Второго февраля 1873 года шкуна-бриг[1] «Пилигрим» находилась под 43°57' южной широты и 165°19' западной долготы (от Гринвича). Это четырехсоттонное судно было снаряжено в Сан-Франциско для охоты на китов в южных морях.

«Пилигрим» принадлежал богатому калифорнийскому судовладельцу Джемсу Уэлдону; командовал судном в продолжение многих лет капитан Гуль.

Джемс Уэлдон ежегодно отправлял целую флотилию судов далеко за Берингов пролив — в северные моря, к Тасмании и к мысу Горн — в южные моря. Маленький «Пилигрим» считался одним из лучших кораблей флотилии. Ход у него был отличный. Усовершенствованная оснастка позволяла ему с небольшой командой доходить до самой границы сплошных льдов Южного Ледовитого океана.

Капитан Гуль отлично умел водить корабль среди пловучих льдов, которые в южном полушарии летом достигают Более низких широт, чем в северных морях. Нередко можно встретить лед возле мыса Доброй Надежды и Новой Зеландии. Правда, это только небольшие айсберги, размытые теплой водой, и бо́льшая часть их быстро тает в Атлантическом или Тихом океанах.

На «Пилигриме» под началом капитана Гуля, одного из лучших моряков и гарпунщиков южной флотилии, находилось пять опытных матросов и один новичок. Этого было недостаточно: охота на китов требует многочисленного экипажа для обслуживания шлюпок и разделки добытых туш. Но Джемс Уэлдон, как и многие другие судовладельцы, считал выгодным вербовать в Сан-Франциско лишь ту часть судовой команды, которая непосредственно занята управлением кораблем.

В Новой Зеландии среди местных жителей и дезертиров всех национальностей не было недостатка в искусных гарпунщиках и матросах, готовых наняться на один сезон. По окончании кампании они получали расчет и на берегу дожидались следующего года, когда их услуги снова могли понадобиться китоловным судам. Это позволяло судовладельцам экономить немалые суммы на жалованье команды и увеличивать доходность промысла.

Именно так поступил Джемс Уэлдон, снаряжая в плавание «Пилигрима».

Шкуна-бриг только что закончила китобойную кампанию на границе южного Полярного круга, но в ее трюмах оставалось еще Много места для китового уса и немало бочек, не заполненных ворванью. Уже в то время китовый промысел был нелегким делом. Киты стали большой редкостью: сказывались результаты их беспощадного истребления. Настоящие киты начали вымирать, и охотникам приходилось промышлять полосатиков[2], охота на которых представляет немалую опасность.

«Пилигриму» не повезло в этом году. В начале января, в самый разгар австралийского лета[3] и, следовательно, задолго до конца промыслового сезона, капитану Гулю пришлось покинуть место охоты. Нанятые матросы отлынивали от работы, и капитан Гуль вынужден был расстаться с ними.

«Пилигрим» взял курс на северо-запад и 15 января прибыл в порт Окленд на восточном побережье неверного острова Новой Зеландии. Здесь капитан ссадил китобоев, нанятых на сезон.

Постоянная команда «Пилигрима» была очень недовольна: шкуна-бриг недобрала по меньшей мере двухсот бочек ворвани. Никогда еще результаты промысла не были столь плачевны.

Больше всех недоволен был капитан Гуль. Его самолюбие прославленного китобоя было глубоко уязвлено неудачей, он проклинал лодырей и тунеядцев, которые сорвали промысел.

Напрасно пытался он завербовать в Окленде новый экипаж: моряки были уже заняты на других китобойных судах. Пришлось, таким образом, отказаться от мысли дополна нагрузить «Пилигрим». Капитан Гуль собрался уже уйти из Окленда, когда к нему обратились с просьбой принять на борт пассажиров. Отказать он не мог.

Миссис Уэлдон, жена владельца «Пилигрима», ее маленький сын Джек, которому недавно исполнилось пять пет, и ее двоюродный брат Бенедикт находились в это время в Окленде. Они приехали сюда с Джемсом Уэлдоном, который изредка посещал Новую Зеландию по торговым делам, и предполагали вместе с ним вернуться в Сан-Франциско. Но перед самым отъездом маленький Джек серьезно занемог. Джемса Уэлдона призывали в Америку неотложные дела. Он уехал, оставив жену, заболевшего ребенка и кузена Бенедикта в Окленде.

Прошло три месяца, три месяца разлуки, показавшихся бесконечно долгими бедной миссис Уэлдон. Когда маленький Джек оправился от болезни, она стала собираться в дорогу. Как раз в это время «Пилигрим» пришел в Оклендский порт.

В ту пору прямого сообщения между Оклендом и Калифорнией не существовало. Миссис Уэлдон предстояло сначала поехать в Австралию, чтобы там пересесть на один из трансокеанских пароходов компании «Золотой век», связывающих пассажирскими рейсами Панамский перешеек с Мельбурном. Добравшись до Панамы, она должна была\ ждать американского парохода, курсирующего между перешейком и Калифорнией.

Такой маршрут предвещал длительные задержки и пересадки, особенно неприятные для женщин, путешествующих с детьми. Поэтому, узнав о приходе «Пилигрима», миссис Уэлдон обратилась к капитану Гулю с просьбой доставить ее в Сан-Франциско вместе с Джеком, кузеном Бенедиктом и Нан — старухой-негритянкой, которая выняньчила еще миссис Уэлдон.

Совершить путешествие в три тысячи лье[4] на паруснике! Но судно капитана Гуля всегда содержалось в безукоризненном порядке, а погода по обе стороны экватора была отличная.

Капитан Гуль согласился. Он тотчас же предоставил в распоряжение пассажирки свою каюту. Ему хотелось, чтобы во время переезда, который должен был продлиться дней сорок-пятьдесят, миссис Уэлдон была окружена возможно большим комфортом на борту его китобойного судна.

Таким образом, для миссис Уэлдон путешествие на «Пилигриме» имело много преимуществ. Правда, шкуна-бриг должна была сначала зайти для разгрузки в порт Вальпарайзо в Чили, лежащий в стороне от прямого курса. Зато от Вальпарайзо до самого Сан-Франциско судну предстояло итти вдоль американского побережья при попутных береговых ветрах.

Миссис Уэлдон, привычная путешественница, часто делившая с мужем тяготы дальних странствований, была храбрая женщина и не боялась моря. Ей было около тридцати лет, и она отличалась завидным здоровьем. Она знала, что капитан Гуль отличный моряк, а «Пилигрим» надежный корабль. Случай представился, — надо было им воспользоваться. И миссис Уэлдон решилась совершить плавание на маленькой шкуне. Разумеется, кузен Бенедикт должен был сопровождать ее.

Кузену было лет около пятидесяти. Несмотря на этот почтенный возраст, его нельзя было выпускать одного из дому. Скорее сухопарый, чем тощий, не то чтобы высокий, но какой-то длинный, с огромной взлохмаченной головой, с золотыми очками на носу — таков был кузен Бенедикт. С первого взгляда было ясно, что это ученый. Этому безобидному существу, видно, на роду было написано до самого конца своих дней оставаться большим ребенком.

«Кузеном Бенедиктом» звали его не только члены семьи, но и посторонние: он был одним из тех добряков, которые кажутся всеобщими родственниками. Кузен Бенедикт никогда не знал, куда ему девать свои непомерно длинные руки и ноги; трудно было найти человека более беспомощного и несамостоятельного, особенно в тех случаях, когда ему приходилось разрешать обыденные, житейские вопросы.

Нельзя сказать, что он был обузой для окружающих, но он как-то ухитрялся стеснять каждого и сам чувствовал себя стесненным собственной неуклюжестью. Впрочем, он был неприхотлив, покладист, нетребователен, нечувствителен к жаре и холоду, мог не есть и не пить целыми днями, если его забывали накормить и напоить.

Казалось, кузен Бенедикт принадлежит не столько к животному, сколько к растительному царству. Он был как бесплодное, почти лишенное листвы дерево, не способное ни приютить, ни накормить путника.

Но у него было доброе сердце, и его все любили, несмотря на его слабости, а может быть, именно за них. Миссис Уэлдон смотрела на него как на своего сына, как на старшего брата маленького Джека.

Следует, однако, оговориться, что кузен Бенедикт не был бездельником. Напротив, это был неутомимый труженик. Единственная страсть — естественная история — поглощала его целиком.

Сказать «естественная история» — это значит сказать очень многое. Известно, что это собирательное понятие включает в себя ряд наук: зоологию, ботанику, минералогию и геологию. Но кузен Бенедикт ни в какой мере не был ни ботаником, ни минералогом, ни геологом.

Был ли он в таком случае зоологом в широком смысле слова — кем-то вроде Кювье[5] Нового света, способным аналитически разложить, затем синтетически воссоздать любое животное? Посвятил ли он свою жизнь изучению тех четырех типов — позвоночных, мягкотелых, суставчатых и лучистых, — на какие Кювье делил весь животный мир? Изучал ли этот наивный, но прилежный ученый разнообразные отряды, подотряды, семейства и подсемейства, роды и виды этих четырех типов?

Нет!

Посвятил ли себя кузен Бенедикт изучению позвоночных: млекопитающих, птиц, пресмыкающихся или рыб?

Нет и нет!

Быть может, его занимали мягкотелые? Быть может, головоногие и мшанки раскрыли перед ним все свои тайны?

Снова нет!

Значит, это медузы, полипы, иглокожие, простейшие и другие представители лучистых заставляли его до глубокой ночи жечь керосин в лампе?

Надо прямо сказать, что не лучистые поглощали внимание кузена Бенедикта.

А так как из всей зоологии остались только одни суставчатые, само собой разумеется, что именно этот раздел представлял предмет всепоглощающей страсти кузена Бенедикта. Однако и тут требуется еще уточнение.

Суставчатые насчитывают шесть отрядов: насекомые, многоногие, паукообразные, ракообразные, усоногие и кольчатые черви.

Кузен Бенедикт, откровенно говори, не сумел бы обличить земляного червя от медицинской пиявки, домашнего паука от лжескорпиона, морского жолудя от креветки, кивсяка от сколопендры.

Кем же был в таком случае кузен Бенедикт?

Простым энтомологом и никем иным!

На это могут возразить, что энтомология есть часть естественной истории, занимающаяся изучением всех суставчатых. Вообще говоря, это верно. Но обычно в понятие «энтомология» вкладывается более ограниченное содержание. Этот термин применяется только для обозначения науки о насекомых, то есть «членистоногих беспозвоночных, в теле которых различаются три отдела — голова, грудь и брюшко — и которые снабжены одной парой усиков, тремя парами ног на груди и большей частью двумя парами крыльев».

Итак, кузен Бенедикт, посвятивший свою жизнь изучению насекомых, был энтомологом.

Из этого не следует, что кузену Бенедикту нечего было делать. Этот раздел включает десять отрядов:

1-й отряд — прямокрылые (представители: тараканы, кузнечики, сверчки и т. д.).

2-й отряд — сетчатокрылые (представители: муравьиные львы, стрекозы).

3-й отряд — перепончатокрылые (представители: пчелы, осы, муравьи).

4-й отряд — чешуекрылые (представители: бабочки).

б-й отряд — полужесткокрылые (представители: цикады, клопы, тли).

6-й отряд — жесткокрылые (представители; майские жуки, бронзовки).

7-й отряд — двукрылые (представители: комары, москиты, мухи).

8-й отряд — веерокрылые (представители: стилопс, или веерокрыл).

9-й отряд — паразиты (представители: вши).

10-й отряд — низшие насекомые (представители: чешуйница).

Но среди одних жесткокрылых насчитывают не менее тридцати тысяч разновидностей, а двукрылых целых шестьдесят тысяч,[6] поэтому нельзя не признать, что работы для одного человека было больше чем достаточно.

Жизнь кузена Бенедикта была посвящена безраздельно и исключительно энтомологии. Этой науке он отдавал всё свое время: не только часы бодрствования, но также и часы сна, потому что и во сне ему снились неизменно одни насекомые. Немыслимо сосчитать, сколько булавок было вколото в обшлага его рукавов, в отвороты и полы его пиджака, в поля его шляпы. Когда кузен Бенедикт возвращался домой с загородной прогулки, его шляпа являла собой коллекцию самых разнообразных насекомых. Наколотые на булавки, они были пришпилены к шляпе как снаружи, так и изнутри.

Чтобы дорисовать портрет этого чудака, скажем, что он решил сопровождать мистера и миссис Уэлдон в Новую Зеландию исключительно ради того, чтобы удовлетворить свою страсть к новым открытиям в энтомологии. В Новой Зеландии ему удалось обогатить свою коллекцию несколькими редкими экземплярами, и теперь с понятным нетерпением кузен Бенедикт рвался назад в Сан-Франциско, чтобы рассортировать драгоценные приобретения по отделам своего домашнего музея.

Так как миссис Уэлдон с сыном возвращались домой на «Пилигриме», понятно, что кузен Бенедикт тоже ехал вместе с ними.

Миссис Уэлдон меньше всего могла рассчитывать на помощь кузена Бенедикта в случае какой-нибудь опасности, но, к счастью, сейчас ей предстояло совершить лишь приятное путешествие по морю, спокойному в это время года, и на судне, которым командовал заслуживающий полного доверия капитан.

В продолжение трех дней стоянки «Пилигрима» в Окленде миссис Уэлдон успела сделать все приготовления к отъезду. Она очень торопилась, так как не хотела задерживать отправление судна. Рассчитав туземную прислугу, она 22 января переехала на «Пилигрим» вместе с Джеком, кузеном Бенедиктом и старой негритянкой Нан.

Кузен Бенедикт со всеми предосторожностями уложил свою драгоценную коллекцию в особую жестяную коробку, которую он носил на ремне через плечо. В этой коллекции, между прочим, хранился экземпляр жука-стафилина — плотоядного жесткокрылого, с глазами, расположенными в верхней части головки, которого до этого времени считали присущим только новокаледонской фауне[7]. Кузену Бенедикту предлагали захватить с собой ядовитого паука «катипо», как его называют маорийцы[8], укус которого смертелен для человека. Но паук не насекомое, — его место среди паукообразных, — и, следовательно, он не представлял никакого интереса для ученого. Поэтому кузен Бенедикт пренебрежительно отказался от паука и считал самым ценным экспонатом своей коллекции новозеландского жука-стафилина.

Конечно, кузен Бенедикт застраховал свою коллекцию, не пожалев денег на уплату страхового взноса. Эта коллекция была для него дороже всей ворвани и китового уса, хранившихся в трюме «Пилигрима».

Когда миссис Уэлдон и ее спутники поднялись на борт шкуны-брига, капитан Гуль подошел к пассажирам и сказал:

— Само собой разумеется, миссис Уэлдон, вы принимаете на себя всю ответственность за то, что выбрали «Пилигрим» для переезда через океан?

— Что за странный вопрос, капитан Гуль?

— Я вынужден задать его вам, потому что не получил никаких указаний от мистера Уэлдона. Это во-первых. А во-вторых, потому, что шкуна-бриг в смысле безопасности, конечно, уступает пакетботам,[9] специально приспособленным для перевозки пассажиров.

— Как вы думаете, мистер Гуль, если бы муж был здесь, решился бы он совершить этот переезд на «Пилигриме» вместе со мной и с нашим сыном?

— О да, несомненно! — ответил капитан. — Сам я, не задумываясь, взял бы на борт «Пилигрима» свою семью. «Пилигрим» — отличное судно, хоть в этом году он неудачно закончил промысловый сезон. Я уверен в нем так, как только может быть уверен в своем судне моряк, командующий им много лет. Я задал вам этот вопрос, миссис Уэлдон, только для очистки совести да еще для того, чтобы лишний раз извиниться за невозможность окружить вас теми удобствами, к которым вы привыкли.

— Если всё дело сводится к удобствам, капитан Гуль, это не остановит меня. Я не принадлежу к числу тех капризных пассажирок, которые досаждают капитанам жалобами на тесноту кают и плохой стол.

Посмотрев на маленького Джека, которого она держала за руку, миссис Уэлдон закончила:

— Итак, в путь, капитан!

Капитан Гуль тотчас же приказал поднять Якорь. Через короткое время «Пилигрим», поставив паруса, вышел из Оклендского порта и взял курс к американскому побережью.

Однако через три дня после отплытия с востока задул сильный ветер, и шкуна-бриг вынуждена была лечь на другой курс, чтобы держаться против ветра. Поэтому наступление дня 2 февраля, вопреки воле своего капитана, «Пилигрим» встретил в высоких широтах. Так вел бы свое судно капитан, который намеревался обогнуть мыс Горн, а не плыть кратчайшим путем к западному побережью Нового света.

Погода стояла хорошая, и, если не принимать в расчет этого отклонения от пути, плавание совершалось в наилучших условиях.

Миссис Уэлдон заняла крошечную каюту капитана Гуля, расположенную на корме. Это было лучшее помещение на судне. В тесной каморке вместе с ней поселились Джек и старая Нан. Кузену Бенедикту отвели клетушку рядом. Капитан Гуль переехал на нос, в каюту, предназначенную для его помощника. Но экипаж «Пилигрима» из-за экономии не был укомплектован полностью, и капитан обходился без помощника.

Команда шкуны-брига — пять искусных и опытных моряков — жила мирно и дружно. Вот уже четвертый промысловый сезон эти люди плавали вместе. Все матросы были уроженцами штата Калифорнии, все они с давних пор знали друг друга.

Только один человек на судне не был американцем по происхождению. Негоро, выполнявший на «Пилигриме» скромные обязанности судового кока (повара), родился в Португалии. Впрочем, и он отлично говорил по-английски. После того как в Окленде сбежал прежний кок, Негоро предложил свои услуги. Этот хмурый на вид, неразговорчивый человек сторонился товарищей, но дело свое он знал неплохо. У капитана Гуля, который его нанял, очевидно, был верный глаз: за время своей работы на «Пилигриме» Негоро не заслужил ни малейшего упрека.

И все-таки капитан Гуль сожалел, что не успел навести справки о прошлом своего нового кока. Внешность португальца, вернее — его бегающий взгляд, не очень нравилась капитану. В том крохотном, тесном мирке, каким является китобойное судно, каждый человек на счету, и, прежде чем допустить незнакомца в этот мирок, необходимо всё узнать о его прежней жизни.

Негоро было около сорока лет. Худощавый, очень подвижный, черноволосый и смуглый, он производил впечатление сильного человека, несмотря на небольшой рост. Получил ли он какое-нибудь образование? Повидимому, да, если судить по замечаниям, которые у него изредка вырывались. Негоро никогда не говорил о своем прошлом, о своей семье. Никто не знал, где он жил и что делал раньше. Никто не ведал, чего ждет он от будущего. Известно было только, что он намерен списаться на берег в Вальпарайзо.

Негоро, очевидно, не был моряком. Больше того: товарищи по шкуне заметили, что в морских делах он смыслит меньше, чем всякий кок, который значительную часть своей жизни провел в плаваниях. Но морской болезнью он не страдал, а это уже немалое преимущество для судового повара.

Негоро редко выходил на палубу. Весь день он проводил в своем крохотном камбузе[10], большую часть площади которого занимала плита. С наступлением ночи, погасив огонь в плите, Негоро удалялся в свою каморку на носу. Там он тотчас же ложился спать.

Экипаж «Пилигрима» состоял из пяти старых матросов и одного молодого, первогодка.

Этот молодой матрос был сыном неизвестных родителей. В младенческом возрасте его нашли у чужих дверей, и вырос он в воспитательном доме.

Дик Сэнд — так звали юношу, — повидимому, родился в штате Нью-Йорк, а может быть, и в самом городе Нью-Йорке.

Имя Дик, уменьшительное от Ричарда, было дано подкидышу в честь сострадательного прохожего, который нашел его и доставил в воспитательный дом. Фамилия Сэнд[11] служила напоминанием о месте, где был найден Дик, о песчаной косе Сэнди-Гук в устье реки Гудзона, у входа в Нью-йоркский порт.

Дик Сэнд был не очень высок, но крепко сколочен, темноволос, с голубыми решительными глазами. Трудная работа моряка уже подготовила его к предстоящим житейским битвам. Его умное лицо дышало энергией. Это было лицо человека не только смелого, но и способного дерзать.

В пятнадцать лет он умел уже принимать решения и доводить до конца всё то, на что решился. В отличие от большинства своих сверстников Дик был скуп на слова и жесты. В возрасте, когда дети еще редко задумываются о будущем. Дик осознал свою участь и пообещал себе «стать человеком».

И он добился своего; он был уже взрослым мужчиной, когда его сверстники оставались еще детьми. Ловкий, подвижный и сильный, Дик был одним из тех одаренных людей, о которых можно сказать, что они родились с двумя правыми руками и двумя левыми ногами; таким образом, что бы они ни делали, им всё было «с руки», и с кем бы они ни шли, они всегда ступали «в ногу».

Уже было сказано, что Дик вырос в воспитательном доме. Четырех лет он уже научился читать. В восемь лет он поступил юнгой[12] на судно, совершающее рейсы в южные страны; к морю его тянуло с младенчества.

На корабле он стал изучать ремесло моряка. Судовые офицеры хорошо относились к пытливому мальчугану и охотно руководили его занятиями.

Тот, кто с детства знает, что труд есть закон жизни, кто смолоду понял, что хлеб добывается только в поте лица, тот способен к подвигу, потому что в нужный день и час у него найдется воля его выполнить и силы для этого.

Капитан Гуль, командовавший кораблем, на котором служил Дик, обратил внимание на способного юнгу. Бравый моряк полюбил смелого мальчика, а вернувшись в Сан-Франциско, рассказал о нем судовладельцу. Тот заинтересовался судьбой Дика, определил его в школу и помог окончить ее.

Дик жадно поглощал знания. Особенно его интересовали география и история путешествий; он очень сожалел, что в школе не преподавали высшей математики и теории навигации.[13] Окончив школу, он поступил матросом на китобойное судно Уэлдона. Дик знал, что «большая охота» — китовый промысел — не менее важна для воспитания настоящего моряка, чем дальние плавания. Служба на китобойном судне была лучшей практикой для юноши, готовившегося к чреватой неожиданностями профессии моряка. К тому же, этим судном был «Пилигрим», плававший под командой его покровителя — капитана Гуля. Таким образом, молодому матросу были обеспечены на и лучшие условия.

Стоит ли говорить, что юноша был глубоко предан семье Уэлдон, которой он был стольким обязан? Легко представить себе, как обрадовался Дик, когда узнал, что миссис Уэлдон с сыном совершат переезд на «Пилигриме». Миссис Уэлдон в продолжение последних лет заменяла Дику мать, а маленького Джека он любил, как родного брата.

В свою очередь и миссис Уэлдон знала, что она может всецело положиться на преданность Дика. Она охотно доверяла ему маленького Джека. Ребенок льнул к Дику, понимая, что «старший братец» любит его.

Плавание в хорошую погоду в открытом море, когда все паруса поставлены, оставляет матросам много свободного времени. Дик всё свободное время отдавал маленькому Джеку. Молодой матрос развлекал ребенка, показывал ему всё интересное в морском деле.

Миссис Уэлдон без страха смотрела на то, как Джек взбирался на мачты и стрелой скользил по снастям вниз на палубу. Дик Сэнд всегда был рядом с ребенком, готовый поддержать его, если бы слабенькая ручка пятилетнего Джека вдруг дрогнула. Упражнения на вольном воздухе шли на пользу ребенку, только что перенесшему тяжелую болезнь; морской ветер и ежедневная гимнастика быстро возвратили здоровый румянец его побледневшим щечкам.

В таких условиях совершался переход из Новой Зеландии в Америку. Не будь восточных ветров, у экипажа «Пилигрима» и пассажиров не было бы никаких оснований к недовольству.

Однако упорство встречного ветра не нравилось капитану Гулю. Ему никак не удавалось выправить курс корабля. К тому же он опасался на дальнейшем пути попасть в полосу штилей у тропика Козерога, не говоря о том, что экваториальное течение могло еще отбросить его на запад.

Капитан беспокоился главным образом о миссис Уэлдон, хотя и сознавал, что он не повинен в этой задержке. Если бы неподалеку от «Пилигрима» прошел какой-нибудь трансокеанский пароход, направляющийся в Америку, он непременно уговорил бы свою пассажирку, пересесть на него. Но, к несчастью, «Пилигрим» находился под такой высокой широтой, что трудно было надеяться встретить пароходы, следующие в Панаму. Да и сообщение между Австралией и Новым светом в то время не было столь частым, каким оно сделалось впоследствии.

Капитану Гулю оставалось только ждать, пока погода не смилостивится над ним. Казалось, ничто не могло нарушить однообразия этого морского перехода.

Однако 2 февраля, под широтой и долготой, указанными в начале этой повести, произошло неожиданное событие.

День был солнечный и ясный. Часов около девяти утра Дик Сэнд и Джек забрались на реи бизань-мачты; отсюда они смотрели на палубу корабля и на плещущий далеко внизу океан. За их спиной возвышалась грот-мачта с косым гротом, заслонявшим часть горизонта. Перед их глазами над водой поднимался острый бушприт с кливером и стакселе, похожим на крылья. Под ногами у них вздувалась округлость фока, над головой — фок-марсель[14]. Шкуна-бриг держалась возможно круче к ветру.

Дик Сэнд объяснял Джеку, почему правильно нагруженный и уравновешенный во всех своих частях «Пилигрим» не может опрокинуться, хотя он и дает довольно сильный крен на штирборт,[15] как вдруг мальчик прервал его восклицанием:

— Что это?!

— Ты что-нибудь увидел, Джек? — спросил Дик Сэнд, во весь рост становясь на рее.

— Да, да! Вон там! — сказал Джек, вытягивая пальчик в просвет между кливером и стакселем.

Обернувшись в ту сторону, куда ему показывал Джек, Дик Сэнд крикнул во весь голос:

— С левого борта, впереди, под ветром, судно!

Возглас Дика Сэнда всполошил весь экипаж. Свободные от вахты матросы бросились на палубу. Капитан Гуль вышел из своей каюты. Миссис Уэлдон, Нан, даже кузен Бенедикт, облокотившись о поручни штирборта, с живейшим вниманием разглядывали видневшийся на море предмет.

Только Негоро остался в каморке, которая служила на судне камбузом. Из всей команды лишь его одного не заинтересовала эта неожиданная встреча.

Замеченный мальчиком предмет покачивался на волнах примерно в трех милях от «Пилигрима».

— Что бы это могло быть? — спросил один из матросов.

— По-моему, плот! — сказал другой.

— Может быть, там люди?.. Несчастные терпят бедствие?.. — сказала миссис Уэлдон.

— Подойдем поближе — узнаем, — ответил капитан Гуль. — Однако мне кажется, что это скорее опрокинувшийся на бок корпус корабля, чем плот…

— Нет!.. Это гигантское морское млекопитающее! — заявил кузен Бенедикт.

— А ты как думаешь, Дик? — спросила у юноши миссис Уэлдон.

— Я думаю так же, как и капитан Гуль, что это накренившийся на бок корпус судна, миссис Уэлдон. Мне сдается, что я различаю даже, как блестит на солнце его обшитый медью киль.[16]

— Да… да… теперь и я вижу, — подтвердил капитан.

И, повернувшись к рулевому, он скомандовал:

— Правь по ветру, Болтон, прямо на эту штуку!

— Есть, капитан! — ответил рулевой.

— Я остаюсь при своём мнении, — заявил кузен Бенедикт. — Бесспорно, перед нами морское животное.

— В таком случае это медный кит, — сказал капитан Гуль. — Глядите, как он сверкает на солнце.

— Если это и кит, кузен Бенедикт, то, во всяком случае, мертвый, — заметила миссис Уэлдон. — Ясно видно, что он лежит без движения.

— Что ж из того, кузина Уэлдон? — возразил заупрямившийся ученый. — Мало ли было случаев, когда корабли встречали спящих на поверхности моря китов!

— Совершенно верно, — сказал капитан Гуль. — И всё-таки перед нами не спящий кит, а судно.

— Посмотрим, — ответил упрямец.

Впрочем, кузену Бенедикту не было никакого дела до китов, и он променял бы всех млекопитающих арктических и антарктических морей на одно редкое насекомое.

— Правее, Болтон, правее! — крикнул рулевому капитан Гуль.— Не надо подходить к судну ближе чем на кабельтов[17]. Мы-то уж ничем не можем повредить этому обломку, но мне вовсе не улыбается, чтобы он помял бока «Пилигриму». Держи правей!

«Пилигрим» повернул немного вправо.

Шкуна-бриг находилась на расстоянии одной мили от погибшего корабля. Матросы с жадным любопытством вглядывались в опрокинувшееся на бок судно. Быть может, в трюмах его хранилась ценная кладь, которую удастся перегрузить на «Пилигрим»? Известно, что за спасение груза с тонущего корабля выдается премия в размере одной трети его стоимости. Если содержимое трюма не повреждено водой, экипаж «Пилигрима» мог за один день возместить неудачу целого сезона.

Через четверть часа «Пилигрим» был уже в полумиле от плавающего предмета. Теперь не оставалось никаких сомнений: это был корпус корабля, опрокинувшегося на бок. Палуба его стояла почти отвесно. Мачты были снесены. От такелажа[18] висели одни обрывки. В корпусе судна зияла большая пробоина. Крепление и обшивка были вмяты внутрь пробоины.

— Этот корабль столкнулся с каким-то другим судном! — воскликнул Дик Сэнд.

— Да, несомненно, — подтвердил капитан Гуль. — Но меня поражает, что он тут же не затонул. Это просто чудо!

— Будем надеяться, что корабль, который налетел на это судно, снял с него всю команду, — заметила миссис Уэлдон.

— Да, будем надеяться, миссис Уэлдон, — ответил капитан Гуль. — Но вполне возможно, что экипажу после столкновения пришлось спасаться на собственных шлюпках. К сожалению, морская практика знает случаи, когда виновники аварии, не заботясь об участи пострадавшей команды, спокойно продолжают свой путь.

— Не может быть, капитан! Ведь это предел человеческой жестокости!

— К сожалению, это так, миссис Уэлдон. Таких примеров сколько угодно. Судя по тому, что на этом корабле не осталось ни одной шлюпки, надо полагать, что команда покинула его. Будем надеяться, что несчастных подобрало встречное судно. Ведь отсюда почти невозможно добраться до суши на шлюпках: слишком велико расстояние до океанических островов или до американского континента.

— Удастся ли когда-нибудь разгадать тайну этой катастрофы? — спросила миссис Уэлдон. — Как вы думаете, капитан Гуль, остался на судне кто-нибудь из команды?

— Это мало вероятно, миссис Уэлдон, — ответил капитан. — Нас бы уже давно заметили и подали какой-нибудь сигнал. Впрочем, мы сейчас проверим это… Держи левей, Болтон, левей! — крикнул он рулевому, указывая рукой направление.

«Пилигрим» был всего в трех кабельтовах от потерпевшего крушение корабля. Теперь уже не было никаких сомнений, что команда покинула его.

Внезапно Дик Сэнд жестом попросил всех замолчать. — Слушайте, слушайте! — воскликнул он.

Все насторожились.

— Мне кажется, я слышу лай…

Из корпуса тонущего корабля действительно доносился собачий лай. Несомненно, там была живая собака. Она, наверно, не могла выйти, потому что люки были закрыты. Во всяком случае ее не было видно.

— Собаку мы тоже должны спасти, капитан! — сказала миссис Уэлдон.

— Да, да, — воскликнул маленький Джек, — надо спасти собачку! Я сам буду кормить ее. Она нас полюбит. .. Мама, я сбегаю за кусочком сахару для нее!

— Стой на месте, сынок, — улыбаясь, сказала миссис Уэлдон — Бедное животное, должно быть, умирает с голоду и, вероятно, предпочло бы похлебку твоему сахару.

— В таком случае, отдай ей мой суп, — сказал мальчик. — Я могу обойтись без супа!

Между тем лай с каждой минутой слышался всё явственнее. Менее триста футов разделяли теперь два судна. Вдруг над бортом показалась голова крупного пса Животное отчаянно лаяло.

— Говик! — позвал капитан боцмана. — Ложитесь в дрейф[19] и велите спустить на воду ботик.

— Держись, собачка! Держись! — кричал Джек, и собака отвечала ему глухим лаем.

Матросы быстро спустили паруса, и «Пилигрим» остановился в полукабельтове от потерпевшего крушение судна.

Ботик уже покачивался на волне. Капитан Гуль, Дик Сэнд и два матроса соскочили в него.

Собака лаяла не переставая. Но казалось, что она лаяла не на быстро приближающийся ботик; по временам она убегала от борта. Может быть, она звала пассажиров или матросов, оставшихся на потерпевшем крушение судне?

«Неужели там есть живые люди?» — спрашивала себя миссис Уэлдон.

Ботик был уже близок к цели.

Вдруг собака снова залилась лаем. Но этот лай не приглашал спасителей поскорее причалить. Наоборот, в нем слышались злоба и бешенство.

— Что с этой собакой? — спросил капитан Гуль в то время, как ботик огибал корму судна, чтобы пристать к погрузившемуся в воду борту.

Ни капитан Гуль, ни даже оставшиеся на «Пилигриме» люди не заметили, что собака стала угрожающе рычать как раз в ту минуту, когда Негоро оставил камбуз и прошел на нос шкуны.

Неужели собака узнала судового кока? Это было совершенно неправдоподобно.

Как бы там ни было, но, мельком взглянув на бешено лающее животное и ничем не выразив своего удивления, Негоро только нахмурился на мгновенье, повернулся и ушел обратно в камбуз.

Ботик обогнул корму судна. Надпись на ней гласила: «Вальдек».

Наименование порта, к которому приписано судно, не

было обозначено. Но по форме корпуса, по некоторым особенностям конструкции, которые сразу бросаются в глаза моряку, капитан Гуль установил, что корабль был американским. Кстати, и название подтверждало эту догадку. Корпус — вот всё, что уцелело от большого пятисоттонного брига.

На носу «Вальдека» зияла большая пробоина — след рокового столкновения. Благодаря тому, что бриг, дал крен, пробоина поднялась над водой на пять-шесть футов и «Вальдек» не затонул.

На палубе не было ни души.

Собака, оставив борт, добралась по наклонной палубе до открытого центрального люка и, просунув в него голову, отчаянно залаяла.

— Очевидно, собака не единственное живое существо на борту, — заметил Дик Сэнд.

— Я и сам так думаю, — сказал капитан Гуль.

Ботик плыл теперь вдоль полупогруженного в воду борта. Первая же большая волна неминуемо должна была пустить «Вальдек» ко дну.

Палуба брига, казалось, была начисто выметена. На ней торчали только основания грот-мачты и бизань-мачты, переломленные в двух футах[20] от пяртнерса[21].Очевидно, мачты рухнули при столкновении и упали за борт, увлекая за собой паруса и снасти. Однако, сколько видел глаз, на горизонте нельзя было обнаружить никаких обломков крушения. Из этого можно было сделать только один вывод: катастрофа с «Вальдеком» произошла уже много дней назад.

— Если люди и уцелели после столкновения, — сказал капитан Гуль, — вероятнее всего, они погибли от жажды и голода: ведь камбуз залит водой. Должно быть, на борту «Вальдека» остались одни трупы.

— Нет! — воскликнул Дик Сэнд. — Нет! Собака не стала бы так лаять. Тут есть кто-то живой.

И он позвал собаку. Умное животное тотчас же соскользнуло в море и, едва перебирая лапами от слабости, поплыло к ботику. Когда собаку втащили в лодку, она с жадностью набросилась не на сухарь, который протянул ей Дик Сэнд, а на ведерко с пресной водой.

— Бедное животное умирает от жажды! — воскликнул Дик Сэнд.

В поисках удобного места для причала ботик отошел на несколько футов от палубы тонущего корабля. Собака очевидно, решила, что ее спасители не хотят подняться за борт. Она схватила Дика за полу куртки и снова громко залаяла.

Поведение собаки и ее лай были понятнее всяких слов.

Ботик причалил к судну. Матросы пришвартовали его к борту, а капитан Гуль с Диком Сэндом поднялись на палубу. Не без труда, ползком, они добрались до центрального люка, между двумя обломками мачт. Собака последовала за ними. Затем они пробрались в трюм.

В наполовину затопленном трюме не было никаких товаров. Балластом[22] бригу служил песок; теперь он пересыпался на бакборт[23] и удерживал своей тяжестью судно на боку. Надежды на ценный груз не оправдались. Тут нечего было спасать.

— Здесь нет никого, — сказал капитан Гуль.

— Никого, — подтвердил молодой матрос, пройдя в глубину трюма.

Но собака на палубе продолжала заливаться лаем, как будто требуя внимания людей.

— Здесь делать нечего, — сказал капитан Гуль.— Идем назад!

Они поднялись на палубу.

Собака поползла к юту[24], как бы приглашая людей следовать за собой.

И люди пошли за ней.

Пять человек, — вероятно, пять трупов — лежали на полу в кубрике[25].

При ярком дневном свете, проникавшем через открытую дверь, капитан Гуль увидел, что это были негры.

Дику Сэнду, переходившему от одного к другому, показалось, что несчастные еще дышат.

— Перевезем их на «Пилигрим», — сказал капитан Гуль.

Матросы, оставшиеся в ботике, были призваны на помощь. Они вынесли потерпевших крушение из кубрика.

Это было нелегкое дело, но в конце концов всех пятерых спустили в ботик. Никто из них не приходил в сознание. Однако капитан Гуль надеялся, что несколько капель лекарства и глоток-другой воды возвратят этих людей к жизни.

«Пилигрим» лежал в дрейфе всего в полукабельтове, и ботик быстро подплыл к нему.

При помощи подъемного горденя[26] потерпевших крушение поочередно подняли на палубу «Пилигрима». Собака также не была забыта.

— О, несчастные! — воскликнула миссис Уэлдон при виде пяти неподвижных тел.

— Они живы, миссис Уэлдон! — сказал Дик. — Они живы еще, и мы их спасем!

— Что с ними случилось? — спросил кузен Бенедикт.

— Дайте им прийти в себя, и они расскажут свою историю, — ответил капитан Гуль. — Но сначала их надо напоить водой и дать им немножко рому.

И, повернувшись лицом к камбузу, он громко крикнул:

— Негоро!

При этом имени собака выгнула спину, словно делая стойку. Шерсть у нее поднялась дыбом, и она глухо заворчала.

Кок не показывался и не отвечал.

— Негоро! — еще громче крикнул капитан Гуль.

Собака яростно зарычала.

Негоро вышел из камбуза.

Не успел он сделать и шага, как собака прыгнула, стремясь вцепиться ему в горло.

Португалец с размаху ударил животное кочергой, которой он вооружился, выходя из камбуза. Двое матросов схватили собаку и удержали ее силой.

— Вы знаете этого пса? — спросил капитан Гуль у кока.

— Я? — переспросил Негоро. — Никогда его не видел…

— Это странно! — прошептал Дик Сэнд.

Работорговля всё еще существует в Экваториальной Африке. Несмотря на то, что вдоль берегов континента крейсируют английские и французские военные корабли, суда работорговцев по-прежнему вывозят из Анголы и Мозамбика негров-невольников. Спрос на «черный товар» всё еще велик во многих цивилизованных странах.

Капитану Гулю это было известно[27].

Хотя та часть океана, где сейчас находился «Пилигрим», лежала в стороне от обычных путей работорговцев, капитан Гуль подумал, что спасенные негры, вероятно, принадлежали к партии рабов, которых «Валь-дек» вез для продажи в отдаленные колонии на Тихом океане.

На «Пилигриме» спасенных негров окружили самым заботливым уходом. Миссис Уэлдон с помощью Нан и Дика поила их с ложки свежей холодной водой, которой они были лишены столько времени.

В конце концов вода и несколько глотков бульона вернули бедных негров к жизни.

Старший из них — на вид ему было лет шестьдесят — говорил по-английски.

— Что случилось с «Вальдеком»? — спросил прежде всего капитан Гуль.

— Дней десять тому назад, темной ночью, когда все спали, на нас налетел какой-то корабль, — ответил старый негр.

— Что сталось с командой «Вальдека»?

— Не знаю. Когда мы поднялись на палубу, там уже никого не было.

— Вы думаете, что экипаж «Вальдека» успел перебраться на борт судна, которое налетело на него?

— Надо надеяться, что да…

— И это судно после столкновения не остановилось, чтобы подобрать пострадавших?

— Нет.

— Может быть, оно затонуло?

— О нет, — покачал головой старый негр, — мы видели, как оно удалялось.

Это подтверждали все спасенные с «Вальдека». Как бы это ни было невероятно, однако действительно часто случается, что капитан корабля, по вине которого произошло какое-нибудь ужасное столкновение, спешит поскорее скрыться, нимало не заботясь о том, что на месте катастрофы оставались гибнущие люди, и не пытаясь даже оказать им помощь.

Строгого осуждения заслуживает возница, наехавший на улице на прохожего и пытающийся скрыться, предоставляя другим заботы о жертве своей неосторожности. Но пострадавшему от несчастного случая на улице быстро окажут первую помощь. Что же сказать о людях, которые бросают на произвол судьбы утопающих в открытом море? Такие люди позорят человеческий род!

Капитан Гуль мог бы рассказать о многих подобных случаях. Он повторил миссис Уэлдон, что, как ни чудовищны такие факты, они, к сожалению, не так уж редки.

Затем он продолжал допрос спасенного:

— Откуда шел «Вальдек»?

— Из Мельбурна.

— Значит, вы не рабы?

— Нет, сударь, — живо ответил негр, выпрямившись во весь рост. — Мы жители Пенсильвании.

— Друзья мои, — сказал капитан, — знайте, что на борту «Пилигрима» никто не будет покушаться на вашу свободу.

Действительно, пять спасенных «Пилигримом» негров были из штата Пенсильвания. Самого старого из них продали в рабство, когда ему не было еще шести лет. Из Африки его доставили в Соединенные Штаты. Здесь он получил свободу после отмены рабства. Младшие его спутники родились свободными гражданами, и никакой белый не вправе был назвать их своей собственностью. Они даже не знали того жаргона, на котором говорили негры перед войной,[28] — жаргона, в котором глаголы не спрягались и употреблялись только в неопределенном наклонении. Эти негры как свободные граждане покинули Америку и свободными же гражданами возвращались обратно.

Старый негр рассказал капитану Гулю, что его спутники и сам он поступили на плантацию одного англичанина невдалеке от Мельбурна в Южной Австралии. Они проработали там три года и, скопив малую толику денег, пожелали вернуться на родину.

Они уплатили за проезд на «Вальдеке» как обыкновенные пассажиры и 5 января отплыли из Мельбурна. Спустя семнадцать суток, темной ночью, «Вальдек» столкнулся с каким-то большим кораблем. Негры спали у себя в каюте. Их разбудил страшный толчок. Через несколько минут они выбежали на палубу.

Мачты уже рухнули за борт, и «Вальдек» лежал на боку; но он не пошел ко дну, так как в трюм попало сравнительно немного воды.

Капитана и команды «Вальдека» на палубе не оказалось: они либо упали от толчка в море, либо успели перебраться на палубу корабля, который столкнулся с «Вальдеком» и поспешил скрыться, чтобы избежать ответственности.

Пятеро людей остались на потерпевшем крушение судне, в тысяче двухстах милях от ближайшей земли.

Старшего из негров звали Томом. Спутники признавали его своим руководителем. Этим Том был обязан не только возрасту, но и своей энергии и большому опыту, накопленному за долгую трудовую жизнь. Остальные негры были молодые люди в возрасте от двадцати до тридцати лет. Звали их: Бат, Остин, Актеон и Геркулес. Бат был сыном старого Тома.

Все четверо были дюжими молодцами, широкоплечими и рослыми, и на невольничьих рынках в центральной Африке за них дали бы самую высокую цену.

Итак, после катастрофы Том и его товарищи остались в одиночестве. Они не могли ни исправить повреждения «Вальдека», ни покинуть его, потому что обе шлюпки разбились при столкновении. Спасти их могла только встреча с каким-нибудь кораблем.

Потерявший управление «Вальдек» стал игрушкой ветра и течения. Этим и объясняется, что «Пилигрим» встретил потерпевшее крушение судно в этой части океана, много южнее обычного пути кораблей, следующих из Мельбурна в Соединенные Штаты.

В течение десяти дней, которые прошли от момента катастрофы до прихода «Пилигрима», пятеро негров питались случайно оказавшимися в буфете продуктами. Бочки с пресной водой, хранившиеся на палубе, разбились при столкновении, а камбуз, в котором можно было достать спиртные напитки, был залит водой.

На девятый день Том и его товарищи, ужасно страдавшие от жажды, впали в бессознательное состояние: «Пилигрим» как раз во-время подоспел на помощь.

В немногих словах Том рассказал всё это капитану Гулю. Не было никаких оснований сомневаться в правдивости рассказа старого негра. Этот рассказ вполне согласовался с фактами, да и спутники Тома подтверждали его слова.

Шестое живое существо, спасенное с тонущего корабля, вероятно, повторило бы то же самое, если бы оно было наделено даром речи. Речь идет о собаке, которую вид Негоро привел в такую ярость. Было что-то странное в этой антипатии животного к судовому коку.

Динго — так звали собаку — был из породы крупных сторожевых собак, какие водятся в Новой Голландии[29]. Однако капитан «Вальдека» приобрел Динго не в Австралии. Старый Том слыхал, что два года назад капитан нашел полумертвую от голода собаку на западном берегу Африки, вблизи устья реки Конго. Ему понравилось прекрасное животное, и он оставил его себе. Однако Динго не привязался к новому владельцу. Можно было подумать, что он тоскует по прежнему хозяину, с которым его насильно разлучили.

Две буквы — «С» и «В», выгравированные на ошейнике, — вот всё, что связывало собаку с ее прошлым.

Динго был великолепным, сильным псом. Когда он вставал на задние лапы, то был ростом с человека. У него была густая темнорыжая шерсть и длинный густой хвост. Мускулистые, необычайно подвижные родичи Динго, не колеблясь, нападают на ягуара и пантеру и не боятся в одиночку бороться с медведем.

Такая собака в разъяренном состоянии была опасным врагом, и легко себе представить, что Негоро не пришел в восторг от приема, который ему оказала эта собака.

Динго не отличался общительностью, но его нельзя было назвать и злым. Скорее он казался грустным. Старый Том еще на «Вальдеке» заметил, что Динго недолюбливает негров. Он не пытался причинить им зло, но явно уклонялся от общения с ними. Быть может, во время его странствований по африканскому побережью туземцы дурно обращались с ним?

Так или иначе, но он избегал подходить к Тому и его товарищам, хотя это были славные и добрые люди. В те десять дней, что они провели вместе на борту потерпевшего крушение корабля, Динго продолжал сторониться товарищей по несчастью. Как и чем он питался в эти дни, осталось неизвестным, но так же, как и люди, он жестоко страдал от жажды.

Упорные штили и встречные ветры немало беспокоили капитана Гуля. В том, что переход из Новой Зеландии в Вальпарайзо продлится лишнюю неделю или две, не было ничего тревожного. Но эта непредвиденная задержка Могла утомить пассажиров.

Штили и встречные ветры, задержавшие «Пилигрим» в этой части океана, позволили капитану Гулю прийти на помощь шести живым существам, ютившимся на обреченном на гибель корабле.

Теперь оставалось только довершить начатое гуманное дело и доставить на родину негров, потерявших при катастрофе все сбережения — плод трехлетней работы. Сдав свой груз ворвани в Вальпарайзо, «Пилигрим» должен был следовать к Сан-Франциско вдоль берегов Южной и Северной Америки. Миссис Уэлдон обещала предоставить Тому и его товарищам средства для проезда из Калифорнии в Пенсильванию.

Это обещание успокоило негров. Они горячо благодарили миссис Уэлдон и капитана Гуля, ведь они были им так обязаны. В глубине души эти славные люди таили надежду, что когда-нибудь смогут уплатить свой долг благодарности.

Миссис Уэлдон не жаловалась и терпеливо сносила неудобства переезда.

К вечеру этого дня, 2 февраля, корпус «Вальдека» исчез из виду.

Капитан Гуль первым долгом постарался поудобнее устроить Тома и его товарищей. Тесный кубрик «Пилигрима» не мог вместить лишних пять человек, и капитан решил поставить для негров койки на баке.[30] Люди, привыкшие работать в тяжелых условиях, не были привередливы. Кроме того, в хорошую погоду — а дни стояли жаркие и сухие — ночевать под открытым небом было даже приятно.

Жизнь на судне, однообразное течение которой лишь ненадолго нарушила встреча с «Вальдеком», снова дошла в колею.

Том, Остин, Бат, Актеон и Геркулес рады были всякой работе. Но когда ветер дует всё время в одном направлении и паруса уже поставлены, на судне нечего делать. Зато, когда нужно было лечь на другой галс,[31] старый негр и его товарищи спешили на помощь экипажу. И надо сказать, что когда силач Геркулес принимался тянуть какую-нибудь снасть, остальные матросы могли стоять сложа руки. Этот здоровенный детина, ростом в шесть футов с лишком, один мог заменить собой лебедку.

Маленький Джек с восхищением смотрел, как работает великан-негр. Он нисколько не боялся Геркулеса, когда тот высоко подкидывал его в воздух, словно куклу, Джек только визжал от восторга.

— Еще выше, Геркулес! — кричал он.

— Извольте, Джек, — отвечал Геркулес.

— А тебе не тяжело?

— Я даже не чувствую вашей тяжести.

— Тогда подкинь меня еще выше! Как можно выше!

Иногда Геркулес предлагал Джеку стать обеими ножками на свою широкую ладонь и, вытянув руку горизонтально, ходил с мальчиком по палубе, словно цирковой атлет. Джек глядел на всех сверху вниз и, воображая себя великаном, от души веселился. Он старался «сделаться тяжелее», но Геркулес даже не замечал его усилий.

Таким образом, у маленького Джека стало уже два друга: Дик Сэнд и Геркулес.

Вскоре он обзавелся и третьим другом — Динго.

Как уже говорилось, Динго был необщительным псом. Возможно, что это свойство развилось у него на «Вальдеке», где люди пришлись ему не по вкусу. Но на «Пилигриме» характер собаки быстро изменился. Джек, очевидно, сумел завоевать сердце Динго. Собака с удовольствием играла с мальчиком, которому эти игры доставляли большую радость.

Динго был из тех собак, которые особенно любят детей. Правда, Джек никогда не мучил его. Превратить пса в резвого скакуна — разве это не заманчиво? Можно смело сказать, что всякий ребенок предпочтет такую лошадку самому нарядному деревянному коню, даже если у того к ногам привинчены колесики.

Джек часто с упоением скакал верхом на Динго, который охотно выполнял эту прихоть своего маленького друга: худенький мальчуган весил так мало, что Динго почти не замечал его тяжести.

Зато какой урон терпел каждодневно запас сахара в камбузе!

Динго скоро стал любимцем всего экипажа. Один Негоро старался избегать встреч с Динго, который с первого же мгновения, непонятно почему, возненавидел его.

Однако увлечение собакой не охладило любви Джека к старому другу — Дику Сэнду. По-прежнему юноша проводил со своим маленьким приятелем все часы, свободные от службы. Миссис Уэлдон, само собой разумеется, была очень довольна этой дружбой.

Однажды — это было 6 февраля — она заговорила с капитаном Гулем о Дике Сэнде. Капитан горячо хвалил молодого матроса.

— Ручаюсь вам, — говорил он миссис Уэлдон, — что этот мальчик станет замечательным капитаном. У него какой-то врожденный инстинкт моряка. Меня поражает, с какой быстротой он усваивает знания и как много он узнал за короткое время!

— К этому надо добавить, — сказала миссис Уэлдон, — что он честный и добрый юноша, не по летам серьезный и прилежный. Я знаю его много лет, и ни разу он не подал ни малейшего повода для недовольства.

— Что и говорить! — подхватил капитан Гуль. — Чудесный малый этот Дик! Недаром все его так любят.

— Когда мы вернемся в Сан-Франциско, — продолжала миссис Уэлдон, — муж отдаст его в морское училище, чтобы он мог впоследствии получить диплом капитана.

— И очень хорошо сделает, — заметил капитан Гуль. — Я уверен, что Дик Сэнд когда-нибудь станет хорошим моряком.

— У бедного мальчика было тяжелое детство. Он прошел трудную школу…

— Уроки ее не пропали даром. Дик понял, что только упорный труд поможет выбиться в люди.

— И сейчас он на правильном пути.

— Вот посмотрите на него, миссис Уэлдон, — продолжал капитан Гуль. — Он несет сейчас вахту у штурвала и не спускает глаз с кончика бушприта. Он сосредоточен и внимателен, поэтому судно не рыскает, а идет прямо по курсу. У мальчика уже сейчас сноровка старого рулевого. Это хорошее начало для моряка. Знаете, миссис Уэлдон, ремеслом моряка надо заниматься с детства. Кто не начал службы юнгой, тот никогда не будет хорошим капитаном, по крайней мере в торговом флоте. В детстве из всего извлекаешь уроки, твои действия становятся не только разумными, но и инстинктивными, и в результате принимаешь решения так же быстро, как меняется парус.

— Однако есть ведь немало отличных моряков и в военном флоте, — заметила миссис Уэлдон.

— Разумеется. Но, сколько я знаю, почти все лучшие моряки с детства начали службу на море. Достаточно вспомнить Нельсона[32] да и многих других.

В эту минуту из каюты вышел кузен Бенедикт. Погруженный, по обыкновению, в свои мысли, он с рассеянным видом блуждал по палубе, заглядывая во все щели, шаря в обшивке борта те места, где вар облупился.

— Как вы себя чувствуете, кузен Бенедикт? — спросила миссис Уэлдон.

— Благодарю вас, кузина Уэлдон… Не плохо… Не могу жаловаться… Но мне не терпится поскорее вернуться на землю.

— Что вы ищете под скамьей, господин Бенедикт? — спросил капитан Гуль.

— Насекомых, сударь! — сердито ответил кузен Бенедикт. — Что еще я стал бы искать, если не насекомых?

— Насекомых? К сожалению, вам придется потерпеть: в открытом море вам вряд ли удастся пополнить свою коллекцию.

— А почему бы нет? Разве нельзя себе представить, что на корабле окажется несколько…

— Нет, кузен Бенедикт, — прервала его миссис Уэлдон. — Вы вправе сердиться на капитана Гуля. Он содержит свой корабль в такой безукоризненной чистоте, что все ваши поиски будут несомненно напрасны.

Капитан Гуль рассмеялся.

— Миссис Уэлдон, конечно, шутит, — сказал он. — Однако, мне кажется, вы действительно потеряете напрасно время, если будете искать насекомых в каютах.

— Знаю, знаю! — досадливо пожав плечами, воскликнул кузен Бенедикт. — Я уже перерыл их сверху донизу…

— Но в трюме, — продолжал капитан Гуль, — пожалуй, нетрудно будет найти тараканов, если они вас, конечно, интересуют.

— Разумеется, интересуют! Это всеядные прямокрылые насекомые, обитающие…

— Грязнящие… — сказал капитан Гуль.

— Царящие на борту! — гордо поправил его кузен Бенедикт.

— Тараканье царство!

— О, сразу видно, что вы не энтомолог, сударь!

— Ни в какой мере.

— Послушайте, кузен Бенедикт, — улыбаясь сказала миссис Уэлдон, — надеюсь, вы не потребуете, чтобы из любви к науке мы безропотно отдали себя на съедение тараканам?

— Я ничего не требую от вас, кузина Уэлдон! — ответил пылкий энтомолог. — Единственно, чего я добиваюсь, — это пополнить свою коллекцию каким-нибудь редким экземпляром.

— Значит, вы недовольны своими новозеландскими находками?

— Напротив, очень доволен, кузина Уэлдон. Мне посчастливилось поймать там экземпляр жука-стафилина, которого до меня ученые находили только в Новой Каледонии.

В эту минуту Динго, который всё время играл с Джеком, подбежал к кузену Бенедикту.

— Поди прочь, поди прочь! — закричал тот, отталкивая собаку.

— О господин Бенедикт! — воскликнул капитан Гуль. — Как можно любить тараканов и ненавидеть собак?

— Да еще таких хороших собачек! — сказал маленький Джек, обнимая обеими ручками голову Динго.

— Да… может быть… — проворчал кузен Бенедикт. — Но это мерзкое животное обмануло мои надежды.

— Как, кузен Бенедикт! — воскликнула миссис Уэлдон. — Неужели вы и Динго собирались зачислить в отряд двукрылых или перепончатокрылых?

— Нет, — серьезно ответил ученый. — Ведь Динго, хоть он и принадлежит к австралийской породе, был подобран на западноафриканском побережье!

— Совершенно верно, — подтвердила миссис Уэлдон. — Том слышал это на «Вальдеке».

— Так вот… я думал… я надеялся… что на этом животном окажутся какие-нибудь насекомые, присущие только западноафриканской фауне…

— О, небо! — воскликнула миссис Уэлдон.

— И может быть, на нем найдется какая-нибудь особенно злая блоха неизвестного вида…

— Слышишь, Динго? — сказал капитан Гуль.— Слышишь? Ты не выполнил своего долга.

— Но я напрасно вычесал ему шерсть, — продолжал с нескрываемым огорчением энтомолог: — на нем не оказалось ни одной блохи!

— Надеюсь, если бы вам удалось найти блох, вы бы уничтожили их? — спросил капитан.

— Сударь, — сухо ответил кузен Бенедикт, — вам не мешает знать, что сэр Джон Франклин[33] никогда напрасно не убивал насекомых, даже американских комаров, укусы которых несравненно болезненнее блошиных. Надеюсь, вы не станете оспаривать, что сэр Джон Франклин в морском деле кое-чего стоил?

— Верно! — с поклоном ответил капитан Гуль.

— Однажды его сильно искусал москит. Но Франклин только дунул на него и учтиво сказал: «Пожалуйста, уйдите. Мир достаточно просторен для нас двоих!»

— Ага! — многозначительно произнес капитан Гуль.

— Да, сударь!

— А знаете ли вы, господин Бенедикт, что другой человек сказал это много раньше, чем Франклин?

— Другой?!

— Да. Звали его дядюшка Тоби.

— Он был энтомологом? — живо спросил кузен Бенедикт.

— О, нет, стерновский дядюшка Тоби[34] не был энтомологом, но это не помешало ему, без излишней, правда, учтивости, сказать мухе, которая жужжала около его носа: «Убирайся, несчастная тварь! С какой стати я буду вредить тебе? Свет велик, и мы можем жить, не стесняя друг друга».

— Молодчина этот дядюшка Тоби! — воскликнул кузен Бенедикт. — Он умер?

— Полагаю, что да, — невозмутимо ответил капитан Гуль, — так как он никогда не существовал.

Все смеялись, глядя на кузена Бенедикта.

Такие дружеские беседы помогали коротать долгие часы затянувшегося плавания. Само собой разумеется, что в присутствии кузена Бенедикта разговор неизменно вращался вокруг вопросов энтомологической науки.

Море всё время было спокойным, но слабый ветер еле надувал паруса шкуны-брига, и «Пилигрим» почти не подвигался на восток. Капитан Гуль с нетерпением ждал момента, когда судно попадет, наконец, в область, где дуют более благоприятные ветры.

Надо сказать, что кузен Бенедикт пытался посвятить Дика Сэнда в тайны энтомологии. Но юноша уклонился от этой чести; тогда ученый начал читать лекции неграм. Дело кончилось тем, что Том, Бат, Остин и Актеон стали избегать кузена Бенедикта и убегали в кубрик, как только он показывался на палубе. Почтенному энтомологу приходилось довольствоваться только одним слушателем — Геркулесом у которого он обнаружил врожденную способность отличать паразитов от перепончатокрылых.

Великан-негр жил теперь окруженный жуками — кожеедами, жужелицами, щелкунами, рогачами, долгоносиками, навозниками, божьими коровками, короедами, хрущами, зерновками. Он копался в коллекции кузена Бенедикта, который трепетал от страха, видя своих хрупких насекомых в толстых и крепких, как тиски, пальцах Геркулеса. Но великовозрастный ученик так внимательно слушал лекции, что профессор решил даже рискнуть ради него своим богатством.

В то время как кузен Бенедикт занимался с Геркулесом, миссис Уэлдон учила чтению и письму маленького Джека, а Дик Сэнд знакомил его с начатками арифметики.

Пятилетний ребенок легче усваивает знания, когда уроки похожи на веселую игру. Миссис Уэлдон учила Джека чтению не по азбуке, а при помощи игрушки — деревянных кубиков, на которых были нарисованы большие красные буквы. Иногда она складывала из букв какое-нибудь слово, затем, перемешав кубики, предлагала Джеку самостоятельно сложить то же слово.

Мальчику нравилась эта игра. Каждый день он подолгу возился со своими кубиками в каюте или на палубе, то складывая слова, то вновь перемешивая все буквы.

Эта игра послужила причиной одного происшествия, настолько странного и неожиданного, что о нем стоит рассказать подробнее.

Это случилось утром 9 февраля.

Джек сидел на палубе и составлял из кубиков какое-то слово; старый Том должен был собрать вновь это слово после того, как Джек перемешает кубики. Соблюдая правила игры, Том закрыл глаза ладонью, чтобы не видеть, какое слово складывает Джек.

В наборе кубиков были не только заглавные и строчные буквы, но также и цифры, — таким образом, эта игра служила пособием для обучения не только чтению, но и счету.

Джек выстроил все кубики в один ряд и, нахмурив брови, выбирал нужные ему буквы. Работа была нелегкая, и мальчик так увлекся ею, что не обращал внимания на Динго, который кружил возле него.

Вдруг собака замерла на месте, устремив взор на один кубик. Она подняла переднюю правую лапу и завиляла хвостом. Затем схватила в зубы кубик, отбежала на несколько шагов в сторону и положила его на палубу.

На этом кубике была изображена заглавная буква «С».

— Динго, отдай! — крикнул Джек, испугавшись, что собака проглотит кубик.

Динго вернулся, взял еще один кубик и положил его рядом с первым.

На втором кубике было нарисовано заглавное «В».

Джек вскрикнул.

На его крик прибежали миссис Уэлдон, капитан Гуль и Дик Сэнд, гулявшие по палубе.

Джек рассказал им о странном поведении собаки.

Динго различал буквы! Динго умел читать! Маленький Джек видел это собственными глазами!

Дик Сэнд пошел за кубиками, чтобы вернуть их Джеку. Динго встретил его рычаньем.

Тем не менее юноша поднял кубики с палубы и положил их в коробку с набором. Динго бросился к коробке, снова выбрал те же две буквы и отнес их в сторонку. Поставив лапы на кубики, он вызывающе смотрел на людей, ясно показывая, что никому не намерен их отдать. Другие буквы алфавита его не занимали, они как будто вовсе не существовали для него.

— Как странно! — воскликнула миссис Уэлдон.

— Действительно, очень странно, — сказал капитан Гуль, пристально глядя на кубики.

— С, В, — прочитала миссис Уэлдон.

— С, В, — повторил капитан Гуль. — Те же буквы, что и на ошейнике Динго!

Затем, внезапно обернувшись к старому негру, он спросил:

— Том, вы, кажется, говорили, что эта собака лишь с недавних пор принадлежала капитану «Вальдека»?

— Да, Динго попал на «Вальдек» всего года два тому назад.

— Капитан «Вальдека» нашел его на западном побережье Африки?

— Да, у устья Конго. Я не раз слышал, как капитан «Вальдека» говорил об этом.

— И никто не знает, кому принадлежал раньше Динго и как он попал в Африку?

— Никто, капитан. Ведь с собаками дело обстоит даже хуже, чем с брошенными детьми: у них нет никаких документов, и они не могут ничего рассказать.

Капитан Гуль задумался.

— Разве эти. две буквы что-нибудь говорят вам, капитан? — спросила миссис Уэлдон.

— Да, миссис Уэлдон. Они наводят меня на мысль…

А, впрочем, может быть, это просто случайное совпадение.

— Какое?

— Может быть, в этих двух буквах есть смысл, может быть, они помогут выяснить судьбу одного отважного путешественника.

— Не понимаю, что вы хотите сказать.

— Сейчас расскажу вам, миссис Уэлдон. В 1871 году, то есть два года назад, один путешественник отправился в Африку по поручению французского Географического общества, чтобы сделать попытку пересечь континент с запада на восток. Исходным пунктом его экспедиции как раз было устье реки Конго. Конечной точкой, по возможности, должен был быть мыс Дельгадо в устье реки Ровумы, по течению которой путешественник намеревался спуститься. Этого человека звали Самюэль Вернон.

— Самюэль Вернон?! — повторила миссис Уэлдон.

— Да, миссис Уэлдон. Заметьте, что это имя и фамилия начинаются как раз с тех букв, которые Динго выбрал из всего алфавита, и они же выгравированы на его ошейнике.

— В самом деле, — сказала миссис Уэлдон. — А что сталось с этим путешественником?

— Он отправился в экспедицию, — ответил капитан Гуль, — и с тех пор от него не было известий.

— Ни одной весточки? — спросил Дик Сэнд.

— Ни одной, — сказал капитан.

— Какой же из этого вывод? — спросила миссис Уэлдон.

— Я полагаю, что Самюэлю Вернону не удалось добраться до восточного берега Африки. Либо он погиб в пути, либо его взяли в плен туземцы.

— Значит, эта собака…

— Эта собака могла принадлежать Самюэлю Вернону. Но, если моя гипотеза справедлива, Динго оказался счастливее своего хозяина: ему удалось вернуться назад, к устью Конго, где его нашел капитан «Вальдека».

— Скажите, капитан Гуль, вы уверены, что француза-путешественника действительно сопровождала собака, или это только ваша догадка?

— Нет, миссис Уэлдон, это только мое предположение,— ответил капитан Гуль. — Зато бесспорным фактом является то, что Динго умеет различать среди всех букв алфавита «С» и «В» — инициалы путешественника. Каким образом и где собака научилась различать две буквы из двадцати шести, составляющих латинский алфавит, этого я, разумеется, не могу вам сказать. Но Динго знает их, — глядите, вот и сейчас он подталкивает кубики лапой, точно просит нас прочитать буквы!

И правда, поведение Динго нельзя было иначе истолковать.

— Разве Самюэль Вернон один предпринял эту трудную экспедицию? — спросил Дик Сэнд.

— Не знаю, — ответил капитан Гуль. — Но весьма вероятно, что он взял с собой отряд носильщиков-туземцев.

В эту минуту Негоро вышел на палубу. Сначала никто не заметил его прихода и, следовательно, никто не заметил странного взгляда, который португалец бросил на собаку, по-прежнему оберегавшую два кубика с буквами «С» и «В». Но Динго, увидев судового кока, яростно зарычал и оскалил зубы.

Негоро тотчас же ушел назад в свою каюту, но взгляд, который он успел бросить на собаку, не предвещал Динго ничего хорошего.

— Здесь есть какая-то тайна, — прошептал капитан

Гуль, от глаз которого не ускользнула ни одна подробность этой мимолетной сцены.

— Не странно ли, — заметил Дик Сэнд, — что собака научилась различать буквы алфавита?

— Нет, нет! — воскликнул маленький Джек. — Мама часто рассказывала мне про собаку, которая умела читать и писать. Она даже играла в домино, как школьный учитель.

— Дорогой мой мальчик, — улыбаясь сказала миссис Уэлдон, — эта собака Мунито, о которой я тебе рассказывала, совсем не была такой ученой, как тебе кажется. Если верить тому, что мне рассказывали, Мунито не умела отличить одну от другой буквы, из которых она составляла слова. Весь секрет ее «учености» заключался в замечательно остром слухе. Владелец ее, ловкий американец, заметил это качество у Мунито, стал развивать его и в конце концов добился удивительных результатов.

— Как же он достиг этого, миссис Уэлдон? — спросил Дик. Рассказ молодой женщины заинтересовал его не меньше, чем Джека.

— Вот как, мой друг. Когда Мунито предстояло «работать» перед публикой, на стол выкладывали кубики с буквами, такими же, как эти. По этому столу собака ходила в ожидании, пока публика назовет слово, которое ей надлежало сложить. Обязательным условием было, чтобы это слово знал хозяин Мунито.

— Значит, в отсутствие хозяина… — начал юноша.

— …собака ничего не могла сделать, — сказала миссис Уэлдон. — И вот почему. Буквы, как я уже сказала, были разложены на столе, по которому взад и вперед ходила Мунито. Подойдя к букве, которая входила в заданное слово, она останавливалась, по не потому, что знала эту букву, а потому, что слышала то, чего никто другой не мог расслышать щёлканье зубочистки в кармане своего хозяина. Этот неуловимый звук служил для нее сигналом взять кубик и уложить его рядом с другим в определенном порядке.

— Ив этом заключался весь секрет? — воскликнул Дик Сэнд.

— Да, секрет, как видишь, был простой, — ответила миссис Уэлдон. — Впрочем, и большинство других цирковых фокусов обычно так же просто. Когда хозяина не было вблизи, Мунито теряла свой «дар». Поэтому-то меня так удивляет, что и в отсутствие Самюэля Вернона, — если только он действительно был хозяином собаки, — Динго сумел распознать эти две буквы.

— В самом деле, — заметил капитан Гуль, — это достойно удивления. Впрочем, здесь ведь собака не складывает из букв любое слово, по выбору зрителей: она выбирает только две буквы, — всегда одни и те же. В конце концов собака, которая звонила у дверей монастыря, чтобы получить остатки обеда, назначенные к раздаче нищим, или та собака, которая через день должна была вращать вертел и отказывалась работать не в свою очередь, — быть может, эти собаки гораздо сообразительнее нашего Динго. Но не в этом дело. Перед нами неоспоримый факт: из всех букв алфавита Динго выбрал только две — «С» и «В». Других букв он, повидимому, не знает. Из этого можно сделать только один вывод: что существовали какие-то причины, которые заставили собаку запомнить именно эти две буквы.

— Ах, капитан Гуль, — вздохнул Дик Сэнд,— если бы Динго мог говорить! Он объяснил бы нам, откуда он знает эти буквы и почему он точит зубы на нашего кока!

— И какие зубы! — рассмеялся капитан Гуль, указывая на Динго, который в это время зевнул, обнажив свои страшные клыки.

Легко себе представить, что странные повадки Динго не раз служили темой бесед, которые вели на корме миссис Уэлдон, капитан Гуль и Дик Сэнд. Молодой матрос инстинктивно не доверял Негоро, хотя поведение судового кока по-прежнему было безупречным.

На баке, в помещении команды, Динго был признан ученейшим из псов, который не только читает, но и пишет почище иного матроса. И если он не заговорил еще на человеческом языке, то только потому, что у него, очевидно, имеются веские основания хранить молчание.

— Вот увидите, — ораторствовал рулевой Болтон, — в один прекрасный день этот пес подойдет ко мне и спросит: «Куда мы нынче держим курс, Болтон? На норд-вест[35] или вест-полунорд?» И мне придется ответить.

— Мало ли есть говорящих животных, — рассуждал другой матрос: — вот сороки, попугаи!.. Почему бы и собаке не заговорить? Кажется, труднее говорить клювом, чем пастью.

— Это верно, — заметил боцман Говик, — а всё-таки говорящих собак никогда не бывало.

Команда «Пилигрима» чрезвычайно удивилась бы, узнав, что говорящие собаки существуют. У одного датского ученого была собака, которая отчетливо произносила слов двадцать. Но непроходимая пропасть отделяет такое умение от настоящей осмысленной речи. У собаки датского ученого голосовые связки были устроены так, что она могла издавать членораздельные звуки. Но смысл произносимых слов она понимала не лучше, чем, скажем, попугаи или сойки. Для всех говорящих животных слова — это только разновидность пения или крика.

Как бы там ни было, но Динго стал самым популярным существом на борту «Пилигрима». К чести его надо сказать, что он от этого не возгордился. Капитан Гуль неоднократно повторял опыт: он раскладывал деревянные кубики перед собакой, и Динго без ошибок и колебаний всякий раз вытаскивал два кубика с буквами «С» и «В».

При этом он не обращал никакого внимания на остальные буквы алфавита.

Несколько раз капитан Гуль проделывал этот опыт при кузене Бенедикте. Но ученого занимали только насекомые, и поведение Динго нисколько не заинтересовало его.

— Не следует думать, — сказал он однажды, — что, только собаки одарены такими способностями. Есть немало других умных животных. Но и они, так же как собаки, лишь подчиняются инстинкту. Вспомните хотя бы крыс, которые бегут с кораблей, обреченных на гибель. Вспомните бобров: перед подъемом воды в реке они надстраивают свои плотины; вспомните ослов, у которых такая замечательная память; вспомните, наконец, лошадей, умерших с горя после смерти своих хозяев. Известны случаи, когда обученные птицы произносили целые фразы за своими учителями. Мы знаем попугаев, умеющих сосчитать число гостей в комнате с точностью, которой позавидовал бы вычислитель астрономической обсерватории. Муравьи могут поучить строителей наших больших городов. Я бесконечно горжусь тем, что некоторые крохотные насекомые также обнаруживают высокоразвитый интеллект. Рассказывали, что у одного кардинала был попугай, который без запинки читал своему хозяину все молитвы подряд; попугай, говорят, получал за это сто золотых в год. Водяные пауки-серебрянки, не знающие законов физики, строят воздушные колокола, блохи везут экипажи, как заправские рысаки, выполняют упражнения в строю не хуже карабинеров, стреляют из пушек лучше, чем дипломированные артиллеристы, окончившие Вест-Пойнт.[36] Нет, Динго не заслужил ваших похвал. Если он так сведущ в азбуке, — это не его заслуга; очевидно, он принадлежит к еще не известной ученым породе «собак-грамотеев».

Но такие речи завистливого энтомолога нисколько не унизили Динго в общественном мнении, и на баке о нем по-прежнему говорили как о чуде в собачьем мире.

Один только Негоро не разделял общего восхищения собакой. Быть может, он считал ее слишком умной. Динго оставался неизменно враждебным к судовому коку. Негоро не преминул бы отплатить ему за это, если бы Динго не был собакой, способной «постоять за себя», во-первых, и если бы, во-вторых, он не стал любимцем всего экипажа.

Негоро теперь больше, чем когда-либо, избегал показываться на глаза Динго. Это не помешало Дику Сэнду заметить, что после случая с кубиками взаимная нелюбовь человека и собаки возросла. Это было совершенно непонятно.

До 10 февраля Томительные штили, во время которых «Пилигрим» не двигался с места, чередовались со встречными северо-восточными ветрами. Но в этот день норд-ост заметно стих, и капитан Гуль стал надеяться на скорую перемену ветра. Он мечтал о северо-западном ветре, который позволит шкуне-бригу поднять все паруса. Из Оклендского порта «Пилигрим» вышел всего девятнадцать дней тому назад. Задержка была небольшой, и при попутном ветре отлично оснащенная шкуна-бриг могла быстро наверстать опоздание. Но эта перемена ветра еще не наступила. Надо было ждать ее несколько дней.

Океан по-прежнему был пустынным. Охотившиеся в южных полярных морях китобои не собирались еще возвращаться на родину. Поэтому «Пилигрим», покинувший в силу чрезвычайных обстоятельств место охоты раньше времени, не мог надеяться на встречу с каким-нибудь кораблем, идущим к тропику Козерога.

Трансокеанские пакетботы, как уже говорилось, совершали рейсы между Америкой и Австралией под более низкими широтами.

Однако даже тогда, когда море пустынно, нельзя отказываться от наблюдений. Поверхность моря, однообразная на взгляд невнимательного наблюдателя, представляется настоящему моряку неистощимо разнообразной.

Неуловимая изменчивость морского пейзажа восхищает людей, любящих море. Вот плывет пучок морской травы; длинная водоросль оставляет на поверхности воды легкий след; там виднеется обломок доски, — какая интересная история должна быть у этого обломка! Бесконечный простор дает богатую пищу воображению.

В каждой из этих молекул воды, то поднимающихся в виде пара к облакам, то проливающихся дождем в море, заключается, быть может, тайна какой-нибудь катастрофы. Как надо завидовать тем пытливым умам, которые умеют выведывать у океана его тайны!

Всюду жизнь — и под водой, и над водой! Пассажиры «Пилигрима» наблюдали, как охотятся на маленьких рыбок стаи перелетных птиц, покинувших приполярные области перед наступлением зимних холодов. Меткий стрелок, Дик Сэнд доказал, что ой одинаково хорошо владеет ружьем и револьвером: юноша подстрелил на лету несколько таких птиц.

Над водой кружили белые буревестники. Высоко в небе величаво и изящно плыли гигантские альбатросы. Заметив, добычу в воде, они спускались к поверхности моря, красиво склоняясь то в одну, то в другую сторону. Поймав рыбу, альбатрос некоторое время продолжал лететь над гребнями волн и затем стремительно уходил ввысь.

Эти непрестанно сменяющиеся явления представляют самое увлекательное зрелище. Только человеку, глубоко равнодушному к природе, море может показаться однообразным.

Днем 10 февраля миссис Уэлдон, прогуливавшаяся по палубе «Пилигрима», заметила, что поверхность моря внезапно стала красноватой. Казалось, вода окрасилась кровью. Сколько видел глаз, во все стороны простиралось это загадочное красное поле.

Дик Сэнд играл с маленьким Джеком на палубе. Миссис Уэлдон сказала ему:

— Посмотри, Дик, какой странный цвет у моря. Откуда такая окраска? Какая-нибудь морская трава?

— Нет, миссис Уэлдон, — ответил юноша, — эту окраску воде придают миллиарды крохотных ракообразных, которые служат обычно пищей крупным морским млекопитающим. Рыбаки метко прозвали этих рачков «китовой похлебкой».

— Рачки! — сказала миссис Уэлдон. — Но они такие крохотные, что их смело можно назвать морскими насекомыми! Кузен Бенедикт, наверное, с радостью включит их в свою коллекцию.

И миссис Уэлдон громко позвала:

— Кузен Бенедикт! Идите сюда.

Кузен Бенедикт вышел из каюты почти одновременно с капитаном Гулем.

— Поглядите, кузен Бенедикт! Видите огромное красное пятно на море? — спросила миссис Уэлдон.

— Ага! — воскликнул капитан Гуль. — Китовая похлебка! Вот удобный случай изучить весьма любопытных рачков, господин Бенедикт!

— Ерунда! — сказал энтомолог.

— Как ерунда?! — вскричал капитан. — Вы не имеете права проявлять такое равнодушие! Если не ошибаюсь, эти рачки — суставчатые, и в качестве таковых…

— Ерунда! — повторил кузен Бенедикт, мотая головой.

— Однако! Такое равнодушие у энтомолога…

— Не забывайте, капитан Гуль, — прервал его кузен Бенедикт, — что я насекомовед.

— Значит, вас эти рачки мало занимают, господин Бенедикт? Но если бы вы обладали желудком кита, как бы вы обрадовались этому пиру! Знаете, миссис Уэлдон, когда нам, китобоям, случается наткнуться в море на такую стаю рачков, мы спешим привести в готовность гарпуны и шлюпки. В таких случаях можно не сомневаться, что добыча близка…

— Но как могут такие крохотные рачки насытить огромного кита? — спросил Джек.

— Что ж тут удивительного, мой мальчик? — ответил капитан Гуль. — Ведь готовят же вкусные кушанья из манной крупы и из муки тончайшего помола. Когда кит находит стаю таких рачков, это значит, что стол для него накрыт. Ему остается только открыть рот, чтобы доотвала наесться похлебкой. Он заглатывает тысячи тысяч рачков и затем захлопывает рот. Тогда роговые пластинки — это и есть «китовый ус»,— которые щеткой свисают с его неба, выполняют роль рыбачьих сетей. Ничто не может ускользнуть изо рта, и масса рачков отправляется в обширный желудок так же просто, как идет суп в твой животик.

— Ты понимаешь, Джек, — добавил Сэнд, — что господин кит не тратит времени на то, чтобы очищать от скорлупы каждого рачка в отдельности!

— В то время как огромный обжора лакомится своей «похлебкой», — продолжал капитан Гуль, — корабль может подойти к нему совсем близко, не возбуждая у него тревоги. Китобои пользуются такими…

В это мгновение, как бы в подтверждение слов капитана Гуля, вахтенный матрос крикнул:

— Кит на горизонте — впереди по левому борту!

Капитан Гуль вскочил на ноги.

— Кит! — вскричал он. И, сразу загоревшись охотничьим пылом, он побежал на нос.

Миссис Уэлдон, Джек, Дик Сэнд и кузен Бенедикт последовали за ним.

В четырех милях, под ветром, в одном месте море как бы кипело. Опытный китобой не мог ошибиться: крупное морское млекопитающее двигалось среди стаи рачков. Но расстояние было слишком велико, чтобы можно было определить породу этого млекопитающего.

Может быть, это один из видов настоящих китов, за которыми главным образом охотятся китобои северных морей? У настоящих китов нет спинного плавника. Их ласты широки и как бы обрублены, а роговые пластинки во рту — китовый ус — очень длинны и многочисленны. Длина настоящих китов обычно колеблется от двенадцати до шестнадцати метров, но отдельные экземпляры иногда достигают двадцати метров и даже более. Слой жира под кожей—около полуметра. Такой гигант может один дать до трехсот гектолитров жира — ворвани.

Может, это полосатик или горбач? У горбачей длинные, похожие на крылья грудные плавники длиной в три-четыре метра. Из китов горбач самый толстый и неуклюжий и в то же время самый игривый: он постоянно выскакивает из воды.

Но это мог быть и большой полосатик. Полосатики по размерам не уступают настоящим китам и весят около тысячи двухсот центнеров.[37]

Пока еще нельзя было решить, к какому виду принадлежит замеченный вахтенным кит.

Капитан Гуль и весь экипаж «Пилигрима» с жадностью следили за млекопитающим.

Если часовщик, глядя на стенные часы в чужой комнате, испытывает непреодолимую потребность их завести, то что же должен ощущать китобой, глядя на плавающего в океане кита? Говорят, что охотники на крупного зверя увлекаются своим промыслом больше, чем охотники, промышляющие мелкую дичь. Если охотничий пыл тем сильнее, чем крупнее дичь, то что же должны ощущать ловцы слонов и китобои?

Экипаж «Пилигрима» волновался еще и потому, что судно возвращалось на родину с неполным грузом, и это снижало заработок матросов.

Капитан Гуль продолжал всматриваться в горизонт. Кит еще смутно виднелся вдали, но по фонтанам — столбам воды, вырывавшимся из его носовых отверстий, — можно было уже определить, к какому виду он принадлежит.

— Это не настоящий кит! — воскликнул капитан Гуль. — У настоящих китов фонтаны выше. И не горбач! Когда фонтан вылетает с шумом, похожим на отдаленный гул канонады, можно с уверенностью сказать, что имеешь дело с горбачом. Этот кит издает шум совсем другого рода. Что ты скажешь об этом, Дик? — спросил капитан Гуль, обернувшись к юноше.

— Мне кажется, капитан, что это полосатик, — ответил Дик Сэнд. — Посмотрите, с какой силой взлетают в воздух фонтаны. Ведь, если я не ошибаюсь, эта особенность присуща полосатикам?

— Правильно, Дик! — сказал капитан. — Сомневаться не приходится: там в красной воде плывет полосатик.

— Как красиво! — воскликнул маленький Джек.

— О да, мой мальчик! Подумать только, что это огромное животное спокойно кормится и даже не подозревает, что за ним наблюдают китобои!

— Мне кажется, — скромно заметил Дик, — что это очень крупный экземпляр полосатика.

— Несомненно! — ответил капитан Гуль, у которого сверкали глаза. — Его длина по меньшей мере двадцать два — двадцать три метра.

— Здо́рово! — сказал боцман. — Достаточно шести таких китов, чтобы полностью нагрузить наш «Пилигрим».

— Да… — со вздохом сказал капитан Гуль.

Чтобы лучше рассмотреть кита, он влез на бушприт.

— А если бы мы загарпунили этого кита, — прибавил боцман, — мы заполнили бы ворванью не менее половины пустующих бочек…

—- Да… действительно… Да! шептал капитан Гуль.

— Это правда, — сказал Дик Сэнд, — но напасть на такого огромного полосатика — дело далеко не безопасное!

— Верно. Дело трудное. У этих полосатиков хвост страшной силы, и к ним надо приближаться с осторожностью. Самая крепкая шлюпка разлетается в куски от удара такого хвоста. Но такая пожива стоит труда.

— Хороший полосатик — не плохая добыча! — сказал один из матросов.

— Дело стоящее! — добавил другой.

— Жаль пройти мимо, не перемолвившись словечком с этим полосатиком! — заключил третий.

Всей команде страстно хотелось поохотиться. Сто бочек ворвани были заключены в туше, которая плавала на поверхности воды. Казалось, стоило только подставить эти бочки — и ворвань польется в них широкой струей.

Взобравшись на рей бизань-мачты, матросы жадными глазами следили за каждым движением кита.

Капитан Гуль умолк. В раздумье он грыз ногти.

Словно мощный магнит, этот полосатик притягивал к себе «Пилигрима» и весь его экипаж.

— Мама! Мама! — воскликнул вдруг маленький Джек. — Я хочу посмотреть, как устроен кит!

— Ах, ты хочешь посмотреть кита вблизи мой мальчик? Что же, почему бы не доставить тебе этого удовольствия? Не правда ли, друзья? — обратился капитан Гуль к матросам, будучи не в силах противостоять соблазну.— Людей у нас маловато… Ну, да как-нибудь справимся…

— Справимся, справимся! — в один голос закричали матросы.

— Мне не в первый раз придется выполнять обязанности гарпунщика, — продолжал капитан Гуль, — посмотрим, не разучился ли я бросать гарпун…

— Ура, ура, ура! — ответил экипаж.

Понятно, почему появление гигантского млекопитающего привело в такое возбуждение экипаж «Пилигрима». Кит, плававший посреди красного поля на поверхности океана, казался огромным.

Добыть его и пополнить трюм своего корабля — соблазн был велик! Могли ли охотники пропустить такой случай?

Миссис Уэлдон задала капитану Гулю вопрос: не опасна ли охота на кита?

— Нет, миссис Уэлдон, — ответил капитан. — Опасности нет никакой. Мне много раз приходилось охотиться на китов с одной шлюпкой, и не было случая, чтобы я не добился цели. Повторяю, никакая опасность не грозит нам, а следовательно, и вам.

Миссис Уэлдон успокоилась и прекратила расспросы.

Капитан Гуль тотчас же распорядился сделать все нужные приготовления к охоте на полосатика. Он знал, что эта охота будет трудной, и решил принять все меры предосторожности.

Капитан Гуль мог выслать против полосатика только одну лодку вместо обычных трех. Как известно, в Новой Зеландии вербовались матросы и гарпунщики, которые помогали постоянной команде «Пилигрима» во время промыслового сезона. Сейчас этой вспомогательной команды не было, и «Пилигрим» мог снарядить на охоту только пять матросов, то есть столько, сколько нужно для обслуживания одной шлюпки. От помощи Тома и его товарищей, которые поспешили предложить свои услуги, капитан Гуль должен был отказаться: управление шлюпкой во время охоты на кита под силу только опытным морякам. Неловкое движение рулем или несвоевременный взмах весла в момент нападения угрожают лодке гибелью.

С другой стороны, капитан Гуль не мог покинуть корабль, не оставив на борту хотя бы одного опытного моряка: мало ли что могло случиться.

Но так как на китобойной шлюпке нужны сильные люди, капитану Гулю волей-неволей пришлось поручить судно Дику Сэнду.

— Дик, — сказал он, — я оставлю тебя своим заместителем на время охоты. Надеюсь, что она будет непродолжительной.

— Есть, капитан! — ответил юноша.

Дик Сэнд сам хотел бы принять участие в охоте, но он понимал, что на шлюпке больше пользы принесет опытный китобойщик и что только он сам может заменить капитана Гуля на «Пилигриме». Поэтому он беспрекословно повиновался.

Итак, на охоту отправлялась вся команда «Пилигрима». Четверо матросов сядут на весла, а боцман Говик станет у кормового весла, заменяющего руль обычного типа. Руль не позволяет мгновенно выполнить маневры. Если во время охоты гребные весла сломаются, то только одно кормовое весло в умелых руках может вывести шлюпку из-под ударов разъяренного животного.

Капитан Гуль займет место гарпунщика — ему не впервой была эта работа. Он должен был бросить гарпун, следить за разматыванием длинной веревки, закрепленной на конце гарпуна, и, наконец, добить раненого кита копьем, когда тот всплывет на поверхность океана.

Иногда для китового промысла пользуются огнестрельным оружием. На борту корабля или на носу шлюпки устанавливается особая пушка, она стреляет разрывными снарядами или выбрасывает гарпун с привязанной к нему веревкой. Но на «Пилигриме» не было этих приспособлений. Кстати сказать, моряки не очень любят новшества и предпочитают этим дорогим и требующим умелого обращения приборам простые гарпун и копье. И капитан Гуль тоже пускался на охоту, снабженный только обычным холодным оружием.

Полосатик находился милях в пяти от «Пилигрима».

Погода как будто благоприятствовала охоте. Море было спокойно — значит, шлюпке легче будет маневрировать. Ветра почти не было, и не приходилось опасаться, что «Пилигрим» отнесет далеко в сторону, пока экипаж будет охотиться.

Штирбортную шлюпку спустили на воду, и четверо матросов заняли в ней места.

Боцман Говик сбросил им два гарпуна и несколько длинных копий с острыми наконечниками. К этим орудиям нападения он добавил пять бухт[38] гибкого и прочного троса, по шестисот футов в каждой бухте. Когда один круг размотается, матросы подвязывают к его концу второй, третий и т. д. Но иногда и трех тысяч футов троса оказывается недостаточно.

Гарпуны, копья и трос — всё снаряжение для китовой охоты — были уложены в порядке на носу. Став на свое место, Говик ожидал только приказа отдать концы. Теперь в шлюпке оставалось только одно свободное место, — его должен был занять капитан Гуль.

Перед отправлением на охоту экипаж положил корабль в дрейф, то есть поставил паруса так, что одни толкали судно вперед, а другие тянули назад. Вследствие взаимного противодействия парусов «Пилигрим» почти неподвижно стоял на месте.

Перед тем как сесть в Шлюпку, капитан Гуль бросил последний взгляд на мачты. Паруса были надежно закреплены, снасти хорошо вытянуты. Дику Сэнду предстояло остаться одному на судне, быть может, в продолжение многих часов. Капитан хотел избавить его от необходимости переставлять паруса.

Удостоверившись, что всё в порядке, капитан подозвал к себе юношу и сказал ему:

— Дик, я оставляю тебя одного. Смотри в оба! Если, против ожидания, «Пилигриму» придется пойти нам навстречу, Том и его товарищи помогут тебе поставить паруса. Ты хорошенько растолкуешь им, что надо делать, и я не сомневаюсь, что они отлично справятся с работой.

— Капитан Гуль, — сказал старый Том, — мы охотно поможем Дику.

— Пусть только он прикажет! — воскликнул Бат. — Мы покажем, как мы умеем работать!

— Что тянуть? — спросил Геркулес, закатывая рукава.

— Пока что ничего, — улыбаясь ответил юноша.

— Я готов! — сказал гигант.

— Погода сегодня отличная, — продолжал капитан Гуль, — да и ветер, видно, не собирается свежеть. Но что бы ни случилось, Дик, не спускай на воду шлюпку и не покидай судна!

— Есть, капитан!

— Если, преследуя кита, мы уйдем далеко в сторону и нужно будет, чтобы «Пилигрим» пошел за нами, я подам тебе сигнал: подниму вымпел[39] на конце багра.

— Будьте покойны, капитан. Я глаз не спущу с вашей шлюпки, — ответил Дик Сэнд.

— Отлично, мой мальчик, — сказал Капитан Руль.— Будь рассудителен и храбр — ведь ты теперь помощник капитана. Смотри, не посрами своего звания. Никто еще не удостаивался его в таком молодом возрасте.

Дик не ответил. Он улыбнулся и покраснел. Капитан Гуль понял значение этой улыбки и румянца.

«Какой славный мальчик! — подумал он. — Скромность и решительность — в этих двух словах весь характер Дика!»

Судя по прощальным наставлениям, легко было догадаться, что капитан Гуль неохотно покидает корабль, несмотря на то, что отлучка предстояла непродолжительная и никакой опасности не предвиделось.

Спокойное море обещало сделать легкой погоню за китом. А непреодолимый инстинкт охотника и корыстное желание пополнить свой груз подталкивали капитана. Ни его команда, ни он сам не могли устоять перед искушением. К тому же теперь всё было готово для охоты, и это последнее соображение взяло верх над всем остальным в душе капитана.

Он решительно шагнул к веревочной лестнице, спущенной в шлюпку.

— Счастливой охоты! — напутствовала его миссис Уэлдон.

— Спасибо!

— Пожалуйста, капитан Гуль, не бейте больно этого бедного кита! — крикнул маленький Джек.

— Постараюсь, мой мальчик! — ответил капитан Гуль.

— Поймайте его тихонько!..

— Да… да… Я надену перчатки!

— Иногда на спинах этих млекопитающих находят любопытных насекомых, — заметил кузен Бенедикт.

— Что ж, господин Бенедикт, — смеясь, ответил капитан Гуль, — никто не помешает вам «поохотиться», когда полосатик будет пришвартован к борту «Пилигрима»!

И, повернувшись к Тому, он добавил:

— Том, я рассчитываю, что вы и ваши товарищи поможете нам разделать тушу… когда мы убьем кита…

— К вашим услугам, господин капитан!

— Спасибо! — сказал капитан Гуль. — Дик, эти славные люди помогут тебе выкатить на палубу пустые бочки, пока мы будем охотиться. После нашего возвращения работа пойдет быстро.

— Есть, капитан! Будет сделано!

Капитан Гуль перелез через борт и по веревочной лесенке спустился на нос шлюпки.

Миссис Уэлдон, Джек, кузен Бенедикт, Том и его товарищи в последний раз пожелали капитану удачи.

Даже Динго, поднявшись на задние лапы и выставив голову за борт, как будто прощался с экипажем.

Затем пассажиры «Пилигрима» перешли на нос, чтобы следить за подробностями опасной охоты.

Шлюпка отчалила и, увлекаемая равномерными взмахами четырех весел, быстро удалялась от «Пилигрима».

— Дик, я полагаюсь на тебя! — в последний раз крикнул капитан Гуль юноше.

— Есть, капитан.

— Следи одним глазом за судном, а другим — за шлюпкой. Не забывай этого!

Легкое суденышко было уже на расстоянии нескольких сот футов от «Пилигрима». Капитан Гуль стоял на носу. Он еще что-то говорил, но уже голоса его не было слышно, и только по выразительным жестам капитана Дик понял, что тот продолжает свои указания.

В эту минуту Динго, не отходивший от борта, жалобно завыл. Хотя миссис Уэлдон не была суеверной, она всё же вздрогнула.

— Молчи, Динго! — сказала она. — Стыдись! Разве так напутствуют друзей на охоту? Ну-ка, собачка, залай повеселей!

Но Динго молчал. Сняв лапы с перил, он медленно подошел к миссис Уэлдон и лизнул ей руку.

— Динго не машет хвостом, — прошептал Том. — Плохой знак!.. Плохой знак!

Вдруг Динго ощетинился и сердито зарычал. Миссис Уэлдон обернулась. Негоро вышел из своей каюты. Видно, и его заинтересовала предстоящая охота.

Динго кинулся навстречу судовому коку. Собака дрожала от ярости. Это было очевидно и в то же время непонятно.

Негоро поднял с палубы вымбовку[40] и стал в оборонительную позицию.

Собака хотела вцепиться ему в горло.

— Динго, назад! — крикнул Дик Сэнд.

Покинув на мгновение свой наблюдательный пост, юноша бросился на бак. Миссис Уэлдон, со своей стороны, старалась успокоить собаку. Динго неохотно повиновался. Отрывисто рыча, он медленно вернулся к юноше.

Негоро не вымолвил ни слова. Он только сильно побледнел. Бросив на палубу вымбовку, он повернулся и ушел назад в свою каюту.

— Геркулес! — сказал Дик Сэнд. — Я поручаю вам следить за этим человеком.

— Будет исполнено, — просто ответил великан, сжимая огромные кулачищи.

Миссис Уэлдон и Дик Сэнд снова обратили взгляды к шлюпке, быстро удалявшейся от судна.

Теперь она казалась уже маленькой точкой среди бесконечного моря.

Опытный китобой капитан Гуль не полагался на счастливый случай. Охота на полосатика — дело нелегкое; никакие меры предосторожности не будут лишними. И капитан Гуль не пренебрег ни одной из них.

Прежде всего он приказал рулевому подойти к киту, с подветренной стороны, чтобы ничто не выдало приближения охотников.

Говик повел шлюпку в обход границ красного поля, посреди которого плавал кит. Таким образом, охотники должны были с наветренной стороны перейти на подветренную.

Боцман был старым и опытным моряком и отличался редким хладнокровием. Капитан Гуль знал, что может всецело положиться на своего рулевого: он не растеряется в решительную минуту, а быстро и точно выполнит нужный маневр.

— Внимание, Говик! — сказал капитан Гуль. — Попробуем застать полосатика врасплох. Постарайтесь незаметно подойти на такое расстояние, откуда можно уже бросить гарпун.

— Есть, капитан! — ответил боцман. — Если итти по краю красного поля, ветер всё время будет в нашу сторону.

— Хорошо! — сказал капитан.

И, обращаясь к матросам, он добавил:

— Гребите без шума, ребята!

Весла тихо погружались в воду.

Шлюпка, искусно направляемая боцманом, подошла вплотную к полю красных рачков. Весла правого борта погружались еще в зеленую прозрачную воду, в то время как по веслам левого борта уже стекали капельки красной, похожей на кровь жидкости.

— Вино и вода, — заметил один из матросов.

— Да, — ответил капитан Гуль, — но это вода не утолит жажды, а вино не напоит пьяным! Ну, друзья, теперь помалкивайте! И приналягте на весла!

Шлюпка скользила по воде, точно по слою жира, — совершенно бесшумно. Полосатик не шевелился и как будто не замечал легкого суденышка.

Дуга окружности, которую описывала шлюпка, удаляла ее от «Пилигрима». С каждым взмахом весел корабль казался всё меньше и меньше.

Все предметы в океане, когда удаляешься от них, необычайно быстро уменьшаются в размерах. Это всегда производит странное впечатление, словно смотришь в перевернутую подзорную трубу. Этот оптический обман объясняется, видимо, тем, что на широком морском просторе не с чем сравнивать удаляющийся предмет.

Так было и в этом случае. «Пилигрим» уменьшался на глазах с каждой минутой, и людям в шлюпке казалось, что он находился гораздо дальше, чем это было в действительности.

Через полчаса после того, как капитан Гуль и его товарищи покинули корабль, шлюпка обошла кита. Он находился теперь под ветром, между шлюпкой и «Пилигримом». Настала пора подойти поближе к полосатику. Это нужно было сделать бесшумно. Китобоям иногда удается незаметно подойти почти вплотную к киту и бросить гарпун с близкого расстояния.

— Медленнее, ребята! — тихо скомандовал гребцам капитан Гуль.

— Мне кажется, наша рыбка что-то учуяла, — сказал Говик. — Дышит сейчас не так шумно, как раньше.

— Тише! Тише! — повторил капитан Гуль.

Через пять минут охотники были всего в одном кабельтове от кита.

Боцман Говик, стоя во весь рост на корме, направил шлюпку к его левому боку, стараясь, однако, держаться в почтительном отдалении от страшного хвоста.

Стоявший на носу капитан Гуль широко расставил ноги для устойчивости и взял в руки гарпун.

Рядом с капитаном в бадье лежала первая из пяти бухт каната,[41] прочно привязанная к тупому концу гарпуна. Остальные четыре находились под рукой, чтобы без задержки подвязывать одну к другой, если кит уйдет на большую глубину.

— Готовься! — прошептал капитан Гуль.

— Есть! — ответил Говик, крепче сжав рулевое весло.

— Подходи!

Боцман повиновался, и шлюпка поровнялась с полосатиком. Едва десять футов разделяли их.

Животное не шевелилось. Казалось, оно спало. Кит, застигнутый во время сна, легко становится добычей охотника. Иногда удается прикончить его с первого удара.

«Что-то странно! — подумал капитан Гуль. — Вряд ли эта бестия спит… Нет, здесь что-то другое!»

Такая же мысль мелькнула и у боцмана Говика, который старался рассмотреть другой бок кита, но это ему никак не удавалось.

Однако времени для размышлений не было: пришла пора действовать.

Взяв гарпун посредине, капитан Гуль несколько раз взмахнул им над головой, чтобы лучше прицелиться, и затем, внезапно выпрямившись, с силой бросил его в полосатика.

— Назад, назад! — крикнул он тотчас же.

Матросы, навалившись на весла, рванули шлюпку назад, чтобы вывести ее из-под ударов хвоста раненого животного.

В эту минуту возглас боцмана объяснил всем загадочное поведение полосатика, его длительную неподвижность.

— Детеныш! — воскликнул Говик.

Раненая самка судорожно метнулась. Теперь моряки тоже увидели ее детеныша. Гарпун застиг их во время кормления.

Капитан Гуль знал: присутствие детеныша делало охоту опасней. Самка, несомненно, станет защищаться с удвоенной яростью, спасая не только себя, но и своего «малыша», если только так можно назвать животное длиной в шесть с лишним метров.

Однако, вопреки опасениям капитана Гуля, полосатик не набросился сразу на шлюпку, и команде не пришлось рубить канат гарпуна, чтобы бежать от разъяренного животного.

Как это часто бывает, полосатик нырнул неглубоко в воду, затем мощным рывком поднялся на поверхность и с невероятной быстротой поплыл. Детеныш последовал за маткой.

Капитан Гуль и боцман Говик успели рассмотреть кита, прежде чем он нырнул, и, следовательно, оценить его по достоинству. Полосатик оказался могучим животным, длиной около двадцати пяти метров. Желтовато-коричневая кожа его была испещрена множеством темно-коричневых пятен.

Было бы досадно после удачного начала отказаться от такой богатой добычи. Началось преследование. Шлюпка с поднятыми веслами стрелой неслась по волнам. Говик направлял ее следом за китом, несмотря на то, что раненое животное отчаянно металось из стороны в сторону.

Капитан Гуль, не спускавший глаз со своей добычи, неустанно повторял:

— Внимание, Говик! Внимание!

Но и без этого предупреждения боцман был настороже.

Шлюпка шла медленнее кита, и бухта разматывалась с такой скоростью, что капитан Гуль опасался, как бы канат не загорелся от трения о борт лодки. Он поспешил поэтому наполнить морской водой бадью, в которой лежала бухта.

Полосатик, видимо, не собирался ни останавливаться, ни умерять быстроту своего бега. Капитан Гуль подвязал вторую бухту. Но и ее хватило ненадолго. Через пять минут пришлось подвязать третью, которая тоже скоро исчезла в воде.

Полосатик ушел под воду и по-прежнему стремглав несся вперед. Очевидно, гарпун не задел сколько-нибудь важных для его жизни органов. Судя по наклону каната, можно было догадаться, что кит не только не собирается выйти на поверхность, но, наоборот, всё глубже и глубже уходит в воду.

— Чорт возьми! — воскликнул капитан Гуль. — Кажется, Эта тварь намерена сожрать все пять бухт!

— И оттащить нас далеко от «Пилигрима», — добавил боцман Говик.

— А всё-таки киту придётся подняться на поверхность, чтобы набрать воздуха, — заметил капитан Гуль.— Ведь кит — не рыба: воздух ему нужен так же, как человеку.

— Он задерживает дыхание, чтобы быстрее плыть, — смеясь, сказал один из матросов.

В самом деле, канат продолжал разматываться с прежней быстротой. К третьей бухте вскоре привязали четвертую.

Матросы, уже подсчитавшие в уме свою долю барыша от поимки кита, приуныли.

— Вот проклятая тварь! — бормотал капитан Гуль. — Ничего подобного я не видел в своей жизни.

Наконец пятая бухта была пущена в дело. Она размоталась почти наполовину, когда натяжение каната вдруг ослабло.

— Ура! — воскликнул капитан Гуль. — Канат провисает, значит, полосатик устал!

В эту минуту шлюпка находилась в пяти милях от «Пилигрима».

Капитан Гуль, подняв вымпел на конце багра, дал кораблю сигнал приблизиться.

Через мгновение он увидел, как на «Пилигриме» брасопили[42] реи, наполняя паруса.[43] Этот маневр Дик Сэнд с помощью Тома и его товарищей проделал четко и быстро.

Но ветер был слабый, он задувал порывами и очень быстро падал. При этих условиях «Пилигриму» трудно было настигнуть шлюпку.

Тем временем, как и предвидел капитан Гуль, полосатик вернулся подышать на поверхность океана. Гарпун по-прежнему торчал у него в боку. Раненое животное несколько времени неподвижно лежало на воде: оно дожидалось детеныша, который, должно быть, отстал во время этого безумного бега.

Капитан Гуль приказал гребцам налечь на весла, и скоро шлюпка снова очутилась вблизи полосатика.

Двое матросов сложили весла по приказу капитана и вооружились длинными копьями, которыми добивают раненого кита.

Говик насторожился. Минута была опасная: кит мог броситься на них, и нужно было быть наготове, чтобы тотчас же отвести лодку на безопасное расстояние.

— Внимание! — крикнул капитан Гуль. — Цельтесь хорошенько, ребята, бейте без промаха! Ты готов, Говик?

— Я-то готов, капитан, — ответил боцман, — но меня смущает, что после такого бешеного бега этот проклятый полосатик лежит на воде, как бревно!

— Мне это тоже кажется подозрительным.

— Надо остеречься!

— Да. Однако не бросать же охоты! Вперед!

Капитан Гуль пришел в возбуждение.

Шлюпка приблизилась к киту, который по-прежнему не двигался с места. Детеныш всё еще не показывался.

Вдруг полосатик взмахнул хвостовым плавником и сразу уплыл вперед футов на тридцать.

Неужели он снова собирался бежать? Неужели придется возобновить это бесконечное преследование?

— Берегись! — крикнул капитан Гуль. — Полосатик сейчас возьмет разгон и бросится на нас. Поворачивай, Говик! Поворачивай!

И действительно, полосатик повернулся головой к шлюпке. Затем, с силой ударяя по воде плавниками, ринулся на людей.

Боцман, верно рассчитав направление атаки, рванул шлюпку в сторону, и кит с разбегу проплыл мимо, не задев ее. Капитан Гуль и оба матроса воспользовались этим, чтобы всадить копья в бок чудовища.

Полосатик остановился в нескольких десятках футов, выбросил высоко вверх два окрашенных кровью фонтана и, повернувшись, снова ринулся на шлюпку.

Нужно было обладать большим мужеством, чтобы не потерять головы при виде разъяренного гиганта. Но Говик опять успел отвести суденышко в сторону и уклониться от удара.

Снова в тот миг, когда полосатик проносился мимо, ему нанесли три глубокие раны. Кит с такой силой ударил своим страшным хвостом по воде, что поднялась огромная волна. Шлюпка чуть не перевернулась. Волна переплеснула через борт и наполовину затопила шлюпку.

— Ведра! Ведра! — крикнул капитан Гуль.

Матросы бросили весла и с лихорадочной быстротой стали вычерпывать воду. Тем временем капитан Гуль обрубил канат, ставший бесполезным: обезумевшее от боли животное и не помышляло больше о бегстве. Кит, в свою очередь нападал сам, его агония угрожала быть страшной.

В третий раз полосатик повернулся к шлюпке. Но-отяжелевшее от воды суденышко потеряло подвижность: оно не могло ни отступить, ни увильнуть от нападения.

Как ни усердно гребли матросы, теперь полосатик несколькими взмахами плавника мог настигнуть шлюпку.

Надо было прекратить нападение и подумать о самозащите. Капитан Гуль хорошо понимал это.

При третьей атаке Говику удалось только ослабить, удар, но не избежать его. Полосатик задел шлюпку спинным плавником. Толчок был так силен, что Говик упал.

Тот же толчок сделал неверным прицел трех копий: на этот раз они не попали в цель.

— Говик! Говик! — крикнул капитан Гуль, который сам едва удержался на ногах.

— Здесь, капитан! — отвечал боцман, поднимаясь на ноги и становясь на свое место.

Но тут он увидел, что его кормовое весло переломилось посредине. Он молча показал обломок капитану Гулю.

— Бери другое!

— Есть!

В эту минуту вода неподалеку от шлюпки словно закипела. На поверхности океана показался детеныш.

Полосатик его увидел и стремительно поплыл к нему.

С этой минуты полосатик должен был сражаться за двоих. Борьба становилась еще более ожесточенной.

Капитан Гуль бросил взгляд в сторону «Пилигрима» и отчаянно замахал вымпелом, поднятым на конце багра.

Но Дик Сэнд уже по первому сигналу капитана сделал всё, что мог. Паруса на «Пилигриме» были поставлены, и ветер начал наполнять их. К несчастью, шкуна-бриг ничем больше не могла ускорить своего хода. Что оставалось делать Дику? Спустить на воду еще одну шлюпку и спешить с неграми на помощь капитану? Но гребной шлюпке понадобилось бы не меньше часа, чтобы одолеть такое расстояние, да и сам капитан запретил юноше покидать корабль, чтобы ни случилось.

Дик приказал на всякий случай спустить на воду кормовую шлюпку и повел ее за судном на буксире, чтобы капитан и его товарищи могли ею воспользоваться, если понадобится.

В это время, прикрывая своим телом детеныша, полосатик опять стремительно понесся прямо на охотников.

— Берегись, Говик! — в последний раз крикнул капитан Гуль.

Но рулевой теперь был безоружен. Вместо длинного кормового весла, которым можно было пользоваться как рычагом, у Говика было обычное короткое гребное весло.

Он попытался повернуть шлюпку.

Это не удалось.

Матросы поняли, что они погибли. Все они вскочили на ноги и закричали. Быть может, крик этот донесся до «Пилигрима»…

Страшный удар хвоста подбросил шлюпку, чудовищная сила взметнула ее на воздух. Расколовшись на три части, она упала в водоворот, поднятый полосатиком.

Несчастные матросы, хотя все они были ранены, могли бы еще удержаться на поверхности. С «Пилигрима» видно было, как капитан Гуль помогал боцману Говику уцепиться за обломок шлюпки…

Но кит в последних судорогах яростно заколотил хвостом по воде.

В продолжение нескольких минут не было видно ничего, кроме бешено крутящегося урагана волн, брызг и пены. Дик Сэнд бросился с неграми в шлюпку, но когда они достигли места сражения, там не было уже ничего живого. На поверхности красной от крови воды плавали только обломки шлюпки.[44]

Скорбь и ужас испытывали пассажиры «Пилигрима» при виде этой страшной катастрофы. Впечатление от гибели капитана Гуля и пятерых матросов было ошеломляющее.

Быть свидетелями страшного бедствия и не суметь помочь погибающим товарищам!.. Дик и его спутники не могли даже подоспеть во-время, чтобы вытащить из воды раненых.

Когда «Пилигрим» подплыл наконец к месту катастрофы, ничто уж не могло вернуть к жизни капитана Гуля и пятерых матросов.

Молча, полными слез глазами смотрели миссис Уэлдон, Дик, кузен Бенедикт и пятеро негров на пустынную поверхность океана.

Затерянный среди бескрайнего простора Тихого океана, в тысяче миль от ближайшей земли, корабль, лишившийся капитана и матросов, станет беспомощной игрушкой ветров и течений.

Какой злой рок послал этого полосатика навстречу «Пилигриму»? Какой злой рок подбил на злополучную охоту капитана Гуля, обычно такого осторожного и предусмотрительного?

В истории китового промысла случаи, когда погибает экипаж целой шлюпки, насчитываются единицами.

Да, гибель капитана Гуля и его товарищей была страшным бедствием! На «Пилигриме» не осталось ни одного человека из команды. Нет, один остался: Дик Сэнд… Но Дик был юношей пятнадцати лет, почти мальчиком. И этот мальчик должен был заменить теперь капитана, боцмана, весь экипаж!..

Правда, было еще пятеро негров, Честные и храбрые люди, но они не имели ни малейшего представления о ремесле моряка.

Дик Сэнд долго неподвижно стоял на палубе. Скрестив руки, он смотрел на воду, поглотившую капитана Гуля, человека, которого он любил, как отца.

Потом он обвел взглядом горизонт. Он искал какое-нибудь судно, чтобы попросить у него помощи или, на худой конец, хотя бы приюта для миссис Уэлдон.

Он не собирался покинуть «Пилигрим». О, нет! Сначала он сделает всё, чтобы довести судно до ближайшего порта. Но на другом корабле миссис Уэлдон и ее сын были бы в безопасности и Дику не приходилось бы тревожиться за жизнь этих двух существ.

Океан был пустынен. После исчезновения полосатике вокруг «Пилигрима» были только небо да вода.

Дик Сэнд слишком хорошо знал, что «Пилигрим» находится в стороне от обычных путей торговых судов и что все китобойные флотилии в это время года плавают далеко на юге, занятые промыслом.

Он понимал, что опасности нужно глядеть прямо в глаза.

«Что же делать?» — думал он.

В эту минуту на палубу вышел судовой кок.

Негоро с величайшим вниманием следил за всеми перипетиями злосчастной охоты, но не промолвил ни слова и не сделал ни одного движения. Никто не мог сказать, какое впечатление произвело на него непоправимое несчастье.

Теперь он не спеша шел на корму, где стоял Дик Сэнд. Он остановился в трех шагах от юноши.

— Вы хотите говорить со мной? — спросил Дик Сэнд.

— Нет, — холодно ответил кок. — Я хотел бы поговорить с капитаном Гулем или хотя бы с боцманом Говиком.

— Ведь вы знаете, что они погибли! — воскликнул Дик.

— Кто же теперь командир судна? — нагло спросил Негоро.

— Я! — не колеблясь, ответил молодой матрос.

— Вы?! — Негоро пожал плечами. — Пятнадцатилетний капитан?!

— Да, пятнадцатилетний капитан! — ответил Дик, делая шаг к судовому коку.

Тот попятился.

— На «Пилигриме» есть капитан, — сказала миссис Уэлдон. — Это Дик Сэнд! И не мешает всем знать, что новый капитан сумеет каждого поставить на свое место.

Негоро поклонился и, насмешливо пробормотав под нос несколько слов, которых никто не разобрал, удалился в свой камбуз.

Итак, Дик принял решение!

Тем временем ветер начал свежеть, и шкуна-бриг уже оставила позади красную полосу «китовой похлебки».

Дик Сэнд посмотрел на паруса, а затем опустил глаза на палубу. Юноша почувствовал, что, как ни тяжела ответственность, которую он принимал на себя, он не вправе от нее уклониться. Взгляды всех путников были теперь устремлены на него, и, прочитав в них, что он может положиться на этих людей, юноша просто сказал, что и они могут положиться на него.

Дик не переоценивал своих сил. При помощи Тома и его товарищей он мог, в зависимости от обстоятельств, ставить или убирать паруса. Но он сознавал, что у него нет достаточных знаний, чтобы определять местонахождение судна.

Через четыре-пять лет Дик Сэнд основательно подготовился бы к трудной и увлекательной профессии моряка. Он научился бы обращаться с секстантом — прибором, при посредстве которого капитан Гуль ежедневно определял широту той точки океана, где находился корабль. Хронометр[45], указывающий время Гринвичского меридиана, сообщал капитану Гулю долготу. Солнце было его верным советчиком. Луна и планеты говорили ему: «Твой корабль находится в таком-то месте!» Совершеннейшие и непогрешимые часы, в которых циферблатом служит небосвод, а стрелками — звезды, ежедневно докладывали ему о пройденном расстоянии. Астрономические наблюдения указывали ему с точностью до одной мили местонахождение «Пилигрима», а значит, и курс, которого следовало держаться.

А Дик Сэнд мог определять местонахождение судна только приблизительно, руководствуясь компасом и показаниями лага[46].

Однако Дик не испугался.

Миссис Уэлдон поняла всё, что творилось в душе смелого мальчика.

— Спасибо, Дик! — сказала она не дрогнувшим голосом. — Капитан Гуль умер. Весь экипаж погиб вместе с ним. Судьба корабля в твоих руках. Я верю, Дик, ты спасешь корабль и всех нас!

— Да, миссис Уэлдон, — ответил Дик, — я постараюсь это сделать…

— Том и его товарищи — славные люди. Ты можешь всецело положиться на них.

— Я знаю это. Я обучу их морскому делу, и мы вместе будем управлять судном. В хорошую погоду это нетрудно. Если же погода испортится… ну, что ж, мы преодолеем и дурную погоду, миссис Уэлдон, и спасем вас, маленького Джека и всех остальных! Я чувствую себя в силах это сделать!

— Ты знаешь, где сейчас находится «Пилигрим»? — спросила миссис Уэлдон.

— О, это очень легко узнать, — ответил Дик. — Достаточно взглянуть на карту: капитан Гуль вчера пометил на ней наше местонахождение.

— И ты можешь повести судно в нужном направлении?

— Надеюсь. Я буду держать курс на тот пункт американского побережья, к которому мы должны пристать, и соответственно проложу курс.

— Ты понимаешь, Дик, что это бедствие может и должно изменить наш первоначальный маршрут? Разумеется, «Пилигрим» не пойдет в Вальпарайзо. Ближайший к нам американский порт — вот куда ты должен вести судно!

— Слушаю, миссис Уэлдон, — ответил Дик. — Не тревожьтесь. Американский континент простирается так далеко на юг, что мы никак его не минуем.

— В какой стороне он находится? — спросила миссис Уэлдон.

— Там… — сказал Дик, протягивая руку на восток.

— Итак, Дик, решительно безразлично, придет ли судно в Вальпарайзо или в какой-нибудь другой американский порт. Единственная наша цель — добраться до земли!

— И мы доберемся до нее, миссис Уэлдон! — уверенно ответил юноша. — Я ручаюсь, что доставлю вас в безопасное место. Я надеюсь, что вблизи от суши мы встретим какое-нибудь судно, совершающее каботажные рейсы.[47] Вы видите, миссис Уэлдон, поднимается северо-западный ветер Если он удержится, мы и оглянуться не успеем, как доберемся до берега. Мы поставим все паруса и полетим стрелой!

Молодой матрос говорил с уверенностью бывалого моряка, знающего цену своему кораблю и не сомневающегося, что при любых условиях этот корабль не выйдет у него из повиновения.

Дик собирался уже поднять паруса и стать за штурвал[48], когда миссис Уэлдон напомнила ему, что, прежде всего необходимо выяснить, где находится «Пилигрим».

Действительно это была первоочередная задача. Дик сбегал в каюту капитана Гуля и нашел там карту, на которую было нанесено вчерашнее местонахождение судна. Теперь он мог показать миссис Уэлдон, что «Пилигрим» находится под 43°35' южной широты и 144°13' западной долготы. За истекшие сутки судно почти не двинулось с места.

Миссис Уэлдон склонилась над картой. Она пристально смотрела на коричневое пятно, изображавшее землю. Это был берег Южной Америки, огромный барьер, отгораживающий Тихий океан от Атлантического При взгляде на карту, где умещался не только южноамериканский континент, но и весь необъятный океан, казалось, что земля совсем близко и добраться до нее не составит труда. Это обманчивое впечатление неизменно возникает у всех, кто не привык к масштабам карт.

Увидев землю на листе бумаги, миссис Уэлдон вообразила, что и настоящая земля так же близка и доступна.

Между тем, если бы «Пилигрим» был изображен на этом бумажном листе в правильном масштабе, он оказался бы меньше самой малой из инфузорий, видимых в микроскоп. И тогда эта математическая точка, не имеющая ощутимого размера, оказалась бы такой же одинокой и затерянной на карте, как и «Пилигрим», одинокий и затерянный среди бесконечного простора океана.

Дик был иного мнения, чем миссис Уэлдон. Он знал, что земля далеко, что много сотен миль отделяют ее от корабля. Но это не могло поколебать его решимость. Ответственность за судьбы людей делала Дика взрослым мужчиной.

Пришла пора действовать. Нужно было воспользоваться попутным северо-западным ветром, который с каждым часом становился всё свежее и свежее. Перистые облака, плывшие высоко в небе, предвещали, что ветер не скоро спадет.

Дик Сэнд позвал Тома и его товарищей.

— Друзья мои, — сказал он, — на «Пилигриме» нет другого экипажа, кроме вас. Без вашей помощи я не могу выполнить ни одного маневра. Вы не моряки, конечно, но зато у вас сильные руки. Если вы не пожалеете труда, мы сумеем управлять «Пилигримом». От этого зависит наше спасение.

— Капитан Дик, — ответил Том, — мои товарищи и сам я охотно станем вашими матросами. В доброй воле у нас нет недостатка. Всё, что могут сделать пять человек под вашим руководством, мы сделаем!

— Отлично сказано, старина Том! — воскликнула миссис Уэлдон.

Однако мы должны соблюдать величайшую осторожность, — сказал Дик Сэнд. — Я не пойду ни на какой риск и не стану поднимать, всех парусов. Пусть мы проиграем немного в скорости, зато выиграем в безопасности. Такое решение диктуют нам обстоятельства. Сейчас я укажу каждому из вас его обязанности. Сам я буду стоять у штурвала, сколько хватит сил. Время от времени я позволю себе поспать часок-другой. Но, как ни короток будет мой сон, кому-нибудь из вас придется заменять меня. Хотите, Том, я обучу вас? Не так уж трудно вести корабль по компасу. При желании вы быстро научитесь держать судно на курсе.

— Я готов, капитан Дик, — ответил старый негр.

— Хорошо, — сказал юноша. — Постойте до вечера со мной у штурвала, и, если я свалюсь от усталости, вы сегодня же сумеете заменить меня на короткое время.

— А я? — спросил маленький Джек. — Разве я ничем не могу быть полезен Дику?

— Разумеется, дорогой мальчик! — ответила миссис Уэлдон, прижимая ребенка к груди. — Тебя также научат управлять судном, и я уверена, что когда ты будешь стоять у штурвала, ветер будет попутный.

— Конечно, мама, конечно! — воскликнул мальчик, хлопая в ладоши. — Я тебе это обещаю!

— Да, — улыбаясь, сказал Дик, — старые моряки говорят, что хороший юнга приносит судну счастье и попутный ветер.

И, обращаясь к Тому и остальным неграм, Дик добавил:

— За дело, друзья! Надо поднять грот. Я покажу, что делать, а вы должны в точности выполнять мои указания.

— Приказывайте, капитан Сэнд, — сказал Том, — мы готовы!

Итак, Дик Сэнд стал капитаном «Пилигрима». Не теряя времени, он решил поднять паруса.

У пассажиров было только одно желание: поскорее добраться до Вальпарайзо или какого-нибудь другого порта на южноамериканском побережье. Дик Сэнд намеревался следить за направлением и скоростью хода «Пилигрима» и, вычислив среднюю скорость, наносить ежедневно на карту пройденный путь. Для этого достаточно было располагать компасом и лагом.

На судне как раз имелся винтовой патент-лаг. Стрелка на циферблате этого прибора показывала скорость движения, судна в течение какого-нибудь определенного промежутка времени. Патент-лаг мог сослужить большую службу; прибор был весьма прост, и обучить пользоваться им даже неопытных новых матросов «Пилигрима» было не трудно.

Но существовал один неустранимый источник ошибок в исчислении — это океанские течения.

Лаг и компас не учитывают силы течения. Только астрономические наблюдения позволяют определить точное местонахождение судна в открытом море. .Но, к несчастью, молодой капитан еще не умел делать астрономических наблюдений.

Сперва у Дика Сэнда мелькнула мысль отвести «Пилигрим» обратно к берегам Новой Зеландии. Этот переход был короче. Вероятно, молодой капитан так бы и поступил, если бы ветер, дувший всё время навстречу судну, не сделался вдруг попутным. Поэтому легче было продолжать путь к Америке.

Ветер переменил направление почти на 180°; теперь он задувал с северо-запада и как будто крепчал. Этим следовало воспользоваться, чтобы пройти при попутном ветре как можно дальше.

Дик Сэнд намеревался итти в полный бакштаг[49].

На шкуне-бриге фок-мачта несет четыре прямых паруса: фок — на нижнем колене мачты, марсель — на стеньге, брамсель — на брам-стеньге и бом-брамсель — на бом-брам-стеньге.

Грот-мачта несет меньше парусов: косой грот на нижнем колене, а над ним — топсель.[50]

Между этими двумя мачтами на штангах (они крепят грот-мачту спереди) можно поднять еще три яруса косых парусов-стакселей.

Наконец на бушприте — наклонной мачте, торчащей впереди носа, — поднимают три кливера: наружный, внутренний и бом-кливер.

Кливер, стаксели, косой грот и топсель легко ставить и убирать прямо с палубы, не поднимаясь на реи. Но установка парусов на фок-мачте требует морской сноровки. Для того чтобы произвести какой-нибудь маневр с этими парусами, нужно взобраться по вантам[51] на стеньгу, брам-стеньгу или бом-брам-стеньгу. Лазать на мачту приходится не только для того, чтобы поднять парус, но и тогда, когда нужно уменьшить площадь, подставленную парусом ветру, — «взять риф», как говорят моряки. Поэтому матросы должны уметь лазать по пертам — канатам, свободно подвязанным под реями, и работать одной рукой, держась другой за канат. Маневр этот опасен, особенно для непривычных людей: не говоря уже о бортовой и килевой качке, которая ощущается тем сильнее, чем выше матрос поднимается на мачты, порыв мало-мальски свежего ветра, внезапно наполнившего паруса, может швырнуть матроса за борт.

К счастью, ветер дул с умеренной силой. Море не успело еще разволноваться, и качка была невелика.

Когда Дик Сэнд, повинуясь сигналу капитана Гуля, повел «Пилигрим» к месту катастрофы, на судне были подняты косой грот, кливера, фок и марсель. Таким образом, чтобы итти в полный бакштаг, теперь достаточно было поднять брамсель, бом-брамсель, топсель и стаксели.

— Друзья мои, — сказал молодой капитан своим помощникам, — исполняйте в точности все мои приказания, и дело у нас пойдет замечательно.

Став к штурвалу, Дик Сэнд скомандовал:

— Том, травите шкот![52]

— Травить?

Том недоуменно взялся за трос, не зная, что с ним делать.

— Ну да, травите! Это значит — ослабить шкот!

— Ага, понял!

— Теперь вы, Бат, делайте то же, что и Том! Так, хорошо! Теперь вытягивайте! Вытягивайте же, Бат!

— Вот так?

— Да, да! Очень хорошо! Геркулес, ваша очередь! Ну-ка, понатужьтесь, здесь нужна сила!

Просить Геркулеса «понатужиться» было по меньшей мере неосторожно: великан рванул снасть с такой силой, что чуть не оторвал ее совсем.

— Не так сильно! — закричал Дик Сэнд, улыбаясь. — Этак вы вырвете мачту из гнезда!

— Да ведь я только чуть-чуть потянул, — оправдывался Геркулес.

— Это называется «чуть-чуть»… Вот что, Геркулес: вы не тяните снастей, а только делайте вид, что тянете. Получится как раз то, что нужно. Внимание, друзья мои! Потравите еще… Ослабьте!.. Так… Швартуйте!.. Да швартуйте же!.. Не понимают! Ах, да: привязывайте! Так, так! Хорошо!

И все паруса фока медленно повернулись.

Ветер наполнил их, и судно рванулось вперед.

Затем Дик велел ослабить шкоты кливера.

— Отлично сработано, друзья мои! — похвалил Дик Сэнд матросов. — А теперь займемся грот-мачтой. Только смотрите, Геркулес, ничего не рвите.

— Постараюсь, — кротко ответил великан.

Этот маневр дался матросам уже легче. Косой грот был поставлен под нужным углом. Он сразу наполнился ветром, и его сильное действие прибавилось к действию передних парусов.

Затем над косым гротом подняли топсель, и, так как он был просто взят на гитовы,[53] достаточно было опустить снасти, а затем закрепить их. Но Геркулес, его друг Актеон и маленький Джек, взявшийся помогать им, налегли на шкоты с такой силой, что гордель лопнул.

Все трое опрокинулись навзничь, к счастью, не причинив себе ни малейшего вреда. Мальчик был в восторге.

— Ничего, ничего! — крикнул молодой капитан. — Свяжите концы горделя и тяните снова, только послабее!

Наконец паруса были закреплены надлежащим образом, и Дику Сэнду не пришлось даже отойти от штурвала. «Пилигрим» шел на восток, и теперь оставалось только следить за тем, чтобы судно не отклонялось от правильного курса. Это было проще простого, так как ветер был умеренный и судно «не рыскало».

— Отлично, друзья мои, — сказал Дик Сэнд. — Скоро вы станете опытными матросами.

— Постараемся, капитан Сэнд, — ответил за всех старый Том.

В свою очередь, миссис Уэлдон похвалила старательных матросов. Немало похвал заслужил и маленький Джек: он трудился не покладая рук.

— Мне кажется, Джек, что это ты оборвал гордень, — улыбаясь, сказал Геркулес. — Ты такой сильный! Не знаю, что бы мы делали без тебя!

Мальчик покраснел от удовольствия и крепко потряс руку своего друга.

Однако «Пилигрим» нес еще не все паруса. Не были подняты: брамсель, бом-брамсель и стаксели. А между тем при ходе в бакштаг они могли значительно ускорить ход «Пилигрима».

Дик Сэнд решил поднять и эти паруса.

Если стаксели можно было поставить без особенного труда, прямо с палубы корабля, то с прямыми парусами фок-мачты дело обстояло хуже: чтобы поднять их, нужно было взобраться на реи. Не желая подвергать риску свою неопытную команду, Дик Сэнд сам занялся этим делом.

Он передал Тому штурвал и показал, как следует вести судно. Затем поставив Геркулеса, Бата, Актеона и Остина у горделей бом-брамселя и брамселя, он полез на мачту.

Подвижный и ловкий юноша мигом вскарабкался по пертам[54] брам-рея и развязал узлы стягивавших брамсель шкотов.

Потом он перебрался на бом-брам-рей[55], повторил ту же операцию. Покончив с этим делом, Дик Сэнд соскользнул по одному из штирбортных фордунов[56] прямо на палубу.

Здесь по его указанию новые матросы растянули паруса, то есть притянули их шкотами за нижние углы к нокам[57] ниже лежащих рей, и прочно закрепили шкоты.

Затем были подняты стаксели между грот-мачтой и фок-мачтой, и этим кончилась работа по подъему парусов.

Геркулес не пробовал больше тянуть снасти изо всех сил и потому ничего не разорвал на этот раз.

«Пилигрим» шел теперь под всеми своими парусами.

Дик мог поставить еще лисели,[58] но, не говоря уже о том, что при таких условиях их было трудно ставить, еще труднее было бы быстро убрать их в случае шквала.

Поэтому молодой капитан решил ограничиться уже поднятыми парусами.

Том получил разрешение уйти от штурвала, и Дик Сэнд снова стал на свое место.

Ветер свежел. «Пилигрим», слегка накренившись на правый борт, быстро скользил по поверхности океана. Плоский след, оставляемый им на воде, свидетельствовал о высоком мореходном качестве судна.

— Вот мы и на правильном пути, миссис Уэлдон, — сказал Дик Сэнд. — Только бы удержался попутный ветер!

Миссис Уэлдон пожала руку юноше. Она внезапно почувствовала сильную усталость от всех пережитых за последние часы волнений и ушла в свою каюту. Здесь она упала на койку в каком-то забытьи.

Новая команда шкуны-брига осталась на палубе. Негры-матросы несли вахту на носу, готовые по первому слову Дика Сэнда выполнить любую работу. Но, пока сила и направление ветра не изменились, команде нечего было делать.

Однако что же происходило в это время с кузеном Бенедиктом?

Кузен Бенедикт был очень занят. Он изучал при помощи лупы насекомое, которое ему наконец удалось разыскать на борту «Пилигрима». Это было простое прямокрылое; головка его исчезала под выступающим краем переднегруди; усики были длинные, многочлениковые, а кожистые передние крылья превратились в надкрылья. Насекомое это было чистокровным американским тараканом.

Кузену Бенедикту посчастливилось сделать эту находку в камбузе. Ученый подоспел как раз во-время: Негоро только что занес ногу, чтобы безжалостно раздавить драгоценное насекомое» когда на португальца со всем пылом возмущения обрушился ученый. Заметим, впрочем, что гнев кузена Бенедикта не произвел никакого впечатления на судового кока.

Знал ли кузен Бенедикт, какие события разыгрались после того, как злополучные капитан Гуль и его спутники отправились на охоту за полосатиком? Конечно, знал. Больше того: он был на палубе, когда «Пилигрим» подошел к месту катастрофы, где плавали еще обломки разбитой шлюпки. Следовательно, экипаж шкуны-брига погиб на его глазах.

Сказать, что это несчастье не огорчило его, значило бы обвинить кузена Бенедикта в жестокосердии. Не приходится сомневаться, что он жалел несчастных охотников. Он скорбел также о том тяжелом положении, в каком очутилась его кузина. Кузен Бенедикт подошел даже к миссис Уэлдон и пожал ей руку, как бы говоря: «Не бойтесь! Разве я не с вами? При мне вам не грозит ничто!»

Затем он вернулся в свою каюту. Вероятно, он намеревался хорошенько обдумать, какие могут быть последствия этого печального события, и наметить план решительных действий.

Но по дороге он наткнулся на упомянутого уже таракана, и таракан целиком поглотил его внимание. Мгновенно кузен Бенедикт забыл, что на свете существует шкуна-бриг «Пилигрим», что ею командовал капитан Гуль и что этот несчастный погиб вместе со всем своим экипажем. Он любовался своим тараканом, как будто это противное насекомое было редчайшим золотом жуком.

Жизнь на борту снова вошла в колею, хотя долго еще пассажиры оставались под впечатлением страшной катастрофы, стоившей жизни шести человекам.

В этот первый день Дик Сэнд прямо-таки разрывался на части: он стремился привести судно в полный порядок, чтобы быть готовым ко всяким неожиданностям. Негры-матросы повиновались каждому знаку своего молодого капитана. К вечеру на борту «Пилигрима» уже царил образцовый порядок. Можно было надеяться, что и дальше всё пойдет хорошо.

Негоро не пытался больше оспаривать авторитет пятнадцатилетнего капитана. Он безмолвно признал Дика Сэнда начальством. Он по-прежнему много времени проводил в своем тесном камбузе и редко выходил на палубу.

Дик Сэнд твердо решил посадить Негоро под арест на всё время переезда при малейшей попытке его нарушить дисциплину. По первому знаку молодого капитана Геркулес схватил бы судового кока за шиворот и отнес бы его в трюм. Эта операция нисколько не затруднила бы великана. Старая Нан, отличная кухарка, заменила бы Негоро в камбузе.

Очевидно, Негоро понимал, что он не является незаменимым, и, чувствуя, что за ним зорко следят, не желал выдавать себя ничем.

Ветер всё время усиливался, но направление его оставалось неизменным, и до наступления ночи не пришлось переставлять паруса. Солидные мачты, железные крепления их, общее хорошее состояние корабля — всё это позволяло ему сохранять такую большую парусность даже и при более сильном ветре.

Перед наступлением ночи многие корабли обычно уменьшают площадь поднятых парусов, главным образом за счет спуска верхних парусов — бом-брамселя, топселя и т. п. Тогда кораблю не страшны внезапно налетевшие шквалы. Но Дик Сэнд не стал принимать этих мер предосторожности: погода не предвещала никаких неприятных неожиданностей, и ему не хотелось уменьшать скорость судна, пока оно не выбралось из этой пустынной части океана. Кроме того, молодой капитан намеревался простоять на вахте первую ночь и лично следить за всем.

Как говорилось, лаг и компас были единственными приборами, которыми Дик Сэнд мог пользоваться для приблизительного вычисления пути, пройденного «Пилигримом».

Молодой капитан приказал бросать лаг каждые полчаса и собственноручно записывал показания прибора.

На «Пилигриме» было два компаса. Один помещался в штурвальной рубке перед глазами рулевого. Его картушка во всякую минуту дня и ночи указывала направление судна. С наступлением темноты она освещалась двумя расположенными по бокам лампочками. Второй компас был укреплен на стене каюты, которую занимал раньше капитан Гуль. Этот компас позволял капитану, не выходя из каюты, следить за тем, ведет ли рулевой корабль точно по заданному курсу, или, напротив, по неопытности или вследствие небрежности позволяет ему «рыскать».

Все суда, совершающие дальние плавания, обычно имеют не меньше двух компасов, так же как они запасаются по меньшей мере двумя хронометрами. Время от времени приходится сличать показания этих приборов, чтобы удостовериться, что они исправны.

Дик Сэнд предложил своему экипажу с величайшей бережностью обращаться с обоими компасами, которые были ему так необходимы.

Но в ночь с 12 на 13 февраля, когда юноша нес вахту у штурвала, с компасом, находившимся в капитанской каюте, случилась беда. Медный крючок, на котором он висел, переломился, и компас упал на пол. Заметили это только на следующее утро.

Каким образом сломался крючок?

Никто не мог объяснить, как произошло это несчастье. Оставалось предположить, что ржавчина подточила медь и качка, встряхивая прибор, довершила дело. Ночью было довольно сильное волнение. Но так или иначе, а второй компас был вдребезги разбит, и починить его не представлялось возможным.

Дик Сэнд очень огорчился. Теперь он вынужден был всецело довериться показаниям своего единственного компаса. Никто не был ответственен за поломку второго компаса, и всё же эта поломка могла иметь весьма неприятные последствия.

Дик Сэнд мог только принять меры и постараться оградить от всяких случайностей последний компас.

Если не считать этого происшествия, то на «Пилигриме» до сих пор всё обстояло благополучно.

Дик Сэнд распределил время так, что на его долю выпали ночные вахты у штурвала. Днем он спал пять-шесть часов, и этот короткий отдых восстанавливал его силы. Когда он отдыхал, у штурвала стояли Том и его сын Бат. Благодаря толковому руководству Дика они мало-помалу сделались сносными рулевыми.

Часто миссис Уэлдон беседовала с Диком. Юноша очень ценил советы смелой и умной женщины. Ежедневно он показывал ей на карте пройденный «Пилигримом» за прошлые сутки путь. В основу вычисления Дик клал направление судна и среднюю скорость хода.

— Вот видите, миссис Уэлдон, — говорил он молодой женщине, — при этом попутном ветре мы скоро окажемся невдалеке от берегов Южной Америки. Я не решаюсь утверждать, но хочу надеяться, что открывшийся берег окажется в близком соседстве с Вальпарайзо.

Миссис Уэлдон не сомневалась, что «Пилигрим» находится на правильном пути и что попутный северо-западный ветер ведет его к намеченной цели. Но какой далекой казалась ей эта цель! Сколько опасностей подстерегало судно на пути к суше, сколькими переменами грозили и небо и море!

Беспечный, как все дети его возраста, Джек целые дни играл на палубе, бегал по судну, шалил с Динго. Он замечал, конечно, что Дик стал уделять ему меньше времени, но миссис Уэлдон сумела внушить сыну, что не следует отрывать Дика от работы, и послушный мальчик не приставал больше к «капитану Сэнду».

Так текла жизнь на борту «Пилигрима». Негры понемногу привыкали к своему новому ремеслу матросов. Старый Том выполнял обязанности боцмана. Он был начальником вахты в те часы, когда молодой капитан отдыхал; вместе с ним дежурили Бат и Остин; Актеон и Геркулес составляли вторую вахту под начальством Дика Сэнда. Таким образом, каждый раз один правил, а двое других несли вахту на носу.

Судно находилось в пустынной части океана, и здесь можно было совсем не опасаться столкновения с встречным кораблем. Но Дик Сэнд требовал от вахтенных самой настороженной бдительности. С наступлением темноты он приказывал зажигать опознавательные огни: зеленый фонарь по правому борту и красный — по левому.

Ночь за ночью Дик Сэнд проводил у штурвала. Иногда юноша чувствовал непреодолимую слабость и изнеможение, рука его почти бессознательно сжимала штурвал.

Это было следствием усталости; но он никому бы не признался в этом.

Всё же в ночь с 13 на 14 февраля Дику пришлось разрешить себе несколько часов отдыха. У штурвала его заменил старый Том.

Небо сплошь затянулось облаками. Было так темно, что с палубы нельзя было разглядеть верхние паруса. Геркулес и Актеон несли вахту на баке.

На корме нактоуз[59] испускал слабый свет, мягко отражавшийся в металлической отделке штурвального колеса. Опознавательные огни горели высоко на мачтах, и палуба судна казалась погруженной в полную темноту.

Около трех часов ночи старый Том, утомленный долгой вахтой, задремал стоя. Он не заметил, как по палубе скользнула какая-то тень.

Это был Негоро.

Судовой кок подкрался к компасу, подложил под нактоуз какой-то тяжелый предмет, который он принес с собой.

Несколько минут он смотрел на освещенную нактоузом картушку и затем бесшумно удалился.

Ни Том, ни другие вахтенные матросы ничего не видели.

Если бы Дик Сэнд, сменивший поутру Тома, заметил предмет, положенный Негоро под нактоуз, он поспешил бы убрать его, потому что Негоро положил под компас железный брусок. Железо притянуло к себе стрелку компаса.

Вместо того, чтобы указывать направление магнитного полюса, то есть на север, стрелка сместилась на четыре румба[60] и указывала теперь на северо-восток.

Том вскоре очнулся. Он бросил взгляд на компас… Ему показалось — могло ли быть иначе? — что «Пилигрим» сошел с курса.

Том повернул штурвальное колесо, чтобы направить корабль прямо на восток.

Но вследствие отклонения стрелки, о которой вахтенный рулевой и не подозревал, нос корабля повернулся к юго-востоку.

Так уклонялся «Пилигрим» от заданного курса на 45°, продолжая нестись вперед с прежней скоростью.

В продолжение следующей недели, с 14 по 21 февраля, на судне не произошло ничего примечательного. Северо-восточный ветер усиливался, и «Пилигрим» быстро продвигался вперед, делая в среднем по ста восьмидесяти миль в сутки.

Дик Сэнд считал, что шкуна-бриг должна находиться невдалеке от вод, посещаемых трансокеанскими пароходами, которые поддерживают пассажирское сообщение между двумя полушариями.

Юноша надеялся встретить один из таких пароходов. Он твердо решил либо переправить на него своих пассажиров, либо добиться у капитана помощи: получить на «Пилигрим» несколько матросов, а может быть, и офицера. Он зорко, безустали засматривался в даль, но ему не удалось обнаружить ни одного судна. Море по-прежнему оставалось пустынным.

Это не могло не удивлять Дика Сэнда. Молодой матрос, участвовавший уже в трех полярных плаваниях, несколько раз пересекал ту часть океана, где, по его расчетам, находился сейчас «Пилигрим». При этом он неизменно встречал американские или английские суда, которые либо поднимались от мыса Горн к экватору, либо спускались к этой крайней южной точке американского континента.

Но Дик Сэнд не знал и не мог даже подозревать, что «Пилигрим» находится далеко к югу от той точки океана, на которой, как он полагал, находится его судно. Это обусловливалось двумя причинами.

Во-первых, течениями. Дик Сэнд имел весьма смутное представление об их скорости. Между тем течения здесь были сильные, и они незаметно для глаз, но непрерывно сносили корабль в сторону от курса.

Во-вторых, компас, испорченный преступной рукой Негоро, давал неправильные показания. Запасный компас был сломан, и Дик Сэнд не мог проверить эти показания.

Так, желая вести судно прямо на восток, Дик Сэнд в действительности вел его на юго-восток!

Компас всегда находился перед его глазами. Лаг регулярно бросали за борт каждые полчаса. Эти два прибора позволяли молодому капитану приблизительно вычислять пройденный путь и вести судно по курсу. Но можно ли было довольствоваться таким весьма приближенным расчетом? Конечно, нет!

Дик Сэнд всячески старался внушить бодрость миссис Уэлдон, которую иногда тревожили тяжелые предчувствия.

— Неделей раньше или неделей позже, — повторял он ей, — но мы доберемся до американского побережья. Не важно, в каком это будет месте… Главное то, что мы всё-таки выйдем на берег!

— Я не сомневаюсь в этом, Дик!

— Разумеется, миссис Уэлдон, я бы чувствовал себя много лучше, если бы вас не было на борту, если бы мне приходилось нести ответственность только за жизнь экипажа, но…

— Но если бы случай не привел на борт нас — пассажиров и потерпевших крушение негров, — тебе ведь, мой мальчик, пришлось бы остаться с глазу на глаз с Негоро… Я знаю, ты не питаешь к нему доверия. Что бы ты тогда сделал?

— Прежде всего, — решительно сказал юноша, — я лишил бы Негоро возможности вредить мне…

— И один бы управился с судном?

— Да, один!

Твердый и решительный тон юноши успокаивал миссис Уэлдон.

И всё же она не могла отделаться от тревожного чувства, когда смотрела на своего маленького сына. Мужественная путешественница старалась ничем не проявлять своего беспокойства, но как щемило у нее сердце от беспричинной тоски!

Если молодой капитан недостаточно хорошо знал теорию навигации, чтобы делать астрономические определения, зато у него было «чувство погоды». Вид неба и моря, во-первых, и падение ртутного столба барометра, во-вторых, подготавливали его наперед ко всем неожиданностям.

Капитан Гуль, отличный знаток погоды, научил Дика понимать показания барометра. Мы вкратце расскажем, как надо пользоваться этим замечательным прибором.[61]

«1. Когда после долгого периода хорошей погоды барометр начинает резко и непрерывно падать, это верный признак дождя. Однако, если хорошая погода стояла очень долго, то может пройти два-три дня после падения ртутного столба, прежде чем в атмосфере произойдут сколько-нибудь заметные изменения. В таких случаях, чем больше времени прошло между началом падения ртутного столба и началом дождей, тем дольше будут длиться дожди.

2. Напротив, если во время дождевого периода барометр начнет медленно, но непрерывно подниматься, можно с уверенностью предсказать возврат хорошей погоды. И хорошая погода удержится тем дольше, чем больше времени прошло между началом подъема ртутного столба и первым солнечным днем.

3. В обоих случаях изменение погоды, происшедшее непосредственно вслед за подъемом или падением ртутного столба, удерживается весьма непродолжительное время.

4. Если барометр медленно, но беспрерывно поднимается в продолжение двух-трех и больше дней, это предвещает хорошую погоду даже в том случае, если все эти дни не переставая льет дождь.[62] Но если барометр поднимается в дождливые дни, а с наступлением хорошей погоды тотчас же начинает падать, хорошая погода удержится очень недолго.[63]

5. Весной и осенью резкое падение барометра предвещает ветреную погоду. Летом, в сильные жары, оно предсказывает грозу. Зимой, особенно после продолжительных морозов, быстрое падение ртутного столба служит признаком перемены направления ветра, сопровождающейся оттепелью и дождями. Напротив, повышение ртутного столба во время продолжительных морозов предвещает снегопад.

6. Частые колебания уровня ртутного столба, то поднимающегося, то падающего, ни в каком случае не следует рассматривать как признак приближения длительного периода сухой либо дождливой погоды. Только постепенное и медленное падение или повышение ртутного столба предвещает наступление долгого периода устойчивой погоды.

7. Когда в конце осени, после долгого ветреного и дождливого периода, барометр начинает подниматься, это предвещает северный ветер и наступление морозов».

Дик Сэнд отлично знал все особенности показаний барометра. Он сам много раз убеждался в правильности предсказаний этого драгоценного и незаменимого помощника всякого моряка. И он каждый день советовался со своим барометром, чтобы не быть застигнутым врасплох переменой погоды.

20 февраля юноша, несколько раз подходивший к барометру, заметил изменение в положении ртутного столба. Барометр медленно и непрерывно падал. Это предсказывало дождь. Но так как падение ртутного столба продолжалось, а дождь всё не наступал, Дик Сэнд пришел к выводу, что дурная погода продержится долго.

Но вместе с дождем в это время года должен был прийти и сильный ветер. И в самом деле, через день ветер засвежел настолько, что скорость перемещения воздушных потоков достигла почти шестидесяти километров в час.[64]

Молодому капитану пришлось принять некоторые меры предосторожности, чтобы ветер не изорвал парусов «Пилигрима» и не сломал мачт.

Он велел убрать бом-брамсель, топсель и наружный кливер. Но это показалось ему недостаточным. Вскоре он приказал еще спустить брамсель и взять два рифа[65] у марселя.

Этот последний маневр нелегко было выполнить с таким неопытным экипажем. Но нельзя было останавливаться перед трудностями, и, действительно, они никого не остановили.

Дик Сэнд в сопровождении Бата и Остина взобрался на реи и — не без труда, правда, — убрал брамсель. Если бы падение барометра не было таким угрожающим, он оставил бы оба рея на мачте. Но когда ветер переходит в ураган, нужно уменьшить не только площадь парусов, но и облегчить мачты: чем меньше они нагружены, тем лучше переносят сильную качку. Поэтому Дик спустил оба рея на палубу.

Когда эта работа была закончена, — а она отняла около двух часов, — Дик Сэнд и его помощники стали брать рифы у марселя. У «Пилигрима» не было двойного марселя, какой ставят теперь на большинстве судов. Экипажу «Пилигрима» пришлось, как встарину, бегать по реям, ловить хлопающий по ветру конец паруса, притягивать его и затем уже накрепко привязывать линями.[66] Работа была трудная, долгая и опасная; но в конце концов площадь марселя была уменьшена, и шкуна-бриг пошла ровнее.

Дик Сэнд, Бат и Остин спустились на палубу только тогда, когда «Пилигрим» был полностью подготовлен к плаванию при очень свежем ветре, — так называют моряки состояние атмосферы, именуемое на суше бурей.

В течение следующих трех дней — 20, 21 и 22 февраля — ни сила, ни направление ветра не изменились. Барометр неуклонно падал, и 22 февраля он стоял на уровне двадцати восьми и семи десятых дюйма.[67]

Не было никакой надежды на то, что барометр начнет в ближайшие дни подниматься. Небо грозно хмурилось, и ветер пронзительно свистел. Над морем всё время стоял туман. Темные тучи так густо обложили небо, что почти невозможно было определить место восхода и захода солнца.

Дик Сэнд начал тревожиться. Он не покидал капитанского мостика и почти не спал. И всё-таки он оставался с виду спокойным.

23 февраля утром ветер как будто начал утихать. Но Дик Сэнд не верил, что погода улучшится. И он оказался прав: после полудня ветер задул с еще большей силой и развел на море большую волну.

Около четырех часов пополудни Негоро, редко покидавший свой камбуз, вышел на палубу. Динго, видно, спал в каком-нибудь уголке корабля: на этот раз он не залаял на судового кока.

Молчаливый, как всегда, Негоро около получаса простоял на палубе, пристально всматриваясь в горизонт.

По океану катились длинные волны. Они сменяли одна другую, но еще не сталкивались. Волны были выше, чем обычно бывают при ветре такой силы.

Следовало заключить, что неподалеку на западе свирепствовал сильнейший шторм и что он в самом скором времени догонит корабль.

Негоро обвел глазами огромное взбаламученное водное пространство вокруг «Пилигрима» и затем перевел на небо свои всегда спокойные холодные глаза.

Вид неба внушал страх.

Верхние тучи перемещались гораздо скорее нижних. Нужно было ожидать, что в непродолжительном времени воздушные потоки, несущиеся высоко в небе, опустятся к самой поверхности океана. Тогда из «очень свежего» ветер станет ураганным…

Негоро либо ничего не смыслил в морском деле, либо это был человек, который не способен был испугаться. На лице его не отразилось ни тени беспокойства. Больше того: злая улыбка скривила его губы. Можно было подумать, что такое состояние погоды скорее радует, чем огорчает его.

Он сел верхом на бушприт и пополз к бом-утлегарю.[68] Казалось, что он что-то силится разглядеть на горизонте. Затем он спокойно вернулся на палубу и, не вымолвив ни слова, скрылся в своей каюте.

Среди всех этих тревожных предзнаменований одно обстоятельство оставалось неизменно благоприятным для «Пилигрима»: ветер был попутным. Все на борту знали, что, превратись он даже в ураган, «Пилигрим» только скорее приблизится к американскому берегу. Сама по себе буря еще ничем не угрожала такому устойчивому судну, как «Пилигрим», и действительные опасности начнутся только тогда, когда нужно будет приставать к неизвестному берегу.

Эта мысль весьма беспокоила Дика Сэнда. Как поступить, если судно очутится в виду пустынного берега, где нельзя найти лоцмана? Что делать, если непогода заставит его искать убежище в каком-нибудь совершенно неизвестном уголке побережья? Без сомнения, сейчас еще не время было ломать себе голову над такими вопросами, но рано или поздно они непременно возникнут, и тогда нужно будет быстро принять решение.

Что же, когда настанет пора, Дик Сэнд примет это решение!

В продолжение следующих тринадцати дней — от 24 февраля до 9 марта — погода почти не изменилась. Небо по-прежнему заволакивали темные тучи. Иногда ветер ненадолго утихал, но через несколько часов он снова принимался дуть с прежней силой. Раза два-три ртутный столб в барометре начинал ползти вверх; но, поднявшись на несколько линий, он снова падал. Колебания атмосферного давления были резкими, и это не предвещало перемены погоды к лучшему, по крайней мере на ближайшее время.

Несколько раз бушевали сильные грозы; они очень тревожили Дика Сэнда. Молнии не раз ударяли в воду в расстоянии всего одного кабельтова от судна. Часто выпадали проливные дожди, и «Пилигрим» теперь почти всё время был окружен густым туманом. Иногда по целым часам «впередсмотрящий»[69] решительно ничего не мог разглядеть в тумане, и судно шло наугад.

Корабль хорошо держался на волнах, но его всё-таки жестоко качало. К счастью, миссис Уэлдон не страдала от морской болезни. Но бедный Джек очень мучился, и мать ни на шаг не отходила от него.

Кузен Бенедикт страдал от качки не больше, чем американские тараканы, в обществе которых он проводил всё свое время. Ученый по целым дням изучал свои коллекции, словно находился в своем спокойном кабинете в Сан-Франциско.

Хорошо, что Том и остальные негры не были подвержены морской болезни: они по-прежнему исполняли все судовые работы по указаниям молодого капитана. Он-то сам давно привык к качке.

«Пилигрим» быстро несся вперед, несмотря на малую парусность. Дик Сэнд предвидел, что скоро придется еще уменьшить ее. Однако он не спешил с этим, пока не было непосредственной опасности.

По расчетам Дика, земля была уже близко. Он приказал вахтенным быть настороже. Но молодой капитан не надеялся, что неопытные матросы сумеют издалека заметить появление земли. Ведь недостаточно обладать хорошим зрением, чтобы различить смутные контуры земли на горизонте, затянутом туманом. Поэтому Дик Сэнд часто сам взбирался на мачты и подолгу вглядывался в горизонт.

Но американский берег всё не показывался.

Это удивляло молодого капитана, и он не мог скрыть свое недоумение от миссис Уэлдон.

9 марта Дик Сэнд стоял на носу. Он то смотрел на море и на небо, то переводил взгляд на мачты «Пилигрима», которые гнулись под сильными порывами ветра.

— Ничего не видно, Дик? — спросила миссис Уэлдон, когда юноша отнял от глаз подзорную трубу.

— Ничего, миссис Уэлдон, решительно ничего… А между тем ветер — кстати, он как будто еще усиливается — разогнал туман на горизонте…

— Но ты по-прежнему считаешь, что американский берег должен быть невдалеке?

— Несомненно, миссис Уэлдон. Меня очень удивляет, что мы еще его не видим.

— Но корабль ведь всё время шел правильным курсом?

— О да! С тех пор, как ветер задул с северо-запада, — ответил Дик Сэнд. — Если помните, это было в тот злополучный день, когда погиб капитан Гуль и весь экипаж «Пилигрима». С десятого февраля — сегодня девятое марта — прошло двадцать семь суток!

— На каком расстоянии от материка мы были тогда? — спросила миссис Уэлдон.

— Примерно в четырех тысячах пятистах милях, миссис Уэлдон. Это почти точно. Ошибка не может превышать двадцати миль в ту или другую сторону.

— А с какой скоростью шел корабль?

— С тех пор, как ветер усилился, мы в среднем проходим по ста восьмидесяти миль в день. Поэтому-то я и удивлен, что земля до сих пор не показывается. Но еще удивительнее то, что мы не встретили ни одного корабля за последние дни, между тем эти воды часто посещаются судами.

— Не ошибся ли ты в вычислении скорости хода? — спросила миссис Уэлдон.

— Нет, миссис Уэлдон. На этот счет я совершенно спокоен. Никакой ошибки быть не может. Лаг мы бросали каждые полчаса, и я собственноручно всякий раз записывал его показания. Хотите, я сейчас прикажу снова бросить лаг: вы увидите, что мы идем со скоростью десяти миль в час, то есть с суточной скоростью свыше двухсот миль!

Дик Сэнд позвал Тома и велел ему бросить лаг. Эту операцию старый негр проделывал теперь с большим искусством. Том проверил, прочно ли привязан лаг, и затем бросил его за борт. Он едва вытравил двадцать пять ярдов,[70] как вдруг линь провис.

— Ах, капитан! — воскликнул он.

— Что случилось, Том?

— Линь лопнул!

— Лопнул линь? — вскричал Дик. — Значит, лаг пропал!

Старый негр вместо ответа показал обрывок линя, оставшийся у него в руке.

Том не был виноват. Лаг был прочно привязан, линь оборвался посредине. А между тем линь был скручен из лучшего сорта манильского шпагата. Он мог лопнуть только в том случае, если волокна на месте обрыва основательно перетерлись. Так оно и оказалось на деле, и Дик Сэнд убедился в этом, когда взял в руки конец линя. Но почему перетерлись волокна?

Юноша не находил ответа на этот вопрос.

Как бы там ни было, лаг пропал безвозвратно, и Дик Сэнд не имел теперь возможности определять скорость движения судна. Единственный прибор, которым он мог теперь пользоваться, был компас.

Но Дик не знал, что этот компас дает неверные указания!..

Видя, что Дик очень огорчен этим происшествием, миссис Уэлдон не стала продолжать расспросы. С тяжелым сердцем она удалилась в каюту.

Однако и без лага легко было заметить, что скорость судна не уменьшается.

На следующий день, 10 марта, барометр упал до двадцати восьми и двух десятых дюйма.[71] Это предвещало приближение урагана, то есть ветра, несущегося со скоростью почти ста километров в час.

Безопасность судна требовала, чтобы площадь поднятых парусов была немедленно уменьшена.

Дик Сэнд решил убрать марсель и фок, чтобы плыть только под бом-кливером и зарифленным косым гротом.

Он вызвал Тома и всех его товарищей на палубу, — этот трудный маневр мог выполнить только весь экипаж сообща. К несчастью, уборка парусов требовала довольно продолжительного времени, а между тем буря с каждой минутой всё больше и больше свирепела.

Дик Сэнд, Остин, Актеон и Бат поднялись на реи. Том стал за штурвал, а Геркулес остался на палубе, чтобы травить шкоты, когда это понадобится.

После долгих безуспешных попыток команде удалось, наконец, убрать марсель и фок. Мачты так раскачивались и ветер задувал с такой бешеной силой, что этот маневр едва не стоил жизни смельчакам-матросам. Сотни раз рискуя полететь в воду, они взяли затем рифы у косого грота. Напоследок они убрали внутренний кливер, и шкуна-бриг поплыла только под зарифленным косым гротом и бом-кливером.

Несмотря на малую парусность, «Пилигрим» продолжал быстро нестись по волнам.

12 марта погода стала еще хуже. В этот день, взглянув на барометр, Дик Сэнд похолодел от ужаса: ртутный столб упал до двадцати семи и девяти десятых дюйма[72].

Это предвещало сильнейший ураган. «Пилигрим» не мог нести даже немногих оставшихся парусов.

Видя, что ветер стремится изодрать в клочья косой грот, Дик Сэнд приказал убрать его.

Но приказание его запоздало. Страшный шквал,[73] налетевший в это время на судно, мигом сорвал и унес парус. Остина, находившегося на брам-рее, с силой ударило о брам-стеньгу. Весь окровавленный, он с трудом спустился на палубу.

Дика Сэнда охватила страшная тревога: по его расчетам, с минуты на минуту должен был показаться берег, и он боялся, что мчащееся с огромной скоростью судно с разбегу налетит на прибрежные рифы.[74]

Он бросился на нос и стал вглядываться в даль. Однако впереди не было видно никаких признаков земли.

Дик вернулся к штурвалу. Через минуту после этого на палубу вышел Негоро. Словно против воли, он вытянул руку в направлении какой-то точки на горизонте. Можно было подумать, что он видит высокий берег в тумане…

Снова злая усмешка мелькнула на лице португальца. Негоро ничего не сказал и вернулся в камбуз.

В этот день «очень свежий ветер» превратился в ураганный. Воздушные потоки неслись теперь с юго-запада со скоростью около ста километров в час.

Это был настоящий ураган, один из тех, которые швыряют на берег суда, стоящие в порту на якорях, которые срывают с домов крыши и валят на землю фабричные трубы.

Если ветер может сбросить с лафетов тяжелые двадцатичетырехсантиметровые орудия, как это случилось в Гваделупе 23 июля 1825 года, то легко себе представить, как он швыряет судно, не имеющее другой точки опоры, кроме разбушевавшихся волн.

Но в этой подвижности и заключается для корабля единственная надежда на спасение. Корабль не пытается противостоять страшным порывам ветра, он уступает им, и, если только его конструкция прочна, он может справиться с любыми неистовствами бури.

Так было и с «Пилигримом».

Через несколько минут после того, как ветер унес косой грот, новый порыв изодрал в клочья бом-кливер. Дик Сэнд не мог поставить даже стаксель, хотя этот маленький кусок парусины значительно облегчил бы управление судном.

Все паруса на «Пилигриме» были убраны, но ветер давил на корпус судна, на мачты, на такелаж, и корабль мчался с огромной скоростью. Порой казалось, что он выскакивает из волн, едва касаясь воды.

Судно отчаянно качало на громадных валах, катившихся по океану.

Кроме того, волны угрожали судну ударом сзади, потому что горы воды мчались по морю скорее, чем шкуна-бриг. Когда корма недостаточно быстро поднималась на гребень набегавшего сзади вала, он грозил обрушиться на нее и утопить корабль. В этом-то и заключается главная опасность для судов, убегающих от бури.

Но как бороться с этой опасностью? Нельзя было ускорить ход «Пилигрима» — ведь на судне все паруса были убраны. Единственно, что оставалось делать, — это держать нос вразрез волне при посредстве руля, но судно часто не слушалось руля.

Дик Сэнд не отходил от штурвала. Он привязал себя веревкой, чтобы какая-нибудь шальная волна не омыла его в море. Том и Бат, также привязанные, стояли рядом, готовые прийти на помощь своему капитану. На носу дежурили, вцепившись в битенг,[75] Геркулес и Актеон.

Миссис Уэлдон, маленький Джек, старая Нан и кузен Бенедикт, повинуясь приказу Дика Сэнда, не покидали своих кают. Миссис Уэлдон охотнее осталась бы на палубе, но Дик категорически воспротивился этому, говоря, что он не может позволить ей без нужды рисковать жизнью.

Все люки были наглухо задраены.[76] Дик надеялся, что запоры выдержат даже в том случае, если, по несчастью, волна обрушится на судно. Но если они не выдержат тяжести воды, случится беда: корабль наполнится водой, потеряет пловучесть и пойдет ко дну. К счастью, «Пилигрим» был правильно нагружен, и, несмотря на страшную качку, груз в трюмах не сдвинулся с места.

Дик почти не спал. Миссис Уэлдон начала даже тревожиться, что он заболеет от переутомления. Она настояла, чтобы Дик хотя бы ненадолго лег спать.

В ночь с 13 на 14 марта, в то время как Дик отдыхал, произошло следующее.

Том и Бат несли вахту у штурвала. Негоро — он редко появлялся в этой части корабля — неожиданно подошел к ним и даже попытался завести разговор. Но ни старый негр, ни его сын ничего не ответили ему.

Вдруг судно резко накренилось на борт. Негоро упал и, наверное, был бы снесен в море, если бы не успел уцепиться за нактоуз.

Том вскрикнул: он испугался за компас.

Дик Сэнд, расслышав сквозь сон этот крик, мгновенно выбежал на палубу и бросился на корму.

Но Негоро уже поднялся на ноги. В руках у него был железный брусок, который он вынул из-под нактоуза. Он выбросил этот брусок в воду, прежде чем Дик увидел его.

Значит, Негоро хотел, чтобы стрелка компаса снова указывала правильное направление?

По-видимому, юго-западный ветер, гнавший теперь судно вперед, служил его тайным целям.

— Что случилось? — спросил юноша.

— Этот проклятый кок упал на компас! — ответил Том.

В страшном испуге Дик поспешно нагнулся к нактоузу. Он был невредим, и компас, освещенный лампочками, по-прежнему покоился на двух концентрических кругах своей подставки.

Молодой капитан вздохнул с облегчением. Если бы испортился последний компас, это было бы непоправимым несчастьем.

Но Дик Сэнд не мог знать, что после того, как из-под нактоуза был убран железный брусок, стрелка компаса заняла вновь нормальное положение и указывала своим острием прямо на магнитный полюс.

Если Негоро нельзя было винить за то, что он упал на компас (это могло быть простой случайностью), то Дик Сэнд вправе был удивиться, застав его в такой поздний час на корме судна.

— Что вы делаете здесь? — спросил он.

— То, что мне нравится, — отвечал Негоро.

— Что вы сказали?.. — сердито воскликнул Дик.

— Я сказал, — спокойно ответил судовой кок, — что нет правила, которое запрещало бы гулять по корме.

— Такого правила не было, но с этого часа я его устанавливаю, — сказал Дик Сэнд. — Я запрещаю вам ходить на корму!

— Вот как! — воскликнул Негоро.

И этот человек, обычно так хорошо владевший собой, сделал угрожающее движение.

Молодой капитан выхватил из кармана револьвер и прицелился в судового кока.

— Негоро, — сказал он, — знайте, что я никогда не расстаюсь с револьвером и что при первом же случае нарушения дисциплины я прострелю вам голову!

Негоро вдруг почувствовал, что какая-то непреодолимая сила клонит его к палубе.

Это Геркулес положил свою тяжелую руку ему на плечо.

— Капитан Сэнд, — сказал великан, — разрешите мне выбросить за борт этого негодяя? Рыбы будут довольны. Они ведь не брезгливы.

— Нет, еще не время, Геркулес, — ответил Дик Сэнд.

Негоро выпрямился, когда гигант снял руку с его плеча. Проходя мимо Геркулеса, он пробормотал сквозь зубы:

— Погоди, проклятый негр, ты дорого заплатишь мне за это!

Направление ветра изменилось, по крайней мере так подумал Дик Сэнд, посмотрев на компас, — он перескочил сразу на четыре румба. Юношу очень удивило, что такой резкий скачок ветра никак не отразился на море.

Судно шло прежним курсом, но волны вместо того, чтобы ударять в корму, били теперь под углом в левый борт. Такое положение было чрезвычайно опасным, и Дику Сэнду пришлось изменить курс на четыре румба.

Тревожные мысли не давали покоя молодому капитану. Он спрашивал себя, не существовало ли связи между сегодняшним нечаянным падением Негоро и поломкой первого компаса. Зачем пришел на корму судовой кок? Может быть, он заинтересован в том, чтобы и второй компас пришел в негодность? Для чего это могло понадобиться ему? Дик не мог найти объяснения этой загадке. Ведь Негоро не меньше, чем все остальные, должен был желать поскорее добраться до американского материка.

Миссис Уэлдон, когда Дик Сэнд рассказал ей об этом происшествии, заметила, что и она не доверяет Негоро, но не видит оснований подозревать его в предумышленной порче навигационных приборов.

Дик решил постоянно наблюдать за Негоро. Не довольствуясь этим, он переселил Динго на корму. Дик знал, что судовой кок избегает собаки. Но Негоро помнил запрет молодого капитана и больше не показывался на корме, где ему решительно нечего было делать.

Всю неделю буря свирепствовала с прежней силой. Барометр падал. С 14 по 26 марта корабль продолжал нестись по ветру, который не спадал ни на минуту, так что нельзя было выбрать момента, чтобы поставить паруса.

«Пилигрим» несся на северо-восток со скоростью не менее двухсот миль в сутки, а земля всё еще не показывалась. А между тем эта земля — американский континент — огромным барьером вытянулась почти на сто двадцать градусов между Тихим и Атлантическим океанами.

Дик Сэнд спрашивал себя, не потерял ли он рассудка, не совершил ли он какой-нибудь ужасной ошибки в исчислении, ошибки, вследствие которой «Пилигрим» уже много дней идет по неправильному курсу. Но нет, он не мог так ошибиться. Солнце, хоть и пряталось за тучами, неизменно всходило перед носом корабля и закатывалось позади его кормы. Что же в таком случае произошло с Землей, о которую его корабль мог разбиться? Куда девалась эта Америка, — если ее не было здесь? Северная или южная — всё было возможно в этом хаосе, — но к одной из них должен был пристать «Пилигрим». Что произошло во время этой ужасной бури? Что происходило сейчас, если этот берег — к счастью или несчастью корабля — всё не появлялся перед ними? И не приходилось ли предположить, что показания компаса были ошибочны? Ведь он не мог проверять их после того, как был испорчен запасный компас! Предположение это всё крепло в Дике, потому что только оно одно могло объяснить исчезновение целого континента.

Всё время, свободное от дежурства у штурвала, Дик внимательно изучал карту. Но сколько он ни вопрошал ее, она не могла дать никаких объяснений.

Около восьми часов утра 26 марта произошло событие величайшей важности.

Вахтенный — это был Геркулес — вдруг закричал:

— Земля! Земля!

Дик Сэнд ринулся на нос. Геркулес не был моряком. Может быть, глаза его обманывали?

— Где земля? — крикнул он.

— Там! — ответил Геркулес, указывая пальцем на чуть заметную точку на северо-восточной части горизонта.

Голос его был едва слышен среди отчаянного рева ветра и моря.

— Вы видели землю? — переспросил юноша.

— Да! — ответил Геркулес, кивая головой.

И он снова протянул руку, указывая на северо-восток. Юноша вперил глаза в даль… и ничего не увидел.

В эту минуту, нарушая обещание, данное Дику Сэнду, на палубу вышла миссис Уэлдон, услышавшая восклицание Геркулеса.

— Миссис Уэлдон! — воскликнул Дик.

Молодая женщина не пыталась оправдываться: она старалась разглядеть землю, которую заметил негр. Казалось, вся жизнь ее была в этом взгляде.

Но, очевидно, рука Геркулеса указывала неверное направление, потому что ни миссис Уэлдон, ни Дик ничего не обнаружили на горизонте.

Но вдруг Дик в свою очередь вытянул руку вперед.

— Да! Да! Земля! — крикнул он.

В просвете между тучами он заметил что-то, похожее на горную вершину. Его «морские глаза» не могли ошибиться: это была земля.

— Наконец-то, наконец-то! — повторял он вне себя от радости.

Вцепившись руками в поручни, миссис Уэлдон не сводила глаз с земли, которую она уже не чаяла увидеть.

Берег находился в десяти милях под ветром, по левому борту. Просвет в тучах увеличился, показался кусок неба. И теперь уже явственно можно было различить высокую вершину горы. Без сомнения, это был какой-нибудь мыс на американском континенте.

«Пилигрим», плывший с оголенными мачтами, не мог держать курс на этот мыс. Но он неизбежно должен был подойти к земле, — это было вопросом нескольких часов. Сейчас восемь часов; значит, задолго до наступления полудня «Пилигрим» подойдет к самому берегу.

По знаку Дика Сэнда Геркулес отвел назад в каюту миссис Уэлдон: она не могла бы сама пройти по палубе.

Постояв еще некоторое время на носу, молодой капитан вернулся к штурвалу, у которого стоял Том.

Наконец-то Дик увидел эту нетерпеливо ожидаемую, такую желанную землю! Почему же, вместо радости, он испытывал страх? Потому что появление земли под ветром перед быстро несущимся «Пилигримом» означало крушение со всеми его ужасными последствиями…

Прошло два часа. Гористый мыс был уже виден на траверсе[77].

В этот момент Негоро снова вышел на палубу. Он пристально посмотрел на землю, кивнул головой с видом человека, знающего то, чего не знают другие, и тотчас же ушел в свой камбуз.

Дик Сэнд тщетно старался разглядеть за мысом низкую линию побережья.

На исходе второго часа мыс остался за кормой судна, но материка всё еще не было видно.

Между тем горизонт прояснился, и высокий американский берег, окаймленный цепью гор Андов, должен был отчетливо виднеться уже на расстоянии двадцати миль.

Дик Сэнд вооружился подзорной трубой и, медленно переводя ее, осмотрел весь восточный горизонт.

Земли в виду не было.

В два часа пополудни замеченный утром мыс скрылся позади.

Впереди подзорная труба не могла обнаружить ни высоких, ни низких берегов.

Тогда Дик громко вскрикнул, бросился вниз по трапу и вбежал в каюту, где находились миссис Уэлдон, маленький Джек, Нан и кузен Бенедикт.

— Это был остров! — воскликнул он. — Только остров!

— Остров, Дик? — спросила миссис Уэлдон.— Но какой?

— Сейчас посмотрим по карте! — ответил юноша.

И, сбегав в свою каюту, он принес карту.

— Вот, миссис Уэлдон, вот! — сказал ой, развернув карту. — Земля, которую мы видели, может быть только этой точкой, затерянной среди Тихого океана. Это остров Пасхи. Других островов в этих местах нет.

— Значит, земля осталась позади? — спросила миссис Уэлдон.

— Да, она уже скрылась из виду…

Миссис Уэлдон пристально всматривалась в чуть заметную точку на карте — остров Пасхи.

— На каком расстоянии от американского берега находится этот остров?

— В тридцати пяти градусах.

— Сколько это миль?

— Около двух тысяч.

— Но, значит, «Пилигрим» почти не двинулся с места! Как могло случиться, что мы всё еще находимся на таком огромном расстоянии от земли?

— Миссис Уэлдон… — начал Дик Сэнд. Он провел рукой по лбу, как бы для того, чтобы собраться с мыслями. — Я не могу… Я не знаю, как это объяснить. Разве что компас у нас неисправен?.. Но этот остров может быть только островом Пасхи — ведь ветер всё время гнал нас к северо-востоку… Да, это остров Пасхи, и мы должны быть счастливы, что наконец узнали свое местонахождение в океане. Мы в двух тысячах миль от берега — что ж!.. Зато я теперь знаю, куда нас загнала буря! Когда она утихнет, мы целыми и невредимыми высадимся на американском побережье!

Уверенность молодого капитана передалась всем окружающим. Даже миссис Уэлдон повеселела. Несчастным путешественникам казалось, что все беды миновали, как будто «Пилигрим» уже находился вблизи от безопасного порта и ждал только начала прилива, чтобы войти в него.

Остров Пасхи — его настоящее название Вайгу, Ваяху или Рапануи — был открыт в 1722 году. Он расположен под 27° южной широты и 112° восточной долготы. Так выяснилось, что шкуна-бриг уклонилась на целых пятнадцать градусов от своего курса. Дик Сэнд приписал это буре, которая гнала корабль на северо-восток.

Итак, «Пилигрим» всё еще находился в двух тысячах миль от земли. Если ветер будет дуть с той же ураганной силой, судно пробежит это расстояние дней за десять. Но неужели за это время погода не улучшится? Неужели нельзя будет поднять паруса даже тогда, когда «Пилигрим» окажется в виду земли?

Дик Сэнд говорил себе, что ураган, беспрерывно бушующий уже много дней Подряд, в конце концов утихнет. Появление острова Пасхи юноша считал счастливым предзнаменованием: ведь теперь он точно знал, в каком месте океана находится «Пилигрим». Это вернуло ему веру в самого себя и надежду на благополучный исход путешествия.

Прочно построенный и оснащенный «Пилигрим» мало пострадал от яростных натисков бури. Он лишился только косого грота и бом-кливера. Но этот ущерб нетрудно будет возместить. Ни одна капля воды не просочилась внутрь судна сквозь тщательно законопаченные швы корпуса и палубы. Помпы были в полной исправности.

В этом отношении опасность не грозила «Пилигриму».

Но ураган всё еще продолжал бушевать, и казалось — ничто не могло умерить ярость стихий. Молодой капитан вооружил свое судно для борьбы с ними, но не в его силах было заставить ветер утихнуть, волны — успокоиться, небо — проясниться…

Надеждам Дика как будто суждено было сбыться.

Уже назавтра, 27 марта, ртутный столбик барометра пополз вверх, правда, всего на несколько делений. Повышение атмосферного давления было незначительным, но оно обещало быть стойким. Буря, очевидно, шла на убыль, и хотя море было очень бурно, ветер начал спадать и поворачивать к западу.

Дик понимал, что еще не время думать о том, чтобы ставить паруса. Ветер сорвал бы даже самый малый кусок парусины. Всё же молодой капитан был убежден, что не позже, как через двадцать четыре часа можно будет поставить хотя бы один из стакселей.

И верно: ночью ветер ослабел, да и качка уже не так свирепо встряхивала корабль. Вчера она почти грозила разломать его на части.

Утром на палубу начали выходить пассажиры. Они уже не боялись, что внезапно набежавшая волна смоет их за борт.

Миссис Уэлдон первая покинула каюту, где она просидела взаперти всё время, пока длилась буря. Она подошла к Дику.

Сверхчеловеческая сила воли этого юноши помогла ему преодолеть неслыханные трудности. Он стоял похудевший, побледневший, обветренный. Тяжелее всего в его возрасте были, может быть, ночи, проведенные без сна. Вероятно, когда-нибудь эти перенесенные лишения и скажутся на нем. Но сейчас не время было сдаваться. И миссис Уэлдон видела, что и сегодня он так же полон энергии, как и раньше. Его мужественная натура устояла перед всем. К тому же у смелого мальчика появилась теперь уверенность в своих действиях, а уверенность прибавляет силу.

— Дорогой мой мальчик, мой дорогой капитан! — сказала миссис Уэлдон, протягивая юноше руку.

— Ах, миссис Уэлдон, — улыбаясь, ответил Дик. — Вы вышли на палубу вопреки моей просьбе.

— Да, я ослушалась тебя, — призналась миссис Уэлдон, — но что-то подсказало мне, что буря проходит.

— В самом деле, погода улучшается, миссис Уэлдон, — ответил юноша. — Вы не ошиблись. Со вчерашнего дня барометр ползет. вверх. Ветер утихает, и мне кажется, что самое тяжелое уже позади.

— О, если бы это было так! Но сколько ты выстрадал, бедный мальчик! Ты знаешь, что ты вел себя, как…

— Я только выполнил свой долг, миссис Уэлдон.

— Теперь тебе необходимо отдохнуть.

— Отдохнуть?! — возразил юноша. — Я не нуждаюсь в отдыхе, миссис Уэлдон. Я чувствую себя великолепно и, надеюсь, сумею продержаться до конца. Вы назначили меня капитаном «Пилигрима», и я сохраню это звание до тех пор, пока все пассажиры моего корабля не окажутся в полной безопасности!

— Дик, — сказала миссис Уэлдон, — ни я, ни мой муж никогда не забудем того, что ты сделал!

— Ну, что вы… миссис Уэлдон!.. — пробормотал Дик.

— Мой мальчик, я повторяю, ты вел себя, как настоящий мужчина. Ты проявил себя умелым и достойным командиром судна. И в недалеком будущем, как только ты закончишь свое образование, ты станешь капитаном судна, принадлежащего Джемсу Уэлдону!

— Я… я… — начал Дик, глаза которого наполнились слезами.

— Дик, — продолжала миссис Уэлдон, — ты стал мне сыном! Ты мой спаситель и спаситель своего маленького брата Джека! Дорогой Дик, дай я тебя поцелую!

Молодая женщина не могла сдержать свое волнение. Сердце ее было переполнено, и слезы выступили у нее на глазах, когда она обнимала юношу. Что сказать о чувствах, которые волновали Дика?

После этого разговора Дик почувствовал себя сильнее. Он не сомневался, что сумеет направить судно в безопасный порт и спасти пассажиров. Только бы утихомирился этот ветер, хотя бы настолько, чтобы можно было поставить паруса!

29 марта ветер стал еще слабее. Дик решил поставить грот и фок.

— Друзья мои, — сказал он матросам, поднявшись, на палубу на заре этого дня, — мне нужна ваша помощь.

— Мы готовы к услугам, капитан Сэнд, — ответил за всех старый Том.

— Располагайте нами, — добавил Геркулес. — Во время бури нам нечего было делать, и я начал уже покрываться ржавчиной.

— А ты дул бы в паруса своим большим ртом,— сказал маленький Джек. — Я уверен, ты можешь дуть так же сильно, как ветер.

— Вот замечательная мысль, Джек! — рассмеялся Дик Сэнд. — Как только наступит штиль, мы попросим Геркулеса наполнить ветром наши паруса.

— Прикажите только, капитан Сэнд, — ответил великан, надувая щеки, как Борей.[78]

— Мы начнем с того, друзья мои, — сказал Дик, — что поставим новый грот на смену изодранному бурей. Это нелегкая работа, но ее нужно сделать.

— Сделаем! — ответил Актеон.

— А я могу вам помогать? — спросил маленький Джек, всегда готовый трудиться.

— Разумеется, Джек, — ответил Дик Сэнд. — Ты станешь за штурвал с нашим другом Батом и будешь помогать ему править.

Конечно, маленький Джек с гордостью принял свою новую должность помощника рулевого.

— А теперь, — продолжал Дик Сэнд, — за дело! Только помните, друзья: не рисковать собой без нужды!

Матросы энергично взялись за работу под руководством молодого капитана. Надо было скатанный парус поднять на мачту и там привязать его к рею. Дик Сэнд так умело распоряжался работой, а матросы повиновались ему с таким усердием и готовностью, что по истечении часа парус был поставлен и зарифлен на два рифа.

Несмотря на сильный ветер, команда без особого труда подняла паруса, убранные перед бурей, и к десяти часам утра «Пилигрим» уже бежал под фоком, косым гротом и одним из кливеров.

Дик Сэнд из осторожности решил не ставить остальных парусов. Те, что были подняты, обеспечивали суточный пробег в двести с лишним миль, а этой скорости было достаточно, чтобы меньше чем в десять дней достигнуть американского континента.

Дик с удовлетворением подумал, что теперь «Пилигрим» перестал всецело зависеть от капризов ветра и волн. Он бежал с достаточной скоростью и в нужном направлении.

Молодой капитан вернулся к штурвалу и, поблагодарив помощника рулевого Джека, стал на свой пост.

Его корабль не был теперь игрушкой волн. Он твердо шел своим путем. Те, кто знаком с морским делом, поймут радость Дика.

На следующий день тучи всё так же быстро неслись по небу, но между ними уже образовались широкие просветы, и лучи солнца пробивались сквозь них, золотя поверхность океана. Временами «Пилигрим» попадал в полосу солнечного света. Какое счастье — этот животворящий свет! Иногда набегавшие облака затемняли его, но ветер отгонял их к востоку, и солнце снова показывалось во всем своем блеске. Погода улучшалась.

На судне открыли все люки, чтобы проветрить помещения. Свежий, напоенный солью воздух ворвался в трюм, в кубрик, в кают-компанию. Мокрые паруса разложили для просушки на рострах.[79] На палубе началась генеральная уборка. Дик Сэнд не мог допустить, чтобы его корабль пришел в порт грязным и неубранным. Достаточно было нескольких часов ежедневной работы, чтобы, не переутомляя экипажа, привести судно в надлежащий вид.

Дик мог измерять скорость хода судна только по следу, оставляемому на поверхности океана. Способ этот был неточен, и всё же Дик Сэнд не сомневался, что судно окажется в виду земли не позже, как через семь дней. Он сумел внушить эту уверенность и миссис Уэлдон, показав ей на карте место, где, как он предполагал, находился «Пилигрим».

— Хорошо, Дик, — сказала миссис Уэлдон. — Теперь скажи мне, к какому пункту американского побережья мы подойдем?

— Вот к этому, — ответил Дик, указывая пальцем на длинную полосу берега, тянущуюся от Перу до Чили. — Точнее указать я не могу. Глядите, вот остров Пасхи. Ветер не менял направления все последние дни, и, следовательно, мы должны увидеть землю вот здесь, на востоке. Вдоль этого побережья разбросано немало портов, но сказать с уверенностью, какой порт окажется ближе других, когда «Пилигрим» подойдет к земле, я не могу.

— Это и не важно, Дик… Лишь бы добраться до какого-нибудь порта!

— Разумеется, миссис Уэлдон. Куда бы мы ни причалили, вы отовсюду сумеете вернуться в Сан-Франциско. «Тихоокеанская мореходная компания» превосходно обслуживает это побережье. Ее пароходы заходят во все главнейшие порты, а из них легко уже попасть в Калифорнию.

— Разве ты не собираешься доставить «Пилигрим» в Сан-Франциско? — спросила миссис Уэлдон.

— Ну, конечно! Но только после того, как вы пересядете на какой-нибудь пассажирский пароход, миссис Уэлдон. Если нам удастся заполучить капитана и команду, мы отправимся в Вальпарайзо, чтобы сдать груз ворвани, — несомненно, так поступил бы капитан Гуль. Оттуда мы пойдем в Сан-Франциско. Но для вас это было бы лишней задержкой. И как мне ни грустно расставаться с вами…

— Хорошо, Дик, — прервала его миссис Уэлдон. — Об этом мы еще поговорим. Но, скажи мне, раньше ты как будто боялся приблизиться к незнакомому берегу?..

— Я и сейчас боюсь, — признался юноша. — Но я надеюсь встретить вблизи берега какое-нибудь судно. Меня, по правде сказать, очень удивляет, что мы еще не повстречали ни одного корабля… О, если бы показалось хоть какое-нибудь судно! Мы бы узнали точно, где находится «Пилигрим», и тогда можно было бы без опаски причалить к берегу.

— Разве в этих местах нет лоцманов, которые проводят суда в гавани? — спросила миссис Уэлдон.

— Наверно, есть, — ответил Дик Сэнд.— Но они плавают у самого берега. Поэтому мы должны стараться подойти как можно ближе к земле.

— А если мы не найдем лоцмана? — спросила миссис Уэлдон.

Она настойчиво допрашивала молодого капитана, чтобы выяснить, подготовился ли он ко всяким случайностям.

— В этом случае, миссис Уэлдон… если погода будет хорошая и ветер умеренный, я направлю судно вдоль берега и буду плыть до тех пор, пока не найду какого-нибудь безопасного места для высадки. Если же ветер снова засвежеет…

— Что тогда?

— Видите ли, если ветер прибьет «Пилигрим» к земле…

— То?.. — спросила миссис Уэлдон.

— То я буду вынужден выбросить корабль на берег, — печально ответил юноша. — Но это в самом крайнем случае. Я надеюсь, что нам не придется прибегнуть к этому последнему средству. Вы не тревожьтесь напрасно, миссис Уэлдон: погода, по-видимому, улучшается. Не может быть, чтобы мы не встретили ни одного судна или лоцманского катера вблизи берега. Будем надеяться, что «Пилигрим» идет прямо к земле, и скоро мы ее увидим.

Выбросить судно на берег! На этот последний выход даже самые смелые моряки не решаются без трепета. Не удивительно, что Дик Сэнд также не хотел думать о нем, пока у него еще была надежда на лучший исход.

В следующие дни погода была неустойчивой, и это очень тревожило молодого капитана. Ветер дул с неослабевающей силой, и падение ртутного столбика в барометре предвещало новый натиск урагана.

Дик Сэнд начал опасаться, что снова придется, убрав все паруса, бежать от бури. Однако молодому капитану так важно было сохранить хотя бы один парус, что он решил пока что не спускать фока.

Чтобы укрепить мачты, он распорядился вытянуть фордуны. Это была необходимая предосторожность: положение «Пилигрима» стало бы чрезвычайно опасным, если бы он лишился своего рангоута.[80]

За последние дни барометр раза два делал скачок кверху, — это заставляло опасаться резкой перемены в направлении ветра. Что делать, если ветер будет дуть в лоб кораблю? Лавировать? Но если обстоятельства принудят его лавировать, — какая задержка, какой риск снова быть отброшенным в открытый океан!

К счастью, его опасения оказались неосновательными. Ветер в продолжение нескольких дней метался по румбам, перескакивая с севера на юг, но в конце концов снова задул с запада. Ветер был очень свежий и расшатывал рангоут.

Наступило 5 апреля. Уже прошло больше двух месяцев с тех пор, как «Пилигрим» покинул Новую Зеландию. В течение первых двадцати дней штили и встречные ветры препятствовали продвижению судна. Затем подул попутный ветер, и «Пилигрим» быстро стал приближаться к земле. Особенно велика была скорость хода во время урагана; Дик Сэнд считал, что судно проходило в среднем не менее двухсот миль в сутки. Почему же, в таком случае, оно до сих пор не достигло берега? Это было необъяснимо!

Один из матросов непрерывно высматривал сушу с высоты бом-брам-рея.[81] Часто Дик Сэнд сам поднимался на мачту. Он подолгу смотрел в подзорную трубу, не мелькнет ли среди облаков темный контур какой-нибудь горы: цепь Андов,[82] как известно, изобилует высокими вершинами, и с большого расстояния их нужно было искать среди облаков на горизонте.

Много раз Том и его товарищи ошибались, принимая за сушу какое-нибудь отдаленное облако необычной формы. Случалось, что они упорно утверждали, будто действительно обнаружили землю, и признавали свою ошибку только тогда, когда мнимая земля терялась бесследно среди других облаков.

Но 6 апреля сомнениям не осталось места.

Было восемь часов утра. Дик Сэнд только что взобрался на рей. Первые лучи солнца разогнали туман, и линия горизонта виднелась достаточно отчетливо.

Из уст Дика Сэнда вырвался наконец долгожданный возглас:

— Земля! Перед нами земля!

При этих словах все пассажиры выбежали на палубу: маленький Джек, любопытный, как все дети; миссис Уэлдон, надеявшаяся, что суша положит конец всем ее страданиям; Том и его товарищи, которым не терпелось ступить ногой на свою землю; даже кузен Бенедикт, который мечтал обогатить свою коллекцию новыми насекомыми.

Один Негоро не вышел на палубу.

Землю видели теперь все: одним острое зрение действительно позволяло различить ее, а другие, так стосковались по земле, что видели ее там, где и не было никакой земли.

Юноша был опытным моряком, он не мог ошибиться. И действительно, меньше чем через час всем стало ясно, что на этот раз надежда их не обманула.

На востоке виднелся контур низменного берега, — таким, по крайней мере, он казался. Низкая облачность не позволяла разглядеть горную цепь Андов, которая тянется невдалеке от морского берега.

«Пилигрим» направлялся прямо к земле, которая ширилась и приближалась с каждой минутой.

Через два часа судно было уже в трех милях от суши. Береговая линия замыкалась на северо-востоке довольно высоким мысом, у основания которого виднелось нечто вроде открытого рейда.[83] На востоке земля вдавалась в океан узкой и низменной косой.

Берег состоял из ряда невысоких уступов, покрытых древесной растительностью. Судя по характеру местности, эти уступы являлись только предгорьями высокой цепи горных вершин — Андов.

Ни порта, ни человеческого жилья, ни даже устья реки, где корабль мог бы найти безопасное убежище!

Попутный ветер гнал «Пилигрим» прямо к земле. При незначительной площади поднятых парусов корабля и при сильном ветре Дик Сэнд не мог отстояться в открытом море.

Перед носом корабля вырисовывалась длинная полоса прибрежных рифов. Над ним бурлило и пенилось море. Прибой, видимо, был очень сильный. Видно было, как чудовищные волны взлетают почти до гребня высокого берега.

Молодой капитан постоял некоторое время на носу, пристально всматриваясь в берег. Затем, не промолвив ни слова, он возвратился на корму и стал за штурвал.

Ветер всё крепчал. Скоро шкуна-бриг оказалась едва в одной миле от берега.

Скоро Дик Сэнд мог разглядеть маленькую бухту. Он решил направить в нее корабль. Но вход в бухту преграждал барьер из подводных скал, между которыми пройти кораблю было очень трудно. Буруны указывали на малую глубину воды над всей полосой рифов.

В эту минуту Динго, бегавший взад и вперед по палубе, бросился на нос и, уставившись на землю, протяжно и жалобно завыл. Казалось, собака узнала этот берег, и его вид разбудил в ней какие-то горестные воспоминания.

На этот вой Негоро вышел из своей каюты и, хотя имел все основания опасаться соседства собаки, прислонился к борту. Но Динго продолжал жалобно выть и не обратил на судового кока никакого внимания.

Негоро смотрел на свирепые буруны без тени страха. Наблюдавшей за ним миссис Уэлдон показалось, однако, что лицо его на секунду изменилось.

Быть может, Негоро узнал этот берег, к которому ветер нес «Пилигрим»?

Дик Сэнд в это время передал штурвал старому Тому и пошел на нос, чтобы в последний раз посмотреть на постепенно открывавшийся вход в бухту. Через несколько минут он твердым голосом сказал:

— Миссис Уэлдон, у меня нет никакой надежды найти безопасное убежище для «Пилигрима». Не позже как через полчаса корабль будет на рифах… Придется выброситься на берег. Мне не удалось привести «Пилигрим» в порт. Чтобы спасти вас, я должен погубить корабль. Иного выхода нет…

— Ты сделал всё, что от тебя зависело? — спросила миссис Уэлдон.

— Всё! — коротко ответил юноша.

И тотчас же он занялся приготовлениями к предстоящему опасному маневру.

Прежде всего ой заставил миссис Уэлдон, Джека, кузена Бенедикта и Нан надеть спасательные круги. Негры-матросы и сам Дик были искусными пловцами, но и они приняли меры на случай падения в воду.

Геркулесу поручили помогать миссис Уэлдон. Молодой капитан взял на себя заботу о Джеке. Кузен Бенедикт, поразительно спокойный, вышел на палубу; на ремне через плечо висела его жестяная коробка с насекомыми. Дик поручил его Бату и Актеону. Что касается Негоро, то его хладнокровный вид говорил о том, что он не нуждается ни в чьей помощи.

На всякий случай Дик Сэнд велел поднять на палубу десяток бочек с ворванью.

Китовый жир, вылитый на поверхность воды в то мгновение, когда «Пилигрим» будет проходить над самыми бурунами, на короткий миг успокоит волны, и это могло облегчить кораблю проход через рифы. Дик хотел сделать всё возможное, чтобы спасти жизнь пассажиров.

Покончив со всеми приготовлениями, юноша вернулся на корму и стал к штурвалу.

«Пилигрим» был теперь всего в двух кабельтовах от берега, иными словами — почти у самых рифов. Правый борт его уже купался в белой пене бурунов. Молодой капитан ждал, что с секунды на секунду киль судна наткнется на какой-нибудь риф.

Вдруг по цвету воды Дик догадался, что перед ним проход между рифами. Необходимо было смело войти в него, чтобы выброситься на мель как можно ближе к суше.

Молодой капитан не колебался ни одной минуты. Он круто повернул штурвал, и корабль углубился в узкий, извилистый проход.

В этом месте море бушевало особенно яростно. Волны стали заливать палубу.

Негры-матросы стояли на носу возле бочек с жиром, ожидая приказа капитана.

— Лей ворвань! — крикнул Дик. — Живей!

Под слоем жира море успокоилось, словно по волшебству, с тем, чтобы через минуту забушевать с удвоенной яростью.

Но этой минуты было достаточно, чтобы «Пилигрим» проскочил за линию рифов. Теперь его несло на берег.

Страшный толчок. Огромная волна подняла корабль и бросила его о камни. Мачты рухнули за борт.

При ударе корпус судна получил пробоину, и в нее хлынула вода. Но суша была в нескольких метрах. До нее легко было добраться по цепочке торчащих из воды черных камней.

Через десять минут после катастрофы все пассажиры и команда «Пилигрима» очутились на земле, у крутого берега.

После перехода, длившегося семьдесят четыре дня, после упорной борьбы со штилями, ветрами и ураганами «Пилигрим» кончил тем, что разбился о прибрежные рифы!

Миссис Уэлдон и ее спутники почувствовали себя бесконечно счастливыми, когда очутились на суше. Ведь они были на материке, а не на каком-нибудь злосчастном острове, куда буря могла бы их забросить. В каком бы месте Южной Америки они ни высадились, всё равно они без особого труда сумеют вернуться на родину.

Но «Пилигрим» погиб безвозвратно; прибой разбросал обломки во все стороны за несколько часов. Нечего было и думать о спасении груза.

Если Дику Сэнду и не удалось оберечь корабль, всё же он вправе был гордиться тем, что целыми и невредимыми доставил на берег всех пассажиров.

В какой же части южноамериканского побережья потерпел крушение «Пилигрим»? На побережье Перу, как предполагал Дик Сэнд? Вполне возможно: ведь после того, как корабль миновал остров Пасхи, экваториальные течения и ветры гнали его к северо-востоку. При этих условиях вполне понятно, что с сорок третьего градуса южной широты судно попало на пятнадцатый.

Необходимо было как можно скорее установить, где именно потерпел крушение «Пилигрим». На побережье Перу расположено много портов, городков и селений, поэтому, если предположение Дика Сэнда окажется правильным, пассажиры без труда доберутся до какого-нибудь населенного пункта.

Крутой, но не слишком высокий берег у места крушения казался пустынным… Узкая песчаная полоса была усеяна черными обломками скал. Кое-где в скалах зияли трещины, кое-где по более отлогим местам можно было взобраться на гребень откоса.

В четверти мили к северу скалы расступались, давая выход маленькой речке. Над речкой склонились многочисленные ризофоры.

Густой зеленый лес, начинавшийся у самого обрыва, тянулся вдаль, до синих гор на горизонте. Если бы кузен Бенедикт был ботаником, он пришел бы в восторг от бесконечного разнообразия древесных пород. Тут росли высокие баобабы, которым раньше приписывали невероятное долголетие, веерники, приморские сосны, тамаринды, перечники и сотни других растений, не встречающихся в северной части Нового света.

Над берегом реяли стай крикливых птичек — главным образом ласточки с иссиня-черным оперением и более светлыми головками. Кое-где виднелись и куропатки — довольно крупные серые птицы со стройными телами и голубой шейкой.

Миссис Уэлдон и Дик Сэнд заметили, что птицы не очень боятся людей. Они позволяли приближаться к себе, не проявляя страха. Неужели они никогда не видели человека и не научились остерегаться его? Неужели тишину этого пустынного берега никогда еще не нарушали ружейные выстрелы?

Насколько пеликанов прогуливались у берега. Они набивали мелкой рыбешкой кожистые мешки, которые висят под нижней створкой их клювов.

Чайки, прилетевшие из открытого океана, уже кружились над обломками «Пилигрима».

Птицы, видимо, были единственными живыми существами, населявшими эту часть побережья. Разумеется, здесь водилось также немало насекомых, представлявших интерес для кузена Бенедикта.

Однако ни у птиц, ни у насекомых нельзя узнать, что это за берег. Сообщить его название мог только какой-нибудь местный житель. А жителей-то как раз и не было. По крайней мере ни один из них не показывался.

Ни дома, ни хижины, ни шалаша. Ни один дымок не поднимался в воздух ни на севере — по ту сторону речки, ни на юге, ни в густом лесу, уходящем в глубь континента. Ничто не указывало, что этот берег когда-либо посещал человек.

Дика Сэнда это очень удивляло.

— Где же мы? Куда мы попали? Неужели не найдется человека, который мог бы нам это сказать?

Но такого человека не было: если бы какой-нибудь туземец находился вблизи, Динго поднял бы тревогу.

Между тем собака бегала взад и вперед по песчаному пляжу, опустив нос и волоча хвост. Она глухо ворчала — ее поведение казалось странным, но ясно было, что Динго не чуял ни человека, ни животного.

— Дик, посмотри-ка на Динго! — сказала миссис Уэлдон.

— Как странно! — промолвил юноша. — Можно подумать, что собака разыскивает какой-то след.

— Действительно странно, — прошептала миссис Уэлдон.

Затем, спохватившись, она добавила:

— Что делает Негоро?

— То же, что и Динго, — ответил Сэнд: — рыскает взад и вперед по берегу. Впрочем, здесь он волен поступать, как ему угодно. Я уже не вправе отдавать ему приказания Его служба кончилась после крушения «Пилигрима».

Негоро осматривал песчаную косу, речку и пребрежные скалы с видом человека, попавшего в знакомые, но забытые места. Бывал ли он здесь? Вероятно, он отказался бы ответить, если бы ему задали такой вопрос. Однако не стоило обращать внимания на этого необщительного португальца. Дик Сэнд следил за ним, пока Негоро шагал по направлению к речке, но как только он скрылся за прибрежными утесами, юноша перестал им интересоваться.

Потерпевшим крушение пора было подумать о том, что предпринять Сначала надо было найти какой-нибудь приют, чтобы отдохнуть и поесть. После этого можно будет держать совет и наметить план дальнейших действий.

Легче всего разрешился вопрос о пропитании. Кроме плодов и дичи — ими изобиловала эта земля — потерпевшие крушение могли воспользоваться тем, что было в кладовых корабля. Прибой выбросил на обмелевшие с наступлением отлива рифы много разных предметов с погибшего корабля. Том и его товарищи собрали большой запас провизии — несколько бочек с сухарями, несколько коробок консервов, ящики с сушеным мясом. Вода не успела еще их испортить. Маленький отряд с избытком был обеспечен пищей на всё время, какое понадобится, чтобы добраться до ближайшего человеческого жилья. Запасы провизии были переправлены в сухое место на берегу, куда не мог достигнуть прилив.

В пресной воде также не было недостатка. Дик Сэнд попросил Геркулеса принести немного воды из ручья. Силач-негр принес на плече полный бочонок. Хотя во время приливов море и заливало устье ручья, вода в нем во время отлива была пресная и вполне годная для питья.

Об огне не приходилось беспокоиться: если бы понадобилось развести костер, топлива — сучьев и высохших корней мангифер — кругом было сколько угодно. Старый Том, страстный курильщик, захватил с собой герметически закрывающуюся жестяную коробку с трутом. В любой момент он мог высечь из огнива искру кремнем, подобранным на морском берегу.

Оставалось только отыскать убежище, где маленький отряд мог бы отдохнуть и переночевать перед выступлением в поход.

«Гостиницу» нашел маленький Джек. Играя у подножья скал, мальчик случайно обнаружил просторную, гладко отполированную пещеру — один из тех гротов, какие море вымывает в скалах, когда волны высоко подымаются во время прилива.

Мальчик радостно закричал и позвал мать полюбоваться своей находкой.

— Молодчина, Джек! — сказала миссис Уэлдон. — Если бы мы были Робинзонами и принуждены были поселиться на этом берегу, мы назвали бы грот твоим именем.

Пещера была небольшая: десять-двенадцать футов в глубину и столько же в ширину, но Джеку она показалась огромной. Потерпевшие крушение могли удобно в ней разместиться. Миссис Уэлдон и Нан с удовольствием отметили, что пещера совершенно сухая. Луна была в первой четверти, — следовательно, не приходилось опасаться особенно сильных приливов.[84]

Итак, всё необходимое для отдыха было налицо.

Через десять минут пассажиры «Пилигрима» уже лежали в гроте на подстилке из сухих водорослей. Даже Негоро пожелал присоединиться к ним и получить свою долю завтрака. Очевидно, он не решился пуститься в одиночку странствовать по глухому лесу, через который пробивалась извилистая речка.

Было около часа пополудни. Завтрак состоял из сухарей и сушеного мяса. Запивали его свежей водой с несколькими каплями рома. Бат среди продуктов нашел бутылку рома.

Негоро завтракал со всеми, но не вмешивался в общую беседу, в которой обсуждался план дальнейших действий. Это, однако, не мешало ему внимательно прислушиваться к разговору; он, без сомнения, делал из него свои выводы.

Динго, получивший свою долю пищи, караулил вход в грот. С таким стражем можно было спокойно отдыхать. Ни одно живое существо не могло появиться на песчаном берегу без того, чтобы верный пес не поднял тревоги.

Миссис Уэлдон, посадив к себе на колени сонного Джека, заговорила первой.

— Друг мой Дик, — сказала она, — все мы благодарны тебе за преданность, которую ты проявил в эти трудные дни. Но освободить тебя от этой обязанности мы еще не можем. Ты должен быть нашим проводником на суше, как был нашим капитаном на море. Все мы доверяем тебе. Говори же, — что нужно предпринять?

Миссис Уэлдон, Нан, старый Том и остальные негры не спускали глаз с Дика Сэнда. Даже Негоро пристально смотрел на него. Очевидно, ответ юноши чрезвычайно интересовал португальца.

Дик Сэнд несколько минут размышлял. Потом он сказал:

— Прежде всего, миссис Уэлдон, нужно выяснить, где мы находимся. Я думаю, что наш корабль потерпел крушение у берегов Перу. Ветер и течения должны были снести его примерно к этим широтам. Быть может, мы находимся в одной из южных, наименее населенных провинций Перу, которые граничат с пампасами. Я бы сказал даже, что это весьма вероятно: ведь берег кажется совсем безлюдным. Если мое предположение правильно, нам придется довольно долго итти до ближайшего поселения.

— Что же ты хочешь делать? — спросила миссис Уэлдон.

— Я считаю, что мы не должны покидать грот до тех пор, пока не выясним точно, где мы находимся. Завтра, после отдыха, двое из нас пойдут на разведку. Они постараются, не очень удаляясь от лагеря, разыскать туземцев; выяснив у них всё, что нас интересует, они вернутся назад. Не может быть, чтобы и в радиусе десяти-двенадцати миль не нашлось людей.

— Неужели мы расстанемся? — воскликнула миссис Уэлдон.

— Это необходимо, — ответил юноша. — Если же не удастся ничего разузнать, если против ожидания окажется, что местность совершенно пустынна, что ж… тогда мы придумаем что-нибудь другое!

— А кто пойдет на разведку? — спросила миссис Уэлдон после минутного раздумья.

— Это мы сейчас решим, — ответил Дик Сэнд. — Во всяком случае, вы, миссис Уэлдон, господин Бенедикт, Джек и Нан не должны уходить из грота. Бат, Геркулес, Актеон и Остин могут остаться с вами, а Том и я отправимся на разведку. Вероятно, и Негоро предпочтет остаться здесь, — добавил юноша, глядя на судового кока.

— Вероятно, — уклончиво ответил тот.

— Мы заберем с собой Динго, — продолжал Дик, — он может сослужить нам хорошую службу.

Услышав свое имя, Динго коротко залаял, словно выражая этим свое согласие.

Миссис Уэлдон задумалась. Разлука, даже самая непродолжительная, очень смущала ее. Весть о крушении «Пилигрима», возможно, уже облетела соседние туземные племена: стоило ли дробить силы отряда, когда в любой час могли нагрянуть местные любители поживиться кое-чем с погибших кораблей.

Это замечание миссис Уэлдон следовало серьезно обсудить.

Однако у Дика Сэнда нашлись веские доводы против него. Индейцев нельзя сравнивать с африканскими или полинезийскими дикарями, говорил юноша, и нет никаких оснований предполагать, что они способны совершить разбойничий набег. Ведь пускаться в странствия по незнакомой местности, даже не представляя себе, где она расположена и на каком расстоянии, находится ближайшее поселение, — это значило бы напрасно расходовать силы. Слов нет, неприятно расставаться, но всё же это лучше, нежели всем отрядом вслепую пускаться в поход через необозримый, девственный лес.

— И наконец, — закончил Дик свою речь, — я не допускаю и мысли, что мы расстанемся надолго. Если в продолжение двух дней Том и я не найдем какого-нибудь селения или туземца, мы вернемся в грот. Но этого быть не может! Я убежден, что мы не пройдем и двадцати миль в глубь страны, как уже определим ее географическое местоположение. Быть может, я ошибся в исчислении, — в конце концов ведь я не делал астрономических наблюдений. Что если «Пилигрим» прибило к берегу совсем не там, где я думаю?..

— Да… ты, конечно, прав, мой мальчик, — грустно ответила миссис Уэлдон.

— Как вы относитесь к моему плану, господин Бенедикт? — спросил Дик Сэнд.

— Я? — переспросил кузен Бенедикт.

— Да. Что вы об этом думаете?

— У меня нет своего мнения на этот счет, — ответил ученый, — я согласен со всем, что мне предложат, и готов делать всё, что мне прикажут. Если вы решите остаться здесь на день-другой, я буду очень доволен: я воспользуюсь этим, чтобы изучить побережье… с точки зрения энтомолога, конечно.

— Итак, поступай, как знаешь, Дик, — сказала миссис Уэлдон. — Отправляйся на разведку с Томом, а мы будем дожидаться вас здесь.

— Решено! — сказал кузен Бенедикт самым спокойным тоном. — А я пойду знакомиться с местными насекомыми.

— Только, пожалуйста, не заходите далеко, господин Бенедикт, — сказал Дик Сэнд, — очень прошу вас об этом.

— Не беспокойся, мой мальчик.

— А главное — не натравите на нас москитов! — добавил Том.

Через несколько минут, повесив себе на шею свою драгоценную жестяную коробку, энтомолог ушел.

Негоро вышел из грота почти одновременно с ним. Казалось, этот человек считал совершенно естественным всегда заботиться только о самом себе. Но в то время как кузен Бенедикт пополз вверх по откосу, чтобы выбраться на опушку леса, Негоро не спеша направился к устью речки и зашагал вверх по ее течению.

Миссис Уэлдон, положив заснувшего ребенка на колени к Нан, вышла на песчаный пляж. Дик Сэнд и негры последовали за ней.

Нужно было, пользуясь отливом, добраться до разбитого судна, где оставалось еще немало вещей, которые могли пригодиться маленькому отряду.

Рифы, у которых разбился «Пилигрим», были теперь обнажены. Посреди разных обломков лежал остов корабля. Раньше море почти закрывало его, и Дик Сэнд очень удивился тому, что он был открыт сейчас. Он знал, что на американском побережье Тихого океана не бывает сильных приливов и отливов. Юноша объяснил это странное явление сильным ветром, который дул к берегу.

Миссис Уэлдон и ее спутники испытывали тягостное чувство при виде своего корабля. На его борту они провели столько дней, пережили столько страданий! Больно сжималось сердце при взгляде на бедный, искалеченный корабль, без парусов и без мачт, лежавший на боку, как существо, лишенное жизни.

И, однако, необходимо было побывать на корабле раньше, чем океан довершит его разрушение.

Дик Сэнд и пятеро негров легко поднялись на палубу. Цепляясь за снасти, которые свисали с бортов, Том, Геркулес, Бат и Остин занялись переноской хранившихся в камбузе съестных припасов и напитков, а Дик Сэнд отправился в главную кладовую. К счастью, вода не проникла в эту часть судна, хотя корма после крушения вся оказалась под водой.

Юноша нашел здесь четыре вполне исправных великолепных карабина и около сотни патронов. Маленький отряд был теперь хорошо вооружен и мог оказать сопротивление индейцам, если бы они вздумали напасть.

Дик Сэнд не позабыл захватить карманный фонарик. К несчастью, географические карты, хранившиеся в каюте на носу, оказались попорченными водой, и пользоваться ими было невозможно.

Дик Сэнд взял также шесть штук больших ножей, служащих для разделки китовых туш; ножи должны были дополнить вооружение его спутников. Заодно он захватил еще одно безобидное оружие — игрушечное ружьецо, принадлежавшее маленькому Джеку.

Остальное имущество, находившееся на корабле, либо погибло при крушении, либо было приведено водой в негодность. Впрочем, не было нужды перегружать отряд поклажей, если переход до ближайшего населенного места должен был продлиться всего несколько дней. Итак, продовольствия и оружия было больше чем достаточно.

В последнюю минуту Дик Сэнд вспомнил, что миссис Уэлдон посоветовала забрать с корабля деньги. Он нашел всего лишь пятьсот долларов, между тем как одна миссис Уэлдон везла с собой гораздо большую сумму.

Только Негоро мог опередить Дика Сэнда в этих поисках. Один он мог взять деньги миссис Уэлдон и сбережения капитана Гуля. Никого другого нельзя было заподозрить в этой краже. И всё же Дик Сэнд вначале колебался. Что он знал об этом человеке? Только то, что Негоро был замкнутым и нелюдимым, что чужое горе вызывало у него усмешку. Но значило ли это, что он был преступником? Дик не знал, что подумать. Но кого другого можно было заподозрить в краже? Кого-нибудь из негров? Но это были честные люди, да к тому же они ни на секунду не отходили от миссис Уэлдон и Дика, а Негоро долго бродил по берегу. Нет, Негоро, и только Негоро, был вором!

Дик Сэнд решил допросить Негоро, как только тот вернется, и в случае необходимости даже обыскать его. Этот вопрос он должен был выяснить до конца!

Солнце склонялось к закату. Оно опускалось почти перпендикулярно к той линии, где небо соединяется с морем. Сумерки были короткими и очень скоро сменились полной темнотой. Это подтвердило предположение Дика Сэнда, что судно потерпело крушение где-то между тропиком Козерога и экватором.

— Ночь будет бурной! — заметил старый Том, указывая на горизонт, где скопились мрачные тучи.

— Да, — подтвердил Дик, — ветер, видно, разыграется не на шутку. Но что нам до этого! Бедный корабль наш погиб, и теперь бури не могут причинить нам вреда!

Было решено, что в продолжение всей ночи, которая обещала быть очень темной, негры по очереди станут охранять вход в грот. Кроме того, можно было смело рассчитывать на чуткость Динго.

Миссис Уэлдон, Дик и негры вернулись в грот. Только тут они заметили, что кузена Бенедикта всё еще нет.

Геркулес позвал его во всю силу своих богатырских легких, и тотчас же энтомолог стал быстро спускаться с крутого откоса, рискуя сломать себе шею.

Кузен Бенедикт был взбешен. Он не нашел в лесу ни одного нового насекомого, ни одного, достойного занять место в его коллекции. Сороконожек, сколопендр и других многоногих было сколько угодно, но кроме них — ничего! А ведь известно, что кузену Бенедикту не было никакого дела до многоногих!

— Стоило ли проехать пять, а может быть, и все шесть тысяч миль, — жаловался он, — попасть в сильный ураган, потерпеть крушение, чтобы не найти ни одного из тех американских шестиногих, которые являются украшением всякого энтомологического музея?! Нет, нет, решительно, игра не стоила свеч!

В заключение кузен Бенедикт заявил, что он и часа не останется на этом презренном берегу, и потребовал, чтобы все тотчас же пустились в путь.

Миссис Уэлдон успокоила этого большого ребенка. Она уверила его, что завтра он будет счастливее в своих поисках. Затем все вошли в грот, чтобы поспать до восхода солнца.

Тут Том заметил, что Негоро еще не вернулся.

— Где он пропадает? — спросила миссис Уэлдон.

— Нам нет до этого дела, — сказал Бат.

— Напротив, — возразила миссис Уэлдон, — я предпочла бы, чтобы этот человек всё время был у нас на глазах.

— Вы правы, миссис Уэлдон, — сказал Дик Сэнд, — но если он добровольно покинул нас, я не представляю себе, как можно заставить его вернуться. Кто знает, нет ли у Негоро причин избегать нас?

И, отведя миссис Уэлдон в сторону, Дик поделился с ней своими подозрениями. Миссис Уэлдон нисколько не была удивлена рассказом Дика. Она также подозревала бывшего судового кока.

— Если Негоро вернется, — заметила она, — это значит, что он успел припрятать украденные деньги в надежное место. Так как мы не можем поймать его с поличным, по-моему, лучше всего сделать вид, что мы не заметили покражи, и умолчать о наших подозрениях.

Миссис Уэлдон была права, и Дику пришлось это признать.

Между тем Геркулес несколько раз окликнул Негоро. Тот не отвечал: либо он зашел слишком далеко и не мог расслышать призывов, либо он не хотел вернуться.

Негры нисколько не сожалели о том, что избавились от португальца. Но, как правильно сказала миссис Уэлдон, Негоро был менее опасен вблизи, чем вдали.

Как объяснить, что судовой кок осмелился в одиночку пуститься в путешествие по этой незнакомой местности?

Не заблудился ли он? Может быть, он искал и не нашел в кромешной тьме дорогу в грот?

Миссис Уэлдон и Дик Сэнд не знали, что подумать. Но, как бы то ни было, обитатели грота не имели права лишать себя столь необходимого отдыха из-за Негоро.

Вдруг Динго, бегавший по песчаному пляжу, залился отчаянным лаем.

— Почему лает Динго? — спросила миссис Уэлдон.

— Сейчас узнаю, — ответил Дик Сэнд. — Может быть, Негоро возвращается?

Тотчас же Дик, Геркулес, Остин и Бат вышли из грота. Но они никого не увидели на берегу. Динго больше не лаял.

Дик Сэнд и его спутники вернулись в грот. Негры распределили между собой дежурство, и все путники легли спать.

Не могла заснуть лишь одна миссис Уэлдон. Ей почему-то казалось, что эта долгожданная земля не оправдала надежд, которые на нее возлагались: она не принесла ни безопасности, ни покоя.

Назавтра, 7 апреля, Остин, который нес караул в предрассветные часы, увидел, как Динго с сердитым лаем бросился к речке. Тотчас же из грота выбежали миссис Уэлдон, Дик Сэнд и негры.

— Динго учуял человека или какое-то животное, — сказал юноша.

— Во всяком случае, не Негоро, — заметил Том,— на него Динго лает с особенной злостью.

— Но где же Негоро? — спросила миссис Уэлдон, бросив искоса на Дика взгляд, значение которого понял только он один. — И если это не Негоро, то кто бы это мог быть?

— Сейчас узнаем, миссис Уэлдон, — ответил Дик. И, обращаясь к Бату, Остину и Геркулесу, он добавил: — Возьмите ружья и ножи, друзья мои, и идите за мной.

По примеру Дика Сэнда, каждый негр заткнул за пояс нож и взял ружье. Затем все четверо зарядили ружья и быстро двинулись к берегу речки.

Миссис Уэлдон, Том и Актеон остались у входа в грот, где под присмотром старой Нан спал маленький Джек.

Солнце только что взошло. Пока высокий берег скрывал его, и песчаное прибрежье было еще в тени. Но на западе до самого горизонта море уже сверкало под первыми лучами.

Дик Сэнд и его спутники быстро шли по берегу к устью речки.

Там их ждал Динго. Собака неподвижно стояла на месте, словно делала стойку, и лаяла не переставая. Ясно было, что она увидела или учуяла человека.

Старый Том был прав: Динго лаял не на своего давнишнего врага — Негоро.

Какой-то человек спускался по откосу скалистого берега. Очутившись на пляже, он медленно зашагал вперед, успокаивая Динго: видно было, что он побаивается сердитого пса.

— Это не Негоро, — сказал Геркулес.

— Мы ничего не потеряем от такой замены, — сказал Бат.

— Вероятно, это туземец, — сказал юноша. — Его приход избавляет нас от неприятной необходимости итти в дальнюю разведку. Наконец-то мы узнаем, где мы находимся!

И все четверо, закинув ружья за спину, быстро зашагали навстречу незнакомцу.

Незнакомец, увидев их, очень удивился. Он как будто не ожидал встретить людей в этой части побережья. Вероятно, он еще не заметил обломков «Пилигрима», иначе появление на берегу жертв крушения было бы ему понятно. Кстати сказать, ночью прибой разметал на части корпус корабля, и теперь на поверхности воды плавали только отдельные обломки.

Заметив, что идущие навстречу люди вооружены, незнакомец остановился и даже сделал шаг назад. Ружье висело у него за спиной; он быстро взял его в руки, а затем вскинул к плечу.

Но Дик Сэнд приветственно помахал рукой. Незнакомец, видимо, понял, что пришельцы мирно настроены, ибо после недолгого колебания он подошел к ним.

Дик Сэнд мог теперь рассмотреть его.

Это был рослый мужчина, лет сорока на вид, с седеющими волосами и бородой, живыми, быстрыми глазами и почти черным от загара лицом. Такой загар бывает у кочевников, вечно странствующих на вольном воздухе по лесам и равнинам. Незнакомец носил широкополую шляпу, кожаную куртку и штаны; к высоким — до колен — кожаным сапогам были привязаны большие шпоры, звеневшие при каждом шаге.

Дик Сэнд с первого взгляда понял — и так оно и оказалось, — что перед ним не коренной житель пампасов. Это был скорее иностранец, сомнительный авантюрист, каких не мало в отдаленных и полудиких краях. Судя по его резкой манере держаться и по рыжеватой бороде, его скорее можно было принять за человека англо-саксонской крови. Во всяком случае он не был ни индейцем, ни испанцем.

Догадка перешла в уверенность, когда в ответ на английское приветствие Дика Сэнда незнакомец ответил на том же языке, без какого бы то ни было акцента:

— Добро пожаловать, юный друг!

И, подойдя поближе, он крепко пожал руку Дика Сэнда.

Неграм, спутникам Дика, незнакомец только кивнул головой.

— Вы англичанин? — спросил он у Дика.

— Американец, — ответил юноша.

— Южанин?

— Нет, северянин.

Этот ответ как будто обрадовал незнакомца. Он еще раз потряс руку Дика с чисто американской экспансивностью.

— Могу ли я спросить вас, мой юный друг, каким образом вы очутились на этом берегу?

Но прежде чем Дик Сэнд успел ответить на вопрос, незнакомец сорвал с головы шляпу и низко поклонился.

Миссис Уэлдон, неслышно ступая по песку, подошла и остановилась перед ним.

Она сама ответила на вопрос незнакомца.

— Сударь, — сказала она, — мы потерпели крушение. Наш корабль вчера разбился о прибрежные рифы!

На лице незнакомца отразилось чувство жалости. Повернувшись лицом к океану, он искал взглядом следы крушения.

— От нашего корабля ничего не осталось, — сказал Дик. — Прибой разметал его в щепы этой ночью.

— И прежде всего мы хотим знать, — добавила миссис Уэлдон, — где мы находимся.

— На южноамериканском побережье, — ответил незнакомец. Казалось, вопрос миссис Уэлдон очень удивил его. — Неужели вы этого не знаете?

— Да, сударь, — ответил Дик Сэнд. — Мы сомневались в этом, потому что буря могла отклонить корабль в сторону от курса, а я не имел возможности определить наше местонахождение. Но я прошу вас точнее указать, где мы. На побережье Перу, не правда ли?

— Нет, нет, юный друг мой! Немного южнее. Вы потерпели крушение у берегов Боливии.[85] Точнее — в южной части Боливии, почти на границе Чили.

— Как называется этот мыс? — спросил Дик Сэнд, указывая на север.

— Этого я не знаю, — ответил незнакомец. — Я хорошо знаком с центральными областями страны, где мне часто приходилось бывать, но на этот берег я попал впервые.

Дик Сэнд задумался над тем, что услышал от незнакомца. В общем он был не очень удивлен. Не зная силы течений, он легко мог ошибиться в вычислении. Но ошибка эта оказалась не столь значительной Дик предполагал, что «Пилигрим» потерпел крушение где-то между двадцать седьмым и тридцатым градусом южной широты. Оказалось, на двадцать пятом градусе.

От острова Пасхи, где было сделано последнее точное определение, судно проделало длинный путь, и такая незначительная ошибка в вычислении была вполне вероятной.

У Дика не было ни малейших оснований сомневаться в правдивости слов незнакомца. Узнав, что «Пилигрим» потерпел крушение в Нижней Боливии, Дик перестал удивляться пустынности берега.

— Сударь, — сказал он незнакомцу, — судя по вашему ответу, я должен предположить, что мы находимся на довольно большом расстоянии от Лимы?[86]

— О, Лима далеко… Лима там! — Незнакомец махнул рукой на север.

Миссис Уэлдон, которую исчезновение Негоро заставило насторожиться, с величайшим вниманием следила за этим человеком. Но ни в его поведении, ни в его ответах она не заметила ничего подозрительного.

— Сударь, — начала она, — извините, если мой вопрос покажется вам нескромным. Ведь вы не уроженец Боливии?

— Я такой же американец, как и вы, миссис…

Незнакомец умолк, ожидая, что ему подскажут имя.

— Миссис Уэлдон, — сказал Дик.

— Меня зовут Гэррис, — продолжал незнакомец. — Я родился в Южной Каролине. Но вот уже двадцать лет, как я покинул свою родину и живу в пампасах Боливии. Можете поверить, что я рад свиданию с соотечественниками!

— Вы постоянно живете в этой части Боливии, мистер Гэррис? — спросила миссис Уэлдон.

— Нет, миссис Уэлдон, я живу на юге, на чилийской границе. Но в настоящее время я еду на северо-восток, в Атакаму.

— Значит, мы находимся недалеко от Атакамской пустыни? — спросил Дик Сэнд.

— Совершенно верно, мой юный друг. Это пустыня начинается за горным хребтом, который виден на тори-зонте.

— Пустыня Атакама! — повторил Дик Сэнд.

— Да, мой юный друг, — сказал Гэррис. — Атакамская пустыня, пожалуй, самая любопытная и наименее исследованная часть Южной Америки. Эта своеобразная местность резко отличается от всей остальной страны…

— Неужели вы рискуете в одиночку путешествовать по пустыне? — опросила Миссис Уэлдон.

— О, я уже не раз совершал такие переходы! — ответил Гэррис. — В двухстах милях отсюда расположена крупная ферма — гациенда Сан-Феличе. Она принадлежит моему брату. Я часто бываю у него по своим торговым делам. Если вы пожелаете сопровождать меня, я могу поручиться, что вас встретит там самый сердечный прием. Оттуда уже легко добраться до города Атакамы: мой брат с величайшей радостью предоставит вам средства передвижения.

Это любезное предложение, сделанное как будто от чистого сердца, говорило в пользу американца. Гэррис, не ожидая ответа, снова обратился к миссис Уэлдон:

— Эти негры ваши невольники?

Он указал на Тома и его товарищей.

— В Соединенных Штатах нет больше рабов, — живо возразила миссис Уэлдон. — Северные штаты давно уничтожили рабство, и южанам пришлось последовать примеру северян.

— Ах, это верно, — сказал Гэррис. — Я и позабыл, что война 1862 года разрешила этот важный вопрос. Прошу извинения у этих господ, — добавил Гэррис с оттенком иронии в голосе; так обычно говорили с неграми американцы из южных штатов после отмены рабовладения. — Но, видя, что эти джентльмены служат у вас, я подумал…

— Они не служили и не служат у меня, сударь, — прервала его миссис Уэлдон.

— Мы почли бы за честь служить вам, миссис Уэлдон, — сказал старый Том. — Но — пусть это будет известно мистеру Гэррису — мы никому не принадлежим! Правда, я был рабом. Когда мне было шесть лет, меня захватили в Африке работорговцы и продали в Америку. Но мой сын Бат родился, когда я уже был свободным человеком, а все мои спутники — дети свободных людей.

— С чем вас и поздравляю, — ответил Гэррис тоном, в котором миссис Уэлдон почудилась насмешка. — Впрочем, на свободной земле Боливии нет рабов. Следовательно, вам нечего бояться, и вы можете путешествовать здесь с такой же безопасностью, как и по штатам Новой Англии.[87]

В эту минуту из грота вышел маленький Джек в сопровождении Нан. Мальчик протирал глазки.

Увидев мать, он бегом бросился к ней.

Миссис Уэлдон нежно поцеловала сына.

— Какой славный мальчуган! — сказал американец, подходя к Джеку.

— Это мой сын, — ответила миссис Уэлдон.

— О, миссис Уэлдон! Вы, верно, страдали вдвойне во время этих тяжких испытаний: за себя и за сына!

— Теперь это всё в прошлом, мистер Гэррис. Джек цел и невредим, как и все мы.

— Разрешите поцеловать это прелестное дитя? — спросил Гэррис.

— Охотно, сударь.

Но, очевидно, мистер Гэррис не очень понравился маленькому Джеку: он только теснее прижался к матери.

— Вот как! — сказал Гэррис.— Ты не хочешь поцеловать меня? Значит, я кажусь тебе страшным?

— Извините его, сударь, — поспешила сказать миссис Уэлдон. — Джек очень застенчивый ребенок.

— Ну, хорошо, позже мы с тобой познакомимся поближе, — ответил Гэррис. — Когда мы придем в гациенду, там для тебя найдется славный пони, который поможет нам подружиться.

Но и упоминание о «славном пони» не смягчило Джека, — он по-прежнему прятал лицо в юбке матери.

Миссис Уэлдон поспешила переменить тему разговора: она боялась, что неприветливость Джека заденет человека, который так любезно предложил ей свои услуги.

Дик Сэнд раздумывал о приглашении Гэрриса. Переход в двести миль должен был очень утомить миссис Уэлдон и Джека: ведь никаких средств передвижения не было.

Дик поделился своими сомнениями с Гэррисом и с интересом ждал его ответа.

— Действительно, это длинный переход, — сказал Гэррис. — Но в лесу, в сотне шагов от берега, меня ждет лошадь. Я охотно предоставлю ее в распоряжение миссис Уэлдон. Мужчины пойдут пешком, но смею вас уверить, что и пеший переход не представит никаких трудностей и не слишком утомителен. Кстати, когда я говорил о двухстах милях, я имел в виду путь вдоль извилистого берега реки: этим путем я только что прошел сам. Но если мы пойдем напрямик, через лес, дорога сократится по меньшей мере на восемьдесят миль. Делая в день по десять миль, мы незаметно доберемся до гациенды.

Миссис Уэлдон поблагодарила американца.

— Если хотите доказать свою благодарность, примите приглашение, которое я сделал от чистого сердца, — ответил Гэррис. — Мне, правда, еще ни разу не приходилось бывать в этом лесу, но я не сомневаюсь, что без труда найду дорогу: я ведь привык странствовать по лесам. Вот с продовольствием дело обстоит хуже. Я захватил с собой в дорогу ровно столько провизии, сколько нужно мне одному, чтобы добраться до Сан-Феличе.

— Мистер Гэррис, — сказала миссис Уэлдон, — у нас больше чем достаточно провизии, и мы охотно поделимся с вами.

— Вот и отлично, миссис Уэлдон! — воскликнул Гэррис. — Всё устраивается как нельзя лучше, и, мне кажется, нам остается только двинуться в путь.

Гэррис пошел было к лесу, чтобы привести оставленную там лошадь, но Дик Сэнд остановил его новым вопросом.

Юноше не улыбалась перспектива отойти от берега моря и углубиться в девственный лес, тянущийся на сотни миль. Дик Сэнд был истым моряком, и ему не хотелось покидать побережья.

— Мистер Гэррис, — сказал он, — меня смущает этот переход в сто двадцать миль по Атакамской пустыне. Не лучше ли нам итти вдоль берега? На север или на юг — мне всё равно, лишь бы добраться до ближайшего приморского города.

Гэррис слегка нахмурил брови.

— Юный друг мой, — сказал он, — как ни плохо я знаю это побережье, мне кажется, что ближайший приморский город отстоит от нас в трехстах или четырехстах милях…

— К северу — это верно, — прервал его Дик, — но к югу?..

— А к югу, — возразил американец, — нужно будет спуститься до самого Чили. Следовательно, переход будет не короче. Кроме того, на вашем месте я постарался бы не приближаться к пампасам Аргентинской республики. Сам я, к великому сожалению, не могу сопровождать вас туда…

— Разве корабли, следующие из Чили в Перу, не проходят вблизи этого берега? — спросила миссис Уэлдон.

— Нет, — ответил Гэррис. — Курс их проложен в открытом море. Вероятно, вы не встретили ни одного парохода?

— Вы правы, — сказала миссис Уэлдон. — Итак, Дик, есть ли у тебя еще какие-нибудь вопросы к мистеру Гэррису?

— Только один, — миссис Уэлдон, — ответил юноша, которому очень не хотелось соглашаться. — Я хотел бы узнать у мистера Гэрриса, в каком порту мы найдем судно, которое доставит нас в Сан-Франциско.

— Право, мой юный друг, я затрудняюсь ответить на этот вопрос, — сказал американец. — Я знаю только, что из гациенды Сан-Феличе мы найдем способ доставить вас в город Атакаму, а оттуда…

— Мистер Гэррис, — прервала его миссис Уэлдон, — не думайте, пожалуйста, что Дику не по душе ваше приглашение!

— Нет, миссис Уэлдон, нет! — воскликнул юноша. — Я с благодарностью готов принять предложение мистера Гэрриса. Единственно, о чем я сожалею, это о том, что «Пилигрим» не потерпел крушений несколькими градусами севернее или южнее. Тогда бы мы были вблизи порта, нам легче было бы вернуться на родину и не пришлось бы злоупотреблять любезностью мистера Гэрриса.

— Помилуйте, я очень рад, — сказал Гэррис. — Ведь я вам говорил уже, что здесь редко удается встретить соотечественников. Поэтому я с величайшим удовольствием готов оказать вам эту пустячную услугу.

— Мы принимаем ваше предложение, мистер Гэррис, — ответила миссис Уэлдон. — Но всё же я не хочу лишать вас лошади. Я хороший ходок…

— А я еще лучший, — с поклоном сказал Гэррис. — Я привык странствовать по пампасам, и если наш отряд задержится в пути, то, смею думать, это произойдет не по моей вине. Нет, миссис Уэлдон, на лошади поедете вы и ваш маленький Джек. Впрочем, нет ничего невозможного в том, что дорогой мы встретим кого-либо из служащих гациенды. И если они будут ехать верхом, то охотно уступят нам своих лошадей.

Дик Сэнд видел, что, продолжая возражать против предложения Гэрриса, он только огорчит миссис Уэлдон.

— Мистер Гэррис, — сказал он, — когда же мы выступаем?

— Сегодня же, мой юный друг! — ответил американец. — Дождливый период начинается здесь в первых числах мая, и надо постараться до его наступления прибыть в гациенду Сан-Феличе. Дорога через лес — кратчайшая и, пожалуй, самая безопасная. Кочевники-индейцы редко забираются в лес: они предпочитают грабить на побережье.

— Том, и вы, друзья мои, — сказал Дик, обращаясь к неграм, — нам остается сейчас же заняться приготовлением к походу. Отберем из запаса провизии то, что всего легче нести, и упакуем отобранное в тюки; всю поклажу мы распределим между собой.

— Мистер Дик, — сказал Геркулес, — если хотите, я один понесу весь груз.

— Нет, мой славный Геркулес, — ответил юноша, — лучше поделить груз между всеми.

— Вы, видно, силач, Геркулес, — сказал мистер Гэррис, оглядывая с головы до ног негра, словно тот был выставлен для продажи. — На африканских невольничьих рынках за вас дали бы немало.

— Не больше, чем я стою, — смеясь, ответил Геркулес. — Только покупателям пришлось бы здорово побегать, чтобы поймать меня.

Все принялись за дело, чтобы ускорить выступление в поход. Сборы не были продолжительными, ведь путь от побережья до гациенды Сан-Феличе должен был отнять не больше десяти дней.

— Мистер Гэррис, прежде чем мы воспользуемся вашим гостеприимством, мы хотели бы видеть вас у себя в гостях, — сказала миссис Уэлдон. — Надеюсь, вы не откажетесь позавтракать с нами?

— С удовольствием, миссис Уэлдон, с удовольствием, — весело ответил Гэррис.

— Через несколько минут завтрак будет готов.

— Отлично, миссис Уэлдон. Я использую это время, чтобы сходить за лошадью. Она-то уж позавтракала.

— Разрешите сопровождать вас? — спросил Дик Сэнд американца.

— Если хотите, мой юный друг, — ответил Гэррис, — пойдемте, я покажу вам устье этой реки.

И они ушли вдвоем.

Тем временем миссис Уэлдон послала Геркулеса на поиски ученого-энтомолога. Кузену Бенедикту было мало дела до того, что творилось вокруг. Он слонялся по опушке леса в Поисках редких насекомых, но ничего не нашел.

Геркулесу пришлось насильно увести его. Миссис Уэлдон сообщила кузену Бенедикту, что принято решение отправиться пешком в глубь страны и что поход через лес будет продолжаться дней десять.

Кузен Бенедикт ответил, что он готов отправиться в любую минуту. Он согласен был пройти пешком через всю Южную Америку из конца в конец, если только ему разрешат дорогой коллекционировать насекомых.

Затем миссис Уэлдон с помощью Нан приготовила вкусный завтрак. Он был отнюдь не лишним перед дальней дорогой.

Тем временем Гэррис и Дик прошли берегом к устью реки и поднялись на несколько сот шагов вверх по ее течению. Там они увидели привязанную к дереву лошадь, которая веселым ржанием приветствовала своего хозяина.

Это была прекрасная лошадь неизвестной Дику Сэнду породы. Но для опытного человека достаточно было кинуть взгляд на тонкую шею, маленькую голову, длинный круп; покатые плечи, чтобы узнать отличительные признаки арабской породы.

— Вы видите, мой юный друг, — сказал Гэррис, — какое это сильное животное. Можно смело ему довериться.

Гэррис отвязал лошадь от дерева, взял ее под уздцы и, шагая впереди Дика, пошел к гроту. Юноша следовал за ним, пристально всматриваясь в лес и в оба берега реки. Но он не заметил ничего подозрительного.

Уже подходя к гроту, он неожиданно спросил американца:

— Мистер Гэррис, не встретили ли вы этой ночью португальца по имени Негоро?

— Негоро? — переспросил Гэррис тоном, человека, не понимающего, чего от него хотят. — Кто такой Негоро?

— Это судовой кок «Пилигрима», — ответил Дик Сэнд. — Он куда-то исчез.

— Утонул? — спросил Гэррис.

— Нет, нет, — ответил юноша. — Вчера вечером он еще был с нами, но ночью он ушел. Вероятно, он поднялся вверх по течению реки. Я потому и спрашиваю вас, что вы пришли с той стороны, куда он удалился.

— Я не встретил никого, — сказал американец. — Если ваш кок один забрался в чащу леса, он рискует заблудиться… Впрочем, быть может, мы нагоним его дорогой.

— Да, может быть… — пробормотал юноша.

Когда Дик Сэнд и Гэррис подошли к гроту, завтрак был уже готов. Как и вчерашний ужин, он состоял из мясных консервов и сухарей. Гэррис накинулся на еду с волчьим аппетитом.

— Я вижу, — сказал он, — что мы не умрем с голоду дорогой. Но что будет с этим несчастным португальцем, о котором мне рассказал наш юный друг?

— А! — прервала его миссис Уэлдон. — Дик Сэнд уже сказал вам, что Негоро исчез?

— Да, миссис Уэлдон, — ответил юноша. — Я хотел узнать, не встретил ли мистер Гэррис Негоро.

— Нет, не встретил, — сказал американец. — Давайте не думать больше об этом дезертире и займемся нашими делами. Мы можем выступить в поход, миссис Уэлдон, когда вы пожелаете.

Каждый взял предназначенный ему тюк. Миссис Уэлдон при помощи Геркулеса уселась в седло. Маленький Джек, с игрушечным ружьем за плечами, сел впереди нее, не думая даже поблагодарить человека, который отдал ему такого великолепного коня.

Поспешив завладеть уздечкой, Джек заявил матери, что он сам будет править «лошадью этого господина».

Ему дали держать повод, и Джек сразу почувствовал себя признанным начальником отряда.

Пройдя шагов триста по берегу реки, маленький отряд вступил под покров девственного леса, по извилистым тропинкам которого ему предстояло странствовать в течение десяти дней.

Дик Сэнд не без страха посматривал на лесную чащу, хотя, собственно говоря, у него не было никаких оснований тревожиться.

Напротив, миссис Уэлдон — женщина и мать, которую неизвестные опасности должны были пугать вдвойне, — была совершенно спокойна. Она знала, что ни туземцы, ни звери, населяющие область пампасов, не опасны, — в этом заключалась первая причина ее спокойствия. Во-вторых, она верила, что с таким надежным проводником, каким Гэррис ей казался, нет риска заблудиться в лесу.

Впереди маленького отряда шли Дик Сэнд и Гэррис, вооруженные: первый — карабином, второй — длинноствольным ружьем.

Непосредственно за ними следовали Бат и Остин, оба вооруженные карабинами и ножами.

В следующем ряду ехали на лошади миссис Уэлдон и Джек.

За ними шли Том и старая Нан.

Наконец арьергард составляли Актеон, вооруженный четвертым карабином, и Геркулес с топором за поясом.

Этот строй должен был по возможности соблюдаться в продолжение всего перехода.

Динго кружил возле отряда, то отставая, то забегая вперед. Дик Сэнд обратил внимание на то, что собака как будто бы всё время ищет след. Динго вел себя очень странно с тех пор, как он попал на сушу после крушения «Пилигрима». Собака всё время была в состоянии сильного возбуждения. Часто она глухо рычала, но в этом рычании скорее слышалась жалоба, чем угроза.

Это странное поведение собаки заметили все путники, но никто не мог объяснить его причину.

Кузена Бенедикта, так же как и Динго, невозможно было заставить шагать в строю. Для этого его нужно было бы держать на привязи. С жестяной коробкой на боку, с сеткой в руках, с большой лупой, свисающей на грудь, он рыскал по чаще, забирался в высокую траву в поисках прямокрылых, сетчатокрылых и прочих «крылых».

В первые часы похода встревоженная миссис Уэлдон принуждена была раз двадцать звать его. Но с ученым невозможно было сладить.

— Кузен Бенедикт, — сказала она ему наконец, — не искушайте моего терпения. В последний раз предлагаю вам никуда не отходить от нас!

— Позвольте, кузина, — возразил несговорчивый энтомолог, — а если я увижу насекомое…

— Если вы увидите насекомое, — сурово оборвала ученого миссис Уэлдон, — вы оставите его в покое, иначе мне придется отобрать у вас ящик с коллекцией!

— Как, отобрать у меня коллекцию?! — воскликнул кузен Бенедикт таким тоном, словно миссис Уэлдон угрожала выцарапать ему глаза.

— Да! И, кроме того, сетку! — ответила неумолимая миссис Уэлдон.

— И сетку, кузина?! Может быть, и очки? Нет! Вы не посмеете! Вы не посмеете!

— Да. И очки! Благодарю вас, кузен Бенедикт. Вы мне напомнили, что я могу сделать вас слепым и хоть таким образом заставить вас вести себя разумно!

Эта тройная угроза усмирила непоседу-кузена почти на целый час. А потом он снова стал отбегать в стороны. Так как ясно было, что он всё равно начнет охотиться за насекомыми, даже без очков, сетки и ящика, пришлось махнуть на него рукой и дать ему свободу.

Геркулес обязался следить за кузеном Бенедиктом. Миссис Уэлдон уполномочила негра-великана поступать с кузеном Бенедиктом так же, как сам энтомолог поступал с редкими насекомыми. Иными словами, если бы понадобилось, Геркулес должен был поймать его и водворить на место так же деликатно, как сам кузен Бенедикт сделал бы это с редким чешуекрылым.

После этого распоряжения кузеном Бенедиктом перестали заниматься.

Маленький отряд, как видно из сказанного, был хорошо вооружен и готов ко всяким неожиданностям, хотя Гэррис и утверждал, что в этом лесу не приходится опасаться неприятных встреч, разве только с кочевниками-индейцами. Во всяком случае, принятые меры предосторожности были достаточны, чтобы удержать всех встречных на почтительном расстоянии.

Тропинки, проложенные в густом лесу, походили скорее на звериные тропы, и ходить по ним было не легко.

Гэррис не ошибся, говоря, что при двенадцати часах ходьбы отряд будет делать в день в среднем от пяти до шести миль.

Погода стояла отличная. Солнце поднялось по безоблачному небу к зениту. Лучи его падали на землю почти отвесно. На открытой равнине жар был бы нестерпим, но под непроницаемым зеленым сводом его нетрудно было переносить. Гэррис не преминул обратить на это внимание своих спутников.

Большинство древесных пород в лесу было незнакомо миссис Уэлдон и ее спутникам как белым, так и черным.

Здесь росли баугинии, или «железные деревья», molompi, сходные с индийским деревом кино, легкая и прочная древесина которого идет на выделку весел. Ароматная камедь обильно сочилась из его ствола. Кое-где виднелись сумахи, иначе называемые «красильными желтниками». Эти растения содержат большое количество красящих веществ. Были тут и бакауты с толстыми стволами — футов по двенадцати в диаметре, — но менее ценные, чем обыкновенные гваяковые деревья.

Дик Сэнд спрашивал у Гэрриса названия этих деревьев.

— Разве вам никогда не приходилось бывать в Южной Америке? — спросил тот, прежде чем ответить на вопрос юноши.

— Никогда, — сказал Дик Сэнд. — Я немало поездил по свету, но ни разу не бывал в этих местах. По правде говоря, я даже не сталкивался с людьми, которые хорошо знали бы Боливию.

— А в Колумбии, Чили или в Патагонии вы не бывали? — настаивал Гэррис.

— Нет, никогда…

— И миссис Уэлдон тоже никогда не посещала этой части материка? — продолжал Гэррис. — Ведь американки такие неутомимые путешественницы…

— Нет, мистер Гэррис, — ответила молодая женщина. — Мой муж ездит по делам только в Новую Зеландию, поэтому и мне не довелось побывать в других местах. Никто из нас не знает Боливии.

— Что ж, миссис Уэлдон, вам и вашим спутникам предстоит познакомиться с удивительной местностью, природа которой резко отличается от природы Перу, Бразилии и Аргентины. Флора и фауна Боливии способны ошеломить естествоиспытателя. Вы можете только радоваться, что потерпели крушение в этом интересном месте!

И так как никто из путешественников не знал этой страны, Гэррис любезно указывал им на различные образцы местной флоры.

Кузен Бенедикт мог пожалеть, что интересуется только одной энтомологией. О, если бы он был ботаником! Какое множество открытий и находок сделал бы он в этом лесу! Сколько здесь было растений, о существовании которых в тропических лесах Нового света наука и не подозревала! Кузен Бенедикт мог бы навеки прославить свое имя. Но, к несчастью, он не любил ботаники и ничего в ней не понимал. Скажем больше: он даже испытывал отвращение к цветам, — ведь некоторые разновидности цветов, говорил он, осмеливаются ловить насекомых и убивать их!

Всё чаше стали встречаться участки заболоченной почвы. Под ногами хлюпали струйки воды. Сливаясь вместе, они питали притоки уже знакомой путешественникам речки. Некоторые притоки были так широки и полноводны, что приходилось искать брод, чтобы переправиться на противоположный берег.

Низкие и топкие берега речек густо заросли тростником. Гэррис сказал, что это папирус, и не ошибся в названии.

Миновав болота, путешественники снова вступили под сень высоких деревьев. Узенькая тропинка, змеилась в лесу.

Гэррис показал миссис Уэлдон и Дику на прекрасное эбеновое дерево, черная древесина которого лучше и тверже обычных сортов.

Хотя отряд удалился уже на довольно большое расстояние от берега моря, в лесу росли целые рощи манговых деревьев. От корня и до ветвей их стволы были окутаны, как плащом, лишайниками. Манговые деревья дают густую тень, они приносят изумительно вкусные плоды, и всё же, рассказывал Гэррис, ни один туземец не осмеливается разводить их: «Кто посадит манговое дерево, тот умрет», — гласило местное поверье.

Во второй половине дня, после недолгого отдыха, маленький отряд начал взбираться на пологие холмы, которые служили как бы предгорьями высокого хребта, тянущегося параллельно берегу.

Здесь лес поредел. Деревья уже не теснились так густо. Однако дорога не улучшалась: земля сплошь была покрыта густыми, высокими травами. Казалось, отряд перенесся в джунгли Восточной Индии. Растительность была не такой обильной, как в низовьях впадающей в океан реки, но всё же более густой, чем в странах умеренного пояса Старого и Нового света. Повсюду виднелись индигоноски[88]. Это растение обладает необычайной жизнеспособностью. По словам Гэрриса, стоило земледельцу забросить поле, как тотчас же его захватывали индигоноски, к которым здесь относились с таким пренебрежением, как в Европе к крапиве и чертополоху.

Но зато в лесу совершенно отсутствовали каучуковые деревья. А между тем Ficus prinoides, Cistilloa elastica, Cecropia peltata, Collophora utilis, Camerania latifolia и в особенности Siphonia elastica обычно часто встречаются в южноамериканских лесах. К удивлению путешественников, они не находили ни одного каучуконоса.

А Дик Сэнд давно уже обещал показать своему другу Джеку каучуковое дерево. Мальчик, конечно, был огорчен: он думал, что мячи, резиновые куклы, пищащие паяцы растут прямо на ветвях этих деревьев.

Джек пожаловался матери.

— Терпение, дружок, — ответил Гэррис. — Ты увидишь много таких деревьев вокруг гациенды.

— Они настоящие резиновые? — спросил маленький Джек.

— Самые настоящие! А пока что, не хочешь ли попробовать вот эту грушу?

И с этими словами Гэррис сорвал с дерева несколько плодов, таких же сочных на вид, как персики.

— А эти плоды не ядовитые? — спросила миссис Уэлдон.

— Могу поручиться, миссис Уэлдон, — ответил Гэррис, — и в доказательство я попробую их сам. Это плод мангового дерева.

И Гэррис вонзил в сочный плод свои крепкие белые зубы. Джек не заставил себя долго просить и последовал его примеру. Другие плоды еще не поспели к этому времени, и поэтому «груши» были очень кстати.

— Очень вкусно, очень вкусно, — говорил мальчик с полным ртом. — Но Дик обещал показать мне резиновое дерево; если я буду хороший. Я хочу резиновое дерево!

— Потерпи немножко, сынок! — пыталась успокоить мальчика миссис Уэлдон. — Ведь мистер Гэррис обещал тебе.

— Это не всё,— не уступал Джек. Дик обещал мне еще…

— Что же еще обещал тебе Дик? — улыбаясь, опросил мистер Гэррис.

— Птиц-мух!

— Увидишь и птиц-мух, дружок! Только дальше… дальше, — ответил Гэррис.

Джек вправе был требовать, чтобы ему показали этих очаровательных птиц-мух — колибри: ведь он находился в стране, где они водились во множестве. Индейцы наделили прелестными именами этих представителей пернатого мира. Они называют колибри «солнечными лучами», «царицами цветов», «небесными цветками», «драгоценными букетами, сверкающими при дневном свете»…

Говорят, что у индейцев есть поэтические названия для каждой из ста пятидесяти разновидностей, составляющих удивительное семейство колибри.

Однако, хотя все путешественники согласно утверждают, что в боливийских лесах водится множество колибри, маленькому Джеку пришлось довольствоваться… одними обещаниями Гэрриса. По словам американца, отряд был еще слишком близок к берегу океана, а колибри не любят морского воздуха. Гэррис рассказывал Джеку, что эти птички не боятся людей; на гациенде Сан-Феличе только и слышен их крик «тер-тер» и хлопанье крылышек, похожее на жужжание прялки.

— Ах, как бы я хотел уже быть там! — воскликнул маленький Джек.

Для того чтобы скорее добраться до гациенды Сан-Феличе, надо было поменьше останавливаться в пути. Поэтому миссис Уэлдон и ее спутники решили сократить время остановок.

Лес начал менять свой облик. Между деревьями всё чище открывались широкие полянки. Сквозь ковер трав проглядывала почва — глыбы розоватого и голубоватого камня (гранита?). На некоторых возвышенностях росла сассапарель. Непроходимые заросли ее временами заставляли путешественников вспоминать об узких лесных тропинках, где всё же легче было пробираться.

К заходу солнца маленький отряд прошел приблизительно восемь миль. Этот переход закончился без всяких приключений и почти не утомил путешественников. Правда, то был лишь первый день похода, и следовало ожидать, что следующие этапы окажутся более трудными.

С общего согласия, решено было остановиться на отдых. Разбивать лагерь по всем правилам на одну ночь не стоило, и путешественники расположились на голой земле. Так как не приходилось опасаться нападения со стороны туземцев или диких зверей, то один караульный, сменяющийся по очереди каждые два часа, представлял вполне достаточную охрану.

Привал устроили под огромным манговым деревом; его раскидистые ветви, покрытые густой листвой, образовали естественный навес.

Не успел маленький отряд расположиться у подножья этого дерева, как на его верхушке поднялся оглушительный концерт.

Оказалось, что дерево служило убежищем целой стае серых попугаев — этих болтливых, бранчливых и злых пернатых. Не следует судить о характере попугаев на основании знакомства с их родичами, которые живут в клетках в зоологических садах Европы.

Попугаи подняли такой страшный шум, что Дик решил прогнать их ружейным выстрелом. Но Гэррис отговорил его от этого под тем предлогом, что было бы неосторожно выдавать присутствие отряда в лесу.

— Чем меньше шума, тем безопаснее будет дорога, — сказал он.

Ужин был готов через несколько минут — не пришлось ничего стряпать. Он состоял из консервов и сухарей. Родник, бивший невдалеке из-под земли, снабдил путников свежей водой. Десерт висел на ветках мангового дерева и был сорван, несмотря на протестующие пронзительные крики попугаев.

Сумерки настали раньше, чем путники успели кончить свой скромный ужин. Тени медленно поднимались от земли к верхушкам деревьев. Тонкая резьба листвы еще долго выделялась на фоне неба. Зажглись первые звезды. Они казались светящимися цветами, вспыхнувшими на концах веток. Ветер утих с наступлением ночи, и ни один листок не колыхался в спокойном воздухе. Умолкли даже попугаи. Природа отходила ко сну и призывала к тому же все живые существа.

Приготовления к ночлегу были очень несложными.

— Не развести ли нам на ночь костер? — спросил Дик Сэнд у американца.

— Не стоит, — ответил Гэррис. — Ночи теперь стоят теплые, а крона этого гигантского дерева задерживает испарения. Таким образом, нам не грозит ни холод, ни сырость. Я повторяю, мой друг, то, что уже говорил: постараемся проскользнуть незамеченными. Не надо ни стрелять, ни разводить костров.

— Я знаю, — вмешалась в разговор миссис Уэлдон, — что нам нечего опасаться индейцев, если не считать тех бродячих лесных жителей, о которых вы говорили, мистер Гэррис… Но ведь есть и другие лесные жители — четвероногие… Не лучше ли отогнать их ярким костром?

— Миссис Уэлдон, местные четвероногие не заслуживают такой чести. Скорее они должны бояться встречи с человеком, нежели человек — встречи с ними.

— Мы в лесу, — сказал маленький Джек, — а в лесах всегда водятся звери.

— Есть разные леса, дружок, так же как и разные звери, — смеясь ответил ему Гэррис. — Вообрази, что ты находишься в обширном парке. Ведь недаром индейцы говорят о своей стране: «Es como el Paradiso».[89]

— А змей здесь нет? — спросил Джек.

— Нет, мой мальчик, — ответила миссис Уэлдон. — Тут нет никаких змей. Можешь спать спокойно.

— А львы? — спрашивал Джек.

— Никаких львов, мой мальчик, — ответил Гэррис.

— Ну, а тигры?

— Спроси у своей мамы, слыхала ли она про тигров в Южной Америке.

— Никогда, — ответила миссис Уэлдон.

Кузен Бенедикт, случайно присутствовавший при этом разговоре, заметил:

— Это верно, что в Новом свете не водятся ни тигры, ни львы. Но зато здесь есть ягуары и кугуары.

— Они злые? — спросил маленький Джек.

— Ба! — сказал Гэррис. — Туземцы сражаются с ними один на один, а нас много, и мы хорошо вооружены. Геркулес мог бы голыми руками задушить сразу двух ягуаров, по одному каждой рукой.

— Смотри, Геркулес, не спи! — сказал маленький Джек. — И если зверь захочет укусить меня…

— То я сам его укушу! — ответил Геркулес, обнажая два ряда великолепных зубов.

— Вы будете караулить, Геркулес, — сказал Дик Сэнд, — пока я не сменю вас.

— Нет, капитан Дик, — возразил Актеон, — Геркулес, Бат, Остин и я справимся сами с караулом. Вы должны отдохнуть этой ночью.

— Спасибо, Актеон, — ответил Дик Сэнд, — но я должен…

— Ничего ты не должен, Дик! — заявила миссис Уэлдон. — Поблагодари этих славных людей и прими предложение!

— Я тоже буду караулить, — пробормотал маленький Джек, у которого уже слипались глазки.

— Ну, разумеется, мой мальчик, — сказала мать, не желая спорить.

— Но если в этом лесу нет ни львов, ни тигров, — продолжал мальчик, — то хоть волки-то в нем водятся?

— Не настоящие… — ответил американец. — Это лесные собаки. Их называют «гуарами».

— А гуары кусаются? — спросил Джек.

— Ваш Динго может проглотить крупного гуара в один прием!

— А всё-таки, — отчаянно зевая, сказал Джек, — гуары — это волки, иначе зачем бы их стали называть волками?..

И с этими словами мальчик спокойно уснул на руках у старой Нан, которая устроилась у ствола дерева. Миссис Уэлдон поцеловала спящего ребенка и, улегшись на земле рядом с ним, скоро тоже сомкнула усталые веки.

Через несколько минут после этого Геркулес притащил на стоянку кузена Бенедикта, который пытался ускользнуть в лес, чтобы заняться ловлей кокупо — светящихся жуков-щелкунов, которыми элегантные туземки украшают свои волосы. Эти насекомые, излучающие синеватый свет из двух пятен, расположенных у основания спинки, весьма распространены в Южной Америке. Кузен Бенедикт надеялся наложить много таких жуков, но Геркулес воспротивился этому и, несмотря на протесты ученого, притащил его силой к месту привала. Геркулес был человеком дисциплинированным и, получив приказание, выполнял его по-военному, точно. Так великан-негр спас немало светящихся жуков от заключения в жестяной коробке ученого-энтомолога.

Вскоре весь отряд, кроме караульного Геркулеса, спал крепким сном.

Путешественников и охотников, ночующих в тропическом лесу под открытым небом, обычно будит на заре странный концерт. В нем слышится и клохтанье, и хрюканье, и карканье, и лай, и визг, и насмешливое бормотанье.

Так приветствуют пробуждение дня обезьяны. В тропическом лесу можно встретить маленьких «mirikina», сапажу, серых «mono», из кожи которых индейцы делают чехлы для ружей, и много других представителей отряда четвероруких.

Пожалуй, самыми любопытными из них являются ревуны. У ревунов высокая голова с западающим лбом и выступающей вперед мордой. Длинный хвост помогает им передвигаться.

Как только восходит солнце, вожак стаи ревунов затягивает монотонную песню. Это баритон труппы. Молодые тенора подхватывают вслед за ним утреннюю симфонию, и она слышна на много километров кругом.

Но по какой-то неизвестной причине в этот день ни ревуны, ни другие обезьяны не дали своего обычного утреннего представления.

Такое поведение обезьян весьма огорчило бы индейцев. Не потому, что они любят этот вид хорового пения.

Отнюдь нет. Индейцы — ярые охотники на обезьян, и в этих животных они ценят главным образом их мясо, действительно вкусное, особенно в копченом виде.

Но Дик Сэнд и его спутники не имели никакого понятия о привычках ревунов, иначе молчание обезьян привлекло бы их внимание. Путешественники проснулись один за другим. Ночь прошла спокойно, и несколько часов отдыха восстановили их силы.

Маленький Джек раскрыл глазки одним из первых. Увидев Геркулеса, он спросил, не съел ли тот ночью волка. Но оказалось, что ни один волк не появлялся вблизи привала, и Геркулес пожаловался Джеку на терзающий его голод.

Остальные путешественники были тоже голодны, и Нан стала готовить завтрак.

Меню было то же, что и накануне за ужином. Но свежий утренний воздух возбудил у всех аппетит, и путники не были особенно разборчивы. Все понимали, что нужно набраться сил для утомительного дневного перехода, и потому воздали честь завтраку. Даже кузен Бенедикт сообразил, — быть может, впервые в жизни, — что еда не бесполезный и не безразличный для жизни процесс. Однако он заявил во всеуслышание, что «приехал в эту страну отнюдь не для того, чтобы прогуливаться по ней, засунув руки в карманы». И если Геркулес, продолжал он, осмелится и впредь мешать ему охотиться на светящихся жуков и других насекомых, то Геркулесу это не пройдет даром!

Угроза, казалось, не произвела на великана особенно сильного впечатления. Но миссис Уэлдон отвела Геркулеса в сторону и посоветовала ему разрешить порезвиться этому большому ребенку, не выпуская, однако, его из виду.

— Не надо, — сказала она, — лишать кузена Бенедикта невинных удовольствий, столь необходимых в его возрасте.

В семь часов утра маленький отряд выступил в путь на восток, сохраняя установленный накануне походный порядок.

Дорога шла через лес. Жаркий климат и обилие влаги делали неистощимо плодородной девственную почву. Плоскогорье было расположено вблизи тропических широт. В летние месяцы солнечные лучи падали здесь на землю почти отвесно. Огромные запасы тепла накапливались в почве, в то время как подпочва оставалась влажной. Не удивительно, что эта область была покрыта великолепным лесом.

Дик Сэнд отметил странное противоречие: по словам Гэрриса, маленький отряд находился в районе пампасов. Между тем «пампа» на языке индейцев-квишна значит «равнина».

Дик не слишком доверял своей памяти, но всё же он помнил, что пампасы — обширные безводные и безлесные пространства, покрывающиеся в дождливый период чертополохом. К наступлению жаркого времени этот чертополох разрастается почти до размеров кустов и образует непроходимые заросли. Есть в пампасах и карликовые деревца, и кусты колючек.

То, что видел Дик, никак не походило на пампасы. Непроходимый, густой лес простирался во все стороны до самого горизонта. Нет, не такими представлял себе юноша пампасы! Но, может быть, прав был Гэррис, когда говорил, что Атакамское плоскогорье — очень своеобразный уголок. Что знал Дик об этой местности? Только то, что Атакама — одна из обширнейших пустынь Южной Америки, тянущаяся от берега океана до подножья хребта Андов.

В этот день Дик Сэнд признался американцу, что его очень удивляет странный вид пампасов. Но Гэррис рассеял сомнения юноши. Он сообщил ему множество сведений об этой части Боливии, обнаружив при этом отличное знание страны.

— Вы правы, мой юный друг, — сказал он Дику Сэнду, — настоящие пампасы действительно соответствуют тому описанию, какое вы вычитали в своих книгах. Это бесплодная равнина, путешествие по которой сопряжено с большими трудностями. Пампасы несколько напоминают наши североамериканские саванны, с той лишь разницей, что саванны чаще бывают заболоченными. Да, именно такой вид имеют пампасы Рио-Колорадо, льяносы Ориноко и Венецуэлы. Но здесь мы находимся в местности, вид которой даже меня приводит в изумление. Правда, я впервые пересекаю Атакамское плоскогорье по прямой, — обычно я избирал кружный путь. Но, хотя мне не приходилось бывать здесь раньше, я слышал, что Атакама совершенно не похожа па пампасы. Нужно перевалить через горный хребет, чтобы попасть в пампасы: они занимают восточную часть материка, простирающуюся до самого Атлантического океана.

— Разве нам придется перевалить через Анды? — живо спросил Дик Сэнд.

— Нет, юный друг мой, нет, — улыбаясь, ответил американец. — Ведь я сказал: «нужно перевалить», а не «мы перевалим через горы». Не беспокойтесь, нам не придется выходить за пределы этого плоскогорья, самые высокие вершины которого достигают полутора тысяч футов. При тех средствах передвижения, какими мы располагаем, было бы чистейшим безумием предпринимать поход через Анды. Я бы ни за что этого не допустил! — Много проще было итти берегом, — сказал Дик Сэнд.

— О да, во сто раз проще, — согласился Гэррис. — Но ведь гациенда Сан-Феличе расположена по эту сторону Андов. Таким образом, в течение всего путешествия нам не представится серьезных препятствий.

— А вы не боитесь заблудиться в лесу? — спросил Дик Сэнд. — Ведь вы впервые путешествуете здесь.

— Нет, не боюсь,— ответил Гэррис. — Я отлично знаю, что этот лес похож на безбрежное море или даже скорее на морское дно, где моряк не смог бы определить своего положения. Но я привык странствовать по лесам и умею находить в них дорогу. Я руководствуюсь при этом расположением ветвей на некоторых деревьях, направлением, в котором растут их листья, составом и рельефом почвы, а также тысячею других мелочей, о которых вы и не подозреваете. Будьте покойны, я приведу вас и ваших спутников прямо в нужное нам место.

Гэррис говорил тоном уверенного в себе человека.

Дик Сэнд и американец, шагавшие рядом впереди отряда, часто обсуждали подобные вопросы, и никто не вмешивался в их разговор. Если у юноши и оставались кое-какие сомнения, которые американцу не удалось рассеять, то он предпочитал хранить их пока про себя.

Дни 8, 9, 10, 11 и 12 апреля миновали без всяких происшествий. В среднем отряд проходил не больше восьмидесяти миль за двенадцать часов. Остальное время уходило на остановки для еды и на ночной отдых. Путники чувствовали некоторую усталость, но в общем состояние здоровья у всех было удовлетворительное.

Маленькому Джеку уже наскучило это однообразное странствование по лесу. Кроме того, взрослые не сдержали своих обещаний. «Резиновые» деревья, птицы-мухи — всё это без конца откладывалось. Самые красивые попугаи на свете должны были водиться в этом лесу. Но где ярко-оранжевые арарауна с небесно-голубым хвостом, родиной которых были эти места? Где расцвеченные во все цвета радуги араканги с длинными хвостами? Где зеленые попугаи, водящиеся преимущественно в тропических зонах? Где же все эти болтливые птицы, которые, если верить индейцам, до сих пор говорят на языке давно вымерших племен?

Из всех попугаев Джеку показали только пепельно-серых жако с красным хвостом. Их было много в листве деревьев. Но жако мальчик видел и раньше. Их доставляют во все части света. На обоих континентах они прожужжали всем уши своей несносной болтовней. Из гладкоязычных попугаев жако лучше всех усваивают человеческую речь.

Нужно сказать, что если Джек был недоволен, то и у кузена Бенедикта не было оснований радоваться. Правда, ему не мешали теперь рыскать по лесу. Но до сих пор ему всё еще не удалось разыскать ни одного насекомого, достойного занять место в его коллекции. Даже светящиеся жуки, которых тут должно было быть великое множество, словно составили заговор против ученого: ни один из них не появлялся вблизи отряда. Природа, казалось, издевалась над несчастным ученым, и не удивительно, что кузен Бенедикт всё время был в отвратительном настроении.

В течение следующих четырех дней отряд продолжал двигаться на северо-восток. К 16 апреля путники прошли не менее ста миль от берега океана. Если Гэррис не заблудился, гациенда Сан-Феличе была не более как в двадцати милях от места, где в этот день был устроен ночлег. Следовательно, самое позднее через сорок восемь часов путешественники будут наконец уже под ее гостеприимным кровом!

Несмотря на то, что плоскогорье Атакама было пройдено почти из конца в конец, на протяжении всего этого длинного пути отряд не повстречал ни одного туземца.

Дик Сэнд жалел, что «Пилигрим» не потерпел крушения в каком-нибудь другом месте. Случись катастрофа на два-три градуса южнее или севернее, миссис Уэлдон и ее спутники давно добрались бы уже до какой-нибудь плантации, поселка или города.

Но если эта область казалась покинутой людьми, то за последние дни маленькому отряду всё чаше стали попадаться навстречу животные. По вечерам издалека доносился протяжный, жалобный вой каких-то зверей. Гэррис говорил, что это воет ленивец.

16 апреля, в полдень, когда отряд расположился отдыхать, в воздухе прозвучал какой-то резкий свист. Миссис Уэлдон свист этот показался очень странным.

— Что это такое? — спросила она, поспешно вскакивая на ноги.

— Змея! — вскричал Дик.

И, схватив ружье, юноша заслонил собой миссис Уэлдон. В самом деле, какое-нибудь пресмыкающееся могло заползти в густую траву, окружающую место привала. Это мог быть и удав — гигантская змея, достигающая иногда двадцати футов в длину.

Но Гэррис успокоил миссис Уэлдон. Он предложил сесть Дику Сэнду и неграм, устремившимся было к нему на помощь.

Американец сказал, что это не удав: удавы не свистят.

— Успокойтесь, — добавил он, — и не пугайте безобидных животных.

— Но что это за животное? — спросил Дик Сэнд, не упускавший случая разузнать у американца побольше подробностей об этой стране. Американец же рассказывал охотно, не заставляя себя просить.

— Это антилопы, мой юный друг, — ответил американец.

— О, я хочу посмотреть на них! — воскликнул Джек.

— Это очень трудно, мой мальчик, — сказал Гэррис, — очень трудно.

— Может быть, всё-таки мне удастся приблизиться к этим свистящим антилопам? — спросил Дик Сэнд.

— Вы не успеете сделать и трех шагов, — возразил американец, покачав головой, — как всё стадо ударится в бегство. Не советую вам напрасно тратить силы.

Но у Дика Сэнда были основания настаивать на своем. Не выпуская ружья из рук, он скользнул в траву. В ту же секунду несколько грациозных антилоп с маленькими и острыми рожками вихрем умчались вдаль. Их яркорыжая шерсть огненным пятном мелькнула на темном фоне деревьев.

— Вот видите, я предупреждал вас! — сказал Гэррис, когда юноша вернулся на свое место.

Антилопы скрылись из виду с такой быстротой, что Дик Сэнд не успел разглядеть их. В тот же день на глаза отряду попалось еще одно стадо каких-то животных. На этот раз ничто не мешало Дику смотреть на них, — правда, с большого расстояния. Появление этого стада вызвало довольно странный спор между Гэррисом и его спутниками. Около четырех часов пополудни маленький отряд ненадолго остановился на лесной полянке. Вдруг среди чащи, в нескольких сотнях шагов, показалось стадо каких-то крупных животных. Они сразу же бросились прочь.

Несмотря на многократные предупреждения американца, Дик Сэнд вскинул ружье к плечу и выстрелил. Однако в тот момент, когда прозвучал выстрел, Гэррис толкнул ствол и, хотя Дик был метким стрелком, но на этот раз пуля не попала в цель.

— Не надо стрелять! Не надо стрелять! — проворчал Гэррис.

— Это были жирафы! — воскликнул Дик Сэнд, пропуская мимо ушей замечание американца.

— Жирафы! — вскричал маленький Джек. — Покажите мне жирафов!

— Жирафы? — переспросила миссис Уэлдон. — Ты ошибаешься, дорогой Дик. Жирафы не водятся в Южной Америке.

— Ну, конечно, в этой стране не может быть жирафов! — сказал Гэррис с недовольным видом.

— В таком случае, что же это за животные?

— Не знаю, что и подумать, — ответил Гэррис. — Не обманулись ли вы, мой юный друг? Может быть, это были страусы?

— Страусы? — в один голос повторили миссис Уэлдон и Дик.

Они удивленно переглянулись.

— Да, да, обыкновенные страусы, — настаивал Гэррис.

— Но ведь страусы — птицы,— сказал Дик,— и, следовательно, они двуногие…

— Вот именно, — подхватил Гэррис, — мне как раз и бросилось в глаза, что эти животные, которые умчались с такой быстротой, были двуногими.

— Двуногими? — повторил юноша.

— А мне показалось, что это были четвероногие, — сказала миссис Уэлдон.

— И мне тоже, — заметил старый Том.

— И нам, и нам! — заявил Бат, Актеон и Остин.

— Четвероногие страусы! — расхохотался Гэррис. — Вот забавная игра природы!

— Поэтому-то мы и подумали, что это жирафы, а не страусы, — возразил Дик Сэнд.

— Нет, мой юный друг, нет! — решительно заявил Гэррис. — Вы плохо разглядели их. Это объясняется быстротой, с какой страусы убежали. И опытным охотникам часто случается ошибаться в таких случаях.

Объяснения американца были весьма правдоподобны. На большом расстоянии крупного страуса нетрудно принять за маленького жирафа. У того и другого голова посажена на конец длинной шеи, запрокинутой назад. Страус похож на жирафа, у которого отрубили задние ноги. При быстром беге их можно перепутать. Главное же доказательство ошибки миссис Уэлдон и ее спутников было то, что ведь жирафы не водятся в Южной Америке.

— Если я не ошибаюсь, то ведь и страусы тоже не водятся в Америке, — заметил Дик.

— Ошибаетесь, мой юный друг, — возразил Гэррис, — в Южной Америке водится одна разновидность страуса — нанду. Его-то мы и видели.

Гэррис сказал правду.

Нанду — постоянный житель южноамериканских равнин. Это крупная птица, ростом около двух метров, с прямым клювом; оперение нанду пушистое, крылья имеют синеватый оттенок. Ноги у него трехпалые, и пальцы у основания соединены короткой перепонкой. Мясо молодых нанду очень вкусно.

Гэррис, хорошо знавший нанду, поделился с Диком этими сведениями, кстати сказать, вполне точными. Миссис Уэлдон и ее спутникам пришлось признать, что они ошиблись.

— Возможно, что мы встретим еще стада страусов,— продолжал Гэррис. — Постарайтесь получше рассмотреть их, чтобы впредь не ошибаться и не принимать птиц за четвероногих. А главное, мой юный друг, не забывайте моих советов и не стреляйте без крайней нужды, какое бы животное вы ни встретили. Нам нет нужды охотиться ради пропитания, и потому, я повторяю, не следует ружейными выстрелами оповещать всех о нашем пребывании в этом лесу.

Дик Сэнд ничего не ответил. Он глубоко задумался: сомнение снова зародилось в его уме…

На следующий день, 17 апреля, отряд с утра тронулся в путь. Гэррис утверждал, что не позже как через двадцать четыре часа путники будут уже под кровом гациенды Сан-Феличе.

— Там, миссис Уэлдон, — говорил он, — вам окажут сердечный прием. Несколько дней отдыха восстановят ваши силы. Быть может, вы не найдете там той роскоши, к какой привыкли в Сан-Франциско, но всё же вы убедитесь, что гациенды в этих глухих уголках страны обставлены с некоторым комфортом. Мы вовсе уж не такие безнадежные дикари.

— Мистер Гэррис, — ответила миссис Уэлдон, — мы бесконечно признательны вам за всё, что вы для нас сделали. К сожалению, эта признательность — всё, чем мы можем вас отблагодарить, но, верьте, она исходит от чистого сердца! Да, пора было бы уже нам прибыть на место!..

— Вы очень устали, миссис Уэлдон?

— Не обо мне речь! — ответила миссис Уэлдон. — Но мой мальчик день ото дня хиреет. Каждый день в определенный час его лихорадит.

— Хотя климат этого плоскогорья считается здоровым,— сказал Гэррис, — но я слышал, что в марте и в апреле люди иногда заболевают здесь перемежающейся лихорадкой.

— К счастью, — заметил Дик Сэнд, — предусмотрительная природа поместила противоядие рядом с ядом…

— Что вы хотите этим сказать, мой юный друг? — спросил Гэррис.

— Разве здесь не растут хинные деревья? — ответил Дик.

— Ах, да, — сказал Гэррис, — вы совершенно правы. Здесь родина хинных деревьев, кора которых обладает драгоценным свойством понижать жар.

— Меня, по правде сказать, удивляет, что мы до сих пор не встретили ни одного хинного дерева, — добавил Дик Сэнд.

— Дело в том, мой юный друг, — сказал Гэррис, — что хинные деревья не так-то легко распознать. Это высокие деревья с крупными листьями и розовыми пахучими цветами. Но растут они обычно не группами, а поодиночке, затерянные среди других деревьев. Индейцы, занимающиеся сбором хинной коры,[90] узнают их только по вечнозеленой листве.

— Если вы заметите такое дерево, укажите мне его, мистер Гэррис, — попросила миссис Уэлдон.

— Разумеется, миссис Уэлдон, но в гациенде Сан-Феличе вы найдете запас сернокислого хинина, — это средство прекращает лихорадку скорее, чем простая кора хинного дерева.

Последний день путешествия прошел без всяких приключений. Наступил вечер, и, по обыкновению, отряд остановился на ночлег. Всё время погода стояла сухая и ясная; но сейчас, видимо, собирался дождь.

Теплые испарения поднялись от земли и окутали лес непроницаемым туманом.

В этом не было ничего неожиданного, так как близилось начало дождливого периода. К счастью для маленького отряда, гациенда была уже совсем недалеко. Оставалось потерпеть только несколько часов.

По приблизительным расчетам Гэрриса, отряд находился не дальше как в шести милях от гациенды Сан-Феличе. Тем не менее, на ночь были приняты все обычные меры предосторожности: Том и его товарищи должны были поочередно нести караул. Дик Сэнд настаивал на этом со всей решительностью. Больше чем когда-либо юноша хотел соблюдать осторожность. Страшное подозрение сверлило его ум, но, пока оно не перешло в уверенность, Дик ни с кем не хотел об этом говорить.

Привал устроили в роще, у подножия гигантского дерева. Устав от долгого перехода, миссис Уэлдон и ее спутники скоро уснули, но вдруг их разбудил громкий крик.

— Кто кричит? — спросил Дик Сэнд, первым вскочивший на ноги.

— Это я… Это я крикнул! — ответил кузен Бенедикт.

— Что с вами?

— Меня кто-то укусил…

— Змея? — со страхом спросила миссис Уэлдон.

— Нет, нет, не змея, а какое-то насекомое, — ответил кузен Бенедикт. — Подождите, вот оно, я его поймал!

— Так раздавите же его и не мешайте нам спать! — раздраженно сказал Гэррис.

— Раздавить насекомое? — вскричал кузен Бенедикт. — Как бы не так! Нет, я должен его рассмотреть!

— Какой-нибудь москит, — сказал Гэррис, пожимая плечами.

— Нет, — возразил кузен Бенедикт, — это муха… И весьма любопытная муха.

Дик Сэнд зажег свой карманный фонарик и подошел к кузену Бенедикту.

— Что я вижу! — вскричал ученый. — Наконец-то я вознагражден за все невзгоды и разочарования! Ура! Я сделал великое открытие!

Ученый захлебывался от счастья. Он глядел на пойманную муху глазами влюбленного. Казалось, он готов был ее расцеловать.

— Что это такое? — спросила миссис Уэлдон.

— Эго двукрылое насекомое, и какое замечательное!..

Кузен Бенедикт показал всем крупную муху с длинным хоботком и желтыми полосками на брюшке.

— Эта муха не ядовита? — спросила миссис Уэлдон.

— Нет, кузина, человеку она не страшна. Но для животных, для антилоп, буйволов, даже для слонов это страшный враг! Ах, прелестная, обаятельная мушка!..

— Да скажите же нам, наконец, что это за муха? — воскликнул Дик Сэнд.

— Эта муха, — сказал энтомолог, — эта милая мушка, которую я держу в руке, — это цеце.[91] Этой мухой до сих пор по Праву гордится только один континент! Ни один ученый не находил еще цеце в Америке.

Дик Сэнд не осмелился спросить кузена Бенедикта, в какой же части света до сих пор встречалась эта проклятая муха.

Все путешественники снова погрузились в прерванный этим происшествием сон, но Дик Сэнд до самого утра не сомкнул глаз, несмотря на сильную усталость.

Пора бы уже прибыть на место! Миссис Уэлдон изнемогала от усталости. Она не могла больше продолжать путешествие. Жалко было смотреть и на ее маленького сына. Личико Джека пылало во время приступов лихорадки и было белее мела, когда эти приступы кончались. Мать страшно тревожилась и не доверяла ухода за ним даже старой Нан. Миссис Уэлдон не спускала теперь ребенка с рук.

Да, давно пора было прибыть на место! Если верить американцу, то не позже вечера этого дня, 18 апреля, маленький отряд вступит в ограду гациенды Сан-Феличе.

Двенадцать дней странствований по тропическому лесу, двенадцать ночей, проведенных под открытым небом, — этого было достаточно, чтобы подорвать силы даже такой энергичной женщины, как миссис Уэлдон. А тут еще болезнь маленького Джека, лишения, отсутствие лекарств. Всякая мать на ее месте пришла бы в отчаяние.

Дик Сэнд, Том и его товарищи лучше переносили усталость. Запасы продовольствия, правда, подходили к концу, но до сих пор отряд не испытывал ни в чем нужды. Поэтому состояние здоровья мужчин было вполне удовлетворительное.

Что касается Гэрриса, то, казалось, этот человек был создан для долгих путешествий по непроходимым дебрям и усталость не имела над ним власти.

Однако Дик заметил, что по мере приближения к гациенде Гэррис становится озабоченным и не таким разговорчивым, как раньше. Казалось, должно бы быть наоборот. Так, по крайней мере, думал юноша, который день ото дня всё меньше доверял американцу. Одного не мог понять Дик: с какой целью стал бы их обманывать Гэррис? На этот вопрос юноша не находил ответа. Но он решил бдительнее присматривать за американцем.

Очевидно, тот чувствовал, что Дик в чем-то подозревает его. Эта подозрительность «юного друга», быть может, была одной из причин мрачности и озабоченности американца.

18 апреля, как только взошло солнце, отряд двинулся в путь. Лес поредел. Непроходимые чащи сменились небольшими рощами, между которыми лежали широкие поляны. Было ли это преддверием настоящих пампасов, о которых говорил Гэррис?

Первые часы похода не дали Дику новых поводов для беспокойства. Но два обстоятельства поразили его. Сами по себе они не имели особого значения, но в тех условиях, в каких находились путешественники, нельзя было пренебрегать даже мелочами.

Дик Сэнд обратил внимание на странное поведение Динго. Все эти дни собака бежала, опустив нос к земле, обнюхивая траву и кусты. Она либо угрюмо молчала, либо оглашала воздух жалобным воем, в котором слышались не то боль, не то сожаление. Но в этот день лай собаки вдруг стал звонким, сердитым, временами даже яростным. Динго лаял теперь так же, как на палубе «Пилигрима», когда Негоро выходил из своей каюты.

Смутное подозрение мелькнуло в уме Дика Сэнда. Оно перешло в уверенность, когда старый Том сказал ему:

— Вот странно, Дик! Динго не обнюхивает больше травы, как все эти дни. Видите, он держит нос по ветру, шерсть на нем взъерошена, он сильно возбужден. Можно подумать, что он учуял…

— Негоро, не правда ли? — подхватил Дик.

Юноша схватил за руку старого негра и сделал ему Знак говорить тише.

— Да, Негоро. Мне кажется, он идет за нами…

— Я и сам так думаю, Том. Вероятно, сейчас он совсем близко от нас.

— Но зачем он это делает? — спросил Том.

— Быть может, Негоро не знает местности, — ответил Дик Сэнд. — Тогда вполне понятно, что он следует за нами по пятам. Либо…

— Либо? — взволнованно спросил Том, глядя на Дика.

— Либо, напротив, он слишком хорошо знает местность, и тогда…

— Но как Негоро может знать эту страну? Ведь он никогда не бывал здесь!

— Никогда не бывал здесь?.. — прошептал Дик. — Не знаю. Впрочем, одно совершенно бесспорно: то, что Динго ведет себя так, как будто этот человек, которого он ненавидит, находится где-то рядом.

Он прервал свою речь и позвал собаку.

Динго нехотя приблизился.

— Ату! — сказал Дик. — Негоро, Негоро, Динго! Ату его!

Собака яростно залаяла. Имя судового кока произвело на нее обычное впечатление, и она бросилась вперед, словно Негоро прятался за ближним кустарником.

Гэррис издали видел эту сцену. Он подошел к юноше.

— Что вы сказали Динго? — спросил он сквозь зубы.

— О, ничего особенного, — ответил старый Том шутливо. — Мы спрашивали у Динго, нет ли каких известий об одном нашем спутнике по кораблю, который куда-то запропастился.

— Ага, — сказал американец, — это тот португалец, судовой кок, о котором вы мне рассказывали?

— Да, — ответил Том. — Если судить по поведению Динго, этот человек должен быть где-то неподалеку.

— Как он мог забраться сюда? — спросил Гэррис.— Вы, кажется, говорили, что он никогда не бывал в Боливии?

— Если только он не скрыл этого от нас, — ответил старый Том.

— К чему бы он стал скрывать? — заметил Гэррис. — Можно обыскать кустарник. Что если бедняга нуждается в помощи? Что если он попал в беду?..

— Нет, в этом нет нужды, — сказал Дик Сэнд. — Если Негоро сумел забраться сюда один, он может и выбраться отсюда без нашей помощи!

— Как хотите, — ответил Гэррис.

— Замолчи, Динго! — крикнул Дик Сэнд, чтобы прекратить неприятный разговор.

Второе наблюдение, которое сделал юноша, относилось к лошади американца.

По ее поведению незаметно было, что вблизи «пахнет конюшней». Лошадь не втягивала ноздрями воздуха, не ускоряла шага, не ржала — словом, ничем не проявляла нетерпения, свойственного лошадям, когда в конце долгого путешествия они чуют приближение отдыха. Лошадь Гэрриса, которая много раз бывала в гациенде, вела себя так, будто эта гациенда находилась еще за сотни миль.

«Нет, если судить по лошади, не видно еще конца нашему путешествию!» — думал юноша.

Гэррис утверждал, что утром маленький отряд находился всего в шести милях от гациенды; к пяти часам пополудни из этих шести миль уже было пройдено не меньше четырех. Однако лошадь всё еще не учуяла конюшни, да и ничто вокруг не выдавало близости такой большой плантации, как гациенда Сан-Феличе.

Даже миссис Уэлдон, всецело поглощенная заботами о своем ребенке, удивлялась тому, что местность по-прежнему кажется пустынной и необитаемой. Ни одного туземца, ни одного слуги из гациенды, которая была так близко! Не заблудился ли Гэррис? Миссис Уэлдон отогнала эту мысль: новая задержка грозила гибелью ее маленькому Джеку…

Гэррис, как и прежде, шел впереди отряда. Но он всматривался в темные глубины леса, поворачивал голову то вправо, то влево с видом человека, который не очень уверен в себе… и в дороге, по которой он идет.

Миссис Уэлдон закрыла глаза, чтобы не видеть этого. За равниной, шириной в милю, снова показался лес, но не такой густой, как на западе; маленький отряд снова вступил под сень высоких деревьев.

В шесть часов вечера путники подошли к зарослям кустарников, сквозь которые, видимо недавно, прошло стадо каких-то крупных животных.

Дик Сэнд стал пристально всматриваться.

На высоте, намного превышающей человеческий рост, ветви были обломаны. Трава на земле была примята, и местами на влажной почве виднелись следы больших ступней; такие следы не могли принадлежать ни ягуарам, ни кугуарам. Чьи же это ноги оставили такие следы?

Только слонам впору было проложить такую просеку в кустарнике и выбить такие огромные следы во влажной почве. Но слоны не водятся в Южной Америке. Значит, догадку о том, что следы принадлежат слонам, нужно было отбросить как совершенно невероятную.

Дик Сэнд ни с кем не поделился мыслями, которые возникли у него при виде этих загадочных следов. Он даже не стал расспрашивать американца. Да и чего мог он ждать от человека, который пытался выдать жирафов за страусов? Гэррис придумал бы какое-нибудь фантастическое объяснение, но положение отряда от этого не изменилось бы.

Во всяком случае, Дик составил себе определенное мнение о Гэррисе. Он был уверен, что американец — предатель. Дик дожидался только случая, чтобы сорвать с него маску, и всё говорило юноше, что этот случай не заставит себя долго ждать.

Но какая тайная цель могла быть у Гэрриса? Какую участь готовил он доверившимся ему людям?

Дик Сэнд продолжал считать себя ответственным за судьбу своих спутников. Больше чем когда бы то ни было на нем лежала забота о спасении всех, кого крушение «Пилигрима» выбросило на этот берег. Только он один мог спасти своих товарищей по несчастью: эту молодую мать, ее маленького сына, негров, кузена Бенедикта. Но что мог предпринять юноша перед лицом опасностей, которые он предвидел, но не в силах был предотвратить?

Дик Сэнд не хотел закрывать глаза перед ужасной истиной, которая с каждым часом становилась всё более ясной и неоспоримой. Пятнадцатилетнему капитану «Пилигрима» в минуту грозной опасности снова приходилось взять на себя трудную миссию начальника и руководителя. Но Дик не хотел раньше времени тревожить бедную мать Джека, — он успеет всё сказать ей, когда настанет пора действовать. И он ничего не сказал даже тогда, когда внезапно увидел в ручье, преградившем дорогу маленькому отряду, несколько огромных животных.

«Гиппопотамы! Гиппопотамы!» — хотелось ему крикнуть.

Но он промолчал. Дик шел в сотне шагов впереди отряда, и, кроме него, никто не заметил этих приземистых, коротконогих животных, с большой головой, широкой пастью, обнажающей огромные, в фут длиной, клыки.

Гиппопотамы в Америке?!

До вечера отряд шел вперед. Даже самые выносливые начинали уставать. Пора было бы прибыть на место! Или надо было останавливаться на ночлег.

Всецело поглощенная заботами о маленьком Джеке, миссис Уэлдон, быть может, не замечала утомления, но силы ее были на исходе. Остальные участники похода находились не в лучшем состоянии. И только один Дик не поддавался усталости: он черпал энергию и стойкость в сознании своего долга.

Около шести часов пополудни старый Том нашел какой-то предмет, лежавший в траве. Это оказался нож странной формы с широким кривым лезвием и толстой рукояткой из куска слоновой кости, покрытой довольно грубой резьбой.

Том поднял нож и отнес его Дику Сэнду. Рассмотрев внимательно находку, юноша передал ее американцу.

— Видимо, туземцы недалеко, — сказал он.

— Действительно, — ответил Гэррис. — Однако…

— Однако? — повторил Дик Сэнд, глядя прямо в глаза Гэррису.

— Мы должны были бы уже прийти в гациенду, — нерешительно сказал Гэррис, — но я не узнаю местности. ..

— Вы заблудились? — живо спросил Дик.

— Заблудился? Нет. Гациенда должна быть не дальше как в трех милях. Чтобы сократить дорогу, я пошел напрямик, через лес… Кажется, я ошибся…

— Возможно, — сказал Дик Сэнд.

— Я думаю, лучше мне одному пойти вперед на разведку, — сказал Гэррис.

— Нет, мистер Гэррис, — решительно заявил Дик, — нам не следует разлучаться!

— Как хотите, — ответил американец. — Но имейте в виду, что ночью я не сумею найти дорогу.

— Ну что ж! — воскликнул Дик. — Мы остановимся на ночлег. Миссис Уэлдон не откажется провести еще одну ночь под открытым небом, а завтра, с наступлением дня, мы снова тронемся в путь. Последние две-три мили можно будет пройти в час.

— Согласен, — сказал Гэррис.

В эту минуту Динго отчаянно залаял.

— Назад, Динго, назад! — крикнул Дик. — Ты отлично знаешь, что там никого нет: ведь мы в пустыне!

Итак, решено было в последний раз заночевать в лесу. Миссис Уэлдон не произнесла ни слова, предоставляя своим спутникам самим, где устраивать привал. Маленький Джек, уснувший после приступа лихорадки, лежал у нее на руках.

Стали искать место, где бы провести ночь.

Дик наметил для этого несколько больших деревьев, росших вместе. Старый Том направился было к ним, но внезапно остановился и вскрикнул:

— Смотрите! Смотрите!

— Что там такое, Том? — спросил Дик спокойным тоном человека, готового ко всяким неожиданностям.

— Там, там… — бормотал Том, — кровавые пятна… а на земле отрезанные руки…

Дик Сэнд бросился к дереву, на которое указывал Том. Затем, возвратившись назад, он сказал.

— Молчите Том! Не говорите никому!..

На земле валялись отрезанные человеческие руки. Рядом с ними лежали обрывки цепей и сломанные колодки.

К счастью, миссис Уэлдон не видела этого страшного зрелища.

Гэррис стоял в стороне. Если бы кто-нибудь взглянул на него в эту минуту, он был бы поражен переменой, которая произошла в американце: его лицо дышало теперь неумолимой жестокостью.

Динго подбежал к окровавленным останкам и злобно зарычал.

Юноше стоило большого труда отогнать собаку.

Между тем старый Том замер в неподвижности, как будто его ноги вросли в землю. Не в силах оторвать глаз от колодок и цепей, он бормотал несвязные слова:

— Я уже видел… видел… когда был маленьким… цепи, я видел… колодки…

Смутные воспоминания раннего детства теснились в его голове. Он хотел вспомнить… Он готов был заговорить…

— Замолчите, Том! — сказал Дик Сэнд. — Молчите, ради миссис Уэлдон! Ради всех нас, молчите!..

И юноша поспешил отвести в сторону старого негра.

Привал перенесли в другое место.

Старая Нан подала ужин, но никто к нему не прикоснулся: усталость превозмогла голод. Все смутно чувствовали какое-то неопределенное беспокойство, близкое к страху.

Сумерки быстро сгущались, и вскоре наступила темная ночь. Небо затянули густые грозовые тучи. На западе, далеко на горизонте, в просветах между деревьями мелькали зарницы. Ветер утих, и ни один листок не шевелился на деревьях. Дневной шум сменился тишиной. Можно было подумать, что густой, насыщенный электричеством воздух потерял звукопроводность.

Дик Сэнд, Остин и Бат караулили все вместе. Они до боли напрягали зрение и слух, чтобы не пропустить какого-нибудь подозрительного шороха. Но ничто не нарушало покоя и мрака леса.

Том, хотя и свободный от караула, не спал. Опустив голову, он сидел неподвижно, погруженный в воспоминания. Казалось, старый негр не мог оправиться от какого-то неожиданного удара.

Миссис Уэлдон укачивала своего ребенка, и все ее думы были только о нем.

Один лишь кузен Бенедикт спокойно спал: он не предчувствовал ничего дурного.

Вдруг около одиннадцати часов вечера вдали раздался долгий и грозный рев и тотчас же вслед за ним пронзительный вой.

Том вскочил на ноги и протянул руку в направлении густой чащи, находившейся не больше чем в миле от привала.

Дик Сэнд схватил его за руку, но не мог помешать Тому крикнуть:

— Лев! Лев!

Старый негр узнал рыканье льва, которое ему часто приходилось слышать в детстве…

— Лев! — повторил он.

Дик Сэнд потерял последнее терпение. Он выхватил нож и бросился к тому месту, где расположился на ночь Гэррис.

Американца не было. Вместе с ним исчезла и его лошадь.

Истина молнией озарила Дика Сэнда…

Отряд находился не там, где он думал!

«Пилигрим» потерпел крушение не у берегов Южной Америки!

Остров на океане, мимо которого прошел «Пилигрим», не был островом Пасхи! Это был какой-то другой остров!

Компас давал неверные показания. Он был испорчен!

Увлекаемый бурей, корабль уклонился далеко в сторону от правильного курса…

«Пилигрим» обогнул мыс Горн и из Тихого океана попал в Атлантический!

Ошибочными были вычисления скорости хода «Пилигрима»: буря удвоила эту скорость.

Вот почему ни на побережье, ни в лесу путешественники не встретили ни каучуковых, ни хинных деревьев! Они растут в Южной Америке, но область, где находились теперь путешественники, не была ни Атакамской пустыней, ни боливийскими пампасами!

Нет сомнения — Дик видел жирафов, а не страусов! Это слоны вытоптали дорожку в кустарнике! Это гиппопотамов Дик заметил в ручье. Муха, пойманная кузеном Бенедиктом, была страшной мухой цеце, от укусов которой гибнут целые караваны вьючных животных.

И это лев рычал в темноте!

А колодки, цепи, нож странной формы — то были орудия работорговцев. И отрезанные руки были руками черных невольников.

Португалец Негоро и американец Гэррис были сообщниками!

Наконец догадки Дика превратились в уверенность, и страшные слова сорвались с его уст:

— Африка! Экваториальная Африка! Страна работорговцев и невольников!

Работорговля! Все знают, что значит это страшное слово, которому не должно быть места в человеческом языке.

Позорная торговля людьми долгое время с большой выгодой производилась европейскими нациями, имевшими колонии за океаном. Прошло уже много лет после запрещения работорговли, однако и по сей день[92] она продолжает существовать в крупных масштабах во многих местах и главным образом в центральной Африке.

Еще в середине XIX века некоторые государства, именовавшие себя цивилизованными, отказывались поставить свою подпись под актом о воспрещении торговли людьми.

Многие думают, что купля-продажа живых людей — работорговля — давно прекращена. Ничего подобного!

Во второй части нашего повествования мы расскажем читателю, как происходит в наши дни охота на человека, грозящая обезлюдить целый континент. Читатель узнает, какие варварские набеги делаются ради того, чтобы поставлять даровую рабочую силу в некоторые колонии, как полыхают огнем разграбленные деревни, сколько льется крови при таких набегах и кто извлекает из них прибыль.

Начало торговли неграми-невольниками было положено в XV веке. Вот при каких обстоятельствах это произошло. Изгнанные из Испании мавры обосновались по другую сторону пролива[93] — на африканском побережье. Португальцы, которым в то время принадлежало это побережье, ожесточенно преследовали их. Некоторая часть беглецов была захвачена преследователями и доставлена в Португалию. Пленников обратили в рабов. Это были первые африканские рабы в Западной Европе после начала нашей эры.

Но пленные мавры в большинстве принадлежали к состоятельным семействам. Родственники предложили португальцам выкупить их, суля много золота. Однако куда девать иностранное золото? Им была нужна рабочая сила для работы в нарождающихся колониях. Короче говоря, Португалии нужно было не золото, а рабы.

Убедившись в невозможности выкупить пленных родственников, богатые мавры предложили обменять их на большее количество африканских негров, которых маврам было очень легко добыть. Это предложение было выгодно португальцам, и они приняли его. Так было положено начало торговле рабами в Европе.

В конце XVI века эта гнусная торговля получила широкое распространение. Даже просвещенные люди того времени не находили в ней ничего предосудительного. Все государства покровительствовали работорговле, видя в ней средство быстрой и верной (верное средство) колонизации своих отдаленных владений в Новом свете.

Черные рабы могли жить и работать в таких местах, где европейцы, не привычные к тропическому климату, гибли тысячами. Поэтому специально построенные суда регулярно стали поставлять в американские колонии партии рабов-негров. Международная торговля людьми разрасталась, и вскоре на африканском побережье появились агентства. «Товар» недорого стоил на своей родине и давал огромную прибыль.

Многие великодушные люди подняли свой голос против купли-продажи людей. Во имя гуманности требовали они от европейских правительств закона о запрещении негроторговли.

В 1751 году во главе аболиционистского[94] движения стали квакеры.[95] Это произошло в той самой Северной Америке, где сотню лет Спустя вспыхнула война за отделение Юга от Североамериканского союза, одним из поводов к которой служил вопрос об освобождении негров.

Четыре северных штата — Виргиния, Коннектикут, Массачузетс, Пенсильвания — провозгласили отмену рабства и дали свободу своим черным невольникам.

Компания, начатая квакерами, не ограничилась пределами нескольких северных штатов Нового света. И по другую сторону Атлантического океана, особенно во Франции и Англии, усилились нападки на сторонников рабства.

В 1807 году Англия запретила торговлю рабами в своих колониях. Франция последовала ее примеру в 1814 году. Две могущественные нации заключили договор, который был подтвержден Наполеоном во время Ста дней.[96]

Однако этот договор не выполнялся. Корабли работорговцев продолжали бороздить волны и регулярно выгружали в колониальных портах свой груз «черного дерева».

Нужны были другие, решительные меры, чтобы побороть это зло. Соединенные Штаты в 1820 году, Англия в 1824 году приравняли работорговлю к пиратству и объявили, что с работорговцами будут поступать, как с пиратами. Это означало, что пойманным с поличным работорговцам угрожает немедленная казнь. Франция вскоре примкнула к этому договору. Но южные американские штаты, испанские и португальские колонии отказались присоединиться к договору о запрещении работорговли.

С большой выгодой для себя они продолжали торговать черными невольниками, несмотря на то, что «право досмотра» кораблей получило международное признание. Впрочем, этот досмотр обычно ограничивался проверкой документов подозрительных судов.

Новый закон не имел обратной силы. Закон запрещал приобретать новых рабов, но старым он не возвратил свободы.

Наконец, 14 мая 1833 года был издан закон об освобождении всех негров в британских колониях, и в августе 1838 года шестьсот семьдесят тысяч черных невольников получили свободу.

Десятью годами позже, в 1848 году, Французская республика освободила негров в своих колониях, — всего двести шестьдесят тысяч рабов.

В 1862 году президент Соединенных Штатов Америки Линкольн издал указ о повсеместном раскрепощении негров, и по окончании войны между северными и южными штатами все невольники Северной Америки стали свободными людьми.

Ныне работорговля существует только в испанских и португальских колониях и на Востоке, у турок и арабов.[97] Бразилия не освободила своих старых невольников, однако она прекратила прием новых, и дети негров-рабов рождаются в ней свободными людьми.

Но во внутренней Африке не прекращаются кровопролитные войны. Туземные вожди продолжают охотиться на людей, и в результате этих междоусобий целые племена попадают в рабство.

Невольничьи караваны следуют в двух противоположных направлениях. Первый путь лежит на запад, к португальской колонии Анголе; второй — на восток, к Мозамбику. Только небольшая часть несчастных невольников добирается живой до этих конечных пунктов следования караванов. Отсюда уцелевших отправляют кого на остров Кубу, кого на Мадагаскар, кого в арабские или турецкие провинции в Азии — в Мекку, Маскат.

Сторожевые суда не могут помешать этой торговле: при огромной протяженности береговой линии очень трудно наладить бдительный надзор.

Возникает вопрос: так ли уж велик размах этого возмутительного экспорта?

Да, очень велик! По осторожным подсчетам, не менее восьмидесяти тысяч рабов попадает на побережье, и это, видимо, представляет собой только десятую часть туземцев, остающихся в живых после избиения.

Там, где происходила эта омерзительная бойня, остаются лишь вытоптанные поля, дымящиеся развалины пустых селений. Там реки несут по течению трупы, и дикие звери завладевают местностью.

Ливингстон, идя по следам этих кровавых набегов, не узнал провинций, в которых он побывал несколькими месяцами раньше. Его свидетельство подтверждают все остальные путешественники — Грант, Спик, Бертон, Камерон, Стенли, посетившие лесистое плоскогорье центральной Африки — главную арену охоты за человеком.

То же зрелище безлюдья, опустошения и разгрома являют собой некогда цветущие селения в районе Больших Озер — обширной области, поставляющей «черный товар» на занзибарский рынок, и в Кука, и в Феццане, и к югу — вдоль берегов Ньяссы и Замбези, и к западу — в районе верховий Заира, который пересек Стенли.

Неужто работорговля в Африке прекратится только тогда, когда будет уничтожена вся черная раса? Неужто африканским неграм уготована та же судьба, какая постигла австралийских туземцев?[98]

Но ведь прошли уже три четверти нашего девятнадцатого века, а работорговля не уменьшается. Даже наоборот.

Нельзя замалчивать постыдное снисхождение к торговле людьми, какое проявляют многие представители европейских держав в Африке. Однако это неоспоримый факт. В то время как патрульные суда крейсируют вдоль африканских берегов Атлантического и Индийского океанов, внутри страны, на глазах у европейских чиновников, широко развернулся торг людьми. Здесь идут один за другим караваны захваченных невольников, и в заранее известные сроки происходят кровавые погромы, во время которых из каждого десятка негров девять убивают, чтобы десятого обратить в рабство.

Так обстоят дела в Африке и по сей день.

Теперь понятно, почему Дик Сэнд с таким ужасом воскликнул:

— Африка! Экваториальная Африка! Страна работорговцев и невольников!

Юноша не ошибался.

Это действительно была Африка, страна, где неисчислимые опасности грозили ему самому и всем его спутникам.

Но в какую часть континента непонятный случай забросил их? Несомненно, в западную, и это отягощало положение. Скорее всего «Пилигрим» потерпел крушение именно на побережье Анголы, где проходят караваны работорговцев из внутренних областей Экваториальной Африки.

Действительно, это было побережье Анголы, именно та часть Африки, которую несколько лет спустя ценой неимоверных усилий пересекли Камерон на юге и Стенли на севере. Из этой обширной территории, включающей в себя три провинции — Бенгуэллу, Конго и Анголу, — в то время была исследована только прибрежная полоса. Эта полоса тянется от Кунене на юге до Заира на севере. Два важнейших населенных пункта на этом побережье служат портами. Это — Бенгуэлла и Сан-Паоло де-Лоанда, столица колонии, принадлежащей Португалии.

Внутренние области экваториальной части материка в то время почти не были исследованы. Мало путешественников отваживалось углубляться в эти места. Сырые и жаркие территории, где свирепствуют лихорадки, где живут дикие туземцы, из которых некоторые до сих пор являются людоедами, где не прекращаются войны между племенами, — вот что представляет собой Ангола — одна из самых опасных областей Экваториальной Африки. Подозрительное отношение работорговцев ко всякому чужаку, пытающемуся проникнуть в тайну их бесчестной торговли, еще больше осложняет задачу путешественников, предпринявших поход в Анголу.

Тюккей в 1816 году поднялся вверх но течению Конго, за водопады Иеллала. Но ему удалось пройти не более двухсот миль Эта небольшая экспедиция не могла сколько-нибудь серьезно изучить страну, однако она стоила жизни большей части ее участников.

Тридцатью семью годами позже доктор Ливингстон прошел от мыса Доброй Надежды до верховьев Замбези. Отсюда в ноябре 1853 года со смелостью, которая осталась непревзойденной, он пересек Африку с юга на северо-запад, переправился через Куанго — один из притоков Конго — и 31 мая 1854 года прибыл в Сан-Паоло де-Лоанда. Ливингстон проложил первую тропинку в неизведанных просторах обширной португальской колонии.

Восемнадцать лет спустя двое смелых исследователей пересекли Африку с востока на запад. Преодолев неслыханные трудности, оба вышли на побережье Анголы: один — в южной, другой — в северной его части.

Первым этот переход совершил лейтенант английского флота Верней Камерон. В 1872 году возникли предположения, что экспедиция американца Стенли, высланная на поиски Ливингстона в область Больших Озер, терпит бедствие. Лейтенант Камерон вызвался отправиться по следам Стенли. Предложение было принято. Камерон выступил в поход из Занзибара.

Его сопровождали доктор Дильон, лейтенант Сесиль Мерфи и Роберт Моффа, племянник Ливингстона.

Перейдя Угого, он встретил тело Ливингстона, которое его верные слуги несли к восточному берегу.

Камерон всё же продолжал свое путешествие к западу. Его целью было во что бы то ни стало пересечь материк от океана к океану. Через Унианслибе, Угунда он дошел до Какуэле, где нашел дневники Ливингстона.

Камерон переплыл озеро Танганайка, одолел горы Бамбаре, переправился через реку Луалабу. Затем он посетил области, опустошенные недавними войнами, обезлюдевшие из-за набегов работорговцев: Килембу, Уруа, верховья Ломане, Улуду, Ловале. Он миновал девственные леса Куанзы, в которые Гэррис завел Дика Сэнда и его спутников. И, наконец, энергичный лейтенант увидел волны Атлантического океана. Это путешествие от Занзибара до Сан-Фелиппе в Бенгуэлле длилось три года и четыре месяца и стоило жизни двум спутникам Камерона — доктору Дильону и Роберту Моффа.

Американец Генри Стенли вскоре сменил англичанина Камерона на этом пути открытий. Известно, что этот неустрашимый корреспондент американской газеты «Нью-Йорк Геральд», отправившийся на поиски Ливингстона, нашел его 30 октября 1871 года в Уджиджи, на берегу озера Танганайка. Через несколько лет Стенли решил подробно исследовать берега Луалабы, с которыми в первое путешествие ему удалось ознакомиться только мельком. Камерон странствовал еще в дебрях центральной Африки, когда в 1874 году Стенли выступил из Багамо, на восточном побережье. Через год и девять месяцев, 24 августа 1876 года, он покинул опустошенный эпидемией оспы Уджиджи и после семидесятичетырехдневного перехода достиг Ньянгве, большого невольничьего рынка, где уже до него побивали Ливингстон и Камерон.

В Ньянгве Стенли был свидетелем кровавого набега отрядов занзибарского султана на области Марунгу и Маниуэма.

Отсюда Стенли решил предпринять исследование берегов Луалабы и пройти до самого ее устья. Сто сорок носильщиков, нанятых в Ньянгве, и девятнадцать лодок составляли его экспедицию. С первых же шагов отряд Стенли должен был сражаться с людоедами из Оугусу. Лодки пришлось тащить на руках, чтобы обойти непроходимые пороги реки. На экваторе, в том месте, где Луалаба изгибается к северо-северо-востоку, пятьдесят четыре лодки, в которых сидело много сотен туземцев, напали на маленькую флотилию Стенли. Стенли обратил их в бегство.

Затем Стенли поднялся до второго градуса северной широты и установил, что Луалаба не что иное, как верховья Заира, или Конго, и что, следуя по ее течению, можно выйти к берегу океана. Этот путь Стенли и выбрал. Дорогой ему почти каждый день приходилось отбивать нападения прибрежных племен. 3 июня 1877 года во время перехода через пороги Массаса погиб один из его спутников. 18 июня лодка Стенли, подхваченная потоком, понеслась прямо к водопаду Мбело, и сам он только каким-то чудом спасся от смерти.

Наконец 6 августа Генри Стенли прибыл в селение Ни-Санда, расположенное в четырех днях пути от берега океана. Еще через два дня он был в Банца-Мбукс. Здесь его ждали припасы, посланные навстречу экспедиции. В Бома, маленьком прибрежном городке, Стенли наконец разрешил себе отдохнуть. Трудности и лишения перехода через африканский материк преждевременно состарили этого еще молодого (ему не было и тридцати пяти лет) человека. Переход отнял у Стенли два года и девять месяцев жизни, но зато река Луалаба была исследована до самого устья. Было установлено, что наряду с Нилом, главной северной артерией, наряду с Замбези, главной восточной артерией, на западе Африки течет вторая в мире по многоводью и величине бассейна река длиной в четыре тысячи двести километров. Эта река, носящая в разных частях своего течения названия Луалабы, Заира и Конго, соединяет область Больших Озер с Атлантическим океаном.

Экспедиции Стенли и Камерона прошли вдоль северной и южной границ Анголы. Самая же область в то время, когда «Пилигрим» потерпел крушение, то есть в 1873 году, была еще почти не исследована. Всё, что о ней было известно, это то, что Ангола представляет собой главный западный невольничий рынок и что центрами работорговли в ней являются Вихе, Кассанго и Казонде.[99]

В эти-то гиблые места, затерянные в сотне миль от океанского побережья, Гэррис завлек Дика Сэнда и его спутников: слабую молодую женщину, умирающего от лихорадки ребенка и пятерых негров, один вид которых должен был возбудить алчность торговцев рабами.

Да, это была Африка, а не Южная Америка, где ни туземцы, ни звери, ни климат ничем не угрожали потерпевшим, где между хребтом Андов и океанским побережьем протянулась благодатная полоса земли со множеством поселений, в которых каждый путешественник легко найдет себе пристанище. Они были далеко, эти земли Перу и Боливии, куда буря наверное прибила бы «Пилигрима», если бы злодейская рука не изменила его пути!

Но это была Африка. Это была страшная Ангола, ее самая глухая часть к тому же, куда не заглядывали даже португальские колониальные власти и где под свист бичей надсмотрщиков тянулись караваны рабов.

Что знал Дик об этой стране, куда его привела измена Негоро? Очень немногое. Он читал сообщения миссионеров[100] XVI и XVII веков, читал о путешествиях португальских купцов, которые ездили из Сан-Паоло де-Лоанда по Заиру. Наконец он был знаком с отчетом доктора Ливингстона о его поездке 1853 года. Этих немногих сведений было достаточно, чтобы менее мужественному человеку внушить ужас.

Действительно положение было отчаянным.

Два человека сошлись в лесу, в трех милях от места ночевки отряда, руководимого Диком Сэндом. Свидание это было заранее условлено между ними.

То были Гэррис и Негоро.

Позже читатель узнает, как встретились на побережье Анголы ехавший из Новой Зеландии португалец с американцем, которому по делам работорговли постоянно приходилось объезжать эту область Западной Африки.

Гэррис и Негоро уселись у корней огромной смоковницы, на берегу быстрого ручейка, струившего свои воды между зарослями папируса.

Эти двое только что встретились и теперь рассказывали друг другу о случившемся за последнее время.

— Итак, Гэррис, — сказал Негоро,— тебе не удается завлечь еще дальше в глубь Анголы отряд «капитана» Сэнда, — ведь так зовут этого пятнадцатилетнего мальчишку?

— Нет, дружище, — ответил Гэррис. — Хорошо еще, что мне удалось заманить их на целую сотню миль от побережья! Последние дни мой «юный друг» Дик Сэнд не спускал с меня глаз. Его подозрения сменились уверенностью. Честное слово…

— Еще какая-нибудь сотня миль, — прервал его Негоро, — и эти люди наверняка попали бы в наши руки. Впрочем, и так мы постараемся не упустить их.

Гэррис пожал плечами.

— Куда они денутся? — сказал он. — Понимаешь, Негоро, ведь сам я едва унес ноги! Не раз я читал во взгляде моего «юного друга» желание послать мне полный заряд свинца прямо в живот, а надо тебе сказать, что мой желудок плохо варит сливовые косточки, которые отпускают в оружейных лавках по двенадцати штук на фунт.

— Понятно, — сказал Негоро. — У меня самого счеты с этим юнцом.

— Что ж, у тебя теперь есть возможность уплатить ему по всем счетам сполна, и даже с процентами! В первые дни похода мне нетрудно было выдавать Анголу за Атакамскую пустыню, — я ведь был там, однажды. Но потом малыш стал требовать «резиновых деревьев» и колибри; его мамаше понадобилось хинное дерево, а верзиле кузену — светящиеся жуки. Честное слово, я истощил до конца свою изобретательность! После того как мне пришлось уверять их, что перед ними не жирафы, а страусы, заставить их принять жирафов за страусов, я не знал уже, что и придумать. Да и «юный друг» не склонен был верить моим объяснениям, особенно после того, как мы напали на следы слонов. А тут еще, откуда ни возьмись, гиппопотамы! Ты понимаешь, Негоро, гиппопотамы и слоны в Америке так же неуместны, как честные люди в бенгуэллской каторжной тюрьме. Затем старого негра угораздило найти под деревом цепи и колодки, брошенные, очевидно, каким-то бежавшим невольником. И, наконец, где-то невдалеке зарычал лев. Согласись сам, не мог же я сказать, что это мурлычет домашняя кошка! Мне оставалось только вскочить в седло и ускакать.

— Понимаю, — ответил Негоро. — И всё же я предпочел бы, чтобы они забрались еще хоть на сотню миль в глубь страны.

— Я сделал всё, что мог, дружище, — возразил Гэррис. — Кстати, хорошо, что ты шел в почтительном отдалении от нас. Они как будто догадывались о твоем присутствии. Там была одна собачка, Динго… Она как будто не особенно расположена к тебе. Что ты ей сделал?

— Пока еще ничего, — сказал Негоро, — но в скором времени не премину всадить в нее пулю.

— Точно так же поступил бы с тобой Дик Сэнд, если бы заметил тебя на расстоянии выстрела. Кстати, должен признать, что мой «юный друг» — замечательный стрелок. И в своем роде он молодчина!

— Каким бы молодцом он ни был, Гэррис, он дорого заплатит за свою дерзость, — ответил Негоро.

Лицо португальца дышало жестокостью.

После минутного молчания американец снова заговорил.

— Кстати, Негоро, — сказал он, — когда мы с тобой так неожиданно встретились невдалеке от места крушения корабля, ты успел только попросить меня завести своих спутников как можно дальше в глубь страны. Но ты ни словом не обмолвился о том, что делал последние два года. А ведь два года в нашей бурной жизни — долгий срок. С тех пор, как старый Альвец послал тебя из Кассанго во главе невольничьего каравана, о тебе не было никаких известий. Признаться откровенно, я думал, что у тебя были неприятности с английскими патрульными судами и что в результате тебя вздернули на рей…

— Дело чуть-чуть не кончилось этим, Гэррис.

— Ничего, виселицы тебе всё равно не миновать.

— Спасибо!

— Что поделаешь, — ответил Гэррис с философским равнодушием. — Это неизбежный риск. Всякий, кто занимается работорговлей на африканском побережье, должен быть готов умереть не в своей постели. Значит, тебя поймали?

— Да.

— Англичане?

— Нет. Португальцы.

— До или после сдачи груза?

— После, — ответил Негоро после недолгого колебания. — Португальцы теперь делают вид, что они против работорговли, после того как недурно на ней нажились. На меня кто-то донес. За мной следили и выдали.

— И приговорили?..

— К пожизненному заключению на каторге в Сан-Паоло де-Лоанда.

— Тысяча чертей! — воскликнул Гэррис. — Каторга! Вот неподходящее место для таких людей, как ты и я, привыкших к жизни на вольном воздухе! Пожалуй, я предпочел бы виселицу.

— Повешенный бежать не может, тогда как с каторги…

— Тебе удалось бежать?

— Да, Гэррис. Ровно через пятнадцать дней после того как меня привезли на каторгу, мне удалось спрятаться в трюме английского парохода, отправлявшегося в Окленд, на Новую Зеландию. Бочка с водой и ящик с консервами, между которыми я прятался, снабжали меня едой и питьем в продолжение всего перехода. Я очень страдал в темном трюме. Но нечего было и думать выйти на палубу, пока судно находилось в открытом море: я знал, что стоило мне высунуть нос из трюма, как меня тотчас же водворят обратно, и пытка будет продолжаться, с той лишь разницей, что она перестанет быть добровольной. Кроме того, по прибытии, в Окленд меня сдадут английским властям, а те не преминут вернуть меня в кандалах обратно в Сан-Паоло де-Лоанда или просто сами вздернут на виселицу. По всем этим соображениям я предпочел путешествовать инкогнито[101].

— И без билета! — со смехом воскликнул Гэррис. — Фи, дружище, и тебе не стыдно? Ехать зайцем, да к тому еще на готовых харчах!

— Да, — вздохнул Негоро, — тридцать дней взаперти в тесном трюме…

— Ну, это уже позади, Негоро! Итак, ты поехал в Новую Зеландию, в страну маорийцев? Но ты ведь там не остался. Как же ты приехал обратно? Опять в трюме?

— Нет, Гэррис. Ты сам понимаешь, что там мной владела только одна мысль: вернуться в Анголу и снова взяться за работорговлю.

— Да, — заметил Гэррис, — мы любим свое дело… по привычке.

— В продолжение восемнадцати месяцев…

Негоро вдруг прервал рассказ. Сделав Гэррису знак молчать, он настороженно стал вслушиваться.

— Гэррис, — сказал он шопотом, — мне послышался какой-то шорох в зарослях папируса!

— Посмотрим, что там такое, — прошептал Гэррис, хватая ружье и готовясь стрелять.

Они поднялись, настороженно озираясь и прислушиваясь.

— Ничего нет, это тебе послышалось, — сказал Гэррис. — Просто ручеек разбух после дождей и шумит сильнее, чем обычно. За эти два года, дружище, ты отвык от лесных звуков. Но это не беда, скоро ты опять привыкнешь. Продолжай рассказ о своих приключениях. А затем мы потолкуем о будущем.

Негоро и Гэррис снова сели у подножья смоковницы, и португалец продолжал прерванный рассказ:

— В течение восемнадцати месяцев я прозябал в Окленде. Я сумел незаметно выбраться из трюма и выйти на берег. Но карманы у меня были пусты, хоть выверни, — ни одного доллара. Чтобы не умереть с голоду, мне пришлось браться за всякую работу…

— Значит, ты работал, как честный человек?

— Ты угадал, Гэррис.

— Бедняга!

— Всё это время я искал способов выбраться из этого проклятого места. Но случай слишком долго не представлялся. Наконец в Оклендский порт пришел китобой «Пилигрим».

— Тот корабль, что разбился у берегов Анголы?

— Тот самый. Миссис Уэлдон с сыном и кузеном Бенедиктом решили отправиться на нем в качестве пассажиров. Мне не трудно было получить службу на корабле: ведь я бывший моряк, служил вторым помощником капитана на невольничьем корабле. Я пошел к капитану «Пилигрима», но матросы ему были не нужны. К счастью для меня, судовой кок только что сбежал. Плох тот моряк, который не умеет кухарить. Тогда я отрекомендовался опытным коком. За неимением лучшего капитан Гуль нанял меня. Спустя несколько дней «Пилигрим» отчалил от берегов Новой Зеландии…

— Но, — прервал его Гэррис, — насколько я понял из слов моего «юного друга», «Пилигрим» вовсе не намеревался плыть к берегам Африки. Каким же образом судно попало сюда?

— Дик Сэнд, вероятно, до сих пор этого не понимает, — ответил Негоро, — и вряд ли вообще когда-либо поймет. Но тебе, Гэррис, я охотно объясню, как это произошло, а ты, если хочешь, можешь повторить мой рассказ своему «юному другу».

— Как же, не премину! — с хохотом сказал Гэррис. — Рассказывай, дружище, рассказывай!

— «Пилигрим», — начал Негоро, — направлялся к Вальпарайзо. Нанимаясь на судно, я думал только добраться до Чили. Ведь Чили на полпути между Новой Зеландией и Анголой, и я приблизился бы на несколько тысяч миль к западному побережью Африки. Но в пути обстоятельства изменились. Через три недели после выхода из Окленда капитан Гуль и все матросы погибли во время охоты на кита. В этот день на борту «Пилигрима» осталось только два моряка: молодой матрос Сэнд и кок Негоро.

— И ты вступил в должность капитана судна? — спросил Гэррис.

— Сначала у меня мелькнула такая мысль. Но я видел, что мне не доверяют. При этих условиях всё равно не удалось бы стать хозяином на борту. Поэтому, по зрелом размышлении, я решил остаться тем, кем был, то есть коком «Пилигрима».

— Значит, это чистая случайность, что корабль прибило к берегам Африки?

— Нет, Гэррис, — возразил Негоро, — случайной была только наша встреча как раз в том месте побережья, где потерпел крушение «Пилигрим». Перемена же курса судна и его появление у берегов Анголы — дело моих рук! Твой «юный друг» — сущий младенец в мореходстве: он умеет определять местонахождение судна в открытом море только при посредстве лага и компаса. И вот в один прекрасный день лаг упал на дно. А в другую не менее прекрасную ночь я подложил под нактоуз железный брусок и тем отклонил стрелку компаса; «Пилигрим», подхваченный сильной бурей, изменил курс… Дик Сэнд не мог понять, почему так затянулся наш переход. Впрочем, на его месте стал бы в тупик самый опытный моряк. Мальчик и не подозревал, что мы обогнули мыс Горн, но я, Гэррис, я видел его в тумане. Вскоре после этого я убрал железный брусок и вернул стрелку компаса в нормальное положение. Судно, подгоняемое сильнейшим ураганом, стремглав понеслось на северо-восток, как раз к берегу Анголы.

— И как раз в это время, — подхватил Гэррис, — случай привел меня на этот берег, чтобы встретить тебя и послужить проводником твоим приятелям и спутникам. Они были так уверены в том, что находятся в Америке, что мне легко было выдать Анголу за Нижнюю Боливию… Между ними и в самом деле есть сходство.

— И они действительно приняли ее за Боливию. Так же, как Дик Сэнд принял за остров Пасхи остров Тристан д’Акунья.

— Такую же ошибку сделал бы и всякий другой на его месте, Негоро.

— Знаю, Гэррис. Конечно, я использовал ошибку Дика Сэнда. И благодаря этому миссис Уэлдон и ее спутники ночуют под открытым небом в сотне миль от берега, в Экваториальной Африке.

— Но зато они знают теперь, где находятся.

— Какое это имеет сейчас значение? — воскликнул Негоро.

— Что ты собираешься сделать с ними? — спросил Гэррис.

— Что сделаю, то сделаю, — ответил Негоро. — А вот ты расскажи-ка мне, как поживает наш хозяин Альвец. Ведь я не видел старика больше двух лет.

— О, старый пройдоха чувствует себя как нельзя лучше! — ответил Гэррис. — Он очень обрадуется тебе.

— Он по-прежнему живет в Вихе? — спросил Негоро.

— Нет, дружище, вот уж год, как он перевел свою «контору» в Казонде.

— И дела хороши?

— О, да, тысяча чертей! — воскликнул Гэррис. — Дела хороши, хотя с каждым днем работорговля становится делом всё более трудным, особенно на этом побережье. Португальские власти с одной стороны, английские сторожевые суда с другой — всячески препятствуют вывозу рабов. Только в одном месте, на юге Анголы, в окрестностях Моссамедеса, можно более или менее спокойно грузить черный товар. Поэтому теперь все бараки до отказа набиты невольниками; мы ожидаем кораблей, которые переправят их в испанские колонии. Об отправке груза через Бенгуэллу и Сан-Паоло де-Лоанда говорить не приходится: губернатор и чиновники не хотят и слышать об этом. Старый Альвец подумывает о том, чтобы переселиться во внутренние области Африки. Он намерен снарядить караван в район Танганайки. Там можно выгодно поменять ткани на слоновую кость и рабов. Пока неплохо идет торговля с Верхним Египтом и Мозамбиком, снабжающими Мадагаскар невольниками. Но я боюсь, что скоро работорговцам нечего будет делать. Англичане с каждым днем укрепляются во внутренней Африке. Ливингстон — разрази его гром! — кончил исследование области Больших Озер и намеревается пробраться в Анголу. Говорят, что какой-то лейтенант Камерон предпринимает переход через весь материк, с востока на запад. Я слышал, что то же самое собирается сделать и американец Стенли. Все эти «исследователи» могут сильно повредить нам, Негоро. Если бы мы хорошенько понимали свои интересы, ни один из этих незваных гостей не вернулся бы в Европу, чтобы болтать о том, что они видели в центральной Африке.

Если бы кто-нибудь услышал беседу Гэрриса и Негоро, он мог бы подумать, что это говорят два почтенных негоцианта[102], сетующих на заминку в делах. Кому бы пришло в голову, что речь у них шла об отправке не мешков кофе, не кип хлопка, а живых людей? Эти «торговцы» не отличали справедливого от несправедливого. У них не было ни чести, ни совести, всякая мораль совершенно отсутствовала, а если она у них и была когда-нибудь, то они давно растеряли ее, участвуя в страшных жестокостях работорговли.

Гэррис с удовольствием отметил, что бывший агент работорговца Альвеца за два года не изменился. По-прежнему Негоро был способен на любое преступление. Гэррис не знал только, какие планы лелеет его сообщник в отношении потерпевших крушение на «Пилигриме». Поэтому он спросил Негоро:

— А теперь скажи, как ты собираешься разделаться со своими бывшими спутниками?

Негоро ответил, не задумываясь. Видно было, что план давно созрел в его голове:

— Одних продам в рабство, а других…

Португалец не докончил фразы, но угрожающее выражение его лица говорило яснее слов.

— Кого ты собираешься продать? — спросил Гэррис.

— Негров, которые сопровождают миссис Уэлдон, — ответил Негоро. — За старика Тома, пожалуй, немного выручишь, но остальные четверо — дюжие молодцы, и на рынке в Казонде за них дадут хорошую цену.

— Правильно, Негоро! — сказал Гэррис. — Четверо здоровенных негров, привычных к работе, не похожи на этих животных, которых доставляют из внутренней Африки. Само собой разумеется, что их можно с выгодой продать. Это редкий товар на рынках Анголы: негр, родившийся в Америке. Но, — продолжал он, — ты забыл сказать мне, не было ли на «Пилигриме» наличных денег?

— Пустяки! Мне удалось прикарманить всего несколько сот долларов. К счастью, у меня есть кое-какие виды на будущее…

— Какие, дружище? — с любопытством спросил Гэррис.

— Разные, — отрезал Негоро.

Казалось, он сожалел о том, что сболтнул лишнее.

— Остается, значит, прибрать к рукам этот ценный товар? — заметил Гэррис.

— Разве это так трудно? — спросил Негоро.

— Нет, дружище. В десяти милях отсюда на берегу стоит лагерем невольничий караван, который ведет араб Ибн-Хамис. Он ждет только моего возвращения, чтобы пуститься в путь в Казонде. Караван идет в сопровождении отряда туземных солдат, достаточно многочисленного, чтобы захватить в плен Дика Сэнда и его спутников. Если мой «юный друг» попытается отправиться к реке Куанзе…

— А если не попытается? — перебил Гэрриса Негоро.

— Наверное попытается! — ответил Гэррис. — Ведь мальчик умен и не подозревает об опасности, которая подстерегает его там. Дик Сэнд не захочет возвращаться на берег той дорогой, по какой мы шли. Он понимает, что неминуемо заблудится в лесу. Поэтому он будет стремиться дойти до какой-нибудь реки, впадающей в океан, и попробует спуститься вниз по течению на плоту. Другого спасения для его отряда нет. Я знаю мальчика, — он именно так и поступит.

— Да… пожалуй, — сказал Негоро после недолгого раздумья.

— Ты можешь сказать не «пожалуй», а «безусловно»! — воскликнул Гэррис. — Я так же уверен в этом, как если бы мой «юный друг» сам мне назначил свидание на берегу Куанзы.

— Значит, нам следует немедленно пуститься в путь, — сказал Негоро. — Я тоже знаю Дика Сэнда. Он не потеряет напрасно ни одного часа, а мы непременно должны опередить его.

— Что ж, в путь так в путь!

Гэррис и Негоро уже собрались уходить, как опять услышали тот же подозрительный шум в зарослях папируса, который и раньше обеспокоил португальца.

Негоро замер на месте.

Вдруг донесся приглушенный лай, и из зарослей вы бежала большая собака. Шерсть ее была взъерошена, пасть широко раскрыта. Она готова была броситься на людей.

— Динго! — вскричал Гэррис.

— О, на этот раз он не уйдет от меня! — ответил Негоро.

И в ту секунду, когда собака бросилась на него, португалец вырвал у Гэрриса ружье, живо вскинул его к плечу и выстрелил.

Раздался жалобный вой, и Динго исчез в густом кустарнике, окаймлявшем речку. Негоро поспешно спустился к самой воде.

Капельки крови запятнали несколько стеблей папируса, и кровавая полоса протянулась по прибрежной гальке.

— Наконец-то мне удалось свести счеты с этим проклятым псом! — воскликнул Негоро.

Гэррис молча наблюдал эту сцену.

— Я вижу, Негоро, — сказал он, — собака давно точила на тебя зубы.

— Точила, Гэррис. Ну, теперь она от меня отстанет.

— А почему она так ненавидит тебя?

— У нас с ней старые счеты,— уклончиво сказал Негоро.

— Старые счеты? — повторил Гэррис.

Негоро не ответил. Гэррис решил, что португалец скрыл от него какие-то прошлые свои делишки, но он не хотел настаивать.

Через несколько минут сообщники уже шли вдоль по течению ручья, направляясь к Куанзе.

«Африка!.. Экваториальная Африка!..» Эти грозные слова всё время звучали в ушах Дика Сэнда.

Перебирая в памяти события последних недель, юноша тщетно искал ответа на вопросы: каким образом «Пилигрим» очутился у этих опасных берегов? Как случилось, что он обогнул мыс Горн и перешел из одного океана в другой? Только теперь Дик мог отдать себе отчет, почему, несмотря на быстрый ход корабля, земля не показывалась так долго: пройденное «Пилигримом» расстояние было вдвое больше того перехода, какой он должен был совершить.

«Африка!.. Африка!..» — повторял Дик Сэнд.

Эпизод за эпизодом, он восстанавливал в памяти все обстоятельства загадочного плавания. Дик вспомнил, как разбился запасный компас, как пропал лаг из-за оборвавшейся веревки. И вдруг его осенила догадка: компас был намеренно испорчен!..

«На корабле, — думал он, — остался только один компас. Мне не с чем было сверить его показания. Однажды ночью меня разбудил крик старого Тома… Я застал на корме Негоро… Он оступился и упал на нактоуз… Не повредил ли он компас при падении?»

Словно луч света сверкнул в уме Дика Сэнда. Он ощупью подходил к разгадке тайны. Дик начинал понимать, насколько подозрительным было поведение Негоро. Он чувствовал руку Негоро в ряде несчастных «случайностей», которые сперва погубили «Пилигрим», а теперь угрожали гибелью и всем его пассажирам.

Но кто он, этот негодяй? Он утверждал, что никогда не был моряком, — правда ли это? Только опытный моряк мог задумать и осуществить гнусный план, который привел к берегам Африки.

Во всяком случае, если в прошлом и оставались невыясненными кое-какие обстоятельства, то в настоящем всё было ясно. Юноша точно знал, что находится в Экваториальной Африке, вероятно, в самой опасной части ее — в Анголе, в сотне миль от морского берега… Он знал, что Гэррис оказался предателем, — у Дика не оставалось никаких сомнений. Значит, американец и португалец с давних пор были знакомы друг с другом; случай свел их на этом побережье, и они совместно составили заговор против пассажиров «Пилигрима»…

Непонятным было только одно: что задумали эти негодяи? Можно было допустить, что Негоро не прочь за хватить в плен Тома и его товарищей, чтобы продать их в рабство. Понятно было, что португалец хочет отомстить ему, Дику Сэнду, за старые обиды. В этом была своя логика. Но миссис Уэлдон, но Джек? Что сделали негодяю-португальцу несчастная мать и ее маленький сын?

Если бы Дику Сэнду удалось подслушать беседу Гэрриса с Негоро, он знал бы, что надо думать обо всем этом и какие опасности угрожают миссис Уэлдон, пятерым неграм и ему самому.

Положение было ужасным, но юноша не потерял мужества. Он был капитаном на море, он останется капитаном и на суше. Его делом было — спасти миссис Уэлдон, маленького Джека и остальных людей, чью судьбу он держал в своих руках. Он только приступил к выполнению своей задачи. И он ее выполнит.

В продолжение двух или трех часов Дик Сэнд взвешивал и перебирал в уме всё то хорошее и дурное — увы, последнего было больше! — что сулило будущее.

Затем он поднялся на ноги, спокойный, твердый и полный решимости.

Первые лучи солнца уже осветили верхушки деревьев; все спали, кроме Дика и старого Тома.

Молодой капитан подошел к старику.

— Том, — тихо сказал он, — вы слышали рычание льва, вы видели цепи и колодки работорговцев. Значит, вы знаете, что мы находимся в центральной Африке?

— Да, капитан, я знаю.

— Так вот, Том: ни слова об этом ни миссис Уэлдон, ни вашим товарищам! Никто, кроме нас, не должен ничего знать. Мы не станем пугать никого.

— Да… вы правы, Дик… — ответил старый Том.

— Том, — продолжал юноша, — мы должны удвоить свою осторожность. Мы во вражеской стране. Страшная страна и страшные враги!.. Нашим спутникам мы скажем, что Гэррис изменил нам, — этого достаточно, что бы они были настороже. Пусть они думают, что нам угрожает нападение туземцев.

— Вы знаете, Дик, что можете всецело положиться на преданность моих товарищей?

— Знаю. И знаю, что я могу положиться на ваш здравый смысл и житейскую опытность, Том. Ведь вы не откажетесь помочь мне?

— Всегда и во всем, капитан!

Дик объяснил Тому свои намерения. К счастью, измена Гэрриса обнаружилась раньше, чем он успел осуществить свой план, поэтому Дику Сэнду и его спутникам не угрожала непосредственная опасность. Неожиданная находка колодок и цепей, брошенных бежавшими невольниками, а затем рычание льва преждевременно выдали нечестную игру американца. Гэррис понял, что он разоблачен, и удрал, не доведя отряд до того места, где его ждали сообщники. Поведение Динго свидетельствовало о том, что Негоро все последние дни шел по пятам за своими бывшими спутниками. Очевидно, он уже успел встретиться с Гэррисом, и сейчас они вместе разрабатывают план дальнейших действий. Дик не ожидал нападения раньше, чем через несколько часов, и он решил воспользоваться этим временем.

Их единственный план сводился к тому, чтобы как можно скорее вернуться на побережье. Оттуда, идя вдоль берега океана — на север или на юг, это было безразлично, — Дик намеревался добраться до ближайшего прибрежного поселения. Там они дождутся возможности вернуться на родину.

Но каким путем итти к берегу? Возвращаться назад по уже пройденной дороге? Дик Сэнд не считал это целесообразным. Гэррис не ошибался, когда утверждал, что юноша предпочтет избрать более короткий путь.

Действительно, было бы по меньшей мере неосмотрительным возвращаться старой дорогой, через лес — они пришли бы всего-навсего на то же место, откуда отправились. Да и Негоро со своими сообщниками пошел бы прямо за ними. Единственный способ уйти, не оставляя следов, — спускаться по реке. Кроме того, можно было меньше опасаться хищных зверей, которые до сих пор, по счастью, не подходили к ним близко. На реке не так страшна была бы встреча с дикарями: на прочном плоту, отлично вооруженные, Дик Сэнд и его товарищи могли с успехом сопротивляться нападению туземцев. В-третьих, такой способ передвижения был наиболее удобным для миссис Уэлдон и ее сына: ведь они были слишком утомлены дорогой. Если бы и миссис Уэлдон оказалась не в состоянии итти, нетрудно было сплести для нее носилки из ветвей, и, конечно, носильщики нашлись бы. Но тогда два негра из пяти были бы заняты ее носилками, а Дик Сэнд предпочитал, чтобы у всех его товарищей руки выли свободны На случай внезапного нападения.

Наконец, спускаясь на плоту вниз по течению реки, юноша чувствовал бы себя в своей стихии.

Осталось узнать, есть ли поблизости какая-нибудь судоходная река. Дик Сэнд полагал, что есть, и вот почему. Океан ограничивал эту местность с запада. С севера и с востока горизонт замыкали горы. Таким образом, река, которая впадала в Атлантический океан возле места крушения «Пилигрима», либо должна была иметь истоки в горах, либо русло ее, не доходя до гор, круто сворачивало на юг. В обоих случаях маленький отряд непременно должен был найти эту реку где-нибудь поблизости, а если не самую реку, то какой-нибудь из ее притоков.

У Дика Сэнда были все основания надеяться на это. На протяжении последних миль перехода характер местности изменился. Дорога шла под гору. Почва стала влажной. Во многих местах в траве змеились узенькие ручейки. Наверно, здесь изобилие подпочвенных вод. В последний день похода отряд шел некоторое время вдоль берега одного из таких ручейков. Нетрудно было снова разыскать его. Конечно, спустить плот по узкому, порожистому руслу этого ручья было бы невозможно. Но, идя по его берегу, отряд дойдет и до реки, в которую ручей впадает.

Такой простой план принял Дик после совещания со старым Томом.

С наступлением дня путешественники стали просыпаться один за другим. Миссис Уэлдон передала Нан еще спящего маленького Джека. В промежутках между приступами лихорадки личико ребенка было таким бледным, что на него больно было смотреть.

Миссис Уэлдон подошла к Дику Сэнду.

— Дик, — сказала она, оглядевшись кругом, —где Гэррис? Я его не вижу.

Юноша не хотел сообщать своим спутникам, где они находятся. Но измену американца он не собирался скрывать. Поэтому, не колеблясь, он ответил:

— Гэрриса нет здесь.

— Он поехал вперед? — спросила миссис Уэлдон.

— Он бежал, миссис Уэлдон, — ответил Дик Сэнд. — Гэррис оказался предателем. Он действовал заодно с Негоро, и они сговорились завлечь нас сюда.

— С какой целью? — спросила миссис Уэлдон.

— Не знаю, — признался Дик Сэнд. — Но зато я знаю, что нам нужно немедля вернуться к берегу океана.

— Этот человек… предатель, — проговорила миссис Уэлдон. — Я словно предчувствовала это! И ты думаешь, Дик, что у него сговор с Негоро?

— Да, миссис Уэлдон. Негоро шел всё время по нашим следам. Очевидно, случай свел этих двух мошенников, и…

— И я надеюсь, что они не расстанутся до тех пор, пока не попадутся мне под руку, — вмешался в разговор Геркулес. — Я им обоим разобью головы! — добавил гигант, размахивая огромными кулачищами.

— Но что делать с Джеком? — вскричала вдруг миссис Уэлдон. — Я так ждала приезда в гациенду Сан-Феличе! Ведь мальчику нужен уход!..

— Джек поправится, когда мы выйдем к берегу, там воздух здоровее, — сказал старый Том.

— Дик, — снова заговорила миссис Уэлдон, — уверен ли ты, что Гэррис изменил нам?

— Да, миссис Уэлдон, — коротко ответил юноша, не желавший пускаться в объяснения по этому поводу.

И, пристально глядя на старого негра, добавил:

— Этой ночью Том и я открыли его измену. Если бы он не убежал, я убил бы его!

— Значит, гациенда…

— Здесь нет ни гациенды, ни фермы, ни деревни! — ответил Дик Сэнд. — Миссис Уэлдон, я повторяю, нам нужно немедленно вернуться на берег океана.

— Той же дорогой, Дик?

— Нет, миссис Уэлдон. Мы спустимся вниз по реке на плоту. Течение доставит нас к морю. Это безопасный и неутомительный путь. Мы пройдем еще несколько миль пешком, и я не сомневаюсь, что…

— О, я полна сил, Дик! — воскликнула миссис Уэлдон, делая усилие, чтобы придать себе бодрый вид. — Я могу ходить. Я понесу своего сына…

— А мы-то на что, миссис Уэлдон? — возразил Бат. — Мы понесем вас обоих!

— Да, да, — подхватил Остин. — Возьмем две продольные ветви, две поперечные, сделаем подстилку из листьев…

— Благодарю вас, друзья мои, — ответила миссис Уэлдон, — но я предпочитаю итти пешком… И я пойду! В дорогу!

— В дорогу! — повторил Дик Сэнд.

— Дайте мне Джека, — сказал Геркулес. — Я быстро устаю, когда мне нечего нести.

И великан так нежно взял спящего ребенка на руки, что тот даже не проснулся.

Оружие было приведено в боевую готовность. Остатки провизии сложили в один тюк. Актеон легко взбросил этот тюк себе на спину; таким образом руки его товарищей оказались свободны.

Кузен Бенедикт, чьи длинные стальные ноги не знали усталости, первым был готов к походу. Заметил ли он, что Гэррис исчез? Было бы опрометчивым это утверждать. Кузену Бенедикту и вообще-то не было никакого дела до Гэрриса, а сейчас тем более, так как его постигло самое страшное из несчастий, какое только может обрушиться на энтомолога: кузен Бенедикт потерял очки и увеличительное стекло!

Ученый не знал, что Бат нашел оба драгоценных прибора в траве, возле места привала. По совету Дика Сэнда, Бат ничего не сказал кузену Бенедикту о своей находке. Дик надеялся, что теперь большой ребенок будет вести себя смирно в дороге: ведь без очков бедняга не видел, как говорится, дальше своего носа. Ученому указали место рядом с Актеоном и строго-настрого велели ни на шаг не отходить от него. Растерянный и подавленный, кузен Бенедикт не пробовал даже возражать; он покорно поплелся за своими спутниками, как слепой за поводырем.

Маленький отряд не прошел и пятидесяти шагов, как вдруг старый Том остановился.

— А где же Динго? — воскликнул он.

— В самом деле, где Динго? — спросил Геркулес.

И он громко позвал собаку. Раз, другой, третий… Ответом ему было молчание.

Дик Сэнд пожалел о пропаже собаки, которая всегда могла предупредить отряд о приближении опасности.

— Не побежал ли Динго за Гэррисом? — спросил Том.

— За Гэррисом? Нет… — ответил Дик Сэнд. — Но собака могла напасть на след Негоро: она всё время чуяла, что португалец идет за нами.

— Этот проклятый повар убьет ее, как только увидит! — воскликнул Геркулес.

— Если только Динго раньше не задушит его самого, — возразил Бат.

— Может быть, — сказал Дик Сэнд. — Но мы не можем задерживаться из-за собаки. Если Динго жив, он так умен, что сумеет разыскать и догнать нас. Вперед, друзья!

Стояла сильная жара. С самого утра горизонт был застлан тучами. Надвигалась гроза. Похоже было на то, что без раскатов грома день не обойдется. К счастью для путешественников, в лесу еще было сравнительно прохладно.

Чаща леса заметно поредела. То здесь, то там среди зарослей открывались обширные поляны, покрытые жесткой и высокой травой. На зеленом ковре этих лесных полян алели орхидеи, цвели желтый и синий имбирь, пышные бледные лобелии. Над цветами реяли тучи насекомых.

Лес уже не представлял больше непроницаемой чащи, но поражал разнообразием. Здесь росли масличные пальмы, из которых добывают ценное масло, кусты хлопчатника, образующие живую изгородь высотой в восемь-десять футов. Из стволов некоторых деревьев сквозь отверстия в коре, проточенные насекомыми, сочилась ароматная смола — копал. Кругом росли Дикие ли ионные деревья и гранатники, пальмы дум и делеб, баобабы, акации, мимозы. В воздухе стоял неуловимый запах ванили, но трудно было определить, какое растение источает этот аромат.

Все деревья и кусты ласкали взгляд свежей зеленью, несмотря на то, что стояло засушливое время года и только редкие дожди орошали плодородную почву.

Пора лихорадок была в самом разгаре. Но, как заметил Ливингстон, больной может избавиться от лихорадки, покинув место, где он ею заразился. Дик Сэнд знал это наблюдение великого путешественника. Когда обычный час приступа миновал, а мальчик продолжал спокойно спать па руках у Геркулеса, Дик поделился своими надеждами с миссис Уэлдон.

Отряд осторожно подвигался вперед. Местами земля хранила свежие следы людей или зверей. Там, где в кустарниках змеились протоптанные тропинки, можно было итти быстрее. Но чаще всего путникам приходилось самим прокладывать дорогу сквозь бесчисленные препятствия. Тогда, к великому огорчению Дика, маленький отряд подвигался вперед с убийственной медленностью. Перевитые лианами деревья стояли, как мачты со спутанным такелажем. Изогнутые ветви некоторых кустов походили на «кривые дамасские клинки, с той лишь разницей, что лезвия этих клинков были утыканы колючками. Змеевидные лианы, длиной в пятьдесят и шестьдесят футов, стлались по земле, и горе путнику, неосторожно наступившему на них: острые, как гвозди, шипы больно вонзались в ногу. Бат, Остин, Актеон топором прокладывали дорогу сквозь заросли. Лианы росли везде, обвивали деревья от самой земли до верхушек, с которых они свешивались длинными гирляндами.

Животные и птицы, населяющие эту часть Анголы, были не менее своеобразны, чем ее растительный покров. Множество птиц порхало под зелеными сводами леса. Но нетрудно догадаться, что люди, стремившиеся как можно скорее и незаметнее проскользнуть по лесу, не пытались подстрелить их. По счастью, дикие звери столь опасные в Африке, не появлялись вблизи маленького отряда.

Опять видели жираф, но эти быстрые животные моментально исчезли, испуганные появлением людей, которые редки в этих лесах; несколько раз в течение дня на горизонте поднималось к небу густое облако пыли: это стада буйволов бежали с шумом, похожим на грохот нагруженных тяжелой кладью телег.

Дик Сэнд вел свой отряд вдоль берега ручейка, стремясь достичь какой-нибудь полноводной реки.

К полудню отряд прошел три мили без единой неприятной встречи. О Гэррисе и Негоро не было ни слуху, ни духу. Динго также не появлялся.

Отряд остановился в бамбуковой рощице, чтобы отдохнуть и поесть. За завтраком не слышно было разговоров. Миссис Уэлдон снова взяла на руки сына. Она не сводила с него глаз. Есть она не могла.

— Вам непременно нужно поесть, миссис Уэлдон, — твердил Дик Сэнд. — Что с вами будет, если вы потеряете силы? Надо есть! Мы скоро снова двинемся в путь, найдем реку и тогда уж без всякого труда поплывем вниз к океану.

Миссис Уэлдон смотрела Дику прямо в глаза, когда он говорил это. Во взоре юноши светились несокрушимая воля и мужество. Глядя на него, глядя на пятерых негров, таких преданных и послушных, миссис Уэлдон почувствовала, что еще не пришла пора отчаиваться. Да и почему бы ей терять надежду? Ведь она думала, что находится на гостеприимной земле Америки. Измена Гэрриса не пугала миссис Уэлдон, так как она не представляла всей тяжести ее последствий.

Дик Сэнд, догадываясь о мыслях молодой женщины, должен был сделать над собой усилие, чтобы выдержать ее взгляд, не отводя в сторону глаз.

В этот миг маленький Джек проснулся и обвил ручонками шею матери. Глаза у него были ясные. Лихорадка не возвращалась.

— Тебе лучше, дорогой мой? — спросила миссис Уэлдон, прижимая к сердцу сына.

— Да, мама, — ответил Джек. — Но мне хочется пить.

Мать могла дать мальчику только холодной воды.

— Где мой друг Дик? — спросил он, выпив несколько глотков воды.

— Я здесь, Джек, — ответил Дик Сэнд, взяв ребенка за руку.

— А мой друг Геркулес?

— Здесь Геркулес, — ответил гигант, улыбаясь Джеку.

— А лошадка? — продолжал тот допрос.

— Лошадки-то и нет, Джек! Убежала! Теперь я буду твоей лошадкой. Разве ты не хочешь, чтобы я тебя катал?

— Хочу, — ответил ребенок. — Но как же я буду править? У тебя ведь нет уздечки.

— Это не беда, я возьму в рот узду, — сказал Геркулес, широко раскрывая рот, — а ты можешь дергать ее сколько тебе угодно.

— Нет, я буду тянуть потихоньку.

— Напрасно! У меня рот крепкий.

— А где же ферма мистера Гэрриса? — спросил мальчик.

— Скоро мы будем там, Джек, — ответила миссис Уэлдон. — Да, скоро, скоро…

— Разрешите отправиться в путь? — спросил Дик Сэнд, чтобы прекратить этот разговор.

— Пожалуйста, Дик, — ответила миссис Уэлдон.

После недолгих сборов отряд тронулся в путь, сохраняя прежний походный строй. Чтобы не отдаляться от берегов ручейка, пришлось углубиться в лесную чащу. Когда-то здесь были проложены тропинки, но теперь они заглохли: сорняки и лианы завладели ими. Около мили отряд продирался сквозь заросли, и на эту милю ушло почти три часа. Неграм пришлось прорубать дорогу, и они работали без отдыха. Геркулес, передав маленького Джека старой Нан, также принялся за это дело, да еще как принялся! Он шумно вдыхал воздух, взмахивал топором — ив чаще возникала просека, словно выжженная огнем.

К счастью, скоро миновала надобность в этой утомительной работе. В лесу открылся широкий проход, который под острым углом примыкал к ручейку и дальше следовал вдоль берега. То была тропа, проложенная слонами. Очевидно, большие стада — много сотен голов — часто проходили здесь, направляясь на водопой. Огромные ноги гигантских толстокожих оставили глубокие следы в рыхлой почве. Скоро, однако, стало ясно, что не только одни слоны пользовались тропой. Люди также не раз шагали по этой дороге, но не по доброй воле: этих людей подгоняли палочными ударами, как скот, который ведут на бойню. Во многих местах на земле валялись кости и человеческие скелеты, обглоданные дикими зверями. На них еще держались цепи.

В центральной Африке есть немало длинных дорог, словно вехами отмеченных человеческими останками. Невольничьи караваны совершают иногда переходы во много сотен миль. Несчастные рабы тысячами умирают в пути под кнутами свирепых надсмотрщиков, гибнут от лишений, нечеловеческой усталости, болезней. А сколько человек убивают надсмотрщики, когда караван начинает испытывать нехватку съестных припасов! Да, да! Если рабов нечем кормить, их расстреливают из ружей, закалывают ножами, зарубают саблями… Такие кровавые расправы совсем не редкость.

Это была дорога невольничьих караванов. Дик Сэнд и его спутники чуть не на каждом шагу натыкались на кучки костей. Приближение людей вспугивало больших козодоев. Птицы тяжело взлетали в воздух и кружили над тропой.

Миссис Уэлдон шла с открытыми глазами, но, казалось, ничего не видела. Дик Сэнд дрожал при мысли, что она начнет расспрашивать его: юноша надеялся привести отряд на берег океана, не признаваясь своим спутникам в том, что изменник Гэррис завлек их в глубь Экваториальной Африки. К счастью, молодая женщина не отдавала себе отчета в том, что происходило вокруг. Она снова взяла на руки сына, и спящий ребенок поглотил всё ее внимание. Нан шагала рядом с ней, и ни старая негритянка, ни ее хозяйка не задали юноше вопроса, которого он так боялся.

Старый Том шел, опустив глаза к земле. Он слишком хорошо знал, почему тропа усеяна человеческими костями.

Товарищи Тома озирались по сторонам с изумленным видом. Им казалось, что они идут по бесконечному кладбищу, где землетрясение разворотило могилы. Но и они ни о чем не спрашивали Дика.

Между тем берега ручейка раздались вширь, а русло заметно углубилось. Поток катился уже с меньшей стремительностью. Можно было надеяться, что либо сам ручей скоро станет судоходным, либо он приведет путников к какой-нибудь большой реке, впадающей в Атлантический океан.

Юноша твердо решил, невзирая ни на какие трудности, следовать вдоль ручья. Поэтому он без колебания покинул тропу, когда она отошла в сторону от воды.

Маленькому отряду снова пришлось продираться сквозь густые заросли. В хаосе перевитых лианами кустарников чуть не каждый шаг нужно было отвоевывать топором. Но эта чаща не была похожа на густые леса океанского побережья: деревья здесь росли реже. Над высокими травами поднимался временами бамбук. О присутствии здесь отряда путников можно было судить лишь по колыхающимся верхушкам стеблей, да иногда из них выглядывала голова Геркулеса.

Около трех часов дня путники наконец выбрались из лесу. Облик местности резко изменился. Впереди расстилалась бескрайняя равнина, затопляемая разливами рек во время дождливого периода. Болотистая почва густо поросла мхом. Кое-где над этим зеленым ковром покачивались грациозные папоротники.

Дик Сэнд во-время вспомнил, что в книгах Ливингстона упоминаются такие равнины. Отважный исследователь несколько раз попадал в эти предательские топи, где с оглядкой нужно делать каждый шаг, чтобы не увязнуть в болоте.

— Внимание, друзья! — сказал Дик, становясь . во главе отряда. — Пробуйте ногой землю, прежде чем сделать шаг!

— Как странно! — заметил Том. — Земля как будто размокла от дождей, а между тем все последние дни стоит засуха.

— Надвигается гроза, — ответил Бат.

— Тем больше оснований торопиться, — сказал Дик Сэнд. — Нужно оставить это болото позади, прежде чем разразится гроза. Геркулес возьмите Джека на руки! Бат и Остин, помогите миссис Уэлдон! А вы, господин Бенедикт… Позвольте, что вы делаете, господин Бенедикт?

— Я проваливаюсь, — просто ответил кузен Бенедикт.

И он действительно погружался в болото с такой быстротой, словно под его ногами внезапно раскрылся трап[103]. Актеон протянул ему руку, и ученый выбрался на поверхность земли, весь покрытый тиной, но очень довольный, так как драгоценная жестяная коробка с энтомологическими коллекциями осталась невредима. Дик приказал Актеону итти рядом и следить за незадачливым ученым.

Кузен Бенедикт неудачно «выбрал» яму: когда его вытащили, то из лужи поднялось множество пузырьков газа и распространился удушливый запах. Ливингстону не раз случалось по грудь проваливаться в болото. Он говорил, что эта пористая черная земля, из которой при каждом шаге брызжут струйки воды, похожа на гигантскую губку. Такие болота весьма опасны для пешеходов.

Дику Сэнду и его спутникам пришлось около полумили шагать по этой губчатой почве. В одном месте миссис Уэлдон по колена увязла в тине. Тогда Геркулес, Бат и Актеон сделали из бамбука носилки и уговорили миссис Уэлдон сесть на них. Она взяла на руки маленького Джека, и отряд снова двинулся вперед, стремясь поскорее миновать опасное место.

Итти было трудно. Актеону пришлось всё время поддерживать кузена Бенедикта. Том вел старую Нан, которая без его помощи непременно увязла бы в болоте. Остальные негры несли носилки. Дик Сэнд шел впереди отряда, выбирая дорогу. Это оказалось нелегким делом. Всего лучше было итти по закраинам болота, покрытым густой и жесткой травой. Но и здесь точка опоры часто оказывалась шаткой, и нога проваливалась в топь до колена.

Наконец к пяти часам пополудни топкое место осталось позади. Путники ступили на глину; но под тонким слоем твердого грунта чувствовалась болотистая подпочва. Видно, равнина была расположена ниже уровня соседних рек, и воды их просачивались в пористую землю.

Жара стояла удручающая. Было бы невозможно перенести ее, если бы между землей и палящими лучами солнца не протянулась завеса темных грозовых туч. В отдалении уже сверкала молния и глухо рокотал гром. Гроза могла разразиться с минуты на минуту.

Сильнейший ливень, порывы урагана, которые валят самые крепкие деревья, беспрерывное сверкание молнии — такова страшная картина африканской грозы. Дик Сэнд знал это и, естественно, очень тревожился. Отряд не мог провести ночь под открытым небом: равнине грозило затопление. Но Дик не видел впереди ни одного бугорка, где можно было бы найти пристанище от наводнения.

Как отыскать убежище в этой пустынной и голой котловине, где не растет ни одно деревцо, ни один куст?

На севере виднелась гряда невысоких холмов. Эти холмы представляли собой как бы стенку чаши. Там, на фоне светлой полосы, отделявшей линию горизонта от темного навеса туч, отчетливо вырисовывались силуэты нескольких деревьев.

Дик Сэнд не знал, найдется ли на этих холмах убежище от грозы. Но, по крайней мере, путникам там не угрожало наводнение.

— Вперед, друзья мои, вперед! — повторял юноша. — Еще какие-нибудь три мили, и мы выберемся из опасной котловины.

— Живей, вперед! — крикнул Геркулес.

Этот славный человек рад был посадить себе на плечи всех своих товарищей и тащить их из этого болота.

Слова Дика Сэнда подбодрили путников, и, невзирая на усталость, они быстро зашагали вперед.

Отряд был еще в двух милях от цели, когда разразилась гроза. К счастью, дождь начался не сразу после того, как первые вспышки молнии сверкнули в насыщенных электричеством тучах. Солнце еще не успело скрыться за горизонтом, но кругом стало совсем темно. Облачный купол медленно спускался; казалось — вот-вот он рухнет на землю. Красные и синие зигзаги молний бороздили небосвод в тысяче мест, опутывая равнину паутиной огней.

Каждую секунду маленький отряд могла поразить молния. На голой равнине, где не было ни одного деревца, группа путников рисковала притянуть электрические разряды.

Джек, которого разбудило грохотание грома, уткнулся личиком в грудь Геркулеса. Бедный мальчик боялся грозы, но, не желая огорчать мать, старался скрыть свой страх. Геркулес, делая саженные шаги, утешал ребенка, как умел.

— Не бойся, Джек, — повторял он. — Если гром приблизится к нам, я сломаю его пополам одной рукой. Я ведь сильнее грома!

И мальчик успокаивался, чувствуя, как силен его защитник.

С минуты на минуту должен был начаться дождь, и тогда из низко нависших туч на землю прольются потоки воды. Что станется с миссис Уэлдон и маленьким Джеком, если до начала ливня не найдется хоть какое-нибудь убежище?..

Дик Сэнд подошел к старому Тому.

— Что делать? — спросил он.

— Итти вперед, — ответил старик. — Дождь превратит эту котловину в непроходимую топь. Нам нельзя оставаться здесь.

— Разумеется, Том, разумеется, но надо найти хоть какой-нибудь приют. Хоть бы хижина какая попалась!..

Дик Сэнд вдруг умолк.

Ослепительно яркая молния осветила всю равнину от края до края.

— Что это там виднеется в четверти мили отсюда? — воскликнул он.

— И мне показалось там что-то… — ответил старый Том.

Лагерь? Не правда ли?

— Да, как будто лагерь… Но лагерь туземцев.

При новой вспышке молнии удалось лучше рассмотреть этот лагерь. На равнине симметричными рядами расположилось около сотни палаток высотой от двенадцати до пятнадцати футов. Но людей в лагере не было видно. Где же они? Если обитатели лагеря спрятались от грозы в палатки, маленькому отряду следовало как можно скорее бежать подальше, невзирая ни на какую бурю. Если же лагерь был покинут людьми, он мог послужить убежищем для путников.

«Я выясню это!» — сказал себе Дик Сэнд.

Обращаясь к старому Тому, он приказал:

— Не двигайтесь с места! Я пойду на разведку.

— Позвольте кому-нибудь сопровождать вас, Дик, — попросил старый Том.

— Нет, Том, я пойду один. Я незаметно подкрадусь к лагерю. Ждите меня!

Маленький отряд, во главе которого шагали Дик Сэнд и Том, остановился. Юноша шагнул в темноту, казавшуюся непроницаемой в промежутках между вспышками молний, и тотчас же исчез.

На землю упали первые крупные капли дождя.

— Куда ушел Дик? — спросила миссис Уэлдон, подходя к старому негру.

— Мы увидели какой-то лагерь, миссис Уэлдон, — ответил Том. — Может быть, это деревня. Наш капитан решил пойти на разведку, прежде чем вести нас туда.

Миссис Уэлдон удовлетворилась этим ответом.

Через несколько минут Дик Сэнд вернулся.

— Идите за мной! — радостно воскликнул он.

— В лагере никого нет? — спросил Том.

— Это не лагерь, — ответил юноша, — и не деревня. Это просто муравейники.

— Муравейники? — вскричал кузен Бенедикт, сразу оживившись.

— Да, господин Бенедикт, но муравейники вышиной по меньшей мере в двенадцать футов. Мы попробуем укрыться в них от непогоды.

— Но в таком случае это, должно быть, постройки тропических термитов. Эти гениальные насекомые умеют воздвигать монументальные сооружения, которые сделали бы честь любому архитектору.

— Термиты это или другие насекомые, но нам придется выселить их, господин Бенедикт, чтобы занять их место.

— Но они сожрут нас! И будут правы.

— Вперед! Вперед! — скомандовал Дик.

— Да погодите же! — наступал кузен Бенедикт. — Я думал, что такие термитники встречаются только в Африке.

— Вперед! — сердито крикнул Дик Сэнд.

Он боялся, что миссис Уэлдон обратит внимание на замечание ученого-энтомолога.

Маленький отряд поспешно последовал за Диком Сэндом. Поднялся сильный ветер. Тяжелые капли дождя забарабанили по земле. Буря разыгрывалась не на шутку.

Скоро путники добрались до ближайшего термитника. Им предстояло либо примириться с соседством термитов, либо изгнать их из жилья.

В нижней части конического сооружения, слепленного из красноватой глинистой массы, виднелось небольшое отверстие. Геркулес быстро расширил его ножом до таких размеров, что можно было в него пролезть.

К крайнему удивлению кузена Бенедикта, ни один из сотен тысяч термитов, которые должны были населять гнездо, не показывался. Неужто этот городок покинут владельцами?

Когда Геркулес кончил свою работу, Дик Сэнд и все его спутники поочередно скользнули внутрь постройки. Геркулес вполз последним. В ту же минуту дождь полил с такой силой, словно хотел погасить молнии.

Внутри конуса путешественникам не страшно было неистовство стихий. Счастливый случай привел их в убежище более надежное, чем палатка, чем даже хижина туземца.

Лейтенант Камерон, восхищаясь тем, что маленькие насекомые умеют строить такие огромные сооружения, говорил, что искусство термитов заслуживает большего удивления, чем искусство древних египтян, воздвигнувших пирамиды.

— Чтобы сравняться с термитами, — говорил он, — людям нужно было бы построить по меньшей мере гору Эверест![104]

Для путешественников было большим счастьем, что они нашли это убежище. Через несколько минут гроза разбушевалась вовсю — настоящая тропическая гроза!

Дождь не падал отдельными каплями, а лил струями. Временами потоки воды, настоящие водопады низвергались на землю. Словно необъятный бассейн в небесах перевернулся кверху дном, и вся вода сразу хлынула на землю. Такой ливень мгновенно превращает равнины в озера, а ручейки — в бурные потоки; реки выходят из берегов и затопляют огромные пространства. В отличие от зон умеренного пояса, в Африке сильнейшие грозы часто длятся по нескольку дней.

К счастью, толстые своды термитника оказались не проницаемыми для ливня. Обрушься на них целая Ниагара, и то ни одна капля воды не проникла бы внутрь конуса.

Как только путешественники заняли термитник, они первым долгом ознакомились с его устройством. При свете фонарика они увидели, что постройка представляет собой конус вышиной в двенадцать футов и диаметром у основания в одиннадцать футов. Толщина стен достигала одного фута.

По стенам лепились этажи камер, отделенные друг от друга широкими промежутками.

Может показаться невероятным, что полчища ничтожных насекомых строят такие замечательные сооружения, тем не менее это неоспоримо: городки термитов существуют и довольно часто встречаются во внутренних областях Африки. Голландский путешественник Смитмен пишет, что на верхушке одного из таких конусов уместились он сам и четверо его спутников. Ливингстон видел в Лундэ термитники из красной глины высотой в пятнадцать и даже двадцать футов. Лейтенант Камерон несколько раз издали принимал скопление таких построек за военный лагерь. В Ньянгве он обнаружил термитники-гиганты, достигавшие не двадцати, а сорока и пятидесяти футов высоты. Это были огромные конусы, с тонкими пристройками вроде колоколен.

— Какие термиты владеют искусством воздвигать такие удивительные сооружения?

— Это работа воинственных термитов, — не задумываясь сказал кузен Бенедикт, как только ознакомился с материалом, из которого был выстроен муравейник.

В свободной центральной части конуса, который дал приют маленькому отряду, не хватало места для всех путников. Но в промежутках между ярусами камер свободно мог уместиться не очень толстый человек. Внутренность постройки напоминала большой шкаф с полками или комод с открытыми ящиками. Эти ящики были поделены на миллионы крохотных ячеек. Ящики располагались ярусами, один над другим, как койки в пароходной каюте. На верхних «койках» разместились миссис Уэлдон, маленький Джек, Нан и кузен Бенедикт. На нижних кое-как устроились Остин, Бат и Актеон. Дик Сэнд, Том и Геркулес остались на полу.

— Друзья мои, — сказал юноша двум неграм, — вода начинает заливать пол. Надо сделать насыпь из глины. Но только берегитесь, не завалите входа — тогда прекратится доступ воздуха, и мы задохнемся!

— Но ведь мы проведем здесь только одну ночь, — возразил старый Том.

— Ну так что же? Нужно воспользоваться случаем и отдохнуть хорошенько. Ведь за десять дней мы в первый раз ночуем под крышей!

— Да, десять ночей мы провели под открытым небом, — согласился Том.

— Кроме того, — продолжал Дик Сэнд, — возможно, что мы задержимся здесь на день-другой, — термитник как будто представляет надежное убежище. Я воспользуюсь этим временем, чтобы выяснить, далеко ли река, которую мы ищем. Быть может, мы проживем здесь и дольше — до тех пор, пока не построим плот: тут нам не страшна непогода. Итак, за работу: сделаем насыпь, чтобы в нашем домике было сухо!

Приказание Дика Сэнда тотчас же было исполнено. Геркулес разрушил топором нижний ярус камер и навалил глину на пол термитника. Пол таким образом поднялся почти на целый фут. Дик Сэнд проследил за тем, чтобы входное отверстие, через которое в конус поступал воздух, осталось открытым.

Путешественники могли только радоваться, что термиты покинули свое убежище. Ведь если бы в постройке осталась хотя бы небольшая часть постоянных обитателей, люди уже не могли бы занять ее.

Давно ли термитник оставлен хозяевами?

Кузена Бенедикта чрезвычайно удивило то, что термиты покинули свой дом, и он занялся выяснением этого вопроса. Спустившись на пол, он вооружился фонарем и стал осматривать самые потаенные закоулки конуса. Ему удалось обнаружить «главный склад» термитов, то есть место, где эти трудолюбивые насекомые хранят свои продовольственные запасы.

Этот склад помещался в нижнем ярусе. Кузен Бенедикт нашел здесь несколько капель еще не успевшей затвердеть камеди, — значит, термиты совсем недавно доставили ее на склад.

— Нет, нет! — воскликнул ученый, словно возражая какому-то оппоненту. — Нет, эту постройку хозяева покинули совсем недавно!

— Кто же спорит с вами, господин Бенедикт? — сказал Дик Сэнд — Когда бы термиты ни покинули свое жилище — год тому назад или сегодня, — для нас важно лишь одно: нам его уступили.

— Нет, — возразил кузен Бенедикт, — очень важно узнать, почему термиты ушли отсюда. Ведь вчера, а может быть и сегодня утром, эти хитроумные сетчатокрылые еще жили здесь: видите, даже камедь не успела затвердеть…

— Но какое нам до этого дело, господин Бенедикт? — спросил Дик Сэнд.

— Только инстинкт мог заставить термитов покинуть свое жилище. Посмотрите: в ячейках не осталось ни одного насекомого! Больше того, они заботливо унесли все яички до последнего. Так вот, я повторяю, что предусмотрительные насекомые чувствовали приближение грозной опасности.

— Быть может, они предвидели, что мы вторгнемся в их жилище? — смеясь, сказал Геркулес.

— Ерунда! — сердито сказал кузен Бенедикт, которого задела за живое шутка негра. — Неужели вы считаете себя сильнее этих храбрых насекомых? Несколько тысяч термитов быстро превратили бы вас в чистенький скелет, если бы нашли ваш труп на своем пути.

— Велика хитрость — обглодать мертвеца! — сказал Геркулес, не желавший сдаваться. — А живого Геркулеса им не съесть! Я легко раздавлю сотню тысяч термитов!..

— Двести тысяч, пятьсот тысяч, миллион, — живо возразил кузен Бенедикт, — но не миллиард! А миллиард термитов съест вас, живого или мертвого, обгложет до последней косточки!

Во время этого спора, который на первый взгляд мог показаться праздным, Дик Сэнд задумался. Замечание кузена Бенедикта произвело на него большое впечатление. Он не сомневался, что ученый, отлично знающий повадки насекомых, не ошибся в своих предположениях. Если инстинкт побудил термитов покинуть, городок,— значит, пребывание в нем действительно грозило какой-то опасностью.

Но так как нечего было и думать уйти из этого убежища в минуту, когда гроза бушевала с невиданной яростью, Дик Сэнд не стал ломать голову над тем, что казалось совершенно необъяснимым, и только заметил:

— Вы сказали, что термиты оставили на складе свои запасы продовольствия, господин Бенедикт? Это напоминает мне, что свои-то мы принесли с собой. Предлагаю поужинать. Завтра, когда гроза пройдет, мы решим, что делать дальше.

Нан приготовила ужин. Как ни велика была усталость путешественников, она не ослабила их аппетита. Консервам, запаса которых должно было хватить еще на два дня, был оказан отличный прием. Сухари не успели промокнуть под дождем, и в продолжение нескольких минут только и слышно было, как они хрустят под крепкими зубами Дика Сэнда и его товарищей. А Геркулес работал своими мощными челюстями, как настоящая мельница.

Но миссис Уэлдон едва притронулась к еде и не ела бы ничего, если бы Дик не просил ее об этом. Дику показалось, что мужественная женщина чем-то озабочена, что она печальнее, чем во все предшествующие дни. А между тем маленький Джек чувствовал себя лучше. Лихорадка не возвращалась к нему, и теперь он спокойно спал. Дик Сэнд не знал, чему приписать уныние миссис Уэлдон.

И без слов ясно, что кузен Бенедикт воздал должное ужину. Не следует, однако, думать, что ученого занимало качество или количество кушаний, которые он поглощал. Нисколько! Он был просто рад случаю во время ужина прочитать спутникам лекцию о термитах. Ах, если бы в покинутой постройке остался хоть один термит, один-единственный!..

— Эти изумительные насекомые, — начал ученый свою речь, мало заботясь о том, слушают ли его товарищи, — принадлежат к сетчатокрылым. В состав этого отряда входят пять групп: скорпионовые мухи, муравьиные львы, золотоглазки, веснянки и термиты. Не может быть никаких сомнений в том, что насекомые, жилище которых мы — быть может, совершенно напрасно! — заняли, принадлежат к последней из перечисленных групп.

Дик Сэнд с этой минуты начал внимательно слушать лекцию кузена Бенедикта.

Уж не сообразил ли тот после находки городка термитов, что путешественники находятся в Африке? Это было вполне возможно, хотя ученый вряд ли представлял себе, какая роковая случайность забросила его вместо одного материка на другой. Поэтому Дик с большой тревогой слушал лекцию.

А кузен Бенедикт, оседлав любимого конька, понесся во всю прыть.

— У термитов, — продолжал он, — усики короткие и состоят из восьми — тридцати одного членика, ротовые части у них — грызущие. Термитов часто называют «белыми муравьями», но это неправильно: они не состоят ни в каком родстве с муравьями. Прозвали их так потому, что, подобно муравьям, термиты живут большими общинами, а их повадки напоминают муравьиные. Большинство термитов в термитнике — это бесплодные бескрылые рабочие. Рабочих с особенно большими головами и очень сильными челюстями называют «солдатами». Затем имеются самка и самец. В молодости они крылаты и могут летать, но после свадебного полета утрачивают крылья. Эта пара, «царь» и «царица», как их часто называют, занята только одним — размножением.

— А какие термиты построили этот конус? — прервал ученого Геркулес.

— Конечно, тот вид, который известен науке под названием «воинственных термитов», — ответил кузен Бенедикт таким тоном, словно говорил о македонском или каком-нибудь другом античном племени, славящемся своей воинской доблестью.

— Где обычно водятся воинственные термиты? — спросил Геркулес.

— В Африке, — ответил кузен Бенедикт, — в центральной Африке и отчасти в южных ее областях. Ведь Африка — прославленная страна насекомых. Стоит прочитать, что писал о муравьях Ливингстон в последних своих заметках, доставленных Стенли. Этому путешественнику, несравненно более счастливому, чем я, довелось быть свидетелем великого сражения между двумя армиями муравьев — черными и красными. Черные — туземцы называют их «сирафу» — победили. Побежденные красные муравьи после мужественного сопротивления вынуждены были покинуть поле битвы. Но они отступили в полном порядке, захватив с собой яички Ливингстон утверждает, что никогда ни люди, ни животные не проявляли такого воинственного пыла. Укуса сильных челюстей сирафу боятся даже львы и слоны. Ничто не может остановить натиск армии муравьев — ни деревья, на которые они легко взбираются, ни ручьи, — они переходят через них по своеобразным висячим мостам, образованным их сцепившимися телами. А как многочисленны полчища муравьев! Другой исследователь Африки, дю-Шайю, в течение двенадцати часов наблюдал прохождение одной нескончаемой колонны черных муравьев. Впрочем, что удивительного в том, что путешественник видел такие огромные полчища муравьев? Ведь все насекомые поразительно плодовиты: вот, например, самка воинственного термита может снести в день до шестидесяти тысяч яичек. Туземцы употребляют в пищу этих насекомых. Подумайте, друзья мои, что может быть вкуснее печеных термитов!

— А вы едали их, господин Бенедикт? — спросил Геркулес.

— Пока нет. Но я буду их есть!

— Где?

— Здесь!

— Но ведь мы не в Африке! — поспешно сказал старый Том.

— Нет… Нет…— ответил кузен Бенедикт. — А между тем до сих пор ученые встречали воинственных термитов и их городки только на африканском побережье. Ох, уж эти путешественники! Они не умеют смотреть. Впрочем тем приятнее. Я уже обнаружил муху цеце в Америке. Моя слава еще больше возрастет оттого, что я первый нашел здесь также и воинственных термитов Какой материал для сенсационной статьи! Что там статья, — для толстого тома с вкладными листами таблиц и цветных рисунков! Ученый мир Европы будет потрясен.

Ясно, что кузен Бенедикт и не подозревал горькой правды. Бедняга ученый и его спутники, исключая Дика Сэнда и старого Тома, всё еще верили, что они в Америке.

Должны были произойти другие, несравненно более важные события, чтобы их в этом разуверить.

Было уже около девяти часов вечера, когда кузен Бенедикт кончил свою речь. Заметил ли он, что большинство слушателей заснуло под его энтомологические рассуждения? Вряд ли. Но кузену Бенедикту и не нужны были слушатели. Он говорил для себя. Геркулес боролся со сном дольше других, но вскоре усталость заставила и его закрыть глаза, и тут замкнулся и его слух.

Быть может, кузен Бенедикт еще долго продолжал бы разглагольствовать, но сон начал одолевать его, и в конце концов он полез на свою «верхнюю полку» под сводом конуса.

В термитнике воцарилась тишина, а под открытым небом буря продолжала наполнять пространство грохотом грома и блеском молний. Ничто не указывало на то, что гроза близится к концу.

Фонарь погасили, и внутренность конуса погрузилась в темноту.

Казалось, все крепко спали. Но, несмотря на чрезвычайное утомление, Дику Сэнду было не до сна. Мысли осаждали его. Он всё думал о своих спутниках, о том, как их спасти. Их страдания не кончились с крушением «Пилигрима». Новые испытания, быть может, еще более тяжкие, ожидали путешественников, если они попадут во власть туземцев.

Но как избежать этой опасности, самой страшной из всех, угрожавших маленькому отряду на пути к берегу океана? Гэррис и Негоро не без злого умысла завели путешественников в дебри Анголы. Но чего добивался негодяй-португалец? На что и на кого был он так зол? Юноша старался убедить себя, что Негоро ненавидит только его одного. Еще и еще раз он перебирал а памяти все события, происшедшие во время плавания «Пилигрима»: встречу с потерпевшим крушение «Вальдеком», охоту на китов, гибель капитана Гуля и всех матросов… Дик Сэнд вспоминал, как в пятнадцать лет он стал капитаном и как в споре с Негоро он своей властью, властью капитана, принудил его подчиниться; вспомнил свои угрозы заковать его в кандалы и всадить ему пулю в лоб. Ах, почему он не сделал этого? Если бы он тогда же выбросил Негоро за борт, не было бы этих ужасных катастроф!..

Так думал юноша.

Он вспомнил крушение «Пилигрима». Вспомнил, как мирная Боливия постепенно превратилась для него в Анголу, страшную Анголу с ее убийственными лихорадками, дикими зверями и людьми, которые были опаснее зверей! Удастся ли маленькому отряду избежать столкновения с теми и другими на пути к океану? Удастся ли Дику осуществить свой план — добраться до морского берега на плоту? Будет ли этот способ передвижения менее утомительным и более безопасным, чем пеший поход сушей?

Дик гнал от себя сомнения. Он знал, что ни Джек, ни миссис Уэлдон не выдержат нового стомильного перехода по этой негостеприимной стране.

«Какое счастье, — думал он, — что миссис Уэлдон и остальные не подозревают, как опасно наше положение! Только старый Том и я знаем, что Негоро завел корабль в Африку, а его сообщник Гэррис заманил нас в глубь Анголы!»

Чье-то дыхание коснулось лба Дика Сэнда. Нежная рука оперлась на его плечо. Взволнованный голос прошептал ему на ухо:

— Я всё знаю, мой бедный Дик!

Дик Сэнд не смог выговорить ни слова в ответ на это неожиданное признание. Но миссис Уэлдон и не ждала ответа. Она вернулась на свое место рядом с маленьким Джеком; юноша не успел удержать ее.

Итак, миссис Уэлдон знала всё…

Невидимому, события последних дней посеяли в ее уме сомнения, и одного слова «Африка», произнесенного кузеном Бенедиктом, было достаточно, чтобы эти сомнения превратились в уверенность.

«Миссис Уэлдон всё знает! — говорил себе Дик Сэнд. — Что ж, пожалуй, это к лучшему. Она не теряет бодрости духа, — значит, мне и подавно нельзя впадать в уныние!»

Теперь Дик с нетерпением ждал наступления дня. Как только забрезжит свет, он отправится на разведку в окрестности городка термитов и разыщет реку, которая доставит маленький отряд к берегам Атлантического океана. Дик был уверен, что такая река протекает где-нибудь неподалеку. Теперь всего важнее было избежать встречи с туземцами, — Гэррис и Негоро, может быть, уже направили их по следам путешественников.

До рассвета было еще далеко. Ни один луч света не проникал внутрь конуса. Раскаты грома, глухо доносившиеся сквозь толстые стены, свидетельствовали о том, что гроза всё еще не утихает. Прислушавшись, Дик различил шум непрекращающегося ливня. Но тяжелые капли дождя падали не на твердую землю, а в воду. Дик сделал из этого вывод, что вся равнина затоплена.

Было около одиннадцати часов вечера. Дик Сэнд почувствовал, что какое-то оцепенение, предвестник крепкого сна, овладевает им. Что ж, можно хоть отдохнуть немного. Но тут у него мелькнула мысль, что наваленная на полу глина, намокнув, может закрыть вход в термитник и преградить доступ воздуха, а без притока свежего воздуха десять человек, разместившиеся в тесном конусе, рисковали задохнуться.

Дик Сэнд соскользнул на пол; разрушенный первый этаж камер повысил его уровень на целый фут. Эта глиняная площадка пока что была сухой. Воздух свободно проникал внутрь конуса, а вместе с ним и отблески беспрерывно сверкающих молний и раскаты грома. Несмотря на проливной дождь, гроза не утихала.

Всё было в порядке. Казалось, никакая опасность не угрожает людям, занявшим покинутое термитами жилище. Дик Сэнд решил дать себе несколько часов отдыха, но из осторожности он лег на полу, у входа в конус. Здесь он первым мог поднять тревогу, если бы случилось что-нибудь неожиданное. Здесь его разбудят первые лучи занимающейся зари, и он тотчас же отправится на разведку.

Положив ружье рядом с собой, Дик прислонился головой к стене и мгновенно заснул крепким сном.

Разбудило его прикосновение чего-то холодного. Он вскочил на ноги. К ужасу своему, он увидел, что вода заливает термитник. Вода прибывала с такой быстротой, что в несколько секунд уровень ее поднялся до нижних полок, где спали Том и Геркулес.

Дик разбудил их и рассказал о новой опасности.

Том зажег фонарь и осветил внутренность конуса.

Достигнув уровня в пять футов, вода перестала прибывать.

— Что случилось, Дик? — спросила, проснувшись, миссис Уэлдон.

— Пустяки, — ответил юноша. — Нижняя часть конуса затоплена. Должно быть, вследствие ливня река вышла из берегов и разлилась по равнине.

— Отлично! — воскликнул Геркулес. — Это значит, что река действительно близко.

— Да, — сказал Дик Сэнд, — и по течению этой реки мы спустимся к океанскому побережью. Не беспокойтесь, миссис Уэлдон, вода не поднимается выше, и верхние ярусы останутся сухими.

Миссис Уэлдон не ответила. Что касается кузена Бенедикта, то он спал, как настоящий термит.

Пятеро негров глядели на воду, отражавшую свет фонаря, и ждали распоряжений Дика Сэнда.

Юноша приказал сложить оружие и остатки провизии на верхний ярус, чтобы их не подмочило наводнением.

Теперь он молчал и следил за уровнем воды в термитнике.

— Вода проникла через входное отверстие? — спросил Том.

— Да, — ответил Дик Сэнд, — и теперь она преграждает доступ наружному воздуху.

— Давайте сделаем новое отверстие в стене, выше уровня воды, — предложил старый негр.

— Пожалуй… нет, Том; если у нас здесь набралось только пять футов воды, это не значит, что снаружи вода не стоит выше… Там уровень может достигать семи футов, восьми, а может быть, и больше.

— Вы думаете, Дик?

— Я думаю, что вода, проникнув в конус, сжала заключавшийся в нем воздух, и теперь этот сжатый воздух не дает ей подняться выше. Но если мы прорубим отверстие в стене, воздух вырвется наружу, давление упадет, и уровни воды снаружи и внутри конуса сравняются. Если же уровень воды снаружи стоит выше, чем здесь, то вода будет подниматься до тех пор, пока ее снова не остановит сжатие воздуха. В этом конусе мы — как рабочие в водолазном колоколе.

— Что же нам делать? — спросил Том.

— Сначала хорошенько обдумать, а потом уж действовать, — ответил Дик Сэнд. — Неосторожность может стоить нам жизни.

Это замечание было совершенно правильным. Дик был прав также, когда сравнивал затопленный разливом термитник с водолазным колоколом. Но воздух в водолазном колоколе беспрестанно обновляется при посредстве специальных насосов. Водолазы свободно дышат и не испытывают других неудобств, кроме тех, какие связаны с длительным пребыванием в помещении, где воздух находится под большим давлением. В конусе же к этим неудобствам присоединялось то, что вода заняла около трети объема помещения, а воздух мог обновиться только в том случае, если будет пробито в стене отверстие, сообщающееся с атмосферой. Но пробивать такое отверстие — это значило подвергнуться риску, о котором говорил Дик Сэнд, и, быть может, только ухудшить положение.

Пока что уровень воды внутри конуса оставался неизменным. Повыситься он мог только в двух случаях: во-первых, если в стене будет пробита дыра и окажется, что снаружи вода стоит выше, чем внутри конуса; во-вторых, если уровень разлива реки поднимется еще выше. В обоих случаях вода оставит внутри термитника только небольшое пространство, в котором отравленный выдыхаемой углекислотой воздух будет сжат с еще большей силой.

Дику пришла в голову мысль, что разлив может сорвать с места конус. Но по зрелом размышлении он отверг такое предположение: постройка термитов была чрезвычайно прочной.

Итак, больше всего следовало опасаться, что гроза затянется надолго и, следовательно, усилится разлив. Если уровень разлива в котловине достигнет тридцати футов, то есть поднимется на восемнадцать футов над верхушкой конуса, воздух внутри него будет испытывать сжатие почти в одну атмосферу.

А между тем у Дика были все основания опасаться усиление разлива. В самом деле, ведь подъем воды зависел не только от этого невероятного ливня; возможно, что какая-нибудь из протекавших поблизости рек вышла из берегов и затопила глубокую котловину. В таком случае следовало допустить, что конус целиком находится под водой и из него уже нельзя выбраться, даже пробив верхушку.

Дик Сэнд тревожно спрашивал себя, как поступить: ждать ли событий, или ускорить развязку?

Было уже три часа утра. Путешественники, молчаливые и неподвижные, прислушивались к отзвукам грозы, глухо доносившимся снаружи. Непрестанный гул и рокот свидетельствовали о том, что борьба стихий не кончилась.

Старый Том обратил внимание на то, что вода в конусе продолжает подниматься.

— Я также заметил это, — сказал Дик Сэнд. — Значит, и снаружи вода прибывает. Иначе уровень ее не мог бы подняться внутри конуса.

— К счастью, подъем чуть заметный, —- сказал Том.

— Но неизвестно, когда он прекратится, — ответил Дик Сэнд.

— Капитан Дик, — сказал Бат, — если хотите, я попробую выбраться из термитника. Я нырну и вылезу через отверстие…

— Лучше я сам попытаюсь это сделать, — ответил Дик.

— Нет, нет! — горячо возразил Том. — Позвольте нырнуть моему сыну. Вы можете положиться на него. А если он не сумеет вернуться… вы придумаете еще что-нибудь… — И топотом старик добавил: — Не забывайте, что вы нужны миссис Уэлдон и маленькому Джеку!..

— Хорошо, — сказал Дик. — Ступайте, Бат. Если конус затоплен, не пытайтесь возвращаться. Мы тогда постараемся выбраться тем же путем, что и вы. Но захватите с собой топор и, если верхушка термитника выступает над водой, постучите нам. Услышав этот сигнал, мы начнем ломать потолок изнутри. Понятно?

— Понятно, — ответил Бат.

— Ну, иди сынок, — сказал Том, пожимая руку Бату.

Бат набрал большой запас воздуха в легкие и нырнул.

Глубина воды в конусе превышала пять футов. Перед Батом стояла нелегкая задача: найти под водой входное отверстие, пролезть сквозь него и затем подняться на поверхность. Всё это нужно было проделать за несколько секунд.

Прошло полминуты. Дик решил, что негр уже выбрался на воздух, как вдруг из воды показалась голова Бата.

— Ну, что? — спросил Дик Сэнд.

— Отверстие завалило глиной, — ответил Бат, переведя дыхание.

— Отверстие завалено! — повторил Том.

— Да, — сказал Бат, — очевидно, вода размыла глину. Я ощупал рукой всю стену и не нашел отверстия.

Дик Сэнд покачал головой. Маленький отряд был герметически закупорен в этом конусе, быть может, к тому же, затопленном разливом.

— Если старого отверстия нет, нужно сделать новое, — сказал Геркулес.

— Погодите! — воскликнул Дик, удерживая Геркулеса, который взял топор и собрался уже нырнуть.

Юноша крепко задумался и только после долгого молчания заговорил снова:

— Нет, мы сделаем другое. Весь вопрос заключается вот в чем: покрывает ли вода верхушку термитника, или нет? Просверлив скважину в потолке, мы получим ответ на этот вопрос. Но если конус затоплен, воздух моментально вырвется наружу, вода заполнит всё пространство и мы погибнем. Тут нужна осторожность…

— Но и мешкать не следует, — заметил старый Том.

В самом деле, вода в конусе продолжала понемногу подниматься. Уровень ее достиг шести футов. Миссис Уэлдон, Джек кузен Бенедикт и Нан забрались на верхний, сухой ярус, до которого вода еще не дошла; но все остальные были уже по пояс в воде.

Надо было спешить испробовать предложенный Диком способ. Юноша решил сначала просверлить скважину в стене на расстоянии одного фута от поверхности воды, то есть в семи футах от пола. Если в отверстие ворвется наружный воздух, это будет означать, что конус выступает над водой. Напротив, если окажется, что отверстие просверлено ниже уровня разлива, вода в конусе начнет подниматься. Тогда, быстро заткнув скважину, нужно будет сверлить новую, футом выше, и так далее. Если окажется, что и отверстие в потолке не сообщается с воздухом, — значит, вода в котловине стоит выше пятнадцати футов и весь городок термитов затоплен. В этом случае Дику Сэнду и его спутникам грозила самая ужасная и мучительная смерть: медленная гибель от удушья…

Дик Сэнд знал это, но хладнокровие ни на мгновение не покидало его. Он заранее учел все возможные последствия принятого им решения. Но бездействовать дальше было опасно: и без того воздух внутри конуса был уже настолько испорчен, что путешественники начали испытывать муки удушья.

Дик выбрал ружейный шомпол с винтовой нарезкой на конце, чтобы просверлить скважину в стене. При быстром вращении он довольно легко вгрызался в глиняную стену. Диаметр отверстия был лишь на несколько миллиметров больше диаметра шомпола, но воздух сумеет пробить себе дорогу и через такое незначительное отверстие.

Геркулес, подняв фонарь, светил Дику Сэнду. У Актеона оставалось в запасе еще несколько свечей, так что беречь огонь не было оснований.

Через минуту шомпол просверлил стену насквозь. Тотчас же послышался глухой шум, похожий на звук, с каким пузырьки воздуха пробиваются сквозь толщу жидкости. Воздух с силой вырывался из конуса, и вода быстро прибывала.

Это означало, что отверстие вышло наружу под водой…

— Придется повторить! — хладнокровно сказал Дик Сэнд. Он поспешно заткнул отверстие комком глины.

Подъем воды прекратился, но уровень ее успел повыситься примерно на восемь дюймов. Это значило, что настолько же уменьшился объем, занятый воздухом. Дыхание становилось затрудненным, так как кислорода в воздухе осталось мало. Пламя в фонаре покраснело, и яркость света уменьшилась.

Дик Сэнд принялся сверлить второе отверстие, на фут выше первого. Если и эта попытка окончится неудачей, вода внутри конуса поднимется еще выше… Но надо было рисковать!

В то время как Дик Сэнд буравил стену в новом месте, послышался голос кузена Бенедикта:

— Так вот оно что! Теперь всё понятно!

Геркулес направил луч света на кузена Бенедикта. Лицо ученого сияло от радости.

— Понятно, почему эти умные насекомые покинули свое жилище! — говорил кузен Бенедикт. — Они предчувствовали наводнение! О, этот инстинкт, этот инстинкт, друзья мои! Термиты хитрее нас! Много!

И, высказав таким образом свое отношение к событиям, кузен Бенедикт умолк.

В это мгновение Дик Сэнд, просверлив скважину в стене, потянул к себе шомпол. Снова послышалось то же бульканье. Снова вода начала подниматься внутри конуса… И это отверстие оказалось ниже уровня разлива!

Положение было поистине ужасным. Миссис Уэлдон, к ногам которой уже подступила вода, взяла на руки сына. Все задыхались в тесном пространстве, у всех шумело в ушах и учащенно билось сердце. Фонарь почти не давал света.

— Неужели весь конус находится под водой? — прошептал Дик Сэнд.

Чтобы выяснить это, нужно было просверлить третью скважину — в самой верхушке конуса. Удушье, смерть — вот что грозило путешественникам, если последняя попытка окажется такой же неудачной, как две предыдущие. Остаток воздуха вырвется наружу, и вода заполнит весь конус.

— Миссис Уэлдон, — сказал Дик, — вы знаете, в каком мы положении. Если мы будем медлить, нам не хватит воздуха. Если и последняя попытка кончится неудачей, вода затопит весь термитник. Спастись мы можем только в том случае, если верхушка конуса выступает из воды. Я предлагаю рискнуть… Согласны ли вы?

— Я согласна, Дик, — просто ответила миссис Уэлдон.

В эту минуту огонь в фонаре погас от недостатка кислорода. Миссис Уэлдон и ее спутники очутились в полнейшем мраке.

Геркулес уцепился за одну из боковых перегородок. Только голова его выступала из воды. Дик Сэнд взобрался к нему на плечи и стал сверлить шомполом отверстие в самой верхушке конуса. Здесь глина была толще и тверже. Шомпол с трудом уходил вглубь. Дик продолжал сверлить с лихорадочной быстротой. Он был охвачен ужасным волнением: сквозь узенькую скважину через несколько мгновений в конус ворвется либо свежий воздух, а с ним — жизнь, либо вода, а с ней смерть!

Вдруг послышался пронзительный свист. Сжатый воздух вырвался из конуса наружу… но сквозь отверстие блеснул свет. Вода внутри конуса поднялась еще на восемь дюймов и остановилась на этом уровне. Очевидно, между уровнями воды снаружи и внутри термитника установилось равновесие.

Итак, верхушка конуса поднималась над водой. Путешественники были спасены!

В термитнике раздалось громовое «ура!», причем особенно выделился мощный голос Геркулеса.

Тотчас же были пущены в ход ножи и топор. Пролом в верхушке конуса быстро расширялся, пропуская свежий воздух и первые лучи восходящего дня.

Дик первым высунул голову наружу. Из груди его вырвался крик. И тут же раздался свист, хорошо знакомый путешественникам по Африке, — свист летящей стрелы.

Дик Сэнд скользнул вниз. Но он успел разглядеть в нескольких сотнях метров от городка термитов лагерь туземцев.

Подле конуса, по затопленной равнине, плавали длинные пироги (лодки). В пирогах сидели туземные воины. С одной из этих пирог и стреляли, когда юноша выглянул из конуса.

В двух словах Дик Сэнд рассказал всё это своим товарищам. Схватив ружья, Дик, Геркулес, Актеон и Бат высунулись из отверстия и стали стрелять по этой лодке.

Несколько туземцев было убито. Дикие вопли и стрельба из ружей были ответом на их залп. Но что могла сделать горсточка путешественников против сотни воинов, окруживших их со всех сторон?

Термитник был взят приступом. Миссис Уэлдон, ее сын, кузен Бенедикт были схвачены и грубо брошены в одну из пирог. Они не успели даже попрощаться и пожать в последний раз руки друзьям, с которыми их разлучили. Дик Сэнд видел, как пирога, уносившая их, поплыла к лагерю туземцев.

Самого Дика, Нан, старого Тома и остальных негров бросили во вторую пирогу которая поплыла в другую сторону.

Двадцать воинов сидели в этой пироге, и еще пять больших пирог плыли вслед за ней. В этих условиях всякая попытка сопротивляться была обречена на неудачу, но всё-таки Дик Сэнд и его товарищи пытались бороться. Они ранили несколько человек и безусловно заплатили бы жизнью за свою дерзость, если бы воины не получили строгого приказа доставить их живыми.

Переезд длился всего несколько минут. Но в тот момент, когда пирога причалила к земле, Геркулес оттолкнул державших его воинов и выскочил на берег. Двое туземцев бросились к нему, но великан вырвал у одного из них ружье, взмахнул прикладом еще раз, и оба преследователя свалились на землю с проломленными черепами.

Через минуту, счастливо избежав града пуль, Геркулес скрылся в лесу.

Дика Сэнда и его спутников туземцы перетащили на берег и заковали в цепи, как рабов…

После наводнения, превратившего в озеро котловину, где находился городок термитов, вид местности изменился до неузнаваемости. Лишь конусообразные верхушки нескольких термитников поднимались над поверхностью воды в этом своеобразном бассейне.

Ливень вызвал стремительный подъем уровня воды во всех притоках Куанзы, и ночью река вышла из берегов.

Куанза, одна из крупнейших рек Анголы, впадает в Атлантический океан примерно в ста милях от места крушения «Пилигрима».

Дик Сэнд поступил вполне правильно когда искал на севере судоходную реку. Ручеек, вдоль берега которого он вел свой отряд, впадал непосредственно в Куанзу. Если бы не внезапное нападение туземцев, Дик Сэнд нашел бы реку в расстоянии одной мили от городка термитов. Маленький отряд погрузился бы на плот, который нетрудно было соорудить, и благополучно добрался бы до португальских поселений в низовьях реки. Туда часто заходят пароходы, и там путешественники были бы в полной безопасности.

Но судьба распорядилась иначе.

Замеченный Диком лагерь туземцев был разбит на холме по соседству с термитником, чуть не ставшим могилой путешественников. На вершине холма росла огромная смоковница. Под ее раскидистыми ветвями свободно могли уместиться пятьсот человек. Кто не видел этих африканских деревьев-гигантов, тот не может себе представить, насколько они велики.

Под сенью смоковницы расположился целый невольничий караван, тот самый, о котором Гэррис говорил Негоро. Агенты работорговца Альвеца гнали невольников в Казонде, на центральный рынок. Оттуда несчастных, отправляли в бараки на западное побережье или в Ньянгве, в область Больших Озер. В Ньянгве образовывались новые караваны, следующие на север — в Египет, или на восток — в Занзибар.

В лагере со спутниками Дика Сэнда обращались как с остальными туземными пленниками. Старую Нан, Тома, его сына Бата, Остина и Актеона разбили на пары и каждой паре надели на шею колодку — длинную, в шесть футов, рогатину с раструбами на концах в форме римской цифры V. Раструбы рогатины, плотно охватывавшие шею, замыкались железной скобой. Ужасные ошейники вынуждали невольников итти гуськом, не уклоняясь ни на шаг ни вправо, ни влево. Помимо этой рогатины, несчастных сковывали еще попарно тяжелой цепью, опоясывавшей им бедра. У невольников оставались свободными руки — но только для ношения тяжестей, и ноги — но только для ходьбы, а не для побега… И в таком положении они должны были брести под палящим солнцем целые сотни миль, подстегиваемые кнутом надсмотрщика — хавильдара.

Дик и его товарищи, обессиленные только что выдержанной борьбой, больше не оказывали сопротивления. Отчего им не удалось убежать, как Геркулесу? Но при всей его могучей силе что ждало его в этой ужасной стране? Но на что мог надеяться беглец, где против него были и голод, и дикие звери, и туземцы? Быть может, скоро он сам будет завидовать своим товарищам, попавшим в неволю!

А между тем они не могли рассчитывать ни на какое снисхождение со стороны начальников каравана. Эти последние — арабы и португальцы — говорили между собой на каком-то своем языке, а с невольниками «разговаривали» только угрожающими жестами и окриками.

Дик Сэнд был белым, и работорговцы не решались обращаться с ним, как с остальными. Его обезоружили но цепей не надели. Зато к нему приставили специального хавильдара, который не спускал с него глаз.

Дик Сэнд озирался по сторонам, ожидая, что сейчас покажутся Негоро или Гэррис, но они не появлялись. Несмотря на это, Дик ни на минуту не сомневался, что эти двое негодяев причастны к нападению на его отряд.

Ему пришла в голову мысль, что миссис Уэлдон, Джека и кузена Бенедикта отделили от остальных пленников по распоряжению американца или португальца. Не видя их в лагере, Дик подумал, что сообщники сопровождают свои жертвы. Куда же они отвели миссис Уэлдон? Как собираются поступить с ней? Эти тревожные мысли не давали Дику покоя и заставляли забывать о собственных бедах.

Караван, расположившийся на отдых под гигантской смоковницей, насчитывал в своем составе не менее восьмисот человек, среди них около пятисот невольников обоего пола, человек двести туземных солдат и около сотни носильщиков, надсмотрщиков — хавильдаров — и агентов работорговца.

Надсмотрщики были арабами или португальцами.

Трудно представить себе, как жестоко эти люди обращались с невольниками. Они били их смертным боем по всякому поводу, а тех, кто заболевал, не выдержав истязаний, приканчивали ударом ножа или пулей, ибо его уже нельзя было продать. Дисциплина в караване поддерживалась жестокостью.

В результате такого обращения редкий караван доходил до конца с половиной своего живого «груза». Остальные устилали своими костями караванные пути из внутренних областей Африки к берегу океана.

Легко представить себе нравственный облик европейцев-португальцев, сопровождавших невольничьи караваны в качестве агентов работорговца. Это подонки общества, выброшенные из своей страны, преступники, беглые каторжники. Таким человеческим отребьем были и Негоро и Гэррис. Они служили у крупнейшего работорговца — Хозе-Антонио Альвеца, о котором Камерон сообщил много интересных сведений.

Работорговцы вербовали солдат, конвоирующих невольников, большею частью среди туземцев. Но охота на людей не являлась монополией работорговцев. Местные негритянские царьки тоже устраивали кровавые набеги на своих соседей и с той же целью. Пленников — мужчин, женщин и детей — царек-победитель продавал тем же работорговцам за несколько метров коленкора, за пригоршню пороха, за ружья, за розовые или красные бусы, а в голодные годы, говорит Ливингстон, — за горсть маиса.

Отряд солдат, сопровождавший караван Альвеца, являл собою типичный образец наемной африканской армии. Это было сборище полуголых бандитов, вооруженных длинноствольными кремневыми ружьями. С такой охраной агентам работорговца было нелегко справиться. Эта банда всегда очень неохотно подчинялась приказам. Она сама назначала часы выступления в поход и остановки для отдыха. Несговорчивых агентов охрана быстро вынуждала к уступкам угрозой покинуть караван.

Тяжелую кладь каравана несли на плечах сами невольники — мужчины и женщины, но работорговцы всё же нанимали некоторое количество носильщиков — «пагазисов». Им доверяли тюки с особенно ценным товаром, главным образом со слоновой костью. Иной раз попадались такие большие слоновые бивни, что для переноски каждого из них требовалось по два носильщика. Из прибрежных факторий слоновую кость отправляли на рынки в Хартум, Занзибар и Наталь. Труд носильщиков оплачивался по прибытии к месту назначения несколькими метрами хлопчатобумажной ткани, пригоршней каури (ракушек, заменяющих мелкие деньги в Африке), порохом, ниткой бус, а иногда — невольником, если у работорговца не было других ценностей или если он не рассчитывал много выручить за этого невольника.

В числе пятисот невольников каравана Альвеца было очень мало пожилых мужчин. Обычно во время набега на развалинах горящего селения беспощадно убивали всех мужчин старше сорока лет: рынок предъявлял спрос только на молодых, здоровых невольников и на детей. Не больше десятой части побежденных оставалось в живых после таких кровавых побоищ. Этим объясняется страшное обезлюдение Экваториальной Африки, где целые области обращены в пустыню.

Какое страшное зрелище представляло собой это человеческое стадо! Полуголые невольники, едва прикрытые лоскутом «мбузу» — жесткой ткани из лыка; женщины все в язвах от ударов бича; измученные, худые дети с окровавленными ногами; и матери стараются нести их на руках, несмотря на свою тяжелую ношу; людей с рогатками на шее, которые для них еще мучительнее цепей.

Эти несчастные люди, полуживые, с угасшим голосом, эти «скелеты из черного дерева», как выразился Ливингстон, могли бы разжалобить даже дикого зверя. Но надсмотрщиков-арабов это зрелище не трогало, а надсмотрщики-португальцы, по словам Камерона, еще более жестоки, чем даже арабы.[105]

За пленниками был установлен строжайший надзор как во время похода, так и на стоянках. Дик Сэнд понимал, что нечего и думать о побеге. Его тревожила участь миссис Уэлдон. Никаких сомнений не могло быть: Негоро участвовал в захвате молодой женщины и ее сына. Какую цель преследовал португалец, разлучая потерпевших крушение на «Пилигриме», Дик Сэнд не знал еще. Но Негоро способен на любое преступление; сердце юноши обливалось кровью при мысли об опасностях, угрожающих миссис Уэлдон.

«Ах! — повторял он. — Подумать только, что я мог пристрелить и одного и другого негодяя и не сделал этого!»

Снова и снова юношу осаждали тревожные мысли. Миссис Уэлдон и маленький Джек совершенно беспомощны и одиноки. Кузен Бенедикт — для них не опора. Хорошо, если он сумеет позаботиться о себе. Наверное, всех троих отправили уже в какой-нибудь глухой уголок Анголы. Но кто понесет в дороге больного мальчика?

«Мать, — говорил себе Дик, — мать! Она возьмет Джека на руки и будет нести его до полного изнеможения, пока не упадет на дороге… Она сделает то же, что делают несчастные рабыни… И, как эти рабыни, она умрет в пути… Ах, если бы мне только очутиться с глазу на глаз с этими палачами!»

Но Дик сам был пленником. Он был одной из голов этого стада, которое хавильдары гнали в глубь Африки. Только один Геркулес мог прийти на помощь несчастной миссис Уэлдон.

И Дик Сэнд, как утопающий за соломинку, цеплялся за эту надежду. Дик считал, что он достаточно хорошо знает Геркулеса, чтобы сомневаться в нем, что, оставшись на свободе, Геркулес сделает всё, что в человеческих силах, для спасения товарищей и особенно миссис Уэлдон. Геркулес, наверное, идет вслед за пленницей и уже нашел способ дать ей знать, что помощь близка. А может быть, Геркулес задался целью сначала освободить его, Дика Сэнда, чтобы затем уже вдвоем итти на выручку миссис Уэлдон?

Дик живо представлял себе, как ночью Геркулес пробирается в лагерь невольничьего каравана. Он обманул бдительность стражи и, такой же черный, как остальные рабы, незаметно вмешался в их толпу. Вот он подползает к Дику, освобождает его и увлекает за собой в лес… Вот они оба на свободе!.. Чего только не сделают они для освобождения миссис Уэлдон!..

Так юноша переходил от отчаяния к надежде. Он не поддавался унынию, его энергичная натура не хотела сдаваться без борьбы. И Дик Сэнд готов был воспользоваться малейшей возможностью, чтобы начать борьбу.

Прежде всего следовало узнать, куда направлялся невольничий караван. Если конечным пунктом маршрута были фактории Анголы, то до них оставалось всего несколько дневных переходов. Но если караван шел во внутренние области Экваториальной Африки, то впереди лежали еще сотни и сотни миль пути. Главный невольничий рынок находился в Ньянгве, в области Больших Озер. Ньянгве лежит на меридиане, который почти точно делит Африку пополам. Но от лагеря на берегу Куанзы до Ньянгве было очень далеко, — путь должен был отнять много месяцев.

Не удивительно, что Дика так заботил вопрос, куда направляется караван: ведь из Ньянгве не стоило даже пытаться бежать. Если бы миссис Уэлдон, Дику, Геркулесу и прочим неграм посчастливилось вырваться из плена, они всё равно погибли бы в пути где-нибудь между областью Больших Озер и берегом океана.

Но скоро Дик Сэнд успокоился на этот счет. Не понимая языка, на котором говорили между собой начальники каравана, — то была смесь арабского языка с каким-то из африканских наречий, — он всё же заметил, что они часто называют один из местных невольничьих рынков. Речь шла о Казонде, и Дик знал, что это место — центр работорговли в Анголе. В Казонде, думал Дик, решится участь всех пленников, и он не ошибся.

Дик Сэнд, прилежно изучавший географию, знал, что расстояние от Лоанды до Казонде не превышает четырехсот миль. Следовательно, лагерь на Куанзе отстоял от этого невольничьего рынка не больше как в двухстах пятидесяти милях. В обычных условиях такой путь можно пройти за десять-двенадцать дней. Но так как невольничий караван уже был обессилен пройденной дальней дорогой, то Дик считал, что потребуется не менее трех недель на переход до Казонде.

Дику очень хотелось поделиться своими догадками со старым Томом и его товарищами. Для них было бы большим утешением узнать, что караван не загонят в дебри Экваториальной Африки, откуда невозможно выбраться. Но как передать эту приятную весть?

Четверо пленных негров находились на правом фланге лагеря. Они были скованы попарно: Актеон с Остином, Том с Батом. К ним были приставлены специальный хавильдар и стража — человек десять солдат.

Дик, свободный от оков, решил подойти поближе к своим товарищам, которые сидели на земле не дальше, чем в пятидесяти шагах от него Он стал незаметно приближаться к ним.

Вероятно, старый Том угадал намерение Дика. Он что-то шепнул своим товарищам, и те, прекратив разговор, стали внимательно следить за Диком Они не могли двинуться с места, но зато ничто не мешало им смотреть и слушать.

Вскоре Дик незаметно прошел половину расстояния. Он мог уже крикнуть Тому название города, куда направляется караван, и сколько приблизительно может продлиться дорога. Но ему хотелось поговорить с товарищами и условиться, как держать себя во время этого путешествия. Поэтому он продолжал незаметно подвигаться вперед. Сердце его бешено стучало — только несколько шагов отделяло его теперь от цели… Но вдруг хавильдар, словно разгадав его замысел, с воплем бросился ему наперерез. Солдаты, которых всполошил крик хавильдара, тотчас же подбежали и грубо оттолкнули Дика. Вслед за тем Тома и его спутников пинками погнали в противоположный конец лагеря.

Вне себя от гнева Дик Сэнд бросился на хавильдара. Он пытался вырвать у того из рук ружье и, когда это не удалось, оторвал ствол от ложа. Но солдаты всей гурьбой напали на него и повалили на землю. Разъяренные, они растерзали бы юношу на части, если бы не вмешался один из начальников каравана — высокий араб с очень злым лицом. Это был тот самый Ибн-Хамис, о котором Гэррис говорил с Негоро.

Араб произнес всего несколько слов, — Дик, конечно, не понял их значения, — но солдаты послушно оставили свою жертву и отошли в сторону.

Пленникам, видимо, запрещали общаться друг с другом. Но, с другой стороны, страже было строго приказано сохранить Дику жизнь. Кто мог отдать такие приказания, кроме Гэрриса или Негоро?

В это время раздался пронзительный звук рога и вслед за ним раскаты барабанной дроби. Отдых кончился. Лагерь снимался с места. Через мгновение все — начальники, солдаты, носильщики и невольники — были уже на ногах. Невольники разобрали тюки с поклажей и выстроились в колонну, впереди которой стал хавильдар с развернутым пестрым знаменем.

Затем был дан сигнал к выступлению.

Послышалась негромкая песня. Но пели не угнетатели, а угнетенные. И в песне этой звучала наивная вера в лучшее будущее и угроза палачам:

«Вы гоните меня в рабство — сила на вашей стороне. Но я скоро умру. Мертвый, я приду и убью вас!»

Гроза прошла, но небо всё еще хмурилось. В Экваториальной Африке в апреле начинается второй период дождливого сезона, так называемая «мазика». В это время дожди льют — чаще всего по ночам — в продолжение двух, а иногда и трех недель. Для невольничьего каравана это было новым и тяжким испытанием.

Ранним пасмурным утром караван покинул место привала и, отойдя от берега Куанзы, направился прямо на восток.

Пятьдесят солдат шагали впереди, около сотни — по бокам колонны, и остальные пятьдесят замыкали шествие, составляя его арьергард[106]. При таких условиях было бы трудно бежать, даже если бы люди не были скованы. Ряды невольников смешались. Женщины, подростки, мужчины и дети шли вперемежку, а надсмотрщики, не скупясь на удары, бичами подгоняли их. В толпе было несколько матерей с грудными детьми на руках. Некоторые женщины волочили за собой голых и босых младенцев, будучи не в силах нести их на руках.

Начальник каравана, тот самый араб Ибн-Хамис, который накануне вмешался в столкновенье Дика с хавильдаром, зорко следил за своим стадом. Он то пропускал колонну вперед, то вновь становился во главе ее. Ибн-Хамиса и его помощников мало занимали страдания носильщиков, но они не могли не считаться со «своими» людьми; всё время то солдаты вымогали увеличения пайка, то требовали более частых остановок. На этой почве часто возникали споры. Хавильдары вымещали свою злобу на несчастных невольниках. Всю дорогу не смолкал ропот солдат и носильщиков, угрозы и брань хавильдаров, крики истязуемых невольников. Шагавшие в последних рядах ступали по земле, орошенной кровью идущих впереди…

Дику так и не удавалось переговорить со своими товарищами, потому что их вели под усиленным конвоем в первых рядах каравана. Они шли гуськом, пара за парой, отделенные друг от друга рогатинами, не позволяющими шевельнуть головой.

Бичи надсмотрщиков полосовали их спины так же часто, как спины и всех остальных несчастных.

Бат, в паре с отцом, шел впереди, осторожно ступая, чтобы не тряхнуть рогатиной и не причинить боли Тому. Время от времени, когда хавильдар не мог слышать его, он шопотом старался ободрить старика. Когда он замечал, что Том устал, он старался замедлить шаг. Бедный малый даже не мог повернуться назад и посмотреть на отца. У Тома было хоть то утешение, что он видел сына, но часто старику приходилось горько расплачиваться за эту радость: он видел, как бич надсмотрщика оставляет кровавые полосы на спине Бата, и это было больнее, чем если бы наказывали его самого.

Актеон и Остин следовали за ними в нескольких шагах. Они были скованы так же, как Том и Бат, и подвергались таким же истязаниям. Как завидовали они Геркулесу: какие бы опасности ни угрожали ему в этих диких местах, он был свободен и мог бороться за свою жизнь!

В первые же минуты плена старый Том поведал своим товарищам горькую правду. С глубоким изумлением узнали Бат, Остин и Актеон, что они находятся в Африке, что они не должны рассчитывать ни на какое снисхождение со стороны людей, к которым попали в плен, и что Гэррис и Негоро — изменники и сообщники работорговцев.

Со старой Нан обращались не лучше, чем с остальными пленными. Она шагала в середине каравана, в группе невольниц-женщин. Ее сковали одной цепью с молодой матерью, у которой было двое детей — грудной младенец и мальчик трех лет, едва научившийся ходить. Нан взяла на свое попечение этого мальчика. Мать не посмела даже поблагодарить ее и только подняла на Нан глаза, в которых блестели слезы. Ребенок не поспевал за взрослыми, и длинный переход наверняка убил бы его. Нан взяла его на руки. Это была тяжелая ноша для старухи, и она боялась, что сил ее хватит ненадолго.

Нан несла маленького негритенка и думала о Джеке. Она представляла себе мальчика на руках у матери. Каково-то ей, бедняжке!.. Джек похудел за время болезни, но всё же слабенькой миссис Уэлдон было наверно трудно нести его. Где она теперь? Что с ней? Свидится ли с ней когда-нибудь ее старая нянька?

Дика Сэнда вели в арьергарде. Со своего места он не мог видеть ни Тома, ни его спутников, ни Нан, находившихся в первых рядах длинной колонны.

Дик шагал, настолько погруженный в грустные размышления, что только окрики надсмотрщика отрывали его от них. Дик не думал ни о самом себе, ни о трудностях предстоящего пути, ни о пытках, которые, быть может, уготовил для него Негоро. Его всецело поглощала забота о миссис Уэлдон.

Дик не отрывал глаз от земли: он пристально вглядывался в каждую помятую травинку, в каждую сломанную веточку, — он искал какой-нибудь след миссис Уэлдон.

Дик знал, что другого пути от Куанзы в Казонде нет. Значит, если миссис Уэлдон также отправили в Казонде, — а это предположение было весьма вероятным, — она неминуемо должна была пройти здесь. Юноша дорого бы дал за какое-нибудь указание на ее судьбу.

Так шли по дороге в Казонде Дик Сэнд и его товарищи.

Как ни велика была их тревога за собственную участь, как ни велики были их страдания, они не могли без содрогания глядеть на мучения окружавшего их жалкого стада невольников, они не могли не испытывать яростного возмущения при виде бесчеловечной жестокости надсмотрщиков. Но, увы, они ничем не могли помочь первым и не в силах были оказать сопротивление вторым.

На двадцать с лишком миль к востоку от Куанзы тянется сплошной лес. Деревья здесь растут не так густо, как в прибрежных лесах; быть может, слоны вытаптывают молодые побеги, а может быть, их уничтожают личинки многочисленных насекомых.

В начале дня дорога была не особенно трудной. Во всяком случае легче было итти по этому редкому лесу, чем по участкам, поросшим кустарником. Но иногда дорога углублялась в настоящие джунгли, где караван совершенно исчезал. Надо было великолепно знать местность, чтобы не заблудиться в этом лабиринте тростников, высоких, как бамбук, и трав, стебли которых, имели не меньше одного дюйма в диаметре.

Караван выступал на заре и безостановочно подвигался вперед до полудня. В полдень делали остановку на один час. На привале развязывали тюки с маниокой[107], и хавильдары раздавали невольникам по пригоршне муки. Если солдаты по пути успевали разграбить какую-нибудь деревню, к этому скудному завтраку добавлялись два-три батата[108] или кусочек мяса.

Но ночной отдых был так краток, а ходьба по жаре была так изнурительна, что большинство невольников почти не прикасалось к еде. Не прошло и восьми дней после того, как караван покинул берега Куанзы, а уже человек двадцать невольников умерло, и трупы их стали добычей хищных зверей, кравшихся по следам каравана. Львы и леопарды кружили возле каравана, поджидая жертв, и каждый вечер после захода солнца их рычание раздавалось так близко от лагеря, что ежеминутно можно было ждать нападения.

Прислушиваясь к рычанию хищных зверей, — темнота делала его еще более грозным, — Дик Сэнд с ужасом думал об опасностях, угрожающих Геркулесу в этом тропическом лесу. И, однако, если бы ему самому представилась возможность бежать, он воспользовался бы ею не колеблясь.

Здесь мы приводим отрывки из записной книжки Дика Сэнда. Эти строки он писал в пути между Куанзой и Казонде.

«25 и 26 апреля. Проходили мимо деревни, окруженной изгородью из кустарников вышиной в восемь-девять футов. Поля засеяны маисом и бобами. Двух жителей схватили и заковали. Пятнадцать трупов осталось на месте.

27 апреля. Переправились через быструю, довольно широкую речку. Мост из стволов деревьев, связанных между собой лианами. Некоторых свай нехватает. Две женщины, соединенные одной колодкой, оступились и ушли в воду. Одна из них несла ребенка. Тотчас же вода забурлила и покраснела от крови. Крокодилы прячутся под настилом моста; рискуешь угодить ногой прямо в открытую пасть.

28 апреля. Шли лесом. Множество высоких баугиний. Это дерево португальцы называют «железным». Сильный дождь. Почва размокла. Дорога очень трудная. Видел в середине каравана старую Нан. Она несет маленького негритенка, хотя сама еле волочит ноги. Невольница, с ней в паре, хромает, и кровь течет из ее плеча, рассеченного ударом кнута.

На ночь бивуак был разбит под гигантским баобабом с нежно-зеленой листвой и белыми цветами.

Ночью долго рычали львы и леопарды. Солдат убил из ружья леопарда. Что-то с нашим Геркулесом?..

29 и 30 апреля. Первые предвестники африканской «зимы». Обильная роса. Дождливый сезон начинается в ноябре и кончается в последних числах апреля. Вся равнина еще затоплена разливами. Восточные ветры несут с собой болотную лихорадку.

Где же миссис Уэлдон? Где кузен Бенедикт? Никаких следов. А между тем их могли отправить только в Казонде! Должно быть, они проделали тот же путь, что и наш караван, но только опередили нас. Меня грызет тревога. Наверное, маленький Джек снова заболел лихорадкой в этой нездоровой местности. Жив ли он?..

1—6 мая. В продолжение нескольких дней мы шли по заболоченной местности, где стоят еще не просохшие лужи. Повсюду вода, в иных местах по пояс… Тысячи пиявок присасываются к коже. И всё-таки надо итти. Кое-где на кочках, выступающих из воды, растут папирусы. На болотах какие-то водяные растения с большими, как у капусты, листьями. Люди спотыкаются, наткнувшись на их корни, и часто падают. Трудно, а часто и невозможно найти место для привала. Затопленная равнина простирается во все стороны, сколько видит глаз. Приходится итти в темноте. Завтра в караване недосчитают многих невольников. Когда же конец страданиям? Люди падают и спешат подняться на ноги. Зачем?.. Пробыть бы несколько мгновений под водой — вот и избавление!.. Но что станется с миссис Уэлдон и ее сыном? Я не вправе покинуть их. Я выдержу все испытания. Это мой долг!

Какие душераздирающие крики!

Солдаты наломали смолистых веток и зажгли их. Факелы тускло светят в темноте.

Вот причина услышанных мною криков: крокодилы напали на караван. Двенадцать или пятнадцать чудовищ вынырнули откуда-то из темноты и, схватив несколько детей и женщин, утащили их в воду.

Меня крокодил только задел чешуей, содрав кожу с ноги. Но одного подростка-невольника рядом со мной он вырвал из колодки, сломав ее пополам. Как закричал несчастный мальчик! Сколько ужаса и боли было в его вопле! Я всё еще слышу его…

7 и 8 мая. Подсчитали потери минувшей ночи. Не хватает двадцати человек. На рассвете я стал искать глазами Тома и его товарищей. Какое счастье — они живы! Впрочем, счастье ли это? Не лучше ли было бы сразу избавиться от всех страданий?

Том идет в первых рядах каравана. На повороте дороги в продолжение какой-нибудь секунды колодка позволила Тому оглянуться назад. Наши взгляды встретились.

Напрасно ищу глазами старую Нан. Не погибла ли она прошлой ночью? ..

Наконец затопленная разливом равнина осталась позади. Двадцать четыре часа мы шагали по воде. Теперь лагерь разбит на холме. Солнце обсушило нас. Мы поели немного. Но какой жалкий завтрак после такого перехода! Несколько зерен маиса, пригоршня муки из маниоки — это всё! Вода мутная, грязная. Сколько из этих распростертых на земле невольников не найдут в себе сил подняться?

Не может быть, чтобы миссис Уэлдон и Джека заставили так мучиться! Нет, их наверное повезли в Казонде другой дорогой. Несчастная мать не вынесла бы таких страданий!

В караване несколько человек заболело ветреной оспой. Больные не могут ходить. Что с ними сделают? Неужели бросят здесь?

9 мая. С утра тронулись в путь. Отставших нет. Хавильдары сумели бичами поднять на ноги изможденных и больных. Невольники — это товар. Это деньги. Покамест в них теплится хоть искра жизни, хавильдары заставят их итти.

Меня окружают живые скелеты. У них не хватает сил даже на то, чтобы громко стонать.

Наконец я увидел старую Нан. Больно глядеть на нее! Ребенок, которого она несла, исчез. Нет и ее соседки. Нан теперь одна. Без колодки ей легче итти. Но цепь по-прежнему опоясывает ее бедра. Свободный конец она перекинула через плечо.

Мне удалось незаметно приблизиться к ней. Что это? Она не узнает меня? Неужели я так изменился?

— Нан, — позвал я ее.

— Это вы, Дик? Я… я… скоро умру…

— Нет, нет! Мужайтесь, Нан! — ответил я. Она была так обессилена и измучена, что мне страшно было смотреть на нее.

— Я знаю, что скоро умру… Никогда я не увижу больше моей дорогой хозяйки… моего маленького Джека!.. Помогите мне!

Я хотел поддержать старую Нан, она вся дрожала в своих лохмотьях. Я бы рад был, если бы меня Приковали к ней, чтобы уменьшить тяжесть этой цепи, которую Нан несла одна после смерти своей товарки.

Но сильная рука оттолкнула меня в сторону, а несчастную Нан удар бича загнал обратно в толпу невольников. Я хотел броситься на обидчика, но, откуда ни возьмись, рядом со мной очутился Ибн-Хамис. Молча, не промолвив ни слова, он схватил меня за руку и не отпускал, пока весь караван не прошел мимо. Когда я очутился на прежнем своем месте, в хвосте колонны, он сказал:

— Негоро!

Негоро? Значит, это по приказу Негоро со мной обращаются иначе, чем с моими товарищами по несчастью?

Какую же участь уготовил мне португалец?

10 мая. Прошли сегодня мимо двух горящих деревень. Хижины пылают. На деревьях, пощаженных пожаром, висят трупы. Жители бежали. Поля опустошены. Деревни подверглись набегу. Двести человек погибло, но работорговцы захватили десяток пленных…

Спускается вечер. Караван остановился. Лагерь разбит под большими деревьями. Опушка леса, словно кустарником, окаймлена высокой травой.

Вчера ночью, сломав колодки, бежало несколько пленников. Их поймали и наказали с беспримерной жестокостью. Сегодня хавильдары и солдаты караулят особенно строго.

Наступила ночь. Кругом ревут львы и воют гиены. Вдали слышна шумная возня гиппопотамов.

Вероятно, там озеро или какая-нибудь река. Несмотря на усталость, я не могу заснуть. Мне чудится движение в высокой траве. Наверное, какой-нибудь хищный зверь. Осмелится ли он напасть на лагерь?

Настораживаю слух. Ничего. Нет! Какое-то животное пробирается сквозь камыши. Я безоружен, но я буду защищаться! Я закричу. Моя жизнь нужна миссис Уэлдон, моим товарищам!

Вглядываюсь в темноту. Луны сегодня нет. Ночь беспросветно черна. Вот среди папирусов сверкнуло два огонька — это глаза леопарда или гиены. Они исчезли… Появились снова…

Трава шуршит. Зверь бросается на меня! Я хочу крикнуть, поднять тревогу.

К счастью, я удержался от крика.

Не верю глазам своим! Это Динго! Динго рядом со мной?! Славный Динго! Как он нашел меня? Какой инстинкт! Нет, одним инстинктом не объяснить этой чудесной, изумительной преданности… Динго лижет мне руки. О, славный пес, единственный мой друг! Значит, они не убили тебя!

Я ласкаю Динго. Он готов залаять, но я успокаиваю его. Никто не должен знать, что он здесь. Пусть идет следом за караваном. Кто знает, может быть… Но почему это Динго так упорно трется шеей о мои руки? Он как будто говорит мне: «Ищи! Ищи же!». Я ищу и ощупью нахожу что-то на ошейнике… Это тоненькая камышинка, воткнутая в пряжку ошейника, на котором вырезаны загадочные буквы «С» и «В».

Осторожно высвобождаю камышинку. Ломаю ее! Там записка!

Но я не могу прочесть ее в такой темноте. Нужно дождаться дня… Я хотел бы удержать при себе Динго, но славный пес как будто рвется прочь. Он понимает, что поручение выполнено.

Я отпускаю его, и одним прыжком он бесшумно исчезает в траве. Только б он не попался льву или гиенам!

Динго, разумеется, вернется к тому, кто его послал.

Записка, которую всё еще нельзя прочитать, жжет мне руки.

Кто ее написал? Миссис Уэлдон? Геркулес?

Каким образом преданный Динго встретился с ними? Ведь мы считали его мертвым!

Что в этой записке? План избавления или только весточка от дорогих друзей?

Что бы там ни было, но это происшествие радостно взволновало меня. Может быть, бедствиям конец?

Ах, скорее бы настал день!

Я жадно вглядываюсь в небо на горизонте, подстерегая первые лучи рассвета. Я не могу сомкнуть глаз. Вдали по-прежнему слышен рев хищников. Бедный мой Динго, удалось ли тебе избежать встречи с ними?-

Наконец день занимается. В тропиках это происходит быстро. Я свертываюсь клубком, чтобы незаметно прочитать записку, как только станет светло.

Пробую читать…

Еще темно, ничего не видно.

Наконец-то! Я прочел. Записка написана Геркулесом.

Несколько строк набросаны карандашом на клочке бумаги:

«Миссис Уэлдон и маленького Джека посадили на китанду. Гэррис и Негоро сопровождают их. С ними господин Бенедикт. Они опередили караван на три-четыре дня пути. Мне не удалось говорить с ними. Я нашел Динго. В Динго кто-то стрелял. Он был ранен, но теперь здоров. Мужайтесь и надейтесь, Дик. Я думаю о вас всех и бежал для того, чтобы быть вам полезным.

Геркулес».

Значит, миссис Уэлдон и ее сын живы! Какое счастье, что они не с нами: они не вынесли бы этой мучительной дороги! Китанда — это носилки, сплетенные из ветвей и подвешенные к двум длинным шестам. Такие китанды двое носильщиков носят на плечах. Они покрыты пологом из легкой ткани.

Итак, миссис Уэлдон и Джека несут на китанде. Зачем они нужны Гэррису и Негоро? Эти негодяи, очевидно, направляются в Казонде. Да, да, несомненно. Я разыщу их там! Какую радостную весть принес мне славный Динго! Забываешь страдания последних дней.

11—15 мая. Караван продолжает продвигаться вперед. С каждым днем пленникам всё труднее и труднее… Большинство оставляет за собой кровавые следы. Я подсчитал, что до Казонде осталось не меньше десяти маршей. Сколько человек перестанет страдать, прежде чем мы достигнем цели? Но я должен дойти живым! Я дойду! Я дойду!

Это ужасно! В караване есть несчастные, у которых всё тело представляет сплошную кровавую рану. Цепи врезаются прямо в обнаженное мясо.

Одна мать несет на руках трупик своего ребенка, умершего вчера от голода. Она не хочет с ним расстаться.

Дорога позади нас усеяна трупами. Эпидемия ветреной оспы вспыхнула с новой силой.

Мы прошли мимо дерева, у подножья которого лежало несколько трупов. Они были прикованы к дереву.

Это были невольники, которых приковали здесь в наказание за какой-то проступок и оставили умирать с голоду.

16—24 мая. Силы мои на исходе, но я не позволю слабости сломить себя. Я должен дойти. Дожди прекратились вовсе. Переходы под палящим солнцем с каждым днем становятся всё труднее. Надсмотрщики торопят нас, а дорога поднимается в гору довольно круто.

Вчера пробирались через участок, заросший высокой и жесткой травой Стебли исцарапали мне лицо, а колючие семена проникли под мою рваную одежду и нестерпимо жгут кожу

К счастью, мои крепкие сапоги еще держатся.

Хавильдары начинают выбрасывать из каравана больных и ослабевших: нам грозит нехватка продовольствия, а солдаты и носильщики взбунтовались бы, если бы их порцию урезали. Вожаки каравана отыгрываются на невольниках.

— Тем хуже для них, пусть грызут друг друга! — сказал начальник.

Некоторые молодые, на вид здоровые невольники внезапно падают мертвыми. Я вспоминаю, что и Ливингстон описывал такие случаи. «Эти несчастные, — писал он, — вдруг начинают жаловаться на боль в сердце. Они прикладывают руку к груди и падают мертвыми. Я думаю, они умирают от разрыва сердца. Сколько я мог заметить, это случается со свободными людьми, неожиданно обращенными в рабство: они не подготовлены к такой участи».

Сегодня хавильдары зарубили топорами человек двадцать невольников, которые обессилели настолько, что уже не могли плестись за караваном. Ибн-Хамис видел эту бойню и не прекратил ее. Это было ужасное зрелище.

Старая Нан упала с рассеченным черепом. Я споткнулся о ее труп. Не мог даже похоронить ее.

Это первая жертва из числа пассажиров, потерпевших крушение на «Пилигриме».

Бедная Нан!..

Каждую ночь я жду Динго. Но славный пес не появляется больше. Не случилось ли с ним несчастья? А может быть, сам Геркулес попал в беду? Нет… нет! Я не хочу верить этому! Геркулес молчит, потому что ему нечего мне сообщить. Кроме того, ему приходится быть очень осторожным и не рисковать ничем…»

26 мая караван прибыл в Казонде. Половина всех захваченных невольников погибла в дороге. Однако работорговцы всё же рассчитывали на значительный барыш: спрос на рабов не убывал, и цены на рынках Африки стояли высокие.

Ангола в то время вела крупную торговлю неграми. Однако португальские власти в Сан-Паоло де-Лоанда и Бенгуэлле были бессильны, так как караваны с невольниками стали направляться через внутренние, недоступные и дикие области материка.

Бараки на побережье были до отказа набиты черными пленниками. Немногие невольничьи корабли, которым удавалось благополучно проскочить мимо патрульных судов, стерегущих африканское побережье, не могли забрать весь груз «черного товара», предназначенный к вывозу в колониальные владения Испании.

Казонде, расположенный в трехстах милях от устья Куанзы, считался одним из крупнейших «лакони» — негроторговых рынков Анголы. Купля-продажа людей происходила обычно на «читоке» — главной площади города. Здесь была «выставка товара», и отсюда же трогались в путь караваны, следующие к Большим Озерам.

Как во, всех городах центральной Африки, в Казонде были две части. В торговой части помещались жилые дома туземных, арабских и португальских купцов, а также невольничьи бараки; вторую часть составляла резиденция туземного царька. Обычно это был свирепый коронованный пьяница, правящий при помощи бича и существующий главным образом за счет приношений работорговцев.

Весь торговый квартал Казонде принадлежал в то же время некоему Хозе-Антонио Альвецу. Негоро и Гэррис были его агентами.

В Казонде помещалась главная контора Альвеца, а отделения ее были открыты в Вихе и Кассанго. Через несколько лет после упоминаемых здесь событий Камерон Добывал в кассангском отделении конторы Альвеца и описал его.

По обеим сторонам главной улицы торгового квартала Казонде тянулись одноэтажные с плоскими крышами домики — «тембе», в квадратных двориках за глиняными стенками держали скот. В конце главной улицы находилась. большая площадь — читока, окруженная невольничьими бараками. Высоко над домами поднимались пышные Кроны великолепных смоковниц; вдоль улиц росли веерные пальмы, похожие на поставленные торчком метелки. В уличной пыли копошились стервятники, занятые санитарным обслуживанием городка. Таков был торговый квартал.

Невдалеке от читоки протекает Лухи — речка, являющаяся одним из притоков Конго.

Прилегающая к торговому кварталу Казонде «резиденция» короля представляла собой скопление жалких лачуг, раскинувшихся почти на целую квадратную милю. Некоторые хижины были обнесены тростниковыми загородками, другие — живой оградой из молодых смоковниц, а иные обходились и вовсе без ограды. Между плантациями маниоки, за особым плетнем из папируса, стояли лачуги рабов короля, несколько хижин для его жен и королевский «тембе», чуть повыше и просторнее других. Вот и всё.

Муани-Лунга, королю Казонде, было лет под пятьдесят. Владения его, уже достаточно разоренные его предшественниками, под его управлением пришли в окончательный упадок. У него было сейчас только тысячи четыре солдат, тогда как у португальцев-работорговцев число наемников достигало двадцати тысяч. Король не мог уже, как в добрые старые времена, приносить в жертву богам по двадцать пять — тридцать рабов ежедневно.

Разврат и злоупотребление спиртными напитками превратили этого еще не старого человека в дряхлую развалину, в злобного, выжившего из ума маниака. Он ради каприза увечил и калечил своих рабов, военачальников и министров: он отрезал нос одному, уши другому, ногу или руку третьему. Подданные с нетерпением ожидали его смерти.

Только одному человеку во всем Казонде смерть Муани-Лунга причинила бы ущерб, — Хозе-Антонио Альвецу. Работорговец отлично ладил со спившимся владыкой и пользовался дружбой с ним, чтобы хозяйничать во всей области. После смерти короля престол должен был перейти к его первой жене, королеве Муане. Альвец опасался, что народ не признает ее и что соседний царек, один из властителей Оукусу, воспользуется смутой, чтобы напасть на владения Муани-Лунга. Этот царек был моложе, энергичнее, и, к тому же, он вел дела с его конкурентом, крупным работорговцем Типо-Типо, арабом.

Пока Хозе-Антонио Альвец был королем этого африканского государства, он совершенно подчинил себе этого одуревшего властителя, потакая его страстям и используя его пороки.

Сам Альвец уже пожилой человек, не был мсунгу — белокожим. Португальским у него было только имя, да и оно было принято им из коммерческих соображений. Альвец был негром, и настоящее имя его было Кенделе. Он родился в Донло, на берегу Куанзы, и начал свою карьеру скромным агентом у негроторговца. Теперь этот старый негодяй был одним из крупнейших торговцев рабами.

Этого самого Альвеца лейтенант Камерон встретил в конце 1874 года в Килвибо. Примкнув к его каравану, Камерон прошел с ним всю дорогу до Вихе, то есть семьсот с лишним миль.

Невольничий караван состоял теперь всего из двухсот пятидесяти человек Полумертвых от усталости, еле волочивших ноги пленников прогнали, как стадо, по улицам Казонде и заперли в бараки, не годные даже под хлев. В бараках в ожидании ярмарки уже сидело тысячи полторы рабов. Ярмарка должна была открыться через два дня.

С приходом новой партии в бараках стало так тесно, что нельзя было пошевельнуться. С вновь прибывших сняли колодки, но от цепей их не освободили.

Носильщики остановились на читоке и сложили на землю свой груз; когда им выдадут плату — несколько метров коленкора или другой материи,— они отправятся искать караван, нуждающийся в их услугах.

В бараке старый Том и его спутники избавились от колодок, которые мучили их в продолжение пяти недель. Бат наконец смог обнять своего отца. Товарищи по несчастью обменялись рукопожатиями. Перемолвившись несколькими словами, они замолчали. Да и о чем им было говорить? Жаловаться, сетовать на судьбу? Бата, Актеона, Остина — сильных молодых людей, привычных к тяжелому физическому труду, — усталость не могла сломить. Но старый Том совершенно выбился из сил. Если бы караван задержался в пути еще день-другой, труп Тома достался бы хищным зверям, как труп бедной Нан…

Всех четверых втолкнули в тесный сарайчик и дверь тотчас же заперли снаружи на замок.

Подкрепившись скудной пищей, пленники стали ждать прихода главного работорговца. Они наивно надеялись, что Альвец освободит их, узнав, что они американские граждане.

Дика Сэнда оставили на площади под надзором приставленного к нему хавильдара.

Наконец-то он попал в Казонде! Он надеялся, что миссис Уэлдон, маленький Джек и кузен Бенедикт давно уже находятся здесь. Он высматривал их на всех улицах, мимо которых проходил караван, оглядел всю «читоку» и всё «тембе».

Но миссис Уэлдон нигде не было.

«Неужели ее нет в Казонде? — спрашивал себя Дик.— Где же она в таком случае? Нет, Геркулес не мог ошибиться! Неизвестно, какие планы у Гэрриса и Негоро, но я уверен, что они доставили ее сюда. Однако и их тоже что-то не видно…»

Жгучая тревога овладела Диком Сэндом. Миссис Уэлдон могли держать взаперти — этим объяснялось то, что Дику не удалось увидеть ее. Но где Гэррис, где Негоро? Они, особенно португалец, не стали бы медлить и откладывать свидание с юным капитаном, который теперь всецело зависел от них. Нет, они тотчас же пришли бы, чтобы насладиться своим торжеством, чтобы поиздеваться над Диком, помучить его, чтобы отомстить ему, наконец. Почему же их не видно? Неужели их нет в Казонде? Но, в таком случае, значит, и миссис Уэлдон находится не в Казонде, а в каком-нибудь другом пункте центральной Африки?

Динго не появлялся с тех самых пор, как принес Дику записку Геркулеса. Таким образом, заготовленный юношей ответ не мог быть доставлен по назначению. А в этом ответе Дик поручал Геркулесу следить за миссис Уэлдон и не терять ее из виду.

Динго уже однажды пробрался в лагерь, — почему бы Геркулесу не послать его вторично? Но, быть может, верный пес погиб, исполняя это поручение? Или миссис Уэлдон повезли дальше, в глубь лесистого плоскогорья, и Геркулес вместе с Динго идет по ее следам?

Мысли эти неотступно преследовали юношу.

Как поступить, если выяснится, что ни миссис Уэлдон, ни ее похитителей нет в городе?

Дик настолько сжился с надеждой встретить в Казонде миссис Уэлдон, что теперь доходил почти до отчаяния.

«К чему жить, — подумал он, — если не можешь помочь людям, которых любишь? Нет, лучше умереть, чем влачить такое жалкое существование…»

Но, думая так, Дик ошибался сам в себе. Под ударами тяжких испытаний мальчик стал взрослым. У таких сильных людей, как Дик, отчаяние — только временная дань слабости.

Громкие крики и звуки фанфар вдруг раскатились по пустынной площади. Дик Сэнд, уныло сидевший на пыльной земле, мгновенно вскочил на ноги. Всякое новое происшествие могло навести его на след тех, кого он искал. Минутная слабость прошла, Дик снова был готов к борьбе.

— Альвец! Альвец! — кричали солдаты и туземцы, бурным потоком валившие на площадь.

Наконец-то появится этот человек, от которого зависела судьба стольких обездоленных людей. Быть может, Гэррис и Негоро сопровождают его. С широко раскрытыми глазами, с раздувшимися ноздрями, выпрямившись стоял пятнадцатилетний капитан и ждал: если эти двое предателей появятся перед ним, — он твердо и прямо глянет им в лицо. Капитан «Пилигрима» не дрогнет перед бывшим коком!

В конце главной улицы показались носилки с рваным пологом из дешевой выцветшей ткани. Из носилок вышел старый негр.

Это был работорговец Хозе-Антонио Альвец.

Несколько слуг подбежали к нему с низкими поклонами.

Вслед за Альвецом из носилок вылез его друг португалец Коимбра, сын майора (правителя) Вихе. По свидетельству лейтенанта Камерона, друг Альвеца был самым отъявленным негодяем во всей Африке. Это был лупоглазый детина с желтым одутловатым лицом, с густой нечесаной гривой курчавых волос. Что-то в нем было нечистое и отталкивающее. В рваной рубашке, в сплетенной из травы юбке, в обтрепанной соломенной шляпе он был похож на уродливую старую ведьму. Коимбра был наперсником и доверенным лицом Альвеца, организатором набегов на мирные селения и достойным вождем армии разбойников, обслуживавшей работорговца.

Сам работорговец был немногим представительнее своего закадычного друга…

К большому разочарованию Дика Сэнда, Гэрриса и Негоро не оказалось в свите Альвеца.

Между тем начальник каравана Ибн-Хамис обменялся рукопожатиями с Альвецом и Коимброй. Те горячо поздравили его с успешным завершением похода. Правда, при вести о гибели половины каравана невольников Альвец поморщился. Но в общем дело было не так уж плохо: вместе с тем «черным товаром», который содержался в бараках, у работорговца оставалось немало невольников, чтобы удовлетворить спрос внутреннего рынка. Он повеселел даже, подсчитав в уме, какое количество слоновой кости и меди сможет получить в обмен на рабов.

Работорговец поблагодарил надсмотрщиков и приказал тотчас же расплатиться с носильщиками.

Хозе-Антонио Альвец и Коимбра говорили на португальско-африканском жаргоне, который вряд ли был бы понятен уроженцу Лиссабона и уж, разумеется, был совсем непонятен Дику Сэнду. Но он догадывался, что почтенные «негоцианты» говорят о нем и о его спутниках. Юноша перестал сомневаться в этом, когда по знаку Ибн-Хамиса один из хавильдаров направился к сараю, где были заперты Том, Остин, Бат и Актеон.

Четырех американцев подвели к Альвецу.

Дик Сэнд незаметно подошел поближе.

Лицо Хозе-Антонио озарилось довольной улыбкой, когда он увидел великолепное сложение и могучие мускулы этих негров. Несколько дней отдыха и обильная пища должны восстановить их силы. На Тома он взглянул лишь мельком: преклонный возраст лишал старого негра всякой ценности. Зато за трех остальных можно будет взять хорошую цену.

Собрав в памяти те несколько английских слов, которым он научился у американца Гэрриса, гримасничая, старик иронически поздравил своих новых невольников с благополучным приездом.

Том сделал шаг к Альвецу и, указывая на своих товарищей и на самого себя, сказал:

— Мы свободные люди… граждане Соединенных Штатов!

Очевидно, Альвец понял его. Он скривил лицо в веселую улыбку и, кивнув головой, ответил:

— Да… да… Американцы!.. Добро пожаловать!.. С приездом!

— С приездом, — повторил за ним Коимбра.

С этими словами он подошел к Остину и, словно барышник, покупающий на ярмарке лошадь, начал ощупывать ему грудь, плечи, мускулы. Но в тот момент, когда он попытался раскрыть Остину рот, чтобы удостовериться, целы ли у него зубы, сеньор Коимбра получил такой здоровенный удар кулаком, какого до него, вероятно, не получал ни один майорский сын.

Наперсник Альвеца отлетел на десять шагов. Работорговец от души расхохотался, увидев, что его дорогой друг Коимбра лишился двух из уцелевших у него шести зубов.

Несколько солдат бросилось к Остину, и он дорого заплатил бы за свою дерзость, если бы Альвец не остановил солдат: работорговец не хотел, чтобы солдаты искалечили ценный «товар».

Он успокоил разъяренного Коимбру. С трудом поднявшись на ноги, тот вернулся на свое место возле работорговца и погрозил кулаком Остину.

В это время хавильдары подтолкнули Дика Сэнда к Альвецу. Работорговец, очевидно, знал, кто этот юноша, как он попал в Анголу и каким образом очутился пленником в караване Ибн-Хамиса. Он посмотрел на него довольно злобно и пробормотал по-английски:

— Ага, маленький янки![109]

— Да, янки! — ответил Дик Сэнд. — Что вы собираетесь делать со мной и моими спутниками?

— Янки, янки! Маленький янки, — повторил Альвец.

Он не понял или не хотел понять вопроса, который задал ему Дик. Дик повторил свой вопрос. Видя, что работорговец не собирается отвечать, он обратился к Коимбре, в котором угадал европейца. Но тот только угрожающе замахнулся кулаком и отвернул в сторону свою распухшую от алкоголя рожу.

Тем временем Альвец оживленно беседовал с Ибн-Хамисом. Видимо, они говорили о чем-то, что имело непосредственное отношение к Дику и его друзьям. «Кто знает, — подумал юноша, — какие планы у Альвеца? Удастся ли нам еще свидеться и обменяться хоть несколькими словами!»

— Друзья мои, — сказал он вполголоса, как будто разговаривая сам с собой, — слушайте меня. Геркулес прислал мне с Динго записку. Наш товарищ шел следом за караваном. Гэррис и Негоро увезли миссис Уэлдон, Джека и господина Бенедикта. Куда? Не знаю. Но, может быть, они в Казонде. Терпите и мужайтесь, а главное, будьте готовы воспользоваться малейшим случаем к побегу!

— А Нан? — спросил старый Том.

— Нан умерла!

— Первая жертва…

— И последняя,— ответил Дик Сэнд.— Мы сумеем…

В это мгновение тяжелая рука легла на плечо юноши, и хорошо знакомый голос любезно произнес:

— Ага, если не ошибаюсь, это вы, мой юный друг? Как я рад видеть вас!

Дик Сэнд живо обернулся. Перед ним стоял Гэррис.

— Где миссис Уэлдон? — вскричал Дик.

— Увы, — ответил Гэррис с деланным огорчением,— несчастная мать! Могла ли она пережить…

— Она умерла? — крикнул Дик. — А ее сын?

— Бедный мальчик, — ответил Гэррис тем же тоном, — он не перенес этих тяжких испытаний…

Те, кого Дик любил, умерли… Можно представить себе, что испытал в эту минуту юноша. В порыве неудержимого гнева, охваченный жаждой мщения, он бросился на американца, выхватил у него из-за пояса нож и всадил ему в сердце по самую рукоятку.

— Проклятие! — вскричал Гэррис, падая на землю.

Это было его последнее слово. Когда к нему подбежали, он был уже мертв.

Порыв Дика Сэнда был таким стремительным, что никто из окружающих не успел вмешаться. Но тотчас же несколько туземцев набросились на юношу. Они убили бы его, если бы не появился Негоро.

По знаку португальца, туземцы отпустили Дика. Затем они подняли с земли и унесли труп Гэрриса. Альвец и Коимбра хотели на месте казнить Дика Сэнда, но Негоро шепнул им, что они ничего не потеряют, если отложат казнь на некоторое время. Тогда хавильдарам было приказано увести юношу и стеречь его, как зеницу ока.

Дик Сэнд не видел Негоро с тех пор, как маленький отряд покинул побережье. Он знал, что этот негодяй — единственный виновник крушения «Пилигрима». Казалось, Дик должен был ненавидеть Негоро больше, чем его сообщника. Но он с презрением отвернулся от бывшего кока и не удостоил его ни единым словом.

Гэррис сказал, что миссис Уэлдон и ее сын умерли. Теперь ничто больше не занимало Дика. Ему стала безразличной даже собственная участь. Хавильдары потащили его за собой. Куда? Дику было всё равно…

Юношу связали и посадили в узкий сарай без окон. Это был карцер, куда Альвец бросал невольников, приговоренных к смертной казни за бунт или другие проступки. Здесь Дик был отгорожен глухими стенами от всего мира. Но он и не сожалел об этом. Он отомстил за смерть тех, кого любил, и теперь никакая казнь не страшила его.

Легко догадаться, почему Негоро помешал туземцам расправиться с Диком: он хотел перед казнью подвергнуть юношу жестоким пыткам! Пятнадцатилетний капитан был во власти судового кока. Теперь не хватало только Геркулеса, чтобы месть Негоро была полной!

Через два дня, 28 мая, открылась ярмарка — лакони, на которую съехались работорговцы из всех факторий[110] внутренней Африки и множество туземцев из соседних с Анголой областей. Лакони — не только невольничий торг, это вместе с тем и рынок всех продуктов плодородной африканской земли.

С самого раннего утра на читоке царило большое оживление. Четыре-пять тысяч человек толпились на площади, не считая рабов Хозе-Антонио Альвеца, среди которых был и Том с товарищами.

Альвец был самой важной персоной на ярмарке. Он ходил по площади со своим другом Коимброй, предлагай партии невольников работорговцам из внутренних областей. Среди покупателей было много туземцев, были метисы[111] из Уджиджи — главного торгового города области Больших Озер — и несколько арабских купцов.

Ни один рынок большого европейского города, даже в день годичной ярмарки, не шумит и не волнуется так, как этот африканский торг. Для туземцев лакони — большой праздник, и ради этого праздника они разукрасились — слово «нарядились» тут было бы неуместным — самым парадным образом. Главное украшение местных щеголей и щеголих составляли их прически. Иные мужчины заплели косы и уложили их на макушке высоким шиньоном[112]. Другие поделили волосы на несколько тоненьких косичек, свисавших наперед, как крысиные хвостики, а на макушку водрузили пышный султан из красных перьев. Третьи соорудили из волос множество затейливых рожков, обмазали их для прочности красной глиной и обильно умастили жиром.

Все эти прически из собственных и фальшивых волос были украшены массой железных и костяных шпилек и палочек. Некоторые франты, не довольствуясь этими украшениями, унизали волосы разноцветными бусинками и в середину сложного узора воткнули нож для татуировки с резной костяной рукояткой.

Прически женщин состояли из бесчисленных хохолков, завитков, локонов, образующих запутанный и сложный рельеф. Только несколько молодых и миловидных женщин ограничились тем, что просто зачесали волосы назад, предоставив им ниспадать на спину, или подстригли челку на лбу. Все без исключения женщины обильно умастили свои шевелюры жирной глиной и блестящей нкола — смолистым соком сандалового дерева, так что издали казалось, будто головы туземных франтих покрыты черепицей.

Не следует, однако, думать, что парадный наряд туземцев ограничивался только роскошной прической. К чему человеку уши, если в них нельзя носить палочек из драгоценных пород древесины, медных колец с тонкой резьбой, плетеных цепочек из маисовой соломы или, наконец, небольших тыквенных бутылок, заменяющих табакерки? Не беда, что мочки ушей вытягиваются от этого груза и почти достигают плеч.

Африканские дикари не знают, что такое карманы, поэтому они носят в ушах те мелкие обиходные предметы — ножи, трубки, всё то, что цивилизованные люди носят в карманах.

Что касается шеи, запястий, икр и лодыжек, то, с точки зрения дикарей, эти части тела самой природой предназначены для ношения медных или бронзовых браслетов, колец и ожерелий из разноцветных бус.

Точно так же и кожа, прикрывающая человеческое тело, естественно, существует для того, чтобы ее украшали теммбо — татуировкой, изображающей деревья, птиц, луну, — или теми волнистыми линиями, в которых Ливингстон нашел сходство с рисунками древних египтян. По татуировке можно узнать, к какому племени принадлежит человек, — приходится рисовать свой герб на груди, если вы не можете изобразить его на своей карете, ввиду ее отсутствия!

Одежды мужчин — скромный передник из кожи антилопы, спускающийся от бедер до колен, или юбка, сплетенная из травы. Одежда женщин также состояла из одной зеленой юбки, расшитой разноцветными шелками и бисером и перетянутой поясом из бус. Некоторые женщины вместо юбки носили передник из ламбы — ткани, сплетенной из трав и окрашенной в синий, черный или желтый цвета.

Но роскошные наряды были доступны только богатым туземцам. Прочие — носильщики и невольники — были одеты еще скромнее, — иначе говоря, были почти голые.

Переноской тяжестей здесь преимущественно были заняты женщины. Они пришли на ярмарку с огромными плетеными корзинами за спиной; выбрав место на площади, они выгружали свой товар и, поставив пустые корзины набок, сами усаживались в них.

Все продукты этой изумительно плодородной земли были в изобилии представлены на лакони. Здесь продавался рис, который приносит урожай сам-сто; маис, дающий три жатвы в восемь месяцев и двести зерен па каждое посеянное зерно; перец, более острый, чем знаменитый кайенский; маниока, пальмовое масло. На большую площадь согнали сотни коз, свиней, овец бесшерстной породы; сюда нанесли множество живой и битой птицы, рыбы. Разнообразные гончарные изделия привлекали глаз своей яркой раскраской. По площади сновали мальчишки, визгливыми голосами выкрикивавшие названия разного питья. Они продавали банановое вино, крепкую настойку — помбе, малафу — напиток вроде пива, изготовленный из бананов, и медовую воду.

Но главными товарами на рынке в Казонде были слоновая кость и ткани: мерикани — небеленый миткаль производства Салемских фабрик в Массачузетсе, каники — голубая хлопчатобумажная ткань, сохари — клетчатая бело-синяя материя с красной каемкой и, наконец, диули — зеленый, красный и желтый суратский шелк, иногда вышитый золотом.

Слоновую кость в Казонде доставляли из всех факторий, центральной Африки, и отсюда она уже расходилась в Хартум, Занзибар, и Наталь.

Трудно себе представить, сколько слонов нужно убить, чтобы добыть те пятьсот тысяч килограммов слоновой кости, которые ежегодно требуют европейские и, в частности, английские рынки. Только для удовлетворения нужд одной английской промышленности ежегодно нужно убивать сорок тысяч слонов.[113]

Средний вес пары слоновых бивней — двадцать восемь фунтов, но бывают экземпляры, весящие сто шестьдесят и более фунтов.

Как же рассчитываются между собой покупатели и продавцы при совершении сделок? Какими денежными единицами они пользуются? Как известно, для работорговцев единственным мерилом ценности были невольники. У туземцев деньгами считались стеклянные бусы; фабрикующиеся в Венеции: молочно-белые бусы — качо-коло, черные — бубулу и розовые — сикундерече. Ожерелье из десяти рядов бус называлось фундо. Фундо это целый капитал. Ливингстон, Камерон и Стенли, отправляясь в экспедиции в глубь Африки, всегда брали с собой большой запас этой монеты.

Наряду со стеклянными разноцветными бусами на африканских рынках имеет хождение виунга — ракушки, встречающиеся кое-где на восточном побережье. Это мелкая разменная монета. Для племен, у которых сохранилось людоедство, некоторую ценность представляют также человеческие зубы, и на лакони можно было видеть ожерелья из человеческих зубов на шее у какого-нибудь туземца, который, надо полагать, сам же и съел бывших владельцев этих зубов. Но в последние годы этот вид денег начинает выходить из употребления.

Таков был вид читоки в ярмарочный день. К полудню общее возбуждение-возросло необычайно и шум стал оглушительным. Словами не передать ярости продавцов, которым не удавалось всучить свой товар покупателям, и гнева покупателей, с которых продавцы запрашивали слишком дорого. Драки возникали повсеместно в этой возбужденной, вопящей толпе, и никто не унимал дерущихся.

Вскоре после полудня Альвец приказал привести на площадь невольников, назначенных для продажи. Толпа сразу увеличилась почти на две тысячи человек. Многие из этих несчастных провели в бараках по нескольку месяцев. Длительный отдых и удовлетворительная пища вернули благообразный вид этой партии «товара» и повысили его рыночную ценность. Другое дело вновь прибывшие: они имели очень изнуренный и болезненный вид. Если бы Альвец мог продержать и эту партию месяц-другой в бараках, он несомненно, продал бы ее по более высокой цене. Но спрос на невольников был так велик, что работорговец решил продать их как есть.

Это было большим несчастьем для Тома и трех его спутников. Хавильдары тоже погнали их в стадо, которое заполнило читоку.

Все четверо по-прежнему были скованы цепями, — но взгляды их красноречивее слов говорили о бешенстве и возмущении, владевших ими.

— Дика Сэнда здесь нет! — сказал Бат, обведя глазами обширную площадь

— Понятно, — ответил Актеон. — Они не могут продать его в рабство.

— Но они могут убить его, и убьют непременно! — сказал Том. — А мы можем только надеяться на то, что нас купит один работорговец. Хоть бы не разлучаться!

— Ох, как страшно подумать, отец, что ты будешь далеко от меня… Ты… старик… будешь рабом… — рыдая, воскликнул Бат.

— Нет, — ответил Том. — Нет, они не разлучат нас, и, быть может, нам удастся…

— Если бы еще Геркулес был с нами! — сказал Актеон.

Но великан не подавал о себе вестей. С тех пор, как он прислал Дику записку, о нем не было ни слуху, на духу. Стоило ли завидовать Геркулесу? О, да! Даже в том случае, если он погиб! Ведь он умер как свободный человек, защищая свою жизнь. Ведь он не знал, как тяжки цепи неволи.

Между тем торг открылся. Агенты Альвеца прогуливались среди толпы невольников, мужчин, женщин и детей; им не было дела до того, не разлучают ли они мужа с женой, отца с сыном или мать с дочерью. Для этих людей невольники были домашним скотом, не больше…

Тома и его товарищей водили от покупателя к покупателю. Агент, шедший впереди, выкрикивал цену, назначенную Альвецом за всю партию. Купцы — арабы или метисы из центральных областей — подходили поближе и внимательно осматривали «товар». Они с удивлением замечали, что молодые товарищи Тома не похожи на негров, пригнанных с берегов Замбези или Луалабы, — по развитию и физической силе они стояли гораздо выше. Поэтому цена им была больше, перекупщики ощупывали их мускулы, оглядывали их со всех сторон, смотрели им в рот, точь в точь как барышники, покупающие на ярмарке лошадей. Они швыряли на дорогу палку и приказывали бежать за ней, чтобы таким образом проверить, умеет ли. невольник быстро бегать.

Так осматривали и проверяли всех невольников. Никто не был освобожден от этих унижений. Не следует думать, что несчастные были равнодушны к такому обращению. Ничего подобного! Чувство стыда и обиды за поруганное человеческое достоинство владело этими людьми, и только одни дети не понимали, какому унижению их подвергают.

Невольников при этом и осыпали ругательствами и били. Уже успевший напиться Коимбра и агенты Альвеца обращались с рабами, как с последними скотами, а у новых хозяев, которые купят их за слоновую кость, коленкор Или бусы, их ждала, быть может, еще более горькая жизнь.

Разлучая мужа с женой, мать с ребенком, работорговцы не позволяли им даже попрощаться. Они виделись в последний раз на лакони и расставались навсегда.

Обыкновенно купцы, торгующие невольниками-мужчинами, не покупают женщин. Дело в том, что спрос на невольниц предъявляет главным образом мусульманский Восток, где распространено многоженство. Поэтому женщин направляют на север Африки. Невольники же мужчины используются на тяжелых работах в испанских колониях или в Маскате и на Мадагаскаре. Поэтому мужчин отправляют на запад или восток, в прибрежные фактории. Прощание мужей с женами сопровождается душераздирающими сценами, потому что разлука эта вечная, и люди знают, что умрут, не свидевшись больше друг с другом.

Желание Тома и его товарищей сбылось: их продали в одни руки. На эту партию из четырех негров нашлось много охотников. Несколько торговцев из Уджиджи спорили из-за них. Хозе-Антонио Альвец потирал от удовольствия руки. Цена на американцев поднималась. Покупатели чуть не дрались из-за работников, каких еще не видели на рынке в Казонде. Альвец, конечно, не рассказывал, где он добыл их, а Том и его товарищи, не знавшие местных наречий, не могли ничего объяснить.

В конце концов они достались богатому арабскому купцу. Новый хозяин намеревался через несколько дней отправить их к озеру Танганайка, с тем чтобы оттуда переправить в занзибарские фактории.

Дойдут ли они живыми до места назначения? Ведь им предстояло пройти полторы тысячи миль по самым нездоровым и опасным областям центральной Африки.

Хватит ли на это сил у старого Тома? Или он не выдержит мучений и умрет дорогой, как Нан?..

Но всё-таки четверо друзей не были разлучены! От этого сознания даже цепь, сковывавшая их, казалось, становилась легче.

Новый хозяин — араб — велел отвести купленных невольников в отдельный барак. Он заботился о сохранности «товара», который сулил немалый барыш на занзибарском рынке.

Тома, Бата, Остина и Актеона тотчас же увели с площади. Поэтому они не увидели и не узнали, каким неожиданным происшествием закончилась ярмарка в Казонде.

Около четырех часов пополудни в конце главной улицы послышался грохот барабанов, звон цимбалов и других африканских музыкальных инструментов. Возбуждение толпы в это время достигло предела. Полдня споров, драк и криков не приглушили звонких голосов и не утомили неистовых торговцев. Многие невольники еще не были проданы.

Покупатели перебивали один у другого партии рабов с таким пылом, перед которым меркнет даже азарт лондонских биржевых маклеров в день крупной игры на повышение.

Но при звуках этого — внезапно раздавшегося — малогармоничного концерта все незаконченные сделки были отложены, и крикуны могли перевести дыхание.

Его величество Муани-Лунга, король Казонде, почтил своим посещением лакони. Его сопровождала пышная свита из жен, «государственных чиновников», солдат и рабов. Альвец и прочие негроторговцы поспешили навстречу к Муани-Лунга. Они не скупились на льстивые слова, зная, что коронованный пьянчуга весьма чувствителен к лести.

Посреди рыночной площади королевская китанда остановилась, и его величество, поддерживаемый десятком услужливых рук, ступил на землю.

Муани-Лунга не было еще и пятидесяти лет, но на вид ему можно было дать все восемьдесят. На голове у него красовалось некое подобие тиары, увенчанной когтями леопарда и пучками белой шерсти. Это была родовая корона властителей Казонде. Две вышитые жемчугом юбки из кожи антилопы куду опоясывали бедра короля. Его грудь была разукрашена сложным узором татуировки, свидетельствовавшим о древности королевского рода; если верить этому свидетельству, родословная дома Муани-Лунга терялась во тьме веков. На запястьях, руках короля звенели бесчисленные медные браслеты. Он был обут в сапоги выездного лакея с желтыми отворотами, — этот подарок Альвец сделал королю лет двадцать тому назад. В левой руке король держал палку с круглым серебряным набалдашником, в правой — мухоловку с рукояткой, украшенной жемчугами. Туалет короля довершали старый зонтик, испещренный разноцветными заплатами, как штаны арлекина,[114] лупа на шее и очки на носу — предметы, о которых так сокрушался кузен Бенедикт. Их обнаружили в кармане Бата, и Альвец преподнес их его величеству Муани-Лунга.

Таков был негритянский монарх, державший в страхе область окружностью в сто миль.

Уже по той причине, что он занимал королевский престол, Муани-Лунга полагал, что происходит «прямо с небес». Тех своих подданных, которые осмеливались усомниться в этом, он отправлял на небеса, чтобы они на месте проверили справедливость его утверждений. Муани-Лунга заявлял также, что божественное происхождение поднимает его над низменными людскими потребностями: он ест только потому, что это ему нравится; он пьет только ради удовольствия, которое приносит выпивка. Кстати сказать, немыслимо было пить больше, чем пил его величество. Неизлечимые пьяницы, исправлявшие должности королевских министров, казались трезвенниками по сравнению со своим властелином. Его величество был проспиртован насквозь и, тем не менее, продолжал ежедневно высасывать огромное количество крепкого пива, помбе, а особенно дешевого ямайского рома, запас которого в королевских погребах непрестанно пополнял Альвец.

В гареме Муани-Лунга было множество жен всех рангов и возрастов. Большинство жен сопровождало его на рыночную площадь. Муане — первой жене, носящей титул королевы, — было лет под сорок. На ней был пестрый клетчатый платок и юбка, плетенная из травы и украшенная бусами. Она напялила на себя столько ожерелий из бус, сколько удалось уместить на руках, шее и ногах. Многоэтажная сложная прическа обрамляла ее обезьянье крохотное лицо. В общем — настоящее страшилище. Остальные жены его величества, не столь нарядные, но более молодые, следовали за первой женой, готовые по первому знаку властелина приступить к выполнению своих обязанностей… живой мебели: когда королю угодно сесть, одна из них простирается на земле и служит ему сиденьем, а другая расстилается под его ногами своеобразным черным ковром!

Следом за женами в свите Муани-Лунга шествовали его министры, военачальники и колдуны, как их монарх, тоже не твердо державшиеся на ногах. При взгляде на этих дикарей прежде всего бросалось в глаза, что у каждого из них не хватало какой-нибудь части тела. Один был безухим, другой — безносым, у третьего недоставало руки, у четвертого — глаза. Среди них не было ни одного, кто мог бы похвастать полным комплектом частей своего тела. Это объяснялось тем, что законодательство Казонде знало только два вида наказаний: смертную казнь и лишение одного из членов тела, причем степень наказания зависела от каприза Муани-Лунга.

За малейшую провинность приближенных короля калечили и увечили.

Единственной одеждой начальников килоло — районов — был красный жилет. Головы их были украшены колпаками из кожи зебры, а в руках они держали знак своей власти — длинный бамбуковый жезл.

У солдат орудием нападения и обороны служили луки, остро отточенные ножи, копья и пальмовые дубинки, украшенные Причудливой резьбой. Что касается мундиров, то его величество не хотел на них тратиться.

Кортеж замыкали придворные колдуны и музыканты.

Мганнги — колдуны — в то же время являются и лекарями. Африканские дикари слепо верят в чудодейственную силу заклинаний своих мганнгов. Впрочем, многие колдуны были так же изувечены, как и остальные придворные. Видимо, разгневанный монарх подвергал этому наказанию и своих мганнгов, когда их лекарства не приносили ему облегчения.

Музыканты — мужчины и женщины — поднимали невероятные звуки из своих трещоток, били в гулкие барабаны, колотили длинными палочками с гутаперчевым шариком на конце по своим «маремба» — нечто вроде тимпана, сделанного из нескольких тыквенных бутылок. В общем шум получался оглушительный.

Над королевским кортежем развевались знамена. Воины несли на остриях пик побелевшие черепа вождей соседних племен, побежденных Муани-Лунга.

На площади короля встретили бурными приветственными возгласами. Охрана караванов> разрядила в воздух ружья, но звук выстрелов потонул в отчаянном реве толпы. Хавильдары простерлись ниц перед королем.

Альвец, выступив вперед, преподнес королю большую пачку табаку — «успокоительной травы», как ее называют в Казонде. Это было весьма кстати: Муани-Лунга как раз нуждался в каком-нибудь успокоительном средстве, ибо он с утра пребывал в очень плохом настроении.

Вслед за Альвецом Коимбра, Ибн-Хамис и другие работорговцы заверили в своей преданности могущественного властителя Казонде.

«Мархаба!» — говорили королю арабы, прикладывая руку ко лбу, рту и сердцу. «Мархаба» на языке арабов, жителей центральной Африки, значит: «добро пожаловать». Метисы из Уджиджи хлопали в ладоши и отвешивали низкие, до самой земли, поклоны.

Но Муани-Лунга даже не смотрел на пресмыкающихся перед ним льстецов. Шагая, он широко расставлял ноги, словно земля качалась под ним. Так он обошел всю площадь, осматривая выведенных для продажи рабов. Если работорговцы боялись, как бы королю не вздумалось объявить своей собственностью кого-нибудь из невольников, то последние не меньше страшились попасть во власть этого свирепого животного.

Негоро ни на шаг не отходил от Альвеца. Вместе с ним он представился королю. Они беседовали на туземном наречии, если может быть назван беседой разговор, в котором одна сторона только мычит или издает какие-то междометия. Речь Муани-Лунга стала членораздельной только тогда, когда он попросил Альвеца пополнить запас водки, исчерпанный последними выпивками.

— Король Лунга — желанный гость на рынке в Казонде! — воскликнул Альвец.

— Пить хочу! — ответил монарх.

— Король получит свою долю в прибылях ярмарки, — добавил Альвец.

— Пить! — бубнил свое Муани-Лунга.

— Мой друг Негоро счастлив лицезреть короля Казонде после столь долгой отлучки!..

— Дадут ли мне, наконец, пить? — рычал пьяница, от которого и так разило спиртом.

— Не угодно ли королю помбе или меда? — лукаво спросил работорговец, отлично знавший, что угодно Муани-Лунга.

— Нет, нет!.. — закричал король. — Огненной воды! За каждую каплю огненной воды я дам моему другу Альвецу…

— По капле крови белого человека! — подсказал Негоро, сделав Альвецу незаметный знак, на который тот ответил утвердительным кивком головы.

— Кровь белого человека? Убить белого? — переспросил Муани-Лунга. Дикие инстинкты его сразу ожили при этом предложении.

— Белый убил одного из агентов Альвеца, — продолжал португалец.

— Он убил Гэрриса, — подхватил Альвец. — Мы должны отомстить.

— Тогда надо послать его к королю Массонго, в верховья Заира. Воины Ассуа разрежут его на кусочки и сожрут живьем. Они не потеряли еще вкуса к человечьему мясу, — сказал Муани-Лунга.

Это было правдой. У некоторых племен центральной Африки всё еще сохранился обычай людоедства. Ливингстон в своих путевых записках отмечает, что племя маньема, живущее на берегах Луалабы, ест не только убитых на войне врагов, но и покупает рабов, чтобы пожрать их. Камерон также столкнулся с одним племенем людоедов — моэне — бугга, а Стенли наблюдал случай людоедства у жителей Оукуса.

Но, как ни ужасна была казнь, придуманная королем для Дика Сэнда, она не понравилась Негоро: в его расчеты не входило выпускать жертву из своих рук.

— Этот белый убил нашего друга Гэрриса в Казонде, — сказал он.

— И здесь же он должен умереть! — добавил Альвец.

— Убивай его где хочешь, Альвец, — ответил Муани-Лунга. — Только помни уговор: по капле огненной воды за каждую каплю крови белого!

— Ты получишь свою огненную воду, король! — ответил работорговец. — И ты убедишься, что ее недаром называют огненной. Она будет пылать! Хозе-Антонио Альвец угостит сегодня короля Муани-Лунга пуншем!

Пьяница с размаху хлопнул по руке Альвеца. Он не помнил себя от радости. Свита и жены короля радовались не меньше его самого. Они никогда не видали, как горит «огненная вода», и думали, что ее можно пить пылающей.

Бедный Дик Сэнд! Какая страшная пытка была уготована ему! Если и цивилизованные люди в пьяном виде теряют облик и подобие человеческое, то можно представить, какое действие должно было оказать опьянение на дикарей!

Нетрудно понять, что возможность подвергнуть пыткам белого человека пришлась по вкусу не только Негоро, у которого были личные счеты с юношей, но также Альвецу, Коимбре и всем прочим работорговцам.

Вечер подкрался незаметно, и вслед за ним быстро, без сумерек, наступила ночь.

Альвеца осенила действительно блестящая идея предложить его королевскому величеству новый вид спиртного напитка. В последнее время Муани-Лунга начал задумываться над тем, что огненная вода, собственно говоря, плохо оправдывает свое название. Быть может, полыхающая огнем водка окажет более заметное действие на потерявший чувствительность королевский язык…

Итак, в программе вечера первым номером стоял пунш, а вторым — пытка белого человека.

Дик Сэнд, сидевший в своем карцере, должен был выйти из него только на смерть. Невольников — проданных и непроданных — загнали обратно в бараки. На обширной читоке остались только король, его приближенные, работорговцы, а также хавильдары и солдаты, надеявшиеся, что и им будет дозволено отведать королевского пунша, если после короля и его двора что-нибудь останется.

Хозе-Антонио Альвец, следуя советам Негоро, приготовил всё необходимое для пунша. По приказанию работорговца, на середину площади вынесли медный котел, вмещающий по меньшей мере двести пинт[115] жидкости. В него вылили несколько бочонков самого плохого, но зато очень крепкого спирта. Туда же положили перец и другие пряности, чтобы придать еще большую крепость напитку.

Участники попойки кольцом окружили короля. Муани-Лунга, шатаясь, подошел к котлу. Водка притягивала его, как магнит; казалось, он готов был броситься в котел.

Альвец удержал его и сунул ему в руку горящий фитиль.

— Огонь! — крикнул он с хитрой улыбкой.

— Огонь! — ответил Муани-Лунга и ткнул горящий фитиль в спирт.

Как загорелся спирт, как великолепно затанцевали на его поверхности синие огоньки!

Альвец сдобрил пунш пригоршней морской соли, чтобы напиток стал еще более острым. Отблески пламени придавали людям, обступившим котел, ту призрачную синеватость, какую человеческое воображение приписывает привидениям. Опьянев от одного запаха алкоголя, туземцы дико завопили и, взявшись за руки, закружились в бешеном хороводе вокруг короля Казонде.

Альвец, вооружившись разливательной ложкой с длинной ручкой, помешивал жидкость в котле.

Муани-Лунга шагнул ближе. Он вырвал ложку из рук работорговца, зачерпнул пылающий пунш и поднес его ко рту.

Как страшно вскрикнул король Казонде!

Его насквозь проспиртованное величество воспламенился, как вспыхнула бы бутыль керосина. Огонь не давал большого жара, но, тем не менее, горение продолжалось.

При этом неожиданном зрелище хоровод туземцев распался.

Один из министров Муани-Лунга бросился к своему повелителю, чтобы погасить его. Но, будучи проспиртованным не менее, чем король, министр тут же сам загорелся.

Всему двору Муани-Лунга угрожала та же участь.

Альвец и Негоро были бессильны помочь горящему королю. Королевские жены в страхе бросились бежать. Коимбра бежал еще раньше, зная свою легковоспламеняющуюся натуру…

Король и министр упали на землю, корчась в судорогах нестерпимой боли.

Когда жировые ткани глубоко пропитаны алкоголем, горение дает только легкое синеватое пламя, которое вода не может погасить. Нет никакого способа прекратить горение живого организма, все поры которого насыщены спиртом…

Через несколько минут Муани-Лунга и его министр были мертвы, но трупы их еще продолжали гореть. Вскоре только горсть пепла да несколько костей, не поддавшихся огню, лежали возле котла с пуншем.

Это было, всё, что осталось от короля Казонде и его министра.

На следующий день, 29 мая, город Казонде имел необычный вид. Испуганные туземцы не смели выйти на улицу. Никогда не видали они, чтобы король божественного происхождения вместе со своим министром погиб такою страшною смертью. Кое-кому из них, особенно старикам, случалось еще поджаривать на костре простых смертных. Они помнили, что такие пиршества всегда требовали сложных приготовлений, так как человеческое тело очень трудно зажарить. А тут король и его министр сгорели, как лучинки! В этом было что-то непонятное.

Хозе-Антонио Альвец также притаился в своем доме. Он боялся, как бы на него не взвалили ответственность за происшедшее. Негоро объяснил ему причину смерти короля и посоветовал быть осторожным самому.

Неважное получится для Альвеца дельце; если смерть короля отнесут на его счет, — и не выкрутиться ему без изрядных убытков. Но Негоро пришла в голову блестящая мысль. По его совету, был пущен слух, что необыкновенная смерть повелителя Казонде — знак особой милости к нему великого Маниту, что это почесть, которой боги удостаивают только немногих избранных. Суеверные туземцы легко попались на эту нехитрую удочку. Огонь, пожравший тела короля и министра, был объявлен священным. Оставалось только почтить память Муани-Лунга похоронами, достойными человека, возведенного в ранг божества.

Эти похороны, вернее — своеобразный церемониал, с ними связанный, давали Негоро возможность свести счеты с Диком Сэндом.

Если бы не свидетельство многих исследователей центральной Африки, а среди них и Камерона, никто не поверил бы, сколько проливается крови на похоронах таких негритянских царьков вроде Муани-Лунга.

Королева Муана должна была унаследовать королевский престол. Она спешила закрепить свои права на трон и тотчас же отдала приказание приступить к подготовке похорон. Этим приказанием она провозглашала свои верховные права и таким образом опережала других претендентов и в первую очередь короля Оукусу. Как правительница государства, Муана избегала жестокой участи, уготованной прочим супругам покойного короля. Наконец она избавлялась от младших жен, немало досаждавших ей — первой по времени и старшей но возрасту супруге. Это особенно пришлось по вкусу свирепой мегере. Она велела поэтому объявить народу, что тело покойного короля будет предано погребению с соблюдением всех установленных обрядов вечером следующего дня.

Приказ новой королевы не вызвал возражений ни со стороны двора, ни со стороны народа. Альвецу и другим работорговцам нечего было бояться восшествия на престол Муаны. Они не сомневались, что лестью и подарками они сумеют подчинить ее своему влиянию.

Так что вопрос о престолонаследии разрешился быстро и мирно- Смущение царило только в гареме покойного короля, и не без причин.

Подготовка к похоронам началась в тот же день. В конце главной улицы Казонде протекал полноводный и стремительный ручей, приток Куанго. На дне его Муана приказала вырыть могилу. Для этого следовало на время отвести в сторону течение ручья. Туземцы принялись возводить плотину, преграждающую течение. Под конец погребальной церемонии эту плотину должны были разрушить, чтобы вода могла вернуться в прежнее русло.

Негоро решил включить Дика Сэнда в число людей, которые, будут принесены в жертву богам на могиле короля. Португалец был свидетелем того гнева, с каким встретил юноша известие о смерти миссис Уэлдон и Джека. Будь Дик на свободе, жалкий трус Негоро побоялся бы к нему подойти. Но беспомощный, связанный по рукам и ногам пленник был не опасен, и Негоро решился навестить его.

Португалец был из тех отъявленных негодяев, которым не достаточно причинять мучения, им надо еще посмеяться над своей жертвой. Его жертва страдает, — он хотел насладиться зрелищем этих страданий.

Днем он отправился в сарай, где Дика Сэнда держали под бдительным присмотром хавильдара. Связанный по рукам и ногам юноша лежал на полу. В последние сутки ему совсем не давали пищи. Ослабевший от пережитых страданий, измученный веревками, которые впивались ему в тело, Дик Сэнд думал о смерти, которая будет концом всех его мучений.

Но при виде Негоро он встрепенулся. Он попытался разорвать путы, чтобы кинуться на изменника и задушить его. Но даже Геркулес не мог бы справиться с такими толстыми веревками.

Дик понял, что борьба не кончена, но характер ее меняется. Спокойно он посмотрел Негоро прямо в глаза. Он решил не удостаивать португальца ответом, что бы тот ни говорил.

— Я счел долгом, — так начал Негоро, — в последний раз навестить моего юного капитана и выразить ему соболезнование по поводу того, что он лишен возможности командовать здесь, как командовал на борту «Пилигрима».

Так как Дик ничего не ответил, Негоро продолжал:

— Как, капитан, неужели вы не узнали своего бывшего кока? А я так спешил к вам за распоряжениями! Что прикажете приготовить на завтрак?

Тут Негоро с размаху пихнул ногой распростертого на-земле юношу.

— Кстати, у меня еще один вопрос к вам, капитан: не можете ли вы, наконец, объяснить, каким образом, собравшись пристать к берегам Южной Америки, вы прибыли в Анголу?

Дик Сэнд и без того знал, что догадка его была правильной и что изменник-кок намеренно испортил компас «Пилигрима». Насмешливый вопрос Негоро был прямым признанием.

Дик ничего не ответил. Это презрительное молчание начало раздражать бывшего кока.

Признайтесь, капитан, — продолжал Негоро, — для вас было большим счастьем, что на борту «Пилигрима» оказался моряк, настоящий, опытный моряк! Страшно подумать, куда бы вы завезли нас, если бы не его вмешательство. Погиб бы. корабль на каких-нибудь скалах — и мы с ним! Но благодаря этому моряку пассажиры попали на гостеприимную землю, в общество людей, дружески к ним расположенных. Видите, молодой человек, как вы были глубоко неправы, относясь с пренебрежением к этому моряку!

Негоро говорил внешне спокойно, но это спокойствие стоило ему огромных усилий. Кончив речь, он склонился над Диком Сэндом и заглянул ему в глаза. Свирепая гримаса перекосила лицо португальца. Казалось, он хочет укусить Дика. Долго сдерживаемая ярость наконец прорвалась.

— Каждому своя очередь! — вскричал он в приступе бешенства. — Сегодня капитан — я! Я хозяин! Твоя жизнь, моряк-неудачник, в моих руках!

— Этим ты меня не испугаешь. Я не боюсь смерти,— холодно сказал Дик Сэнд.

— Это мы еще проверим! — зарычал Негоро. — Уж не надеешься ли ты на чью-либо помощь? Это в Казонде-то, где Альвец и я всесильны? Безумец! Быть может, ты думаешь, что твои спутники — Том и другие негры — всё еще здесь? Ошибаешься! Они давно проданы и бредут уже по дороге к Занзибару… Им не до тебя, они заняты одной мыслью: как бы уберечь собственную шкуру!

— Зато Геркулес на свободе, — возразил Дик.

— Геркулес? — повторил Негоро, топая ногой. — Его давно растерзали львы и леопарды, и я жалею только о том, что дикие звери отняли у меня возможность отомстить ему.

— Если Геркулес умер, — ответил Дик Сэнд, — то Динго еще жив. А такой собаки, как Динго, больше чем достаточно, чтобы справиться с таким человеком, как ты. Я вижу тебя насквозь, Негоро: ты трус! Динго еще найдет тебя, и день встречи с ним будет твоим последним днем.

— Негодяй! — взревел взбешенный португалец. — Негодяй! Я собственноручно застрелил твоего Динго! Динго так же мертв, как миссис Уэлдон и ее сын. И так же, как этот проклятый пес, умрут все, кто был на «Пилигриме»!..

— И ты в том числе, — ответил Дик. — Только ты умрешь раньше.

Спокойный голос юноши и его смелый взгляд окончательно вывели Негоро из себя. Не помня себя от ярости, португалец готов был от слов перейти к делу и своими руками задушить беззащитного пленника. Он набросился уже на Дика, встряхнул его и вцепился было ему пальцами в горло… но сдержал себя. «Убить Дима сейчас — значит избавить его от пыток, которые ему готовились».

Он отпустил Дика и, приказав хавильдару не спускать глаз с пленника, быстро вышел из барака.

Эта сцена не только не привела Дика в уныние, но, напротив, вернула ему бодрость духа. Дик Сэнд вдруг почувствовал прилив сил. Он заметил, что может свободнее шевелить руками и ногами, чем до прихода Негоро. Возможно, что Негоро сам ослабил путы, когда яростно встряхнул его. Юноша подумал, что теперь, может быть, ему удастся без особого труда высвободить руки. Это было бы некоторым облегчением и только. Ни на что другое Дик не мог рассчитывать в этой наглухо запертой камере, где постоянно дежурил стражник, не спускавший с него глаз. Но в жизни бывают такие минуты, когда даже самое небольшое улучшение положения кажется неоценимым счастьем.

Разумеется, у Дика не было надежды на освобождение. Спасение могло прийти к нему только извне. Но кто захочет оказать ему помощь? Никто! Да стоит ли жить теперь? Он вспоминал всех тех, кто уже опередил его на пути к смерти. Негоро подтвердил слова Гэрриса: миссис Уэлдон и Джека уже нет в живых. Вероятно, и Геркулес, которого на каждом шагу подстерегали смертельные опасности, также погиб. Том и его спутники проданы в рабство. Они уже далеко, они навсегда потеряны для Дика.

Надеяться на какой-нибудь счастливый случай было бы чистым безумием. Но Дик Сэнд встретит смерть с твердостью.

Часы уходили. Приближалась ночь. Лучи дневного света, пробивавшиеся сквозь щели в крыше, постепенно угасли. Успокоилась и читока, — сегодня там вообще было тихо по сравнению с неистовым гамом вчерашнего дня. Тени в узкой камере Дика сгустились, и наступил полный мрак. Город Казонде затих.

Дик Сэнд заснул и проспал около двух часов. Пробудился он отдохнувшим и бодрым. Ему удалось высвободить из веревок одну руку, и он с огромным наслаждением сгибал и разгибал ее.

Очевидно, уже перевалило за полночь. Хавильдар спал тяжелым сном: вечером он опорожнил до последней капли бутылку водки, и даже во сне его судорожно сжатые пальцы цепко обхватывали ее горлышко.

Дику Сэнду пришла в голову мысль завладеть оружием своего тюремщика: оно могло пригодиться в случае побега. Но в это время ему послышалось какое-то шуршание за дверью сарая, у самой земли. Опираясь на свободную руку, Дик сумел подползти к двери, не разбудив хавильдара.

Дик Сэнд не ошибся. Что-то действительно еще отчетливее шуршало за стеной, казалось, кто-то роет землю под дверью. Но кто? Человек или животное?

— О, если бы это был Геркулес! — прошептал юноша.

Он посмотрел на хавильдара. Тот лежал совершенно неподвижно: свинцовый сон сковал его члены. Дик приложил губы к щели над порогом и чуть слышно позвал: «Геркулес!» Приглушенный лай ответил ему.

«Это не Геркулес, а Динго! — подумал юноша. — Умный пес разыскал меня даже в тюрьме! Не принес ли он новой записки от Геркулеса? Но если Динго жив, значит, Негоро солгал! Значит, и…»

В это мгновение под дверь просунулась лапа. Дик схватил ее и тотчас же узнал лапу Динго. Но если верный пес принес записку, она должна быть привязана к ошейнику. Как быть? Можно ли настолько расширить дыру под дверью, чтобы Динго просунул в неё голову? Во всяком случае надо попробовать.

Но едва только Дик Сэнд начал рыть землю ногтями, как на площади раздался собачий лай: туземные собаки услышали чужака. Динго бросился прочь. Раздалось несколько выстрелов. Хавильдар зашевелился во сне. Дик Сэнд, оставив мысль о побеге, пробрался обратно в свой угол. Через несколько часов — они показались юноше бесконечно долгими — он увидел, как занимается рассвет. Наступил день — последний день его жизни!

В продолжение всего этого дня множество туземцев под руководством первого министра королевы Муаны энергично работало над сооружением плотины. Надо было закончить ее к назначенному сроку, не то нерадивым работникам грозило увечье: новая повелительница собиралась во всем следовать примеру покойного своего супруга.

Когда течение ручья было отведено, посреди обнажившегося русла вырыли большую яму — пятьдесят футов в длину, десять в ширину и столько же в глубину.

Перед вечером эту яму начали заполнять женщинами, рабынями Муани-Лунга. Обычно этих несчастных просто закапывают живьем в могилу, но в честь чудесной кончины Муани-Лунга решено было изменить церемониал и утопить их рядом с телом покойного короля.[116]

Обычай требовал, чтобы покойников хоронили в их лучших одеждах. Но на этот раз, поскольку от Муани-Лунга осталось только несколько обуглившихся костей, пришлось поступить по-иному. Из ивовых прутьев было сплетено чучело, похожее на Муани-Лунга, даже, пожалуй, красивее. В него запихали всё, что осталось от Муани-Лунга; затем его обрядили в парадные королевские одежды. Не были забыты также и очки кузена Бенедикта. В этом маскараде было нечто смешное и в то же время жуткое.

Обряд торжественного погребения должен был состояться ночью, при свете факелов. По приказу королевы всё население Казонды должно было присутствовать при похоронах.

Вечером длинная погребальная прецессия потянулась от читоки к месту последнего успокоения короля. На главной улице по пути следования кортежа не прекращались ни на миг обрядовые пляски, крики, завывания колдунов, грохот музыкальных инструментов и залпы из старых мушкетов.

Хозе-Антонио Альвец, Коимбра, Негоро, арабы-работорговцы и их хавильдары участвовали в этой процессии. Королева Муана запретила приезжим покидать лакони до похорон, и все торговцы покорно остались в Казонде. Они понимали, что было бы неосторожно ослушаться приказа женщины, которая только еще учится ремеслу повелительницы.

Прах короля несли в последних рядах процессии. Китанду с чучелом короля окружили жены второго ранга. Некоторые из них должны были проводить в «загробный мир» своего мужа и повелителя. Королева Муана шла за китандой-катафалком. Ночь наступила прежде, чем хвост процессии достиг берега ручья, но красноватое пламя множества смолистых факелов рассеяло темноту.

При этом свете ясно видна была яма, вырытая в осушенном русле ручья. Она была заполнена теперь черными телами; прикованные цепями к вбитым в землю кольям, эти люди были еще живы. Они шевелились. Пятьдесят молодых невольниц ждали здесь смерти.

Одни молча мирились со своей участью, другие стонали и рыдали.

Королева выбрала среди толпы принарядившихся жен тех, что должны были разделить участь рабынь.

Одну из этих жертв — она носила титул второй жены — заставили согнуть ноги в коленях и опереться руками о землю: она должна была служить креслом мертвому королю, как служила ему живому. Двух других швырнули на дно ямы — под ноги.

Прямо перед манекеном, на противоположном конце ямы, стоял столб, выкрашенный в красный цвет. К столбу привязали веревками белого человека.

То был Дик Сэнд. На обнаженном до пояса теле юноши были следы пытки, которой его подвергли по приказу Негоро. Дик спокойно ждал смерти, зная, что ему не на что надеяться.

По знаку королевы Муаны, палач Казонде перерезал горло одной из жен. Это послужило сигналом к началу кровавой бойни. Пятьдесят рабынь были безжалостно зарезаны, и кровь потоками хлынула на дно ямы. Крики жертв потонули в яростных воплях толпы.

Когда возбуждение улеглось, королева Муана снова подала знак, и несколько туземцев начали рыть сток в плотине. Чтобы продлить жестокое зрелище, плотину не разрушили сразу, а пустили воду в старое русло тонкой струей.

Вода залила сначала тела рабынь, распростертых на дне ямы. Те из них, которые были еще живы, отчаянно извивались, захлебываясь. Дик Сэнд, когда вода дошла ему до колен, сделал последнее отчаянное усилие: он попытался разорвать веревки, привязывавшие его к столбу

Вода неуклонно поднималась. Головы рабынь одна за другой исчезали в потоке, заполнявшем свое старое русло.

Через несколько минут уже не осталось никаких следов того, что на дне ручья вырыта могила, где десятки человеческих жизней были принесены в жертву, чтобы почтить память короля Казонде.

Гэррис и Негоро лгали, утверждая, что миссис Уэлдон и маленький Джек умерли. Мать с сыном и кузен Бенедикт, живые и невредимые, находились в Казонде.

После того как термитник был взят приступом, их под конвоем туземных солдат отправили с берегов Куанзы в Казонде. Гэррис и Негоро возглавляли этот отряд.

Миссис Уэлдон и маленькому Джеку предоставили паланкин[117] — китанду, как его здесь называют. Почему вдруг Негоро проявил такую заботливость? Миссис Уэлдон не находила ответа на этот вопрос.

Путь от Куанзы до Казонде был пройден очень быстро и не утомил пленников. Кузен Бенедикт оказался отличным ходоком. Так как никто не мешал ему рыскать по сторонам, он не жаловался на свою судьбу.

Маленький отряд прибыл в Казонде на восемь дней раньше каравана Ибн-Хамиса. Миссис Уэлдон с сыном и кузена Бенедикта поселили в фактории Альвеца.

Джек чувствовал себя гораздо лучше. С тех пор как отряд покинул болотистые места, где мальчик заболел лихорадкой, приступы не возобновлялись, он понемногу поправлялся и теперь был здоров.

Ни мать, ни сын не перенесли бы трудностей пешего перехода с невольничьим караваном. Но, путешествуя в китанде, оба чувствовали себя отлично, по крайней мере физически.

Надо отметить, что в пути по отношению к ним была проявлена даже известная предупредительность.

Миссис Уэлдон ничего не удалось узнать о своих спутниках. Она видела, как Геркулес выпрыгнул из лодки и бежал в лес, но не знала, что с ним произошло дальше. Она тешила себя надеждой, что в отсутствие Гэрриса и Негоро, которые не пощадили бы Дика Сэнда, дикари не посмеют плохо обращаться с белым человеком. Но она понимала, что дела Тома, Нан, Бата, Актеона и Остина плохи: они негры, и с ними никто не станет церемониться. Участь этих несчастных очень тревожила молодую женщину.

Миссис Уэлдон не знала даже о прибытии в Казонде каравана Ибн-Хамиса.

Шум и оживление в день открытия лакони докатились до нее, но ничего ей не объяснили. Она не знала ни того, что Том и его товарищи, куплены работорговцем из Уджиджи, ни того, что скоро их уведут из Казонде. Она не слышала ни о гибели Гэрриса, ни о смерти короля Муани-Лунга, ни о его торжественных похоронах, где. Дику назначена была роль одной из жертв. Несчастная одинокая женщина была всецело во власти работорговцев и Негоро. Она не могла даже искать избавления в смерти, потому что с ней был ее сын.

Миссис Уэлдон ничего не знала об уготованной ей судьбе. За всё время путешествия Гэррис и Негоро не сказали ей ни слова. После прибытия в Казонде они не приходили к ней, а самой миссис Уэлдон было запрещено покидать ограду фактории.

Стоит ли говорить, что большой ребенок — кузен Бенедикт — ничем не мог помочь миссис Уэлдон. Это само собой разумеется.

Когда достойный ученый узнал, что он находится в Африке, он даже не поинтересовался спросить, каким образом это случилось. Он испытал только глубокое разочарование. В самом деле, он гордился тем, что первым среди ученых нашел в Америке муху цеце и воинственных термитов, и вдруг оказалось, что это самые обыкновенные африканские насекомые, которых до него нашли и описывали многие ученые. Так рассыпалась в прах его мечта прославить свое имя этим открытием. Кого могло удивить, что натуралист Бенедикт привез из Африки коллекцию африканских насекомых?..

Но, когда первая горечь разочарования улеглась, кузен Бенедикт сказал себе, что эта «земля фараонов» — так он называл Африку — является неисчерпаемой сокровищницей для энтомолога и что он не только не потерял, а даже выиграл, попав сюда вместо «земли инков».[118]

— Подумать только, — повторял он себе, и не только себе, но и миссис Уэлдон, которая не слушала его, — подумать только, что здесь родина жужелиц-мантикор, этих жуков с длинными волосатыми лапками, сросшимися с заостренными надкрыльями, и с огромными челюстями! И, конечно, самая замечательная жужелица — бугорчатая мантикора. Это родина жужелиц-краснотелов, гвинейских и габонских жуков-голиафов, ножки которых снабжены шипами; родина пятнистых пчел-антидий, откладывающих свои яйца в пустые раковины улитки; родина священных скарабеев, которых древние египтяне почитали наравне с богами. Здесь родина бабочки-сфинкса «мертвая голова», которая сейчас распространилась по всей Европе; родина «биготовой мухи», укуса которой так боятся сенегальцы. Слов нет, здесь можно сделать изумительные открытия, и я их сделаю, если только эти славные люди позволят мне заняться поисками!

Нетрудно догадаться, кто были эти «славные люди». Но кузен Бенедикт не имел оснований жаловаться на них. Негоро и Гэррис предоставляли ученому-энтомологу некоторую свободу, тогда как Дик Сэнд во время перехода от океанского побережья до Куанзы строго-настрого запрещал ему всякие экскурсии. Наивный ученый был весьма растроган такой снисходительностью.

Кузен Бенедикт был бы счастливейшим энтомологом на свете, если бы не одно грустное обстоятельство: жестяная коробка для коллекций по-прежнему висела у него на боку, но очки уже больше не украшали его переносицу, а увеличительное стекло не красовалось на его груди. Слыханное ли дело — ученый-энтомолог без очков и без лупы! И, однако, кузену Бенедикту не суждено было вступить снова во владение этими оптическими приборами: они были похоронены на дне ручья вместе с прахом короля Муани-Лунга.

Несчастному ученому приходилось теперь подносить к самым глазам пойманное насекомое, чтобы различить особенности его строения. Это служило источником постоянных огорчений для кузена Бенедикта. Он готов был уплатить любую сумму за пару очков, но, к несчастью, этот товар ни за какие деньги нельзя было купить в Казонде.

Кузену Бенедикту предоставили право бродить по всей фактории Хозе-Антонио Альвеца, так как знали, что он и не помышляет о побеге. Впрочем, фактория была обнесена со всех сторон высоким частоколом, перелезть через который ученый всё равно бы не мог. Этот частокол по окружности тянулся почти на целую милю. На обширной территории, заключенной внутри ограды, росли деревья, кусты, протекало несколько ручейков, стояли бараки, шалаши, дома. Словом, это было самое подходящее место для поисков всяких насекомых. И кузен Бенедикт целиком отдался этому занятию. Он так старательно изучал пойманных шестиногих невооруженным глазом, что чуть не погубил свое зрение. Коллекция его значительно пополнилась, и, кроме того, он успел набросать в общих чертах план фундаментального труда об африканских насекомых. Если бы ему удалось еще найти какое-нибудь новое насекомое и присвоить находке свое имя, кузен Бенедикт был бы счастливейшим человеком на свете.

Маленькому Джеку также разрешали свободно гулять по всей фактории. Но Джека не прельщали удовольствия детей его возраста. Он почти не отходил от матери. Миссис Уэлдон сама не любила оставлять его одного: она боялась, что с мальчиком случится какое-нибудь несчастье.

Джек часто вспоминал отца. Он спрашивал мать о Нан, о старом Томе, о своем друге Геркулесе, о Бате, Актеоне и Остине. Он жаловался, что Динго совсем забыл его. Но особенно часто он вспоминал Дика Сэнда. На все расспросы сына миссис Уэлдон отвечала тем, что прижимала его к груди и осыпала поцелуями. Ей стоило нечеловеческих усилий не плакать при мальчике.

Ни во время переезда от Куанзы до Казонде, ни в фактории Альвеца миссис Уэлдон не имела оснований жаловаться на дурное обращение. Видимо, работорговцы и не собирались изменить свое отношение к ней.

В фактории жили только те невольники, которые обслуживали самого работорговца. Все прочие представляли собой «товар» и жили в бараках на читоке, откуда их и забирали покупатели. Здесь же, в фактории, помещались лишь склады. Они ломились от запасов мануфактуры и слоновой кости. Ткани Альвец менял на невольников во внутренних областях Африки, а слоновую кость вывозил для продажи в Европу.

Итак, в фактории жило немного людей. Миссис Уэлдон отвели отдельную хижину, кузену Бенедикту — также. Ели они за одним столом. Кормили их сытно: мясом, овощами, маниокой, сорго[119] и фруктами.

К услугам миссис Уэлдон была приставлена специальная невольница — Халима. Эта девушка привязалась к ней и, как умела, проявляла свою преданность. С другими слугами Альвеца пленникам совсем не приходилось сталкиваться.

Только изредка миссис Уэлдон видела самого работорговца, жившего в главном здании фактории. Негоро, который не жил в фактории, она не встретила ни разу с приезда в Казонде. Отсутствие Негоро, совершенно необъяснимое, сначала удивляло, а потом начало даже беспокоить миссис Уэлдон.

«Чего он добивается? — спрашивала она себя. — Чего выжидает? Зачем он привез нас в Казонде?»

Так в тревожном ожидании прошли те восемь дней, которые предшествовали приходу в Казонде каравана Ибн-Хамиса.

Несмотря на собственные горести и заботы, миссис Уэлдон часто думала о том, что испытывает ее муж. Джемс Уэлдон, несомненно, был в отчаянии. Вероятно, ему и в голову не приходило, что его жена решила совершить переезд на борту «Пилигрима». Он думал, что она приедет с одним из пароходов «Трансокеанской компании» Эти пароходы прибывали в порт Сан-Франциско регулярно в положенные сроки, но ни миссис Уэлдон, ни Джека, ни кузена Бенедикта на них не было.

Наступила уже пора вернуться в Сан-Франциско и «Пилигриму». Не получая никаких сведений от капитана Гуля, Джемс Уэлдон, вероятно, занес этот корабль в список пропавших без вести.

Но самый страшный удар постигнет его в тот день, когда придет сообщение оклендских корреспондентов, что миссис Уэлдон выехала из Новой Зеландии на борту «Пилигрима». Как поступит мистер Уэлдон? Он, конечно, не примирится с мыслью, что его жена и сын пропали без вести. Но где он станет их искать? Ясное дело, на тихоокеанских островах, быть может, на побережье Южной Америки. Где угодно, но только не здесь. Никогда ему не придет в голову мысль, что жена и сын его попали в Африку.

Так рассуждала миссис Уэлдон. Что могла она предпринять? Бежать? Но как? За каждым ее движением следили. Даже при удачном побеге ей пришлось бы предпринять двухсотмильное путешествие по девственному лесу, среди тысячи смертельных опасностей.

И всё же миссис Уэлдон готова была пойти на этот риск, если не представится никакой другой возможности вернуть себе свободу. Но, прежде чем принять решение, она хотела узнать, каковы намерения Негоро.

Настал день, когда она узнала, наконец, планы этого человека.

6 июня, через три дня после погребения короля Муани-Лунга, Негоро пришел в факторию. Он направился прямо к хижине, в которой поселил свою пленницу.

Миссис Уэлдон была одна. Кузен Бенедикт совершал очередную научную прогулку. Маленький Джек играл на воздухе, внутри ограды фактории, под присмотром Халимы.

Негоро толкнул дверь, вошел и сказал без предисловий:

— Миссис Уэлдон, Том и его спутники проданы работорговцу из Уджиджи.

Миссис Уэлдон молча вытерла слезу.

— Нан умерла в дороге. Дик Сэнд погиб…

— Нан умерла! И Дик! — вскричала миссис Уэлдон.

— Да, — ответил Негоро. — Справедливость требовала, чтобы ваш пятнадцатилетний капитан заплатил своей жизнью за убийство Гэрриса. Вы одиноки в Казонде, миссис Уэлдон, совершенно одиноки и находитесь всецело во власти бывшего кока «Пилигрима». Понимаете?

К несчастью, Негоро говорил правду. Том, его сын Бат, Актеон и Остин накануне покинули Казонде с караваном работорговца из Уджиджи. Ее товарищи по несчастью даже не знали, что она находится в Казонде, в фактории Альвеца. Но если бы и знали, им всё равно не разрешили бы попрощаться с ней. В эту минуту они уже брели по направлению к Большим Озерам. Перед ними лежал путь, длина которого измерялась сотнями миль; немногим людям удалось пройти по этой дороге; еще меньшему числу людей посчастливилось благополучно вернуться…

— Что вам нужно от меня? — прошептала миссис Уэлдон, не глядя на Негоро.

— Миссис Уэлдон, — отрывисто заговорил португалец, — я мог бы отомстить вам за все унижения, какие я вынес на «Пилигриме». Но я готов довольствоваться смертью Дика Сэнда! Сейчас я снова становлюсь купцом, и вот какие у меня виды на вас…

Миссис Уэлдон молча подняла на него глаза.

— Вы, — продолжал Негоро, — ваш сын и этот идиот, который гоняется за мухами, представляете собой известную коммерческую ценность. И эту ценность я могу выгодно реализовать. Короче говоря, я намерен вас продать!

— Я — свободный человек! — твердо ответила миссис Уэлдон.

— Если я захочу, вы станете рабыней!

— Кто посмеет купить белую женщину?

— Есть человек, который заплатит за вас столько, сколько я запрошу.

Миссис Уэлдон на мгновение поникла головой. Она знала, что в этой ужасной стране всё возможно.

— Вы меня поняли? — спросил Негоро.

— Кто этот человек? — задала вопрос миссис Уэлдон.

— Вы спрашиваете, кто захочет купить вас? — издевательски ухмыляясь, спросил португалец.

— Как его зовут? — настаивала миссис Уэлдон.

— Этого человека зовут… Джемс Уэлдон. Это ваш муж!

— Мой муж? — вскричала миссис Уэлдон, отказываясь верить своим ушам.

— Он самый, миссис Уэлдон. Ваш муж! Ему-то я и собираюсь не вернуть, но продать жену и сына и в качестве бесплатного приложения — слабоумного кузена!

Миссис Уэлдон задала себе вопрос, — нет ли какой ловушки в предложении Негоро. Но нет, очевидно, он говорил то, что думал. Такому негодяю, как Негоро, можно поверить, если речь идет о деле, могущем примести ему большой барыш. А это дело действительно сулило немалую прибыль.

— Когда же вы думаете совершить эту сделку? — спросила миссис Уэлдон.

— Как можно скорее.

— Где?

— Здесь. Мистер Уэлдон не побоится приехать в Ка-зонде, чтобы выручить из беды жену и сына?

— Разумеется. Но кто его известит об этом?

— Я. Я отправлюсь в Сан-Франциско, чтобы повидаться с вашим мужем. Денег на дорогу у меня хватит.

— Тех денег, что вы украли на «Пилигриме»?

— Тех самых… и еще других, — нагло ответил Негоро. — Имейте в виду, что я хочу не только быстро, но и дорого продать вас. Я полагаю, что ваш муж не пожалеет ста тысяч долларов?..

— Не пожалеет, если они у него есть, — холодно ответила миссис Уэлдон. — Вы скажете мужу, что меня держат в плену в центральной Африке?..

— Конечно.

— Но он не поверит вам, если вы не представите доказательств. По одному вашему слову он не бросится очертя голову в Казонде.

— Но он приедет сюда, если я доставлю ему написанное вами письмо, где вы изложите положение дел и отрекомендуете меня своим верным слугой, счастливо спасшимся от дикарей.

— Никогда я не напишу такого письма! — решительно сказала миссис Уэлдон.

— Вы отказываетесь?

— Наотрез!

Миссис Уэлдон представляла, с какими опасностями сопряжена поездка в центральную Африку.

Мысль о том, что нельзя доверять обещаниям португальца, который, получив выкуп, легко мог задержать мистера Уэлдона в Казонде, — все эти соображения побудили ее без раздумья отклонить предложение Негоро. Но бедняжка забыла, что она не одна, что с ней ее ребенок…

— И всё-таки вы напишете это письмо! — сказал Негоро.

— Нет! — твердо ответила миссис Уэлдон.

— Берегитесь! — вскричал португалец. — Вы здесь не одна! Ваш сын в моей власти, как и вы сами! Я сумею заставить вас написать это письмо!

Миссис Уэлдон хотела было сказать, что никакие угрозы не сломят ее решимости, но сердце ее бешено колотилось, и она не могла выговорить ни звука.

— Миссис Уэлдон, — закончил Негоро, — вы обдумаете мое предложение. Через неделю я получу от вас письмо к Джемсу Уэлдону, не то вы горько раскаетесь в своем упорстве!

С этими словами португалец быстро вышел из дому. Он не позволил гневу увлечь себя. Но видно было, что он ни перед чем не остановится, чтобы заставить миссис Уэлдон повиноваться.

Когда миссис Уэлдон осталась одна, первая ее мысль была о том, что Негоро придет за ответом не раньше, чем через неделю. За этот срок надо было что-то предпринять. Нельзя было полагаться на совесть Негоро, но можно было положиться на его корыстолюбие.

Та «коммерческая ценность», какую представляла миссис Уэлдон для своего тюремщика, очевидно должна была уберечь ее от всяких новых опасностей, по крайней мере на протяжении ближайших дней. А за это время, быть может, ей удастся придумать такой план, при котором возвращение ее в Сан-Франциско не требовало бы приезда мистера Уэлдона в Казонде.

Молодая женщина не сомневалась, что, получив ее письмо, Джемс Уэлдон тотчас же помчится в Африку, невзирая на опасность этого путешествия. Но кто поручится, что ему разрешат беспрепятственно выехать из Казонде с женой, ребенком и кузеном Бенедиктом, когда сто тысяч долларов уже будут в руках у Негоро?

Достаточно ведь простого каприза королевы Муаны, чтобы всех их здесь задержали!

Не лучше ли было бы, если бы передача «товара» и уплата выкупа произошли где-нибудь на океанском побережье? Это избавило бы мистера Уэлдона от необходимости предпринимать опасную поездку во внутренние области Африки и дало бы им возможность действительно вырваться из рук этих негодяев, после того как ее муж внесет выкуп.

Об этом-то и раздумывала миссис Уэлдон. Вот почему она отказалась принять предложение Негоро. Она понимала, что Негоро дал ей неделю на размышление потому, что ему самому нужно было время, чтобы подготовиться к поездке.

— Неужели он действительно намерен разлучить меня с Джеком? — прошептала миссис Уэлдон.

В этот миг Джек вбежал в дом. Мать схватила его на руки и прижала к груди так крепко, словно Негоро уже стоял рядом, готовясь отобрать у нее ребенка.

— Мама, ты чем-то огорчена? — спросил мальчик.

— Нет, сынок, нет! — ответила миссис Уэлдон. — Я думала о твоем отце. Тебе хотелось бы повидать его?

— О да, мама! Он приедет сюда?

— Нет… нет! Он не должен приезжать!

— Значит, мы поедем к нему?

— Да, Джек!

— И Дик тоже? И Геркулес? И старый Том?

— Да… да…

Миссис Уэлдон опустила голову, чтобы скрыть слезы.

— Ты получила письмо от папы? — спросил Джек. — Нет, дорогой.

— Значит, ты сама хочешь написать ему?

— Да… может быть, — ответила мать.

Джек, сам того не зная, коснулся больного места. Чтобы прекратить этот допрос, миссис Уэлдон осыпала ребенка поцелуями.

Нужно сказать, что у миссис Уэлдон совершенно неожиданно возникла надежда вернуть себе свободу без вмешательства мужа и вопреки воле Негоро. Эту надежду ей подали несколько случайно услышанных фраз.

Дней за пять перед тем Альвец и один торговец-метис из Уджиджи беседовали в саду, неподалеку от домика, где жила миссис Уэлдон. Темой их разговора, как и следовало ожидать, была работорговля. Они говорили о своем деле и о своих довольно печальных видах на будущее.

Хозе-Антонио Альвец полагал, что научные исследования и географические открытия многочисленных путешественников по внутренней Африке могут сильно повредить свободе коммерческих операций работорговцев. Его собеседник всецело согласился с этим мнением и добавил, что всех ученых и путешественников следовало бы встречать ружейным огнем.

Нередко ученых так и встречали. Но, к великому огорчению почтенных торговцев, тотчас же после убийства одного любопытного путешественника приезжало несколько других, не менее любопытных. А потом, возвратившись на родину, эти люди распускали сильно преувеличенные, как говорил Альвец, слухи об ужасах работорговли и вредили этому и без того достаточно скомпрометированному делу.

Метис сочувственно поддакивал ему и, в свою очередь, заметил, что особенно не повезло рынкам в Ньянгве, Уджиджи и Занзибаре: там побывали один за другим Спик, Грант, Ливингстон, Стенли. Целое нашествие! Скоро вся Англия и вся Америка переселятся во внутренние области Африки.

Альвец посочувствовал товарищу и сказал, что западная Африка в этом отношении счастливее: до сих пор эти ищейки сюда почти не заглядывали. Однако эпидемия начинает захватывать и западную Африку. Казонде пока еще вне опасности, но Кассанго и Вихе, где у Альвеца тоже были свои фактории, уже под непосредственной угрозой.

Опасения работорговцев были вполне обоснованы. Известно, что несколькими годами позже описываемых нами событий Камерон на юге и Стенли на севере действительно забрались в эти неисследованные провинции западной Африки и разоблачили неслыханную жестокость работорговцев и продажность некоторых европейских чиновников, покровительствовавших этому гнусному промыслу.

Имена Стенли и Камерона пока еще не были известны ни Альвецу, ни метису из Уджиджи. Зато они хорошо знали имя доктора Ливингстона. То, что они сказали о Ливингстоне, глубоко взволновало миссис Уэлдон и теперь укрепило ее решимость не сдаваться на требования Негоро: Ливингстон, вероятно, в ближайшие дни прибудет в Казонде со своим эскортом![120]

Этот путешественник был очень влиятельным лицом в Африке. Власти Анголы принуждены были ему содействовать. Зная это, миссис Уэлдон надеялась, что заступничество Ливингстона вернет свободу ей самой и ее близким, наперекор Негоро и Альвецу.

Дэвид Ливингстон родился 13 марта 1813 года в семье мелкого торговца чаем Родиной его была деревня Блентайр, в графстве Лэнарк, в Англии. Получив звание миссионера и врача, Ливингстон после недолгой работы в Лондонском миссионерском обществе прибыл в 1840 году в Капштадт. Он должен был присоединиться к миссионеру Моффату, который возглавлял миссию в Южной Африке.

Из Капштадта будущий путешественник отправился в землю бечуанов. Он был первым белым, исследовавшим эту область. Возвратившись в Куруман, он женился на дочери Моффата и в 1843 году основал миссию в долине Маботса.

Через четыре года Ливингстон переселился в Колобенг в Бечуаналенде, в двухстах двадцати пяти милях к северу от Курумана.

Еще через два года, в 1849 году, Ливингстон покинул Колобенг вместе с женой, тремя детьми и двумя друзьями — Осуэллом и Мерреем. 1 августа того же года открыл озеро Нгами и вернулся в Колобенг, спустившись вниз по течению реки Цуга.

Во время этого путешествия враждебность дикарей помешала Ливингстону исследовать страну за озером Нгами. Вторая попытка пробраться в этот край оказалась столь же неудачной. Зато третья увенчалась успехом. Предприняв затем новое путешествие на север, в котором участвовали вся его семья и его друг Осуэлл, Ливингстон, следуя по течению Хобе, притока Замбези, добрался до земель племени макололов. Дорога была невероятно трудной. Недостаток пищи и воды чуть не стоил жизни детям Ливингстона. Но всё же в конце июня 1851 года он добрался до реки Замбези.

Затем Ливингстон вернулся в Капштадт, чтобы отправить на родину, в Англию, свою семью.

Отважный исследователь намеревался предпринять новое опасное путешествие в глубь страны и не хотел подвергать риску жизнь своих близких.

Маршрут этого путешествия пересекал Африку с юга на запад, от Капштадта до Сан-Паоло де-Лоанда.

Ливингстон выступил в путь 3 июня 1852 года в сопровождении нескольких туземцев. От Курумана он направился к запалу, вдоль пустыни Калахари 31 декабря он вошел в Литубаруба. Землю бечуанов он нашел совершенно разоренной бурами — потомками голландских колонистов, которые обосновались в Капленде до того как его захватили англичане.

Из Литубаруба Ливингстон вышел 15 января 1853 года. Он проник в центр области бамангуатов и 23 мая добрался до Линьянти, где молодой король племени макололов Секелету принял его с большим почетом.

Здесь Ливингстона надолго задержала опасная лихорадка. Однако, несмотря на болезнь, путешественник изучал быт и нравы этой страны и впервые установил, какие страшные опустошения производит в Африке работорговля.

Месяцем позже он уже спускался вниз по течению Хобе, до впадения ее в Замбези, побывал в Нальеле, Катонге, Либонте и добрался наконец до места слияния Замбези с Либа. Здесь он задумал экспедицию вверх по течению этой реки до западных владений Португалии и после девятинедельной отлучки вернулся в Линьянти, чтобы как следует подготовить всё необходимое для этой экспедиции.

II ноября 1853 года Ливингстон покинул Линьянти во главе отряда из двадцати семи макололов 27 декабря он достиг устья Либа. Отсюда он поднялся вверх по течению реки в земли племени балонда — до того места, где в Либа впадает текущая с востока Макондо.

Ливингстон был первым белым человеком, проникнувшим в эту область.

14 января 1854 года Ливингстон вступил в резиденцию Шинте, самого могущественного из царьков племени балонда. Несмотря на хороший прием, оказанный ему здесь, неутомимый путешественник через несколько дней переправился на противоположный берег Либа и 26-го числа того же месяца оказался во владениях короля Катема. Здесь также его гостеприимно встретили, и, однако, 20 февраля отряд Ливингстона уже стоял лагерем на берегу озера Дилоло.

Тут началась полоса неудач. Местность становилась трудно проходимой, туземцы были враждебно настроены, собственный отряд взбунтовался Над головой путешественника нависла угроза смерти Менее энергичный человек не устоял бы перед этими трудностями. Но доктора Ливингстона они не сломили, и 4 апреля он добрался до берегов Куанго — полноводной реки, текущей вдоль границы португальских владений и на севере впадающей в Заир (Конго).

Через шесть дней Ливингстон очутился в Кассанго, а 31 мая он уже прибыл в Сан-Паоло де-Лоанда. Так закончилось это длившееся два года путешествие, во время которого Африка впервые была пересечена наискось, с юга на запад.

24 сентября того же года Дэвид Ливингстон покинул Сан-Паоло де-Лоанда. Он следовал вдоль правого берега Куанзы — той самой Куанзы, которая так негостеприимно встретила Дика Сэнда и его спутников, — дошел до места слияния этой реки с Ломбе. По пути он столкнулся со многими невольничьими караванами и вторично посетил Кассанго. Отсюда он вышел 20 февраля, переправился через Куанго и достиг берегов Замбези. 8 июня он снова был на берегу озера Дилоло, спустился вниз по течению Замбези и возвратился в Линьянти, чтобы вновь выступить в путь 3 ноября 1855 года.

Это путешествие должно было завершить первый в истории переход центральной Африки с запада на восток.

Посетив знаменитый водопад Виктория, Дэвид Ливингстон покинул берега Замбези и направился на северо-восток. Вот беглый перечень главнейших этапов этого маршрута: переход через область Бакота, посещение могущественного местного царька Семалембуэ, переправа через Кафуэ, снова Замбези, визит к королю Мбурума, посещение развалин старинного португальского города Зумбо, 17 января 1856 года встреча с царьком Мпенд, в то время воевавшим с португальцами, наконец 2 марта прибытие в Тете, на берегу Замбези.

22 апреля Ливингстон покинул это поселение, некогда славившееся своим богатством, спустился к дельте Замбези и прибыл в Келимане 20 мая, через четыре года после выхода из Капштадта.

12 июля он выехал на корабле в Морис и 22 декабря, после шестнадцатилетнего отсутствия, вернулся в Англию.

Здесь знаменитого путешественника ждала торжественная встреча, премия Парижского географического общества, большая медаль Лондонского географического общества. Всякий другой на его месте решил бы, что заслужил право на отдых, но Ливингстон думал иначе. 1 марта 1858 года он снова отправился в Африку и в мае высадился на мозамбикском берегу. Он намеревался приступить к исследованию бассейна Замбези.

В эту поездку Ливингстона сопровождали его брат Чарльз, капитан Бединдфилд, Торнтон, Бейнс, доктора Кирк и Меллер.

Не всем суждено было вернуться на родину.

Маленький пароходик «Ma-Роберт» повез исследователей вверх по течению великой реки. В Тете они прибыли 8 сентября. Первые годы работы новой экспедиции ознаменовались следующими событиями: в январе 1859 года — исследование нижнего течения Замбези и ее левого притока Шире; в апреле того же года — поход к озеру Шируа; исследование области Манганья и открытие озера Ньясса; 10 сентября — новый поход к водопаду Виктория; в марте 1861 года — исследование Ровумы на пароходе «Пионер»; в сентябре 1861 года — возвращение на озеро Ньясса; 30 января 1862 года прибытие второго парохода, «Леди Ньясса», на котором приехала миссис Ливингстон. 27 апреля миссис Ливингстон скончалась на руках мужа.

В мае того же года Ливингстон попытался вторично исследовать Ровуму; в конце ноября он вернулся к Замбези и поднялся вверх по течению Шире. В апреле 1863 года умер его спутник Торнтон. Ливингстон отослал в Европу своего брата Чарльза и доктора Кирка, которые были совершенно истощены болезнями, и сам 10 ноября в третий раз посетил озеро Ньясса, чтобы довести до конца свою работу по гидрографическому описанию этого озера. Спустя три месяца он вернулся к устью Замбези, оттуда направился в Занзибар и 10 июля 1864 года, после пятилетнего отсутствия, прибыл в Лондон. Там он напечатал свой труд, озаглавленный «Исследование Замбези и ее притоков».

28 января 1866 года Ливингстон снова высадился в Занзибаре. Он начинал новое путешествие, четвертое по счету.

В Занзибаре Ливингстону довелось воочию убедиться, какое огромное зло причиняет стране торговля рабами. 8 августа он прибыл в Мокалаозе, на берегу Ньяссы. Его сопровождал на этот раз маленький эскорт, состоявший только из нескольких сипаев[121] и негров. Шестью неделями позже большая часть эскорта бежала от него и, возвратившись в Занзибар, распустила ложный слух о смерти Ливингстона.

Но отважный путешественник и тут не отступил: он решил, несмотря ни на что, продолжить исследование пространства, лежащего между озерами Ньясса и Танганайка. 10 декабря вместе с несколькими проводниками-туземцами Ливингстон переправился через реку Лоангва и 2 апреля 1867 года дошел до озера Льеммба. Тут он заболел. Целый месяц жизнь его висела на волоске Но, не успев оправиться от болезни, 30 августа он добирается до озера Маеро, исследуя его северный берег, и 21 ноября приходит в город Казембе. Здесь он отдыхает сорок дней и за это время успевает дважды побывать на озере Маеро.

Из Казембе Ливингстон идет на север Он хочет побывать в крупном населенном пункте Уджиджи, на берегу озера Танганайка Однако разливы рек делают дорогу непроходимой Проводники покидают Ливингстона, и он вынужден вернуться в Казембе. Отсюда он спешит на юг, и 6 июня, через шесть недель, он уже на берегах озера Бангвеоло. Здесь он проводит два месяца. 9 августа он возобновляет попытку пробраться на север, к Танганайке.

Какое это было мучительное путешествие! В январе 1869 года героический путешественник настолько ослабевает, что не может ходить, и его переносят на руках. В феврале, наконец, он видит Танганайку. В Уджиджи он застает посылку, отправленную ему из Калькутты Восточным обществом.

У Ливингстона теперь только одна цель — подняться к северу от Танганайки и разыскать истоки Нила. 21 сентября он был в Бамбаре, на берегу реки Луалабы, которая, как впоследствии установил Стенли, представляет собой не что иное, как верховья Конго. В Мамогеле болезнь снова валит Ливингстона с ног на восемьдесят дней К этому времени у него остается только трое слуг. Наконец 21 июля 1871 года он может тронуться в обратный путь, к Танганайке. 23 октября он добирается до Уджиджи Болезнь и лишения превратили его в скелет.

В продолжение долгого времени от Ливингстона не поступало никаких известий. В Европе его, вероятно, считали умершим, и он больше не надеялся на помощь.

Через одиннадцать дней после возвращения Ливингстона в Уджиджи в четверти мили от озера раздались ружейные выстрелы Ливингстон вышел из своего шалаша. К нему подошел какой-то белый.

— Вы доктор Ливингстон, не правда ли? — спросил пришелец.

— Да, — ответил путешественник.

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Я счастлив, что нашел вас.

— И я рад вас видеть, — ответил Ливингстон.

Вновь прибывший был американец Стенли. Он служил репортером в газете «Нью-Йорк Геральд», и редактор этой газеты послал его в Африку на поиски Дэвида Ливингстона.

В Бомбее Стенли сел на корабль, отправлявшийся к берегам Занзибара. Отсюда он отправился прямо в Уджиджи.

Ливингстон и Стенли вместе предприняли еще одну экспедицию на лодках, добрались до мыса Магалы и после тщательного исследования пришли к выводу, что один из притоков Луалабы служит водостоком для озера Танганайка. (Через несколько лет Камерон и сам Стенли сумели убедиться в правильности этого предположения.) 12 декабря Ливингстон и его спутник вернулись в Уджиджи.

Стенли решил возвратиться на родину. 27 декабря, после восьмидневного плавания, он и Ливингстон прибыли в Уримба. 23 февраля они были уже в Куихара.

12 марта настал день прощания.

— Вы совершили то, на что решились бы немногие,— сказал Ливингстон Стенли. — Я вам бесконечно признателен.

— Надеюсь еще увидеть вас здравым и невредимым на родине, — ответил Стенли, крепко пожимая ему руку. — Прощайте! — сказал он.

— Прощайте, — ответил Ливингстон.

Стенли уехал и 12 июня 1872 года высадился в Марселе, во Франции.

Ливингстон продолжал свои исследования. Отдохнув в Куихара пять месяцев, 25 августа он отправился к южному берегу Танганайки. В этот раз путешественника сопровождали трое его черных слуг — Сузи, Шума и Амода, сорок шесть туземцев, оставленных ему Стенли, и Яков Уэнрайт.

Через месяц после выступления караван прибыл в Мура. Всю дорогу бушевали грозы, вызванные страшной засухой. Затем начались дожди. Вьючных животных покусали мухи цеце, и они пали. Туземное население держало себя враждебно. Всё же 23 января 1873 года экспедиция Ливингстона пришла в Читункуэ. 27 апреля, обогнув с востока озеро Бангвеоло, путешественник направился к деревне Читамбо.

Здесь несколько работорговцев видели Ливингстона. Они сообщили об этом Альвецу и его достойному товарищу из Уджиджи. Были все основания предполагать, что Ливингстон, кончив исследования южного берега Танганайки, двинется на запад, в Казонде и в Анголу.

Миссис Уэлдон вправе была рассчитывать на скорый приход великого путешественника, ибо прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как его видели на южном берегу Бангвеоло.

Но 13 июня, накануне дня, когда Негоро должен был явиться за письмом, сулившим ему сто тысяч долларов, в Казонде пришла весть, доставившая большую радость Альвецу и прочим работорговцам.

1 мая 1873 года, на заре, скончался доктор Дэвид Ливингстон!

К несчастью, весть эта была правдивой. Маленький караван Ливингстона добрался до деревни Читамбо. Путешественника принесли на носилках. В ночь на 30 апреля, под влиянием сильной боли, он чуть слышно застонал и затем погрузился в забытье.

Через час он очнулся, позвал своего слугу Сузи и попросил принести кое-какие лекарства. Затем он прошептал слабым голосом:

— Хорошо! Теперь можешь итти!

Около четырех часов утра Сузи и пять человек из эскорта вошли в шалаш путешественника.

Дэвид Ливингстон стоял на коленях рядом со своей койкой.

Сузи осторожно прикоснулся пальцем к его щеке: щека была холодная.

Дэвид Ливингстон был мертв…

Верные слуги понесли останки путешественника к морскому берегу Долог и труден был их путь» но через десять месяцев они доставили тело в Занзибар

12 апреля 1874 года Ливингстон был похоронен в Вестминстерском аббатстве среди других великих людей Англии.

Утопающий хватается за соломинку Как бы слабо ни мерцал луч надежды, приговоренному к смерти он кажется ослепительно ярким.

Так было и с миссис Уэлдон. Нетрудно представить себе ее горе» когда она узнала из уст самого Альвеца, что доктор Ливингстон скончался в маленькой негритянской деревне на берегу Бангвеоло Она почувствовала себя вдруг такой одинокой и несчастной Ниточка, связывавшая ее с цивилизованным миром, вдруг оборвалась Спасительная соломинка ускользнула из ее рук, луч надежды угасал на ее глазах Тома и его товарищей угнали из Казонде к Большим Озерам О Геркулесе по-прежнему не было никаких известий Миссис Уэлдон видела, что никто не придет к ней на помощь… Оставалось только принять предложение Негоро, внеся в него поправки, которые обеспечили бы благополучный исход дела.

14 июня, в назначенный день, Негоро явился в хижину к миссис Уэлдон.

Португалец вел себя, как деловой человек. Он прежде всего заявил, что не уступит ни одного гроша из назначенной суммы выкупа. Впрочем, и миссис Уэлдон проявила немалую деловитость, ответив ему следующими словами:

— Если вы хотите, чтобы сделка состоялась, не ставьте неприемлемых условий. Я согласна на выкуп, который вы требуете, но ставлю условием, чтобы мой муж не приезжал в эту страну. Я ни за что на свете не соглашусь на это.

После некоторого колебания Негоро принял условия миссис Уэлдон. Вот к чему они сводились: Джемс Уэлдон не должен предпринимать рискованного путешествия в глубь Африки. Он приедет в Моссамедес — маленький порт на южном берегу Анголы, часто посещаемый кораблями работорговцев. Негоро хорошо знал этот порт. Он привезет туда мистера Уэлдона. Туда же, в Моссамедес, агенты Альвеца доставят к условленному сроку миссис Уэлдон, Джека и кузена Бенедикта. Мистер Уэлдон внесет выкуп, пленники получат свободу, а Негоро, который с мистером Уэлдоном будет играть роль честного друга, исчезнет.

Расстояние, отделяющее Казонде от Моссамедеса, не пугало миссис Уэлдон. Если этот шестисотмильный переход будет совершен в таких же условиях, как переход от Куанзы до Казонде, то он будет не так уж труден. К тому же Альвец, получивший свою долю выкупа, был теперь заинтересован в том, чтобы пленников доставили на место здравыми и невредимыми.

Уговорившись обо всем с Негоро, миссис Уэлдон написала мужу письмо. Негоро должен был выдать себя за преданного ей человека, которому посчастливилось бежать из плена. Получив письмо, Джемс Уэлдон, конечно, не колеблясь, последует за Негоро в Моссамедес.

Негоро взял письмо и на следующий день, сопровождаемый эскортом из двадцати негров, двинулся на север. Почему он избрал это направление? Намеревался ли он устроиться пассажиром на каком-нибудь из кораблей, посещающих устье Конго? Или он выбрал этот маршрут, чтобы миновать португальские города, с властями которых у него были в прошлом неприятные столкновения? Весьма вероятно. По крайней мере именно такое объяснение он дал Альвецу.

Теперь миссис Уэлдон оставалось только запастись терпением и ждать возвращения Негоро. Отсутствие его должно было продлиться три-четыре месяца — это срок, который требовался на поездку в Сан-Франциско и обратно.

Миссис Уэлдон не собиралась покидать факторию Альвеца. Здесь она сама, ее ребенок и кузен Бенедикт были в относительной безопасности. Заботливость и предупредительность Халимы делали менее чувствительными неудобства заключения. Вряд ли работорговец согласился бы выпустить пленников из своей фактории. Помня о большом барыше, который сулил ему выкуп, он распорядился установить над заключенными строгий надзор. Альвец придавал этому делу такое большое значение, что даже отказался от поездки в Вихе и Кассанго, где у него были фактории. Вместо него во главе новой экспедиции, отправленной в набег на мирные селения, стал Коимбра.

Негоро перед своим отъездом оставил Альвецу подробнейшие наставления насчет миссис Уэлдон. Он советовал бдительно следить за ней, так как неизвестно, что сталось с Геркулесом. Если великан-негр не погиб в опасных дебрях, он, несомненно, постарается вырвать пленников из рук Альвеца.

Работорговец превосходно понял, что нужно делать, чтобы не потерять многотысячный заработок. Он заявил, что будет присматривать за миссис Уэлдон, как за собственной кассой.

Дни в заключении тянулись однообразно и скучно. Жизнь в фактории ничем не отличалась от жизни негритянского города. Альвец строго придерживался в своем доме обычаев коренных жителей Казонде. Женщины внутри загородки выполняли те же работы, что их сестры в городе. Они сеяли сорго, маниоку; толкли в ступках рис, чтобы вылущить зерна; приготовляли муку, растирая маис между двумя камнями, выжимали масло из плодов мпафу, похожих на оливки; варили пищу и изготовляли хмельные напитки — помбе и малафу; сучили нитки, пряли, ткали, ходили за домашним скотом и птицей, — короче говоря, несли на своих плечах все тяготы хозяйства.

Мужчины в это время курили табак или гашиш, изредка отрываясь от этого занятия, чтобы поохотиться на слонов или отправиться в набег на мирные селения за невольниками.

Миссис Уэлдон, гуляя по фактории Альвеца, иногда останавливалась возле работавших туземок и следила за однообразными движениями их рук. Негритянки встречали ее далеко не приветливыми гримасами. Они ненавидели белых, и хотя знали, что миссис Уэлдон пленница, но нисколько не сочувствовали ей. Только Халима представляла исключение. Миссис Уэлдон запомнила несколько слов из туземного наречия и скоро научилась кое-как объясняться с юной невольницей.

Маленький Джек обычно прогуливался с матерью по фактории. В саду было немало любопытного: на высоких баобабах виднелись сплетенные из сухих веток гнезда важных марабу,[122] похожих на старых, плешивых чиновников в черных фраках и белых, в обтяжку, штанах. На ветвях сидели маленькие птички с пурпурно-красными грудками и рыжевато-бурыми спинками. Это были амарантовые ткачи, славящиеся своим искусством вить гнезда. По траве скакали вприпрыжку, подбирая осыпавшиеся семена и ловя насекомых, птички-вдовушки. Голосистые калао оглашали воздух веселыми трелями; пронзительно кричали светлосерые, с красными хвостами попугаи, которых туземцы называют «роус». Насекомоядные друго, похожие на коноплянок, но только с красным клювом, перепархивали с ветки на ветку. Великое множество бабочек вилось над кустами, особенно по соседству с ручейком, протекавшим внутри ограды фактории Но бабочки — это была область кузена Бенедикта, Джеку они быстро прискучили. Мальчику хотелось выбежать за ограду фактории. Он всё чаше думал о своем друге Дике Сэнде, таком веселом и неистощимо изобретательном. Как они лазили вместе на мачты «Пилигрима»! О, если бы Дик был здесь, Джек полез бы с ним на макушку самого высокого баобаба!

Кузен Бенедикт — тот чувствовал себя отлично повсюду, конечно, если вокруг него было достаточно насекомых. Ему посчастливилось найти в фактории крошечную пчелку и паразитную осу, пристраивающую свое потомство в чужие ячейки, как кукушка подкидывает свои яйца в гнезда других птиц. Ученый изучал этих насекомых в той мере, в какой это возможно было без очков и увеличительного стекла.

В фактории, особенно вблизи ручейка, не было недостатка в москитах. Однажды они сильно искусали беднягу ученого. Когда миссис Уэлдон стала упрекать кузена Бенедикта за то, что он позволил зловредным насекомым гак изуродовать себя, ученый, до крови расчесывая себе кожу, ответил:

— Что поделаешь, кузина Уэлдон, таков их инстинкт. Нельзя на них за это сердиться!

В один прекрасный день — 17 июня — кузен Бенедикт чуть было не стал самым счастливым человеком среди всех энтомологов.

Это происшествие, которое имело самые неожиданные последствия, заслуживает обстоятельного рассказа.

Было около одиннадцати часов утра. Нестерпимая жара загнала в хижины обитателей фактории. На улицах Казонде не видно было ни одного прохожего.

Миссис Уэлдон дремала, сидя возле маленького Джека, который крепко спал.

Даже на кузена Бенедикта этот тропический зной подействовал расслабляюще, и он вынужден был отказаться от очередной прогулки. Скажем прямо, сделал он это с крайней неохотой, потому что под палящими лучами полуденного солнца в воздухе реяло бесчисленное множество насекомых.

Итак, кузен Бенедикт побрел в лачугу и прилег на постель. Но вдруг сквозь дремоту до слуха ученого коснулось какое-то жужжание, невыносимо раздражающий звук, который насекомое производит взмахом своих крылышек.

— Насекомое! Шестиногое! — вскричал кузен Бенедикт.

Сна как не бывало. Кузен Бенедикт из горизонтального положения немедленно перешел в вертикальное-

Без сомнения, жужжание издавало какое-то насекомое.

Кузен Бенедикт страдал близорукостью, но слух у него был необычайно тонкий и изощренный: ученый мог определить насекомое по характеру его жужжания. Однако жужжание этого насекомого было незнакомо кузену Бенедикту.

«Что это за шестиногое?» — спрашивал он себя.

И он отчаянно пялил близорукие глаза, стараясь обнаружить источник шума. Инстинкт энтомолога подсказывал кузену Бенедикту, что насекомое, залетевшее к нему в дом, не какой-нибудь первый встречный, а особа знатного рода.

Кузен Бенедикт бросился к порогу, замер в неподвижности и весь обратился в слух. Солнечные лучи скупо проникали в его лачугу, там царил полумрак. После долгих поисков ученый заметил большую черную точку, кружившуюся в воздухе. Но насекомое летало в почтительном отдалении от ученого, и бедняга никак не мог его рассмотреть.

Кузен Бенедикт затаил дыхание. Если бы неизвестный гость укусил его, он даже не шелохнулся бы, из опасения, что неосторожное движение обратит насекомое в бегство.

Успокоенное неподвижностью ученого, насекомое, описав множество кругов, в конце концов село ему на голову. Рот кузена Бенедикта расплылся в улыбке. Он чувствовал, как легкое насекомое бегает по его волосам. Его неудержимо тянуло поднять руку к голове, но он сумел подавить в себе это желание и поступил правильно.

«Нет, нет! — думал кузен Бенедикт. — Я могу промахнуться или, что еще хуже, причинить ему вред. Подожду, пока оно спустится ниже. Как оно бегает! Я чувствую, как его крошечные ножки ступают по моему черепу! Это, наверное, очень крупное насекомое. О, если бы оно спустилось на кончик моего носа! Скосив глаза, я мог бы рассмотреть его и определить, к какому отряду, семейству, подсемейству и группе оно принадлежит!»

Так рассуждал кузен Бенедикт. Но расстояние от его остроконечной макушки до кончика его довольно длинного носа было велико, и кто мог знать, захочет ли прихотливое насекомое предпринять такое дальнее путешествие? И не вспорхнет ли оно, чтобы улететь из темной хижины на вольный воздух, к своим сородичам, нежащимся в жарких лучах солнца?

Кузен Бенедикт со страхом подумал, что это весьма вероятно. Никогда еще энтомологу не приходилось так волноваться. Африканское шестиногое не известного науке вида или, во всяком случае, разновидности сидело у него на темени, и он мог распознать его только в том единственном случае, если оно соблаговолит приблизиться к его глазам на расстояние одного дюйма.

Побродив по растрепанным волосам ученого, подобным зарослям дикого кустарника, насекомое медленно начало спускаться по его лбу, направляясь к переносице. Волнение кузена Бенедикта достигло наивысшего предела: насекомое находилось на вершине горы, неужели оно не спустится к подножью?

«Уж я-то обязательно бы спустился!» — думал достойный ученый.

Всякий другой на месте кузена Бенедикта, несомненно, изо всей силы хлопнул бы себя рукой по лбу, чтобы убить или хотя бы прогнать назойливое насекомое. Было нечто героическое в неподвижности ученого терпеливо сносившего щекотку и стоически ожидавшего укуса. Спартанец, позволявший лисице терзать свою грудь, и римлянин, державший в голых руках раскаленные угли, не лучше владели собой, чем кузен Бенедикт. Несомненно, ученый-энтомолог являлся прямым потомком этих двух героев!

Насекомое, побродив по лбу, отдыхало теперь на переносице… Вся кровь отхлынула от сердца кузена Бенедикта: поднимется ли насекомое выше надбровной линии, или спустится вниз по носу?..

Оно спустилось. Кузен Бенедикт почувствовал, как легкие ножки семенят по его носу. Насекомое не уклонилось ни вправо, ни влево. На секунду оно задержалось в углублении на переносице, образовавшемся вследствие постоянного ношения того оптического прибора, которого так не хватало сейчас бедному ученому, а затем решительно спустилось вниз и остановилось на самом кончике его носа.

Лучшего места насекомое не могло выбрать. Сведя в одну точку лучи зрения обоих Своих глаз, кузен Бенедикт мог теперь, словно через увеличительное стекло, рассмотреть насекомое.

— Боже мой, — вскричал кузен Бенедикт, вне себя от радости, — бугорчатая мантикора!

Грубая ошибка: надо было не выкрикивать, а только подумать это! Но не слишком ли многого мы требуем от самого большого энтузиаста среди энтомологов? Как тут не испустить крик радости, когда у вас на носу сидит бугорчатая мантикора с широкими надкрыльями из семейства жужелиц? Редчайшая разновидность мантикоры, водящаяся как будто только в южной части Африки, экземпляр, какого нет в лучших коллекциях! Как тут было не вскрикнуть от радости?

Но беда не приходит одна. Кузен Бенедикт не только вскрикнул, но и чихнул. Крик оглушил мантикору, а чихание вызвало сотрясение ее опоры. Кузен Бенедикт быстро поднял руку; с силой сжал пальцы в кулак и захватил только кончик собственного носа! Мантикора успела улететь.

— Проклятие! — крикнул ученый.

Но тут же он взял себя в руки, и всё дальнейшее его поведение могло служить образцом замечательного хладнокровия.

Кузен Бенедикт знал, что мантикора почти не летает, — она только перепархивает с места на место, а больше бегает. Он опустился на колени и пополз по полу. Вскоре он увидел в десяти дюймах от своего носа черную точку, быстро скользившую в солнечном луче.

— Поймать ее сейчас, — сказал себе кузен Бенедикт, — это значит рисковать раздавить ее. Нет! Я не сделаю этого! Я поползу за ней следом. Я буду изучать ее поведение в естественных условиях! Я буду любоваться ею! А словить ее я всегда успею.

Разве кузен Бенедикт был неправ? На этот вопрос трудно дать ответ. Как бы то ни было, но кузен Бенедикт, опустив нос к самой земле, пополз на четвереньках вслед за мантикорой. Через мгновение ученый уже выполз из своего дома и передвигался по опаленной полуденным солнцем траве прямо по направлению к ограде фактории. Еще через несколько минут он был уже у самой изгороди.

Как поступит мантикора? Поднимется в воздух и перенесется через ограду, оставив своего влюбленного преследователя по ту сторону частокола? Нет, это не в характере мантикоры, — кузен Бенедикт хорошо знал привычки этих жужелиц.

Он продолжал ползти, как ящерица, не выпуская из виду большой черной точки, быстро двигавшейся вдоль изгороди.

Широкое отверстие кротовой норы под самой изгородью вдруг преградило путь мантикоре. Не задумываясь, жужелица отправилась в эту подземную галлерею. Кузен Бенедикт испугался, что она ускользнет от него. Но, к большому его удивлению, ширина прорытого кротом хода достигла двух футов. Это была своеобразная подземная галлерея, сквозь которую худощавому ученому нетрудно было проползти. Он бросился за ней. Кузен Бенедикт в пылу преследования и не заметил даже, что «зарывшись» под землю, он находится уже теперь под оградой фактории. Кротовый ход соединял огороженную территорию с внешним миром. Через полминуты кузен Бенедикт выполз из фактории на свободу. Но ученый даже не обратил на это внимания: настолько он был поглощен мыслями об изящном насекомом, которое вело его за собой.

Но мантикоре, видимо, надоело ходить пешком. Она раздвинула надкрылья и расправила крылышки. Кузен Бенедикт почувствовал опасность. Он вытянул руку, чтобы накрыть насекомое ладонью, как вдруг… фрр! Жужелица улетела.

Легко представить себе отчаяние кузена Бенедикта. Но мантикора не могла улететь далеко. Ученый поднялся на ноги, осмотрелся и бросился за ней, вытянув вперед руки.

Насекомое кружилось в воздухе над его головой; маленькая черная точка, почти не имеющая объема, мелькала перед его близорукими глазами. Кузен Бенедикт замер на месте, ожидая, что усталая мантикора снова опустится на его взъерошенную шевелюру.

Но, к несчастью для незадачливого ученого, фактория Альвеца, расположенная на северной окраине Казонде, примыкала непосредственно к большому лесу, тянувшемуся на много миль. Если мантикора вздумает улететь под сень деревьев и там начнет порхать с ветки на ветку, придется распроститься с надеждой водворить в жестяную коробку лучшее украшение коллекции.

Увы, так и случилось! Покружившись в воздухе, мантикора снова опустилась на землю. Кузену Бенедикту неожиданно повезло: он заметил место, куда село насекомое, и тотчас же с размаху бросился на землю. Но мантикора больше не пыталась летать — она скачками передвигалась по земле.

Совершенно измученный ученый, с ободранными до крови коленями и расцарапанными руками, не отставал от нее Он кидался то вправо, то влево, бросался на землю, затем снова поднимался, всё время простирая вперед руки в надежде схватить неуловимую черную точку.

Напрасный труд! Руки его хватали пустоту. Насекомое легко ускользало от него. Наконец, добравшись до свежей зелени деревьев, оно взвилось в воздух, задело ученого и исчезло окончательно, подразнив на прощанье его слух ироническим жужжанием.

— Проклятие! — еще раз воскликнул кузен Бенедикт. — Скрылась!.. Неблагодарная тварь! А я-то предназначал тебе самое почетное место в своей коллекции! Нет, я буду преследовать тебя, пока не поймаю.

Огорченный энтомолог забыл, что при его близорукости бесполезно было искать мантикору среди зеленой листвы. Но он совершенно не владел собою. Гнев и досада обуревали его. Он сам виноват был в своей неудаче! Если бы он сразу схватил эту жужелицу, вместо того чтобы «изучать ее поведение в естественных условиях», ничего бы не случилось и он обладал бы сейчас этим восхитительным экспонатом!

Кузен Бенедикт растерялся. Он даже не подозревал, что в погоне за мантикорой он выбрался из фактории Альвеца и теперь совершенно свободен. Вот лес и где-то в нем — его улетевшая мантикора.

Какой угодно ценой он должен был поймать ее!

И он бежал по дремучему лесу, не думая о том, что делает. Повсюду ему мерещилась драгоценная мантикора. Он махал в воздухе руками и понесся стремглав вперед Куда заведет его это бессмысленное преследование, как он найдет обратно дорогу и найдет ли он ее вообще, — об этом он себя не спрашивал.

Так кузен Бенедикт углублялся в лес по крайней мере на целую милю.

Вдруг, откуда ни возьмись, из-за дерева выскочило что-то огромное. Оно схватило ученого одной рукой за шиворот, другой за штаны и, не давая ему времени опомниться, утащило в чащу.

Бедный кузен Бенедикт! В этот день он безвозвратно упустил возможность стать счастливейшим среди энтомологов всех пяти частей света!

Миссис Уэлдон очень встревожилась, когда кузен Бенедикт не явился к обеду. Куда девался этот большой ребенок? Миссис Уэлдон не допускала и мысли, что он бежал из фактории. Она хорошо знала характер своего кузена. Он наотрез отказался бы от свободы, если бы при бегстве ему надо было оставить свою коллекцию насекомых, хранящуюся в жестяной коробке. Но коробка со всеми находками, сделанными ученым в Африке, лежала неприкосновенной. Кузен Бенедикт не мог добровольно расстаться со своими энтомологическими сокровищами, — такое предположение было нелепым.

И всё-таки кузена Бенедикта не было в фактории Альвеца!

Весь этот день, 17 июня, миссис Уэлдон искала его по всем закоулкам. Маленький Джек и Халима помогали ей. Но все поиски были тщетными.

Миссис Уэлдон решила, что кузена Бенедикта увели из фактории по приказу работорговца. Почему Альвец поступил так? Что он сделал с кузеном Бенедиктом?

Может быть, он посадил его в один из бараков на читоке? Это было совершенно необъяснимо: ведь по условию, заключенному с Негоро, кузен Бенедикт был одним из пленников, которых Альвец должен был доставить в Моссамедес и передать Джемсу Уэлдону за выкуп в сто тысяч долларов.

Если бы миссис Уэлдон знала, как разгневался Альвец, когда ему сообщили об исчезновении кузена Бенедикта, она поняла бы, что работорговец не причастен к этому похищению. Но если кузен Бенедикт бежал из фактории по собственной воле, — почему он не открыл ей своего замысла?

Расследование, предпринятое Альвецом и его слугами, вскоре обнаружило существование подземного хода, соединяющего двор фактории с соседним лесом. Работорговец не сомневался, что «охотник за мухами» бежал именно через этот узкий ход.

Легко представить себе, какое бешенство охватило Альвеца при мысли, что бегство кузена Бенедикта будет поставлено ему в счет и, значит, уменьшит долю его барыша.

«Этот помешанный сам по себе ломаного гроша не стоит, а мне придется платить за него звонкой монетой! Попадись он только мне в руки!» — думал Альвец.

Но, несмотря на самые тщательные поиски внутри фактории и в лесу, не удалось обнаружить даже следов беглеца. Миссис Уэлдон пришлось примириться с исчезновением кузена, а Альвецу оставалось только горевать о потерянном выкупе. Кузен Бенедикт, безусловно, не мог действовать по сговору с кем-нибудь, живущим вне фактории; поэтому оставалось предположить, что он случайно обнаружил кротовый проход и бежал, не подумав даже о своих спутниках, словно их и не существовало на свете.

Миссис Уэлдон вынуждена была признать, что, вероятно, это так и случилось. Но ей и в голову не пришло сердиться на бедного ученого, совершенно не способного отвечать за свои поступки.

«Несчастный! Что с ним станется?» — спрашивала она себя.

Проход под изгородью уничтожили, конечно, в тот же день и за оставшимися пленниками установили еще более строгий надзор.

Жизнь миссис Уэлдон и ее сына стала с тех пор еще скучнее и однообразнее.

Дождливый период, «мазика», как его называют здесь, окончился еще в конце апреля, но 19 июня дожди пошли снова. Небо было затянуто тучами и непрерывные ливни затопляли всю область Казонде. Такие явления редко наблюдаются в центральной Африке в это время года.

Для миссис Уэлдон дожди были только досадной помехой, они мешали ее ежедневным прогулкам по фактории. А для туземного населения они представляли настоящее бедствие. Посевы в низменных местах, уже спелые и ожидавшие жатвы, оказались затопленными разливом рек. Населению, внезапно лишившемуся урожая, угрожал голод, погибли все его труды. Королева Муана и ее министры растерялись, не зная, как предотвратить нависшую катастрофу.

Они решили призвать на помощь колдунов. Но не тех колдунов, чье искусство не шло дальше лечения болезней заговорами и молитвами. Размеры бедствия были так велики, что только «мганнги» — искусные колдуны, умеющие вызывать и прогонять дожди, — могли помочь горю.

Но и мганнги не помогли. Напрасными оказались заунывное пение и заклинания, попусту звенели погремушки и колокольчики, бессильны были амулеты. Не подействовали ни обрядовые пляски, ни плевки в лица самых важных придворных… Злых духов, собирающих облака в тучи, никак не удавалось прогнать.

Положение день ото дня становилось всё более угрожающим. Королева Муана велела призвать на помощь прославленного кудесника из северной Анголы. О могуществе этого мганнги рассказывали чудеса, и вера в него была тем сильнее, что он никогда не бывал в Казонде. Это был первоклассный колдун и к тому же прославленный заклинатель мазики.

25 июня поутру великий мганнга торжественно вступил в Казонде. Переливчатый звон колокольчиков возвестил о его приходе. Он прошел прямо на читоку, и тотчас же толпа туземцев окружила его тесным кольцом. Небо в этот день было не так густо обложено тучами, ветер как будто собирался переменить направление, и эти благоприятные предзнаменования, совпавшие с приходом мганнги, располагали к нему все сердца.

Внешность мганнги производила внушительное впечатление. Это был чистокровный негр, ростом не менее шести футов, широкоплечий и, видимо, очень сильный.

Гордая осанка нового мганнги сразу внушила толпе уважение к нему.

Обычно колдуны соединяются по три или по четыре и появляются в деревнях только в сопровождении многочисленных помощников и слуг. Этот мганнга пришел один. Грудь его была испещрена полосками из белой глины, переплетавшимися сложным узором. Нижнюю часть туловища облегала юбка из травяной ткани. На шее у него висело ожерелье из птичьих черепов, голову украшал кожаный колпак с перьями. Вокруг бедер обвивался кожаный пояс, усеянный бесчисленными бубенчиками. Эти бубенцы издавали при каждом движении мганнги звон, как сбруя испанского мула. Таково было парадное облачение этого великолепного представителя африканских кудесников.

Все необходимые принадлежности его искусства — ракушки, амулеты, резные деревянные идолы и фетиши и, наконец, катышки помета — были уложены в пузатую корзинку.

Скоро толпа подметила еще одну особенность нового мганнги: он был нем. Но немота могла только увеличить почтение, которое дикари уже начали питать к великану-кудеснику. Он издавал какие-то странные, лишенные всякого значения звуки, похожие на мычание. Но, по мнению туземцев, это только должно было способствовать успешности его колдовства.

Мганнга начал с того, что обошел кругом всю читоку, исполняя какой-то торжественный танец. Бубенчики на его поясе при этом бешено звенели. Толпа следовала за ним, подражая каждому его движению, как стая обезьян следует за своим вожаком. Вдруг мганнга свернул с читоки на главную улицу Казонде и направился к королевским покоям.

Королева Муана, предупрежденная о приближении нового кудесника, поспешила выйти к нему навстречу в сопровождении всех своих придворных.

Мганнга склонился перед ней до самой земли и затем выпрямился, расправив свои широкие плечи. Он протянул руки к небу, по которому быстро скользили тучи. Кудесник указал на них королеве и оживленной пантомимой изобразил, как они плывут на запад, чтобы, описав полный круг, возвратиться в Казонде с востока. Этого круговращения туч ничто не в силах прекратить.

Вдруг, к глубокому изумлению зрителей — горожан и придворных, — колдун схватил за руку могущественную властительницу Казонде. Несколько придворных хотели помешать такому грубому нарушению этикета, но силач-мганнга поднял за загривок первого осмелившегося приблизиться к нему и отшвырнул его в сторону шагов на пятнадцать.

Королеве этот поступок колдуна как будто даже понравился. Она скорчила гримасу — это должно было означать любезную улыбку. Но колдун, не обращая внимания на этот знак королевской благосклонности, потащил Муану за собой. Толпа устремилась вслед за ними.

Колдун быстро шагал прямо к фактории Альвеца. Скоро он дошел до ворог ограды. Они были заперты. Мганнга без видимого усилия толкнул ворота плечом, — сорванные с петель, они упали. Восхищенная королева вошла вместе с ним во двор фактории.

Работорговец, его солдаты и невольники хотели наброситься на дерзкого колдуна, взламывающего ворота, вместо того чтобы дождаться, пока их откроют. Но, увидев, что колдуна сопровождает королева, они замерли в почтительной позе.

Альвец не прочь был бы спросить у королевы, чему он обязан такой честью, но колдун не дал ему говорить. Он оттеснил толпу в сторону и, став посреди образовавшегося свободного пространства, с еще большим оживлением, чем прежде, повторил свою пантомиму. Он грозил сжатыми кулаками облакам, заклинал их. Затем, сделав вид, что с трудом удерживает тучи на месте, он надул щеки и изо всей силы дунул в небо, словно надеясь одним своим дыханием рассеять скопление водяных паров.

Суеверная Муана, захваченная — другого слова не найдешь — игрой этого талантливого актера, инстинктивно повторяла каждое его движение. Придворные и горожане следовали ее примеру, и гнусавое мычание немого было совершенно заглушено воплями, криками и пением экзальтированной толпы.

Что ж, тучи разошлись и перестали заслонять солнце? Заклинания немого мганнги прогнали их? Нет. Напротив, в ту самую минуту, когда королева и народ думали, что злые духи уже побеждены и в страхе бегут, небо нахмурилось еще больше, и первые тяжелые капли дождя упали на землю.

В настроении толпы произошел мгновенный перелом. Все с угрозой посмотрели на нового мганнгу, который оказался не лучше прежних. Королева нахмурила брови — по этому признаку можно было догадаться, что колдуну грозит по меньшей мере потеря обоих ушей. Кольцо туземцев сомкнулось вокруг него. Сжатые кулаки уже взлетели в воздух. Еще мгновение — и не сдобровать бы мганнге, но новое происшествие отвело в другое русло народный гнев.

Мганнга — он на целую голову был выше воющей и рычащей толпы — вдруг вытянул руку в направлении чего-то внутри фактории. Этот жест был таким повелительным, что все невольно обернулись.

Миссис Уэлдон и Джек, привлеченные криками и завываниями толпы, вышли из своего домика. На них-то и указывал колдун левой рукой, в то время как правая была поднята к небу.

Виновники бедствия были найдены! Это были белая женщина и ее ребенок! Вот источник всех зол! Это они призвали тучи, из своих туманных стран накликали голод на землю Казонде!

Мганнга не произнес ни одного слова, но все поняли его и без слов.

Королева Муана угрожающе простерла руки в сторону миссис Уэлдон. Толпа с яростным криком бросилась к ней.

Миссис Уэлдон поняла, что настал ее смертный час. Прижав Джека к груди, она стояла неподвижно, как статуя, перед беснующейся толпой.

Мганнга направился к ней. Дикари расступились перед колдуном, который как будто нашел не только причину бедствия, но и лекарство от него. Альвец, дороживший жизнью своей пленницы, не зная, как поступить, также сделал несколько шагов по направлению к ней.

Мганнга вырвал маленького Джека из рук матери и поднял его к небу. Казалось, он хотел разбить ему череп о землю, чтобы умилостивить духов.

Миссис Уэлдон отчаянно вскрикнула и упала без чувств.

Но мганнга, сделав королеве знак, который та, по-видимому, хорошо поняла, поднял с земли несчастную мать и понес ее вместе с сыном. Потрясенная толпа почтительно расступалась перед ним.

Альвец был взбешен. Упустить сначала одного пленника, а затем оставаться безучастным свидетелем того, как ускользают двое остальных, а вместе с ними и надежда на большой выкуп? Нет, ни за что Альвец не мог примириться с этим, хотя бы всему Казонде грозила гибель от нового всемирного потопа!

Он попытался воспротивиться похищению. Но тогда гнев толпы обратился на него. Королева приказала страже схватить Альвеца, и, понимая, что сопротивление может дорого обойтись, работорговец смирился. Но как проклинал он в душе дурацкое легковерие подданных королевы Муаны!

Дикари действительно думали, что тучи уйдут вместе с теми, что их накликали. Они не сомневались, что мганнга кровью чужаков умилостивит злых духов и прогонит прочь от Казонде дожди, от которых так страдал народ.

Между тем мганнга нес свои жертвы гак же легко, как лев тащит в своей могучей пасти пару козлят. Маленький Джек дрожал от страха, а миссис Уэлдон по-прежнему была без сознания. Обезумевшая от ярости толпа с воплями следовала за колдуном.

Он вышел из фактории, пересек Казонде, ступил под своды леса и тем же твердым и размеренным шагом прошел больше трех миль. Мало-помалу дикари начали отставать. Наконец и последние повернули назад, поняв, что колдун хочет остаться один.

А колдун, не оборачиваясь, всё шагал вперед, пока не дошел до берега реки, быстрые воды которой текли на север. Здесь, в глубине узкой бухты, скрытой от глаз густым кустарником, он нашел пирогу, прикрытую сверху соломой.

Немой мганнга опустил на дно пироги свой груз, столкнул легкое суденышко в воду и, когда быстрое течение подхватило его, сказал звучным голосом:

— Капитан, позвольте вам представить миссис Уэлдон и ее сына! А теперь в путь, и пусть все тучи небесные прольются ливнем над головами этих идиотов!

Эти слова произнес Геркулес. Великан в облачении колдуна обращался не к кому иному, как к Дику Сэнду. Юноша лежал в лодке. Он был еще очень слаб и только с помощью кузена Бенедикта мог приподняться навстречу вновь прибывшим. Динго сидел у ног ученого.

Миссис Уэлдон, придя в сознание, чуть слышно сказала:

— Это ты, Дик? Ты?..

Юноша пытался встать, но миссис Уэлдон поспешила заключить его в свои объятия. Маленький Джек, в свою очередь, обнял и стал целовать Дика Сэнда.

— Мой друг Дик, мой милый Дик! — повторял мальчик. Затем, повернувшись к Геркулесу, он добавил: — А я и не узнал тебя!

— Хороший был маскарад! — смеясь сказал Геркулес.

И он принялся стирать с груди белый узор.

— Фу, какой ты урод! — сказал маленький Джек.

— Что ж тут удивительного? Я изображал чорта, а чорт, как известно, некрасив.

— Геркулес! Друг мой! — воскликнула миссис Уэлдон, протягивая руку смелому негру.

— Он спас и меня, — сказал Дик Сэнд. — Но только не хочет, чтобы об этом говорили.

— Рано еще говорить о спасении! — ответил Геркулес. — Если бы не явился господин Бенедикт и не сказал мне, где вы находитесь, миссис Уэлдон, мы вообще ничего не могли бы сделать.

Геркулес напал на ученого, когда, увлекшись преследованием мантикоры, тот углубился в лес. Не будь этого, Дик и Геркулес не узнали бы, где работорговец скрывает миссис Уэлдон, и Геркулесу не пришла бы в голову мысль пробраться в Казонде под видом колдуна.

Пирога плыла по течению. Геркулес рассказал миссис Уэлдон всё, что произошло со времени его бегства из лагеря на Куанзе: как он незаметно следовал за китандой, на которой несли миссис Уэлдон и ее сына; как он нашел раненого Динго: они вместе добрались до Казонде; как он послал Дику записку с Динго; как после неожиданного появления кузена Бенедикта он напрасно пытался проникнуть в факторию, которую строго охра-вяли; как, наконец, он нашел способ вырвать пленников из рук работорговца.

Случилось это так. Геркулес, по обыкновению, бродил по лесу, следя за всем, что делается в фактории, готовый воспользоваться любым случаем, чтобы проникнуть за ее ограду, когда мимо него прошел мганнга. Это был тот самый северный колдун, которого так нетерпеливо ожидали в Казонде. Напасть на мганнгу, снять с него одежды и украшения, облачиться в них самому, привязать ограбленного к дереву лианами так, что сам чорт не мог бы распутать узлы, — всё это было сделано в несколько мгновений. Затем он раскрасил себе тело, беря за образец привязанного мганнгу. Оставалось только разыграть роль заклинателя дождей, что и удалось блестяще благодаря поразительной доверчивости дикарей.

Миссис Уэлдон обратила внимание на то, что Геркулес не упомянул в своем рассказе о Дике Сэнде.

— А ты, Дик? — спросила она.

— Я, миссис Уэлдон, — ответил юноша, — ничего не могу рассказать вам. Последняя моя мысль была о вас, о Джеке!.. Я напрасно пытался порвать лианы, которыми был привязан к столбу… Вода уже захлестнула меня, поднялась выше головы… Я потерял сознание… Когда я пришел в себя, я лежал в укромном уголке в зарослях папируса, а Геркулес заботливо ухаживал за мной…

— Еще бы! Я теперь лекарь, знахарь, колдун, волшебник и предсказатель!

— Геркулес, — сказала миссис Уэлдон, — вы должны рассказать, как вы спасли Дика.

— Разве это я его спас? — возразил великан. — Разве поток, хлынувший в старое русло, не опрокинул столб и не унес с собой Дика? Мне осталось только выловить его из воды. Впрочем, разве уже так трудно было в темноте сойти к могиле и поджидать, когда спустят плотину? Разве трудно было подплыть к столбу и выдернуть его вместе с привязанным к нему капитаном? Нет, это было вовсе не трудно. Кто угодно мог бы это сделать. Вот хотя бы господин Бенедикт… или Динго! В самом деле, уж не Динго ли сделал это?

Услышав свое имя, Динго весело залаял.

Джек, обняв ручонками большую голову пса, заговорил с ним:

— Динго, это ты спас нашего друга Дика?

И он заставил собаку покачать головой справа налево и слева направо.

— Динго говорит «нет», — сказал Джек. — Ты видишь, Геркулес, это не он! Скажи, Динго: а не Геркулес ли спас капитана Дика?

И маленький мальчик заставил собаку несколько раз кивнуть головой сверху вниз и снизу вверх.

— Динго говорит «да»! Он говорит «да»! — воскликнул Джек. — Вот видишь, значит это ты!

— Ай, ай, Динго, — ответил Геркулес, лаская собаку, — как тебе не стыдно! Ведь ты обещал не выдавать меня!

Да, это Геркулес, рискуя собственной жизнью, спас Дика Сэнда! Но из скромности он долго не хотел признаться в этом. Впрочем, сам он не видел ничего героического в своем поведении и утверждал, что каждый на его месте поступил бы точно так же.

Конечно, вслед за этим разговор зашел о несчастных товарищах Геркулеса — о Томе, его сыне Бате, об Актеоне и Остине. Несчастных гнали теперь в область Больших Озер. Геркулес видел их в рядах невольничьего каравана. Он несколько времени шел следом за караваном, но установить связь с товарищами ему не удалось. Угнали бедняг. Плохи их дела!

И по лицу Геркулеса, только что расплывавшемуся в добродушной улыбке, потекли крупные слезы. Великан не стеснялся своих слез и не пытался скрыть их.

— Не плачьте, друг мой, — сказала миссис Уэлдон. — Я верю, что вам еще удастся свидеться с товарищами!

В нескольких словах миссис Уэлдон рассказала Дику Сэнду обо всем, что произошло в фактории Альвеца.

— Быть может, — заметила она в заключение, — нам безопаснее было бы оставаться в Казонде.

— Значит, я оказал вам медвежью услугу! — воскликнул огорченно Геркулес.

— Нет, Геркулес, нет! — возразил Дик Сэнд. — Эти негодяи, несомненно, постараются заманить мистера Уэлдона в ловушку. Мы должны бежать все вместе и немедленно, чтобы прибыть на побережье раньше, чем Негоро вернется в Моссамедес. Там португальские власти возьмут нас под свое покровительство, и когда Альвец явится за своей сотней тысяч долларов…

— Он получит сто тысяч ударов палкой по голове, старый негодяй! — вскричал Геркулес. — И я никому не уступлю удовольствия заплатить ему сполна по этому счету!

О возвращении миссис Уэлдон в Казонде, конечно, не могло быть и речи. Следовательно, нужно было непременно опередить Негоро. Дик Сэнд решил приложить все усилия, чтобы добиться этого.

Наконец-то молодому капитану удалось привести в исполнение давно задуманный план: опуститься по течению реки к океанскому побережью.

Река текла на север. Можно было предположить, что она впадает в Конго. В этом случае вместо Сан-Паоло де-Лоанда Дик Сэнд и его спутники очутятся в устье Конго. Такая перспектива нисколько не смущала их, так как в гвинейских колониях они, несомненно, могли рассчитывать на такую же помощь, как и в Сан-Паоло де-Лоанда.

Дик рассчитывал совершить это путешествие на пловучем островке из водорослей.[123] Однако Геркулесу во время его скитаний посчастливилось натолкнуться на пирогу. Случай сослужил хорошую службу. Ничего лучше и желать было нельзя. Найденная Геркулесом пирога представляла собой не обычную узкую лодчонку, на каких туземцы разъезжают по рекам. Это была вместительная — тридцать футов в длину и четыре в ширину — лодка. Миссис Уэлдон и ее спутники удобно разместились в ней. Быстрое течение легко несло пирогу вниз по реке, и достаточно было одного кормового весла, чтобы ею управлять.

Вначале Дик решил плыть только по ночам, чтобы не попасться на глаза туземцам. Но если ехать только двенадцать часов из двадцати четырех, продолжительность путешествия возрастет вдвое. Тогда Дику пришла на ум счастливая мысль: замаскировать пирогу навесом из травы. Этот навес опирался на длинные шесты, выступающие впереди носа и позади кормы. Трава, свисая к самой воде, скрывала даже кормовое весло. Замаскированная пирога казалась обыкновенным пловучим островком. Она могла плыть и днем, не привлекая ничьего внимания. Навес над пирогой обманывал даже птиц — красноклювых чаек «rhinngas» с черным оперением, белых и серых зимородков; они садились на него, чтобы поклевать зернышек.

Зеленый навес не только маскировал пирогу, но и защищал пассажиров от палящего солнца. Такое плавание не было очень утомительным, но оно всё же было опасным.

Путь до океана был долгий, и на всем его протяжении нужно было добывать пропитание для пяти человек. Надо было охотиться на берегах реки, так как одна рыбная ловля не могла прокормить беглецов. А между тем Дик Сэнд располагал только одним огнестрельным оружием — ружьем, которое унес с собой во время бегства Геркулес, — и очень небольшим запасом зарядов; каждый выстрел был на счету.

Пирога плыла по течению со скоростью не менее двух миль в час. Дик Сэнд полагал, что за сутки она пройдет около пятидесяти миль. Но быстрое течение требовало от рулевого неустанной бдительности, чтобы объезжать препятствия: подводные камни, мели и стволы деревьев. К тому же, такая стремительность течения наводила на мысль, что впереди могли оказаться пороги и водопады, весьма часто встречающиеся на африканских реках.

Дик Сэнд, которому радость свидания вернула силы, принял на себя командование и занял место на носу пироги. Сквозь щели в травяном навесе он следил за фарватером реки и давал указания Геркулесу, управлявшему кормовым веслом.

Миссис Уэлдон лежала на подстилке из сухих листьев посреди пироги. Кузен Бенедикт, хмурый и недовольный, сидел у борта, скрестив на груди руки. Временами он машинально подносил руку к переносице, чтобы поднять сползающие очки… которых у него не было. Он с грустью вспоминал драгоценную коллекцию и энтомологические заметки, оставшиеся в Казонде. Поймут ли дикари, какое сокровище досталось им? Когда взгляд его случайно останавливался на Геркулесе, ученый недовольно морщился: он до сих пор не мог простить великану, что тот осмелился помешать ему преследовать мантикору.

Маленький Джек понимал, что шуметь нельзя, но так как никто не запрещал ему двигаться, он, подражая своему другу Динго, ползал на четвереньках по всей пироге.

В продолжение двух первых дней плавания путешественники питались теми запасами, какие Геркулес собрал перед отъездом. Дик Сэнд только по ночам останавливал пирогу, чтобы дать себе несколько часов отдыха. Но он не высаживался на берег: Дик не хотел рисковать без нужды и твердо решил выходить на сушу лишь в тех случаях, когда необходимо будет пополнить запас провизии.

Пока что плавание по течению неизвестной реки не ознаменовалось никакими происшествиями. Ширина реки в среднем не превышала ста пятидесяти футов. По течению двигалось несколько пловучих островков. Но так как они плыли с той же скоростью, что и пирога, Дик Сэнд не опасался столкновений.

Берега казались безлюдными: эта часть территории Казонде была мало населена. Пирога плыла среди двух рядов зарослей ласточника, шпажника, лилий, лимонов, бальзаминовых и зонтичных растений, алоэ, папоротников и папируса.

Дремучие леса наступали на реку. Над водой теснились копаловые деревья, акации с жесткой листвой, «железные деревья» — баугинии, смоковницы.

Высокие кроны деревьев, вздымающиеся на сотню футов вверх, переплетаясь, покрывали реку сводом, непроницаемым для солнечных лучей. Кое-где лианы перекидывались с берега на берег, образуя висячие мосты.

27 июня путешественники увидели, как по такому мостику переправлялась стая обезьян. Животные, сцепившись хвостами, образовали живую цепь на случай, если мост не выдержит их тяжести. Зрелище это привело в восторг маленького Джека.

В тот же день под вечер пирога внезапно остановилась.

— Что случилось? — спросил Геркулес, бессменно стоявший у рулевого весла.

— Запруда, — ответил Дик Сэнд. — Естественная за пруда.

— Разрушим ее, Дик? — спросил Геркулес.

— Да, Геркулес. Придется разрубить ее топором. Запруда, очевидно, крепкая — она устояла, несмотря на то, что на нее давят своей тяжестью несколько пловучих островков.

— Что ж, за дело, капитан! — сказал Геркулес, переходя на нос пироги.

Запруду образовали водоросли «тикатика», гибкие волокна которых при сжатии спрессовываются в плотную массу, похожую на войлок. По такому сплетению водорослей можно переправиться через реку, как по мосту. Поразительной красоты лотосы росли на поверхности этой запруды.

Уже сгущались сумерки, и Геркулес без риска мог выбраться из лодки. Ловко орудуя топором, он менее чем в два часа перерубил по середине сплетение водорослей. Запруда распалась, и течение медленно отнесло к берегам обе ее части.

Уже совсем стемнело, когда пирога снова поплыла вниз по реке.

Следует ли об этом говорить? Большой ребенок, кузен Бенедикт сначала надеялся, что Геркулесу не удастся одолеть преграду и лодка застрянет. Плавание по реке казалось ученому нестерпимо скучным. Он с сожалением вспоминал факторию Альвеца, свой домик и драгоценную жестяную коробку с коллекциями. Он был так несчастен, что всем стало жалко его. В самом деле, ни одного насекомого! Ни единого!

Трудно представить радость кузена Бенедикта, когда Геркулес, которого он считал своим «учеником», принес ему какое-то гадкое существо, найденное на запруде. Странное дело: Геркулес, казалось, был чем-то смущен, передавая свой подарок ученому.

Кузен Бенедикт осторожно зажал насекомое между большим и указательным пальцами и поднес его к самым глазам, с тоской вспомнив о лупе и очках, — как бы они ему пригодились сейчас!

Вдруг ученый неистово завопил:

— Геркулес! Геркулес! Ты заслужил полное прощение. Кузина Уэлдон! Дик! Это единственное в своем роде насекомое и к тому же, бесспорно, африканское! Хотел бы я видеть, кто посмеет отнять у меня это шестиногое! Скорее я расстанусь с жизнью, чем с ним!

— Значит, это действительно ценная находка? — спросила миссис Уэлдон.

— Вы сомневаетесь в этом?! — вскричал кузен Бенедикт. — Представляет ли ценность насекомое, которое нельзя отнести ни к отряду жесткокрылых, ни к отряду сетчатокрылых, ни к отряду перепончатокрылых!.. Насекомое, которое не принадлежит ни к одному из десяти известных науке отрядов… Некоторые профаны, не задумываясь, назвали бы его паукообразным!.. Насекомое, похожее на паука! Насекомое, которое было бы пауком, если бы у него было восемь ножек, и которое всё-таки остается насекомым, так как у него только шесть ножек! Ах, друзья мои, мог ли я ждать такого счастья?! Наконец-то мое имя войдет в науку! Это насекомое будет названо «Hexapodes Benedictus»[124].

Радость ученого была так велика, что, оседлав своего любимого конька, он совершенно забыл о всех перенесенных и еще предстоящих испытаниях. Миссис Уэлдон и Дик Сэнд от души поздравили его с находкой.

Между тем пирога продолжала плыть по темной реке. Ночную тишину нарушали только возня гиппопотамов и шуршание крокодилов, ползавших по берегу.

Над верхушками деревьев взошла полная луна. Мягкий свет ее проник сквозь щели в навесе и озарил внутренность пироги.

Вдруг на правом берегу послышался какой-то глухой шум, как будто в темноте заработало одновременно несколько насосов. Это большое стадо слонов пришло на водопой. Хоботы их поднимались и опускались с равномерностью механизма. Казалось, громадные животные намерены были осушить всю реку.

Следующие восемь дней пирога продолжала спускаться по течению. Ничего примечательного за эти дни не произошло. На протяжении многих, миль река протекала среди великолепных лесов. Затем леса кончились, и вдоль обоих берегов потянулись нескончаемые джунгли.

И эта местность также казалась безлюдной. Дик Сэнд, разумеется, нисколько не был этим огорчен. Зато антилоп в зарослях было великое множество. Вечером эти мирные животные исчезали, уступая место леопардам и львам. Однако беглецы до сих пор не имели столкновений ни с речными, ни с лесными хищниками.

Почти каждый день в послеобеденные часы Дик направлял пирогу к тому или другому берегу, причаливал и высаживался на землю.

Маленькому отряду приходилось возобновлять запасы продовольствия. В этих диких местах нельзя было рассчитывать ни на фрукты, ни на маниока, ни на сорго, ни на маис, которые составляют главную пищу туземцев Вернее, всё это росло здесь, но в диком виде, не пригодном для еды. Дик Сэнд вынужден был охотиться, хотя звуки выстрелов могли привлечь внимание туземцев.

Путешественники разводили огонь, вращая с большой скоростью деревянную палочку в углублении, сделанном в сухой ветви смоковницы. Этот способ добывать огонь они заимствовали у дикарей. Они жарили на костре большие куски мяса антилопы, заготовляя пищу впрок, сразу на несколько дней.

4 июля Дику удалось одним выстрелом уложить на месте каму. Кама — это антилопа с удлиненной головой и небольшими рогами, загибающимися назад почти под прямым углом. Спереди рога камы имеют форму латинской буквы V. Мясо камы все беглецы признали превосходным.

Вследствие ежедневных остановок для ночного отдыха и охоты к 8 июля пирога прошла в общей сложности около ста миль. Однако для центральной Африки и сто миль немалое расстояние. Дик уже начинал задумываться, куда заведет их эта река, казавшаяся бесконечно длинной. До сих пор она вобрала в себя лишь несколько мелких притоков, и незаметно было, чтобы она сколько-нибудь расширилась.

Сначала река текла прямо на север, но теперь ее течение повернуло на северо-запад.

Река тоже доставляла путникам свою долю пищи. Вместо удочек они забрасывали длинную лиану, а вместо крючка насаживали на конец лианы колючку. Так они ловили санджику — мелкую рыбешку, очень нежную на вкус, узака, которая долго сохраняется в копченом виде, и маленьких дагала — рыбок, похожих на сельдь.

9 июля днем мужество Дика Сэнда подверглось новому испытанию. Юноша был один на берегу. Он подстерегал каму, рога которой виднелись над зарослью кустарника. Как только он выстрелил, откуда ни возьмись, в тридцати шагах от него выскочил другой и очень страшный охотник. Он явился за своей добычей и, видимо, не собирался ее уступать.

Это был огромный массайский лев, по меньшей мере пяти футов ростом. Одним прыжком лев очутился возле камы, подстреленной Диком Сэндом. Бедное животное судорожно забилось под тяжелыми лапами хищника.

Ружье Дика Сэнда было разряжено. Прежде чем юноша успел заложить новый заряд, лев заметил его.

У Дика хватило самообладания остановиться на месте, не делая ни малейшего движения. Он не пытался ни бежать, ни перезарядить ружье.

Налитые кровью кошачьи глаза льва неотступно следили за ним. Хищник, казалось, не знал, какую добычу предпочесть: ту ли, что билась под его лапой, или ту, что стояла неподвижно перед ним.

Так прошли долгие две минуты. Лев смотрел на Дика Сэнда, а Дик Сэнд смотрел на льва, даже не моргая.

Наконец лев сделал выбор. Он взял в пасть трепещущую каму и унес ее в чащу, как собака уносит затравленного зайца. Дик видел, как бил по кустам его жесткий хвост, как лев исчез в лесу.

Дик Сэнд из осторожности постоял без движения еще несколько времени, а потом вернулся к своим спутникам. Он даже не рассказал им, от какой страшной опасности он только что избавился. Юноша лишь подумал, что, если бы беглецы не плыли по реке, а пробирались по равнинам и лесам, где водятся хищники, быть может, ни одного из потерпевших крушение на «Пилигриме» уже не было бы в живых.

Людей не было видно. Берега реки казались необитаемыми. Но они не всегда были такими. Не раз путникам попадались следы деревень. Опытный путешественник, бросив взгляд на окруженные зарослями молочайника развалины, на высокую смоковницу, одиноко растущую среди обширной поляны, сразу признал бы в первых остатки некогда многолюдного селения, а во второй — священное дерево туземцев. По обычаю многих африканских племен, после смерти вождя жители покидают старую деревню и переходят на новое место.

Возможно также, что здесь, как и в других областях центральной Африки, жили племена, которые не строят домов, но селятся в ямах, вырытых в земле. Эти дикари стоят на самой низкой ступени развития. Они выходят из своих жилищ только по ночам, как хищники из берлог, и так же, как с хищниками, встреча с ними очень опасна.

Дик Сэнд не сомневался что жители этих мест людоеды. Случай мог привести этих людоедов на берег реки как раз в то время, когда Дик Сэнд будет охотиться. Поэтому он высаживался на сушу как можно реже и всякий раз брал с Геркулеса слово, что при малейшей тревоге, не дожидаясь его возвращения, он тотчас же отчалит от берега. Геркулес давал требуемое обещание, но всё время, что Дик Сэнд находился на берегу, очень тревожился. Ему стоило больших усилий скрывать свое беспокойство от миссис Уэлдон.

Вечером 10 июля Дику Сэнду и Геркулесу пришлось пережить несколько тяжелых минут. На правом берегу реки вдали показался ряд свайных построек. Река расширялась там, образуя небольшую бухту. В этой бухте

виднелись сваи помоста, на котором стояло около тридцати хижин. Течение несло пирогу прямо на сваи. Уклониться в сторону не было возможности, так как у левого берега реки нельзя было проехать — там из воды торчали камни.

Деревня была обитаемой. Над тихой рекой разносилось заунывное пение. В нескольких хижинах светились огоньки.

Если бы оказалось, как это часто бывает что дикари протянули сети между сваями, то положение путешественников стало бы критическим: пирога запуталась бы в сетях, а пока бы ее высвобождали, вся деревня поднялась бы на ноги.

Понизив голос до шопота, Дик Сэнд, стоя на носу, командовал. Ночь была светлая. Это облегчало управление пирогой, но это же делало ее более заметной.

Настала страшная минута. На помосте, над самой водой, сидели два туземца. Увлекаемая течением пирога должна была пройти как раз под ними. Туземцы не могли не заметить лодки. Что, если они поднимут тревогу?

Всего какая-нибудь сотня футов отделяла пирогу от свай, когда туземцы всполошились. Один из них вскочил и указал другому на спускающийся по течению «пловучий островок», который грозил изодрать в клочья только что поставленные сети из лиан.

Тотчас же оба начали поспешно вытаскивать сети из воды. Одновременно они громкими криками призывали на помощь соплеменников.

Несколько дикарей выбежали из своих хижин и, бросившись на помост, стали помогать тянуть сети.

В пироге царила полная тишина, если не считать приказаний, которые шопотом отдавал Дик Сэнд; полная неподвижность, если не считать чуть заметных движений, какими Геркулес управлял рулевым веслом. Маленький Джек зажал ручонками пасть Динго, чтобы помешать ему залаять. Вода с тихим плеском набегала на сваи. А на помосте царила дикая сумятица и раздавались громкие вопли дикарей. Если они успеют убрать свои сети до того, как пирога войдет в проход между сваями, всё кончится благополучно. Если нет, — пирога застрянет, тогда всем ее пассажирам грозит гибель. Ни остановить пирогу, ни изменить направление движения Дик Сэнд не мог: сваи с одной стороны, подводные камни — с другой стесняли реку и она неслась в этом месте с необычайной стремительностью.

Пирога вступила под помост и как раз в эту секунду — о, счастье! — дикари последним усилием вытащили свои сети из воды. Но тут травяной навес пироги зацепился за выступ помоста, и вся правая сторона его мгновенно была сорвана.

Один из дикарей громко вскрикнул. Успел ли он разглядеть, что скрывалось под навесом? Предупредил ли он своим криком соплеменников? Это было более чем вероятно.

Как бы там ни было, но Дик Сэнд и его товарищи находились уже вне пределов досягаемости. Поток мчал их вперед, и скоро огни свайной деревни скрылись из виду.

— Держать к левому берегу! — скомандовал на всякий случай Дик Сэнд. — Подводных камней больше нет!

— Есть держать к левому берегу! — повторил Геркулес и круто повернул пирогу.

Дик Сэнд перешел на корму и, обернувшись назад, стал пристально вглядываться в освещенную луной поверхность воды. Однако ничего подозрительного он не заметил. Ни одна лодка не преследовала их. Вероятнее всего, у дикарей не было пирог.

Настал день, а дикари не показывались ни на берегу, ни на реке. Однако из осторожности Дик Сэнд продолжал вести пирогу вдоль левого берега.

11 июля путешественники начали замечать, что вид местности очень изменяется. По берегам реки расстилалась теперь бесплодная равнина вроде той пустыни Калахари, которую Ливингстон исследовал во время одного из своих путешествий. После радовавшего взор плодородия долин в верховьях реки эта голая степь казалась особенно угрюмой.

А река всё тянулась вдаль бесконечной голубой лентой…

В этих бесплодных местах нелегко было добывать пропитание для пяти человек. От старых запасов продовольствия не осталось и следа. Рыбная ловля давала мало, охота ничего не давала. Антилопы и другие травоядные животные здесь не водились, для них не было никакого корма, а без них и хищникам тут нечего было делать.

Поэтому по ночам не слышно было уже ставшего привычным рычания львов. Ночную тишину нарушали только лягушечьи концерты.

Плоская безлесная, выжженная солнцем равнина тянулась по обоим берегам реки вплоть до холмов, замыкавших горизонт на востоке и западе. На этой равнине рос только молочайник, но не та его разновидность, из которой добывается мучнистая масса, кассава, а молочайник, дающий лишь не годное в пищу масло.

Дик Сэнд не знал, что и делать с продовольствием, но тут Геркулес напомнил ему, что туземцы употребляют в пищу молодые побеги папоротника и мякоть, содержащуюся в стеблях папируса. Сам Геркулес не раз утолял таким образом свой голод, когда он пробирался по лесам вслед китанде миссис Уэлдон. К счастью, папоротник и папирус в изобилии росли по берегам реки. Сладкая мякоть папируса понравилась всем путешественникам, а маленькому Джеку в особенности.

Однако это кушанье не отличалось особо питательными свойствами, и если бы не помощь кузена Бенедикта, путешественникам пришлось бы плохо. Со времени находки «Hexapodes Benedictus», которая должна была обессмертить его имя, кузен Бенедикт снова обрел бодрость и хорошее расположение духа. Спрятав насекомое в надежное место — в тулью своей шляпы, кузен Бенедикт пользовался каждой стоянкой у берега, чтобы продолжать свои исследования. Однажды, роясь в высокой траве, он спугнул какую-то птичку.

Дик Сэнд хотел было застрелить ее, но ученый закричал:

— Не стреляйте, Дик! Не стреляйте! Всё равно одной этой птички не хватит на пять человек.

— Но зато хватит одному Джеку, — возразил Дик Сэнд вторично прицеливаясь в птичку, которая не спешила улететь.

— Нет! Нет! — воскликнул кузен Бенедикт. — Не стреляйте. Это «наводчица», она укажет нам место, где много меду.

Дик Сэнд опустил ружье — ведь несколько фунтов меду ценнее, чем одна птичка. Вместе с кузеном Бенедиктом он пошел за птичкой, которая, то взлетая, то опускаясь на землю, словно приглашала охотников следовать за собой. Им не пришлось далеко ходить: среди зарослей молочайника они увидели старый дуплистый пень, вокруг которого с жужжанием носились пчелы.

Кузену Бенедикту не хотелось лишать этих перепончатокрылых «плода их трудов», как он выразился. Но Дик держался на этот счет другого мнения. Он зажег охапку сухой травы, выкурил пчел из улья и набрал большой запас меда. Затем, предоставив птичке-«наводчице» поживиться пчелиными личинками, составлявшими ее долю добычи, он вместе с кузеном Бенедиктом вернулся к пироге.

Мед встретили с восторгом, но в конце концов этого было мало, и путники все очень страдали от голода, пока 12 июля, причалив к берегу, они не увидели, что вся земля, как ковром, устлана саранчой. Здесь было много миллиардов этих насекомых, которые в два, а местами даже в три слоя покрывали траву и кусты. Кузен Бенедикт сейчас же вспомнил, что туземцы употребляют саранчу в пищу. Путешественники набрали достаточный запас этой «манны небесной». Поджаренная на слабом огне, саранча представляла собой кушанье, которое пришлось бы по вкусу даже менее голодным людям. Кузен Бенедикт вздыхал, но всё же ел и, несмотря на вздохи, съел немало саранчи.

Где же конец этой длинной веренице физических и нравственных испытаний? Правда, плавание по течению быстрой реки не было таким утомительным, как странствования по лесам в поисках «гациенды» Гэрриса. Но всё же палящий зной днем, влажные туманы по вечерам и нападение москитов по ночам вконец измучили их.

Да, пора было уже добраться до цели! И, однако, Дик не видел еще конца этому путешествию.

Сколько времени еще продлится плавание? Неделю, месяц? Ничто не подсказывало ответа.

Если бы эта река действительно оказалась Заиром, или Конго, течение ее принесло бы путешественников прямо к португальским поселениям, ибо они расположены в самом устье реки. Дик Сэнд надеялся, что так и случится.

15, 16, 17 и 18 июля пирога плыла по серебристой поверхности широкой реки. Ее берега уже не были так бесплодны. Но Дик Сэнд продолжал соблюдать осторожность. по-прежнему навес из трав укрывал пирогу, и казалось, что по течению плывет не лодка, а небольшой пловучий островок.

Еще несколько дней — и настанет конец бедствиям пассажиров «Пилигрима»!

За это время каждый из них проявил немало самоотвержения и геройства; если Дик Сэнд не признавал что его доля была здесь самой большой, то это за него признавали его друзья.

Но в ночь на 19 июля произошло одно событие; оно чуть не стоило всем жизни.

Около трех часов пополуночи Дик услышал в отдалении какой-то глухой шум. Обеспокоенный, он никак не мог себе уяснить, что производит этот шум.

Ночь была спокойной и тихой. В воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. Миссис Уэлдон, маленький Джек и кузен Бенедикт крепко спали на дне лодки.

— Это шум прибоя! — сказал Геркулес.

Глаза великана блеснули радостью.

— Нет, — возразил Дик Сэнд, покачав головой, — это не море.

— Что же это в таком случае? — спросил Геркулес.

— Дождемся дня — узнаем. А пока что будем настороже!

Геркулес вернулся на корму к своему веслу, а Дик Сэнд остался на носу. Он напряженно прислушивался.

День настал сразу, почти без зари. На расстоянии полумили вниз по течению реки в воздухе парило какое-то облако. Но то не был туман. Дик Сэнд понял это, когда при первых же лучах солнца красивая радуга перекинулась с одного берега на другой.

— К берегу! — во весь голос крикнул Дик Сэнд. — Там водопад! Это облако состоит из водяных брызг! К берегу, Геркулес!

Дик Сэнд не ошибался. Русло реки внезапно обрывалось отвесной стеной на сотню футов. Стремительным, величественным водопадом река свергалась вниз. Еще какие-нибудь полмили — и пирога была бы увлечена в пропасть.

Геркулес мощным ударом весла направил лодку к левому берегу. По счастью, скорость течения пока еще не увеличилась, так как русло реки почти до самого водопада сохраняло тот же пологий уклон.

На левом берегу реки возвышался густой, девственный лес. Ни один луч света не проникал сквозь сплошную завесу его листвы. Дик Сэнд не без ужаса смотрел на эту землю, где жили людоеды; теперь путешественникам предстояло итти пешком вдоль берега, так как нечего было и думать перетащить пирогу волоком, в обход водопада. Это было не по силам маленькому отряду.

Какой жестокий удар для измученных людей, которые надеялись не сегодня-завтра прибыть в португальские поселения, расположенные в устье реки!

Пирога уже подходила к левому берегу. По мере того как она приближалась к земле, Динго проявлял всё большее беспокойство.

Дик Сэнд — он был всегда настороже, ведь опасности грозили со всех сторон, — не спускал глаз с собаки и спрашивал себя: скрываются ли в чаще леса дикари или хищные звери? Но вскоре он понял, что не это беспокоит Динго.

— Динго как будто плачет! — воскликнул маленький Джек.

И он обвил ручонками шею умного пса.

Но Динго вырвался из объятий мальчика и прыгнул в воду. Прежде чем пирога коснулась берега, он уже успел скрыться в высокой траве.

Дик Сэнд и миссис Уэлдон переглянулись, не зная, что подумать. Через несколько секунд пирога мягко врезалась носом в зеленую пену водорослей. Вспугнутые приближением людей, с резким криком взлетели в воздух несколько зимородков и снежнобелых цапель.

Геркулес крепко привязал пирогу к стволу свесившейся над водой мангиферы, и все путешественники вышли на берег.

В лесу не было тропинок, и, однако, примятая во многих местах трава свидетельствовала о том, что здесь недавно прошли люди или были звери.

Дик Сэнд с заряженным ружьем и Геркулес с топором пошли впереди отряда. Они не прошли и десяти шагов, как натолкнулись на Динго. Умная собака, опустив нос к земле, с отрывистым лаем бежала по какому-то следу. Что-то непонятное толкнуло ее к берегу и теперь вело в глубь леса.

— Внимание! — сказал Дик Сэнд. — Миссис Уэлдон, возьмите Джека за руку! Господин Бенедикт, не отставайте, пожалуйста! Геркулес, будьте наготове!

Динго часто оборачивался и возбужденно лаял, точно просил поторопиться. Вскоре он остановился у старой смоковницы.

Под смоковницей ютилась ветхая, покосившаяся набок лачуга. Динго жалобно завыл.

— Эй, кто здесь? — крикнул Дик Сэнд.

Он вошел внутрь хижины.

Миссис Уэлдон и остальные последовали за ним.

На земляном полу были разбросаны побелевшие кости.

— Здесь умер человек! — сказала миссис Уэлдон.

— И Динго знал этого человека! — подхватил Дик Сэнд. — Наверное, это был его хозяин! Глядите, глядите!

Дик Сэнд указал пальцем на ствол смоковницы, заменявший четвертую стену лачуги.

Кора на ней была счищена, и на дереве виднелись две большие полустершиеся красные буквы.

Динго уперся лапами в дерево и как будто указывал на эти буквы путешественникам.

— «С» и «В»! — воскликнул Дик Сэнд. — Две буквы, которые Динго узнает среди всех букв алфавита. Те самые буквы, какие выгравированы на его ошейнике!

Юноша вдруг умолк. Нагнувшись к земле, он поднял в углу маленькую медную коробку, всю позеленевшую.

Когда он открыл коробочку, из нее выпал клочок бумаги. Дик Сэнд прочел следующее:

«Здесь, на берегу Заира, в 120 милях от берега океана, меня тяжело ранил и ограбил мой проводник — Негоро.

3 декабря 1871 года.

С. Вернон».

Записка разъясняла всё. Самюэль Вернон, отправившийся исследовать центральную Африку, взял в проводники Негоро. Крупная сумма денег, которую путешественник имел при себе, пробудила алчность негодяя-португальца. Он решил завладеть деньгами. Самюэль Вернон, добравшись до берега Конго, остановился на ночлег в этой лачуге. Негоро смертельно ранил его и, ограбив, бежал в португальские владения. Но там Негоро арестовали, как агента работорговца Альвеца; в Сан-Паоло де-Лоанда его судили и приговорили к пожизненному заключению в одной из каторжных тюрем колонии. Дальнейшее известно: он ухитрился бежать с каторги, пробрался в Новую Зеландию и там поступил коком на «Пилигрим».

Но что произошло в этой хижине после убийства? Это нетрудно было угадать. Несчастный Вернон перед смертью успел написать записку, обличавшую убийцу. Он спрятал ее в коробку, где раньше хранил деньги, украденные впоследствии Негоро. Последним усилием он начертал кровью свои инициалы на дереве. Динго, вероятно, немало дней просидел перед этими двумя буквами и научился распознавать их среди всех других букв алфавита. Затем, поняв, что хозяин больше никогда не встанет, Динго побрел на берег океана, где его и нашел капитан «Вальдека». На «Пилигриме» Динго снова встретился с Негоро.

А кости путешественника тем временем белели в дебрях Африки, и все забыли о нем, кроме его верной собаки.

Видимо, события происходили именно так, как их представлял себе Дик Сэнд.

Юноша собрался было уже предать погребению останки несчастного путешественника, как вдруг Динго с бешеным лаем выбежал из хижины.

Тотчас же вслед за этим снаружи донесся крик боли и испуга. Очевидно, Динго напал на кого-то.

Геркулес бросился за ним. Когда Дик Сэнд и все остальные выбежали в свою очередь, они увидели на земле какого-то человека, который отбивался от вцепившейся ему в горло собаки.

Это был Негоро.

Прибыв к устью Конго, где он собирался сесть на отправляющийся в Америку пароход, португалец оставил свой эскорт и один пошел к месту, где он убил доверившегося ему Вернона.

Но у него были свои причины вернуться сюда, и все поняли, какие, увидев в свежевырытой яме у подножья смоковницы горсть французских золотых монет.

После убийства Самюэля Вернона Негоро закопал в землю украденные деньги, с тем чтобы когда-нибудь вернуться за ними. Но в этот момент, когда португалец собрался воспользоваться плодами своего преступления, Динго вцепился ему в горло.

Между тем Негоро удалось вытащить из-за пояса нож, и он с силой всадил его в грудь собаки как раз в тот момент, когда Геркулес подбежал к нему с возгласом:

— Ах, негодяй! Наконец-то я могу удавить тебя собственными руками!

Но вмешательства Геркулеса не понадобилось: Динго, истекая кровью, из последних сил сжал челюсти — и португалец перестал дышать. Затем верный пес ползком добрался до того места, где был убит Самюэль Вернон, и там умер.

Геркулес закопал в землю останки путешественника и в той же могиле похоронил оплакиваемого всеми Динго.

Негоро не было больше в живых. Но люди, сопровождавшие его от Казонде, должны были находиться где-то неподалеку. Видя, что португалец не возвращается, эти люди, несомненно, отправятся искать его по берегу реки. Это была серьезная опасность для путешественников.

Дик Сэнд и миссис Уэлдон посовещались о том, что делать дальше. Действовать нужно было немедленно, не теряя ни минуты.

В записке, оставленной Самюэлем Верноном, было указано, что река, по которой плыли путешественники, Заир, или Конго, и что океанское побережье находится на расстоянии ста двадцати миль от этого места. К несчастью, дальше нельзя было передвигаться по воде — никакая лодка не прошла бы через водопад — вероятно, это были водопады Нтамо.

Надо было пройти пешком по берегу милю или две, оставить водопад позади, а там построить плот и продолжать плавание.

— Остается решить, — сказал Дик Сэнд, — по какому берегу мы пойдем: по левому, где мы сейчас находимся, или по правому. И тот и другой небезопасны, миссис Уэлдон, — приходится опасаться туземцев. Но всё-таки мне кажется, что нам лучше было бы переправиться на противоположный берег. Там, по крайней мере, нам не придется опасаться встречи с эскортом Негоро.

— Хорошо, переправимся на правый берег, — сказала миссис Уэлдон.

— Но есть ли там дороги? — продолжал рассуждать вслух Дик Сэнд. — Негоро пришел по левому берегу, — надо полагать, что это более удобное сообщение с устьем реки. Впрочем, я проверю. Прежде чем мы все вместе переправимся на правый берег, я пойду один на разведку.

Дик Сэнд сразу же отправился.

Ширина реки в том месте, где стояла хижина француза-исследователя, не превышала четырехсот футов, и юноша, отлично умевший править кормовым веслом, без труда мог переплыть реку. Миссис Уэлдон, Джек и кузен Бенедикт до возвращения Дика Сэнда должны были остаться на левом берегу под охраной Геркулеса.

Дик уже сел в пирогу и собирался оттолкнуться от берега, когда миссис Уэлдон сказала ему:

— Ты не боишься, Дик, что течение затянет тебя в водопад?

— Нет, миссис Уэлдон. До него будет еще футов четыреста.

— А на том берегу…

— Я не высажусь, если замечу какую-нибудь опасность.

— Возьми с собой ружье.

— Хорошо. Но, пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

— А всё-таки лучше было бы нам не разлучаться, Дик, — добавила миссис Уэлдон, как будто ее томило предчувствие беды.

— Нет, миссис Уэлдон… Я должен поехать один, — твердо ответил Дик Сэнд. — Это необходимо для общей безопасности. Меньше чем через час я вернусь. Смотри в оба, Геркулес!

С этими словами Дик столкнул лодку в воду и оттолкнулся от берега.

Миссис Уэлдон и Геркулес, притаившиеся среди зарослей папируса, не спускали с него глаз.

Дик Сэнд вскоре достиг середины реки. Течение здесь было сильнее. В четырехстах футах от этого места вода с диким грохотом низвергалась со скалы, и водяные брызги, подхваченные западным ветром, долетали до пироги, где сидел Дик Сэнд.

Юноша содрогнулся при мысли, что, если бы он уснул прошлой ночью, пирога неминуемо попала бы в водопад, который выбросил бы на прибрежные камни лишь пять изуродованных трупов.

Но сейчас такой опасности не было: пирога пересекала реку почти по прямой.

Через четверть часа Дик добрался до правого берега Заира. Но не успел он ступить на землю, как раздался оглушительный крик, и человек десять дикарей бросились к пироге.

Это были дикари из свайной деревни. В продолжение восьми дней они крались следом за путешественниками по правому берегу реки. Увидев, что на мнимом пловучем островке скрываются люди, они пустились в погоню. Они были уверены, что добыча не уйдет от них, так как водопад преграждал течение реки. Беглецам всё равно пришлось бы высадиться на берег.

Дик Сэнд понял, что для него нет спасения. Но он спрашивал себя, — не может ли он, пожертвовав своей жизнью, спасти спутников? Не теряя самообладания, совершенно спокойно, стоял юноша на носу пироги. Угрожая дикарям ружьем, он не подпускал их к себе.

Между тем дикари успели уже содрать с пироги травяной навес. Увидев только одного человека там, где они рассчитывали найти много людей, они яростно завыли. Но вдруг один протянул руку к левому берегу и указал на миссис Уэлдон и Геркулеса.

Несчастные были свидетелями всего происшедшего и, растерявшись, вышли из-под прикрытия зарослей папируса.

Дик Сэнд, забыв о самом себе, думал теперь только о том, как спасти друзей.

Дикари забрались на корму пироги и оттолкнули ее от берега. Ружье в руках Дика всё еще удерживало их от нападения. Один из дикарей, взяв кормовое весло, умело направлял пирогу поперек течения.

— Бегите! — крикнул Дик Сэнд миссис Уэлдон. — Бегите!

Но ни миссис Уэлдон, ни Геркулес не пошевельнулись Казалось, их ноги вросли в землю.

Бежать? Зачем? Не пройдет и часа, как всё равно их догонят…

Дик Сэнд понял это. Но он нашел способ спасти тех, кого любил. Он не колебался ни секунды. Опустив ружье, он прицелился и выстрелил. Кормовое весло, расщепленное пулей, переломилось пополам.

Дикари завопили от страха. И не удивительно: пирога ничем не управляемая, поплыла по течению прямо к водопаду. Она быстро неслась к водопаду и через несколько мгновений уже не более ста футов отделяло ее от ревущей и грохочущей бездны.

Миссис Уэлдон и Геркулес всё поняли. Дик Сэнд, чтобы спасти своих спутников, решил увлечь лодку в бездну водопада — дикари погибнут, но и он погибнет с ними.

Миссис Уэлдон и Джек посылали Дику Сэнду прощальный привет. Геркулес, в бессильном отчаянии, простирал к нему руки…

В этот миг дикари бросились за борт, очевидно надеясь вплавь добраться до левого берега.

Дик Сэнд не потерял хладнокровия и перед лицом угрожающей ему смерти. То, что пирога перевернулась килем вверх, обещало ему надежду на спасение.

Две опасности ждали его в ту минуту, когда он будет подхвачен водопадом: опасность быть задушенным несущимся с бешеной скоростью встречным потоком воздуха и опасность захлебнуться. Опрокинутая лодка, может быть, защитит его и от одного и от другого. При таких условиях не всё еще потеряно.

Все эти соображения молнией мелькнули в мозгу Дика Сэнда. Он нырнул под лодку, уцепился за скамейку и в темноте высунул голову из воды. Через миг он почувствовал, как поток с неудержимой силой швырнул пирогу в пропасть.

Пирога погрузилась в Водоворот у подножья водопада, бешено завертелась в глубине и затем снова всплыла на поверхность.

Дик Сэнд, отличный пловец, понял, что спасение зависит теперь только от силы его рук… После четверти часа отчаянной борьбы с течением он выбрался на левый берег; там к нему вскоре подбежали миссис Уэлдон, Джек и Геркулес.

Но дикари погибли в бурлящей воде; ничем не защищенные во время падения, они задохнулись еще прежде, чем достигли дна пропасти. Бешеный поток швырнул их трупы на острые скалы…

Через два дня, 20 июля, миссис Уэлдон и ее спутники встретили караван, направлявшийся в Бома, в устье Конго. Это были не работорговцы, а португальские купцы, везшие в Европу слоновую кость. Беглецам был оказан превосходный прием, и последний участок пути они проделали без особых тягот.

Встреча с этим караваном была большим счастьем. Дик Сэнд напрасно надеялся спуститься по плоту к устью реки. Следуя от Нтамо до Иеллалы, Стенли насчитал на этой реке семьдесят два водопада. Никакая лодка не могла бы здесь проскользнуть.

11 августа миссис Уэлдон, Джек, Дик Сэнд, Геркулес и кузен Бенедикт прибыли в Бома, где их ожидала самая сердечная встреча. Здесь они застали американский пароход, отправлявшийся к Панамскому перешейку. Миссис Уэлдон и ее спутники сели на этот пароход и благополучно прибыли в Америку.

Телеграмма, отправленная в тот же день в Сан-Франциско, уведомила Джемса Уэлдона о неожиданном возвращении на родину его жены и ребенка.

Наконец 25 августа путешественники приехали в главный город Калифорнии. О, если бы Том и его товарищи были с ними!..

Что сказать о дальнейшей судьбе Дика Сэнда и Геркулеса? Первый стал сыном, второй — другом семейства Уэлдон.

Джемс Уэлдон сознавал, что он всем обязан юноше-капитану и Геркулесу.

Хорошо, что Негоро не успел побывать в Сан-Франциско. Разумеется, мистер Уэлдон не пожалел бы всего своего состояния, чтобы выкупить из плена жену и сына. Он помчался бы в центральную Африку, — но кто знает, вернулся ли бы он оттуда здоровым и невредимым?..

Скажем несколько слов о кузене Бенедикте. В день приезда в Сан-Франциско, наспех пожав руку Джемсу Уэлдону, он заперся в своем кабинете. Кузену Бенедикту не терпелось приняться за писание гигантского труда о «шестиноге Бенедикта» («Hexapodes Benedictus») — труда, который должен был совершить переворот в энтомологической науке.

В своем кабинете, загроможденном коллекциями насекомых, он первым делом разыскал очки и лупу… Но какой вопль отчаяния вырвался из груди ученого, когда он хорошенько рассмотрел единственного представителя африканских насекомых, вывезенного им из путешествия!

«Шестиног Бенедикта» оказался вовсе не шестиногим! Это был обыкновенный паук! И если у него было шесть ножек вместо восьми, то это означало только, что двух передних ножек у него недоставало. А недоставало их потому, что Геркулес неосторожно оборвал их, когда ловил паука. Таким образом, мнимый «Hexapodes Benedictus» не представлял никакой ценности с научной точки зрения. Это был обыкновенный паучок, каких много, да к тому — еще инвалид!

Кузен Бенедикт не перенес этого удара: он серьезно заболел, но, к счастью, его удалось вылечить.

Через три года маленькому Джеку исполнилось восемь лет. Он уже начал учиться, и Дик Сэнд помогал ему готовить уроки, урывая время от собственных занятий. Тотчас же по возвращении в Сан-Франциско Дик Сэнд принялся за учение с рвением человека, которого терзают угрызения совести: он не мог себе простить, что по недостатку знаний довел до гибели первый доверенный ему корабль.

«Да, — говорил он себе, — если бы, управляя «Пилигримом», я знал всё то, что знает настоящий моряк, скольких несчастий можно было бы избежать!»

Так рассуждал Дик Сэнд. Не удивительно, что к восемнадцати годам он с отличием окончил мореходную школу и, получив диплом капитана, вступил в командование одним из кораблей Джемса Уэлдона.

Несмотря на свою молодость, он пользовался всеобщим уважением; и он его вполне заслужил своей храбростью, твердостью, выдержкой, решительностью.

В редкие минуты досуга Дик Сэнд думал о старом Томе, Бате, Актеоне и Остине. Он считал себя виновником их несчастья.

Миссис Уэлдон также не могла без грусти вспоминать о бедственном положении своих бывших спутников. Они готовы были перевернуть небо и землю, чтобы разыскать своих товарищей по несчастью. Наконец, благодаря связям Джемса Уэлдона в коммерческом мире, удалось разыскать их следы: Том и его товарищи нашлись на Мадагаскаре, где, кстати сказать, рабство в скором времени было уничтожено.

Дик Сэнд хотел отдать все свои сбережения, чтобы выкупить их, но Джемс Уэлдон и слышать не хотел об этом. Один из его агентов совершил эту сделку, и 15 ноября 1877 года четверо чернокожих стучались в двери дома Джемса Уэлдона. То были Том, Бат, Остин и Актеон. Этим славным людям, счастливо избавившимся от стольких бед, теперь грозила новая опасность: быть задушенными в дружеских объятиях.

Само собой разумеется, что в день приезда четырех негров в доме Джемса Уэлдона был большой пир. Больше всего восторгов вызвал тост, который миссис Уэлдон провозгласила в честь Дика Сэнда, «пятнадцатилетнего капитана».