 октября С-12. Не всем немецким солдатам было суждено с комфортом добраться до рейха. Вот как вспоминал подробности той атаки Виктор Корж:

«Вахтенным офицером стоял старший лейтенант Рыжков. Он только что подвсплыл под перископ, чтобы осмотреть море. Горизонт чист.

Пришел Ильин, попросил еще раз поднять перископ – нужно взять пеленги на маяк.

Определив место лодки, Ильин ради любопытства начал осматривать горизонт. Слева было пусто. Но, повернув перископ вправо, дивизионный штурман замер, а потом закричал:

– Дымы! Доложите командиру!

У меня легонько защекотало под сердцем. Так бывает у рыбака, когда он видит, как поплавок начинает прыгать от поклевки.

Прибежал командир. Взглянув в перископ, распорядился:

– Товарищ Ильин, выберите место для атаки с учетом здешних глубин. И так, чтобы дотемна нам успеть занять позицию.

Дивштурман склонился над столиком. Через несколько минут он пригласил командира к карте.

– Вот здесь, пожалуй, самое подходящее место. Противник подойдет сюда ровно в восемнадцать. В это время видимость еще будет отличная.

– Хорошо, – согласился командир и добавил, обращаясь к Богданову: – Предупредите старшину 1-й статьи Звягина, что на горизонтальных рулях будет стоять он.

– Боцман обидится…

– Он болен. Пусть остается в четвертом отсеке.

– Но…

– Делать, как я приказал, – спокойно отрезал Тураев. Уточнили состав конвоя: три транспорта в охранении сторожевика, тральщика и двух больших катеров.

Атаковать командир решил кормовыми аппаратами, о чем загодя предупрежден старшина торпедистов И. В. Кононов.

Гремит сигнал «Торпедная атака». Подводная лодка медленно циркулирует под водой, ложась на боевой курс. Слежу за Звягиным. Он заметно волнуется, но работает хорошо, лодка идет ровно. В 18.00 командир подает сигнал торпедистам.

– Торпеда вышла! – докладывает главный старшина Кононов.

Мы и так чувствуем сильную отдачу. Командир снова поднимает перископ. Как раз вовремя. Вместе с взрывом мы слышим его радостный возглас:

– Взрыв в районе мостика!

Командир уступает место комиссару Пономареву, а потом Лошкареву.

– Все! Затонул! – констатирует Лошкарев… Командир, широко улыбаясь, спускается по трапу в центральный пост. К нему бросаются все, кто здесь был, тянутся пожать руку, поздравить.

– Качать командира! – кричит кто-то.

– Ну, ну, тревога ведь! – предупреждает командир. Впрочем, зря он беспокоится. В центральном посту такая теснота, что при всем желании человека здесь не покачаешь.

Отбой тревоги. Командир с комиссаром отправляются в седьмой отсек благодарить торпедистов»[150].

Увы, на самом деле потопить почти 6000-тонное судно попаданием одной торпеды не удалось. По немецким данным, пароход «Сабине Ховальдт» (5956 брт) получил попадание в корму, оторвавшее ему руль и винты. Взрыв был такой силы, что один из отпускников вылетел за борт. Найти его так и не удалось. Тяжело поврежденный транспорт потерял ход, но спустя несколько часов был все-таки отбуксирован в Мемель. Немцам потребовался год, чтобы ввести его в строй. Для «эски» же открытие боевого счета произошло совершенно безнаказанно. Тураев провел атаку настолько искусно, что ни в момент сближения, ни в момент выстрела лодка так и не была обнаружена. Объяснялось это тем, что из-за малых глубин у берега поразившая судно торпеда была выпущена с дистанции 14 кабельтовых, став, по-видимому, самым снайперским выстрелом в истории нашего подводного флота в период Великой Отечественной войны. Немцы сбросили наугад две глубинные бомбы, которые взорвались далеко за кормой субмарины, вызвав на губах уже обстрелянных моряков С-12 разве что легкую улыбку.

После успешной атаки Василий Андрианович увел подлодку в северную часть позиции, в район маяка Акменрагс. Неоднократно он обнаруживал искавшие его немецкие сторожевые корабли, но они не заставили храброго командира ни уйти из района, ни попытаться выйти на них в атаку.

Григорий Иванович Щедрин родился 1 декабря 1912 года в пригороде Туапсе – селе Небуг – в семье рабочего. О детстве и юности Щедрина известно очень мало, поскольку в своих мемуарных книгах он писал об этих годах лишь вскользь. Ясно, что детство Григория прошло у моря, и это предопределило выбор профессии. В 7 лет он пошел учиться, а в двенадать вынужден был устроиться на работу на лесозаготовках. Уже тогда определились основные черты характера будущего аса-подводника – трудолюбие, спокойствие, внимательность и вдумчивость. Несмотря на необходимость зарабатывать физическим трудом, Григорий закончил девятилетку, что тогда соответствовало канонам среднего образования. В 1926 году он стал юнгой на двухмачтовой шхуне «Диоскурия», а вскоре поступил в Херсонский морской техникум (впоследствии Херсонское мореходное училище имени лейтенанта Шмидта, ныне – Херсонский морской колледж), который готовил специалистов для Наркомата морского флота. В последующие годы совмещал учебу с плаванием матросом на судах Черноморского пароходства, работал мотористом на буксире. В 1932 году Щедрин окончил техникум по штурманской специальности, но благодаря личным качествам и отличным показателям в труде быстро дослужился до должности помощника капитана торгового судна, участвовал в зарубежных рейсах[158].

Морозов М. Э., Свисюк А. Г., Иващенко В. Н. Подводник № 1 Александр Маринеско. Документальный портрет. 1941–1945. М.: Центрполиграф, 2015.

Одна из подлодок отдельного дивизиона – Д-2 – в настоящее время сохраняется как корабль-музей – филиал ЦВММ в Санкт-Петербурге (Васильевский остров).

ЦВМА. Личное дело М. П. Августиновича. Л. 12.

Колышкин И. А. В глубинах полярных морей. М., 1970. С. 101.

ЦВМА. Личное дело М. П. Августиновича. Л. 12.

ЦВМА. Личное дело М. П. Августиновича. Л. 14.

С лета 1939 года бригада состояла уже из четырех дивизионов ПЛ.

Виноградов Н. И. Подводный фронт. М., 1989. С. 33.

Там же. С. 5.

Там же. С. 33.

Виноградов Н. И. Указ. соч. С. 33–34.

До настоящего времени одна из «катюш» сохраняется в качестве корабля-музея – филиала музея Северного флота. Это К-21, стоящая в Североморске.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 1497. Л. 141.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 1497. Л. 220.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 19191. Л. 403.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 19327. Л. 276–277.

ЦВМА. Личное дело М. П. Августиновича. Л. 20.

Колышкин И. А. Указ. соч. С. 90–91.

ЦВМА. Личное дело М. П. Августиновича. Л. 27–27 об.

ЦВМА. Личное дело М. П. Августиновича. Л. 38.

А. М. Матиясевич посмертно удостоен звания Героя РФ в 1995 г., за присвоение аналогичного звания П. Д. Грищенко многие ветераны-подводники борются вплоть до сегодняшнего дня.

Грешилов М. В. Подводная вахта. Курск, 1948. С. 5.

Грешилов М. В. Указ. соч. С. 7.

Грешилов М. В. Указ. соч. С. 9.

Белоруков Н. П. Боевыми курсами. Записки подводника. 1939–1944 гг. М., 2006. С. 15.

Грешилов М. В. Указ. соч. С. 9.

Грешилов М. В. Указ. соч. С. 11.

Грешилов М. В. Указ. соч. С. 11.

Грешилов М. В. Указ. соч. С. 12–13.

Боевая деятельность подводных лодок Военно-Морского Флота СССР в Великую Отечественную войну 1941–1945 гг. Т. 3. М., 1970. С. 50.

ЦВМА. Ф. 1077. Оп. 34. Д. 14. Л. 477.

Грешилов М. В. Подводная вахта // Подводники атакуют. Сборник. М., 1985. С. 50–52.

Грешилов М. В. Указ. соч. С. 57.

ЦВМА. Ф. 5643. Оп. 4. Д. 3. Л. 20 об.

Грешилов М. В. Указ. соч. С. 20.

В годы войны оценка за боевые походы выставлялась по трехбалльной системе: «неудовлетворительно», «удовлетворительно» и «хорошо». ЦВМА. Ф. 5643. Оп. 4. Д. 3. Л. 148.

ЦВМА. Ф. 1077. Оп. 34. Д. 22. Л. 75.

Автору этих строк доводилось встречаться с Михаилом Васильевичем осенью 2002 г. Несмотря на 90-летний возраст, он лично встретил меня у подъезда собственного дома, очень доброжелательно беседовал, а когда я сообщил, что, по материалам исследований документов противника, он является «черноморским подводником № 1», то заплакал от радости и смущения!

ЦВМА. Личное дело А. Д. Девятко. Л. 27.

ЦВМА. Личное дело А. Д. Девятко. Л. 15.

ЦВМА. Личное дело А. Д. Девятко. Л. 22 об.

Рядовой Г. Е. Мы были первыми // Витязи черноморских глубин: Сб. Симферополь, 1978. С. 25–26.

Рядовой Г. Е. Указ. соч. С. 23–24.

Там же. С. 26–27.

ЦВМА. Ф. 1077. Оп. 34с. Д. 13. Л. 129.

ЦВМА. Ф. 1077. Оп. 34с. Д. 13. Л. 129.

ЦВМА. Ф. 1077. Оп. 34с. Д. 13. Л. 130.

Рядовой Г. Е. Указ. соч. С. 31–32.

Справка-доклад о результатах обследования ПЛ «Щ-211» в период с 1 июля по 15 июля 2003 г. С. 5.

Акт обследования затонувшей подводной лодки «Щ-211». С. 2.

Иосселиани Я. К. Огонь в океане. Тбилиси, 1975. С. 465–466.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 195–196.

Иосселиани Я. К. В битвах под водой. М., 1959. С. 39–40.

Там же. С. 47–48.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 28.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 28–31.

Иосселиани Я. К. Огонь в океане. С. 275–277.

Боевая деятельность подводных лодок Военно-Морского Флота СССР в Великую Отечественную войну 1941–1945 гг. Т. 3. М., 1970. С. 414–417.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 296–297.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 314–315.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 343–344.

Боевая летопись Военно-Морского Флота 1943 г. М., 1993. С. 582.

ЦВМА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1025. Л. 177.

Приемка кораблей ВМС СССР в иностранных портах (1942–1945 гг.). М., 1948. С. 225–267.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 453–455.

Военные моряки – Герои подводных глубин. М., 2006. С. 117.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 467–468.

Советская Абхазия. 1946. 19, 20 января.

Военные моряки – герои подводных глубин. С. 117.

Иосселиани Я. К. Указ. соч. С. 466–467.

Азаров В. Б. Командир «С-7». О Герое Советского Союза С. П. Лисине. М., 1986. С. 17–18.

Азаров В. Б. Указ. соч. С. 31.

Швартовные испытания – испытания отдельных приборов и механизмов, когда подлодка стоит у причала на швартовых.

ЦВМА. Исторический журнал подводной лодки С-7.

Либава – ныне Лиепая, Латвия.

Виндава – ныне Вентспилс, Латвия.

Изобата – линия, соединяющая отметки с одинаковой глубиной.

Цит. по: Азаров В. Б. Указ. соч. С. 47–48.

Правдюк В. В. Морские дороги. Либава – Кронштадт – Вашингтон 1933–1960. Выборг, 1994. С. 76.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 28146. Л. 196.

Цит. по: Азаров В. Б. Указ. соч. С. 55.

Цит. по: Азаров В. Б. Указ. соч. С. 61–62.

В момент торпедной атаки под килем С-7 было всего 7 метров воды.

Азаров В. Б. Указ. соч. С. 68.

ЦВМА. Ф. 14. Оп. 47. Д. 21. Л. 91.

ЦВМА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1811. Л. 38–42.

Эккман П.-У. Морские волки. Хельсинки, 1983.

ЦВМА. Ф. 102. Оп. 1. Д. 243. Л. 118.

ЦВМА. Ф. 11. Оп. 2. Д. 220. Л. 161.

Цит. по: Подводный флот. Альманах № 6. СПб., 2001. С. 51.

ЦВМА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1811. Л. 38–42.

ЦВМА. Ф. 11. Оп. 030873. Д. 1857. Л. 23–24.

Правдюк В. В. Указ. соч. С. 123.

Цит. по: Подводный флот. Альманах № 6. С. 53.

Подводный флот. Альманах № 6. С. 53.

Военные моряки – герои подводных глубин. С. 165.

С. П. Лисин торпедировал три судна, выпустив 12 торпед, Г. И. Щедрин добился пяти попаданий, выпустив 36 торпед, А. И. Маринеско потопил два судна, выпустив 10 торпед, А. Д. Девятко – два судна, затратив 6 торпед, и т. д.

Кружка партийно-просветительной работы – разъяснение рядовым коммунистам решений партии и правительства, международной обстановки и т. д.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 23430. Л. 12.

Русин Ю. С. Всю войну на «малютках». М., 1988. С. 62–63.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 37920. Л. 16–17.

Экман П.-У. Морские волки. М., 1983.

ЦВМА. Личное дело инв. № 325. Л. 25.

ЦВМА. Личное дело инв. № 325. Л. 30–31.

Там же. Л. 19.

ЦВМА. Ф. 101. Д. 36478. Л. 3–4.

Там же.

ЦВМА. Ф. 101. Д. 36478. Л. 5.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 37920. Л. 68.

Цитируется в изложении: Азаров В. Помни всегда! // Торпеды в цель!: Сб. воспоминаний подводников-балтийцев и художественно-документальных произведений писателей – членов Оперативной группы писателей при Политуправлении Краснознаменного Балтийского флота. Л., 1989. С. 298.

Азаров В. Помни всегда! С. 301.

Второй встречавшейся подлодкой была Щ-303 (капитан-лейтенанта И. В. Травкина).

Азаров В. Помни всегда! С. 306–307.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 37920. Л. 38–39.

Крон А. Кронштадтские встречи // Торпеды в цель!: Сб. воспоминаний подводников-балтийцев и художественно-документальных произведений писателей – членов Оперативной группы писателей при Политуправлении Краснознаменного Балтийского флота. Л., 1989. С. 219–220.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 40018. Л. 67.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 40018. Л. 69.

Там же. Личное дело. Инв. № 325. Л. 15.

ЦВМА. Ф. 702. Оп. 33с. Д. 17. Л. 284–285.

Азаров В. Помни всегда! С. 317.

Личное дело Н. И. Петрова. Л. 16.

Там же. Л. 13 об.

Там же. Л. 16.

Личное дело Н. И. Петрова. Л. 16.

Там же. Л. 18.

Личное дело Н. И. Петрова. Л. 20 об.

Цит. по: Тайны подводной войны. Малоизвестные страницы отечественного подплава ХХ века. Вып. 21. Львов, 2006. С. 49–50.

NARA, T-1022. KTB und Akte des Führers der Minensuchverbände Nord. Roll 3943, S. 729.

Op. cit. S. 1013.

В воспоминания ветерана вкралась неточность. В 1941 г. проводилось водолазное обследование лишь остова С-11, немецкая подлодка не обследовалась и никаких предметов с нее не поднималось. Обе субмарины были подняты и разделаны на металл после войны, а останки членов экипажа С-11 захоронены в Риге.

Цит. по: Норченко А. Судьба командира. Малоизвестные факты истории // Флотомастер. 2002. № 1. С. 36–37.

Норченко А. Указ. соч. С. 37.

ЦВМА. Ф. 243. Д. 23972. Л. 80–81.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 23430. Л. 4.

ЦВМА. Ф. 18. Д. 23430. Л. 12.

Там же.

ЦВМА. Ф. 243. Д. 23977. Л. 297.

Там же. Л. 299.

ЦВМА. Ф. 243. Д. 23977. Л. 309–310.

ЦВМА. Ф. 2. Оп. 16. Д. 13. Л. 382–384.

Цит. по: Норченко А. Указ. соч. С. 37.

В личном деле отсутствуют какие-либо документы, характеризующие Тураева, датированные ранее 1942 г.

К началу Великой Отечественной войны таких оказалось не более десятка при общей численности советского подводного флота в 212 вымпелов.

Цит. по: Тайны подводной войны. Львов, 2006. Вып. 21. С. 53–54.

ОЦВМА. Ф. 18. Д. 7376. Л. 40–41.

Корж В. Е. Запас прочности. М., 1966. С. 82–83.

Документы немецкого и финского флотов не подтверждают данных об этой торпедной атаке.

Корж В. Е. Указ. соч. С. 90–93.

Наиболее вероятной кандидатурой является гидрографическое судно «Азимут», погибшее на мине противника в ноябре 1941 г.

Корж В. Е. Указ. соч. С. 112–114.

Корж В. Е. Указ. соч. С. 115–117.

ЦВМА. Ф. 702. Оп. 33с. Д. 17. Л. 285.

ОЦВМА. Ф. 18. Д. 28177. Л. 209.

Власов Л. А. В отсеках тишина. М., 1964. С. 40–41, 47.

Там же. С. 43.

Власов Л. А. Указ. соч. С. 44.

ОЦВМА. Ф. 113. Д. 12711. Л. 1 об.

Герои Советского Союза Военно-морского флота. М., 1977. С. 538; Сайт выпускников ХМУ ММФ и ХМК – знаменитые выпускники – Г. И. Щедрин.

Щедрин Г. И. На борту «С-56». М., 1959. С. 9.

Щедрин Г. И. Указ. соч. С. 58–59.

Дневник командира подводной лодки «С-56» капитан-лейтенанта Г. И. Щедрина (2–12 декабря 1942 года) // Тайны подводной вой ны-12. Львов, 2002. С. 64–65.

Колышкин И. А. В глубинах полярных морей. М., 1970. С. 203.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 20596. Л. 8–24; Ф. 411. Д. 35626. Л. 93–93об; Щедрин Г. И. Указ. соч. С. 89–91.

Журналы боевых действий адмирала полярного побережья, морского коменданта Киркенеса, 61-й флотилии сторожевых кораблей – записи за 10 апреля 1943 г.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 20596. Л. 8–24; Журналы боевых действий 59-й и 61-й флотилии сторожевых кораблей, 11-й флотилии охотников за подводными лодками – записи за 14 апреля 1943 г.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 20596. Л. 138–150; Журналы боевых действий 61-й флотилии сторожевых кораблей и 12-й флотилии охотников за подводными лодками – записи за 17 мая 1943 г.; Боевое донесение 61-й флотилии сторожевых кораблей о потоплении танкера «Ойр-штадт».

Щедрин Г. И. Указ. соч. С. 107–108.

Щедрин Г. И. Указ. соч. С. 116–117.

ОЦВМА. Ф. 113. Д. 31097; Журналы боевых действий 9-й флотилии тральщиков – записи за 17 июля 1943 г.; Боевое донесение командиров тральщиков «М-346» и «М-272» о потоплении тральщика «М-346».

ОЦВМА. Ф. 113. Д. 31097; Журналы боевых действий морского коменданта Киркенеса – запись за 19 июля 1943 г.

Головко А. Г. Вместе с флотом. М., 1984. С. 164–165.

Колышкин И. А. Указ. соч. С. 251.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 35718; Журнал боевых действий морского коменданта Киркенеса – запись за 28 января 1944 г.

Колышкин И. А. Указ. соч. С. 283.

Щедрин Г. И. Указ. соч. С. 143–144.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 35718; Щедрин Г.И. Указ. соч. С. 153–159; Журнал боевых действий морского коменданта Киркенеса, 9-й флотилии тральщиков – записи за 4 марта 1944 г.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 35721; Щедрин Г. И. Указ. соч. С. 173–175; Журнал боевых действий морского коменданта Киркенеса, 61-й флотилии сторожевых кораблей – записи за 15 июля 1944 г.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 35722; Щедрин Г. И. Указ. соч. С. 176–177; Журнал боевых действий 61-й флотилии сторожевых кораблей – запись за 24 сентября 1944 г.; Боевое донесение об атаке подводной лодки сторожевым кораблем V-6110 24 сентября 1944 г.

ОЦВМА. Ф. 112. Д. 35722; Журнал боевых действий морского коменданта Киркенеса – запись за 26 сентября 1944 г.

Щедрин Г. И. Указ. соч. С. 179–180.