Десант ломился по тайге.

Таранно перли, взревывая, три мощнейших тягача-вездехода. Деревья, что помельче, валились под их напором. Снежная пыль и мороз кутали лес в белую игольчатую дымку, и в ней, как сказочные чудища, расплывчатые, двигались ревущие тягачи.

В кузове вездехода трясло изрядно. Однако, подо­ткнув под себя спальный мешок, Лешка Новожилов привалился к большому плоскому ящику с инструмен­том и посапывал в поднятый воротник полушубка, от которого пахло ядрено и сладко. Полушубок был но­венький, длиннополый, он уютно и тепло охватывал большое костлявое тело Лешки.

Вполне можно бы и заснуть, но спать не хотелось, и Лешка лениво, полудремотно думал о нежданном зигзаге в своей жизни.

Хотя он родился в почти такой же лесистой-сторо­не, на Урале, пятнадцать лет из всех его семнадцати прошли в целинной казахской степи, и степное раз­долье было ему родным, а тайга — чужой, глухой и неприютной. Никогда ему не то что не мечталось, а просто и в голову не приходило, что он будет работать в тайге. И уж вовсе не представлял себе Лешка, что графа о должности в его трудовой книжке начнется с записи: «Разнорабочий». Он даже фыркнул тихонеч­ко — не то смущенно, не то возмущенно,— вспомнив свой спор с другом брата инженер-генералом Вересо­вым; тогда Евгений Данилович говорил, что начинать надо с рабочего, прежде всего руками потрудиться, а Лешка высокомерно сказал, что ему важнее не руки к работе приучать, а голову, что больше всего он хочет быть сначала подкованным теоретически.

Подковался!..

После первого экзамена в Алма-Атинский универ­ситет сидели они с другом Джафаром на диванчике возле кинотеатра «Космос», уминали мороженое, и Лешка высчитывал, какие теперь, после четверки по русскому, надо ему выбить оценки, а Джафар молчал и все щурил свои узкие умные глазенки. Он за год вытянулся и подсох, держался со смешной важностью — второкурсник! — и наконец сказал, что четверка — это еще не отметка, как не птица курица, а по­тому нужно немедленно идти в общежитие за тетрадя­ми— уж он, Джафар, по математике-то обеспечит дру­гу верную пятерку.

Они пошли в общежитие, и там Лешке вручили телеграмму: «Отцу плохо. Вылетай. Мама».

...Сдал, совсем сдал, рухнул бывший летчик-истре­битель, неугомонный совхозный бухгалтер Виталий Иванович Новожилов. Давно ли, хоть и однорукий, боксировал он с парнями, не ходил, а летал по посел­ку и, как молодой, орудовал киркой на палеонтологи­ческих раскопах в поисках ненаглядных доисториче­ских костей? А вот подкосила мужика гибель старше­го сына — разбил паралич.

Мать по-своему, по-фельдшерски, какими-то меди­цинскими терминами объясняла Лешке состояние отца, но Лешка ее слушал и не слышал — ничего не понимал. Батя лежал вытянувшийся и застылый, как покойник, и только какая-то жилочка на поседелой непобритой шее билась трепетно и жалостно, да ког­да вскидывались тяжелые набрякшие веки, в Лешку упирался помутневший и все-таки живой, страдаль­ческий взор. Батя, должно быть, все понимал, только сказать ничего не мог — лишь мучительно мычал вре­менами.

Лешка, как приехал, просидел возле него всю ночь, тихо поглаживал его недвижную онемелую руку да кисленькой водой смачивал сухие, судорожно сведенные губы. Батя лежал в той самой палате совхозной боль­нички, где когда-то маялась обожженная Лена Поливи­на и куда приходил Василий совсем незадолго до своей гибели. Всего лишь год прошел... Всего лишь год, как сухо треснул над степной могилой прощальный залп, и во рту у Лешки, казалось, все еще был вкус земли, которую грыз он в горьком беспамятстве... А теперь — батя?.. У Лешки губы тоже кривило судорогой и не­мело в груди.

Через неделю отец заговорил.

— Леха,— было его первое слово, вытолкнутое че­рез сведенные губы. Он долго молчал после этого, тяжко и неровно дыша, потом нашарил взглядом жену и сказал:

— Зря парня… соврали.— И поправился: — Со­рвали.

— Успокойся, Виталя, успокойся,— встревоженно метнулась к нему мать.

Однако, что правда, то правда: университет Лешке улыбнулся.

Виталий Иванович медленно, но все же приходил в себя. Правда, о работе врачи велели и не думать. Тем паче приходилось думать о ней Лешке.

В своем длинном черном автомобиле приезжал Евгений Данилович Вересов — привозил гостинцы Виталию Ивановичу, предлагал Лешке работу на большом строительстве. Строительство, однако, под­ходило к концу. Впрочем, вовсе не поэтому Лешка от­казался: ему-то местечко бы нашлось. Отказался из-за давнего спора с Вересовым, самолюбие заело. Предлагал работу и директор совхоза — Лешка остать­ся в поселке не захотел: на что ему сочувственные уступочки да разговоры! Уже хватало их после смерти Василия.

Лена Поливина, приехавшая на выходной из ин­терната, печально поинтересовалась:

— Ну и куда же ты, Леша?

Ему эта печаль не понравилась.

— Найду куда,— ответил он неласково и чуть ли не с угрозой.— Найду.

Через несколько дней он уехал из поселка. Про­воды получились невеселые. Мать не могла сдержать слез. Отец, уже сидевший в постели, хмурился, но все же постарался улыбнуться:

— Ничего, Леха, наша порода крепкая, ураль­ская, выдержишь.

На автобус его провожал лишь Митяй. На про­щанье, как взрослый — все же во второй класс пере­шел, — протянул руку:

— Ну, пиши, Алексей. Ладно?

— Ладно! — Лешка щелкнул братца по носу.

Он сказал родителям, что поедет устраиваться к геологам, был будто бы у него разговор с подходящими людьми в райцентре, а на самом деле никакого раз­говора не было и ехал он наобум, куда податься — не знал. В райцентре хотел было заглянуть в родной ин­тернат, да постеснялся и решил зайти в райком комсо­мола.

Из секретарей он знал одного Васю Сверчкова: раза два видел его в школе. Впрочем, будь Лешка школьником, он бы к секретарю, конечно, не пошел, а сейчас — другое дело: работу человек ищет. Не школь­ник — работяга.

Сверчков, возбужденный и взъерошенный, но при галстуке и очках, писал какую-то бумагу. Лешка пред­ставился и объяснил свое дело. Сверчков сердито сверкнул на него очками:

— Слушай, я тебе что — бюро по найму рабсилы? Ты сам-то ударил хоть пальцем о палец, чтобы работу найти? Что, в вашем совхозе нечего делать?

— Есть,— сразу же набычился Лешка.

— Ну и в чем же дело? Или, может быть, ты хо­чешь на руководящую должность? Замначпомпред-финхозпром?

Эту чушь он выговорил как специалист по скоро­говоркам. Лешке стало смешно.

— Да не,— улыбнулся он.— Я бы куда-нибудь к геологам.

— К геологам! — Сверчков фыркнул.— Костры и песни, да? Романтика?.. У тебя как фамилия?

— Говорил же я: Новожилов, Алексей.

— Стой, ты нашу школу-интернат кончал?

— Ее.

— Новожилов, да? Я ж тебя знаю. Ты еще бузотерил. Стоп, помолчи. Правильно бузотерил. Мы ж вас поддержали. Помню. Новожилов... Слушай, Алек­сей, а на Север поедешь, а? — Сверчков вскочил, вы­шел из-за стола и облапил Лешку за плечи.— Тоже, понимаешь, костры, палатки, романтика, но дело — главное, дело-то какое! — величайшее. Ударная комсо­мольская стройка! Мы путевки выдавали — недобор получился.— Он энергично поскреб щеку.— Еще оста­лись путевки. Хочешь — дадим!

Он подступал напористо, наскоком, и, растеряв­шись, толком еще ничего не сообразив, Лешка согла­сился. Сверчков сказал, что затребует из школьного комитета характеристику, оформит все, что надо, и велел зайти часа через два.

Через два часа, когда Лешка снова распахнул дверь его кабинета, в глаза ему прежде всего броси­лась знакомая, почти родная копна волос, склоненных над столом. Татка Синельникова писала, а Сверчков диктовал.

— ...Насчет склонности к науке вычеркни. Что, в академики мы его рекомендуем? Напиши просто: «Вдумчив». Он вдумчив?

— Дальше некуда,— буркнула Татка и поверну­лась к двери.— Леша, здравствуй! Значит, в первопро­ходцы записываешься?

Она сказала это с усмешкой, и поди разбери, что в этой усмешке было — ласковость, ирония, сожаление, укор...

— Мы сейчас на машинку — и готово,— успокоил его Сверчков.

Он ушел, Татка подсела поближе к Лешке и, чуть улыбаясь,— губы ее подрагивали,— долго вглядыва­лась в него. Ему сделалось неловко и тревожно. Не­складным показалось собственное тело, он не знал, куда девать руки, и шея каменела, он боялся повер­нуть голову к Татке. «И чего уставилась?» — думал Лешка, начиная злиться.

Странно, за последний год Татка совсем расцвела и стала, пожалуй, красавицей, а Лешку уже не так тянуло к пей, хотя вот сейчас, оставшись один на один, он чувствовал, что волнуется почти по-прежнему. I Го все же это было какое-то иное волнение — сейчас ему не хотелось, как раньше, разговаривать с ней, смотреть на нее и любоваться, его раздражал легкий и приятный запах, идущий от ее волос.

— Ну, чего уставилась? — буркнул Лешка и на­конец повернулся к ней.

Она рассмеялась и нежно, по-девичьи взъерошила его нечесаную рыжеватую шевелюру.

— Ох, Леха, Леха, все-таки смешной ты!

«Завела свое»,— нахмурился он.

— Приехать на аэродром проводить тебя? — спро­сила она, вставая, и тут же игриво прищурилась: — Или Леночку Поливину прислать?

— Один хорошо улечу.

...Вездеход резко рванул в сторону и круто затор­мозил. Всех мотануло, Лешка чуть не полетел с си­денья.

— Вылезай, приехали! — крикнул Антоха Пьян­ков, водитель.

Они выбрались из тягача. Две передние машины, врезавшись в плетенье стылого голого осинника, за­мерли на уклоне.

— Речка,— сказал кто-то.

Лешка не сразу понял, что пологие белые барханчики за осинником и есть речка. На плотных сугро­бах шевелилась сухая снежная пыль.

Надо было обследовать переправу. Дело неслож­ное — разгрести снег и долбить лед, чтобы проверить, достаточно ли толст он и крепок. Охотников долбить было много: хорошая разминка.

Лешка долбить не стал — просто топтался в снегу, оглядывал лес и для согрева пошевеливал плечами.

— Что, Казахстан, холодно? — К нему обращался Виктор Карданов, командир десанта, которого все зва­ли комиссаром.

— Не,— сказал Лешка; что у них в Казахстане морозы тоже бывают, он говорить не стал.

— Закуривай,— комиссар протянул сигареты.

— Не курю, спасибо.

— Ну и молодец,— ранодушно сказал Карданов и, достав из планшета карту, принялся рассматри­вать ее.

Лешке тоже хотелось заглянуть, да он постеснялся. Виктор Карданов казался ему человеком суровым, хотя другие обращались с ним запросто. Говорили, что Карданов по образованию педагог, после армии рабо­тал секретарем горкома комсомола где-то в Сибири, а сюда приехал по направлению комсомольского ЦК. Он был заместителем начальника их строительного управления по политико-воспитательной работе, и с ним, приехав в Тюмень, Лешка встретился в первый же день.

Внимательно просмотрев Лешкины документы, Карданов без улыбки сказал:

— Судя по бумагам, ты парень отличный. Харак­теристика — превосходная.

— Написать все можно,— пожал плечами Лешка.

— А что, неверно написали?

— Не знаю. Не читал.

Карданов посмотрел на него светлыми, чуть кося­щими глазами:

— Ты что, ершистый, что ли?

— Почему? Не...

Лешку определили грузчиком на склады: прини­мали и сортировали грузы для управления. Иногда там появлялся Карданов, давал какие-то распоряже­ния, говорил с людьми, видать, присматривался к ним. Однажды он сказал Лешке:

— Зайди завтра ко мне. Выбрасываем в тайгу, на место строительства, десант — проложить дорогу, под­готовить необходимое для переброски всего управле­ния. Пойдешь с десантом.

— Ладно,— сказал Лешка; что это за штука — десант в тайгу, он не представлял.

У пробитых лунок толпились почти все десантни­ки. Карданов подошел, спросил:

— Ну?

Ответить должен был водитель головной машины Иван Ситников, лобастый жилистый парень лет два­дцати семи. С первого часа похода водители признали его за старшого. Иван шевельнул заиндевелой бровью:

— Похоже, нормально, хотя и тонковато,— и огля­нулся на Антоху Пьянкова.

Антоха пожал плечами и хмыкнул: дескать, стар­шим виднее.

— Давайте по одному,— сказал Карданов.— В ма­шины — только водители.

Иван привычно устроился на сиденье, тронул рыча­ги; тягач, разваливая снег, вкатился на лед, пошел и вдруг начал оседать. Сначала показалось, что просто он погрузился в глубокий снег. Но машина оседала все ниже. На берегу замерли, потом заорали вразно­бой. Заглох мотор. Стало слышно, что лед трещит. Из люка в снег полетели рация, винтовка, полевая сумка, потом выбрался и прыгнул в сторону мокрый по пояс Иван.

Тягач опускался в ледяную дыру. Было видно, как вода заполняет кабину, подбираясь уже к брезенту кузова. От полыньи шел и сразу замерзал пар, верх машины покрылся толстым слоем изморози.

Запалили большой костер. С Ивана стянули мок­рые, уже твердеющие валенки и ватные штаны, завер­нули его в тулуп, он досадливо крутил головой и бор­мотал ругательства.

Ребята столпились у костра, понурые и возбужден­ные одновременно.

— Нырять придется,— озадаченно сказал Дима Преображенский, молоденький инженер,— цеплять же надо.

— Ты, что ли, будешь нырять, интеллигенция? — усмехнулся Антоха Пьянков.

Дима хотел огрызнуться, но промолчал — обижен­но поджал губы и стал протирать очки. -

— Аннушка нырнет,— отозвался Слава Новиков, подтаскивая поближе к огню свою рацию.— Он всю дорогу о героизме бубнит.

Аникей Малых, рослый рыжеватый парень, уже успевший за свою стеснительность получить девичье имя, поежился:

— Боязно.

— Всем боязно,— Антоха сказал это почти радост­но.— Рубликов за тыщу я бы полез, дак ведь никто не даст.— Непонятно было, валяет он дурака или го­ворит всерьез.

— Хватит пустомелить,— оборвал их Иван Ситни­ков.— Полынью лед схватит — мороки не оберешься. Дайте-ка там спирту хлебнуть.

Похоже, нырять собирался он.

Тимка Грач, чернявый, с птичьим носом парень, деловито вязал к стальному тросу легость — тонкую прочную бечеву. Все равно кому-то ведь придется лезть в ледяную прорву.

— Ладно,— сказал Виктор Карданов и начал сбра­сывать с себя одежду.

— Ты что, комиссар? — насторожился Иван.

— Мастер подводного спорта,— ухмыльнулся Антоха.

И тут в Лешке полыхнуло: «А я? Даже пяткой не двинул! Струсил, что ли?» Нет, он и струсить-то не успел — просто не подумал, что это может сделать не кто-нибудь, а именно он.

Скинув полушубок и валенки, Лешка, путаясь в пуговицах и застежках, торопливо сорвал с себя одеж­ду, схватил легость и рванулся к полынье.

— Куда?!— еще успел услышать он чей-то тре­вожный вскрик, но не оглянулся, не приостановился: знал, что броситься в воду сможет лишь очертя голову.

Он нырнул с разбегу и в ледяной коричневой мути ударился о металлическую надолбу — угодил прямо в вездеход. Скрюченными от боли руками Лешка шарил по неприметным выступам и углублениям и никак не мог нашарить закрючину, чтобы зацепить легость. Грудь начало пронзительно ломить, тело сводило, воз­дух в легких кончался. Задыхаясь, вытаращив глаза, Лешка рванулся вверх...

Он не видел, как ушел в воду Карданов. Прикры­вая Лешку тулупами, Слава и Аннушка растирали его спиртом, ломота отходила, телу сделалось жарко.

— Давай по-быстрому в сухое.— Аннушка начал натягивать на него рубаху и свитер.— И побегай, по­бегай, парень.

— Туда же,— Антоха Пьянков насмешливо хмык­нул,— цыпленок, а в воду...

— Ну, ты! — рыкнул на него Ситников, и Антоха отошел вразвалочку.

Ребята толпились у полыньи. Карданов вынырнул с легостью в руке, его рывком втащили в снег, на ту­луп. Шерстяное белье схватывалось ледком. Кто-то сунул в рот ему фляжку. Карданов хотел что-то ска­зать, но задохнулся — от спирта, от мороза, от нехват­ки воздуха — и, закашлявшись, только мотал головой. Потом резко откинул тулуп, шагнул к полынье и сно­ва нырнул.

— Ну, комисса-ар! — удивленно сказал кто-то.

Дима не выдержал, скрежетнул зубами.

— Мы же губим товарищей!

— Давай без паники,— глухо сказал Иван.

Очень муторно было ждать.

Наконец вода у ледовой закраины сильно колых­нулась, показались голова и плечи.

— Порядок! — выдохнул Карданов...

Хлебнув из фляжки и растершись спиртом, он сел у костра. Лешка глянул и удивился, что губы Карданова расплывались в глуповатой улыбке. Должно быть, он сам удивлялся содеянному. Заметив Лешку, Карданов подвинулся и похлопал по подтаявшему снегу, возле себя:

— Садись. Ну, окрестились мы с тобой в одной водичке? — И повернулся к ребятам: — Ни черта там не видно, муть в глазах.

У Лешки немного отлегло от сердца: никто его не ругал, комиссар вот даже оправдывал,— действительно же ни черта не было видно...

Водители уже протянули трос через фаркопф зато­нувшего тягача и прицепили ко второй машине. Ее на­мертво закрепили за толстый ствол кедра и пустили в ход лебедку. Натужно, взламывая лед, пополз из воды застрявший тягач. Парни вокруг кричали и при­танцовывали. Только Иван Ситников немо сцепил зубы.

Переправу нашли неподалеку, но когда перебра­лись на другой берег, совсем свечерело. Варить еду не стали, поели мясных консервов, запили чаем.

Пошел снежок, присыпая палатку и машины, тай­га нахохлилась. Навалилась ночь, бивак затих. Лешка думал о том, какой он нескладный. Сунулся, а дела сделать не смог. Ему было стыдно. И в то же время въедливым червячком копошилась обида: небось, никто, кроме него и комиссара, не полез в воду, так нет чтобы внимание проявить, хоть слово какое... Ну, не герой, конечно, а все же... никто не полез...

Сквозь брезент палатки смутно маячил огонь кост­ра. Громадой подступил к биваку урман. Глухой, нехо­женый, распластался он от Урала аж до Тихого океа­на, ощетинился дебрями, прикрылся болотами, напетлял-напутал речек да ручьев. Молчит затаенно и хму­ро. Не любит он пришлых людей, не жалует. Только их по урману все больше. Таких вот малых, трепетных костров в ночи не счесть.

Оседлость начинается с добротного жилья. Теоре­тически Виктор Карданов знал зто прекрасно. Вкусить же радость благоустроенности ему в последние годы как-то не приходилось — то ли по причине кочевого образа жизни, то ли из-за непутевости, которой мать попрекала его с малых лет. Зазорную, с ее точки зре­ния, черту эту она относила за счет наследственности, кивая на мужа. Семен Петрович при этом пофыркивал в седоватые усы и посмеивался:

— Никакой непутевости в парне нет, просто лег­кость души.

Самый младший в многодетной семье, тощенький и шустрый, Витюха встретил отца с войны пятилетним мальчонкой и очень гордился и солдатскими усами бати, и медальным звоном на потертой гимнастерке, и тем, что батя стал любимцем ребятни всей улицы. Самого Витюху сверстники тоже любили, хотя особых достоинств у него не было, кроме разве лихой беско­рыстности, пугавшей мать. С любым парнишкой он мог поделиться чем угодно, и любимым его присловьем с малых лет было: «по справедливости», отчего стар­шая сестра прозвала Витюху «утопистом».

Спустя десять с лишним лет словечко это адресо­вал Карданову председатель колхоза, куда после окон­чания педтехникума Витюха — теперь уже Виктор Се­менович — приехал директором начальной школы. Прозвание «утопист», звучавшее уже не столь добро­душно, как у сестры, было вызвано самоуверенным обещанием юного директора через год переселить шко­лу из древней развалюхи в здание, которое он собирал­ся возвести руками деревенских парней. Впрочем, не­доброе мнение председателю пришлось скоро изменить. Но окончательно отпраздновать свое торжество Вик­тору не довелось: он был призван в армию.

Казарма, как известно, не квартира, но духа казар­менной жизни Виктор за все время службы так и не ощутил: казарма для него была просто общежитием наподобие студенческого, только с более строгими по­рядками. Это его вполне устраивало. И когда после армии, учитывая, что там он занимался политработой, райком комсомола забрал его в свой штат, а кварти­ры не дал, Виктор на обещание секретаря «выбить что-нибудь у райсовета» искренне засмеялся: «Обойдусь!».

Правда, позднее его дважды записывали в «ответ­ственные квартиросъемщики», и дважды он отнесся к этому вполне безответственно. Первый раз это случи­лось в маленьком городке на Бие, когда Карданов был секретарем комсомольского горкома. Тут ему ордер вручили без разговоров, квартира была шикарная, двухкомнатная, и Виктор рассудил, что она очень кстати: клубу «Алый парус» никак не могли отвоевать помещение, а эти две комнаты вполне подходили, еще выгородилось место для письменного стола и дивана-кровати квартиросъемщику.

Второй раз ему дали квартиру, теперь однокомнат­ную, когда он работал уже в Тюмени в штабе ЦК ком­сомола. Тут сразу же у него появился компаньон, некто Коля Вяткин, тоже комсомольский работник, жилья не имевший. Он остался ночевать после «обмытия» новоселья, а наутро договорились, что здесь ему и жить. Вернувшись однажды из командировки, Виктор застал дома тонколицую румяную деваху: оказывает­ся, ей с Колей приспичило жениться. Квартиросъем­щик поставил себе раскладушку на кухню, и жилось им втроем, в общем-то, хорошо, весело...

Палатку, даже и отличную, с двойным «полом» и печуркой, учитывая, что мороз закручивал под сорок, назвать добротным жильем было, может, и рискован­но, однако именно она служила началом оседлости. Ее-то и разбили прежде всего на том месте, которое на походной карте Карданова было помечено многозначи­тельным красным крестиком.

— Здесь будет город заложен! — воскликнул Дима Преображенский, и эти гордые слова поэта прозвуча­ли вовсе не тривиально и не слишком пафосно, ибо соответствовали истине.

Дел было по горло. Десантники превратились в лесо­рубов. Уже на второй день расчистили площадку для посадки вертолетов, а на следующее утро начали про­рубать просеку на Тунгу, к месту строительства газо­вого промысла, и к реке, по которой с весны пойдут грузы.

С просеки Виктор прибежал в палатку, чтобы пере­дать РД — радиодепешу — о готовности вертолетной площадки и связаться со второй группой десанта. Она шла следом на вездеходах и тракторах, волоча жилые вагончики. Группу вел главный инженер управления Гулявый. По радио его голос сквозь эфирные шумы, шорохи и писки показался Виктору тоненьким, каким-то ненадежным. Однако все в группе шло хорошо, че­рез два дня она должна была прибыть на место.

— Значит, порядок,— сказал, выключая рацию, Слава Новиков: он уже знал, что это любимое словцо комиссара.

— Порядок,— машинально откликнулся Виктор, роясь в рюкзаке.— Бритву мою не видел?

— Пьянков же брал... Вот она.

Устроившись поближе к окошку, Карданов при мут­ном свете вгляделся в зеркальце. Лицо заросло длин­ными и редкими волосами. «Еще денька два не по­бриться, и будет, как у того ханта»,— с усмешкой по­думал Виктор.

Они набрели на него вчера, когда с Лехой Новожи­ловым отправились осмотреть окрестности. Новожилов зашел в палатку сменить портянки. Сопя, навертывал он их на ноги, изредка косясь на комиссара.

— На разведку пойдем? — спросил Виктор.

— Какую разведку?

— Посмотреть вокруг.

Новожилов только пожал плечами: дескать, если надо, чего тут спрашивать!

Было тихо. Лишь иногда от мороза потрескивали деревья да поскрипывал под лыжами снег. Новожи­лов сначала отставал, потом втянулся, пошел хорошо, даже принялся напевать что-то себе под нос.

Лес оборвался внезапно, перед ними лежала глад­кая, почти прямоугольной формы заснеженная поверх­ность — то безымянное озерцо, на берегу которого и намечалось строительство поселка.

Недалеко, под вывороченным бурей корневищем, трепыхался костер. К поваленной сосне были приткну­ты широкие, подбитые оленьими шкурками лыжи. Возле сидел старый хант. Блеклыми, слезящимися гла­зами старик посмотрел на парней, вынул изо рта труб­ку и покивал, приглашая к огню. Темного окраса остяцкая лайка приподнялась, склонила голову набок и радушно вильнула хвостом.

Парни присели возле костра. Хант был недвижен, только вздрагивала, когда он затягивался, трубка в зубах.

— Вы здешний? — спросил Виктор, вытаскивая сигареты.

— Стесь,— кивнул старик.— Исба, отнако, там, стесь — охота.

— Много зверя? Хорошая охота?

— Какой сверь! — махнул хант обеими руками.— Пустой урман. Отнако мало-мало белка есть. Онтатра есть. Метветь, рысь. Мало-мало сверь есть.

Виктор вглядывался в него. Хант был очень ста­рый. Темная кожа на щеках сильно сморщилась, из нее торчали редкие седые волоски.

— А это озеро у вас называется как-нибудь? — кивнул Леха Новожилов на заснеженную гладь.

— Русски насвание нет. Отнако хант насывает так: Ухтым-мыхын-тур. По-вашему путет... Как путет? Наверно, осеро Светлое.

— Ну да? — удивился Леха.— Это же для поселка название, верно? — он обернулся к Виктору. Потом по­яснил старику: — Мы сюда поселок строить приехали.

— Приехали, снаю. Три польшие машинки. Отна­ко много шума телали. Еще ехать путут?

— Конечно,— подтвердил Леха и пообещал: — Мы тут все переворошим!

Старик затряс головой:

— Так, так. Снаю. Тунга — строить, Игрим, Ухтым-мыхын-тур — строить, весте — строить. Сверь совсем ухотить путет. Урман совсем пустой путет...

Виктору сделалось не по себе. Конечно, старик пре­увеличивает, но стройка, ясно, ему не по нутру, даже враждебна ему, и это понятно: он мало знает. Но разве в двух словах объяснишь, какое могущество в недале­ком будущем обретет этот край и какие блага принесет оно? Это не для мимолетнего разговора.

Виктор встал:

— Пойдем, Новожилов. Как вас зовут, дед?

— Неунко совут. Весь урман снает. Старый Неунко. Совсем старый.— Он печально поник головой.

— Приходите к нам в гости, Неунко. Мы тут неда­леко.— Виктор ткнул рукой в лес.

— Снаю. Пасибо. Вотка мало-мало есть? Приту гостить. Отнако потом приту.— Водянистыми глазами старик уставился в огонь и замер так.

...Бритва брала длинный волос плохо. Удобная это штука, «Турист», но слабоватая. Виктор покряхтывал: щипало изрядно. Однако мало-помалу лицо приобре­тало нормальный вид: худые, чуть впалые щеки сде­лались гладкими, очистился узкий, мягких очертаний подбородок. Бритва замерла над верхней припухлой губой — не оставить ли усики? Виктор шутейно под­мигнул зеркальцу, показал язык и испуганно оглянул­ся: не видит ли Новиков?.. Того в палатке уже не было.

За тонкими полотняными стенками звонко жужжа­ли бензопилы, гудел мотор тягача, превращенного в трелевочник, постукивали топоры. Ребята очищали площадку под вагончики, а Аникей Малых с двумя подручными плотничал: ему было срочное задание соорудить «универсальный сарай» — временный склад и мастерскую заодно.

Добрившись, Виктор с удовольствием протер лицо одеколоном, прочистил бритву и тут услышал, как вдруг загалдели ребята. Звук мотора, казалось, уси­лился, Виктор догадался почему — и прытко выскочил из палатки.

Над тайгой, кренясь, шел вертолет.

Побросав инструменты, парни по рыхлой лесной целине бежали к месту посадки.

Мощная воздушная струя гнула верхушки деревьев и вихрила снег...

Начальник управления Анатолий Маныгин, боль­шой и веселый тридцатилетний богатырь, спрыгнув с трапа, широченно раскинул руки:

— Ну, десантники, здорово! — Его бас перекрыл рокот мотора.

У Виктора хрустнули хрящи в объятиях, и он по­чувствовал в глазах сольцу — оттого, что все так пре­восходно: что прилетел наконец этот славный, такой могутный и веселый мужик, что ребята радостно гал­дят вокруг, что за этим вертолетом придут теперь дру­гие, что уже близко, близко ломятся по тайге громозд­кие сани с жильем,— оттого, что все становится на­дежным.

А Маныгин уже командовал выгрузкой. На снег ложились ящики, тюки и мешки с продуктами.

— Консервы высший сорт! Масло, сахар, лимоны! Слышите? — покрикивал начальник.— С хлебом поде­ликатнее... Хлеб!

Потянулась к стану груженая цепочка людей. За ней вдавливалась в снег тропа — первая тропа от места, которое еще не называлось вертодромом, но ко­торое уже стало им.

Морозный пар окутывал цепочку. Хмуро жались в сторонку вековые лиственницы.

У палатки с пристуком всхлюпывал топор. Аникей Малых старательно обтесывал лесину. Только сейчас ребята заметили, что этого парня у вертолета с ними не было.

— Во вкалывает, от топора не оторвешь!

Аникей застенчиво улыбнулся:

— Так задание же срочное,— и отер со лба пот.

Свалив с плеча тяжелый тюк, Лешка Новожилов остановился передохнуть. Совсем близко от него, широ­ко расставив в снегу длинные ноги, обутые в унты, рас­стегнув полушубок, осматривался Маныгин. Не этот малюхонький, уже потоптанный пятачок, на котором прилепилась палатка, оглядывал он. Как боевой ко­мандир, занимая КП, приглядывается к местности, оценивая каждый бугорок и овражек, каждую скла­дочку и возвышенность, так Маныгин вглядывался в окружающее.

Запахивая полушубок, начальник обернулся к Карданову:

— Виктор, давай лыжи, пойду на рекогносциров­ку... Ребята, ставьте вторую палатку: разместим в ней управление, рабочее место нужно.

— Озеро-то рядом, Анатолий, Светлым называет­ся,— сказал Карданов.— Мы вчера с одним пареньком на старика ханта наткнулись, он объяснил. Подходя­щее имечко для поселка — Светлый, а?

— Подожди, комиссар,— отмахнулся Маныгин.— Будет и поселку имя. Хоть Светлым назовем, хоть Изумрудным, хоть, понимаешь, Бриллиантовым. Нам сначала дорогу надо на Тунгу. Дорога нам нужна, дорога!..

С хрустом и протяжным уханьем падали деревья. Широко и прямо дорога всекалась в тайгу.

Собственно, это была еще не дорога — только про­сека. Дорогу по ней предстояло проложить. А сначала нужно было прорубить в тайге шестикилометровый коридор. Рубили сразу с двух сторон: с одной — де­сантники, с другой — группа, идущая от Тунги.

Лешка работал пилой «Дружба». Первые дни было до отчаяния маятно. Бойкое цепное «полотно» пилы вначале ходко врезалось в ствол, но потом его обяза­тельно заедало. Пила ерундила, не слушалась Лешки, и, взмокнув от пота, проклиная все на свете, он готов был забросить зто с непривычки тяжеленное чудо тех­ники в сугроб, плюхнуться в снег и зареветь. Да ре­веть было некогда.

Постепенно к пиле он приноровился и хоть работал, может, похуже других, однако стало терпимо.

По вечерам, забираясь в вагончике на нары, он ощущал в душе горечь и пустоту, промерзлое тело ныло от усталости, хотелось по-щенячьи скулить. А ведь физически Лешка вроде не был хлюпиком. Ведь и бегал неплохо, плавал и нырял. Только сейчас-то это было ни к чему. Тело чувствовало себя неуклю­жим, руки теряли подвижность, а мысли в тесном, на шестнадцать душ, вагончике, пропитанном запахами пота и бензина, делались вялыми.

Парни, окружавшие Лешку, представлялись ему и взрослее, и сильнее, и находчивее. Может, так оно и было. Лешка старался дотянуться до них, а это полу­чалось плохо. С болезненной своей мнительностью Лешка ощущал, что ему не хватает их простоты, уменья и сноровки. Занятый собой, он не видел, что и другим вживаться в непривычный быт и новую работу нелегко.

Все это было как болезнь, однако некоторые при­меты указывали, что болезнь, похоже, излечима: не так стали мучать грубеющие мозоли на руках, меньше ныла поясница, и, бросившись на нары, Лешка уже не сразу проваливался в сон.

В этот вечер он долго не мог заснуть. Вагончик ути­хомирился, кое-кто уже смачно похрапывал. У печур­ки сидели трое: радист Слава Новиков, Антоха Пьян­ков, сушивший портянки, и Дим Димыч, как все теперь звали Диму Преображенского.

В дальнем углу ворчали:

— Сколько было говорено: по ночам в вагончике не курить.

— Да не бойся, не спалю.

— Туши, не то выкину... Тебя, имей в виду.

Кто-то храпанул во всю силу.

— Во дает!

Лешка повернулся на бок и стал смотреть на огонь. Жар от печурки доходил до него.

Дим Димыч железным прутом поворошил угли.

— Люблю огонь,— сказал он.— Что-то есть в нем такое...

— Гы,— откликнулся Антоха,— огонь все любят. Тепло.

— В нем, верно, есть что-то, можно сказать, таин­ственное и тревожное,— поддержал Преображенского Слава.

— Я, когда написал письмо в ЦК комсомола, по­просился на Север,— начал Дим Димыч,— все время думал почему-то о вольных кострах. А приехал еще в Игрим — балки, грязь, теснота неимоверная. Вален­ки тут же у меня стянули. И у костра по-настоящему ни разу не посидел.

— Ты с Прибалтики? — спросил Антоха.

— Из Вильнюса.

— Что — костры там у вас жечь нельзя?

— Чудной ты. Разве в этом дело? Мне, может, надо жизнь узнать. Найти себя надо.

— Потерял, что ли? — усмехнулся Антоха. Он часто усмехался, но тугие, в рыжем волосе губы при этом почти не раздвигались. — У тебя, поди, и диплом есть?

— Архитектурный закончил. Получил направление в проектный институт, а попросился сюда. Вот начал... мастером участка.

— Мастер! — Антоха явно издевался.— Выкрута­сы у тебя от нежности воспитания. Родители-то кто? Тоже инженеры?

— Врачи.

— Вот и мечешься. «Жизнь узнать»! Дак она хоть где — жизнь. Узнавай, щупай, хватай. Денежно здесь, на Севере,— другое дело. Я вот не стесняюсь сказать, что мне рубль нужон.

— Эй, там,— сказали из полутьмы вагончика,— дровец подбросьте.— И Дим Димыч послушно потя­нулся к чуркам, уложенным чуть в сторонке.

— Мечта у меня есть,— продолжал Антоха.— Хочу дом поставить хороший и сад развесть. Место присмот­рел. У реки, и лес близко. С женой по грибы-ягоды хо­дить будем, чай с вареньем пить.

— А жена-то есть? •— спросили с ближних нар; к разговору, видать, прислушивался не один Лешка.

— Дом будет — жену найду.

— Мещанство это,— сказал кто-то, уже другой, с нар.

Его одернули:

— Хватит дискуссию ночью разводить!

— Эк ты,— повернулся в полутьму Антоха,— сразу и мещанство! Подумаешь, ругательное слово...

— Это, может, еще не мещанство,— решил выска­заться Слава Новиков; он во всем любил порядок, и сейчас ему, видимо, нужно было разобраться в мыс­лях тоже по порядку.— Деньги все получают, и дом — что тут плохого? Только для меня вот главное... как бы это, чтобы не очень хвастливо?.. Ну, можно сказать_, большое ведь дело. Понимаете? Гордо как-то.

— Ну, это тоже,— неожиданно согласился Ан­тоха.— Приятно в этакую махину, в Сибирь-то, и свою дольку вложить. А что? Потом детишкам-ребятишкам буду рассказывать, как это я тут, значит, Север осваи­вал, потел, мерз и вот у печки грелся. А понадо­бится — их пошлю. Арктику пахать, понимаешь, или там Антарктиду. Тоже махина. Как считаешь, мас­тер?

— Домик, садик, махина. Винегрет у тебя в голо­ве.— Дим Димыч злился.— Ты вообще-то как сюда попал? По путевке?

— Ну, в ЦК я, конечно, не обращался. Рылом не вышел. А в райком съездил — дали путевку.

— Комсомолец?

— Был в армии. А в совхозе у нас организации нет, так что я выбывший. Ну да ведь не одним комсо­мольцам здесь жить. Кому-то и работать надо.

— Вон ты какой...

— Я такой. Да и ты не этакий. Комсомолец, а в полынью-то давеча нырять не стал.

Ответить на это Дим Димычу было нечего. Зато Слава не растерялся, сказал:

— Да, Карданов всем нам показал пример. Настоя­щий комиссар. Верно? Высокий коэффициент муже­ства.

— Очень вы начитанные оба, а зеленые.— Антоха сплюнул на печурку, плевок щелкнул о раскаленное железо и зашипел.— И на комиссара еще поглядеть надо.

Дверь вагончика приоткрылась, и кто-то снаружи позвал:

— Преображенского к Маныгину в управление, быстро!

Дим Димыч обернулся на зов, пожал плечами и, досадуя, встал:

— Чего это ему приспичило?

Алеха покомкал и расправил портянки.

— Вроде подсохли. Пойти поспать.— И сладко по­тянулся...

В вагончике стало тихо, только сопели на разные лады да всхрапывали ребята.

А к Лешке сон не шел. Почему-то разговор у пе­чурки растревожил его, обернулся неожиданной горь­кой обидой, и сначала было непонятно — откуда обида-то? Лешка прислушался к тому, что творилось на душе, и понял — откуда.

От неприкаянности, от глупой податливости своей и одиночества. У ребят вон все по-другому. Ехали сюда не просто так, а с целью, каждый со своей. Даже Антоха Пьянков и то, если и куркульский у него прицел, все равно не сослепу приехал. А я? Чьи-то там путев­ки в райкоме остались. — на тебе, товарищ Новожилов, пожалуйста, чапай во Сибирь затыкать чужие дырки. А на что она мне, эта Сибирь? Будто в родных степях дела поважнее нету!

Ну а там, если по-честному, какое дело? Трактор водить — уметь надо, овец пасти — никто не доверит, траншеи под силос рыть — тоже машины есть. А мечта о воде, о том, чтобы добыть ее из-под сухой, прожжен­ной солнцем земли,— давняя заветная его мечта,— и совсем, наверное, накрылась: ни умения, пи знаний...

Слышно было, как глухо постанывали и поскрипы­вали за стенками вагончика деревья. Верховая метель гуляла по урману, посвистывала, пронизывала лес и летела бесшабашная дальше безлюдьем, глухоманью.

Лешке стало совсем горько, жизнь представилась ему бессмысленной и ненужной. И уже не только собст­венное бытие, а и жизнь других тоже, казалась ему по­зорно суетной и тщетной. Ну, повидает Дим Димыч жизнь, ну, накопит рублей Антоха, упьется гордостью за свое участие в стройке Слава Новиков — а зачем? зачем? Одни лишь слова о высоком предназначении человека, а если вдуматься: удовлетворит он свои же­лания и страстишки, как удовлетворяют свои волк или крыса, а потом ведь все равно помрет, и дети его по­мрут, и внуки, и будет тлен, и будет ничто, ни­чего.

Краешком сознания, как-то скользом, Лешка вспом­нил, что мысли эти уже не впервые приходят к нему и что он читал где-то, будто это характерно для ломкого молодого возраста, но умное это воспоминание не от­резвило его. Тихие слезы покатились из глаз, и Лешка, чувствуя сладкую горечь, уснул...

Спал он крепко и проснулся, когда кто-то рванул с него одеяло. Вагончик был уже почти пустой, и, на­скоро умывшись, Лешка побежал в столовую — такой же вагончик, только оборудованный кухней.

У раздатки уже не толклись, большинство успело поесть. Прихватив две порции тушеной оленины, кон­сервы из какой-то рыбной мелкоты и два стакана чая, Лешка устроился на скамье за длинным столом. На­против уселся Дим Димыч, поковырялся в оленине и с аппетитом принялся за сметану.

— Проспал, Новожилов? — близоруко прищурился он из-под очков.— Я тоже, представляешь, проспал.

— Это хорошо, когда начальство спит,— с набитым ртом улыбнулся Лешка; Дим Димыч ему нравился.

Начальство из Димы Преображенского получалось пока не ахти какое. Он командовал как раз дорожным участком, на просеке, где работал Лешка. Для челове­ка, закончившего архитектурно-строительный инсти­тут, лесоповальное дело было, конечно, не лучшим подарком. Однако Дим Димыч не роптал, видимо, по­нимая, что не с дворцов начинаются города. У него вообще был легкий характер. На чистом, совсем еще юношеском его лице всегда была готова появиться добрая, чуть смущенная улыбка.

Только раз Лешка слышал, как вот тут же, в сто­ловке, Дим Димыч вроде бы жаловался Карданову. Впрочем, не столько жаловался, сколько издевался над собой.

— Очень, знаешь ли, интенсивно я учился всю жизнь, но, по-моему, с перекосом,— говорил он.— Золо­тую медаль за школу отхватил, диплом с отличием получил, из институтской библиотеки не вылезал. А проекты... Ах, Виктор, какие у меня в СНО проекты были? Сам Корбюзье позавидовал бы.— Глаза его за линзами очков лучились — и оттого, что собственные проекты ему до сих пор безмерно нравились, и оттого, что он понимал: проекты были дилетантскими. Но это были шикарные проекты! Девочки ахали.— А вот с бензопилой или топором у меня полнейший конфликт. Хотя и мастер участка. Мастер! Ого?

— Ну и что? — усмехнулся Карданов.— Ты ведь: инженер. Важны идеи, умение организовать работу.

— Ах, как это умно! — Дим Димыч по-ребячьи подскочил на скамейке.— Но дело в том, что у меня ни идей, ни умения организовать работу. — И бессовест­но рассмеялся.

Действительно, командовал своим участком Дима Преображенский никудышно, хотя и старался очень. Он суетился, целый день бегал от бригады к бригаде, отдавал никому не нужные распоряжения, будто ему хотелось, чтобы все видели, что и он какая-никакая спица в колесе и вертится не зря. А ему вовсе не этого хотелось — ему хотелось, чтобы было лучше...

Дохлебав сметану и облизав ложку, Дим Димыч придвинул к себе чай.

— У меня хорошая новость, Новожилов,— заговор­щически наклонился он к Лешке.— Ночью Маныгин вызывал — дал задание проектировать кафе. Пони­маешь? Должны были после бани столовую строить — сарай сараем. Анатоль Васильич говорит: «К чертям! Зачем нам сарай? Отгрохаем кафе — с эстрадой, с ор­кестром, как в столице»... Чтобы все красиво было... Ну, тебя, я вижу, это не вдохновляет?

— А чего? — сказал Лешка.— Давай проектируй, посмотрим.

— Я спроектирую, будь уверен,— хвастливо пообе­щал Дим Димыч.— Допивай чай, пошли...

Был уже март, а морозило изрядно. Туманная дым­ка кутала тайгу. Звонко ударяли топоры, жужжали пилы. Сердито урчали тракторы и тягачи, превращен­ные в трелевочники.

Минут пять Дим Димыч стоял возле Лешки, смот­рел на его работу, потом решительно шагнул к нему:'.

— Дай-ка разомнусь.

— Разомнись, — сказал Лешка и отдал «Дружбу».

Но исполниться благому замыслу было не дано. Остановив неподалеку от них свой тягач, Антоха Пьян­ков высунулся из кабины и заорал:

— Мастер! Чего ты мельтешишь тут? Смотри, куда вон штабель кладут! К середке же надо ближе. Бревна на лежневку станем класть — как таскать?

Дим Димыч оглянулся.

— Вот черт! Ведь говорил я...— И, сунув пилу Лешке, побежал к штабелю, на бегу поправляя очки.

— Ма-астер! — Антоха сплюнул, двинул было ры­чагами, потом опять высунулся из кабинки: — Ну, что, Новожил, приспособился? — Руками он показал, будто пилит дерево.— Давай, не тушуйся! — И рванул тягач.

— Хм,— сказал Лешка; эта нежданная поддержка Антохи была ему неприятна. Он расправил плечи, по­том яростно врезался пилой в толстый ствол листвен­ницы...

Под вечер, сдав инструмент и поев, Лешка брел вдоль вагончиков, размышляя — завалиться ли на нары или раздобыть лыжи и пройтись на озеро. Навер­ное, надо бы пройтись, не то зачичеревеешь... У палат­ки управления было шумно и толкотно — играли в городки.

Большая каркасная палатка, или «шатер верхов­ного», как поставили ее в день прилета Маныгина, так и стояла: разместить все управление в вагончиках было невозможно, люди прибывали, с жильем было худо. В «шатре» стояли два сейфа, столы, табуреты, самодельная скамья и... кожаное кресло, прихваченное кем-то из группы Гулявого в Игриме; в кресле сидел старичок бухгалтер Родион Гаврилович. Снаружи у па­латки был воткнут щит с надписью: «Осторожно! Начальство». Снизу кто-то скорописью добавил: «Психи!»

Надписи вообще стали повальным увлечением. Сте­ны вагончиков и временных построек пестрели образ­цами таежного остроумия: «Спорт — сила, спирт — могила»; «Враг подслушивает!» — это у «кубрика» ради­ста; на сарайчике, где разместилась механическая мастерская: «Бог создал человека, но не создал запчастей», на отделе кадров: «Чистилище». А на своем вагончике Дим Дпмыч изобразил человека в шкуре, над ним спутник и выписал торжественное латинское: «Через тернии к звездам». Впрочем, попадались надпи­си и «занозистые». Самой приличной из них была дописка у палатки начальства. Начальство не обижа­лось.

По утоптанному снегу возле палатки летали биты. Вдруг сгрудившиеся вокруг игроков ахнули: шаров­ка, вывернувшись из руки Антохи Пьянкова, взбив полу палатки, влетела в ее нутро и, слышно было, глу­хо брякнулась обо что-то.

— В чей-то лоб угодил,— раздался в тишине скорб­ный голос Тимки Грача.— Кошмар — не то слово.

Братва смеялась, но тут из палатки вышел сам Маныгин.

— Вы что, дьяволы, на людскую жизнь покушае­тесь? — Он усмехался.— У кого это руки кривые?

— Нечаянно я, Анатоль Васильич,— скорчил плак­сивую рожу Антоха, литая толстая шея его покраснела на загривке.

— Вот я и говорю: руки кривые.

— Не-ет,— сказал Аникей Малых,— он по части городков у нас чемпион.

Где-то в небе — где, поначалу за деревьями было не видно — зарокотал мотор. В управление шел верто­лет. Вот он вынырнул из-за макушек, накренился и по­шел к посадочной площадке. Никого это не взволно­вало: ежедневные рейсы вошли в привычку и верто­леты называли теперь уже по-свойски, по-летчицки — «бортами».

— Чемпион, говоришь? — Маныгин, склонив голо­ву чуть набок, покосился на Антоху.— Хорошо. Ста­вим по пять фигур. Если я выиграю, Пьянков на два часа идет на кухню колоть дрова. Все. Обжалованию не подлежит. Ставь, ребята!

— А если выиграет он? — потянулся к Маныгину своим птичьим носом Тимка.

— Выиграет — я его прощаю.

Толпа невнятно загудела, Лешка протолкался по­ближе.

Били пофигурно, все громко считали биты — по сколько на каждую фигуру. Антоха лупил лихо, раз­машисто, похваляясь удалью, и не зря: броски были точными. Маныгин бил, пожалуй, резче — только свист понужал воздух. И тоже не мазал. Шли вровень. Болельщиков охватил азарт.

Осталась последняя, пятая фигура — «пулеметное гнездо». Пьянков долго прицеливался. Лешке хоте­лось, чтобы он промазал.

— Не подкачай! — крикнул кто-то.

Антоха сильно размахнулся, метнул биту — «гнез­до» развалилось, лишь две рюхи вылетели за черту «города».

— Тьфу на вас! Что под руку орете? — разозлился Антоха.

Он начал нервничать и, сунув следующую биту под мышку, старательно плевал на ладони, Маныгин подмигнул ребятам:

— Заело.

— Не боись, товарищ начальство,— огрызнулся Антоха и резко бросил шаровку; вылетело еще две рюхи, одна осталась.

— Заскучали дрова по Антохе,— съехидничали в толпе.

Тут Маныгина окликнули. Никто не заметил, как к площадке подошел инженер Гулявый, нахохленный, сухонький, долгоносый мужчина с черной повязкой на глазу. С ним рядом стояло некое завернутое поверх шубы в два широких теплых шарфа небольшое суще­ство. Гулявый подтолкнул его к Маныгину:

— Вот, Анатолий Васильевич, пришел вертолет с «мелочовкой»... и с этой дамой.

Только после этого можно было смекнуть, что существо, по-видимому, действительно принадлежит к женскому полу.

— Извините, Иван Тихонович, минутку.— Маны­гин повернулся к Пьянкову: — Что ж ты?.. Добивай.

Антоха выбил последнюю рюху.

— Ну, Пьянков...— Теперь и Маныгин поплевал на руки.— Держись, Пьянков!

Он прицелился, развернулся, и с присвистом и щел­ком бита разом вымахнула всю фигуру из «города».

— Все, Пьянков, топай на кухню.— Под смех ребят Маныгин обеими руками пожал и потряс красную лапу Антохи. — Я вас слушаю. — Он повернулся к де­вушке.

Теперь-то всем стало видно, что это девчушка лет этак семнадцати. Она размотала шарфы, на лбу ее лохматилась челочка, ресницы растерянно хлопали. Мордашка была довольно красивой, только напуганной.

— Голышева Надежда Александровна,—предста­вилась она.— Имею назначение к вам. Вот,— и протя­нула бумагу.

Прочитав текст, Маныгин удивился:

— Заведовать книжным магазином? Каким ма­газином??

— Вы же прочитали: книжным. Ну, может, не магазином — киоском.

— Книжным?

В вопросах этих девушка почуяла что-то неладное,

— Да.— Голос ее дрогнул.— Я понимаю, помеще­ние, наверное, еще не готово? Но я могу и в этих... в вагонах, в палатках. Как вам удобнее. Могу еще в садике или в яслях воспитательницей...

— В садике? — с наивностью переспросил Маны­гин, и все вокруг захохотали.

Надя смотрела беспомощно.

— А вы действительно... начальник? — Видимо, она подозревала розыгрыш.

— Он самый,— кивнул Маныгин.— Кого же вы, мадам, воспитывать собираетесь?

Лицо Нади сделалось суровым: ее достоинство не могло больше терпеть подобного.

— Странный вопрос,— сказала она сухо и занос­чиво.— Детей.

— Их сначала нарожать надо! — давясь смехом, выкрикнул кто-то.

— А ну! — зло гаркнул Маныгин и потемневшим взглядом обвел толпу.— Жеребцы малолетние... К со­жалению, Надежда Александровна, у нас нет ни книж­ного магазина, ни детсада, ни яслей. Тут какое-то не­доразумение, в райсовете ошиблись.

Надя опустила голову и тихо сказала г

— А я отсюда все равно не уеду.

— То есть как?

— Вот так. Не уеду, и все.

— Рисковая,— сказал Тимка Грач.

— Глупая,— по-своему поправил Антоха.

— А что? Пусть остается.— Это вымолвил Лешка« Совершенно неожиданно для себя. Просто подумал так — и ляпнул.

— Точно, Анатоль Васильич! Пускай остается! — наперебой начали выкрикивать и говорить в толпе: прорвало. Как-никак это была первая представительница прекрасного пола в их таежном братстве.

Маныгин поднял руку:

— Тихо, братцы, ша! Разберемся.— И кивнул Наде на палатку: — Идемте поговорим...

Они ушли. Антоха Пьянков осклабился в улыбке:

— Новожил-то как, слышали? Пусть, говорит, остается. Приглянулась, видно!

Его никто не поддержал.

— Пошел ты! — сказал Лешка.— Проиграл — то­пай на кухню.

Объектом номер один была баня. Конечно, важными были и подготовка площадки для строительства са­мого поселка, и дороги, и мастерские, и база горючего, и обустройство вертодрома. Но объектом номер один была баня.

Кому ж это хочется и кому нужно, чтобы одолела тебя грязь и завелись вши? Пока что мылись в палат­ке, воду грели на костре. В палатке было мерзло, воды не хватало, и многие старались от этого удовольствия увильнуть. Виктор Карданов самолично следил за мытьем и не стеснялся, расстегнув на человеке одежду, проверить чистоту белья и тела. С веселыми ужимками Слава Новиков напевал частушку:

Комиссар Карданов — няня,

Водит олухов он в баню.

Виктор успокоится,

Когда все помоются.

Над строительством бани шефствовал сам Анато­лий Маныгин. Он ее и «рисовал». Проектировщики по­селка баню вовсе не предусмотрели. Они думали только о газовиках, тех, кто будет жить потом в поселке, и в каждой квартире запроектировали и газ, и теплые уборные, и ванны с душем. Как будут жить строите­ли, их не касалось. Маныгин сам спроектировал баню и сделал чертежи; это он и называл «рисовать».

Бригадиром на стройку назначили Аникея Малых. Тихий и стеснительный Аннушка был не только класс­ным плотником, но и столяром, и этим окупалось от­сутствие у него организаторского таланта. Он-то и за­тянул Лешку Новожилова в это дело. Похоже, что по его наущению был послан на стройку и Слава Новиков: рук не хватало, а сеансы радиосвязи были не частыми и не длинными.

Слава этакому повороту рад не был и пытался про­тивиться, да разве против Маныгина попрешь! А Леш­ка, хоть и без особого желания, согласился легко: «Мне какая разница, что пилить!» В душе-то он пола­гал, что на новом месте будет полегче: рубаночки, фуганочки, стамески... Не тут-то было! Прежде всего Аннушка возложил на него и еще на одного парня заготовку сухар. Выше колен в снегу, по бурелому и чащобе выискивали они высохшие крепкие деревья, валили их и рубили сучья.

Лешку тайга подавляла. Обступая плотно, несворотимо, она закрывала вольный мир, не видать было ни неба, ни горизонта.

Когда же приходилось работать на самой стройке, Лешке обычно доставались обязанности пильщика. На другое он оказывался пока что малоспособным.

По простоте душевной, а точнее — по неопытности, Лешке казалось, что он о плотницкой работе какое-ни­какое представление имеет. Дома и самому ему приходилось и отпилить доску-другую, и обтесать, и рубан­ком пройтись, и приколотить. Конечно, это умение пригодилось здесь, только оказалось оно не умением, а подступом к нему. Аннушка начал его учить с инст­румента — его наладки и заточки, а потом много дней ничего не давал в руки, кроме топора.

— Топор,— говорил он,— главное у нас орудие. Одним только топором можно и дом поставить, и спицу вязальную или крючок изладить.

Лешке же топор казался неуклюжим и непослуш­ным. Рука уже к обеденному перерыву немела и бессилела окончательно.

Справедливо полагая, что плотнику не обойтись без столярного ремесла, Аннушка учил товарищей и его премудростям. Однако если Лешка еще мог вырезать одинарный шип или выдолбить паз и соединить доски в шпунт или даже посадить на «ласточкин хвост», то крепление, скажем, «на ус» со шкантами — вставными круглыми шипами — или скрытый, впотай, шип были для него явно недостижимы.

Ясно, что на работу попроще и погрубее Аннушке не хотелось ставить искусных ребят — туда толкал он учеников. Со временем Лешка неплохо приноровился к продольной пиле на резке досок, особенно нравилось ему работать верховой, но чаще приходилось орудо­вать поперечной. Впрочем, и там и тут спину и руки \ ломило не хуже, чем на валке леса.

Аннушка распоряжаться не умел — больше просил, при этом стесняясь своих просьб.

— Надо бы, ребята, углубить вот здесь пазы. Сде­лаете?.. Ты, Леша, не сходишь в лес? Лиственничку сухую надо, сантиметров на двадцать.

Тут уж Лешка ни огрызнуться, ни отказаться не мог. Доброе слово всегда его гнуло.

Сам Аннушка делал работу потоньше, хотя и от грубой не отказывался, и все получалось у него играю­чи. Как-то Слава не то из лести, не то искренне похва­лил его даже как бы с удивлением:

— И отчего так ловко у тебя все делается?

— Какая же тут ловкость! — улыбнулся Аннушка довольный.— Вот посмотрел бы ты, какой у нас на Урале дом под Невьянском. Батя, он столяр-модель­щик был, такую резьбу, такие кружева наплел — спе­циально поглядеть приезжают. В «Огоньке» даже фото было. Вот то — ловкость, мастеровитость настоящая. А я хоть бате и помогал, до того умения далеко не дошел.

— Так ты тоже уральский? — сорвалось у Лешки.

— Ну. А ты?

— Я в Верхнем Тагиле родился.

— Да ты чо? — обрадовался Аннушка.— Выходит, земляки, и совсем не дальние. Бывал я, леса у вас там хороши...

Лешке почему-то не захотелось признаваться, что уралец он липовый и леса ему не милы, но вмешался Слава:

— Ты ж, Новожил, говорил, из Казахстана.

«Чего ж мне крутить-то? — усовестился Лешка.— Чуть что — и родную степь предать готов?» — На Урале-то я, можно сказать, не жил,— признался он.— С малых лет отец па целину увез. Мне не лес — степь роднее.

— Ну нет,— сказал Аннушка,— я вот без леса не могу. Голо без него, пусто... А вот ты, пода, по степи скучаешь.

— Скучаю,— глухо отозвался Лешка...

А на просеке тем временем дело подвинулось изрядно. Десантники и ребята, шедшие им навстречу с Тунги, все сближались, сближались и наконец подо­шли друг к другу почти вплотную.

Аннушка с утра сказал:

— Снег будет. Видите, облака против ветра прут.

И верно, к обеду повалил густющий снег. Падал он мягкими, очень крупными хлопьями. «К оттепели»,— определил Аннушка; очень любил он предсказывать погоду.

Всей бригадой двинулись они на просеку. Интересно ж на новых людей посмотреть.

Только к главному-то событию ребята опоздали: обе группы давно соединились. Еще с утра они обмени­вались «лазутчиками», потом и вовсе перемешались, а уж кто валил и обрабатывал последние деревья — было и не разобрать.

Когда подошла бригада Аннушки, обе группы, уже пошабашив, в густой снежной замети двигались к вагон­чикам. Шли улыбчивые, с разговорами, полушубки и ватники, залепленные снегом, были небрежно расстег­нуты, покойно и горделиво лежали на плечах пилы и топоры. Надя Голышева, окруженная незнакомыми парнями, что-то рассказывала им и хохотала. «Освои­лась!»— с неясной неприязнью подумал Лешка.

За людьми неторопко ползли тракторы с тяжелыми санями-волокушами, на которых лежали тюки какого-то груза, и с вагончиками, поставленными тоже на сани. Вагончики были Лешке незнакомые — большие и светлые, обшитые алюминиевым листом.

— Таллинские,— сказал Аннушка,— самые удоб­ные.

— Комфорт! — вскричал Слава.

— Рио-де-Жанейро! Мадагаскарр!

А вдали, совсем не различимые в белой толчее снежных хлопьев, взревывали бульдозеры — расчища­ли зимник, по которому позднее должны были пойти грузовики. Это уж не то, что одинокий вертолет в небе. Сила!

Там, за широким, врубившимся в лесную глухо­мань коридором, был большой людской мир. Дорога-просека связывала заброшенных в тайгу старателей-строителей с тем миром.

Лешка, похоже, только сейчас по-настоящему понял это, и что-то в нем приятно дрогнуло: впервые, хоть и смутновато, ощутил он сладостную причастность к чему-то большому.

Конечно, об этом «большом» Лешка и читал, и слы­шал, и Карданов с Маныгиным не раз говорили о нем, но только читаные и слышанные слова как бы отска­кивали от Лешки, будто предназначались не для него, а были так, «вообще». А вот тут почему-то они всплы­ли из нутра; значит, не вообще.

Громадная плоская равнина, именуемая Западно-Сибирской низменностью, покрытая лесами, болотами и тундрой, когда навалились на нее настырные геоло­ги, ошеломила мир несметными подземными богатст­вами. В пятидесятых годах — а точнее в 1953-м — уда­рил в древнем селении Березово первый фонтан тюмен­ского газа, в шестидесятом — в Шаиме забила нефть, С тех пор были разведаны десятки других месторож­дений — тюменская земля сулила немало сокровищ: сырье для химии, топливо, энергию. И возник на ней колоссальный РНПО — район нового промышленного освоения.

По непролазным топям (только в тайге Западно-Сибирской низменности, говорили люди, болота зани­мают семьдесят миллионов гектаров, а тундра — та почти сплошь болото), в морозы, когда под пятьдесят, на жестоком ледяном ветру или в жару, в неисчезаю­щих, неистощимых облаках комаров и гнуса двину­лись люди на север — покорять целину такого коэффи­циента трудности и таких масштабов, каких человече­ство, видимо, до сих пор не ведало.

Есть такое присловье: знать, почем фунт лиха. Здесь лихо черпали пудами. На морозе лопался металл, в бездонную болотную жижу уходили тракторы, метались над тайгой вертолетчики не в силах найти пята­чок для посадки, тут и там застревали бесценные гру­зы, но люди все же делали свое дело.

Громадный, дремучий край преображался. Не толь­ко старые поселки, такие, как Березово и Сургут, обре­ли новую жизнь — в нехоженых гнилых местах подни­мались сотни буровых, вставали новые города, такие, как Нефтеюганск и Нижневартовск, и уже не раз­ведчики-геологи, а добытчики подбирались к нефти под гибельными хлябями Самотлора и к резервуару газа в Медвежьем.

В громадном этом районе нового промышленного освоения была малюсенькая точечка на извиве одного из притоков Оби — Тунга. Здесь закладывали газовый промысел. А в шести километрах от будущего промыс­ла, у озера Ухтым-мыхын-тур, ребята из управления Анатолия Маныгина готовились построить для газови­ков поселок. В этом и была их причастность к вели­кому общему делу, и ее сейчас впервые, хоть и смут­новато, ощутил Лешка...

— Эй, Новожил! Замечтался. Двигаем?

Лешка стряхнул задумчивость, огляделся и вдруг приметил лиственничный пень. Знакомый был пенек, Лешка узнал его.

— Мой,— сказал он.— Это я первое свое дерево свалил.

— Нашел, чем похвастать,— усмехнулся Слава.— С трех сторон подрезал и все подрезать не мог.

— Так ведь первое же! — сказал Лешка...

Воскресенье было необычным: объявили выходной. Ну, выходным-то его только назвали: суеты и дел всем было по горло. Во-первых, назначили генеральную убор­ку помещений и территории. Во-вторых, воскресник на фундаменте кафе. В-третьих, мытье в новой бане. И, на­конец, вечером — общее собрание, чтобы принять Устав управления.

Территория действительно изрядно захламилась. На снегу тут и там валялись кучи мусора, стружки и щепки, обрывки бумаг, тряпье. И расширилась терри­тория намного. Вдоль южного берега озера прорубили широкую просеку, она называлась Главный проспект: вдоль должны были стать первые жилые дома. В лесу повырастали времянки — подсобки и склады. Иван Ситников, назначенный главным механиком управле­ния, раскинул большую, на металлическом каркасе палатку, и в ней разместились и его письменный стол, за которым он никогда не сидел, и слесарные верстаки, и два токарных и другие станочки, а рядом соорудили кузню.

Вагончики теперь выстроились в две линии, друг против друга, образовалась прямо-таки улица, и кто-то самодеятельно подтвердил это, приляпав фанерный щит с надписью: «Улица Надежд».

С утра братва занялась уборкой — вытаскивали на снег и чистили, хлопали, били постели и одежду, драи­ли полы и стены вагончиков. Всюду курились большие дымные костры — жгли сучья и мусор.

Дим Димыч, назначенный на строительство кафе прорабом, еще с вечера развесил на соснах полотнище: «От каждого пол-литра пота — всем фундамент под кафе!» С проектом здания уже многие были знакомы, и все же Дима еще раз с великим тщанием изобразил его на фанерном щите и вывесил для общего обозре­ния: дескать, любуйтесь и, если вам это нравится, при­ложите к делу свою руку. Однако наглядная агита­ция агитацией, а без оргмероприятий, как известно, все равно не обойдешься, и потому Надя Голышева неустанно бегала со списками, наряжала всех пооче­редно, по графику на рытье котлована под фунда­мент.

Бригада Аннушки чуть не с ночи топила баню.

Лешка же неожиданно для себя от всех этих забот-работ был освобожден. Его и Славу Новикова взял в свое распоряжение Карданов: надо было срочно напи­сать выдержки из Устава управления. Устав этот — вернее, пока еще его проект,— размноженный на ма­шинке, братва уже читала: и вслух, и про себя, и -всерьез, и с шуточками. Обсуждали — втихомолку и со спорами. А теперь вот Карданов решил наиболее важ­ные цитаты из проекта выписать крупно и ярко, чтобы они врезались в башку каждого. Самоа основное, кар­динальное, неизменное — сказал он Славе и Лешке. Хорошо выписать. Броско. Художественно.

Руководство взял на себя Слава. Лешка, вспомнив, как из-под палки приходилось ему оформлять интер­натскую стенгазету, хотел увильнуть, сменив стило на лопату, но Слава устыдил его.

— Ты что? — сказал он с нехорошей суро­востью.— Первое серьезное поручение комиссара, а ты в кусты? Не ждал от тебя, Новожилов.— И тут же подмигнул обезоруживающе: — А чурочки в печурочке — разве плохо?

Действительно, печурка в управленческой палатке пыхтела и грела вполне исправно. Палатка была отда­на в распоряжение «художников», все управленцы тру­дились на воскреснике.

— Черт с тобой,— смирился Лешка.— Только ты мне все будешь показывать. Как и что.

— Это пожалуйста,— с небрежной легкостью со­гласился Слава.

Руководство операцией он взял на себя не зря: дело знал. Довольно быстро порезали они листы фанеры на куски и затянули их кумачом. Посчитав в цитатах все знаки до последней точечки, Слава расчислил размеры букв и легонько разлиновал кумач. Лешка тем време­нем развел белила.

Теперь надо было из «Устава комсомольско-моло­дежного строительно-монтажного управления № 1» с пометочкой «Проект» толсто отчеркнутые комиссаром места «броско и художественно» перенести на лоскуты кумача.

Лешка взял листки с текстом. Перепечатаны они были плохо, кто-то бил по клавишам машинки очень уж неумело: то лупил так, что чуть не пробивал бу­магу, то касался еле-еле, и буковки проступали почти невидимо, строки сбивались, много было опечаток.

— Комиссар две ночи подряд клопов давил,— пояс­нил Слава; все-то ему было известно.

— Сразу видно: не умеет. Попросить не мог?,

— Кого? Может, тебя?

— Может, меня.

— Что ли понимаешь в этом деле?

— Малость. В интернате, когда газету выпускали, директорша нам машинку брать разрешала — печатал.

— Вон что, — удивился Слава. — Ав каком это ин­тернате?

— В обыкновенном. У нас в совхозе средней школы нет, мы в райцентре учились, в интернате. Смешная ди­ректорша была, божий одуванчик.— Не замечая, что улыбается, Лешка вспомнил эту милейшую заслужен­ную старушенцию, непедагогично курившую в клас­сах, и тут же начали всплывать в памяти какие-то, вроде и пустяковые, эпизоды и поплыли перед глазами физиономии Джафара, Татки, Лены...

— Ну ладно,— вторгся Слава в этот далекий, опах­нутый жаркой степью мир,— берись за свой инстру­мент.

И верно, не мечтать пришел. Лешка оглянулся. Слава мелком уже вычертил по материи буквы первой цитаты, теперь настала очередь белил. Сверив фразу с машинописью, Лешка взялся за кисточку. Густая краска ложилась четкими жирными мазками. Буква к букве, слово к слову.

— О-о,— сказал Слава,— ты же великий маляр! А еще отлынивал.

Лешка промолчал. Он вчитывался в только что написанное: «Коллектив строителей управления яв­ляется отрядом Всесоюзного Ленинского Коммунисти­ческого Союза Молодежи и призван продолжать слав­ные традиции комсомола на Всесоюзной ударной строй­ке по освоению нефтяных и газовых месторождений Западной Сибири».

— Хм,— пробормотал Лешка,— серьезная штука.

— Что?

— Да я так, про себя...

Он начал читать другую цитату. Там были слова о том, чтобы стать достойными дел отцов, вписавших яркие страницы в историю комсомола на всех этапах жизни страны. Это были общие, примелькавшиеся сло­ва, но Лешка вдруг вспомнил старую отцовскую анке­ту и то, как он, тогда еще мальчишка, представил эту анкету фильмом. И мысленно увиделся ему сверкающе стремительный бой «ястребков» в прозрачном небе, и плетью повисшая, перебитая осколком рука летчика Виталия Новожилова, и то, как он, уже инвалид, бухгалтер целинного совхоза, полустаричок-полуюно­ша, заложив протез за спину и надев боксерскую пер­чатку на одну руку, выходит на задорный и совсем не дурашливый поединок с парнями. С этими парнями садил батя рощу Комсомольскую, в которой Лешка изливал душу Василию и в которой потом рвал зуба­ми землю и траву, когда узнал о гибели брата...

«Стать достойными дел отцов...» «И брата»,— под­сказал кто-то глухо, но явственно. Лешка даже огля­нулся. По-прежнему в палатке они были лишь вдвоем. Слава беспечно, играючи вырисовывал буковки на ку­маче, насвистывая что-то.

Лешка глянул на витой Славин чубчик, повел гла­зами по палатке, по печурке с кирпичами, для тепла привязанными к ней обрывком троса, по столам, ка­завшимся здесь декорацией из какого-то «другого» спектакля, и почувствовал в себе тревогу. Тревожно, неспокойно ему стало оттого, что вот сейчас прочитан­ные общие, плакатные слова обернулись вдруг реаль­ностью, взбудоражившей память.

Это ведь и впрямь не шутейное дело, если Карданов и другие с ним, придумавшие Устав, начинают все всерьез. Получится ли это? Лешка начал перебирать в уме знакомых ребят. Аннушка... Что ж, этот может вполне. И Слава тоже, и Дим Димыч... Надя Голыше­ва? Она быстро освоилась здесь, активная, вот только брови нахально подводит, очень ей хочется всем по­нравиться...

— Держи,— протянул Слава расписанный мелком кумач на фанере.— Э, да ты еще только одну цитатку сделал? Зря я тебя хвалил.

— Я сейчас, быстро,— сказал Лешка и пробежал глазами протянутое Славой:

«Руководство жизнью и деятельностью управле­ния осуществляет штаб. Он возглавляется начальни­ком управления и включает в свой состав: гл. инже­нера, зам. нач. управления, начальников участков и отделов, секретарей партийной и комсомольской орга­низаций, председателя постройкоыа и бригадиров».

— Демократия, Слав, да?

— Там видно будет,— отозвался Слава,— разберем­ся,— и рассмеялся.— Вот пунктик, слушай: «Появление в нетрезвом состоянии на работе или в общественных местах несовместимо со званием работника комсомоль­ско-молодежного управления и влечет за собой немед­ленное увольнение». Понял? Как это Антоха вынесет?,

— А он что, появляется в этом... состоянии?.

— А ты не видел? Вчера, например.

— Но-о? Где ж он берет?

— Хо! Было бы желание. Вертолетчики всегда до­ставить могут. Только сумей попросить.

— Интересно.— Лешка покрутил головой.— А вот я сейчас подумал: если все это всерьез, так ведь это... знаешь., всерьез все надо.

— Красноречие у тебя, Леха, отменное. Цицерон!.. Конечно, всерьез, а как иначе?

— Ладно,— отмахнулся Лешка; изложить свои мы­сли яснее сказанного он сейчас не мог, не подобрались нужные слова.

В палатку просунулся Аннушка:

— Ребята, пошли баню обновлять, первый запуск.

— Некогда,— сказал Слава.

— Вы ж все-таки в нашей бригаде были, право име­ете.

— Леха, давай,— распорядился Слава,— потом я...

Баня была что надо: просторный предбанник, мыль­ня и парилка. В мыльне было уже тесно, шаек не хва­тало — одна на двоих. Лешка с Аннушкой еле втисну­лись на лавку. Зато уж тепла и горячей воды было вдо­сталь — наслаждайся, братва голопузая!

Лешка с упоением мылился новой, еще жестковатой вехоткой. Влажно поблескивали рядом голые тела. Было шумно— от плеска воды, от кряканья и говора. Из парилки выскакивали красные, от жары очумелые ребята.

— Во дают Маныгин с Антохой!

— Тепленько?

— Глаза повыпучивало!

— Аннушка, ты что не паришься? Сам баню ста­вил, а не парится.

— Успею,— засмущался Аникей,— сначала грязь соскребу.

Лешка сунул голову в приоткрытую дверь парилки. На него пыхнуло, обнесло душным жаром.

— Эй, кто там, — раздался бас Малыгина с полка, из горячей белесой полутьмы,— поддайте-ка еще!

Зачерпнув ковшом воды из бака, Лешка плеснул на раскаленную каменку и тут же, ошпаренный, мет­нулся назад.

— Припекло? — хохотнула братва.

Настоящая потеха началась, когда, напарившись до одурения, багровые от жара, выскочили из парилки Маныгин с Антохой и прямым ходом — в снег! Взвизг­нула и шарахнулась за деревья проходившая мимо Надя. С гоготом высыпали, приплясывая босыми нога­ми, распаренные, мокрые ребята — полюбоваться, как нагишом катаются в снегу два чудика.

А чудикам— хоть что!

Родион Гаврилович, бухгалтер, приостановившись и поправляя сползающий из-под руки сверток с бельиш­ком, смешно встопорщил брови и пригрозил:

— Ох, Анатолий Васильевич, смотрите, бюллетень оплачивать не стану.

— Ого-го! А кто его здесь, бюллетень-то, выдаст? Медведь, что ли? — откликнулся Антоха, блаженно рас­тирая снег на пузе...

Вернувшись в палатку, Лешка кроме Славы застал там Надю Голышеву. Подвернув рукава старенького, уже поношенного свитера, она тоненькой кисточкой вы­писывала буковки недоконченного Лешкой текста. И без того чуть выпяченная нижняя губа ее выпяти­лась еще сильнее, а высунутый кончик языка, каза­лось, повторял движения кисточки. Надя подняла го­лову к Лешке, улыбнулась, но тут же глаза ее сдела­лись испуганными:

— Ругать меня будешь?

Буковки у нее получались не ах какие. Однако Леш­ка великодушно похвалил. И Слава тотчас поддержал:!

— Во! Я же говорил: талантов в ней — неисчис­лимо.

— Хватит уж,— смутилась Надя, осторожно ото­двинула кисточку и, сложив руки ладошкой в ладош­ку, прижала их к груди.

Такой, без неуклюжего на ней полушубка, Лешка видел Надю впервые. Она показалась ему слабенькой и домашней, близкой даже.

Очень хотелось обнять ее узенькие плечи. Лешка отвел глаза.

— Ну,— спросил у него Слава,— отмыл пещерную грязь, питекантроп?

— Начисто! — обрадовался Лешка перемене темы.

— Пойду и я, пока не все тепло из баньки выпу­стили.

Надя, все еще не отводя рук от груди, посмотрела на Лешку и вдруг засуетилась, неловко потянулась к полушубку, влезла в него:

—Засиделась я тут у вас. А что там у Дим Димыча? Надо новую смену посылать. Пока! — и выско­чила из палатки.

— Ничего девочка, да?— прищурился вслед Слава.

— Давай двигай в баньку, а то и верно тепло уйдет.

...Собрание начали уже почти вечером. Ждали «представителя» — обещали, что будет или секретарь комсомольского райкома или кто-нибудь из окруж­кома комсомола. Никто не приехал, не прилетел. На вертолетной площадке разожгли большой костер, по­том притащили стол — для президиума. Какое же со­брание без этого? Нельзя... Собирались весело, день был все же необычный, костер — тоже. Тянуло на песни. Однако, когда Маныгин гаркнул, что пора на­чинать, стихли разом. Президиум выбрали быстро — Маныгина, Карданова, Голышеву, Новикова и... спот­кнулись на Аннушке: забыли фамилию. Выяснили, что Малых, и выбрали тоже.

Докладывал Маныгин. Читать Устав он не стал — уже было. Сказал только о главном. О том, что кол­лектив управления объявляет себя особым отрядом комсомола на Всесоюзной ударной и обязуется про­должать комсомольские традиции. Сказал о поведе­нии : должно быть примерным во всем, о коллектив­ном органе — штабе, о демократии: всем надо чув­ствовать себя хозяевами. И соответственно работать.

— Вокруг тайга да болото,— заканчивал он.— Грянут еще и морозы, и жара, страшный грянет враг — комарье да гнус. Много еще будет горького и трудного, ребята. Но я верю: никто из вас, ударных бойцов сибирской стройки, не отступит! А кто не ве­рит — подпись свою под нашим Уставом не ставь. С первым же вертолетом — на материк!..

Потом говорил Виктор Карданов. Все-таки, видать, недаром был он комиссар: умел запалить душу. И говорил-то, вроде бы просто, и голоса, как всегда, не повышал, а Лешка снова, как днем, переживал свое, и вспоминал об отце и брате, и думал о тех парнях, которые в далекие первые пятилетки поднимали заво­ды и города в безлюдной степи, в уральской и дальне­восточной тайге, мерзли и жарились, кормили вшей и комаров, а одеты были похуже, и грамотой были беднее, и техники почти не имели, а все равно дело, нужное стране, сделали.

И еще Карданов поразил Лешку одной мыслью.

— Вы учтите, ребята,— сказал комиссар,— учти­те : освоение Сибири — это продолжение, это еще один шаг нашей Великой Октябрьской революции. Оно даст стране такие богатства, что капиталистический мир ах­нет и заговорит с нами по-другому. Заговорит почти­тельно и просительно. И этого добьемся мы, ре­бята!

Уже совсем свечерело, урман хмуро обступил кос­тер, отсветы пламени освещали лишь лица сгрудив­шихся людей, а дальше, за ними, сгущалась глухая темень. Подмораживало, и крепенько.

Аплодисментов Карданову не было. Как и Маныгину. И правильно, подумал Лешка. Собрались обсу­дить свою будущую жизнь — к чему они, аплодис­менты?

Маныгин спросил:

— Еще кто выступит, или вопросы будут, предло­жения?

Произошла заминка, какая часто бывает в таких случаях, но тут Слава Новиков, слегка подвинув пле­чом стоящего рядом Аннушку, сдернул шапку:

— Разрешите, я скажу... Товарищи! Сегодня для нас с вами, можно сказать, исторический день. Мы принимаем свой Устав. Этот Устав для нас, мо­лодых строителей коммунизма, является кодексом, по которому отныне нам предстоит жить. Мы пришли сюда, в морозную тайгу, чтобы, как сказал комиссар, повторить подвиг отцов. За нами, товарищи, вся стра­на, мы на переднем крае, и мы пойдем вперед и побе­дим тайгу. Я от всего сердца голосую за наш Устав и призываю к этому всех!

Слава вздернул руку вверх, как трибун, потом опу­стил ее и натянул шапку.

Маныгин с Кардановым переглянулись.

— Бис! — выкрикнул чей-то бас, а сбоку фальце­том подхихикнули: — Браво!

— Ну-с,— сказал Маныгин,— еще кто?

Руку протянул Антоха Пьянков:

— Имеется вопрос. Вот там насчет спиртных на­питков... Это что же значит — совсем всухую?

— Не нравится,— усмехнулся Слава.

— Я видел,— продолжал Антоха,— ящики с борта сгружали. Со светленькой. Это для кого — для ка­нальства?

Маныгин свирепо набычился, но Карданов легонь­ко отстранил его руку, готовую яростно трахнуть по столу, сказал:

— Устав одинаков для всех. Для начальства тоже. Спиртное будет выдаваться только в особых случаях по ходатайству бригадиров, с моего разрешения. Ска­жем, день рождения...

— ...или поминки,— добавил кто-то позади Лешки.

— ...или свадьба! — с веселым вызовом закончил комиссар.

— Ну, до свадьбы нам тут не дожить! Тоже ведь «сухой закон».

Маныгин рассмеялся:

— Нет, ребята, свадьбы будут! Построим побыст­рее — побыстрее приедут отделочницы. От невест еще отбою не будет.

— Ладно бы!..

— А вот Родион Гаврилович, он что,— с подковыр­кой спросил Тимка Грач,— тоже «отряд комсомола»?

Все с улыбками посмотрели на главбуха — сухонь­кого и седого. Тот ответил сам:

— Тоже! Я старый комсомолец и чоновец. Еще дружинником могу быть.

Подковырочка Тимки была, конечно, зряшной. Ведь в Уставе ясно написано, что в управлении может работать любой гражданин, который признает Устав и обязуется ему следовать. Хоть молодежи и большин­ство, а без людей зрелых и пожилых все равно не обой­тись. Просто такая уж у Тимки черта, подумал Леш­ка : пошли шуточки — и он шутит, был бы серьезный разговор — и он бы показал деловитость.

— А вот я думаю,— подняла лицо к Маныгину Надя,— нужно записать пункт насчет учебы. Каждого до тридцати лет, кто не имеет образования, обязать учиться,

— Не может она, понимаешь, без парты жить,— сказал Антоха.— Умственной работы деточка добивается.

— Для твоей башки это очень полезно,— прогудел все тот же бас, и только тут Лешка понял, что это гудит Иван Ситников.

— Правильно она говорит! — поддержали Надю и тут же заспорили:

— Где ж здесь учиться?

— Заочно можно.

— Вечернюю школу надо.

— Еще бы курсы бальных танцев — тоже образо­вание.

— Галдеж! — оборвал шум Маныгин.— Еще во­просы, предложения?

— Есть вопрос: когда электродрели привезут?

— Цепи у «Дружбы» рвутся, запасные кончаются.

— Когда пекарня будет? Надоело сухари на дыр­ки от бубликов менять!

И посыпалось...

Собрание закончили, когда кухонный шеф дядя Володя во второй раз приплелся ныть по поводу того, что оленина в котле переварилась.

Но и это был еще не конец. Предстояло каждому под Уставом, за строчкой «С Уставом ознакомился, согласен и обязуюсь его выполнять» поставить свою подпись. Маныгин еще раз предупредил, что никого не неволят — дело добровольное.

Карданов выкликал по списку, и вызванный под­ходил к столу, под свет переносного фонаря, и распи­сывался.

Лешке, наверное, не хватало как раз этого момен­та. После строгих и чуть торжественных речей Маныгина и Карданова его распаленное сердце ждало чего-то необычного, и непутевые, на его взгляд, мелочные и несерьезные вопросы и замечания ребят были вовсе не к месту. Они нарушали, сминая, значительность всего, что происходило. Лешка даже злился, ему было совестно за товарищей.

А сейчас, когда в хмурой морозной ночи, при не­ровном свете затухающего костра, окруженные, каза­лось, непроходимой тайгой, потянулись ребята к столу, чтобы поставить подписи под «Уставом первопроход­цев», все сделалось для Лешки опять торжественным и строгим.

— Как в армии под присягой расписывались,— сказал кто-то рядом, Лешка обернулся и удивился: то был Антоха Пьянков.— А хотя ты еще зеленый, на­вряд ли поймешь,— ухмыльнулся Антоха.

Зря ухмылялся. Тревожно и горделиво звенело что-то в груди у Лешки, когда он, склонившись над столом, вывел старательно и четко: «А. Новожилов».

Зимник пал, растаял, «дорога жизни» плыла. А была она действительно дорогой жизни, вернее, должна была стать. По ней на стройку от Тунги, и главное с реки, предназначалось хлынуть грузам — всему, что, кроме людей, могло дать строительству размах и жизнь.

Связки бревен, уложенных в лежневку загодя, под тяжестью машин уходили в топь. Теперь спешно на­сыпали грунт и укладывали второй бревенчатый на­стил.

Тут Лешка и трудился, работая в основном лопа­той. Аннушка звал обратно в свою бригаду плотни­чать, да попутал Лешку черт — отказался. А все из-за Антохи Пьянкова.

Этого мужиковатого парня Лешка уже давно не любил, и, видимо, тот Лешку тоже. Правда, ни в чем особо они не сталкивались, не ругались, только подъ­едали один другого. Когда Аннушка сказал: «А что, давай к нам обратно, плотником станешь»,— Лешка готов был согласиться.

А Антоха сказал:

— Ох, любит этот Новожил тепленькие местечки. То, понимаешь, плакатики пишет, то у прораба в сарайчике греется.

Это он намекал на то, что Дим Димыч привлек Лешку к работе в своей «лаборатории». Так называл Преображенский сараюху, где вел поиски отделочных материалов. Все для кафе старался. Мудрил он с пено­пластом, стеклопластиком, с обычной березой. И уго­ворил Лешку помогать ему. Только ведь знали, что колдуют они там совсем бескорыстно, по вечерам, после работы. И Антоха прекрасно знал. А все же подначивал:

— Погреться, понятно, приятно, не то что на до­роге лопатой вкалывать. Мозолей не наживешь.

Ох как хотелось Лешке вмазать по небритой, щети­нистой морде Антохи! Но он сдержался, даже улыб­нулся — ему казалось: ядовито.

— Ты уж лучше о своих ручках, Антошенька, по­беспокойся. Мои выдержат. На дороге работать и буду.

Вот и работал, А мозоли и верно его уже не пуга­ли: затвердели, что подметки на сапогах. И утешал себя Лешка тем, что Аннушка звал не по делу — про­сто из жалости, по приятельству. А ведь все равно из Лешки плотник никакой. Хоть тут, хоть там — подсоб­ный рабочий, не больше...

Денек выдался славный, с синим небом, солнце светило, ио вдоль просеки сквозил забористый ветерок, пробирал как полагается. Бросать и бросать, разрав­нивая, щебнистый грунт уже к середине дня станови­лось тяжко, а ветерок подгонял: на таком не очень постоишь без движения. Лешка и не стоял, тем паче что напарник его, медлительный толстогубый Ванята Пронин, хоть и пыхтел старательно, был весьма не проворен.

Болото вокруг взблескивало на солнце растаявши­ми хлябями, а по кочкам, на прошлогодней траве, еще цеплялся снег. Я в лесу за просекой все белело, только снежное покрывало почти повсюду было иссечено и разодрано широкими расплывающимися следами трак­торных траков.

Привычно, краем глаза, Лешка заметил очередной самосвал и сразу определил чей. Ссыпав грунт, Антоха Пьянков вылез из кабины, обошел машину, покрутил головой — вид у МАЗа прости господи: ни санти­метра без грязи,— потом вразвалочку двинулся к ре­бятам.

— Закурить у вac, понятно, нету? Свои утопил, к дьяволу эту болотину!

— Старый приемчик,— ухмыльнулся Лешка.

— Некурящий я,— сказал, будто извинился, Ванята.

Антоха скучно огляделся, сплюнул и сказал Леш­ке через плечо, небрежно, будто разрешение давал:

— Ты вкалывай, вкалывай.

— Ладно тебе командовать! — вдруг озлился Леш­ка и, сам не зная почему, брякнул: — Я тут, кстати, последний день.

Ванята Пронин даже не поленился поднять голо­ву и бросил на напарника недоумевающий взгляд. Лешке стало стыдно. С чего это он сморозил? Почему он тут последний день? Антоха теперь житья не даст.

А тот длинно и непонятно похмыкал, сплюнул еще раз и двинулся к подкатившему самосвалу Тимки Грача стрельнуть все же сигарету. Закурили они оба.

— Плывет наша дорожка,— озабоченно повел длинным носом Тимка.— На сколько же эта прор­ва вниз идет?

— А леший ее знает,— откликнулся Антоха.— Го­ворят, до шести метров местами доходит, гвозди ее в бабушку! Дай-ка вторую, про запас. Утопил я свои...

Сзади загудел третий самосвал, закричали:

— Эй, не задерживайтесь, не курорт!

— И де каторга, подождешь! •— рявкнул Антоха.

Нетерпеливый шофер, видать, рисковый парень, двинул свою машину в объезд и, может, ухитрился бы объехать, но тут случилось нехорошее.

Трактор, шедший навстречу, вдруг, словно испугал­ся, вильнул в сторону и скользнул с бревенчатого на­стила. С отчаянием тракторист рванул рычаги, засу­етился, но было поздно: цепляясь гусеницами за ош­куренные траками бревна, тяжелая машина сползала носом в топь.

— Назад, наза-ад! — заорали все, но тракторист с перекошенным лицом уже выбирался из кабины.

Тяжко всхлюпывала под оседающими в трясину траками вода...

Весь в грязи, тяжело дыша, прибежал прораб уча­стка, энергичный и видный, только коротконогий, Ша­кир Бурзалов, распорядился:..

— Тросы сюда, быстро!

Распоряжение было ненужным, запоздалым: тро­сы и без того тащили уже отовсюду, благо этого добра у шоферни было припасено по здешним местам всег­да с запасом.

— Не поможет,— сказал Антоха.— Хоть парово­зом тащи — не выволочешь. Уткнется в стлань — и все.

— А если разобрать ее?

— Какой-то край-то все равно останется.

Тракторист-неудачник, сидя на крыше кабины, чуть не рыдая, вопрошал громко и безнадежно;

— Что же делать-то, ребята? Что делать те­перь?!

— Приподнять его как-то надо,— задумчиво мол­вил Бурзалов.

Тут Лешку осенило. Он тронул прораба за плечо:

— Товарищ Бурзалов, вон пустой булит.— Лешка указал на цистерну из-под горючего, возвышавшуюся у края лежневки метрах в пятидесяти от них.— Если его как поплавок?..

— Булит?—Прораб начал часто моргать: сооб­ражал.— Хорошая у тебя голова! Превосходный попла­вок.— Это, надо надеяться, относилось уже не к голо­ве.— Блоки... вытаскиваем вверх. Толковая идея.

Бурзалов тут же начал действовать. Через каких-то десять минут перехваченный им болотный трактор «Беларусь» тянул булит к месту аварии. Под упав­шую машину заводили тросы. Самосвалы прораб разо­гнал: тяга понадобится не сразу. И все уже стало спо­койно, несуетливо, когда подъехал на амфибии Маныгин.

Он привык к тому, что машины чуть не каждый день топли, и потому не удивился, не рассерчал, толь­ко спросил у Бурзалова:

— Справишься?

— А чего не справиться?

— Сам придумал? — Маныгин кивнул на булит.

— Один парень тут подсказал, видать, башкови­тый. Вот этот,— ткнул он в Лешку.

— Ну ладно, справляйтесь.— Маныгин пошел к своей амфибии и, дойдя до нее, крикнул: — Новожи­лов, давай со мной!

Лешка опешил: откуда начальник управления зна­ет его фамилию и зачем это он, Лешка, ему понадо­бился? «Не в прорабы же назначать. Вот был бы смех. Вместо Бурзалова. Покурил бы у меня тогда товарищ Пьянков!»

Машину Маныгин вел сам. Склонив лобастую го­лову, он внимательно смотрел вперед, ловко покручи­вая руль. Лешка начальника стеснялся, сидел, боясь пошевелиться.

— Вот видишь, и шофера из меня сделали,— ус­мехнулся Маныгин и объяснил про своего водителя: — Забрали у меня тезку, у Ситникова в мастерской ав­рал, а Толя, видишь ли, отличный слесарь. Так и пля­шем: шофер за слесаря, начальник управления за шофера. Ну, это еще не страшно. Страшно, что я ведь и снабженец, и архитектор, и психолог, и социолог, и толкач, и черт те знает кто еще!

«Чего это он мне исповедуется?» — подумал Леш­ка, не зная, как реагировать на тираду начальства.

— У тебя десятилетка? — неожиданно повернулся к нему Маныгин.

— Десятилетка.

— А на машинке где научился печатать?

— Кто это вам сказал?

— Неважно кто. Новиков сказал. Хорошо печата­ешь?

— Да не... так, самоуком.

— Ну, посмотрим.— Маныгин затормозил у жи­лых вагончиков.— Переоденешься и приходи в палат­ку управления.

Лешка, ничего не сказав, вышел из машины. «Вот оно что. Славка наболтал. Видно, что-то перепечатать надо. Ну что ж, это можно».

Он решил заглянуть к Новикову в радиорубку. Так именовалось отделение вагончика, где размещалась рация. Специальная табличка извещала, что «посто­ронним вход воспрещен». Но никто на табличку вни­мания не обращал. В рубке было довольно просторно, тут стояли раскладушка, два стола и стулья.

Слава сидел за рабочим столом и паял. Вид у него был занятой и важный. С таким видом он держался уже несколько дней: вот-вот должен был прилететь второй радист,, и было неясно, кого из двух назначат старшим. Слава метил в старшие и потому был осо­бенно старателен, расшибался, чтобы поскорее радио­фицировать поселочек строителей, и как можно чаще лез начальству на глаза.

— Ты зачем трепанул Маныгину, что я печатаю на машинке? — не очень почтительно поинтересовал­ся Лешка, подсев к столу.

— Что значит «трепанул»? Он спрашивал, кто уме­ет печатать, я и сказал. Ты же сам мне говорил.

— Зачем ему надо?

— Откуда я знаю! Любовные письма стучать... Он, когда я тебя назвал, спрашивает: «Это тот самый Но­вожилов, что тогда в полынью нырнул?» Тот самый, говорю. Понял?

Лешка хмыкнул. Слава покосился на него и ска­зал:

— Ну ладно, брат, давай топай, мне некогда, ра­боты по горло.

— Ну и работай,— пожал плечами Лешка и нароч­но посидел еще, хотя делать ему тут было уже нечего.

То, что Маныгин, оказывается, знал о его «подви­ге», Лешке было неприятно. В своих собственных гла­зах он выглядел тогда выскочкой, несерьезным, не­умелым человеком, и ему не хотелось, чтобы так ду­мал о нем и Анатолий Васильевич.

— Ладно, не рыдай, пока,— сказал Лешка и по­шел.

«Не рыдай» — это у них стало вроде поговорки. А все Дим Димыч — он учудил. Однажды, день на второй или третий после памятного первого собрания, прилетел в управление жданный представитель райко­ма комсомола. Он. со всеми здоровался за руку и всех угощал «Беломором». Но ударная стройка ему, видать, не очень понравилась, разочаровала его. Может, пока­залось; мало сделано, может, слишком хлипкими вы­глядели сарайчики-времянки, малолюдным — строи­тельство кафе, непохожей на дорогу — трасса жизни.

В палатке управления, сев за стол начальника, представитель заметил рядом с сейфом какие-то ящи­ки. Заглянул в них — водка.

— Как понимать? — Он даже растерялся.

— НЗ управления,— пояснил Карданов.— Выдает­ся в особых случаях по моему разрешению.

— Да? — Парень не знал, как реагировать.— Ну и .часто эти случаи... случаются?

— Пока еще не было.

Однако и это представителя, видимо, взвинтило.

Когда он разговаривал с активом (так Карданов назвал подвернувшихся под руку ребят), то довольно резко высказал мысль, что плохо поставлена на строй­ке наглядная агитация.

— Понаписано тут у вас много чего, а вот ни од­ного серьезного призыва, все шуточки.

— Зато настроение поднимают,— сказал Дим Димыч.

— Какое уж тут настроение! — И без того розо­вые, щеки представителя запунцовели.— На мастер­ских что-то про бога понаписано, на палатке, где раз­местилось руководство, вообще хулиганская надпись. Рыдать хочется — вот какое настроение!

Никто не обратил внимания на то, что Дим Димыч куда-то исчез. А когда через часик повели предста­вителя отведать таежных харчей, на вагончике-столо­вой красовалось кумачовое полотнище:

К чертям рыдальные настрои:

Поселок все равно построим!

— Вот, учли вашу критику, призыв написали,— не пряча нахально-радостной усмешки, сообщил Дим Димыч.

Представитель с гневной растерянностью оглянулся на комиссара — тот улыбался спокойно и благожела­тельно.

С тех пор и пошло: «Не рыдай...»

...Когда Лешка зашел в палатку начальства, Маныгина — редкость — застал с одним лишь Кардановым. Что сидели там еще бухгалтер Родион Гаврилович и главинж Гулявый — не в счет: те заняты были своими делами.

— Ты что ж это, Леша, таланты скрываешь? — прищурился комиссар.

Лешка промолчал: обычное пустое присловье. Маныгин протянул ему бумагу с текстом и кивнул на ма­шинку под твердым серым чехлом:

— Перепечатай-ка, Новожилов, посмотрим, как у тебя полччаетпя.

Лешка снял чехол; марка была знакомая — не­мецкая «Эрика», слабенькая портативная машинка, как и та, на которой работали в школе-интернате. Лешка поставил ее поудобнее, присел на край стула, осторожно тронул клавиатуру. Тут он увидел, какими большими и грубыми стали у него руки.

— Сколько экземпляров, Анатолий Васильевич? —. Голос у Лешки почему-то сорвался.

— Пока давай один.

Текст был небольшой — запрос о поставках це­мента и асбошифера. Лешка начал печатать и тут же наткнулся на корявое, неудобоваримое: «Просим по­ставить в известность, в какие из указанных сроков указанные материалы будут обеспечены доставкой». Он хотел сказать Маныгину, что тут, мол, написано не совсем хорошо и надо бы исправить, но только нахму­рился, чуток посопел и выпечатал по-своему: «Про­сим известить, когда эти материалы будут достав­лены».

— А чью подпись ставить?

— Не надо подписи, давай так.— Маныгин прочи­тал бумажку, вскинул на Лешку взгляд.— Чего сто­ишь? Садись. Молодцом! Я ведь специально подсунул тебе бумагу с этой фразой, ждал — перепечатаешь, не вникая в написанное, или споткнешься. Ты вник. Вник, — уже Карданову повторил Маныгин, — и попра­вил ведь вполне по-человечески. Вот взгляни, Виктор... А то, что печатаешь медленно, это поправимо. Просто нет опыта, сноровки. Они придут.

«Что это он затеял? Какой-то экзамен устроил, об опыте говорит»,— встревожился Лешка и повернулся к Виктору Карданову, надеясь, если не на поддержку, то хотя бы на ясность. Комиссар смотрел на него ис­пытующе, и это было тоже неприятно и непонятно.

— Так вот, Новожилов Алексей,— сказал Маны­гин и широкой ладонью крепко припечатал стол,— хочу предложить тебе должность моего секретаря. По­стой,— приподнял он ладонь, заметив, как дернулся Лешка,— не егошись. Я ведь приказа еще не подписал. Давай обсудим. Ты хоть представляешь толком, что тебе предлагают?

— Чего же тут представлять! — обиделся Лешка: мальчиком считают. Он так и сказал: — Не мальчик.

Маныгин и Карданов ждали, что он скажет еще. Но Лешка молчал. Гулявый, заинтересовавшись, остро смотрел на него своим единственным глазом. Родион Гаврилович тихонько бурчал что-то невнятное и серди­то накручивал арифмометр.

— Ну, скажи, скажи, как ты все же представля­ешь себе эту работу,— настаивал Маныгин.

— Я ж говорю,— пожал плечами Лешка,— изве­стно : секретарь-машинистка. Перепечатала бумаж­ку — пожалуйста, подпишите. Пришел человек — из­вините, товарищ начальник занят. Что прикажете пе­репечатать еще? Вот и вся работа. Ну еще там мани­кюр наводить да губы подкрашивать. А это я как буду делать? Есть же у нас Голышева — вот и приспособьте ее. Сами говорите: опыт и сноровка придут. А я,— он резко выбросил перед Маныгиным свои руки,— смотрите, клещи рабочие, лопаты, смеетесь надо мной?

Маныгин почесал густую темную бровь, сказал хмуро:

— Ты мне театральное представление не разыгры­вай. И руками не размахивай. У меня руки не слабее твоих, покрепче. Ты, как я вижу, вовсе и не представ­ляешь того, чем возмущаешься. «Бумажку перепеча­тать! Что прикажете? Маникюр!» Слабенькое, скажу, представление, детское.— Он помолчал.—• Что такое на самом деле секретарь? Это первый помощник началь­ника. Его диспетчер и его канцелярия, организатор его рабочего дня, управляющий его делами... Перепечаты­вать документы? Да. Уметь написать деловую бумагу, толково, четко ответить на запрос? Да. Но этого мало. Надо еще организовать прием посетителей, а они ко мне скоро пойдут десятками. Поддерживать оператив­ную связь с участками, а число их у нас увеличится неизмеримо, вырастут, как грибы, субподрядные орга­низации. Закручусь как белка в колесе. И ты закру­тишься. Но головы при всем при том нам с тобой те­рять нельзя — порядок должен быть. И этот порядок будет зависеть и от тебя, от секретаря, от помощника. Понял, дурья башка?

«Дурья башка» Лешку не обидело, прозвучало оно по-братски. И поскольку соображением, и особенно во­ображением, природа его не обделила, он, в общем-то, схватил главное из того, что так напористо высказывал маныгин. В душе ворохнулось сознание значительности той работы, которую ему предлагали. Но почему Анатолий Васильевич говорит об этом, как об уже решенном? И с какой все же стати он, Лешка, рабочий человек, комсомольский ударник, честь вка­лывать лопатой на важнейшей для стройки трассе жизни должен променять на сомнительное умение со­чинять и перепечатывать бумажки? Чтобы все тыкали в него пальцем, насмехались, называли секретаршей?

— Понял я, Анатолий Васильевич, все понял. Только не пойдет дело.— Лешка встал и не знал, куда деть руки.— Никакой секретарь из меня не выйдет, не согласен я. С ударного рабочего места — и вдруг...

— Заладил свое! — Маныгин пощелкал по столу карандашом и тут же отбросил его.— Да сядь ты, будь наконец человеком. Посиди, успокойся.

Лешка сел, кляня себя за покорность.

Неожиданно в разговор вступил Родион Гаврило­вич.

— У вас, молодой человек,— сухо покашляв, ска­зал он,— отрыжка эпохи кайлы и «козы», хотя вы, поди, и не знаете, что такое «коза». Это отнюдь не молочный агрегат с хвостиком и рогами. Это такая деревянная штуковина за плечами, на который мы в свое время кирпичи на строительные леса затаскивали. Еще в первую пятилетку. Ибо иных приспособлений, кроме «козы» и тачки, не было. И когда меня родные мои магнитогорские товарищи чуть не силком турнули учиться на счетовода, ох как я тоже артачился. С ле­сов стройки да вдруг на счетоводский стульчик. Не по­нимал, как надо это рабочему классу. Не соображал, что «козу» вскорости заменят кранами и что необхо­димы стране не только «козоносы», но и люди, умею­щие считать, писать, управлять. Вам ведь предложе­ние делают не для удовольствия вашего, а по необхо­димости.

«Вот старикан! Тоже агитировать меня взялся. Что они, сговорились тут? Сейчас, наверное, комиссар при­мется». И точно.

— Родион-то Гаврилович, Леша,— начал Виктор Кар­данов,— по-моему, очень верную мысль ухватил. Уп­равление — наше больное звено. Я думаю, мы об этом на заседании штаба специальный разговор заведем. А с тебя начинаем, тебя бросаем в прорыв. Ты наше предложение должен рассматривать как поручение тебе, комсомольцу, от партийной организации. Поручение ответственное, пора взрослеть, Леша...

...Долго он бродил по лесу за вагончиками, дошел до озера, но не заметил его, бродил и думал, как всег­да, не очень четко, скорее расплывчато, и многое еще было обидно и непонятно, но уже наступало понима­ние того, что жизнь куда сложнее и, может быть, ум­нее, чем он себе представлял.

А вечером в вагончике, конечно, обсуждали новое назначение. Лешка даже и не ждал, что товарищи отнесутся к этому так просто. Конечно, были и на­смешки и смешки — разве без этого обойдешься? Ко­нечно, Антоха Пьянков пытался издеваться, да разве от него Лешка ждал чего-нибудь иного? Под конец Антоха вспомнил:

— Ребята, он же к этому сдавна готовился. Зара­нее знал. Давеча говорит мне: «Лопатой я машу пос­ледний, значит, день, теперь буду тобой командовать».

— Хватит тебе, Пьянков,— сморщился Аннуш­ка.— Ну, если и знал, так чо?

— А то, что сам напросился. Стремился, значит.

— Ни к чему он не стремился — вот в чем дело. И это как раз было плохо,— сказал Дим Димыч.

— Не слушай ты их, Леша, никого не слушай,— говорил Слава Новиков.— Все идет хорошо, все от­лично. Если что, ты всегда на меня рассчитывай...

А что это на него рассчитывать было надо?

Уже перед сном Аннушка сказал:

— Только ты, земляк, всерьез прими новую рабо­ту. Понимаешь, нет? До сих пор ты все неприкаян­ным ходил, без дела, хотя работа, конечно, была. А дело — в него душу требуется вложить. Ну, там наше плотницкое дело или электромеханическое. А тут — секретарское. Понятно я говорю?..

Когда Маныгин сказал, что будет крутиться как белка в колесе, он, видимо, просто не смог подобрать более точных слов. Что белка в колесе? Ну, крутится, ну, скачет — эка невидаль! Просто, однообразно. У на­чальника управления крутеж совсем другой. И на­правления разные, и уровень иной: мечись от рядового землекопа до начальника главка, мчись ранним утром: к строительству причала на Тунге, оттуда на стройку первого дома, потом к новенькому красавцу трактору, который топнет в болотине. А причал подвигается туго. А на стройке дома, оказывается, некомплект бруса, из которого тот дом делается. А трактор-то булькает уже на глубине пяти метров. И со всех сторон наседают люди: начальник главка из далекой Тюмени жмет на сроки подготовки причала и дорог, прораб с дорож­ного участка требует дополнительных машин, главный механик жалуется на недостачу запасных частей — вот-вот остановится половина парка машин, радист канючит насчет батарей, заведующий столовой жалу­ется, что хлеба нет, а сухари кончаются... Где взять' все это?

Стал вертодром. Сели снега, поплыли водой, об­нажили трясину, о которой зимой и не думалось. Уп­равление оказалось начисто отрезанным от Большой земли. С дороги сняли несколько машин — срочно на­сыпать новую вертолетную площадку, теперь уже основательную, насовсем. Песок и гравий брали с того же карьера, откуда сыпали и на дорогу.

Карьер был близко и, как предполагали геологи-изы­скатели, представлял собой наносы какой-то древней реч­ки, некогда протекавшей здесь. Только речка та была не­понятно капризная: наносы часто тощали и исчезали совсем. Сейчас на них трудились новые изыскатели — прилетели, успели-таки до закрытия вертодрома, даже бурильную установочку с собой притащили.

Однако, пока суть да дело, вертолеты-то все равно не шли. Маныгин нервничал и злился. Ему самому надо было срочно лететь в Тюмень: что-то мудрили там снабженцы. Голос его в радиорубке, во время сеан­сов связи, все чаще закипал гневом ч гудел басовыми штормовыми раскатами. То он распекал своего началь­ника снабжения неуловимого Симу Кагальника, то уп­рашивал главковцев, то доказывал что-то ребятам из обкома комсомола. Слава Новиков взмокал от стара­ния и страха.

Вечерами усталый, осунувшийся, заляпанный грязью, но все еще весь начиненный зарядом энергии, Маныгин усаживался с Лешкой за разработку завтра­шнего дня.

— Пиши, Леша. К восьми пригласишь прораба и всех бригадиров с дороги. К восьми тридцати — на­чальников участков. К этому времени перепечатаешь вот эту инструкцию — ночью сочинил. Связь с Тунгой нужна мне будет в девять. Впрочем, давай сюда Новикова сейчас...

Он не переставал работать до полуночи. Ну, есте­ственно, вместе с ним — и его начальник канцелярии, помощник и секретарь.

«Помощников-то Маныгину надо бы с полдюжины, да и то загонял бы всех,— думал Лешка. И «фило­софствовал»: — Начальники — они народ такой...»

Чтобы думать обо всем этом и даже «философство­вать», у Лешки было и время, и настроение. Должно быть, впервые за эту зиму и весну он бездельничал. Просто бездельничал — лежал-полеживал на своем втором этаже. Потому что был Первомай, праздник трудящихся всего мира. Почему бы трудящемуся че­ловеку в свой законный праздник и не побездельни­чать? Очень приятное занятие. Тем паче, что с утра все же пришлось малость потрудиться.

Утро началось поздно. Ради праздника завтрак ото­двинули на полтора часа, чтобы все могли подольше поспать. После завтрака был короткий митинг, и Дим Димыч, секретарь комсомольского бюро, толкнул речь на целых три минуты. Потом все, от Маныгина до Антохи Пьянкова, и даже Слава Новиков, работали на строительстве кафе и первого жилого дома. Неком­плектный брус Аникей Малых сумел-таки превратить в комплектный, и дом подвели под стропила. Еще было вселенское выбивание, выколачивание постелей и мы­тье вагончиков. К обеду со всем управились, а после обеда впервые бездельничали.

Вот Лешка и лежал-полеживал, и неизвестно, сколь­ко времени пребывал бы он в этом благостном состо­янии, если бы не Аникей. Он подошел и легонько потя­нул Лешу за рукав.

— Слушай, земляк, не пойдешь ли со мной?

— Пойдем. А куда?

— Да тут, близко.

Это «близко» оказалось... к Наде Голышевой, Инте­ресно. Идти к ней одному Аникей считал неудобным. Еще интереснее...

У Нади в одном из вагончиков было устроено ин­дивидуальное «купе» за занавесью из одеял. Они про­лезли туда, и Аникей протянул ей аккуратно излажен­ную деревянную полочку:

— Вот... Это тебе. Может, сгодится. Духи там по­ставить или чо...

— Какая славная! Спасибо, Аннушка. Садитесь, ребята, прямо на постель садитесь.

Лешка огляделся. Одеяла выгородили узенькую-узенькую комнатку. Окно было перерезано ими напо­ловину. У противоположной «полустенки» стояла тум­бочка, над ней висели две открытки — одна с розой, другая с Кремлем. На верхних нарах стояли чемода­ны, валенки, чайник и еще кой-какая утварь. Нижние были застелены стареньким покрывалом, наверное еще маминым, стиранным-перестиранным. На двух по­душках лежала вышитая накидушка. Садиться на по­крывало было как-то неудобно.

— Я сначала прицеплю,— сказал Аникей.— Вот сюда, хорошо?

У него в кармане и гвозди были припасены, и мо­лоток.

— Вполне хорошо,—одобрила Надя. Она была довольнешенька и тут же начала расставлять на по­лочке всякую девичью всячину.— А у тебя есть еще гвоздик, Аннушка? Здесь бы вот это зеркальце пове­сить.

— Это мигом. Только, знаешь, Надя... не зови меня Аннушкой. Я вон какой... большой.

Надя посмотрела на него и залилась краской.

— Извини, Аннушка... Извини опять. А по-насто­ящему тебя как?

— Аникей у меня имя.— Он готов был провалиться сквозь пол и отвернулся, занялся делом.— Ну вот тебе и зеркальце. Любуйся на себя.

— Спасибо, Аникей. Ну, садитесь теперь, ребята, садитесь. А я вот тут на табуретке.

Загнув угол постели, они присели на самый крае­шек нары. За занавесью кто-то звонко пощелкал паль­цами — вместо стука, спросил: «Можно?» — и вошел Слава Новиков.

— О, тут уже гости...

Надя опять зарделась.

Слава галантно протянул ей пучочек ивовых веток с еще не распустившейся листвой, но уже с мелкими лимонно-желтыми сережками:

— Преклоняя, так сказать, колено... С Перво­маем!

— Спасибо, Слава. Садись.— Она растерянно по­держала веточки, потом пристроила их в консервную банку и села на табурет, сложив руки на коленях; руки были красные и в цыпках.

Так они сидели все и чувствовали себя глуповато и неуютно.

— Смотри-ка ты,— сказал Слава,— полочка по­явилась.

«Значит, он тут не первый раз»,— подумал Лешка и остался доволен своей догадливостью и недоволен Славой.

— Ну что нам, ребята, сидеть тут? — сказала Надя.— Пойдемте нарвем всем такие же букеты. Праздник ведь! — Она сразу же загорелась этой идеей.

Они брели вдоль вагончиков, Надя со Славой впе­реди. Слава начал заливать ей, что вот шла бы в ра­дистки, он бы ее подучил,

— «Поет морзянка...»—начала было Надя, но тут же оборвала песенку. — Никакой радистки из меня не получится,— сказала весело,— я не усидчивая. А по­том что ж — я и так почти диспетчер и, значит, почти начальство._:— На лице ее появилась смешливая гримаска. — А захочу — штукатуром стану. У нас с Анике­ем такая бригада будет: я штукатурю стены, он делает двери и окна. Правда, Аникей?

Тот от неожиданности крякнул, но сказал:

— Это можно.

Возле старого фанерного щита с надписью «Улица Надежд» Слава остановился:

— Стоп, хлопцы. Тут явная опечатка.

Подобрав с земли уголек, он чуть поправил напи­санное. Получилось: «Улица Надежды».

— Ох, Слава, зададут тебе ребята! — рассмеялась Надя, и, хотя она этого, может быть, и не хотела, смех получился игривым. .

Не зададут,— уверил Аникей.

«Вот черти, оба на разные лады гнут одно и то же»,— подумал Лешка и хотел ввернуть что-нибудь ироническое, но ничего не смог придумать. Наверное, ему просто было не до иронии. Не хотелось признаться в этом, но ведь Надя нравилась и ему. Она была не то что очень уж красивая, но явно симпатичная и, главное, какая-то душевная, добрая, к себе распола­гающая...

Лешке представлялось, что в любви у него есть кое-какой опыт. В школьные-то годы все же пришлось кое-что пережить. Воспоминания об этом несли в себе слад­ко-горьковатый привкус. Татка Синельникова и Лена Поливина со времени, что утекло с его отъезда из дома, отходили все дальше, становились все менее осязае­мыми, но не проходили ни сладость, ни горечь. Горечь от них двоих была разная: Татка оставила в душе обиду из-за того, что льнула еще и к Димке Бродину, а Лена — оттого, что очень уж настырно навязывала Лешке свою тихую дружбу.

С Надей бы так не было, думалось Лешке, хотя ему и не нравилось, что она вроде бы легко принимает ухаживания других. Ну, принимать-то принимает, но взаимностью ведь не отвечает. Просто никого не хо­чет обидеть черствостью? А что о ней думает Алексей Новожилов, она и не знает...

Лешка не заметил, как по топкой, залитой водой тропе причапали они к зарослям ивняка на берегу озера.

— Давайте, ребята, побольше, чтобы во все ва­гончики! — сказала Надя.

Слава и Аникей с веселым гоготом вломились в кустарник. Надя осталась у края, на опушке, сказала:

— А мы, Леша, давай здесь.

Прутики ивы гребешком топорщились в белесое небо. Солнце медленно падало в заозерную тайгу, и лепешки снега на земле светились розовым. Рядом с ними через бурую мертвую поросль прошлых лет про­бивались упрямо еще слабенькие ростки мытника и морошки. Храбрые...

— Ты о чем задумался, Леша?

— Ни о чем. Смотрю вот на лес, на землю...

— Скучаешь о своей степи?

— Да не, уже не скучаю.

— Я книжки, которые ты заказывал, по гидрогео­логии, включила в заявку. Виктор Семеныч, когда в Тюмени был, говорит, сдал заявку в бибколлектор.

Она уже давно завела специальную тетрадь и хо­дила с ней по вагончикам, расспрашивала всех — кого какие книги интересуют. А потом составила громад­ную заявку, выступила на заседании штаба и приня­лась доказывать, что без книг — не жизнь. А что тут доказывать-то? Все и так знали-понимали. И деньги, сказал Маныгин, на библиотечку найдутся.

— Ну какая тут гидрогеология! — усмехнулся Лешка.— Это я раньше, когда в совхозе жил, мечтал водой из подземных морей орошать степь. Ты знаешь, ученые предполагают, что там, под Казахстаном, воды около семи тысяч миллиардов кубометров. Представ­ляешь? Где-то в глубине недр, в черной утробе, неви­димая она там, бесполезная, а если извлечь ее и — на поля, на пастбища. Посмотрела бы ты, что делается у нас в засуху!..

— Ты, оказывается, умеешь хорошо говорить,— вскинула на него недлинные черненькие ресницы Надя.

— Говорить! —• опять усмехнулся Лешка, чуть по­кривив губы.— Это я так, про старое вспомнил. Здесь-то, видишь, совсем другая картина. Здесь — наоборот: как бы от воды избавиться...

— Да,— задумчиво сказала Надя и покивала,— да... Послушай, а вот сейчас ты... у тебя новая работа. Я читала где-то, есть специальные книги, даже учеб­ники по этому профилю работы.

«Хм,— про себя хмыкнул Лешка.— Профиль рабо­ты. По-другому сказать стесняется... Что ж это — спе­циальность, что ли, для меня?» Но тут он вспомнил то, что недавно говорил ему Аникей об овладении де­ло м. И вспомнил давний разговор со старшим братом, в его последний перед гибелью приезд домой — о том, что хороший человек любому делу отдастся на пол­ную железку, со страстью, с чувством долга. Тогда еще Лешка спросил его: «А я, по-твоему, какой чело­век? Ничего?» — «Да вроде ничего!» — ответил Ва­силий, сграбастал его и начал валять по траве...

Лешка вздохнул.

Надя этот вздох поняла по-своему:

— Не нравится новое место, да?.

Лешка отшатнулся:

— Не место, товарищ Голышева, красит человека...

— Да ладно тебе. Так как — заказать книже­чек?

«А что? — подумал Лешка.— Почему бы и нет?» И сказал:

— Почему бы и нет? Закажи. Интересно все-таки. Из чащи кустарника с большими охапками иво­вых веток вывалились Слава и Аникей.

— Эх вы, заготовители! — закричал Слава.— Разговорчиками занимаетесь? Шуры-муры?..

Довольные и возбужденные, они подходили к ва­гонному городку, когда увидели Маныгина.

— Вот! — похвасталась ему Надя.— Вам, Ана­толий Васильевич, первому таежный букет... Держи­те,— она протянула руку с ветками и тут же опустила ее под взглядом начальника управления.

Взгляд был откровенно злой.

— Что же это вы, ребята, делаете? — Маныгин сдерживал ярость.— Если каждый из нас примется ло­мать эту красу, через год здесь тундра будет. Варвар­ство! — Он круто повернулся и пошел, бросив через плечо: — Завтра на штабе еще поговорим!..

Солнце скатилось за тайгу, сразу свечерело, стало зябко.

Разговор с Надей растревожил Лешку — вспомни­лись дом, друзья, былые увлечения, такие, казалось, уже далекие... Он потоптался возле вагончиков — На­дю сразу же утащили в шумный круг, где забавлялись пляской, борьбой и какими-то потешными аттракцио­нами; оттуда крикнули: «Новожил, давай сюда!» — Лешка отмахнулся и пошел в вагончик: решил сесть за письма; давно собирался, да все не выкраивалось время.

Отомкнув чемодан, он достал конверты и не ото­щавшую за зиму пачечку почтовой бумаги; почти не­чаянно рука коснулась заветной тетради, в которую Лешка класса с восьмого заносил поражавшие его различные сведения о воде, гидрологии и гидрогеоло­гии, Задумчиво и вместе с тем рассеянно просматривал

он сейчас свои выписки из книг и журналов, цитаты и удивительные цифры, рассказывавшие о воде подчас не меньше, чем толстые труды ученых. Две записи задержали его внимание: «Вода — самое драгоценное ископаемое» (академик А. П. Вернадский), «Это самый важный минерал нашей Земли» (академик А. Е. Фер­сман). Некая мысль пришла Лешке в голову, и, улыб­нувшись, он решил записать свое: «Вода может быть и бедствием. Сам вижу. А. Новожилов». Уже сделав эту запись, он понял, что сморозил глупость — выло­жил истину, известную людям тех пор, когда они и людьми-то еще не были. Однако зачеркивать «цитату из себя» он не стал, а только приписал в скобочках ехидное: «Хе-хе!»

Надо было браться за письма, и прежде всего от­ветить на отцовское послание — первое за все это время. До того писала только мама, да иногда — с великим тщанием и полным неумением — Митяй. А тут собрался наконец с силами сам батя. По всему видно было, что после паралича рука его слушалась еще плохо, дрожала, буквы прыгали, расползались и тоже дрожали. Лешка стал внимательно читать письмо.

«Дорогой мой сын Алеша,— писал отец.— Вот ре­шил взяться за перо. Каллиграфия совсем уже не та, а все же пишу.

У нас новостей особых нет, мама и Митяй очень скучают по тебе, да и я скучаю, потому что бездель­ничаю. Очень это плохо — бездельничать. Скоро, однако, начну снова работать, есть кое-что на при­мете.

Часто и много думаю, Алеша, о тебе, о наших с тобой разговорах о твоем пути в жизни. Ну, об этом — при нашей встрече, на которую я все же надеюсь. А пока, как я понимаю, твоя жизнь идет правильно, потому что ты в комсомольско-молодежном управлении и у вас есть комиссар, и человек, как ты писал, он хороший я за тебя не беспокоюсь.

Переводы твои получаем аккуратно, спасибо, сы­нок. Люда в этом году заканчивает институт, сразу станет полегче. Мама спрашивает, как у тебя с одеждой и обувью, напиши, что прислать, ведь магазинов у вас в тайге, как мы думаем, и кот не наплакал, Напи­ши, не прислать ли чаю.

Все мы обнимаем тебя крепко и верим в тебя, твой отец В. Новожилов».

Лешка легонько дотронулся до подписи. Ему хоте­лось погладить ее. Батя!.. Вот даже и о чае заботится« Он вспомнил любимую отцовскую кружку, пожелтев­шую, с зазубринками, с тоненькой трещинкой, которая шла от верхнего полукружия ручки вниз и в обхват кружки по грубовато намалеванной кремлевской баш­не... Чуть не на всех кружках и чашках в их доме были трещинки. Иногда отец — удивительно как: с одной же рукой! — заклеивал их всяческими БФ. А были они все разные — эти кружки и чашки. Мама, когда покупала в сельпо, брала не больше чем по две. У них никогда не было сервиза. «Сервиз» — это слово Лешка впервые услышал в доме главного совхозного агротехника Поливина. Потом Марина, жена Василия, привезла им в подарок очень дорогой и очень краси­вый чайный сервиз английской выделки на двенадцать персон. Мама заахала, а Марина сказала: «Что ж, Вася все-таки известный летчик-испытатель, мы ведь без денег не живем». Лешке это не понравилось, но его заворожили слова «на двенадцать персон». «Пер­сон»,— повторял он и кривлялся перед зеркалом, изо­бражая «персону».

Этот роскошный сервиз батя подарил Мусамбаю в день его восьмидесятилетия. Чаю из этих чашек на дне рождения сподвижника лихого Амангельды весь сов­хоз попил немало, а куда потом подевались тарелочки, блюдечки, сливочники и прочее — этого и сам Мусамбай не знал.

Старый, сухой, с коричневой издрябленной кожей, он сразу вспомнился Лешке. И верный, неразлучный его дружок дед Пантюха вспомнился, и качнулась, по­плыла перед взором горячая степь, курганы, пыль над огромной новой стройкой... От всего от этого Лешка чуть не заплакал, резко отложил письмо отца и начал свое:

«Батя, дорогой! Хорошо, что ты взялся за перо. Значит, побеждаешь свою болезнь. И каллиграфия у тебя вовсе не такая уж плохая. Не блеск, но—олл райт!

У меня дела идут нормально. Сегодня Первомай — с праздником всех вас! Мы отдыхаем, только малость поработали на воскреснике. Весна — кругом вода, вода, вода. Вот бы вам на поля хоть тысячную часть ее!

Пусть мама не беспокоится: с одеждой и обувью у меня полный порядок. Выдают все, что надо. А рабо­та у меня переменилась. Я теперь...»

Тут Лешка задумался: врать или не врать? Не хо­телось признаваться, что стал секретарем. Но врать было противно. И он написал правду, хотя и напустил при этом туману:

«Я теперь работаю секретарем начальника управ­ления. Это — по поручению партийной организации. Вопросы и проблемы управления на нашей стройке, как и вообще во время научно-технической революции, имеют важнейшее значение. Я еще не знаю, справлюсь ли с этим поручением, но хочу справиться, хотя и думаю, что все равно потом займусь своим делом».

Лешке казалось, что этими фразами он вполне ох­ранил собственное достоинство, даже приподнял его; он не сознавал, что делает это не столько для родите­лей, сколько для самого себя. Когда же он писал о «своем» деле, то, пожалуй, и не знал, появится ли оно и какое — смутно брезжила старая мысль о гидрогео­логии, хотя Лешка и чувствовал, что мечты его все дальше отодвигаются в некую неопределенность.

Сообщив главное, он заторопился и быстренько за­кончил письмо поклонами и приветами. Начинал пи­сать — думал, получится что-то громадное, а вышло-то всего на одну страничку...

Приглушенно доносились в вагончик вскрики и смех веселящейся братвы, неумолчно стучал движок «пээски»—маленькой передвижной электростанции. И странно, именно звук движка вызвал в Лешке зна­комое ощущение отгороженности от мира, громадной, почти неодолимой обширности пространств, которые легли между крохотным вагонным поселочком строи­телей и тем, что привыкли они называть Большой землей. А там, далеко-далеко, на совсем другом краю той земли, сидела, наверное, в спальной комнате ин­терната льноволосая, с большими грустными глазами девчонка и, очень возможно, писала Лешке очередное письмо.

У него в руках были три письма от нее. И ни на одно он еще не ответил. Как послал первую весточку в интернат, так больше и не писал.

Лена скупо сообщала об интернатских новостях и ничего — об учебе, хотя кончала десятый класс. Ее больше интересовали Лешкины дела. О них она в каждом письме расспрашивала подробно и настойчиво. Ей важно было знать, что он делает, кем работает, что ест, как одет, где спит, какие у него товарищи, много ли на стройке девушек, чем они заняты... во­просам не было конца. И в каждом письме, только почему-то обязательно сбоку, на полях, стояла припи­сочка: «Привет от Татьяны». Так официально она, на­верное, единственная в школе именовала Татку Си­нельникову. А сама Татка написать не удосужилась ни разу.

В вагончик зашел Аникей, зажег вторую лампочку.

— Чо, земляк, письма строчишь?

— Ага.

— Я вот тоже думаю заняться этим.

— Как там,— кивнул Лешка на окно,— весело?

— Как говорится, дюже. Маныгин вышел на круг бороться — всех кладет. Здоров бугай!

— Надя еще не борется? — натянуто улыбнулся Лешка.

— Надю ИТР обхаживают. Что-то ей там Шакир Бурзалов заливает... Ну, пиши, а я вот тут, в сторонке...

«И зачем я о Наде спросил? Будто так уж мне это важно!» Лешка прислушался к негромкому, то совсем стихающему, то нарастающему шуму за стенками ва­гончика, опять услышал неустанный стук движка, и это помогло ему войти в прежнее настроение. Опять представились темные вечерние просторы — без конца, без края, с беззвучным ветром над ними, с тоской бесприютья, а за ними светился огонек окна. У окна си­дела грустная Лена Поливина. Лешка хорошо ее ви­дел.

Письмо написалось легко и просто.

«Здравствуй, Лена,— написал он.— Ты меня уж из­вини, что я так долго не отвечал тебе. Было очень неког­да, да и сейчас поджимает. Работал я и на валке леса, и плотником, и .землекопом. А недавно — не поверишь — произвели меня в помощники начальника строитель­ства. Звучит? Ну, помощник — это значит, мальчик на побегушках. Хотя, конечно, приходится не только бе­гать, но и головой иногда работать». (Это Лешке понра­вилось: и не очень соврал, и ухмылку ироническую подпустил, а все же получилось значительно; может, и Татке Лена передаст: помощник начальника стро­ительства как-никак...)

«Коллектив у нас хороший, дружный, ребята как на подбор — по комсомольским путевкам. Живем в вагончиках, нары — в два этажа. Едим оленину, рыбу, консервы да сухари. Всем выдали спецодежду — ва­ленки, сапоги, полушубки и т. п. Нас пока еще немно­го— только десант. А вот скоро начнется навигация, прибудут основные грузы, и понаедет сюда много наро­да. Тогда и девушки приедут, в основном на отделоч­ные работы. А пока у нас только одна особа женского пола, некто Надя Голышева. Хорошая девчонка (Леш­ка хотел написать: красивая — кольнуть, что ли, Лену, подзавести, но не стал), приехала заведовать книжным магазином, глупая — какой в тайге может быть книго­торг! Работает пока диспетчером. (Подмывало сообщить что-нибудь вроде: мы с ней дружим, но этого Лешка постеснялся.) Человек общительный, добрый, к ней все хорошо относятся.

А как дела у тебя? Куда думаешь после десятого? В университет? в горный? на гидрогеолога, как меч­тала?

Ну, пора ставить точку. Тем, кто помнит меня, пе­редай привет от обдутого ветрами, прокаленного моро­зами, а ныне мокнущего в сибирских хлябях Лехи Новожилова».

Письмо, как посчитал Лешка, у него вполне полу­чилось.

Теперь оставалось ответить Джафару. Этот пижон, верный своему слову, прислал довольно большое по­слание, почти вполовину на французском и немецком языках. Болван, будто есть у Лешки время занимать­ся здесь иностранным! Не университет.

Джафару Лешка хотел написать длинное-длинное письмо. Сначала обругать за пижонство, а потом рас­сказать о своей жизни, поделиться всеми горестями'и сомнениями — все-таки, что ни говори, Джафар ему самая близкая душа.

Ничего, однако, из этого не получилось. Сначала заскочил в вагончик Слава:

— Вы тут нашу прекрасную даму не видели?

— Надю, что ли? — оторвался от письма Лешка.

— Нет, оленуху,— сострил Слава.— Кого еще?

— Вались-ка отсюда,— со злой досадой, нежданно грубо повысил голос Аникей.

Потом поперли ребята, шумные и в предвкушении ужина веселые. Письмо Джафару пришлось ском­кать— так, одни приветы, ничего толкового. Хотел уж порвать, да раздумал: все-таки весточка.

Из вагончика вышли вместе с Аникеем. До поч­тового ящика было несколько шагов. Ящик этот, ско­лоченный Аникеем же, висел под электролампочкой на стволе сосны, и на нем была чья-то торопливая, но броская надпись: «Не дай помереть близким своим от недостатка информации о тебе».

— Эта надпись меня только и спасает,— Лешка хмыкнул.— Иногда до того не хочется писать...

— А чо ж не хочется? Надо ведь.

— Да то не хочется, что думаешь: вот напишу письмо длинное, большое, про всю нашу жизнь рас­скажу, а сядешь — полстранички написал, и все. В дру­гой раз и не хочется.

— А-а,— понятливо сказал Аникей и помолчал.

Электролампочки отгоняли мглу старательно, но безуспешно. Только у самых вагончиков высвечивали они землю и деревья, а дальше стояла густая, беспро­светная тьма.

— Надо писать, надо,— повторил Аникей и спро­сил : — Ты ведь в армии еще не служил?

— Так когда же мне было? — удивился Лешка.

— Ну да, верно... А я вот в армии понял, что это такое — письмо. Важная штука.

— Ты служил?

— Раз говорю... Только мало. Не пришлось до кон­ца дослужить.— Заметив заинтересованный взгляд Лешки, Аникей неохотно продолжил: — Неладно у меня получилось. Служил я в подразделении минеров. В общем, сапер. Ну, однажды такая штука получи­лась, сбился с дороги, решил срезать путь, попал в бо­лотную хлябь. Еле вытащили. Долго пришлось в гос­питале валяться — учился не только ходить — ползать. Думали, не выживу. Понятно, списали вчистую. Однако вот, не поверишь, после госпиталя всего за полгода вернул второй разряд по боксу. Врачи ахали. Но все равно: учиться я хотел в институте — не разрешили. Годик-два, сказали, надо заняться только физической работой... А тебе что врачи говорят? — неожиданно пошутил Аникей: он, видать, уже раскаивался, что пооткровенничал.

Лешка смотрел на него с почтительным удивлени­ем. Вот так Аннушка! Вон как, оказывается, жизнь-то успела его мотануть. А глянешь на него — ни за что не подумаешь. Лешке вдруг захотелось сказать о себе что-нибудь тоже значительное. Не похвастать, нет — соприкоснуться с товарищем, стать ему поравнее.

— Вот у меня тоже...— начал Лешка и захлебнул­ся от совестливости и стыда.— Тоже ничего с институ­том не вышло.

— Еще выйдет, Иовожил! — Аникей хлопнул его по плечу.— Если, конечно, это тебе действительно по­надобится — обязательно институт. Там видно будет, а?.. Только ты, земляк, о том, что я тебе сказал... Я — тебе одному.

— Ладно,—кивнул Лешка.

— Айда тогда ужинать. Слышишь, ребята как го­монят...

Кренясь на развороте, над рекой с ревом пронесся вертолет. Антоха Пьянков задрал голову, засмотрелся, и тяжелый ящик, выскользнув из его рук, плюхнулся в воду.

— Но, вы, раззявы! — обрушил свою злость Анто­ха на товарищей, стоящих рядом с ним почти по грудь в воде у борта баржи.— Что не поддержали? Ржу развесть хотите? Теперь вот ныряйте.

— Сам ты раззява,— огрызнулся Лешка, однако подтолкнул Аникея: — Давай.

Окунувшись, они достали ящик; Антоха стоял уже пригнувшись, ждал, когда взвалят груз на спину. Взвалили — он крякнул и, сгибаясь, понес ящик.

Шла разгрузка барж. Река растеклась здесь широ­ко, по-весеннему привольно, но подвести баржи к бе­регу оказалось нельзя: они застревали, садясь на дно; причалы были еще не готовы. Вот и приходилось лезть в воду, по ней перетаскивать груз: был он срочный. Выгружали ящики с инструментом, арматурой, кре­пежным материалом, асбошифер, кирпич, цемент, щиты сборных домов, всякую нужную мелочь. На дру­гой барже ждали своей очереди жилые вагончики, два трактора, скрепер и компрессор. Ящики, мешки, асбошифер укладывали в штабеля. Возле них, чуть в сторонке, горели два больших костра — для обо­грева.

Для обогрева же предназначался «особый» ящик, накрытый пока брезентом; в нем, как все знали, ле­жало несколько бутылок из НЗ комиссара. Было ска­зано, что после окончания разгрузки все получат по сто граммов «фронтовых».

Иван Ситников, командовавший разгрузкой первой баржи, распорядился сделать перекур. Обрадованные, все бросились к кострам, сгрудились поближе к жар­кому пламени. Заклубился пар от мокрой одежды.

Сильно припадая на одну ногу, подковылял Слава Новиков:

— Совсем судорога скорчила! — и повалился на землю, растирая мышцы,

— А вон комиссар все еще в воде,— не то восхи­щаясь, не то осуждая, сказал Тимка Грач,— терпит.

— У комиссара мунитет,— усмехнулся Антоха,— он и зимой в воде, как рыба.

Аникей начал выжимать рубаху и тут же принял­ся ожесточенно хлестать себя по плечам, груди, спине:

— Черти! Уже вылупились... жалят!

— Лето еще не то покажет,— мрачно утешил Ан­тоха, и сам яростно хлестанул себя по плечам; чер­ная рубаха его сделалась серой от насевших кома­ров.— Его тут красным, говорят, потому зовут, что очень уж большой кровопуск от комаров и мошки. Кур­нуть бы, братцы, а? Это чьи на пенечке сигареты?

— Бери, бери, мои,— подбодрил его подошедший Виктор Карданов.— Ну, ребятки, что лучше веселит — вода или комарье?

— Да все вместе. Ансамбль!

— Подвиньтесь-ка.— Комиссар протиснулся к ко­стру.— Хорошо! Не отходил бы от огня...

— Видели, хлопцы, «дэту» привезли? Несколько ящиков.

— Это что за «дэта»? Дата — диета?

— Для насекомых «диэта». Жидкость такая в прыскалках, от комаров и мошки,

— Неплохо бы попрыскаться…

— Между прочим, управляющий прилетел,— сооб­щил Антоха.

— Докладывал тебе?

— Я без доклада знаю. Вертолет-то прошел — ви­дели? А Толик маныгинский уже на вертодроме. Сей­час маханет сюда и всех — в воду,

— Тебе, Антоха, в воде полезно — брюшко сгонять,

— Вы, ребята, над его брюхом не смейтесь,— будто бы сочувственно сказал Тимка Грач.— У него и так самочувствие кошмарное: он же еще в школе глобус нечаянно проглотил.

— А ты — указку! — огрызнулся Антоха.— Она из тебя носом вылезает...

Лешка приплясывал и притоптывал у костра, под­талкивая других, похлопывая себя по шее, то по ляж­кам, то по груди — отгонял комарье. Уже сделалось тепло, и на душе было хорошо. Он сейчас очень любил всю эту братву. Ребята курили, трепались, посмеива­лись, все рады были передышке, и никому не хотелось лезть обратно в холоднющую воду, но пройдут короткие минуты отдыха — и, опять подшучивая друг над дру­гом, переругиваясь, они все-таки полезут и снова на­чнут вкалывать — дружно, может быть, ожесточенно и, в общем-то, весело. И Лешка полезет вместе со всеми, и будет длиться его слитность со всеми этими ребятами, нераздельность его усилий с общим трудом...

Круто развернувшись и резко застопорив, стала, как вбитая в землю, машина начальника управления, («Что я говорил?»—сказал Антоха.) Не спеша рас­крыв дверцу, шагнул Анатолий Маныгин. Братва за­тихла и ждала, когда управляющий подойдет побли­же. Кое-кто начал поспешно приводить в порядок оде­жонку— готовиться к новому «купанию».

Маныгин подошел и, не глядя на Карданова, спро­сил:

— Кто тут за старшего?

Видно было, что он сердит.

— А в чем дело,. Анатолий? — насторожился ко­миссар.— Ну вот я тут есть. На баржах — Ситников и Преображенский, общее руководство — за Гулявым.

— Он где?

— Вон, у второй баржи.

Главный инженер уже спешил к начальнику уп­равления.

— Ва-аня! — зычно кликнул Маныгин Ситнико­ва.— Давай сюда! — И повернулся к Карданову:— Разгрузку прекратить. Кустари, понимаешь, питека­ропы! Грач, бегом вон к тем бульдозерам — пусть га­лопом сюда.

Тимка сорвался с места и, топоча сапогами, ри­нулся к строительству причала, где работали два буль­дозера. Все ждали, что будет дальше.

Подошел Гулявый, с баржи притопал по воде мок­рый по пояс Ситников.

— Хорошо в водичке-то? — покосился на него Ма­ныгин и зло провел по шее, давя комаров.— Вы что же это затеяли, родные мои? Завтра ж у нас полкол­лектива в простуде лежать будет!

— А что сделаешь, Анатолий Васильевич? — при­щурил свой единственный глаз Гулявый и подергал бровями вверх-вниз.— Ждать, когда причал построим?

— ...И, главное, всех с работы посрывали,— будто и не слушая главинжа, продолжал свое Маныгин.— Шоферов зачем с трассы сняли? Новикова забрали, рацию оголили. Новожилова кто разрешил взять?

— Ты не горячись, Анатолий,— хмуро сказал Кар­данов.— Это я распорядился: всех подчистую. Аврал.

— Аврал!.. Сделаем так. Бульдозерами подвинуть грунт ближе к баржам, так сказать, расширить берег. Это раз. Баржи тракторами подтянуть к берегу... Знаю, сядут. После разгрузки всплывут. Это два. И — сходни. Малых где?

— Здесь я.

— Давай, Аникей, родной, быстренько сваргань со своей бригадой сходни-трапы... Всем все ясно? — Он оглядел собравшихся победно.— Начальникам участ­ков через час быть в управлении.— И негромко ска­зал Карданову:— Виктор, и тебе. Шоферов — отпу­стить всех. Новиков, давай в мою машину. Новожи­лов — тоже, от меня еще выговор получишь за то, что покинул пост. Все! Обжалованию не подлежит. Дей­ствуйте!

— Анатоль Васильич,— бросился к Маныгину Ан­тоха,— это как же получается? Шоферов отпустить, а наши боевые сто грамм?

— Какие еще сто грамм?

Карданов объяснил назначение «особого» ящика.

— А-а.— Маныгин с усмешкой глянул на полумокрых ребят.— Выдать всем, и немедленно. Чтобы зав­тра — ни одного больного!

...Лешка сидел в машине нахохлившись. Ему было обидно за несправедливо обещанный выговор, а пуще того — что Маныгин оторвал его от братвы. «Поду­маешь, полдня без секретаря пробыть уже и не мо­жет». Толик, шофер, раза два оглядывался через плечо и бодряцки подмигивал. Парень молчаливый и стара­тельный, но с душой отчаянной, Лешке он нравился. Однако сейчас было не до Толика. Слава, успевший тяпнуть свои «боевые», пребывал в отличном настрое­нии— радовался, что с разгрузки его сняли. Маныгин молчал. Лешка изредка косился на него. Хотя обида еще топорщилась, в мыслях появилось и горделивое: «Ничего все-таки у меня начальник, толковый му­жик— приехал, глянул и сразу нашел решение...»

Маныгин велел переодеться в сухое, а вскоре в уп­равлении началось совещание. Лешка, как обычно, вел запись. Речь шла о том, что стройка вступает в новый этап. В ближайшие дни придет еще несколько барж с грузом, потом прибудет рабочее пополнение. Предстояло развернуться вовсю. Этого ждали, к этому внутренне готовились, но вот грянуло — и возникла масса задач и вопросов, решать которые надо было сроч­но и с максимальным напряжением сил. Их-то и обсу­ждало совещание, чтобы потом выйти с ними на засе­дание штаба стройки.

Чтобы решить, как ускорить строительство прича­ла, Маныгин повез всех туда, на место. Лешка остался в палатке один с Родионом Гавриловичем. Записанное наспех нужно было разобрать и необходимое внести в «Книгу запросов и распоряжений». Форму записей в этой «Книге» Лешка разработал сам, придумал для ясности различные графы и очень этим гордился. Ма­ныгин его похвалил, тем паче что новая форма записей упрощала контроль за исполнением. И всякий раз после совещаний Лешка брался за эту «Книгу» с особым чувством, со старанием.

Кой-какие из распоряжений, например снабженцу Симе Кагальнику, Лешка переписывал на отдельные листки и, дав Маныгину подписать, нес Славе Новикову в радиорубку, чтобы передать в Тюмень. Потом он следил за их исполнением. Это приносило ему ощу­щение своей важности для стройки, нераздельности с ней — видно, и впрямь в механизме управления он становился деталькой нужной.

Лешка пыхтел над «Книгой» запросов и распоря­жений, когда почувствовал, что за его спиной кто-то стоит — не слышал, как подошел человек. Он поднял голову и увидел бумажку в руках Родиона Гаврило­вича.

— Алеша, ты извини, что отрываю. Просьбишка к тебе есть. Вот эту бумаженцию не перепечатаешь для меня? Есть такой в главке чиновник, Чиквиладзе на­зывается, терпеть не может писаного от руки. А?

— Да, конечно, Родион Гаврилович, давайте,

— Не обязательно сейчас,— затряс руками бухгал­тер,— не срочно. Я вообще: не перепечатаешь ли? Она коротенькая.

— Давайте, давайте.

Лешка в два пальца скоренько настукал бухгал­терский запрос насчет какого-то баланса, и Родион Гаврилович, довольнешенький, пошел крутить свой арифмометр. Без этой крутилки он, похоже, два и два не смог бы сложить.

Стариканыча Лешка полюбил. За что — и сам еще не разобрался. Может, за то, что, как и батя, был бух­галтером? Ну, едва ли. И на батю походил он мало — невзрачный, тихонький, даже робкий какой-то. Может, не полюбил — пожалел?

Родион Гаврилович был одинок и несчастен. В про­шлом году у него в Саянах погиб сын, геолог, а вскоро­сти умерла жена. Старикан распродал мебель, бросил квартиру и подался на Север, подальше от родимых мест. Осталась у него еще дочь, только дама, видать, очень занятая: отцу почти не писала, а он каждый день ждал хоть малой, хоть самой скупой весточки. Она была замужем за каким-то профессором-геохими­ком, и то ли со слов зятя или сына, то ли от собствен­ной учености Родион Гаврилович нет-нет да заговари­вал о том, что сибирскую землю («великую Сибирскую низменность», уточнял он) используем мы пока что варварски, топчем, не глядя под ноги, качаем лишь нефть да газ, будто не ведаем других сокровищ. Осо­бенно упирал он на то, что на севере низменности, конечно же, он убежден, должны быть полиметаллы и редкоземельные элементы. На этих элементах Роди­он Гаврилович был просто помешан и сладостно повто­рял чаровавшие его названия: церий, тулий, лантан, итрий, монацит... Разойдясь, он розовел и начинал сильно жестикулировать, потом, спохватившись, засо­вывал ладошки меж колен, как дошкольник, и улы­бался смущенно-виновато.

Это у старикана была отдушина. И еще — работа. Он был ласков и добр к людям, но внутри его точила тоска. Лешка видел это. Лешка это просто знал.

Он теперь вообще стал узнавать многое о людях, которые работали или толклись в палатке управления.

Его, например, вначале удивляла дружба не друж­ба, а какая-то близость таких неблизких, не похожих друг на друга людей, как Ситников и Гулявый. Очень интеллигентный, но, казалось, Лешке, трусоватый, какой-то беспомощный главинж и лихой грубый меха­ник — что было между ними общего? Лешка присмат­ривался к ним. Все было сложней, чем казалось.

Никто ничего не рассказывал ему об Иване Тихо­новиче Гулявом, но по разговорам, по отрывочным репликам и намекам он «сконструировал» его про­шлое. Боевой офицер, командир саперного батальона, Гулявый потерял глаз на фронте. После войны пока­зал себя энергичным и смелым инженером. Когда-то его имя часто можно было видеть в газетах. Гулявого взяли на работу в главк. И там произошло то, что Лешке было в общем-то непонятно: какой-то началь­ствующий чиновник Ивана Тихоновича «съел». Один раз подсек его инициативу, второй, в третий обрушил строгое взыскание, в четвертый учинил разнос. Гулявый стал всего бояться, почувствовал себя принижен­ным, незнайкой и хотел уйти на какую-нибудь стройку прорабом, чтобы все начать с азов. Вот тут и подобрал его Маныгин.

Иван Ситников был человек иной, и судьба у него складывалась по-иному. Классный шофер, он возил какого-то туза, насмерть разругался с ним и пересел на грузовую машину. Тут же поступил он заочно в политехнический институт, потом, плюнув на заработок, пе­решел на очное отделение. Он готовился стать физи­ком, говорили — неплохим, уже печатал статьи в науч­ных журналах, но со студенческим отрядом попал в тюменскую тайгу и вырваться отсюда уже не смог, вернее не захотел. Здесь, почувствовал, он нужнее всего, и это — его стихия.

И вот они встретились, два Ивана — бывший глав­ковский инженер и бывший шофер, «черная кость», как говорил о себе Ситников.

В принципе Иван был не из словоохочих, но при Иване Тихоновиче в нем словно бес пробуждался. Лешка не раз наблюдал, как большой, жилистый, под­хватив под руку сухонького Ивана Тихоновича, он хо­дил с ним вдоль вагончика взад-вперед, топтал снег, гудел что-то, обсказывал и вдруг начинал раскатисто хохотать. Иван Тихонович, осторожно высвободив руку из-под лапищи Ивана, пялил па него свой глаз и с некоторым унынием сыпал, все сыпал гладкие, навер­ное, какие-то правильные фразы.

Иван был у главинжа в подчинении, но суборди­нацию, судя по всему, признавал не очень.

Однажды, еще в марте, он ввалился в палатку, ски­нул шапку и рукавицы, плюхнулся на табурет у стола Ивана Тихоновича и охрипшим баском сообщил:

— Прикапутил я вашу теорию, точка! Кран на месте. Как штык. Что и требовалось доказать.

А мог бы и не сообщать. В управлении все уже было известно.

В тот день водители, перегонявшие по зимнику кран с площадки строительства Тунгинского газопромысла к месту будущего причала, наотрез отказались двигаться дальше: мог не выдержать лед на реке. Еще и еще раз промеряли его толщину — выходило, что водители правы, по норме на вес крана толщины явно не хватало.

— Ладно, ребятки, сыпьте на берег,— сказал Иван и сам сел за руль.

— С ума, Иван, свихнулся! Утопнешь запросто. — У меня опыт есть,— усмехнулся Ситников и дви­нул рычаги.

Десять километров волок он этот кран по реке. Десять километров зловеще трещал под ним лед...

— Знаю,— сказал Гулявый.— Буду писать началь­нику управления докладную, чтобы он вас наказал.

— Начальник управления мне благодарность объ­явит. И ты, Иван Тихонович, будешь благодарить. Если бы я не привел кран сегодня, завтра бы уже ни­кто не привел. Весна. А летом без крана на причале мы бы вообще вылетели в трубу.

— А если бы вы утонули вместе с краном?

— Риск,— осклабился Иван.

Тут Гулявый не выдержал. Он побледнел и, креп­ко ухватив закраину стола, закричал срывающимся голосом:

— Пора быть посерьезнее! Ведь вы все-таки глав­ный механик. За этот ваш дурацкий риск мы с управ­ляющим пошли бы под суд!

— Возможно,— кивнул Иван.

Может быть, Гулявый трахнул бы его чем-нибудь, но вмешался Маныгин. Он сказал примиряюще:

— Ладно, Иван Тихонович, победителей не судят. Ты, Вайя, сначала пойди в столовую, перехвати чего-нибудь, весь день не ел.

Лешка слушал эту перепалку и не мог сообразить, кто же все-таки прав. Вроде бы прав Гулявый. Ведь и верно Ситников грубо нарушил инструкцию. Лешка помнил, как свирепо гонял трактористов за нарушения директор совхоза. Но там — что! А здесь Иван мог уто­пить и себя, и кран, так необходимый стройке. Но, с другой стороны, смелость этого парня его восхищала, а Гулявый представлялся жалким, дрожащим трусом. И ведь главное—дело-то выиграно, кран на месте!

Перед сном два Ивана опять топтали снег возле вагончиков, опять один что-то гудел, другой таращил глаз и возражал. Видимо, они друг другу были нужны.

Маныгин к Ивану благоволил. Он знал его лучше всех. Они вместе учились в политехническом. Анато­лий Васильевич до этого кончал строительный, немало поработал, побывал уже главным инженером крупного управления и вдруг «на старости», в двадцать семь лет, пошел учиться на физика. Прошлым летом, буду­чи командиром студенческого отряда, он застрял на Тюменщине. Обуяла его мечта создать молодежную «градостроительную фирму». Человек с опытом и пробивной силой, стучал он во многие двери и добился, что главк пошел на эксперимент — организовал вот это комсомольско-молодежное управление для строи­тельства небольшого таежного поселка. Конечно, до голубой мечты было еще далеко, но недаром же гово­рится : лиха беда — начало.

Не случайно Лешка подмечал в начальнике черты, ему казалось, несовместимые. С одной стороны, Маныгин был крут и самовластен, с другой — демократичен, по-товарищески расположен ко всем. Видно, въевшаяся в прежней работе привычка распо­ряжаться и нести ответственность смешалась со сту­денческой простотой.

В Маныгине многое злило Лешку, но многое и нра­вилось. Чем больше он присматривался к начальнику, управления и вникал в работу, тем яснее ему стано­вилось, что Маныгину на стройке приходится, пожа­луй, всех труднее. Это со стороны легко судить,— разъезжает в машине, распоряжается, властный и в себе уверенный. А Лешка теперь знал, как порой мучительно ищет верное решение «непогрешимый» Анатоль Васильич; как ночами просиживает над проектными заданиями и чертежами, считает, черкает и чертит заново; какими нежданно-горькими бывают письма из главка, которые Лешке приходится читать, разбирая почту; какие окрики получает он по рации от начальства.

А еще Лешка знал, вернее, догадывался, что у Анатолия Васильевича какие-то серьезные нелады в семье. Однажды нечаянно он слышал (просто гово­рили при нем вполголоса), как Карданов сказал Ма­ныгину: «Будь ты наконец мужчиной, Толя. Разве­дись, и все».— «А сын, Витя?» — «Он же все равно у бабушки». — «Эх, родной, советовать легко... — Карданов помолчал, потом тихо выдохнул: — Да, это конечно...»

...Маныгин вернулся с Дим Димычем заляпанный грязью и веселый.

— Ну, товарищ помощник, каковы наши дела?,

— Нормально. Все, что говорили, сделал.

— Олл райт. А не мог бы ты по-дружески прита­щить с кухни чайничек чая? Мы вот тут с комсоргом планы планировать будем. С чаем-то оно знаешь как бы получилось!

До сих пор подобных поручений Лешке выполнять не приходилось. У него уже навертывались на язык слова о том, что он все-таки не официант, но взглянул Лешка на Маныгина — усталый, расхристанный, хоть и бодрится,— и возражать не стал. Сказал:

— Ладно... А выговор как — в приказ писать?

— Какой выговор? Тебе, что ли?

— Ну. Обещали ведь.

— Ох, злопамятный! — Маныгин рассмеялся и, подойдя, тряхнул Лешку за плечо.— Будет тебе! Считай, что уже квиты.

Лешка не хотел, а улыбнулся:

— Ладно,— повторил,— сейчас чайничек сообра­зим.

Слава аллаху, с заседания штаба Маныгин Лешку отпустил. «Пойди,— сказал,— проспись. Голышева за тебя попишет». А не отпусти он — Лешка все равно бы заснул. Спасу нет, все дни и ночи как в угаре. А поче­му «как?» Именно — в угаре.

Почти двое суток тушили таежные пожары. Их было три, один вплотную подступал к строительной площадке газопромысла на Тунге.

Лешка работал больше лопатой: окапывались от низовки. Огонь был не так уж и близко, а все равно было страшно глядеть в глубину леса. Там стояли дым и шум. Вот-вот мог вспыхнуть верховой пожар. Отдельные деревья уже загорались целиком.

Сначала с легким шумом вспыхивала хвоя, потом огненные полосы врезались в глубину кроны и вихрас­тые языки пламени обвивали ствол. В первые мгнове­ния они были еще робки и бессильны — неуверенно лизнут и отпрянут, набросятся и скатятся вниз, ио, припав к земле, вскидываются снова, соединяются и прыгают все выше. И вот уже, дрожа и корчась, все дерево полыхает, трещит и взметывает снопы искр, летят в стороны обугленные раскаленные сучья.

Лешке казалось, что и лопата у него в руках раскалена и обжигает до волдырей. Дымная гарь заби­ла легкие. Мошкара, выброшенная огнем из леса, упа­ла на людей невиданными тучами. Эта мразь залепляла нос, глаза, уши и жгла, жгла исступленно, неистово.

Лешку удивил Гулявый. Этот одноглазый черт, по­хоже, начисто потерял страх. Он лез в самое пекло, не обращая внимания ни на адский жар, ни на падаю­щие деревья, которые могли и придавить его, и заживо испечь. Он всюду поспевал, его решения и распоряже­ния были предельно точны и быстры, он выдавал их, как выстреливал...

А руки немели, и голова кружилась, и земля пока­чивалась все сильнее...

Так они работали день, ночь и еще день. Хорошо, что Маныгин организовал подвозку еды и питья. Впрочем, на еду было наплевать — она казалась про­тивной и не лезла в рот. А вот пить хотелось здорово все время. Вусмерть хотелось.

У Лешки и сейчас во рту было сухо и противно горько. Дым пропитал его, казалось, всего. Голова была свинцовой. Ребята хоть поспали последнюю ночь. А Лешка провел ее за машинкой вместе с Маныгиным: срочные бумаги в главк. Под утро Маныгин начал мечтательно прицокивать языком: «Ах, черт, вот бы кофе выпить, а? Замечательный, Леша, напиток — кофе».— «Так ведь нету, Анатолий Васильич».— «В том-то и дело, что нету. Был бы, так, может, и не таким уж замечательным показался». И весь день по­вторял: «Ах, черт, вот бы кофе». Однако Маныгину что? Он двужильный, трехжильный, пяти... И сей­час — секретаря своего отпустил, а сам будет вести заседание штаба. У него закон: раз надо...

А. спать Лешке вдруг расхотелось. Выйдя из палат­ки, он прошел вдоль вагончиков — их прибавилось: поставили новые для пополнения. За вкопанным в зем­лю самодельным столом собрались самые заядлые до­миношники; остальные разбрелись кто куда, в основ­ном — спать.

— Эй, канцелярия,— окликнул Антоха,— забьем?

— Не,— сказал Лешка и пошел дальше.

— Начнем, товарищи,— вслед ему громко произнес динамик голосом Маныгина: поселочек Слава Новиков наконец радиофицировал полностью, и разговоры на заседаниях штаба могли теперь слушать все. Иногда заседавшие отключали микрофон. Тогда желающие могли подойти к полотняной стенке палатки и опять таки слушать.

— Начнем,— с воодушевлением поддержал Маныгина Антоха и крепко ударил по столешнице.

— В повестке дня у нас сегодня...— продолжал динамик, но Лешка больше не прислушивался, повест­ка дня была ему известна.

Он направился к тропинке Мужества. Так окрести­ли они путь, проложенный через болото от вагончиков к строительной площадке, чтобы не топать в обход. Сначала действительно нужно было мужество, чтобы пробираться, прыгая, по трясине от кочки к кочке, от одного деревца к другому. Позднее на тропинку понабросали досок и бревен, и сейчас идти по ней было не так уж трудно. Вот завтра воскресник — будут ла­дить настоящий тротуар. Потом освещение проведут. Потом дренажными канавами осушат болото. Потом, потом... сколько еще дел впереди?

Тропинка вывела Лешку в сухой лес па берегу озера. Здесь и была сама строительная площадка. Среди сосен, за кучами земли и мусора, за сарайчика­ми-складами, за штабелями досок и строительных дета­лей виднелись начатые дома. Два были почти готовы: первый назвали «Пионер» — в нем один этаж предна­значался для управления, второй поименовали «Севе­рянка» — общежитие для девушек.

Вдыхая густой смолевый запах леса и щепы, Лешка вышел на Главный проспект. 11а просеке уже выкорче­вали пни, землю разровняли и начали засыпать гра­вием. Проспект будет что надо — прямой, широкий, просторный. Отсюда просматривалось озеро.

За четко очерченными стволами и ветками пламе­нела вечерней зарей тихая водная гладь. Нахально налетало комарье, и мошка столбиками толклась во­круг, но укусов Лешка почти не чувствовал: и без них сухая опаленная кожа горела и ныла. Очень было красиво: волшебно пронизанные низким солнцем кро­ны деревьев, озеро, обрамленное лесом, и подсвеченные розовым легкие пушинки облаков в высоком голубо­вато-белесом небе...

Полвагончика, когда Лешка вернулся к себе, уже спало. Горела только одна-единственная лампочка, но динамик разговаривал вовсю. Заседание штаба продол­жалось :

— ...а это — товарищ Селиванов, представитель УМ-два, что, как вы понимаете, обозначает: второе управление механизации.

— Ум хорошо, а два лучше,— попытался кто-то сострить, Лешка не понял — кто.

Селиванова он уже знал: прилетел сегодня, долго­вязый инженер с большими удивленными глазами за толстыми черепаховыми очками. Говорит быстро, не­внятно и мудрено, поэтому больше молчит.

— Эта самая механизация,— продолжал Маныгин,— прибывает в основном с завтрашней баржой. Тебе, Иван, с Селивановым выгружать. Шесть человек вам хватит?

— Много, Анатолий Васильевич.— Это сказал Дим Димыч.— Причал у нас готов, кран работает. Четырех человек, может, достаточно?

— Там же не только машины...

Лешка крутанул верньер, чтобы загасить звук, но Тимка Грач попросил:

— Не выключай. Сделай потише только.

Тимке хорошо — он выспатый. Подвернул на по­жаре ногу, заработал растяжение и валяется, дрыхнет вторые сутки. Но все же звук Лешка оставил.

Лечь спать ему помешал Сима Кагальник. Прибыл наконец сей таинственный снабженец. Оказался он совсем молодым человеком небольшого росточка, при галстуке и в штиблетах, с громадным пузатым портфе­лем. У него был тонкий голосок, глаза почти без рес­ниц, и он редко улыбался, хотя был очень вежлив. Звали его Семеном Федоровичем. Почему-то сразу он привязался к Лешке. Может, потому, что часа два они вместе, сверяясь с «Книгой запросов и распоряже­ний» и с бумагами Родиона Гавриловича, выясняли, что Сима упустил, не достал и не доставил и что еще нужно «выколачивать» в первую очередь. У Симы был толстенький и аккуратный, как он сам, блокнот с при­вязанным к нему карандашиком в металлической оп­раве. В этот блокнот он поминутно заглядывал и что-то в нем помечал,

Вместе они и пообедали. Лешка рассказывал Кагальнику о делах на стройке, а тот — о себе. Сима закончил экономический институт, аспирантуру при нем, сдал кандидатские экзамены, но потом решил «повариться в жизни».

— Это, Алексей, по-моему, очень важно,— говорил Сима своим тонким голосом и в упор, не мигая, смо­трел на Лешку безресницыми глазами.— Экономиче­ская наука не должна быть оторвана от жизни. Верно? Наука должна сообразовываться с запросами жизни. Это мой принцип.

Ом еще минут пять после обеда излагал свои взгля­ды на экономическую науку, потом отправился зна­комиться с начальниками участков, их объектами и «запросами жизни».

Сейчас, появившись в вагончике, где ему отведено было место, Сима объявил, что он голоден и хочет разделить свой ужин с Алексеем. Из пузатого портфе­ля он извлек буханку белого тюменского хлеба, бутыл­ку лимонада и шикарный кус жирной копченой нель­мы. Лешка и есть не хотел, а тут сразу слюнки появи­лись.

— Прелесть — не то слово,— оживившись, сказал Тимка.— Вот что значит работать по линии снабже­ния! Ать-два, шуры-муры — и балычок на столе.

— Никакие шуры-муры я не признаю,— обиделся Сима.— Это не в моих принципах. Просто в Тюмени работает мой институтский товарищ, он меня угостил. Хотите?

Странный вопрос! Конечно, Тимка хотел и с благо­дарностью принял солидных размеров бутерброд; этот Сима не был жмотом.

Лешка со своей долей забрался к себе на нары, Сима стал делиться впечатлениями.

— Мне у вас нравится,— сказал он,— хорошая обстановка. Конечно, с первого взгляда все не опреде­лишь. Например, мне интересно будет проанализиро­вать процессы роста производительности труда. Опыта у меня мало, но я наблюдал работу в порту — удру­чающе низкая производительность. И очень непроду­манная организация труда. Никто не сообразил, как лучше совместить на погрузке разные интересы кра­новщиков и шоферов. Вот вы, Тима, кажется, шофер?

— Он самый

— Любопытно будет посмотреть... Сейчас взгляд нем, у меня есть записи...

Что там Симе будет любопытно посмотреть и какие у него есть записи, Лешка уже не слышал: разом, не успев сообразить этого, он ухнул в сон...

Утром Лешка встал обновленный: хотелось кувыр­кнуться, пробежаться и, возможно, даже спеть. Прита­щив из столовой завтрак для Тимки, он отправился насыщать утробу. Аппетит проснулся зверский. Лешка взял в раздатке консервированную рыбу в маринаде, две порции рагу из оленины, гречневую кашу и три компота.

Он рубал уже кашу, запивая компотом, когда под­села Надя. За ней приплелся и сел возле стола гряз­ный лохматый пес — серая с подпалинами сибирская лайка.

— Откуда, человече, взялся? — спросил Лешка.

Пес ничего не ответил, только облизнулся длинным красным языком.

— Это Смелый,— сказала Надя.— Откуда-то при­шел и ходит за мной. Он есть хочет.— Она бросила ему кусок мяса, и пес, ловко поймав его на лету, проглотил, не разжевывая. Так же быстро и жадно сожрал он кусок хлеба.

— Я сейчас,— сказал Лешка и пошел к раздатке.

— Эй, вы,— одернул их Антоха,— не приваживай­те собаку, непорядок. Хотите кормить — выведите.

Надя взяла из рук Лешки миску с мясом и пома­нила Смелого на улицу. Вернувшись, она сказала:

— Ты что же это, Леша? Обещал вчера после шта­ба помочь разобрать книги, а сам так спал, что добу­диться было невозможно.

— Верно, обещал,— вспомнил Лешка.— Но, пони­маешь...

— Понимаю, понимаю, устал,— улыбнулась Надя покровительственно.— Ну, ничего, мы разобрали почти все. Тебе по секретарской работе ничего не прислали, не нашлось. А по гидрогеологии есть одна книга. Ну, обжора, опять явился? — Это относилось, конечно, к Смелому.

Надя была очень оживленной, глаза ее блестели, чёлочка красиво распушилась, и Лешке даже поблазнилось, что губы ее чуть подмалеваны.

— Кто это «мы»? — спросил он.

— Ох ты, какой любопытный! Думаешь, ты один способен помочь девушке? Нашлись и другие.

— Ну и очень прекрасно, — буркнул Лешка. — Ты вчерашний протокол перепиши начисто и дашь мне.

— Я перепишу, хорошо, а у меня еще неразобран­ные остались книги, поможешь?

— Там видно будет,— сказал Лешка и пошел.

Разговор испортил ему настроение. Уже не хотелось ни кувыркнуться, ни пробежаться, ни тем паче спеть.

Ребята готовились к воскреснику — разбивались по бригадам и группам. Главными объектами были кафе, два почти готовых дома, котельная, ну и «тер­ритория» — тротуар на тропинке Мужества, вывозка мусора. Лешке Маныгин сказал:

— Сиди у себя, всю канцелярию приведешь в по­рядок — вот твой воскресник.

Лешке это было муторно, но он подумал: «А что, прокантуюсь денек потихоньку»,— и взялся за бумаги. Был он в палатке один, даже Родион Гаврилович тру­дился, как люди.

Потом пришел Слава Новиков.

— Ты чего бездельничаешь? — вместо приветствия спросил Лешка.

— Я на вахте, Лешечка. Кроме того, профилакти­ческий осмотр аппаратуры. Дел — дай бог, К тебе за­шел так, на минутку, мозги проветрить.

— Что, заплесневели?

— Да вроде... А ты важный стал. Начальственные нотки играют.

Лешка осознал, как говорил с товарищем, и ему стало совестно.

— Скажешь тоже — «начальственные»! Это я, Сла­ва, со злости. Надоело бумажками заниматься.

— А что плохого-то? — Слава с улыбкой раскурил сигарету.— Я тебе прямо скажу: большое дело дела­ешь. И Маныгин тебя уважает, я знаю.

— Ну уж, уважает!

— А что? Точно. Только и слышно: «Скажите Но­вожилову», «Обратитесь к Новожилову». Шишка!

— Ладно, хватит тебе. Какие новости в эфирах?

— Какие в воскресенье новости! Вот баржа через часок подойдет. Ребята разгружать уже двинулись к причалу. Вертолет сегодня опять будет. Все и новости.

— И то...

— Слушай, Леша, второй радист вот-вот прибудет. Ты, если разговор тут у вас пойдет, замолви словцо.

«А, милый мой, вон ты что пришел «проветривать». То-то и метешь хвостом, как лиса».

— Чудак ты, Слава! А что мое словцо значит?.. Кроме того, ни я, ни ты, ни кто другой и не знаем, что за человек прилетит. Может, второй Кренкель?

— Ну да! Полетит он к нам... А меня ты все-таки знаешь, да и Маныгин знает. Я не подведу.

Очень уж ему хотелось стать старшим радистом. Лешка нахмурился:

— Я тебе ничего обещать не буду. Ни права нет, ни возможности.

Слава, похоже, разозлился, хотел, наверное, сгру­бить, но удержался и попросил еще:

— Ну все-таки... имей в виду...

Он ушел, Лешке было противно. Свои дела он сде­лал быстро: не такой уж в его канцелярии был беспо­рядок.

Сначала он решил идти поработать в бригаду к Ани­кею, на стройке дома. Но очень уж веселый гвалт слы­шался у кафе, и Лешка из любопытства двинулся туда.

Окна в здании уже остеклили, и полукружие фаса­да радужно сверкало на солнце. По краю крыши укре­пили сбитые ив березовых полешек буквы: «Кома­рик». Так решено было назвать кафе. Теперь устанав­ливали эмблему: комар пьет кофе. Она была сделана тоже из полешек — толстое брюшко и тоненькие жер­динки-лапки, а чашку изображал гриб с березы. Кре­пил это сооружение Ванята Пронин; эмблема у него рассыпалась, полешки полетели наземь, а вслед за ни­ми грохнулся и сам он. Крыша была невысокой, «воз­душный гимнаст» отделался пустяковым ушибом, зато смеху было много. Ванята кривил губы, но молчал.

— Пополнение принимаешь? — спросил Лешка у Дим Димыча.

— Обязательно! Это ты пополнение? Все равно при­нимаю. Ты же почти плотник!

Дим Димыч горел возбуждением и радостью. С зав­трашнего дня ему предстояла новая, и очень по душе, работа. Штаб решил создать ПСБ — проектно-сметное бюро. Это была лишь официально разрешенная вывес­ка. Заниматься же ему предстояло чисто архитектур­ной работой. Вот вместо сарая-столовой сооружают они придуманное и вычерченное Дим Димычем кафе. Есть готовый к исполнению проект еще одного «сарая» — кинотеатра. Его надо переделать в клуб. Надо пере« проектировать некоторые дома. Надо изменить оформ­ление здания мастерских. Работы много. Будут бои, обязательно будут бои — с начальством, с проектантами, с банком. Это Маныгин берет на себя. А Дим Димычу он сказал словами поэта: «Твори, выдумывай, пробуй!» и прозой: «Подберем тебе помощников».

Как же Дим Димычу было не радоваться? Он весь цвел, носик его вспотел от возбуждения, глаза за стек­лами очков лучились и ласкали весь мир.

Задание он Лешке дал такое — перебрать и выров­нять пол в одной из комнат.

— Мы тут линолеум настелем, а он бугриться будет. Хорошо? Очень плохо! И ты уж, пожалуйста, сделай так, чтобы, как говорится, ни сучка, ни задоринки. Сей­час я тебе кого-нибудь в помощь приволоку.

И приволок Симу Кагальника.

Сима был в наутюженных брюках, в которых при­летел, в штиблетах, правда, галстук снял и поверх ру­бахи натянул свитер.

— Только, товарищи, прошу учесть, что я не вла­дею никаким инструментом, — сказал он. — Разве что молотком умею гвозди забивать.

— Вы бы штаны переодели, Семен Федорович.

— Ничего, Алексей, я аккуратно...

Работал Сима неумело, но очень старательно. Отди­рая ломиком плинтусы и выворачивая доски, он-таки в двух местах разодрал штанину и успокаивал Лешку:

— Ничего, у меня запасные есть.

Лешка строгал и фуговал половые доски. Работен­ка оказалась теплой, потной. Напарник пытался ему помогать, но рубанок у него или сползал на сторону, или под нажимом застревал в дереве, иль ненароком вывертывался из рук.

Все ребята уже ушли обедать, когда они наконец сдали работу Дим Димычу...

Надя поймала Лешку возле столовой.

— Ну как, поможешь мне с книгами?

— Раз обещал... — прихмурился он. — Где они у тебя?

— Под нарами. Пойдем... Смелый, за мной!

Пес последовал за ней охотно.

Откинув одеяло перед своим «купе», Надя замерла, потом, обернувшись, через плечо растерянно посмотре­ла на Лешку. Он подтолкнул ее, они вошли в «ком­натку».

Надина постель со стареньким маминым покрыва­лом и вышитой накидушкой лежала на верхних нарах. А на нижних была чья-то чужая постель с пестрым ватным одеялом из лоскутов и тремя подушками. У окна стоял громадный деревянный чемодан. На тум­бочке громоздились банки с вареньем, солеными огур­цами и круги свиной колбасы. К Надиным открыткам на стенке добавились еще две: целующиеся голубки и вид Киева.

— Оккупация? — сказал Лешка.

— Га! — услышали они громогласный возглас за спинами. — Моя компаньенка явилась! — Большая гру­дастая женщина лет двадцати восьми втиснулась в «купе». — Наденька? Так? Тогда здравствуй. А я буду Дельфина Григорьевна. Смешное имечко, да? Лучше просто — Деля, по фамилии Таратута.

Голос у нее был сильный, звонкий, фразы она вы­паливала скороговоркой, с мягким украинским акцен­том. Несмотря на габариты, назвать ее некрасивой было нельзя. Не толщина, так, может быть, была б кра­савицей.

— А это твой хлопчик? Га! Гарный хлопчик.— Крупной высокой грудью она притиснулась к Лешке и мощно похлопала его по спине; Лешка содрогнул­ся. — Ну, садитесь, милые, садитесь. — Она подтолкну­ла их, они плюхнулись на нары. — Ты, Наденька, не в обиде будь, что я тебя переселила наверх. Я снача­ла разведку провела, кто такая будет моя компаньен­ка. Люди сказали: молода дивчина, стройная, легкая, малюсенька. А я — видишь? — что слониха. Ты — прыг-скок, а я только на бок.

Надя молчала, все еще не придя в себя, да если бы и захотела вставить словечко, вряд ли удалось бы ей это.

— Давай, малюсенька, снедать. Ты, хлопчик, тоже давай с нами. Колбаса, поимейте в виду, еще домаш­няя. Я в отпуске была после Якутии. Бессрочный взя­ла отпуск — к вам потянуло. Прочитала: газ, нефть, стройка — потянуло, и все. Самое мое дело. Был округ Ямало-Ненецкий, станет теперь Ямало-Хохляцкий. Га! Да што ж вы не кушаете? Держи, и ты держи, и огурчи­ков — обязательно.— Сама она уминала уже вовсю, что, впрочем, не мешало ей говорить без умолку.— Ко­мендантом я у вас тут буду. Считайте — советская власть. Наведем порядок, Наденька, будь спокойная. С управляющим познакомилась. Ох, скажу я вам, знат­ный мужчина! А? Ну чего молчите, як пристукнутые?

Тут Надя в первый раз улыбнулась ей...

Жизнь у Лешки сделалась какой-то неуютной. Тому, наверное, были две причины.

Первая — переезд.

Из старой, промороженной, промокшей и печуркой прокаленной палатки управление переехало в жилой дом. Второй этаж его специально перепланировали и, во изменение первоначального проекта, выгородили коридор и насекли кабинеты. Теперь все службы и от­делы имели свои апартаменты.

Лешка, как бог, сидел один в комнате с двумя столами, канцелярским шкафом, вешалкой и пятью стульями. Одна из барж доставила столько мебели, что для нее пришлось ставить специальный склад-времян­ку. Привезли кровати, тумбочки, вешалки, шкафы, сто­лы, стулья и даже ковровые дорожки. Из Лешкиного «передбанника» двери вели: с одной стороны—в кабине­тик Маныгина, с другой — Гулявого и Кар данова. Не в том было дело, что кабинетики маленькие, а в том, что отдельные.

Лешке бы сидеть да радоваться: ни жарко, ни хо­лодно, сухо, комаров почти нет. А ему было вовсе не радостно, совсем даже наоборот. И хоть чуточку грела самолюбие, не успокаивала табличка на двери: «По­мощник начальника КМСМУ», изготовленная по рас­поряжению Маныгина, хотя должности такой в штат­ном расписании совсем не значилось.

Беда была в том, что здесь Лешка особенно остро почувствовал свою секретарскую приниженность. В па­латке все кучились вместе, все были заединщиками, а здесь, в чистенькой светлой комнате, оголилась сущ­ность его работы. Там к Маныгину заходили запросто и когда угодно. Здесь посетителей полагалось встретить и сказать, к примеру: «Минуточку подождите, управ­ляющий занят». Там Маныгин простецки подходил к Лешкиному столу, присаживался и говорил : «Ну-ка, Леша, давай отстукаем». Здесь он нажимал кнопочку, у секретаря звонило, и надо было, как брехала братва, на полусогнутых топать к начальнику в его кабине­тик. Там Лешка был товарищ, здесь он стал секре­тарь.

Так думалось ему, и это его мучило и было первой причиной расстройства души.

Вторая была сложнее, в ней Лешка разобрался не сразу.

Хлынуло пополнение. Три дня вертолеты достав­ляли на стройку новых рабочих. В поселочке сразу стало шумно и тесно. Вагончиков на всех не хватало, разбили палаточный городок. Затрезвонили гитары, потянулись, поплыли, заныли песни. У вагончика-сто­ловой теперь чуть не весь день толпилась очередь.

Народ был больше молодой, хотя попадались и дядечки в годах. Люди как люди, они вначале мель­тешили в глазах у Лешки без разницы, но уже дня через два он разницу начал примечать. Были тут и новички — вроде него зимнего, не очень смелые, чуть растерянные, не знающие общежитского бытия. Они были послушны и дисциплинированны. Но приехали и бывалые парни, уже понюхавшие и кирпича, и це­мента, и сосновой смолы, и костров. Эти ершились, хотели хозяйничать и устанавливать свои порядки.

Больше всех, пожалуй, лезла в глаза группа камен­щиков из Подмосковья. Это были сплошь молодые ребята, веселые, нахрапистые, стильные. С одинаковым шиком носили они и модные затасканные штаны, и новенькие негнущиеся кирзачи. На компанию было аж три гитары, и парни пели песни, Лешке незнакомые, хорошие, приманчивые. В обращении они были вроде и просты, только нагловаты, но к себе особенно не допускали — держали дистанцию, разговаривали свы­сока, будто им назначено быть главными покорите­лями тайги, а остальные так себе, подсобники у них.

Ну, эти куда ни шло, хоть веселые; а вот плот­ники, приехавшие уже сформированной бригадой не то из Костромы, не то из Ярославля, те Лешке совсем не нравились. Держались они тоже особняком, поста­вили на отшибе свою палатку и из привезенных с собой продуктов каждый вечер готовили на костре какое-то варево. Конечно, ничего в том худого не было, не пропадать же запасам, но эти вечерние трапезы Лешке почему-то были очень не по нутру. Среди плот­ников затесались два или три пожилых, люди молча­ливые, неулыбчивые, видать, весьма хозяйственные; бригада их слушалась.

Еще Лешке не нравился симпатичный на вид па­рень по прозвищу Медведь. Звали его Василий Мед­ведев, за ним значились три специальности: шофер, моторист, слесарь. Фамилия и кличка к нему совсем не подходили: с тонким красивым лицом и длинной каштановой шевелюрой, подтянутый, ничем он не по­ходил на развалистого таежного зверя. Васька носил цветастое шелковое кашне, был всегда чисто выбрит, только бачки оставлял, от него пахло одеколоном.

В день прилета он заявился в управление. Дверь скачала чуточку приоткрылась, Лешка увидел чей-то сумеречный глаз, потом вошел в комнатку этот парень. За ним маячил второй, вислогубый и кривоносый. Васька тронул куцый лакированный козырек фура­жечки — не то поправил ее, не то поздоровался — и сказал хриплым тенорком:

— Мне бы начальника.

— Управляющего?

— Ну, хотя бы управляющего.

— Нет его. Будет часа через два.

— А помощника?

— Я помощник.

Лицо Медведя сразу изменилось: нижняя губа и подбородок потянулись вниз, один глаз сощурился, а бровь поползла вверх.

— Ты?! Брось заливать.— Но тут же лицо стало нормальным.— Извините, конечно, всякое бывает... А кого бы мне тогда по механической части?

— Зайдите к главному механику. Ситников. По коридору направо третья дверь.

— Спасибо, товарищ помощник.— Васька опять притронулся к козырьку.— До новых счастливых встреч!

Второй парень там, на пороге, коротко хихикнул. Его, как позднее узнал Лешка, звали Витя — Витек, Витюха, Витюня, как заблагорассудится Ваське. У Васьки он был вроде порученца. Обоих взяли в меха­ническую мастерскую.

По случайности Витюха занял в вагончике Лешки­ны нары, Васька расположился под ним, на нижних. А Лешка переселился в дом, где разместилось управ­ление, в первый этаж. Там квартиры превратили в общежитие. С Лешкой в комнате поселились Аникей, Слава Новиков и Дим Димыч. В комнате рядом жили Антоха Пьянков, Тимка Грач, Ванята Пронин и Толик, шофер Маныгина.

Иногда Лешка по разным делам заглядывал в вагончики. Все там было по-старому и все — внове. Новые были люди, другие, еще не свои. Ничего не осталось от знакомых, таких привычных разговоров, что толклись по сумеркам среди десантников. Новень­кие, еще не опамятовавшись от Большой земли, вза­хлеб вспоминали свою вчерашнюю жизнь, свои заво­ды, вечерние школы, неведомые Лешке города. Они не познали ни холода заснеженной тайги, ни бес­хлебья, они не стыли у зимних костров, не грызли мер­злых сухарей. И все-таки Лешка завидовал им и рев­новал к той яркой городской жизни, которой ему са­мому испытать не довелось.

Что-то странное творилось с ним в эти дни. Множе­ство разных новых людей, нахлынувших в поселочек, растормошили мирок, в который он вжился и к кото­рому привык. Мирок стал иным, и Лешке было тре­вожно и неуютно до тоскливости. Хорошо бы с кем-нибудь поговорить, поскоблить душевную накипь, да с кем? С Аникеем разговоришься не очень. Дим Димыч с рассвета до поздней ночи занят: и работа, и комсомольские дела — знакомится с прибывшими, рас­спрашивает, беседует. Карданов — тот в управлении почти не появляется, тоже с новеньким...

Свечерело. Закончив печатать срочные бумаги, Лешка принялся перебирать сегодняшние записи, что­бы подготовить план на завтра. Это у них с Маныгиным заведено было твердо: вечером сядут и вместе план утрясут, чтобы и Лешка знал, как будет скла­дываться день начальника управления — кого когда вызвать, какие подготовить документы.

В общем-то в свою секретарскую работу Лешка втя­нулся, но какой-то мышонок все время грыз его из­нутри: не то и не так. Видно, эта работа не стала для него делом, о котором когда-то толковал ему Ани­кей...

Было душно, но открыть окно он не решался: ко­марье и мошка вечером особенно злы. Кедр за окном чуть поскрипывал веткой о стекло.

Вошел Карданов. Сапоги на нем пропылились, на куртку пристали завитки стружки. А лицо было до­вольное, видать, настроение хорошее.

— Ну, Леша, как тут у тебя, на верхотуре, дела?

— Вы бы почистились, Виктор Семеныч... Дела — нормально.

— Маныгина нет?

— Никого нет.

Карданов подсел к столу, заглянул в писанину:

— Планируем грядущий день? — Лешка не отве­тил. — А у тебя, брат, настроение того, да?.. Вообще, Леша, поддаешься ты своим эмоциям, сиюминутный человек, человек настроения.

— А вы — нет?

— А я — нет. Я человек настроя: свои эмоции настраиваю вот этим приспособлением.— Он постучал пальцем по лбу.— Рацио! А у тебя наоборот: голова настраивается по сердцу. Скажешь, нет? Не скажешь. У тебя ведь как? Ты сначала сделаешь, а потом поду­маешь. Вот как зимой нырял — не подумав. Да ты не обижайся. Тут ведь очень важно, какой поступок совершает человек, не подумав. Если он, не задумывав ясь, бросается бежать от опасности или бьет кого-ни­будь по морде — это одно. А если, не раздумывая, про­тягивает руку, чтобы помочь другому, или, как ты, очертя голову ныряет в студеную воду — это другое. Верно я говорю?

«Что-то он сегодня разговорчивый»,— подумал Лешка и сказал:

— Что-то вы сегодня разговорчивый, Виктор Се­меныч.

— Заметно? — улыбнулся Карданов.— Настроение хорошее. Пополнение радует,

— Уж и радует...

— А что? Не нравится?

— Ну, конечно, хорошо, что пополнение. Только какие-то они ... не такие. Не все, понятно, а есть. Эти московские пижоны, например. Или взять бригаду, плотников — что-то в них кулацкое.

— Ох, ох! — сказал Карданов.— Ты это всерьез?

— Да вроде.

— Не-ет, Леша. Просто ты не разобрался. Москви­чи эти — золотые парни и цену себе знают. Ты на их штаны да гитары смотришь, а я их работу видел. Ка­менщики что надо. С головой работают. Знаешь, они проект котельной изучили, прямо как инженеры, и выдвинули свои предложения —срок почти в два раза сокращается. А ты — «пижоны»!.. И плотники — впол­не подходящие. Ничего в них кулацкого нет, просто хозяйственные мужики. А квалификация у них — по­завидовать. Что, кстати, твой Аннушка и делает. Ты говорил с ним?

— Не.

— Поговори. И среди людей потолкайся, полез­но.— Он задумчиво посмотрел на Лешку.— Вот так, товарищ служащий.

— А я виноват? — взъерошился Лешка.— Сами служащим сделали.

— Ну-ну. Опять эмоции... Ладно, Леша, трудись, Маныгин спросит — я в тайге. Здорово там, говорят, ребятам на лесопилке приходится. Мошкара заела совсем. Вернусь утром. Пока, товарищ Новожилов!

Он ушел, Лешка сидел недвижно. «Наговорил, на­говорил тут...» Все равно на душе было неспокойно и по-прежнему неуютно. «Товарищ служащий... Кнопка канцелярская! Клерк недоделанный...»

Нудно поскрипывал кедр о стекло. Лешка поднялся и распахнул окно. Вечерняя свежесть обдала его. Игривый ветерок с озера сквозил лесочек на берегу и овевал поселок.

На тропке с озера Лешка увидел Надю. Она несла корзину стираного белья. В три широких шага он перемахнул комнатку, выскочил в коридор и, дробно стуча каблуками, скатился по лестнице.

Надя аж запыхалась, корзина была тяжеленная.

— Дай-ка подмогну,

— На. Только давай передохнем, присядем вот на пенек... Ничего себе пенек — хоть танцуй.

— Ага,— сказал Лешка.— За него Гулявый «на вид» схлопотал.

— За то, что спилили? — удивилась Надя.

— А за что еще? Вон какой красавец стоял, выра­сти-ка такой заново!

— Ох, устала я, Леша. И руки окоченели.

— Так тебе и надо. Не будь глупой.

Ее стирки Лешку влили. Уж и не упомнить, с кого началось — кого первого Надя пожалела и пред­ложила состирнуть рубаху. Потом на грязь свою пожа­ловался другой — она и его пожалела. Дальше — боль­ше. Теперь вот целыми корзинами таскает.

— Постыдилась бы. Ты что — банно-прачечный трест?

— Что же тут стыдного, Леша? Надо же ребятам что-то доброе сделать.

— Интересно. А вот мне ты хоть раз стирала?

— Нет, Леша. Но ведь ты... Давай, я с удовольст­вием.

— Да я не про удовольствие!! Я про совесть. У кого ее не хватает, те и взваливают на тебя. Надя такая, она добренькая, она никому не откажет. Шляпа, вот ты кто!

— Хм,— сказала Надя и покрутила головой. Уста­ло отерла она пот с лица, размазывая комарье и кровь.

— Ты что, не мажешься «датой»?

— У меня нет.

— Как это нет? Всем выдавали.

— Очень просто нет. Ребятам отдала на лесопилку, у них нехватка.

— Ох, Надежда, Надежда! — по-отцовски вздох­нул Лешка и, вытащив из кармана, протянул ей баллончик с репеллентом.— Держи и больше никому не отдавай.

— Спасибо. А ты?

— Я себе достану. Ну, как ты со своей «компаньемкой»?

— Ух, знаешь, до чего боевая женщина! Правда, грубая — матерится, как десять мужчин. И взбалмош­ная. Но вообще-то она хорошая, душевная.

— У тебя все хорошие.

— Почему все? Не все.

— Например?

— Ну... бывают же... Смотри кто идет.

К ним с полотенцем на шее подходил Слава Нови­ков— направился на озеро помыться. Ему в эти дни доставалось. Старшим радистом Слава так и не стал. Прилетел второй радист — и тот не стал. А на днях с еще двумя парнями явился дядя Кузя, Кузьма Пет­рович — вот он и стал начальником узла связи. Ему было но занимать ни опыта, ни энергии. Срочно нача­ли монтировать телефонный коммутатор, потянули ли­нию от Тунги, и хоть Слава пытался взбрыкнуть — дескать, я не какой-нибудь телефонист, а дипломиро­ванный радист,— дядя Кузя быстренько его прижал. Сейчас, видать, Слава возвращался с линии — был потный и грязный, с налипшей на штаны паутиной с хвойными иголками.

— Привет бездельникам! — помахал он полотен­цем и, подойдя, тоже уселся на пень.—Ты что, Новожил, тоже в прачки записался?

— Ага,— сказал Лешка.

— Вы бы хоть по гривеннику за штуку брали — через полгода автомобиль.

— Гони,— тут же потребовал Лешка, вытягивая из корзины, малиновую рубашку Славы.

— За мной не пропадет. Верно, Надя?

— Ну ладно, Леша,— поднялась Надя,— пойдем. А где же Смелый? Смелый, Смелый!

Из подлеска вынырнул ее верный пес. Теперь он был ухожен, чист, в нем появилась некая степенность.

Но что это?.. За ним из кустов скользнула еще одна лайка — тощая, квелая, со свалявшейся шерстью. Она выскользнула из кустов и остановилась, чуть присев на задние лапы,— глядела настороженно и робко.

— А ты откуда, милая? — удивилась Надя.— Ну иди сюда, иди, не бойся.

— Тоже пополнение,— сказал Слава, сплюнул и двинулся к озеру.

Этого ждали долго, ждали с нетерпением, и когда наконец стало вдруг известно, что девушки прилетят завтра, братву охватило волнение. Сначала один, по­том другой, третий потихоньку, неприметно взялись за одежонку — кто штопал, кто чистил, а потом и пого­ловно все аврально принялись за свои туалеты. Дель­фина ходила по вагончикам с довольной улыбкой, по­ощряла :

— Правильно, женишки, девчата аккуратных лю­бят. А мусор это чей под нарами? Кто дежурный? Да­вайте, хлопчики,— наводить чистоту, так наводить. Ве­нички, метелочки — быстро!..

Повытаскивали ребята бритвы; ножницы шли на­расхват. Многие роскошные бороды полетели в этот день на ветер. Тимка Грач, считавшийся мастером па­рикмахерского дела, осаждаем был кучно. Предпочте­ние он отдавал ребятам из десанта и, заметив Лешку, предложил с охотой:

— Давай, Новожил, и тебе наведу красоту.

Еще несколько дней назад Маныгин обронил: «Леша, ты что же не побреешься?» Лешка от удоволь­ствия даже зарделся, но возразил грубовато: «Какое там бритье! Пушок».— «Не скажи. Борода настоящая». Это было приятно; побриться Лешка уже давно меч­тал, да все не решался, и стыдно было попросить у кого-нибудь бритву, скажут: куда тебе!.. А тут вот Тимка сам предлагал.

— Ну, давай,— сказал Лешка небрежно.

Теплая намыленная кисточка бархатно огладила лицо; Лешка сильно скосил глаза вниз, наблюдая,как пышная пена вспучивается на щеках. Бритва, чуть ше­лестя, нежно прошлась по коже... Потом Тимка заклацал ножницами над головой. — На, любуйся.— Он протянул малюхонькое зер­кальце.— Чаевые выдашь, когда первая дюжина дев­чат влюбится.

В пожелтевшем зеркальном прямоугольничке по­явилось перед Лешкой вполне знакомое худощавое лицо — светлые, чуть срыжа лохмы, вздернутый нос, тугой подтянутый подбородок. И — ни следа того худо­сочного, детского пушка. Хорошо, если б посильнее впали щеки, обозначились бы суровые складки у рта и, черт с ней, появилась бы щетина — не пушок, а ядре­ный мужской волос. Но и так было неплохо.

— Спасибо, Тим,— сердечно сказал Лешка.

А тому и отвечать было некогда: бритва уже ходи­ла по физиономии очередного «клиента».

После ужина в «Северянку» была занаряжена спе­циальная бригада — вытаскивать мусор, подметать полы, расставлять мебель. Там же трудились электри­ки и столяры, подчищая недоделки. Проработали до полуночи, а грязи все равно осталось изрядно...

Если бы Сима Кагальник не улетел накануне по хлопотным своим снабженческим делам, он мог бы с горестью констатировать, что производительность тру­да назавтра опустилась ниже всяких допустимых пре­делов. Все ждали вертолетов, разговоры крутились только вокруг этого, и разговоров было больше, чем работы.

Когда появился над тайгой длиннохвостый стреко­чущий летательный аппарат, по троякам и без троп к вертодрому ринулись самые нетерпеливые. Десятка два ребят столпились у края посадочной площадки, из-за Карданова не смея подойти поближе к севшей машине. Но, едва возникли в дверном проеме и начали спус­каться по трапу девчата, удержу уже не хватило — все бросились к прилетевшим, подхватили чемоданы, сумки, узлы и так уж и провожали девушек до самого поселочка. Прибывших прежде всего кормили обедом, и у вагончика-столовки все время околачивались пар­ни — кто торчал на ступеньках входа, кто сидел в сто­ронке; курили, точили лясы, упражнялись в остро­умии.

«Северянке» девушки обрадовались и тут же при­нялись наводить чистоту. Дельфина снабдила их вед­рами и тряпками, началось мытье полов до блеска. Парни подтаскивали со склада матрацы, простыни, одеяла, а те, что были посмелей и попроворней, тоже взялись за ведра. Работа на стройке окончательно «на­крылась», и начальство махнуло рукой: стихия!

Лешка, понятно, тоже был не прочь поглазеть на девчачье пополнение, но он выдерживал характер. Да и дела не пускали.

Вскоре, после того как прибыл первый вертолет, в «предбанник» зашел какой-то незнакомый мужчина лет тридцати, в рабочих сапогах, с плащом на руке и полевой, давнего военного образца сумкой через плечо.

— Привет,— сказал он.— Анатолий Васильевич у себя? — И, не дожидаясь ответа, толкнул дверь в ка­бинетик управляющего; двигался он вроде лениво, за­медленно, а прошмыгнул — Лешка и моргнуть не успел.

Через пару минут Маныгин попросил принести из производственно-технического отдела месячные свод­ки и, когда Лешка зашел к нему с нужными папками, усадил его за столик в углу:

— Сделай, Леша, быстренько выписки по объек­там— план, выполнение, трудозатраты. Это для Корнила Зотовича, он из газеты.

Лешка про себя подивился дремучему, не совре­менному имени приезжего и с любопытством взглянул па него. Тот, стоя у окна, неспешно набивал табаком трубку.

Газетного корреспондента до этого Лешка видел только один раз — приезжал к ним в совхоз из район­ного центра делать фотоочерк. Маленький, шустрый и очень разговорчивый, он полдня бегал по фермам, ез­дил в поле, заглядывал в дома и все щелкал аппаратом и строчил, что-то строчил в блокноте. Потом в район­ной газете под заголовком «В труде, как в бою» появи­лись три фотографии. На одной из них батя стоял с Мусамбаем и дедом Пантюхой; подпись поясняла, что ветераны труда такие-то обсуждают с совхозным бух­галтером хозяйственные дела. На втором или, как там у них, третьем плане, возле штабеля досок смутно вид­нелись мальчишечьи фигурки. Что за человеки — раз­личить было почти невозможно, но Лешка-то знал, что это он с Джафаром. Газетку батя хранил в папке, где лежали две его палеонтологические заметки из жур­нала «Природа».

Делая выписки из документов, Лешка прислуши­вался к разговору Анатолия Васильевича с корреспон­дентом. Судя по всему, они были знакомы и раньше и теперь беседовали запросто, как товарищи.

— ...Можно, конечно, и о героизме фанфарить,— говорил Маныгин,— только зачем он нужен, этот «ге­роизм»? Ребята действительно выкладывались полно­стью я не хныкали. Но ведь какая получается цепоч­ка? Вот задержали почти на два месяца наш десант, всё волынили, решали — надо ли и когда. Задержали десант — задержалось и строительство дорог. Хлюпали уже весной. Героизм? Может быть. Только мы из-за этого знаешь сколько техники утопили! Не скажу. Ах­нешь. А если в газете напишешь — не сносить мне головы. Мне. А не тем, кто решал.

— В жилетку плачешь? — усмехнулся Корнил Зотович.

— Плакать я давно разучился. Просто делюсь... Или вот возьми изыскательские работы. Почему о них должна болеть моя голова? Задание на них обязан дать заказчик, результаты передать проектантам, а те — заложить в проект. А у нас? До сих пор нет полных данных ни по почвам, ни по грунтам, совсем нет по воде. Берем пока из озера, а что за вода — не знаем.

— Ну и проектировщики, наверное, как обычно...

— А! — махнул рукой Маныгин.— Как всегда. За­паздывают. Кроме того, нет проектов ни на гостиницу, ни на больницу, ни на аэропорт. Не говорю уже о книжном магазине. А сами-то, небось, книжки чита­ют... Мы, конечно, выкручиваемся, проектируем сами, но это — и лишние накладные расходы, и шишки на голову. Опять «героизм», опять пупы надрывать. Из-за просчетов в планировании. Запланированный героизм!..

Корреспондент снова усмехнулся :

— Видишь ли, Анатолий Васильевич, тут ведь — как в бинокль смотреть: можно повернуть так, а мож­но этак. Факты одни, а оценивай их как хочешь. Напиши: «План мы выполнили, но у нас были боль­шие трудности». Это грустно, это настораживает. На­пиши чуть по-иному: «У нас были большие трудности, но план мы выполнили!» Эго звучит уже гордо, А?

Маныгин глянул на него исподлобья и ничего не ответил.

Лешка уткнулся в бумаги. Так откровенно и резко Анатолий Васильевич еще не высказывался. Во вся­ком случае Лешке слышать не доводилось. Вон, ока­зывается, как оно повертывается...

— Ну ладно,— встал Корнил Зотович.— Я пойду осмотрюсь. С людьми поговорю. Ты вот начальство свое ругаешь — послушаю, что о тебе говорят.

— Провожатый нужен?

— Зачем? Разберусь. Что не пойму — спрошу... Я, товарищ Леша, за выписками потом к вам зайду.

В дверях корреспондент столкнулся с Бурзаловым. Тот просунул голову, осмотрелся.

— Извините, Анатолий Васильевич, там Новожи­лова спрашивают.

— Кто?

— Девушка какая-то, из новеньких. В «Северянке».

— Какая еще девушка? — нахмурился Лешка.

— Не знаю. Мне ребята сказали. Ищет Алексея Новожилова.

Лешка недоуменно пожал плечами.

— Во, брат, как! — улыбнулся Маныгин.—Закон­чишь — дай выписку мне, а сам пойди. Может, род­ственница какая-нибудь.— Он подмигнул...

В «Северянке» было суетливо и шумно. Здесь гром­ко разговаривали, перекликались, в какой-то комнате пели. И было множество девчат — Лешке казалось: так много сразу он видит впервые. Кто в брючках, кто в юбках, в платьях, русые, брюнетистые, рыжие, они мельтешили перед ним, и все были очень краси­вые. Но только никто из них не обращал на него ника­кого внимания. Лишь одна спросила на ходу:

— Ты что, парень, потерял? Вчерашний день? — фыркнула, рассмеялась и прошла мимо.

Что же было делать? Подходить ко всем по очере­ди: «Товарищ, вы меня не спрашивали?» — «А вы кто такой?» — «Алексей Новожилов».— «Ха, это ваш ме­тод знакомиться?»

Лешка решил сматываться. Нечего тут чучелом торчать. Кому надо его — найдет.

Вдруг позади грохнуло, и кто-то вскрикнул:

— Леша!

Он обернулся и увидел, что, бросив один конец кровати, которую она несла с подругой, к нему про­тянула руки... Лена Поливина. Опешив, он не сразу шагнул ей навстречу. А она уже через мгновение была рядом, схватила его за плечи, заглядывала в глаза и повторяла:

— Леша. Леша! Леша...

Он ухмылялся растерянно и бессмысленно. Лена, опамятовавшись, наконец отпустила его, даже отсту­пила на шаг и рассматривала жадно с головы до ног. Тихая улыбка легла на ее лицо, рукой она непрестанно отводила со лба свои белокурые, почти льняные во­лосы.

— Ну, Ленка, нашла? — спросила ее подруга, в упор рассматривая Лешку.— Вы идите погуляйте, мы с девчонками тут сами все сделаем.

Они вышли из дома и остановились. Теплая волна накатила на Лешку. Лева, прежняя Лена стояла перед ним и щурила большие свои серые глаза — не то от солнца, не то еще от чего. Странно, но Лешкина память в эти минуты начисто выключила многое, что было у него связано с Леной. Он не вспоминал сейчас ни пер­вых ее робких ухаживаний, ни того пожара в овчар­не, когда она спасла его, бросившись под горящую балку, ни свидание, на которое вызвала его записочкой в березовую рощу, ни того, как они танцевали на про­щальной вечеринке, когда уезжали Джафар и Димка Бородин. Ничего этого Лешка сейчас не вспоминал. Просто перед ним была девчонка из их поселка Сов­хозного, дочь агронома Лена Поливина, отличная плов­чиха, с которой в компании дружков проводили они целые дни на берегах степной речушки, на пыльной поселковой улице изображали «тропинки далеких пла­нет», лузгали семечки у клуба, ездили на грузачах в родную школу-интернат.

И потому первое, что спросил Лешка, было:

— Ну, как там в Совхозном у нас?

— О, все хорошо! Я тебе письмо от родителей при­везла. Все здоровы, Виталий Иванович на днях начал работать, повеселел. Вера Никандровна по-прежнему фельдшерит у себя в больничке. Да ведь ты это зна­ешь...

— А ребята?

— Джафар на каникулы еще не приехал. Димка в своей летной школе. Татьяна готовится в институт.— В голосе ее прошелестела сухость.

Только тут Лешка сообразил, что ведь сама-то Лена мечтала после десяти классов пойти в университет, тоже, как Лешка, учиться на гидрогеолога. Ведь экза­мены в вузах еще и не начинались, как же она тут очутилась?

— Постой,— сказал он,— а как ты очутилась здесь?

— Приехала, и все.

— Нет, серьезно.

— Серьезно. Взяла в райкоме путевку — и при­ехала.

— А университет? И как ты попала именно сюда?

— Университет, я решила, обождет. А сюда, если честно, попала с трудом. В Тюмени три дня в обком комсомола ходила. Работает, говорю, в тайге такой парень, Леша Новожилов, мне вот надо к нему.

— Ну да?

— Да, точно... Леш, а в озере вы купаетесь?

— Хм, интересно... Кое-кто купается, а я еще нет, вода холодная.

— Боишься?? Обязательно выкупаюсь. А где ты работаешь, покажешь?

— Что там смотреть? Стол, стул, машинка...

— Ну интересно же мне! Покажи.

«Э,— подумал Лешка,— а ведь это уже не та за­стенчивая, тихонькая Лена. Изменилась».

Ему не хотелось вести ее в свой «предбанник»: уви­дит — обычный секретаришка у начальства, еще Маныгин кнопочку нажмет, звоночек зазвонит... А в то же время хотелось: пусть табличку на двери посмот­рит, все-таки внушительная табличка.

— Ладно, идем,— буркнул Лешка.

На табличку Лена действительно сразу обратила внимание.

—• Смотри-ка,— сказала она,— и верно ведь, по­мощник начальника. Здорово!

— Что я, врать буду? — покраснел Лешка.

Его комнатку она оглядывала с. пристрастием и, должно быть, с удовольствием. Неумело постукала по клавишам пишущей машинки.

— Сам печатаешь? Наверное, хорошо научился? Я помню, в школе ты для стенгазеты печатал. Одним пальцем.

— Ага,— кивнул Лешка.

Лена крутнулась по комнатке, уселась на его место, кулаки поставила на стол и, меняя голос и растя­гивая слова, сказала:

— Сей-час я бу-ду отдавать распоряжения!

Тут из своего кабинетика вышел Маныгин.

— Леша,— мельком взглянув на Лену, сказал он,— есть одно дело. Преображенский уехал в Тунгу, а про листовки, похоже, забыл. Надо, чтобы Новиков быстренько изобразил вот этот текст по решению вче­рашнего штаба. Экземпляра бы четыре. Сделай.

Теперь, когда людей на стройке стало много, засе­дания штаба по радио у ясе не передавались, и о самом важном из решений сообщали коллективу листовками.

— Ладно,— сказал Лешка,— сделаю,— и с благо­дарностью подумал, что вот Анатолий Васильевич, словно что чуял, не позвонил ему, не вызвал к себе, а вышел сам.

— Вы не ко мне? — повернулся Маныгин к Лене.

— Нет, Анатолий Васильевич, это моя... мой... моя знакомая, — пояснил Лешка. — Лена Поливина из на­шего совхоза. Она меня и спрашивала давеча.

— Маныгин,— протянул тот руку.

— Лена.

— Значит, к нам работать?

— Да.

— Специальность есть?

— Штукатур.— Лешка с удивлением посмотрел на нее.— У нас райком еще весной организовал на обще­ственных началах курсы, я закончила, есть удостове­рение.

— Вот и отлично, работы вам будет скоро много,— Маныгин с улыбкой оглядел их.— Ну? Что ясе ты, Леша? Показал бы своей знакомой стройку, рассказал о наших делах. А по дороге заглянешь к Новикову...

Слава не столько смотрел в текст, который передал ему Лешка, сколько глазел на Лену.

— Вы, наверное, спортом занимаетесь? — поинте­ресовался он.

— Нет. Как все. А что?

— У вас точеная фигурка.

— А у вас — язык. Идем, Леша.

Это Лешке понравилось — что она его обрезала.

— Слушай,— сказал он, направляясь к «Комари­ку»,— выходит, ты не с бухты-барахты, а заранее решила на стройку податься, раз курсы закон­чила?

— Конечно, заранее. Я такой человек, все обду­мала. Это ведь только у тебя импульсивный характер.

— Дался вам мой характер!

— Кому это «вам»?

— Да вон недавно Карданов,— это комиссар наш, вообще-то хороший мужик,— тоже о моем характере высказывался. Дескать, эмоции преобладают.

— Умный у вас комиссар.

Нет, она определенно изменилась. Даже язвить на­училась. А фигурка у нее... действительно...

— Дай руку,— сказал Лешка,— тут, видишь, еще мостки не положили. Раньше это называлось у нас тропинкой Мужества.

— Ох уж и мужества!

— Весной знаешь какая тут болотина стояла... По шею. С кочки на кочку, а потом в топь.

Она посмотрела на него внимательно.

— Леша, а если честно, трудно было?.. Ну, все это, вначале.

— Да нет... Конечно, бывало всяко, но в общем — нормально.

— «Нормально, нормально»,— передразнила она.— А, черт! Совершенно невозможные зверюги! У меня уже все руки в волдырях.

Лешка спохватился и вытащил баллончик с «да­той».

— Подожди-ка. Дай я тебя опрыскаю. Только глаза закрой.— Он склонился поближе и увидел, какая у нее чистая нежная кожа.— Вот так. Вам эти прыскал­ки тоже выдадут, немножко помогает. А накомарник будут давать, сетку такую — не бери. Жарко в нем, душно, и мошкара все равно пробивает.

— Слушаюсь, товарищ начальник. Спасибо.

— То-то,— сказал Лешка и увидел, что у начала мостков стоит Надя, наблюдает за ними.— Привет! — вяло выкрикнул он.

— Привет, Леша. Познакомились? — В ее голосе ему почудился укор.

— Что значит познакомились?— мгновенно нахох­лился Лешка.— Целый век знакомы, в одном поселке жили... Это Надя Голышева, я тебе о ней писал.

— Вон вы какая,— сказала, протягивая руку Лена, и было непонятно — какая.

— Землячка — это хорошо.— Надя зачем-то тере­била свою челочку и из-под руки оглядывала Лену.— Теперь Леше веселее будет.

— А он что тут, грустит?

— Не грустит, а серьезный очень.

— Которые серьезные, тех в болото?

Это подошли Васька Медведев и Виттоня; в спе­цовках, пахнущих машинным маслом, они топали из мастерской.

— Ишь ты,— сказал Витюня,— начальство, так сразу двух девочек охмуряет. Очень он серьезный, Надюня? С серьезными скукота. Вот мы, бичи, народ веселый.

Васька молчал, только искоса поглядывал на деву­шек.

— Бичи — это что такое? Плетки? — спросила Лена.

— Бич — значит бывший интеллигентный чело­век,— с готовностью отшлепал губами старую остроту Витюия и осклабился.— Это Василий Медведев, мой друг, механик по должности, человековед по профес­сии. А я его верный помощник с прекрасным именем Витятюня. А вас, белокурочка, как зовут?

Лена растерянно назвалась.

— И прекрасно, Леночка, будем знакомые. Ваш ка­валер, наше начальство, надеемся, не будет в обиде. Если вам...

— Хватит,— негромко сказал Васька, и Витюня зашлепнул рот.— Надюша, ты мне обещала книжечки, почитать хочется.

Его друг и помощник хихикнул. Надя улыбнулась виновато:

— У меня, Вася, мало что осталось. Ну пойдем, если время есть, посмотришь.

Они двинулись но мосткам, Витюня на прощанье сделал ручкой.

— Он пьяный или дурак? — спросила Лена.

— По-моему, ни то, ни другое...

— А бич—это что?

— Бродяга и халтурщик.

— Это на комсомольской-то стройке? Ты что?

— Внимание! — раздалось из динамика у кафе.— Внимание! Объявляется пожарная тревога. Очаг огня в двух километрах от нас на юго-запад. Всем началь­никам участков выделить по десять мужчин добро­вольцев. Сбор — немедленный — на Главном проспекте у здания управления. Повторяю...

— Что это, Леша? Какой пожар?

— Лес горит.

— Где? Надо бежать туда!

— Хм.— Лешка хотел сказать что-нибудь шутли­во-едкое, но вспомнил, как год назад бросилась Лена за ним в огонь и как потом, обожженная, со сломан­ной рукой, лежала у его мамы в больничке.— Ты не тревожься. Это у нас не впервой. Слышала, людей со­бирают немного, значит, очаг небольшой. Ты иди к себе, а я все-таки побегу в управление.

— Яс тобой!

— Нет! К себе иди, к себе. Пока. Вечером уви­димся.

Он бросился назад, к тропинке Мужества, и побе­жал легко и быстро. Лена смотрела вслед, пока он не скрылся за деревьями.

Было весело, было празднично, было хорошо. И даже, когда пели, Лешка подпевал, азартно разма­хивая руками, словно бы дирижируя, хотя портвейна выпил чуть-чуть.

А сначала идти на открытие «Комарика» он не хотел.

Вечер, чтобы избежать тесноты, решили провести «в две смены» и заготовили по трешке штука специ­альные билеты, зеленые и розовые, Лешка их и печа­тал. А распределением занимался Дим Димыч. И так получилось, что Лене досталось идти в «зеленую» сме­ну, а Лешке в другую. Он мог бы, конечно, поменяться с кем-нибудь, но не захотел. «Подумаешь, событие! Ничего не случится, если и не пойду». Но не тут-то было: братва взяла его под обстрел. Кто просто уго­варивал, кто подначивал, а кто и на сознательность жал:

— Что ж зто, строили все вместе, а теперь ты в кусты!

— Да мне и надеть нечего,— уже сдаваясь, отго­варивался Лешка.— Вон вы все какие, только фраков не хватает, а у меня даже белой рубашки нет.

— Обязательно надо белую?

Впрочем, Дим Димыч тотчас выдал ему рубашку. Рукава были коротковаты, Лешка их подвернул, засу­чив. Слава презентовал шикарный галстук. Пиджак, ввиду его ветхости, решено было не надевать.

Уже у кафе его подхватила под руку Лена. Лешка удивился:

— Ты ведь уже отгуляла свое.

— Поменялась! — Она весело помахала розовым билетом.

Столики были накрыты празднично, на каждом красовались две бутылки портвейна — по стакану на билет. Это расстарался Сима Кагальник, который соб­ственной персоной, хотя и вовсе не по этому случаю, вновь появился в управлении.

За столиком Лешка уселся с Леной, Дим Димычем и Надей. Одну бутылку у них за горсть конфет выменял Витюня. Потом Васька Медведев, причесанный, наду­шенный, галантный, увел к своему столику Надю, а взамен посадил Симу.

На низенькой эстраде играли на гитарах каменщи­ки из Подмосковья. Сима пытался объяснить Лене преимущества, которые несет с собой экономическая реформа, но благие его намерения разбивались о на­стойчивость танцоров. Девушек все-таки оказалось не­хватка, Лену приглашали наперебой; Лешке удалось пройтись с ней всего разок. Дим Димыч организовал простенькие аттракционы: вслепую срезали подвешен­ные на ниточках сладости к набрасывали кольца на толстый чурбак. Потом он начал вытаскивать на эст­раду певцов — когда-то успел вызнать голоса,— выта­щил и Симу, тот несильным, но очень приятным тено­ром пел украинские песни.

— Карузо, Лемешев, Козловский! — похвалил его Слава Новиков, и Сима вдруг засмущался и поспешил на свое место.

Было шумно, весело, празднично.

Витюня, изрядно насосавшись портвейна, пытался пригласить Лену, она отказалась...

— С управляющим, значит, танцевала, а со мной, выходит, нет? — Нижняя губа его отвисла.

— Вы же человек, бывший,— усмехнулась Лена,— с бывшими неинтересно.

— Фирлюнтихфляй, бэмц! — непонятно выговорил Витюня и отправился искать себе пару.

Лешка повел Лену на вальс.

— Сбежим? — заговорщически шепнула она.— На озеро сходим, погуляем...

Озеро лежало тихое-тихое. Вокруг струилась свет­лая серебристая мгла. Солнце было где-то над горизон­том, припало за тайгой к далекой тундре и освещало небо, а небо — землю.

— Вот так бы все идти, идти,— сказала Лена,— прямо к солнцу.

— Солнце, оно крутится вокруг Земли.

— Ох, ты, астроном. Вокруг Земли!

— Ну, я по-житейски.

— В тебе, Леша, появилось что-то от мужичка. «По-житейски»... Очень здесь холодно зимой?

— Под сорок бывало.

— Ничего себе, славно! Давай сядем...

Они предусмотрительно захватили с собой курт­ки — от комаров, и это было хорошо. Комарики позва­нивали густо. Чуть слышно, с легким придыханием и шорохом, плескалась у ног вода.

— Леш, а ты бы хотел поставить на берегу такого вот озера избушку и жить?

— А мы не на берегу живем?

— Костяной ты, что ли? — В горле ее булькнул смех. — Я говорю, избушку. С печкой, с полатями. И чтобы вокруг — ни души. Только лоси бродят, бел­ки скачут...

— ...и медведь,— закончил Лешка.

— Ну и медведь. А что?

— Скучновато будет... Ты мне толком-то не объ­яснила, почему все-таки в университет решила не поступать?

Она знобливо потянула на себе куртку, плечом при­валилась к его плечу.

— Ох, Лешка, верно ты костяной. Ну неужели не понимаешь? За тобой я поехала! Куда ты, туда и я.

А ведь похоже. Как это он сразу не догадался? Ему сделалось немножко страшно. Лешка вспомнил, как приехал Василий в отпуск, они валялись вдвоем в березовой роще, слушали лопотание листвы, и вдруг брат, не открывая глаз, сказал: «А ведь она тебя лю­бит». Лешка сжался весь, будто под занесенным но­жом, и осевшим голосом спросил: «Кто?»—« Лена... А ты, видать, к Тане Синельниковой тянешься, да?» И вспомнилась Татка — красивая, дерзкая, с каприз­ными бровями-щеточками, ио вспомнилась как-то хо­лодно, бестрепетно.

Лена жалась плечом к его плечу. Лешка боялся шевельнуться.

Негромко захрустел под неспешными шагами мел­кий валежник. Кто-то шел к берегу. Лена откачнулась от Лешки. Послышалось негромкое хрипловатое бор­мотание и приглушенный девичий смех. Потом голос Нади сказал:

— Ну что ты! Нельзя так... Ой, Вася...

Лешка громко кашлянул. Все стихло. Но нена­долго.

— Плацкартные места уже заняты. Прогульнемся чуток дальше.

Васька сказал еще что-то, Надя опять засмеялась. Снова валежник захрустел.

Лена встала:

— Ну что, Леша, пойдем? Нагулялись, и комары... Он двинулся за ней. У «Северянки» Лена сказала: — Спокойной ночи, мужичок. Напугала я тебя? Не бойся, я пошутила.— И побежала в дом.

Лешка постоял немного, в душе было смутно, по­том пошел к себе.

Ребята еще не спали, только что вернулись из кафе. Антоха Пьянков, завернувший к ним, сидел на крова­ти Преображенского и объяснялся ему в любви. Шея у него была красная, глазки поблескивали — видно, пе­рехватил у кого-то лишний стаканчик.

— Хоть ты интеллигенток, комсорг,— говорил он,— а я тебя люблю. И веселый ты, черт, пляшешь хорошо. Вот так.— Антоха попытался изобразить, по почел за благо плюхнуться обратно на кровать.

— Вот чем надо завоевывать массы — ногами! — хохотал Дим Димыч.— Леша, ты куда исчезал?

— Да так...

— Тайна, покрытая кисеей белой ночи,— снасмешничал Слава.— Имя той тайны...

— Брось,— поморщился Аникей.— Тайна так тай­на, и нечего лезть.

— Ах, подумаешь, какой секрет и какие мы пра­ведники! Ладно, Новожил, гони галстук. За успех с тебя причитается.

Лешка отдал галстук Славе, рубашку — Дим Димычу, подумал, разделся до конца и шмыгнул под оде­яло.

— Ну-у,— сказал Антоха.— Новожил у нас инди­видуум. В комнате гости, а он — спать.

— У нас, Антон, демократия.— Дим Димыч под­сел к нему, обнял за плечи.— Будем считать, что гость ты мой. Хочешь, напою чаем? Конфеты есть.

— Ну да, буду я удовольствие разбавлять чаем! Если бы ты что другое выставил... Ладно, тоже пойду на боковую. Оревуар!

— Ты смотри,— засмеялся Слава,— какой образо­ванный стал!

— Не боись,— довольный, обернулся с порога Ан­тоха,— как-нибудь и мы...—и тихонько вышел.

Хлопнула далекая входная дверь, кто-то прото­пал по коридору, и все стихло.

«Как же это понимать, что ты поехала за мной?» — спрашивал Лешка Лену.

Она улыбалась:

«Люблю тебя».

«Нет, серьезно?»

А к чему спрашивать! Ведь знает он, прекрасно знает, как надо это понимать, только сознаться боит­ся... или не хочет?..

— А что, он парень ничего, еще пообтешется,— неожиданно сказал Дим Димыч, и кровать под ним заскрипела.

«Сейчас будет монолог минут на десять»,—поду­мал Лешка: этот Преображенский, если у него было хорошее настроение, любил поговорить перед сном.

— Вот мы все к нему: Антоха, Антоха,— продол« жал Дим Димыч,— а почему не Антон или даже Антон Николаевич? У человека надо разбудить уважение к себе.

— Чего не надо, того не надо,— вставил Слава,—• он как раз только себя и уважает.

— Ну если показать, что уважают и другие, у него в душе произойдет поворот.— Кровать заскрипела сильнее: Дим Димыч воодушевился.— Отношением других Антон станет дорожить. Это, я вам скажу, психология. Научится человек дорожить мнением кол­лектива — и все, уже наш. В нем есть здоровое ядро, помяните мое слово, мы из Антохи выкуем полноцен­ную социалистическую личность. Тут ведь что важно?..

Лешка почувствовал, что кто-то сел на его кровать, и открыл глаза. Светлая серебристая мгла заливала комнату; к нему совсем близко склонился Аникей; он еще, оказывается, не раздевался.

— Ты Надю, когда бродил, не видел?

Лешка смотрел на него, молчал. В серебряном полу­свете лицо Аникея было бледным.

— Не,— тоже шепотом ответил Лешка,— не видел.

— Куда-то подевалась.

— Спать, наверно, ушла.

— Может быть...— Аникей медлил, видно, хотел сказать что-то еще, но поднялся, шагнул к постели.

«Почему же я соврал?.. А я и верно ее не видел. Может, это и не Надя была, поблазнилось мне... И то, что Лена говорила, поблазнилось...»

С утра Маныгин назначил экзамен двум девицам, каждая из которых заявила, что хочет работать маши­нисткой. Одна была беленькая, звалась Татой, другая, черненькая, была Нага. Беленькая была красивая, чер­ненькая — нет.

— Давай, Алексей, какой-нибудь текст, страницы две, три, пусть стучат, а ты засекай время, потом по­смотрим на опечатки.

На столике вместо «Эрики» стояла уже новая ма­шинка, солидная, с широкой кареткой «Олимпия». Нага попробовала клавиши и сказала:

— Тяжело на ней будет, неразработанная.

Маныгин покосился на нее и ничего не ответил, кивнул Лешке:

— Давай,—и ушел в свой кабинетик.

Первой за машинку села Тата. У нее была изящная прямая осанка; длинные пушистые ресницы, когда она косила взгляд на текст, мягко подрагивали. Печатала Тата быстро и уверенно, Лешка позавидовал... Пата села за стол как-то неуклюже, бочком, долго вчитыва­лась в текст и только потом начала стучать по кла­вишам. Впрочем, и она справилась с работой быстро. Лешка следил по часам: черненькая отстала от под­руги всего на двадцать секунд.

Он взял готовые листки, поставил на одном «Н», на другом «Т» и разложил перед собой. Ему было до стыда неловко — экий экзаменатор!

— Нам как,— спросила Тата, красиво откидывая длинные волосы назад,— здесь подождать или, может, погулять?

— Погуляйте,— обрадовался Лешка,— я еще уп­равляющему покажу.

Он принялся вычитывать готовый текст. Неплохо, по две опечатки. Волновались, а так, наверное, и луч­ше могут... Кого же выбрать? Они и по документам были ровня. А если одну машинисткой, а другую — се­кретарем?

Лешка положил листы перед Маныгиным:

— Вот, Анатолий Васильевич, готовая мне смена. Одну — машинисткой, другую — секретарем.

Маныгин просмотрел листы, пометил еще какую-то опечатку, пропущенную Лешкой, поинтересовался:

— А по быстроте?

— Наташа, которая черненькая, на двадцать се­кунд медленнее.

— Ага,— словно бы удовлетворенно сказал Маны­гин.— Ну, и которую бы ты рекомендовал машинист­кой.

— Черненькую.

— Почему?

— Она, Анатолий Васильич... ну, как сказать? Не такая смазливая, значит, лучше будет стараться.

Маныгин широко улыбнулся:

— Леша, ты гениальный начальник канцелярии. Психолог! И — быть по сему. Так и передай.

— А вторую, беленькую эту, секретарем возьмете?

Маныгин досадливо поморщился:

— Ты, Леша, что — портвейна вчера хватанул? Не проспался? Есть у меня секретарь, помощник есть. И все. Иди. Обжалованию не подлежит.

На новом своем рабочем месте Ната устраивалась обстоятельно. Она долго устанавливала, передвигая машинку, по-своему разложила копирку и писчую бу­магу, повыше устроила сиденье, положив на стул три конторских книги. Потом села, осторожно, кончиками пальцев, поправила смешную мальчишески короткую прическу, сказала:

— Я готова, Алексей Витальевич. Какая будет ра­бота? — и ужала вниз пухлую верхнюю губенку.

— Какой я Витальевич? — опешил Лешка.— Про­сто Алексей.

Она посмотрела на него внимательно и очень серь­езно, согласилась:

— Хорошо. А меня зовите Наташей. Ната — это противно, это меня Таня так называет.— И упрямо, напористо повторила: — Я готова. Какая будет ра­бота?

Работы он дал ей вдосталь. Наташа набросилась на нее, ухватилась жадно, согнулась, нависнув над машинкой худенькими плечиками, словно боялась, что машинку у нее могут отобрать. Она стучала старатель­но и быстро, вся отдавшись работе, и лишь изредка бросала на Лешку настороженно-испуганный взгляд, будто хотела спросить, хорошо ли, ладно ли она справ­ляется.

Лешке Наташа мешала. Просто он не привык, что вот тут кто-то еще, кроме него, стукотит. Дела было довольно много. Маныгин велел ему приготовить выпис­ки из документов НТО для подготовки транспортного графика, написать несколько официальных бумаг в субподрядные организации — все у него не клеилось. Надо бы еще сходить к Селиванову в УМ-2, он со сво­ими управленцами размещался в одном из вагончи­ков — и туда ноги не шли: Лешке и хотелось увидеть Лену, и почему-то он этого боялся, а кто знает — вый­дешь, и вдруг встретится...

Дверь с треском распахнулась — ворвался Маны­гин. За ним шел Тимка Грач. Он был в замасленных брезентовых штанах, в старенькой, тоже нечистой ков­бойке, и кепка на голове была потрепанная и грязная. Недавно Тимка перешел на бульдозер и хвалился, что заработок у него «блеск — не то слово».

— Новожилов, зайди тоже,— рявкнул Маныгин и стремительно-тяжело прошагал в кабинетик.

«Что случилось?» — глазами спросил Лешка у Тимки. Тот беспомощно и виновато развел руками и шмыгнул вслед за начальником.

Маныгин сидел за столом недвижно-каменный, как сфинкс. Только взгляд его свирепо буравил Тимку.

— Пиши, Новожилов, приказ,— сказал он, не сво­дя глаз с Тимки.— Пиши так: бульдозериста Грача Тимофея... как тебя дальше?.. Митрофановича за вар­варское отношение к лесу, выразившееся... Черт, слова какие лезут!.. Пиши так. Варварское отношение к лесу все еще живуче среди нас. Бульдозерист Грач Та Эм во время планировки строительной площадки беспо­щадно снес здоровое дерево. Подобные факты нетерпи­мы. Параграф первый. Бульдозериста Грача Тэ Эм за уничтожение дерева из управления уволить.

Тимка вздохнул — как прорыдал — и вытер с лица пот.

— Параграф второй. Предупредить всех без исклю­чения работников управления и субподрядных органи­заций...

— Анатолий Васильевич! — почти вскрикнул Тим­ка.— Не допущу я больше такого, только не уволь­няйте.

— А! — отмахнулся Маныгин, но диктовать пре­кратил, встал и отвернулся к окну.

Лицо у него было усталым, веки набрякли. «Опять, поди, полночи не спал со своим преферансом»,— по­думал Лешка. За преферанс он на Анатоль Васильича вначале сердился и однажды насмелился даже выска­заться. Маныгин выслушал его и улыбнулся; улыбал­ся он редко и хорошо. «Ох, Леша,— сказал он,— и ты мне в няньки записался». Кто еще был ему нянь­кой, не сказал; наверное, комиссар. «Говоришь: не играйте. А ты, что ли, с субподрядчиками отношения будешь налаживать? День-деньской лаюсь с ними, так ведь надо же когда-то и добрым словом перекинуть­ся».— «Обязательно ночью, да?» — насупился Лешка, ему стало жалко начальника. «А хоть и ночью, а надо, Леша, надо. Вот станешь когда-нибудь началь­ником стройуправления — поймешь».

Видать, опять налаживал отношения... А может, из-за деревьев этих так переживает.

Маныгин воевал за каждое дерево. Он вдалбливал всем и всякому, что если в средних широтах для вос­становления леса надо годиков тридцать-сорок, то, здесь, на Севере, срок этот растягивается почти до двух­сот лет.

Кедр за окном легонько царапал стекло, совсем как в Лешкиной комнатке. За пего Маныгин уже заплатил из своей зарплаты солидный штраф по постановлению пожарной инспекции: не положено расти дереву впри­тык к деревянной постройке. Кедр по-прежнему рос.

— Анатолий Васильич,— угрюмо сказал Лешка,— может, верно... Все-таки Грач еще ни одного замечания вроде не имел, очень хорошо работает.

Маныгин круто повернулся:

— Не лезь в адвокаты, Леша! У тебя самого рыль­це в пушку. Налет на ивы помнишь? И помолчи. Знаю, что работает он хорошо. Знаю, что десантник. Все знаю. Но сколько можно заниматься словесно­стью? Сколько, Грач, можно тебя воспитывать?

— Так ведь первый раз, Анатолий Васильевич! — Тимка поднял на начальника скорбные глаза, и в них вместе с мольбой была и надежда.

— Это ты первый,— буркнул Маныгин, садясь за стол,— А всего сколько уже зря загубили деревьев... Ладно, Новожилов, запишем ему строгий выговор. Но попомни, Грач...

— Да я, Анатолий Васильевич...

— Хватит! Что скажешь — знаю. И верю. Иди.

Тимка из кабинета вылетел пулей и чуть не сшиб молодую статную женщину в белом халате — врача санитарно-эпидемиологической станции. К разговору Маныгина с ней у Лешки был свой интерес, и потому, отдав Наташе приказ для перепечатки, он возвратился в кабинетик, сделав вид, будто надо найти в шкафу некий документ.

Вначале разговор шел о возможности опыления района озера Светлого дустом с самолетов — от кома­ров и мошки. Врачиха возражала: на юге области та­ким образом уничтожили не столько комаров, сколько рыбу в водоемах и мелкую живность.

— Да ведь погибаем мы, товарищ медицина! На­верное, видели: руки и ноги почти у всех в кровавых расчесах. Производительность труда падает катастро­фически. Может, слышали: в Тунге один энтузиаст кур завел — все сдохли от комариных укусов.

— Хорошо, товарищ Маныгин, я доложу на стан­ции о вашей настойчивой просьбе. Но думаю, что все равно вы получите отказ.

— Доложите... И еще один вопрос. Что вода?

Вот это как раз Лешку и интересовало: ходили слу­хи, что вода в озере для питья непригодна.

— Об этом точно ничего пока сказать не могу. Воду увозим с собой. Сделаем анализ — сообщим.

— Ну что ж, все позиции ясны. Давайте акт, по­смотрим...

Больше здесь Лешке делать было нечего. Он пошел к себе.

За его столом сидела Лена. Наташа косилась на нее с неприязнью.

Вчерашний разговор еще жил в Лешке. Все время жил. От него было тревожно и смутно. Лешка хотел видеть Лену и боялся. А она улыбалась — хоть бы что.

— Здравствуй, Леша.

— Здравствуй... Ты чего гуляешь?

— Обеденный перерыв. Пошла принимать пищу — завернула к тебе. Пойдем?

— Да не... Дела тут всякие.

Лена сникла. Теребя нарядную косынку на шее, сказала:

— Ну что же... Может, проводишь хоть маленько?

«Хм, придется».

Они вышли в жаркий полдень. Солнце плавило смолу на соснах и, кажется, хвою. Лена стала в тенеч­ке и грустно распахнула глаза на Лешку. Сейчас она что-то скажет, подумал он и заметил, что его сердце бьется. Ему хотелось, чтобы она ничего не говорила, а снова бы улыбнулась, взмахнула беззаботно рукой «Привет!» и убежала бы в столовку. И в то же время хотелось, чтобы опять, как вчера, она заговорила о том, почему приехала сюда и как он ей нужен.

— Что же ты в машинистки Натку выбрал? — улыбнулась Лена.— Татка красивее.

— А ну,— буркнул Лешка.

— Ну, ладно, Леша, иди,— сказала она,— у тебя дела.

— Да ничего,—смутился он; ему хотелось сказать что-то важное — он не знал как.

— Иди, иди. Приветик!— Она и верно взмахнула рукой и пошла решительно и быстро.

Лешка смотрел ей вслед, ему хотелось побежать и догнать ее...

Лешка вернулся с Тунги — мотался туда по пору­чению Маныгина — и, чтобы прохладиться, сел в те­нечке на кучу досок неподалеку от вагончиков. Оти­рая нот, он похлестывал себя веткой, отгоняя комарье, и подставлял грязное от пыли вспотевшее лицо под ветерок, сквозящий с озера.

Рабочий день кончился, возле вагончиков было людно; Лешка смотрел туда и удивлялся, как много в поселке стало собак. Одни валялись на пыльной, вдрызг разбитой сапогами земле, другие бродили ле­ниво и бесцельно, но все они чувствовали себя здесь превосходно: их подкармливали, никто не гнал и не заставлял работать. «Бездельницы-приживалки а,— беззлобно и мельком подумал Лешка.

Ему хотелось увидеть Лену.

На Тунгу он уехал с попуткой, а обратно возвра­щался пешим. Дорога тянулась по нюру— чахлому низкорослому лесу на болоте. Шла насыпка грунта на лежневку, было пыльно и душно, а пойти по лесу Лешка не рисковал: увязнешь в топи. Он плюхал по дороге и вспоминал о Вале, секретарше начальника Тунгинского стройуправления,

Эта Валя уже не первый раз пыталась его заинте­ресовать: строила глазки, а сегодня, когда он томился в закутке-приемной, подсела к нему и завела разговор. Разговор был пустяковый, стандартный, но Валя ко­кетливо взглядывала на Лешку, рукой своей, теплой и гладкой, часто касалась его, и Лешке было это непри­ятно. Ему было бы приятно, если бы на месте Вали оказалась Лена и сидели бы они не в том закутке, а где-нибудь совсем-совсем одни. Например, в избуш­ке... на берегу лесного озера, как говорила Лена. А он еще фыркнул тогда, болван!

Лешке представилось, как приходит он к этой из­бушке, измаянный какой-то тяжкой работой, усталый и довольный, а на пороге стоит, улыбается Лена. Сядут они на крылечке, и Лена погладит его потрудившиеся жесткие руки, и привалится плечом, и склонит свою голову к его голове. Он даже ощутил ее прикоснове­ние... Будто сотни мурашей промчались, шевеля ост­ренькими лапками, по его телу — как говорят, мороз по коже прошел,— Лешка прибавил шагу, захотелось скорее очутиться поближе к Лене.

И вот сидел он теперь, вспотевший и нетерпеливый, осматривался — не видать ли где-нибудь ее. Размолвка между ними, даже не размолвка, а натянутость какая-то, возникшая после того ночного разговора, прошла. Лена держалась просто, по-дружески, никак не поми­ная вырвавшегося призвания, но Лешка-то его не за­был. Он теперь частенько ловил себя на том, что при­сматривается к ней словно бы не своими, а чьими-то чужими, со стороны, глазами, и чутко вслушивался в ее глуховато звенящий голос, и любовался чистым и нежным ее лицом, и отворачивался, когда взгляд па­дал на ложбинку за вырезом платья.

Лена притягивала его к себе все больше, все силь­нее. Особенно когда ее не было рядом.

Лешка еще не знал, что часто именно так начи­нается любовь. Он не знал, что любовь — всегда плод собственной души человека, и теперь, когда она уро­нила свое семя в его душу, сам он стал невольным садовником: его мечтания и раздумья были живо­творной влагой, необходимой для созревания чув­ства.

Лена вывернулась из-за деревьев неожиданно. Лешка привстал и подался вперед, но тут же опус­тился обратно: она оживленно разговаривала о чем-то с бородатым подмосковным парнем, одним из гита­ристов. Им было весело, они смеялись. Лена была в трикотажном спортивном костюме, стройная, красивая. Лешка ссутулился и отвернулся.

— Леша!

Это крикнула она. Заметила. Он нехотя обернул к ней лицо.

— Леш, идем на озеро! — Лена призывно махала полотенцем.

Он поплелся к ней. Тот парень что-то сказал и по­шел своей дорогой. Догадался, пижон!

— Ты что такой кислый?

— Так... Из Тунги притопал, жарко.

— Купнемся? Будешь как огурчик.

«Купнемся». Хм. Раньше бы она сказала: «выкупа­емся». Лешка поморщился:

— Вода холодная.

— Ох какой нежный! И прекрасно, что холодная... Ну что ты такой?—Она вся лучилась радостью. На­верное, Лешка был непонятен ей.

— А этот тип... Что ему надо?

Она распахнула свои глазищи, улыбнулась:

— Митя, что ли? Ничего ему не надо, просто так болтали.— И опять смотрела на Лешку радостно — довольна была, что ревнует.

В воду она его все-таки затащила. И это было от­лично. Они поплавали, и на берег Лешка вышел обнов­ленным. Поваляться бы раздетым, да мошкара не даст. Лена одевалась, и Лешка стал смотреть в другую сто­рону.

— Слушай,— сказал он,— на рыбалку в воскре­сенье пойдешь?

— Да ведь здесь какая рыба?

— Не здесь. Километрах в трех отсюда озерко есть, там рыбы, говорят, навалом. Антоха Пьянков ходил — вот таких окуней припер и сырков. Сырки — рыба смак, неясная, пальчики оближешь.

— Пойду, конечно... Ведь у тебя в воскресенье день рождения?

Лешка глянул через плечо: она была уже одета, причесывалась.

— Ишь ты, помнишь?

— Я, Леша, про тебя все знаю и все помню,— ска­зала Лена тихо,

У него защемило в груди. Хотелось ответить ей чем-нибудь приятным, ласковым.

За прибрежными деревьями замельтешило что-то странное. Лешка вгляделся — к ним приближалась оленья упряжка. Такого он еще не видел — нарты ле­том.

— Ой,— увидела и Лена,— смотри...

Лавируя меж сосен, упряжка ходко шла к ним. На нартах, ловко примостившись боком, сидел какой-то старик в черном суконном «гусе» — местной длин­нополой одежине. Остановив оленей, он бодренько со­шел с нарт, откинул капюшон и осмотрелся; внима­ние его привлекли видневшиеся за деревьями строения. Легонечко поцокав, старик обратил слезящиеся блек­лые глаза на Лешку и протянул руку:

— Стравствуй.

Рука была маленькая, сухая и сильная. Лешке показалось, что это тот самый охотник, который по­встречался ему с Кардановым зимой. Как же его зовут?

— Дедушка Неунко?

Старик обрадовался:

— Неунко, Неунко. Снаешь, да? Старика Неунко весь урман снает. Ты как снаешь?

Звуки он глушил, вместо «д» — «т», вместо «б» — «п»; лопотание было приятным.

— Мы с вами зимой встречались,— обрадовался Лешка.— Вот тут, недалеко, вы у костра сидели. Мы про стройку с вами говорили.

— Стройка много. Стесь тоже много, сильно строи­те. Отнако нато, та?

Зимой старик был хуже — какой-то потерянный, словно побитый. Сейчас он выглядел куда бодрее.

— Это баба твоя? — кивнул он на Лену; опа фырк­нула.— Веселая. Хорошо.

— Товарищ мой, Лена,— объяснил Лешка.

— Девка? — уточнил старик и прищурился хи­тренько:— Девка — не товарищ, товарищ — мужик. Отнако скажи мне, лавку построил? Магазин.

Магазина у них не было. Работал в одном из вагон­чиков киоск, в котором продавали курево, консервы, деревянной твердости копченую колбасу да скудную галантерею — гребешки, нитки, какие-то ленточки и щеточки. Еще болгарскую зубную пасту: СЭВ помогал осваивать тайгу.

— Магазина у нас еще нет,— уныло признался Лешка.

— Магазина нет? — удивился старик.— Сачем, отнако, стройку телали? Все говорят: стройка — лютям хорошо. Люти много, стройка сильная, а магазина нет. Как так?

— Еще не успели, дедушка,— улыбнулась Лена.— Подождите, будет и магазин, и клуб, кино будет.

— А вам что нужно купить? — забеспокоился Лешка.— Может, поесть хотите? У нас кафе есть, та­кая столовая. Очень хорошая столовая.

— Кафе снаю, Игрим хотил. Вотка есть?

— Нет, водки у нас не бывает.— Лешка чувствовал себя виноватым.— Хотите, я вас к комиссару отведу? Может, у него найдется что-нибудь для вас.

— Комиссар? Это хорошо. Гражтанская война пыла — я провотником комиссара хотил. Тавно пыло. Пойтем комиссару!

— А олени?

— Олешки тут путут. Пойтем, пойтем.

— Можно, я с ними побуду? — попросила Лена.

Старик хмыкнул (смешной вопрос!), ничего не отве­тил и торопливо зашагал к Главному проспекту.

Карданов сидел еще в управлении. Старого ханта он тоже узнал, обрадовался и потащил к Маныгину. Вдвоем они засьшали Неунко вопросами: какая в ок­рестностях охота, какой где лес, есть ли поблизости хорошая рыба, какая где лучше вода... Неунко отвечал неохотно и невнятно. Лешка стоял у порога, слушал, потом отозвал Карданова в сторонку и шепнул:

— Он водку спрашивал. Может, из вашего НЗ, Вик­тор Семеныч?

— Что там? — насторожился Маныгин.

— Да угостить бы гостя полагалось,— сказал Кар­данов, и Неунко встрепенулся.

— Обязательно! — улыбнулся Маныгин.— Ладно, Леша, иди, сделаем...

У оленьей упряжки толпились ребята. Лена сидела с Надей в сторонке на пеньке. Подошла Дельфина, за­сопела сердито:

— Чьи животные? Почему без присмотру?

— Есть присмотр, Деля, есть,— успокоила ее Надя.— Вот мы с Леной присматриваем.

— А, малюсенька, и ты здесь.— Дельфина хотела тоже пристроиться на пенек, но ее габариты сделать это не позволили.— Вот черт, бегаю, бегаю, а толщины все не убывает! — И напала на Надю:

— Ты тут прохлаждаешься, а твой длинноволосый время зря не теряет, обхаживает кой-кого. Поимей в виду, красивую обхаживает.

Надя покраснела.

— Тебе-то что? Нельзя, что ли, парню с другой девушкой поговорить?

— Знаем мы эти разговоры!.. А тебя, Алексей, Преображенский обыскался, на комсомольском бюро ты нужен.

— Зачем это?

— Вот пойди к нему и спроси.

Лена пошла с Лешкой.

— Сердитая сегодня Дельфина,— покачала она го­ловой.— Всех расшугать готова.

— Опять, наверно, со своим Антохой поругалась.

— И что она в нем нашла?

— Это не она нашла, а он. Хорошая, говорит, жена будет, хозяйственная.

— А я, по-твоему, какая жена буду, хорошая?

— Еще не думал.

— А ты подумай.— Она засмеялась, но смех был неестественный, вымученный.

У вагончика УМ-2, полутаясь, втихую разговарива­ли о чем-то Васька Медведев и Тата...

На заседание бюро Лешка с Леной опоздали. Дим Димыч сказал, что Новожилову решили дать поруче­ние — отвечать на письма желающих приехать на стройку. С тех пор как появилась в «Комсомолке» корреспонденция Корнила Зотовича о таежном комсо­мольско-молодежном управлении, письма стали посту­пать пачками, отовсюду. Всем хотелось работать на этой стройке.

— Ну и пусть кадровик им отвечает,— насупился Лешка.

— Бюрократом ты, дорогой мой, стал. Верно, По­ливина? — Дим Димыч смешливо сморщился.— Кадро­вик что? Кадровик взглянет, какая у человека спе­циальность, и отштампует «да» или «нет». А у чело­века кроме специальности душа. Он к нам со всем сердцем. И отвечать ему надо душевно, сердечно, по-комсомольски, если хотите. Одному — добрый совет, другому — рассказать о наших условиях... Да ты вот почитаешь письма — сам поймешь. И Лену пристегни к этому делу тоже. Как говорят, девичье сердце... Вер­но, Лена? Мы ей это тоже комсомольским поручением оформим. Идемте, дам вам письма.

Писем оказалось штук сорок.

У здания управления Неунко прощался с Кардановым.

— Пасипо, комиссар. Путу тепе гости естить, ты ко мне путешь естить. Пасипо... Пасипо, парень,— протянул он руки Лешке, заметив его,— ты тоже ко мне гости естить. Пасипо, Лена.— Запомнил имя-то! — Ты со своим мужиком тоже ко мне гости приесжай. То свитания, товарищи!

Неторопливым, но скорым шагом он направился к своей упряжке.

— Хороший старик,— улыбнулся Карданов.— В «Комарик» собираетесь? Фильм привезли, чуть ли не «Веселые ребята».

— Некогда,— сказал Лешка и посмотрел на Лену.

— Нам комсорг дело дал,— подтвердила она.

Им и верно было сейчас не до кино. Очень хоте­лось заглянуть в письма, узнать, о чем это там пишут люди, так стремящиеся попасть в их поселочек.

— Ну-ну,— сказал Карданов и пошел...

Лешка бросил письма на свой стол.

— Как будем — сразу отвечать?

— Подожди, сначала надо почитать, вникнуть.

— Ну давай,— покладисто согласился он и сел за стол; Лена пристроилась рядышком.

Лешка украдкой оглядел ее. Вся она была нетер­пение и заинтересованность, горячая и добрая душа. Лешке сделалось радостно, что Дим Димыч дал им такое поручение вместе. Рядом с Леной хорошо. Он готов был просидеть тут весь вечер. Лена легонько тронула и чуть подтолкнула его руку к письмам.

— Ну начинай,— сказала,— бери сверху.

Он вскрыл первый конверт.

«Дорогие товарищи,— писал какой-то В. Сумя­тин,— прочитавши в газете «Комсомольская правда» о вашей ударной стройке, у меня появилось желание поиметь участие в строительстве. Мороза и трудностей я не боюсь, но хочу узнать природные условия и какой коэффициент. Специальность имею маляр-штукатур и прошу принять меня на работу».

— Мороза он не боится, но коэффициент ему по­дай,— буркнул Лешка, откладывая письмо.

— А что особенного? Ты-то северный коэффициент получаешь.

— Я не ради него приехал.

— Ну и он не ради, но деньги считать умеет, рабо­чий человек. Вот только штукатуров и маляров у нас вроде достаточно. Это надо уточнить. Давай дальше.

«Служу на флоте, подходит срок демобилизации, и я хотел бы приехать на вашу молодежную стройку. Я электромонтер, слесарь, стропаль, а военная специ­альность — радист первого класса. Насчет жилья мне известно, что у вас на Северах пока плоховато, но я на много не претендую. Если нет места для койки или гамака, как в кубриках, то меня вполне удовлетворит спальный мешок в кабине или кузове автомобиля. С комсомольским приветом — Иван Студейкин».

— Вот это наш! — обрадовался Лешка.— Ответим в первую очередь.

— Этот — да.— Лена покрутила головой.— Лихой морячок.

«Очень хочу работать на вашей стройке и пойду на любую работу, лишь бы хорошо платили. Не подумай­те, что я рвач. Просто нам приходится жить в частной комнатке за 35 рублей в месяц, детсадика нет, и потому жена работать не может, а зарплата моя 110 рублей. По специальности я чертежник-копировщик, еще то­карь и слесарь по автокранам. Если такие специально­сти не требуются, могу пойти вначале учеником по любой требуемой специальности, если она даст возмож­ность хорошего заработка».

— Ну? — скосил Лешка взгляд на Лену.

— Положи туда... к морячку. Только как же с дет­садиком? А, Леша?

— По плану детсад будет только к будущему лету.

— Плохо... А если он пока приедет один, а жена потом?

— Давай так и посоветуем...

«Нас пять человек, которые, прочитав газету, реши­ли после демобилизации ехать к вам строить поселок для газовиков, которые будут давать стране необходи­мое голубое топливо. Трудностей мы не боимся — ведь мы солдаты. А то, что приходится жить в вагончиках, так это даже хорошо. Напишите, как добираться до вас».

— Что же они о специальностях своих ни слова?

— Вот и спросим у них.

«Меня зовут Ольга, 20 лет, живу в селе, работаю секретарем-машинисткой. Казалось бы, что еще надо: «чистенькая» работа, благоустроенная квартира, живу «под боком» у папы с мамой. Но, понимаете, настоя­щего увлечения в работе нет.

Последнее время очень много читаю о Севере, о лю­дях, которые трудятся там, прочитала и о вашей строй­ке. Я тоже хочу строить. Но одно меня смущает —• у меня нет профессии, которая бы подходила для Севе­ра. Девчата, которые у нас в совхозе работают, говорят, что меня увлекла романтика. Может, это и так, но не совсем. Поверьте, трудностей я не боюсь и «страшных» морозов (так пугает меня мама) тоже. Понимаете, я хочу «найти» себя, найти работу по душе! Ольга Волобоева».

Лена взяла это письмо, перечитала и улыбну­лась:

— Она тебе почти родственница: тоже секретарь.— Но, глянув на Лешку, она смутилась.— Это я так, Леша, в шутку, конечно, совсем разное положение.

— С жиру она бесится,— хмуро сказал он.— Ро­мантики ей захотелось и морозов. А что в морозах хорошего?

— Нет, Леша, я ее понимаю. Представь: деревня, и каждый день одни и те же бумажки — надой молока, заготовка кормов. А в газетах — где-то громадные стройки, где-то новые дороги, люди покоряют реки или тайгу, совершают подвиги. Как тут не загрустить? Я по себе знаю: там, в нашем Совхозном, всегда каза­лось, что в Сибири на новостройках трудятся какие-то особые, светлые люди и жизнь у них особая, возвы­шенная.

— Ну, а что увидела? — В Лешке просыпался по­лемист.

— Да как тебе сказать... Конечно, условия здесь особые. А люди — обыкновенные, как везде. И, как везде, надо много и хорошо работать.

— Вот! — Лешка угрюмо торжествовал.— В этом-то главное. Мне один человек говорил, что надо, чтобы работа стала для тебя делом, которым ты живешь. Я теперь это понял на себе. Вот ты улыбнулась так: дескать, секретарищка... Подожди, дай сказать. Когда я понял, что и на этом месте нужен и что вся наша стройка, все, что у нас делается, близко моей душе,— мне стало спокойно, что ли, и интерес появился. Мне интересно, как там на объектах дело идет и как я ему могу помочь. Понимаешь? И я думаю, что если бы эта Ольга так же почувствовала интерес к тому, что Делает ее совхоз или там колхоз,— у нее другое бы настроение было, совсем другое. А то опа мечтает: ах, там у них на стройке что-то особенное. А приедет — такая же работа, вот как ты говорила. А морозы и верно страшные, и никакого от них удовольствия. А загорись она делами своего совхоза — ей бы не было скучно.

— Ну вот ты же не загорелся нашим совхозом.

— Я — другое дело. Я ведь и не начинал в нашем совхозе работать. На то причина была. А начал бы — кто знает, может, сумел бы загореться.

— Думаешь? — сказала Лена и сама задумалась.— По там, скажем, в нашем совхозе, все как-то мелко.

— А здесь крупнее? Штукатуришь ты свою сте­ну — норма двенадцать квадратных метров в смену хоть где. Эго издали кажется: вот покоряют Сибирь — очень крупно. На пашу целину смотреть издали — тоже очень крупно. А вблизи? Тракторист знает свой трактор, мой батя — свои счеты да бумажки, твой — воля совхоза. Вблизи вроде мелко... Вот! — Он вытя­нул перед ней указующий палец.— Все зависит от того, Как, откуда взглянуть — и дело будет выглядеть мел­ким или крупным. Понимаешь?

— Ох, Леша, ты мудрец!—рассмеялась Лена.— И ладно, надо двигать дальше. А Ольге... как ее?.. Волобоевой ответишь ты. У тебя получится.

— Отвечу,— почти с угрозой пообещал Лешка. Он помолчал, задумчиво перебирая письма, и неожи­данно для Лены сказал: —А с этой работы я все-таки уйду. Точно.

Она посмотрела на него внимательно и промол­чала...

Они отвечали на письма, когда в комнатку зашел Карданов.

— На огонек,— объяснил он.— Все трудитесь?

— Мы тут добровольцам пишем,— сказала Лена.— Хотите посмотреть?

— Зачем? Вы же знаете, что надо писать.

— Нам-то кажется, что знаем... Ну как, «Веселых ребят» показывали?

— Их.— Карданов покивал.— Помню, раньше смотрели — хохотал до упаду. А сейчас — нет. Наверное^: старею.

— Это фильмы стареют,— глубокомысленно заметил Лешка.

— Ты у нас, Леша, мудрец,— улыбнулся Карданов, и Лена непонятно для него фыркнула.— Что, разве не так?

— Так, Виктор Семенович, даже очень так!

— Ну вот... Сегодняшнюю почту, мудрец, ты всю разобрал? Анализ воды не пришел?

— Разобрал. С санстанции пока ничего нет. А что?

— Да так. Старик этот, хант, тоже говорит, что из озера воду не пьют. Почему — не знает, не пьют — и все.

— Значит, надо искать другую? — вскинул голову Лешка.

— Подождем анализа... Ну, вы закругляйтесь, вре­мени много...

...Серебристый сумеречный свет озарял мир. Затих­шие деревья вслушивались в тишину. За ними, осве­щенный ночным прожектором, высился корпус третье­го дома. Стены его красиво желтели, но окна без рам смотрелись черными угрюмыми провалами. А на высо­те, под самой крышей, дерзко выделялась выведенная битумом надпись: «Я люблю тебя!» Эта надпись по­явилась несколько дней назад, о ней все в поселке го­ворили.

— Интересно,— сказала Лена,— кто же все-таки написал это?

Лешка только хмыкнул. Ему очень хотелось ска­зать, кто это написал. Это Аникей написал, для Нади. Но ей он ничего не сказал. И Лешка Лене тоже ничего не сказал.

С Иваном Тихоновичем Гулявым, главным инжене­ром, у Лешки особых контактов не было, только чисто официальные, по делопроизводству. Напечатать документ, отыскать документ — и все. А тут Иван Тихоно­вич, зайдя в «предбанник», почему-то нерешительно о потоптался, потом присел к столу и уставился на Лешку своим единственным грустным глазом.

— Товарищ Алексей,— сказал он, и в голосе была 2 извинительно-просительная интонация, — я слышал вы интересуетесь гидрогеологией.— Гулявый выжидающе помолчал, и Лешка молчал, только смотрел вопросительно.— Мне Голышева сказала, что у вас есть соот­ветствующая литература.

— Ну, какая там литература! — Лешке стало неловко.

Понимаете, Алексей, санитарно-эпидемиологиче­ская станция решительно не рекомендует пользоваться водой из озера. Особо опасного ничего нет, просто не хватает в воде железа и каких-то важных солей, но — не рекомендует. Следовательно, надо изыскивать иные источники. Безусловно, мы пригласим специалистов, буровиков, я уже заготовил радиограммы, но сам я в этом деле профан и... Вы понимаете?

— Иван Тихоныч, я бы с удовольствием, но у меня всего-навсего одна книга — Каменский, «Поиски и раз­ведка подземных вод». Хотите, ее я дам.

— Ну ведь и чудесно! Вы меня просто выручите Алексей.

Через пять минут книга была у Гулявого, а Лешка, принеся ее, уже не находил себе места. Надо было дей­ствовать, немедленно действовать. Отойдя к окну, к любимому своему кедру, он лихорадочно соображал. Наташа поглядывала на него чуть не с гордостью дев­чонке очень понравилось, что ее начальник смог вы­ручить самого главного инженера. Лешка все косился на дверь Маныгина и, когда оттуда вышли Иван Ситников и начальник ПТО, стремительно прошагал к ней, на ходу бросив дожидавшейся очереди Дель­фине: «Минутку подождите, Дельфина Григорьевна».

— Тебе чего? — мельком глянул на него Маныгин.— Я коменданта вызывал, где она?

— Она сейчас будет, Анатолий Васильич. Я про­шу... я к вам по личному делу.

— Ого! Ну, давай.

— Вы сегодня будете посылать радиограмму насчет воды, требовать, чтобы буровиков прислали. Так я про­шу, чтобы меня зачислили в буровики.

— Какая информированность! И — опять за рыбу деньги: бежать от меня хочешь?

Ах, черт, ведь снова отговорится, снова слушать не захочет, снова скажет: «Все, обжалованию не под­лежит!» Нет-нет, надо его дожать. И Лешка со всей страстью пустился в объяснения. Он напомнил о том, с какой неохотой шел на секретарскую должность, и в который — наверное, уже в третий — раз поканючил, что чуть не сызмальства мечтает о гидрогеологии, и сказал, что ведь все равно Анатолию Васильевичу придется искать другого секретаря, потому что ему, Новожилову, подходит срок идти в армию. Лешка ска­зал это, и новая, еще не приходившая на ум мысль пронзила его: «Приду в армию, спросят, кем работал, скажу — секретарем: на смех поднимут и в писаря затуркают».

— Зто когда же ты в армию собираешься? — скло­нил чуть набок крупную свою голову Маныгин.

— Завтра мне восемнадцать исполняется, и в лю­бой день жди повестку.

— Ну, не сразу... А ведь на буровых-то ты не рабо­тал. Кто тебя возьмет?

Эге, дорогой Анатолий Васильевич, вы начинаете сдаваться?..

— Ну и что, что не работал? Когда-то надо начи­нать. Возьмут учеником. А насчет секретаря вы не бес­покойтесь. Помните ту, беленькую, Тата зовут, она с радостью согласится.

— Подожди ты, торопыга. На что она мне, твоя Тата!.. Подумаем, Леша. А пока иди, работай. И — ко­менданта мне сюда.

— Значит, Анатолий Васильич, можно надеять­ся? — Лешка не хотел уйти, не получив подтверж­дения.

— Сказал: подумаем —все. Иди... Да, а на бал по­чему не приглашаешь?

— Какой бал?

— Вот тебе на! Хочешь день рождения зажать?

— A-а... Бала не будет, Анатолий Васильич, будет рыбалка.

— Тогда приглашай на уху.

Лешка пригласил.

На озеро Безымянное они вышли затемно. Впрочем, в белой ночи этого «затемно» не было — просто была серая предвосходная муть. Лес, окружавший посело­чек, скоро поредел и измельчал — начался болотный худосочный нюр. Мокрая травянистая почва смачно хлюпала, местами ноги проваливались по колено.

Впереди ломились Антоха и Аникей, За ними, в сопровождении Лены, Дели и Нади, тащился Лешка. Сзади плелись Дим Димыч и Слава.

Накануне Антоха сгонял в Тунгу и у приятелей, которыми успел обзавестись, выпросил сеть, пообещав им рыбы. На озере он обнаружил лодку и теперь беспо­коился только о том, чтобы никто ее не увел.

— В случае чего плот сварганим,— утешал его Аникей,— с плота не хуже будет.

— Ну да, плот! Лодка-то, считай, моя, я первый ее нашел.

Первым ее «нашел» настоящий хозяин. Да ты не расстраивайся, все будет ладно.— Аникей пребывал в светлом, праздничном настроении; оглядываясь, он видел, как следом вышагивает, смешно размахивая руками, Надя.

Антоха вывел их на «остров» — сухую возвышен­ность, поросшую лиственницей, елью и сосной. Впереди лежало озеро. Темная тяжелая вода была недвижна. Над ней стлался белесый туман. По берегам чернел густой кустарник. Влево уходила протока в другое озеро. Над дальним берегом стояла алая заря.

— Ну вот,— хвастливо сказал Антоха,— если кто сомневался, смотрите: лично наш водоем.

На «острове» уже горел костер: кто-то проснулся пораньше, а может, и с вечера не спал. Антоха бро­сился к берегу — нет, «его» лодки на воде не было.

— Айда за мной,— кивнул он Лешке и Аникею.

Пришлось топать по болотине метров сто. Лодка была искусно скрыта на топком, заросшем ивой берегу. Сделана она была, конечно, кем-то из местных жите­лей. Топором и теслом сработал он крепкое кедровое днище, к нему приладил борта из легкой сухой сосны. В зарослях поодаль Антоха нашарил еловые весла.

— Во, братцы, флот какой у нас! — радовался он.

Знакомый, из плотницкой бригады, рыбак, стояв­ший по колено в воде с удочкой, заворчал, когда они проплывали мимо:

— Тише, лопоухие... Нашли ведь где-то лодку, а?

Ему, понятно, было завидно.

Дим Димыч и Слава уже разожгли костер. Вблизи от него Деля раскладывала дымнички, Лена и Надя драли для них мох.

— Ну, Дмитрич, вот и посидишь у костра в свое удовольствие,— вспомнил давний разговор Антоха.

Дим Димыч тоже вспомнил, подмигнул:

— Посидим, Антон, посидим. Если комарье по­зволит.

— Деля, ты погуще мох-то клади,— хозяйски рас­порядился Антоха.

Способ лова, предложенный им, был прост. Выру­бив несколько кольев, они воткнули их в дно протоки и на них закрепили сеть. Антоха поклялся, что через час будет «куча рыбы».

Со стороны поселочка подходили новые рыбаки, здоровались, шутили, интересовались уловом.

— Эх, черт,— вздохнул Антоха,— припоздали мы: уже солнце.

— Ой! — Лена ухватила Лешку за руку.— Смотри, Леша.

Они не уловили миг, когда край по-северному гро­мадного светила высунулся из-за кромки дальнего леса. Только увидели, как слои белесого тумана прон­зились розовыми лезвиями, а вода покрылась разли­вом красного расплава. Было что-то волшебное в изме­нившемся лике озера.

— Красота-а,— выдохнул Лешка, и они долго стоя­ли, сплетя руки и вбирая в себя это волшебство.

Однако были еще и комары, была мошка. Эта мразь не давала покоя. Лена бросилась к дымникам, окунулась в дым. Тут же, щелкая себя то по рукам, то по лицу, топталась Надя. Аникей что-то намыкивал. Деля подошла к девушкам, прихлопнула в ладоши и густым басовитым голосом пропела, выкладывая слова на мотив Аникея:

Девчоночка Надя,

Чего тебе надо?

Подхватывая игру, Надя ответила тоненько:

Ничего не надо,

Кроме шоколада!

Деля чуть не прорыдала с досадой:

Шоколада нету.

Надя закапризничала:

Дай тогда конфету!

Лихо притопнув и крутанувшись, Деля отказала:

И конфеты нету —

и баском своим пригвоздила концовку:

Почитай газету!

Однако концовки не получилось: напевая и намыкивая песенку, все теперь топтались, пританцовывая, в дыму, смеялись и кашляли, потом ухватились за руки и повели вокруг Нади хоровод. Наде стало весело, почти счастливо.

— Ну чем не таежный бал! — услышали они, огля­нулись и увидели, что к ним, расплываясь в улыбках, подходят Маныгин и Карданов; чуть поодаль за ними шагал Иван Ситников.

— Ага,— завопил Дим Димыч,— начальство по­чуяло запах ухи!

— Имеем официальное приглашение,— возразил Маныгин.— А где же уха? Ухой вовсе и не пахнет...

Антоха с Кардановым отправились выбирать сеть.

— Давай, хозяюшка,— уходя, любовно похлопал Делю по дебелой спине Антоха,— готовь водицу для ушицы.— И Деля тотчас подхватила ведра.

Иван Ситников, помахивая вырезанными по дороге удилищами, сказал, что лучшая рыба — не из сети, а с крючка, и пошел к берегу. Остальные в предвкуше­нии близкого пира взялись раскладывать дополнитель­ные дымники, вытаскивали из рюкзаков припасы и посуду, накрывали землю полотняной скатертью, кото­рую пожертвовала для такого случая Деля. Маныгин, осмотревшись на «острове», принял решение:

— Зимой притащим сюда балок, организуем ры­бацкую базу. Лодки построим, штук шесть. Как, Аникей?

— Сделаем, Анатоль Васильич! Как говорил мой батя, всенепременно!

У Аникея было очень славное настроение. Все в это утро замечали, как часто и светло он улыбается, как старается быть поближе к Наде и хоть чем-нибудь, хоть самой малостью угодить ей. Правда, и Аникей, видно, замечал, что все это замечают, и потому сове­стился и иногда старался быть от Нади в сторонке. Но радость перла из него, и каждое скучное или просто равнодушное лицо казалось ему, наверное, кощунст­вом. Потому и присел он к Славе Новикову.

Со Славой в последнее время происходило что-то неладное. Человек активный, разговорчивый, веселый, хотя и с ехидцей, он с какой-то поры стал вялым, мол­чаливым и неприметным, будто съежившимся.

«Все переживаешь, что не стал начальством?» — как-то вполусерьез спросил у него Лешка. Слава гля­нул сердито-тускло, сказал неохотно: «А что тут пере­живать? Подумаешь!» — «Тогда в чем дело? Ходишь квелый какой-то. Жизнь разонравилась?» — «А поче­му она должна мне обязательно нравиться?» — усмех­нулся Слава. «Чудак, ты же был гвоздь-парень, даже речи толкал». Слава крутнул головой: «Эх, дитя ты все-таки, Новожил, школяр!» Лешка обиделся и больше с расспросами не приставал...

Присев к Славе, Аникей шутливо толканул его плечом:

— Заскучал, радиобог?

Слава от толчка чуть не свалился, поморщился, но ответил спокойно, даже с ленцой:

— Почему же «заскучал»? Сижу вот, наблюдаю, как вы природой наслаждаетесь, и не понимаю.

— А сам?

— А сам я весь от мошкары в волдырях. Как, впрочем, и ты.

— Ерунда,— отмахнулся Аникей и вдруг вско­чил : — Смотри, тащат!

— Чего там? — Рыбу тащат! — Аникей, что вовсе на него не походило, вприпляс поспешил навстречу Антохе и Карданову.

Большое ведро было полным, в нем шевелились, судорожно вздрагивая жабрами, сырки, щурята, язи, чебаки, караси. Антоха усадил девчат чистить и раз­делывать добычу и сам им помогал, тут же сортируя — что варить в первую очередь, что во вторую: уха, решил он, должна быть двойной. Карданов отобрал несколько сырков:

— Сейчас сварганю вам закуску, через двадцать минут будет готова.

Распластывая аккуратненькие жирные тушки, он круто солил их и выкладывал на полешке.

Все деловито суетились, и даже Слава Новиков со­благоволил найти себе занятие — подколол дровишек, чтобы жарче пылало под ведрами с закипающей водой. Но вскоре от костра его отстранил Антоха, ибо пришло время священнодействовать ему.

— Пойдем умоемся,— потянула Лешку Лена.

Спустившись с лесистого косогора, они похлюпали по болотной коричневой жиже к берегу, стараясь ступать на корневища. Солнце всплыло уже повыше, туман истаивался, но утренняя нега еще не покинула озеро. Темная и ленивая у берега, дальше вода светле­ла и переливалась розовым.

Они умылись и вытерлись одним полотенцем, и в этом была для Лешки особая близость. Несколько капелек еще дрожали на виске у Лены и вдруг, в ка­ком-то повороте, сверкнули драгоценными камешками, и лицо ее, посвежевшее от воды, озарилось особым светом.

— Подожди-ка, Леша,— сказала она, заметив его взгляд, и полезла в брючный кармашек.— Вот,— она протянула бумажный сверточек.— С днем рождения тебя. Это не подарок, а так...

— Вот еще,— смущенно буркнул он и развернул бумагу; в ней был простроченный рукой платочек, а на нем — вышитый вензелек «Л».

— Пусть будет вроде талисмана,— сказала, как по­просила, Лена.— Л — значит: Леша, Лена...

Она подняла глаза на него, они были совсем близко, смотрели почти в упор, и Лешка видел только их. Неуклюже и нежно он обнял ее за плечи, склонился к лицу и поцеловал ее, она ответила, их сладко обожгло...

А у костра ждали. Уха была готова. Получилась она, конечно, на славу. А по-иному у таких костров разве бывает?.. Только Лешке было не до ухи. Он все еще не мог прийти в себя, внутри все горело и дрожало, ему казалось, что все это видят, и этого он боялся, хотя в то же время ему хотелось, чтобы об этом зна­ли все.

— Раз не хватает, мы с Лешей из одной миски будем,— услышал он голос Лены рядом и увидел, что уже сидит у костра, и что уху уже разливают, и что в руке у него кружка.

У них был припасен портвейн, но Карданов из сво­его комиссарского НЗ прихватил бутылку водки — по пятьдесят граммов для мужчин в честь совершенно­летия А. В. Новожилова. Он и поднял первый тост, и все вокруг загалдели:

— За тебя, Лешка!

— Тянись, Новожил, до неба!

— Будь здрав!

Только Лена ничего не сказала, а опять посмотрела в упор, будто позвала куда...

Лешка водку пил впервые. Вкуса ее он не почувст­вовал, только шибануло противным запахом. А вот уха была отличной, и очень скоро Антоха, застольный «ухочерпий», вынужден был выдавать добавку, благо варево приготовили в двух ведрах. И свежесоленый комиссарский сырок оказался превосходным, просто таял во рту.

Очень приятно было хлебать из одной миски с Ле­ной — как-то по-семейному. Хотя и другим пришлось делить посуду на двоих, Лешке до этого дела не было: он видел только Лену, рукой чувствовал ее руку, ино­гда они сшибались, и от этого тоже было приятно и весело.

— Где же это Иван? — подосадовал Маныгин, гля­дя на часы.

— А он лодку у нас забрал и...— рукой Антоха показал, чем занимается Иван; мог бы и не показы­вать: ясно, чем занимаются на воде с удочками.

— Значит, до вечера. Он такой,— сказал Маны­гин.— Ну, мне пора в поселок, а вы тут гуляйте.

— Да вы что! Анатолий Васильевич!

— Мы ж и не спели еще,— сказала Деля таким тоном, будто покинуть трапезу, не спев, было величай­шим грехом,

— Еще споете,— успокоил Маныгин.— Только вот, я смотрю, ни у кого из наших десантников никакого музыкального инструмента,

— Не до того было,— сказал Дим Димыч, и все на мгновенье почему-то притихли, и в Лешке ворохнулась гордость.

— Хо! — воскликнул Антоха и звонко вышлепал по животу залихватский ритм, пропев скороговоркой:

Не нужны гармонь и бубен,

Мы на пузе играть будем.

Пузо лопнет — наплевать,

Под рубахой не видать!

Это было хорошо, потому что весело.

— За такую частушечку можно и по второй,— улыбнулся Маныгин.

Надя вдруг встрепенулась и приподнялась.

— Вася! — выкрикнула она.— Идите сюда!

Появившиеся из леса Васька Медведь и Витюня, заметив канальство, хотели, видимо, обойти костер сторонкой, но теперь пришлось подойти.

— Приглашаешь, хозяин? — взглянул на Лешку Карданов.

— Давайте садитесь, уха у нас,— без особой охоты откликнулся Лешка.

Они присели. Васька кивнул на водочную бутылку:

— Значит, начальство позволяет?

Он сказал это скромно, без издевки, казалось, даже доброжелательно.

— Уж раз на то поехало...— начал было Витюня,. но поперхнулся под взглядом Васьки.

— У Леши Новожилова день рождения сегодня,— радостно пояснила Надя.— Я ведь тебе говорила, Вася,

— Поздравляю,— покивал Васька.

Аникей мрачно ворочал в костре головешки.

Всем плеснули портвейна, гостям — остатки водки.

— Ну, Алексей, еще раз за тебя! — поднял кружку Маныгин и, подойдя к Лешке, легонько тронул его плечо: — Ты не обижайся, что исчезаю, радиоразговор междугородный заказан...

Большой, тяжелый, он уходил широким напорис­тым шагом. Лешка смотрел вслед, и вдруг ему стало жалко Анатолия Васильевича: вспомнились давние разговоры о каких-то его неладах с женой — может, с ней пошел объясняться. И тут же тоненько и тихо, а потом все громче что-то запело в Лешке. Что? — сна­чала не понял он, но сразу же озарило: Лена. Лена же рядом с ним!.. Он оглянулся — Лена сидела поодаль, о чем-то перешептывалась с Делей.

У костра было хмуро.

— Как бы дождь не пошел,— глянул в небо Дим Димыч.

— Ну, тогда Ситников рыбы нам натаскает во! — пообещал Карданов и заглянул в ведра.— Еще ушицы сварим. Схожу я на озеро. Какую, Дельфина Григорь­евна, посудину под улов взять?..

Он ушел.

— Ну, хмырики,— с нежданной бодростью сказал Слава,— портвейн-то у нас простывает, еще остался ведь.

— Деловой разговор,— кивнул Васька и подмигнул Виттоне.

Непонятно как в руках у того оказалась бутылка водки.

— Вы думали, мы к вам пустые прикантовались?

— Богато живете.— Дим Димыч протер очки.— Откуда?

— Секрет фирмы, комсорг.— Васька, отколупывая жестяную пробочку, добродушно улыбнулся.— Давай­те, парни, кружки.

— Я не буду,— сказал Дим Димыч.

— А ты, именинник?

— Не пью.

— Да что там, ребята, давайте по маленькой.— Слава протянул свою кружку.

— Может, верно? — Антоха взялся за свою.

— Эх, как обрадовался! — Деля рассвирепела, кру­то повернулась к Ваське: — Сухой закон у нас, не знаешь?! Хочешь отвечать — пей сам, других не сма­нивай.

Васька изобразил смешливую гримасу и вроде бы с задумчивостью почесал нос:

— Грозна комендантша... Ну, ходить вам, маль­чики, под бабской пяткой, а мы с Витюней хряпнем.

— Ола райт, Вася! Всё х’оккей. Радист, тяни за компанию.— Витюня разинул пасть и вылил в нее вод­ку, как в воронку.

Деля сплюнула.

— Ладно тебе, — сказал Антоха мрачно. — Плесни-ка мне портвейнчика...

Лешка посмотрел на Надю — вся испереживалась; и радость, и мука на лице. Она бы, наверное, пересела к своему Васеньке, да мешала эта назревающая ссора между ним и компанией... А на Аникея Лешка щ смотреть не стал: спиной чуял угрюмую злость това­рища.

— Стоп, тихо,— сказал Витюня и, поджав вислые губы, повел пальцем по груди и животу.— Начинается. Происходит сугрев кишок. Скоро песни будем петь. И начнем танцы-манцы. Как, белокурая? — Это он об­ращался к Лене; Лешка весь напружинился.— Нет, белокурая очень строгая, она бичей не любит. Мы с Наденькой...

«Что же это получается? — думал Лешка.— Почему эти двое пришли, испоганили все, а мы сидим, как ис­туканы, молчим? Погнать их? Мне-то неудобно: мой день рождения. А кому удобно? Другие думают: нехо­рошо портить этот день. А эти — у них же совести все равно нет...»

— Эй, плотник, перестань костер ворошить, пепел летит,— пробурчал Васька.

— Не нравится — топай отсюда,— не поднимая го­ловы, тихо сказал Аникей.

— Да? Ишь ты, х-хузяин тайги!

— Это верно,— твердо сказал Лешка.— Совести у вас все равно нет, и где вам сидеть — все равно. Так что действительно лучше бы вы отсюда сматывались.

— Ого! — Васька, казалось, даже обрадовался.— Ну-ка, Витетюнчик, разлей.— Он выпил неспешно, утерся, потом, подумав, взял кусочек хлеба, поже­вал.— Ладно,— сказал небрежно,— можешь, плотник, побаловаться тут с моей Надюней.— Он встал,

Аникей через костер яростно рванулся к нему, Лешка с Дим Димычем едва успели его ухватить, скрутили. Васька презрительно прищурился, потом по­смотрел на Славу, будто решая, позвать ли его с собой, повернулся и пошел, через плечо бросив:

— Счаетливенько оставаться!

За ним, вихляясь, тронулся Витюия...

У костра долго молчали.

— Спели! — Деля вздохнула и оттолкнула от себя, как отшвырнула, миску.

— Хм.— Дим Димыч морщился.

— Да ну, расстраиваться из-за каких-то пьянчуг! — Лена поднялась.— Пойдемте к озеру, посмотрим, как там наши рыбаки...

С ней пошли только Лешка и Дим Димыч.

Они медленно брели к озеру, и нервная дрожь вы­ходила из Лешки. «Права Лена,— думал он,— из-за двух паразитов портить день — зачем?» Рядом с ней ему стало хорошо, он вспомнил утреннее озеро и все, что было утром, но вдруг полоснула совестливая мысль: «Тебе хорошо, рассиропился. А как Аникей? Как Надя?»

Вода на озере стала рыже-серой и ходила неспокой­ными волнешками. Темные низкие облака пластались по небу. От далекого леса надвигалась густая хмарь.

Еще было тепло, днем даже припекало, но краски мира менялись быстро и неотвратимо. И без того неяр­кое северное небо все чаще становилось серо-сумереч­ным. На земле веселый, отрадный глазу зеленый цвет отступал перед красным, бронзовым и бурым. Осинник и березы роняли пеструю листву. Но Лешке почему-то печальнее всего было видеть, как оголяются листвен­ницы: ведь все-таки хвойные, а удержать свою красу не могут. Беззвучным редким дождичком текли и пада­ли с них тоненькие мягкие иголочки, устилая землю желто-рыжим ковром, и захдирали, не то цепенея от холода, не то стыдясь своей оголенное™, узловатые покореженные ветви таежных великанов.

Лес словно бы редел, и заметнее стало все, что успе­ли нагромоздить, построить, воздвигнуть люди на бере­гу озера. День ко дню и месяц к месяцу — сделано было немало. Теперь-то уж ясно стало видно: не просто дома в лесу понатыканы — растет заранее спланиро­ванный поселок.

Вот-вот должно было начаться бурение на воду — приехал буровой мастер. Звали его Петр Силыч Танаенко. Сибиряк, родом откуда-то из-под Красноярска, се­дой сорокалетний мужик, разговаривал он тихим голо­сом, был спокоен, но въедлив. Прежде всего поинтере­совался он пригнанной с Тунги бурильной установкой и, ощупав на ней каждый винтик, потребовал от Ивана Ситникова срочного ее ремонта. Ему выделили Ваську Медведева, чем Танаенко остался доволен: и шофер, и слесарь, и моторист. Долго мастер копался в карто­схемах геологов-изыскателей и проектантов, потом бродил вокруг поселка, все осматривал и чуть ли не обнюхивал, искал, наверное, какие-то одному ему ведо­мые приметы на воду.

Явившись к Маныгину, Петр Силыч обстоятельно изложил свое мнение о складывающейся ситуации, весьма недобрым словом помянул изыскателей и пожа­ловался на нарушение инструкций и норм.

— А что поделаешь, дорогой товарищ мастер? — сказал Маныгин и широко развел могутными рука­ми.— Всю Сибирь не по инструкции строим! А?

Петр Силыч только похмыкал хитренько; ответ начальника управления ему, видать, понравился, хотя в полной правоте его он и сомневался...

Бурение вот-вот должно было начаться, а Лешка все еще секретарил. Теперь Маныгин не отказывал в его просьбе, только сказал: «Потерпи». И Лешка терпел.

Терпеть ему мешала Ната. Тихонькая его помощ­ница-машинистка выказывала молчаливо такую на­стойчивость в проявлении внимания к своему непосред­ственному начальнику, что он серел от злости и тоски. И цветочки на стол каждое утро, и обожающие взгля­ды, и готовность метнуться выполнять любое его жела­ние. Все это Лешку не просто раздражало, а мешало работать: в таких-то «райских» условиях попробуй попроси ее что-нибудь сделать. Противно было.

Лешка подчеркнуто не обращал внимания на все ее обожательские знаки, старался с ней не говорить и все, что мог, делал только сам. И ох как бывал он доволен, когда после работы влетала в «предбанник» Лена — своя, родная, любимая. Теперь уже серела и исходила пятнами Ната, а Лешка был зло рад.

Лена этой осенью по-весеннему цвела. Наверное, она и впрямь похорошела, а Лешке казалась просто уж красавицей. И на работе у нее все ладилось. Теперь она носилась с идеей «потока на одной помести» и до­бивалась, чтобы ее поняли и поддержали все, а в пер­вую очередь, конечно, Лешка.

— Ты представь, Леша, это очень просто. У нас как делается? Что ни новая работа в помещении — ставь помость. Скажем, затирка потолка — без помести не обойтись. Затерли — убрали. Через день светильни­ки подвешивать — опять готовь помость. А что предла­гаем мы? Одна помость, и на ней — потоком — все работы: и затирка потолка и верха стены, и электро­технические операции, и установки вентиляционных коробов, и малярные работы. Ну? Доходит?

— Ленка,— Лешка рассмеялся,— тебя надо немед­ленно произвести в прорабы.

— Вот ты смеешься, а ведь у нас не получается. Сегодня затор у сантехников, завтра электрики под­водят.,. Придется, видимо, идти к Анатолию Василь­евичу.

— Правильно, пойди.

— И пойду!.. Ох, я забыла, от Джафара письмо пришло.

«Ах, чертов друг! Ей написал, а мне — не смог?»

— Гони сюда.

— Как бы не так! Личное, товарищ Новожилов, письмо, Поливиной Елене. Впрочем, на, доверяю. Тебя в нем тоже кое-что касается.

«Здравствуй, Лена-Леночка, хорошая девочка! — так шутовски, по-джафаровски начиналось письмо.— Пишу уже из благословенной Алма-Аты, посиживая в своем университетском общежитии. Летом был в Ново­сибирском академгородке, хотел оттуда к вам, чертям,' упасть с неба, но как вас с Лехой в тайге отыскать? И сверху-то, с самолета, в ней не разберешься, а на земле — ужас! Потом был дома.

Дома все хорошо. Мама моя стала умницей: боль­ше не пьет. Видел, конечно, и твоих, и Лехиных роди­чей. У них тоже все хорошо. Бик джаксы!

Приезжал на недельку Дима Бородин — ух какой красивый курсант! Зря ты за ним не ухаживала, теперь вся эта красота достанется Татке.

Еще скрипят — и весело скрипят! — наши досто­почтенные старцы Мусамбай и дед Паитюха. Велели кланяться таежной первопроходице, хотя, как ты пони­маешь, в тайге они ни бельмеса не смыслят.

Конечно, купался в нашей славной речушке и,, конечно, вспоминал тебя и Леху. Как вы там? Очень хочется получить весточку.

Ах, Лена, Лена! Как и раньше, я готов взять тебя в жены, готов отдать любой калым, только не знаю — кому теперь отдавать: родителям или уже Лехе, этому албасты, что, если ты не забыла, по-нашему означает «нечистая сила». Но все-таки Лехе привет! И скажи ему, что позднее напишу отдельно.

Дружески обнимаю — Джафар»..

— Дьявол азиатский,— расплываясь в довольной улыбке, сказал Лешка.— Раньше, вместо «лежу», гово­рил: «Я возлегаю», а теперь пишет не хуже Симонова.

— Хорошее письмо, верно? — Лена легонько при­жалась к нему.

— Я ему еще задам за это письмо! «Готов взять тебя в жены...» Вот дьявол! — Улыбка не сходила с Лешкиного лица.

Они потихоньку шли к книжному магазину. Офици­ально он еще не открылся, не было ни вывески, ни тор­говых поступлений, но Надя уже вступила во владе­ние им. Выходит, все-таки не зря в морозном марте приехала она сюда. В будущем магазине шла внутрен­няя отделка, трудились столяры, а в одной из комнат решили, используя книги, еще весной приобретенные управлением, открыть временную читалку. Оборудо­вать ее, оформлять читательские карточки Лена и Леш­ка по вечерам помогали Наде.

У крыльца магазина развалился Смелый, пес Нади.

Он доброжелательно вильнул хвостом, но поднять­ся счел излишним.

В помещении фуговал один Аникей — отделывал доски для книжных полок. На вопрос, где Надя, он: нервно пожал плечами: дескать, я за ней не доглядчик.

— Ну и на вот тебе! — возмутилась Лена.— Мы к ней помогать, а помогать, выходит, некому.

— Ладно,— нахмурился на нее Лешка,— мы же знаем, где карточки, где тушь. Сядем, займемся.

Они устроились в комнате будущей читалки. Рабо­та простенькая и однообразная. Первой надоело мол­чать Лене.

— Леш, ты не слышал? У нас болтают, будто в ме­ханической мастерской какие-то хищения.

— Ну уж и хищения! Так, по мелочи кое-что сперли...

Он об этом слышал. Были разговоры в управлении. Сперли, хоть и «по мелочи», немало. Между Кардановым, Маныгиным и Ситниковым состоялась неприят­ная пикировка.

— С тебя ведь придется спрашивать,— хмуро ки­нул Ивану Маныгин.— Твои кадры.

— Еще надо разобраться чьи,— насупился тот.— Хоть милицию из района вызывай.

— При чем тут милиция? — вспылил Карданов.— Сами разберемся. Ясно, что кто-то из наших людей, не с Тунги же воры приходили. Значит, наша промаш­ка, что-то мы недосмотрели.

— А ты не думаешь, комиссар, что, может, надо создать что-то вроде оперотряда?

— К чему? Что это — массовое явление?

— Хоть и не массовое, брат, а явление. И, скажу тебе, паршивое явление. Опасное...

Они, как понял Лешка, ни до чего не договорились.

А сегодня в «предбанник» зашел Родион Гаврило­вич. Появляясь тут, старенький бухгалтер всегда пере­кидывался с Лешкой двумя-тремя фразами. Он и на этот раз подсел к нему:

— Ну, Алеша, как дела-деловичи?

— А что дела? Идут.

— В буровики ты, как вижу, еще не попал. Ну лад­но. А что молодежь говорит про неприятности в мехмастерских?

— Да пока, Родион Гаврилович, ничего вроде не слышно.

— Не слышно?. Плохо.— Старик сердито поскреб седую щетину на щеке.— У нас, помню, на Магнитке так же вот начали потаскивать инструмент из мастер­ских. Знаешь, какую мы бучу подняли! И не зря: ока­залось, дело рук классового врага.— Ната притихла за машинкой, таращила глаза на бухгалтера. — Я, конечно, не хочу идентифицировать,— он сам чуток поперхнулся на этом слове,— но старая комсомольская истина гласит, что кто против нас, тот враг. Вы, моло­дежь, подумайте об этом.— И нахохленный потопал в кабинет Маныгииа.

Лешка вспомнил сейчас эти разговоры, сказал Лене:

— Конечно, мелочь-то мелочью, а в принципе пло­хо: какая-то стерва завелась.

— Ну вот, и у нас об этом толкуют...

Хлопнула входная дверь. Лена выглянула из ком­наты :

— А, явилась, не запылилась! Ты что ясе, хозяйка, помощников своих дорогих бросаешь?

— Ой, миленькие, фу-у! — Надя запыхалась.— Мы с Кардановым дополнительную заявку в книготорг утрясали, потом... Слушайте, это что же у нас на стройке происходит? Говорят, воровство?

Лешка не выдержал, выскочил в магазинный зал:

— Да что, черт подери, все как завелись: «гово­рят», «болтают», «слух идет». Не «слух», а точно: хищение дефицитных запчастей. И нечего нам по углам шушукаться, действовать надо!

— Значит, точно? — подняла на него глаза На­дя.— Ну, конечно, ты должен знать — все-таки помощ­ник у Маныгина.

— А как действовать-то, Леша? Что — известно, кто ворует? — Лена спросила это почему-то шепотом.

— Хм.— Лешка сник.— Если бы было известно... Аникей со стуком отложил готовую доску.

— Рассуждаете... Будто не знаете, кто в той мастер­ской работает! — И обжег Надю каленым взглядом.

— Ты что? — Она, казалось, даже присела.— Ты на кого намекаешь?

— Ты же поняла! — Он рванул к себе ящик с ин­струментом, прихватил фуганок и, не сказав больше ни слова, ушел...

Когда Лешка притопал домой, Аникей был в ком­нате один, сидел в задумчивости у стола, черкал на листе бумаги. Лешка глянул краешком глаза — непо­нятная, но отнюдь не бессмысленная вязь каких-то линий.

— Что это?

— Да так.. Хотел в магазине поверх книжных по­лок что-то вроде орнамента пустить.

— Ну и...

— Материал мне нужен особый, ну хотя бы стекло­пластик и латунную проволоку. Сима, этот снабженец наш, обещал, да от обещаний проку мало.

«А-а,— не то сказал, не то подумал Лешка.— Нет, брат, дорогой мой человек, не из-за стеклопластика ты голову повесил».

— Все равно магазин-то надо отделать получше,— будто отвечая ему, молвил Аникей.

Ввалились Дим Димыч и Антоха, разгоряченные, словно бежали. Спорили о чем-то. Лешка набросился на Преображенского:

— Комсорг, надо что-то делать! — И выложил все, о чем наслушался за день.

— Ну и что же ты предлагаешь? — Очки Дим Димыча сверкнули иронично и деловито.

— Вот еще Аникея послушай. У него есть опре­деленные подозрения.

— Какие это подозрения? — сердито вскинулся тот.— Никаких подозрений у меня нет.

— А если серьезно? — придвинулся к нему Дим Димыч.

— А я и не шучу. Мало ли чо мог я ляпнуть сго­ряча,— это он Лешке,— нечего трепать языком. Пока никаких определенных соображений у меня нет.

— Тут соображения-подозрения ни к чему,— всту­пил в разговор Антоха.— Чего теорию разводить? Говорю я тебе,— повернулся он к Дим Димычу,— с этой вертихвостки Татьяны надо нитку тянуть. Сколь­ко уж от нее Дельфина парней по ночам гоняла. Разве­ла, понимаешь, кильдым!

— Какой-такой кильдым? — похлопал глазами Лешка.

— Хэ, необразованность! Ну, притон.

— Это у Таты? — с изумлением вспомнил он кра­сивенькую кандидатку в машинистки.

— У нее самой... Видишь, какой кусочек ты упу­стил.— Антоха заржал.

— Прекрати, Антон.— В очках Дим Димыча оста­валась только деловитость.— С этой «штучкой» мы раз­беремся. Но этого мало. И нельзя все валить в одно. Давайте, как говорит Ситников, так: мух — отдельно, котлеты — отдельно. Вот завтра в обеденный перерыв у нас бюро, ты, Леша, если хочешь, приходи... Где вот наш Новиков пропадает? На дежурстве, что ли?

— У него вахта с утра была.

— Бродит где-то... Он, по-моему, тайком выпивает, Не замечали?

Лешка пожал плечами, промолчал. Другие тоже,

А на следующий день его ждал сюрприз. Маныгин попросил встретить прибывающую С рейсовым верто­летом некую даму — Галину Гавриловну.

— Ты ее бережно встреть, Алексей, ласково. Эта женщина того стоит.

Сидя на корточках у дощатой стены «аэропортов­ской» будки, Лешка смотрел на пузатый, с тонким хво­стом МИ-4, стоявший на одной из бетонированных посадочных площадок. Ему давно хотелось хоть разок слетать на такой «стрекозе», да вот не пришлось еще ни разочка. Уже и рейсовые появились, два дня в неде­лю, и рабочие борта ходят непрестанно, а Лешке поле­тать так и не довелось. Может, попроситься у Маныгина — разрешит?

Рейсовый запаздывал. Лешка скучно поглядывал в пустое унылое небо — вдруг не прилетит? На краю вертодрома, у далеко отступившей перед топорами опушки, лениво ворочался бульдозер — ровнял пло­щадь. Лешка встал, намереваясь пойти к дежурному диспетчеру, и в этот момент из-за кромки леса выско­чил вертолет.

Бортмеханик севшей машины выбросил трапик, на землю сошли трое парней, потом в дверном проеме показалась высокая мощная женщина. Она тяжко сту­пила на стальной прут лестнички, сошла, поставила на бетонку два чемодана и, повернувшись, сделала ру­кой властный жест — бортмеханик тут же подал ей громадную, туго набитую кожаную сумку. Женщина выжидающе огляделась. Лешка понял, что это и есть Галина Гавриловна. У нее были густые сросшиеся брови, черные усики под солидным крупным носом и глухой басовитый голос. Лет ей было на вид под пятьдесят.

— Очень рада,— сумрачно сказала она, когда Леш­ка объявил, что пришел ее встретить,— А что, автомо­биля у Анатолия Васильевича еще нет?

— Есть вездеход, но он ушел в Тунгу. Мы пешком, тут недалеко,

— А хоть бы и далеко,— гукнула басом Галина Гавриловна и, как пушинку, взметнула сумку на плечо.— Дотянешь чемоданы?

Лешка лихо хмыкнул, ухватил чемоданы и чуть не присел под их тяжестью.

— Там много книг,— пояснила Галина Гавриловна.

— У нас есть книжный магазин,— пробормотал Лешка и отважно двинулся вперед.

— В вашем магазине, я уверена, нет того, что есть у меня. Я люблю французскую поэзию, и моя библио­течка всегда при мне. А у вас в магазине, я знаю, только пособия по штукатурным работам да справоч­ники по собаководству.

Вступать с ней в спор у Лешки уже не было сил.

Видимо, Маныгин увидел их в окно и — на вот тебе! — выбежал в подъезд встретить. Они обнялись, два больших, громоздких человека, и Галина Гаври­ловна по-мужски, крепко охлопала плечи Анатолия Васильевича:

— Живой, здоровый! Ну вот и встретились снова.

— Ох как я рад, Галина Гавриловна!

Маныгин подхватил чемоданы, Лешка попер сумку, и в два счета они очутились в кабинетике Анатолия Васильевича. Галина Гавриловна оглядела помещение, чуток посопела и объявила свое мнение:

— Ничего. Для начала сойдет.

— Ну-с, вы познакомились? — улыбался Маны­гин.— Это, Леша, Галина Гавриловна Шмагина, мой верный помощник, секретарь и друг еще по азиатским стройкам. Она приехала тебе на смену.

Вот оно что! Тогда, конечно, милости просим...

Через пять минут она уже командовала в «предбан­нике».:

— Э, девочка моя, стол тебе надо переставить по­ближе к свету. И этот стол — левее. Коллега, помогите мне передвинуть шкаф... Вот гак. Стульев надо доба­вить. К кому за этим обращаться?.. Список телефонов мне, пожалуйста, в первую очередь. И давайте, дру­жок, займемся нашим бумажным хозяйством...

У нее были опыт, хватка, энергия, у этой тяжело­весной, басовитой и, в общем, очень простецкой жен­щины. Чувство, похожее на ревность, шевельнулось в Лешке: вот теперь она, эта невесть откуда свалив­шаяся особа, будет хозяйничать здесь, она, а не он, понадобится Анатолию Васильевичу в трудные мину­ты, к ней потянутся посетители, и с ней, забежав на минутку, будет толковать о разных разностях милей­ший Родион Гаврилович. Однако сам ты этого хотел и добивался — радуйся теперь...

К буровой установке он пришел уже в конце рабо­чего дня. Это была самоходка, установленная на шасси МАЗа. С первого взгляда Лешка не разобрался, что к чему, только заметил возвышавшуюся над кабиной машины метров на пятнадцать металлическую вышку, толстые стальные тали на ней, рядом — насос, глино­мешалку и большой железный ящик — чан. Тут же, чуть в сторонке, аккуратно были сложены трубы и какие-то непонятные зубчатые штуковины.

На сколоченном наспех помосте, крытом брезентом, заканчивал переборку мотора Васька Медведев. С удив­лением увидел Лешка Ваняту Пронина; он возился с бурильными трубами и, судя по репликам, которыми перебрасывался с мастером, толк в деле понимал. У Петра Силыча, видать, был перекур: сидя на пенеч­ке, он смолил трубочку, набитую махрой.

Лешка представился, мастер коротко махнул ру­кой :

— Знаю, говорили мне. Докладывай, что умеешь.

— Ничего, Петр Силыч, не умею.

— Он по бумажкам спец да ио телефону,— кинул ехидное Васька.

— Ну уж так ничего и не умеешь? — не поверил мастер.— Молоток, гаечный ключ в руках держал? С лопатой знаком? Напильником дераиуть можешь?,

— Да он, Петр Силыч, толковый парень, всему на­учится,— подал голос Нанята.— Я с ним вкалывал как-то, он не ленивый, работать любит.

— Ну вот, слышишь, что про тебя мой помощник говорит.— Петр Силыч подмигнул, а Лешка еще боль­ше удивился, узнав, что Ванята у мастера в помощни­ках.— Будешь, значит, у нас буровым рабочим, третий разряд тебе дадим. Глядишь, станешь заправским бу­рильщиком. Завтра думаем «арбу» нашу запускать.

— Почему «арбу»?

— Ну, мы так зовем. Марка установки УРБ-З-АМ, вот и получается вроде «арба». Книги любишь читать?

— Люблю.

— Ну, мы с тобой поладим. У нас тут все книго­чеи. Правда, Ваня любит больше про технику, Вася, говорит, про милицию, а я. Тургенева, «Записки охот­ника» — читал? — и Пришвина. Ты мне Пришвина можешь достать?

— Не знаю, поспрашивать надо.

— Поспрашивай. А работать уж завтра приходи, к восьми. Будем еще приемные мостки ладить. Топор в руках держал? А сейчас мы шабашим. Как там у тебя, Вася?

— Похоже, порядок.

— Вот это хорошо, если порядок...

Лешка смотрел на них на всех, слушал, и душе его было радостно. Хорошие люди, рабочие люди. Даже Васька — такой вот, без цинизма и форса, в робе, за­пачканной маслом и бензином, чуть вспотевший,— даже Васька Медведев был ему почти приятен.

Весь вечер Лешка провел в соседней комнате, у Ваняты Пронина, расспрашивал о работе на буровой. Ванята, этот толстогубый увалень, над медлитель­ностью и неловкостью которого не раз потешались, оказался парнем бывалым. Закончив техническое учи­лище, он до стройки три года проработал в геологи­ческих партиях Урала, ему было что рассказать, хотя рассказывал он скупо и не очень охотно.

Когда Лешка пришел в свою комнату, Аникей и Дим Димыч обихаживали Славу Новикова. Лицо у него было разбито и распухло, на щеке багровела широ­кая рваная ссадина, изо рта стекала кровь. Слава при­кладывал к лицу мокрое полотенце, Дим Димыч от­крывал и все не мог открыть прочно запечатанную жестью скляночку с йодом.

Лешка даже замер:

— Это кто его так?

— Не говорит.

— Кто тебя, Слава?

— Упал.

Наконец Дим Димыч справился со склянкой, смазал рану, наложил повязку. Аникей притащил ведро и дал Славе разведенную в кружке марганцовку — полоскать рот. Тот прополоскал и лег, не раздеваясь, прикрыл голову одеялом. Ребята сели к столу сум­рачные.

— Догулялся! — сказал Дим Димыч и зло щелк­нул шашечную пешку.

Лешка раза два вечерами видел, как Слава про­шмыгивал к дальнему вагончику, где жила Тата. Неда­ром Дим Димыч подозревал, что он выпивает. Навер­ное, там его сегодня и отделали. Туда наверняка и Васька со своим Витюней заглядывает. Но почему обя­зательно они?.. Лешка присел на краешек Славиной кровати, чуть откинул одеяло, наклонился — иапахнуло винным запахом.

— Слав,— шепотом попросил Лешка,— скажи, кто тебя...

Сквозь запекшиеся губы тот выговорил стиснуто:

— Упал.

«Арба», дрожа и сотрясаясь, делала свое дело. С каждым часом скважина все глубже уходила в за­бой. Бурили уже второй день. «Метров до сорока пой­дем,— сказал Петр Силыч, — может, за недельку и до воды добуримся».

Поглядывая на мерно вращающуюся штангу, за­крепленную в вертлюге, Лешка представлял, как, вспа­рывая и круша плотные, навечно погребенные в мерт­вой темени породы, уходит все глубже долото в камен­ное чрево, туда, где без плеска и радости немо струит­ся вечно черная вода. Они добудут ее и дадут ей свет, искристость, журчание. Они добудут ее и отдадут людям — себе, товарищам и тем, кто придет сюда после них,

Разнообразные и в общем не сложные обязанности бурового рабочего Лешка осваивал быстро. Он уже не торчал, как в первый день, у самописца «шпиона на буровой» — индикатора веса, не пялил настороженно глаза по сторонам, когда Силыч командовал подъем инструмента, а брался за тяжеленный, пуда в четыре, элеватор — чугунный зажим для бурильных труб, чтобы подтащить его к устью скважины и взгромоз­дить на стол ротора. Еще неумело, но вовремя хватался он за ключ для свинчивания труб — не очень охотно, не без снисхождения Ванята все же позволял ему зани­маться и тем, что сам сделал бы ловчее и быстрее, и Силыч это поощрял. Они, видать, всерьез решили сде­лать из Лешки бурильщика.

Васька Медведев однажды, когда Лешка не мог сразу надвинуть ремень передачи от двигателя на трансмиссионный вал глиномешалки, заворчал:

— Две руки, и обе разные! Пятый угол у квадрата ищешь...

Силыч, услышав, тут же оборвал его:

— Помолчь, Вася. Во-первых, он тебе же помочь хотел. Во-вторых, и ты, полагаю, не сразу всему научился.

Грязный, заляпанный глинистым раствором и таво­том, Лешка совал свой нос всюду, «арба» и действие ее становились ему все понятнее, и хотя ныли мышцы и болели ссадины, он чувствовал себя уже равноправ­ным членом бригады...

В перерыв на обед уходил в «Комарик» только Васька. Остальные пристраивались за легким само­дельным столиком возле небольшого очага, выложен­ного Силычем за один вечер. Хлеб, колбаса и чай — таким было меню их обедов.

Петр Силыч любил поговорить, рассказать что-нибудь поучительное и сегодня, снимая с огня закоп­телый носатик, как называл он чайник, не без удо­вольствия сообщил, что профессия бурильщика — одна из очень древних.

— Вот читал я, будто еще египтяне, когда пира­миды строили, бурили скважины. Наконечники из бронзы делали, в них алмазы вставляли. Во еще когда! А на Древней Руси через скважины рассол добывали соль вываривать. И воду вот — не все ведь колодцы копали — тоже бурили.

— Как же они без техники-то? — усомнился Ва­нята.

— Почему без техники? Техника была. Понятно, не такая, как нынче. А и с нынешней — все равно поч­ти вслепую лезем. И в большие рубли эта слепота нам выходит. Потому — загадка недр. Вернее сказать, мно­жество загадок.

— Да-да,— обрадовался Лотка нечаянно возник­шему разговору о загадках недр; ему и самому хоте­лось поделиться с мастером своей начитанностью на эту тему, и вот представился случай, и Лешка чуть не взахлеб, хоть, может, не очень прилично было влезать вот так в разговор, принялся пересказывать чуть не все, что знал о подземных водах Казахстана.

Петр Силыч слушал со вниманием. Лешка совсем воодушевился:

— Или вот об озере Балхаш — слышали? У него есть загадочные циклы. Каждые шестьдесят лет в озере то прибавляется сорок миллиардов кубометров воды, то убывает. А почему? Никто еще не знает. Наверно, какие-то глубинные перемещения в артезиан­ских бассейнах, да, Петр Силыч?

Мастер смотрел на него с интересом.

— А ты, Алеша, башковитый малый, не зря го­ворил, что читать любишь. Образованность. И, выхо­дит, делом нашим серьезно заинтересованный. Хорошо. Быть тебе инженером.

— Ну да,— засмущался Лешка от похвалы.

На дороге, чуть поодаль от бурилки, затормозил самосвал. Из кабины вылез Антоха Пьянков, напра­вился к ним:

— Новожил, мне тебя на пару слов.

— Подходи, не стесняйся,— пригласил Силыч,— чаишку с нами хлебни.

— Да нет, спасибо, обедал. Медведь-то что, не ра­ботает уже у вас?

— В столовку пошел. А нужен?

— Нет. Хотя мог бы проинформировать: подружку его ненаглядную Татьяну свез я на вертодром, усадил ее на борт — и адью!

О том, что Татьяна Глазырина за нарушение Уста­ва управления, за морально-бытовое разложение уво­лена со стройки, знали уже все: приказ о том выве­сили еще вчера.

— Небось, сам узнает.— Петр Силыч малость при­хмурился.— Как говорится, собой красава, да не по красаве слава. Не хотела, поди, лететь-то?

— Не хотела. Говорит, беззаконие. К прокурору, говорит, пойду. Стерва. Антоха сплюнул и повер­нулся к Лешке.— Проводи до машины, сказать кое-что надо.

Это «кое-что» было официальным приглашением сегодня вечером посетить Дельфину Григорьевну — намечалось что-то вроде сговора, или помолвки, между ней и Антохой. Свадьба, да еще и не одна, назнача­лась на воскресенье.

— Приду. Кто еще будет?

— Да мало кто. Свои... «Молнию» новую видел?

— Нет. О чем?

— Погляди, у «Комарика» висит..»

Лена, когда Лешка сказал ей о приглашении, ре­шила, что по такому случаю обязательно надо «сообра­зить букет», хоть из листвы, и потянула его в лес. У «Комарика», на большом стенде, где вывешивалась вся поселковая «информация», красовалась свежая «молния». Она сообщала, что шофер Антон Пьянков установил рекорд, за смену совершив двадцать три ездки от песчаного карьера на дорогу. «Молния» при­зывала брать с него пример.

— Вот тебе и Антоха! — сказала Лена.

— Хм,— ответил Лешка и задумался; ему было что вспомнить об Антохе.

Они вошли в лес. Лена просила Лешку срезать то одну, то другую веточку — подбирала разную по ок­раске листву. За каждую веточку она его целовала. И без них — тоже.

— Ох, Лешенька, Алексей мой Витальевич,— ска­зала Лена, откинула голову и посмотрела на него вни­мательно и ласково,— все-таки ты у меня настоящий мужчина.

— Это почему? — насторожился Лешка.

— А потому, что пошел в буровую бригаду. Ведь ты мечтал о гидрогеологии и вот уже близко к ней.

— А-а,— сказал Лешка и, довольный, хмыкнул; он этому и сам был рад.— А тебе, признайся, завидно? Ты ведь тоже о гидрогеологии мечтала.

— Хоть ты и мужчина, а все еще глупый. Дума­ешь, я действительно так уж о ней и мечтала? Я при­творялась. Из-за тебя, чертушки. Чтобы от Синель­никовой отбить, под твои интересы подделывалась. А ты не догадывался, да? Ведь не догадывался?

— Да как тебе сказать...

— И говорить нечего. Конечно, и мне гидрогеоло­гия стала интересной, но не так чтобы уж очень.

— Кем ты думаешь стать?

— Женой гидрогеолога.

— Нет, серьезно.

— Не знаю. Может быть, строителем и останусь. Я буду строить такие вот в тайге поселки, а ты будешь искать для них воду. Разве плохо?

— Ох, Ленка! — сказал он и опять обнял ее...

Начал накрапывать дождь, они повернули домой. Лена, шагая позади, продолжала разговор:

— Вот ты меня, Леш, спросил: завидно? Я от­ветила. Нет, конечно. Тем паче не на буровую же мне идти! А у тебя вот нет такого чувства... ну, тоже зави­сти к Джафарчику? Все-таки университет, академгоро­док. Как?

У Лешки по этому поводу чувства были. Разные. Вначале, еще с прошлой осени, погладывала обида, что в университет не попал. Потом была злость на Джа­фара: слушает там пижон свои лекции, посиживает в уютном читальном зале, а ты здесь вкалывай да еще объясняй ему, почему даже открытку написать неког­да. А сейчас, вспоминая последнее письмо Джафара, Лешка чувствовал в себе некоторое превосходство. Наверное, потому, что пришлось ему многое посмот­реть, ко многому приложить свои руки. Он делал не­малое и вполне реальное дело уже сейчас. Да, конечно, набиты на руках мозоли, и тело все еще в пятнах от комарья и мошки, но ведь не туристом он сидит в тайге,— пусть дальними, пусть самыми окольными путями сделанное Лешкой дойдет и до Джафара, до его друзей-студентиков, и Лешка по праву может ска­зать: «Пользуйтесь, человеки. То, что я попотел,— неважно. Важно, что это м ы вкалывали тут, и вот — пожалуйста, пользуйтесь».

— Нет,— сказал Лешка,— я Джафарчику не зави­дую. Если уж на то пошло, университет от меня еще не ушел, а вот от него тайга и вся работа эта — ушли. Я даже, между нами, горжусь немного.

— Да, — покивала Лена в затылок Лешке, — я понимаю тебя. У меня примерно такое же ощуще­ние.

Дождь был нудный, мелкий и холодный. Вагон­чики, хоть и лоснились от него, выглядели неприкаян­но тоскливыми. Нечаянно Лешка заметил фанерный щит с надписью «Улица Надежды». Сколько раз про­ходил мимо — не обращал внимания, а тут заметил. Фанера скорчилась и потрескалась, надпись слиняла и была еле видна. «Нехорошо»,— подумал Лешка и про себя решил, что надо обязательно сделать надпись заново.

У Дели их уже ждали. Стол был заставлен снедью с Большой земли — салом, колбасами, маринадами и соленьями. Видать, далекая Украина не забывала свою дочь. Хозяйка исходила радостью и радушием. Анто­ха, гладко причесанный и при галстуке, сидел не­движный и торжественный. Надя резала хлеб, а Дим Димыч с Аникеем, примостив на табурете шашечный картон, дулись в поддавки.

— Ах ты, красота-то какая!— всплеснула руками Деля, увидев букет.

— Маляры, они колер знают,— одобрительно ска­зал Антоха.

Деля выставила бутылку портвейна и пригласила всех к столу. Был зван еще Слава Новиков, но он ска­зал, что занят на работе; отговорка эта была всем понятна.

Когда уселись, Антоха поднялся и, трудно прогло­тив слюну, сказал предзастольное слово.

— Ну, товарищи-други и подруги,— сказал он,— вы, значит, в общем-то в курсе, почему мы с Делей созвали вас.— Шея у него стала напружиненной и красной.— Мы, значит, решили жениться, и чтобы все по-законному, как у людей положено. Я про чувства говорить не умею, но решение у нас крепкое, и мы надеемся, что все у нас будет как положено...

Нелегкая была у Антохи речь. Лешка очень за него переживал — так, будто сам выталкивал и мям­лил мучительные эти слова, и одновременно что-то таинственно-восторженное набухало в нем: вот были люди просто знакомые, а станут — муж и жена.

— Го-орько! — закричал Лешка,

— Дак ведь еще не свадьба,— сказал Антоха и во­просительно посмотрел на Делю.

— А чего там! — засмеялась она, облапила же­ниха и звонко чмокнула.

— За ваше счастье, ваше общее счастье! — сказал Дим Димыч, все стукнулись кружками, и за столом стало хорошо, раскованно; только Надя, заметил Леш­ка, сидела оцепенелая, и глаза ее странно блестели.

— Снедайте, гости дорогие,— угощала всех Деля, — кушайте, хлопцы. Все-таки не то что столов­ские харчи. Трошки бы горилки, да, сами знаете, за­кон нарушать нехорошо. Уж на свадьбе той горилки выпьем. Кушайте, кушайте.

Ну, особо-то уговаривать их было и не нужно — ели со смаком. И те домашние постряпушки, что вы­ставила Деля к чаю, умяли тоже без остатка.

Разомлев от еды и дружелюбия, Антоха начал вслух мечтать о том, как заживут они теперь.

— Куплю я мотоцикл себе, на рыбалку ездить, приемник хороший. Деле шубу меховую справим, дошку.

— А домик? — прищурился Дим Димыч.

Ехидства, которое содержалось в этом прищуре, Антоха не принял.

— Домик подождет,— сказал он деловито.— Мы с Делей так решили, что с Севера пока что уезжать не будем. А далее посмотрим. Поговаривают вот, слышал я, что после, как закончим здесь, переведут наше уп­равление куда-то еще.

— Точно,— воодушевился Дим Димыч,— это точ­но. В тундре, где-то у Полярного круга, намечают строить базовый город для газовиков. Чудо-город, скажу я вам. Большие современные дома, театр, клу­бы, школы и на улицах — застекленные переходы. Дворец спорта, бассейны — тоже под стеклом. Вот это будет работа так работа! Вот туда я повезу свою Лай­му.— Он сказал это и осекся; ребята смотрели на него, ожидая объяснений, и он объяснил : — А что, одному Антону, что ли, жениться?

Дальнейших уточнений не требовалось, тем паче что девушки от компании откололись — рассмотрев приготовленные к свадьбе наряды, они устроились на Надиной кровати и шепотком обсуждали что-то свое. Аникей замер, напряженно вслушиваясь в их разговор. И до Лешки донеслись его обрывки.

— ...на каком месяце? — Это спросила Деля.

— Не знаю.— Надя помотала головой.— Откуда я знаю?

Заметив, что их слушают, она резко отвернулась, ткнула голову в подушку и разрыдалась. Встревожен­но обернулись Антоха и Дим Димыч.

— Что с ней?

— Да так, нервное,— сказала Лена.— Леша, ты би­леты в кино купил?

— Нет.— У Лешки раскрылся рот.

— Пойдем. Ребята, сегодня «Подвиг разведчика». Взглянем?

Она их вытуривала, это ясно, но ребята еще мялись, и Лена решительно направилась к двери, даже не про­верив, идет ли следом Лешка. Лешка, конечно, шел.

— В чем там у вас дело? — спросил он.— Надя беременна?

Лена быстро и коротко глянула в его лицо.

— Догадался... И другие ведь могут... Но об этом надо пока молчать. Только не знаю, может, поговорить с этим стервецом Медведевым?

— А он... он что, отказывается или как там это?

— «Как там это»! — передразнила она.— Чудик ты, Леша. А Надежда дура. Он ей крутит голову: по­дождем, денег подкопить надо, потом уедем и поже­нимся. И плюнула бы на него, так нет, тянется.

Для Лешки было в этом что-то очень пакостное. Не только в Ваське Медведеве. Во всем.

Уже свечерело. На пятачке у «Комарика» в свете электроламп толклись ожидавшие киносеанса. Тут же бродили собаки. Поставив у входа столик, киномеха­ник продавал билеты.

— Ну, покупать? — спросил Лешка.

— Не знаю, я этот «Подвиг» уже раз пять видела.

— И я.

Шлепая по лужам, к ним подошел Тимка Грач:

— Привет, молодежь! Леша, я тебя еще не по­здравлял с возвращением в ряды героического рабоче­го класса. Дай пожму твои мужественные пять. Вы знаете, я завтра становлюсь женатиком. Вы этому не удивляетесь?

Что он женится, им было известно. Это всем было известно: на завтра назначены были свадьбы Антохи, Тимки и одного из москвичей-гитаристов.

— Где же ты Зиночку свою бросил?

— Зиночка дошивает подвенечное платье. Запута­лась в шелках и нитках. Кошмар — не то слово, А я последний нонешний денечек гуляю один. Ищу компа­нию и готов вам ее составить.

— Ну составь,— усмехнулся Лешка.

Самые нетерпеливые уже сгрудились у входа. Ос­тальные все еще толклись на пятачке — точили лясы, курили, пересмеивались. Вперед-назад ходили, как всегда о чем-то споря, два Ивана — Ситников и Гулявый. В группе своих дружков Васька Медведев слу­шал, как рассказывал что-то смешное Витюня; дружки хохотали.

Мимо Лешки, направляясь к мой группе, прошел Аникей. Он шел спокойно, даже слишком спокойно и очень «целеустремленно». Лешка насторожился.

Ваське что-то сказали, он лениво повернул голову, и все вокруг стихли. Аникей шел прямо на него. Леш­ка двинулся следом.

Подойдя к Ваське, Аникей заложил руки в карма­ны куртки, чуть поморщился и сказал:

— Слушай, вот, значит, как. Завтра ты женишься, или я тебя буду бить. Сильно буду бить. Подлецам здесь не климат, и ты в этом убедишься.

Васька улыбнулся ласково:

— Женись, если хочешь, после меня, позволяю. Валяй!

Никто не заметил, как выскользнула из кармана рука Аникея и пушечным ударом влепилась в скулу Васьки — только увидели, как грохнулся он оземь. Он полежал, соображая, поднялся и тут же вновь поле­тел от стремительного хука.

— Красиво — не то слово,— услышал Лешка за спиной.— Бокс!

Только тут Васькины дружки начали приходить в себя. Витюня страшно скривил свои вислые губы:

— Ну, халява, ответишь!

— Убью,— сплевывая кровь, промычал Васька.

Тут все смешалось. На Аникея бросилось несколь­ко человек, Лешка врезался в кучу и, обеспамятев, начал лупить нападающих. Вдруг взметнулся над го­ловой Аникея толстый железный прут, невесть как оказавшийся в руках Васьки. Лешка прыгнул к нему, прорываясь через чьи-то ноги, но Иван Ситников, рва­нувшийся прежде, выхватил железяку, и в тот же миг Аникей так саданул по Ваське, что тот, распластав­шись, остался лежать.

— Держись, Аннушка! — кричал кто-то, врываясь в свалку.

Аникей бил здорово. Без промашки.

— Ша! — кричал Иван Ситников и длинными сильными руками расшвыривал наседавших на Ани­кея.

На помощь ему пришло сразу человек десять, вста­ли каменной стенкой. Метался с ошалелыми глазами Сима Кагальник.

— Ша,— повторил Иван.— Раунд закончен, повто­рения не будет. Расходись.

Васька, поднявшись с земли, длинно посмотрел на Аникея, сплюнул кровь, утерся и молча пошел во тьму. За ним, с добротным синяком под глазом, по­плелся Витюня.

— Что за чертовщина? Хулиганский мордобой за­теяли! — возмущался Гулявый.

— Нет, Иван Тихонович,— покачал головой Ситни­ков.— Малых зря бить не станет. Видно, было за что. Да, Аникей?

Аникей ничего не ответил и пошел от «Комарика».

Погода в воскресенье выдалась как по заказу: в ночь сильно подморозило, а с утра небо заголубело, и в простор его выкатилось, хоть и не высокое, празд­ничное солнце. В Тунгу, в поселковый Совет, выехали на трех самосвалах. Маныгин предлагал свой вездеход, но ребята от него дружно отказались. Борта машин раскрасили в клеточку — «под такси», расцветили лен­тами и зеленью, в кузове вделали скамьи. Людей пона­билось полно, катили с песнями, весело. Лешка вспом­нил, как они на воскресные дни ездили из школы-ин­терната в родной поселок на попутных грузачах, ска­зал Лене, и она сжала его руку и закивала радостно.

В Тунге дело сделано было быстро. Лена и Лешка как свидетели у Антохи и Дели расписались в казен­ной книге. Деля превратилась из Таратуты в Пьянко­ву; Зина Рыбченкова менять фамилию на Грач не захотела, осталась при своей; а у Ларисы и Мити, бородатого москвича-гитариста, фамилии оказались одинаковыми — Васильевы, так что у них было проще простого.

Пока оформляли браки, ветер с Карского моря и снеговых вершин Полярного Урала нагнал тучи, и по­сыпался снег. Он летел, казалось, бешенно, прямо в лица сидящих в кузовах и колол тысячами иглинок. Антоха этому обрадовался:

— Делюшка, слышь, у нас примета такая есть: если дождь или снег на свадебный поезд — жить моло­дым хорошо.

— Толковая примета! — засмеялась Деля.

Самосвалы подкатили к «Комарику», тут их ждал чуть не весь поселок. Молодоженов встречали главные распорядители — Виктор Карданов и Галина Гаври­ловна.

Чей-то острый язык уже перекрестил ее в Гаврилу Галиновну — очень это подходило грузной, грубоватой и басовитой женщине. Однако в прозвище не было яда: новая секретарша очень естественно вошла в кол­лектив, уже многих успела узнать не только по име­нам и внешности, но и по характерам и привычкам, и ее многие узнали и чуть побаивались, относились к ней хотя и несколько смешливо, но с уважением.

Распорядители провели невест в зал, а женихам назначили урок — каждому расколоть по здоровенной сучковатой чурке. Под хохот собравшися парни остер­венело махали топорами. Антоха справился с чуркой первым и, гордый и красный, под аплодисменты на­правился ко входу в кафе. Тут остановила его Галина Гавриловна:

— А что, добрый молодец, на загадки идешь аль на золото?

— То есть это как? — не понял Антоха.

— Ох, темная пошла молодежь! — Галина Гаври­ловна хохотнула.— Выкуп за невесту — отгадкой или золотом?

Антоха покосился на нее недоверчиво:

— Ну, загадывайте.

— В лесу выросло, из лесу вынесли, в руках пла­чет, а на полу скачут.

Упревший Тимка все еще возился с тяжелым ка­верзным чурбаком. Митя уже укладывал полешки.

— Га! — Антоху осенило.— Так это о балалай­ке, да?

— Молодец. Иди к своей суженой.

Лешка уже в тамбуре услышал заново вопрос-при­словье Мите и загадку: «Пришли мужички без то­поров, срубили избу без углов». Лешка приостано­вился, отгадку он знал, а Митя, похоже, сообразить не мог.

— Му-равь-и,— старательно выговорил Лешка только губами, но по напряженному взгляду жениха Галина Гавриловна догадалась, что его пытаются вы­ручить.

— Э,— шутливо-грозно насупилась она,— так не пойдет, молодые люди. Чужой дружка подсказывать права не имеет. Получайте другую загадку...

Другую Лешка уже не слышал, он поспешил за Антохой. Невестам были вручены веники, им надле­жало подметать пол. Ребята, уже поднабившиеся в зал, по уговору всё бросали и бросали на пол сор, так что молодайкам тоже пришлось попотеть.

Наконец гостей пригласили к столу, образовавшему большую букву «П». На стулья для молодых были брошены мехом наружу специально извлеченные из склада полушубки.

— Шубы теплы и мохнаты, жить вам тепло и бога­то,— со смешком приговаривала Галина Гавриловна, рассаживая молодоженов.

Карданов сказал речь. Эти первые свадьбы, ска­зал он, свидетельство того, что комсомольско-моло­дежный коллектив строителей становится все более зрелым, дружным, сплоченным, и пожелал, чтобы сва­деб было больше.

Поднялся веселый гвалт, тут же высказывались пожелания и предположения насчет будщих супруже­ских пар.

— Любовь вам да совет, дорогие друзья! — выкрик­нул молодым комиссар, и поднялись стаканы с вином, и во сто глоток раздалось сладостное «Горько!».

Потом молодоженов приветствовал Дим Димыч, а Маныгии, откинув на столе, стоявшем в уголке, ска­терть с подарками, вручал их супругам. А оркестран­ты поднесли свой дар — самосочиненную шутливую эпиталаму. Было шумно, тесно и весело. Уже запевали песни.

Лешка смотрел на живее, ликующее застолье, и снова чувство единения со всеми этими людьми при­ятно обволакивало сердце. И Аникей с Дим Димычем, и Антоха, восседавший во главе стола, и Карданов с Иваном Ситниковым, и другие — все они были ему не просто милы, а близкие, как родные люди, все они были его заединщики. Легко и даже с радостью вспоминал он сейчас и трудный снежный переход с «купаньем» в полынье, и холод палатки, и сумрачную тесноту первых вагончиков, и первую просеку, открыв­шую дорогу на Большую землю, и жгучее комарье, от которого нет спасения, и то, как своими руками строил вместе с ребятами вот это самое кафе.

Он вспомнил все это, и то, что трудное вспомина­лось легко и светло, было важно, хотя Лешка этого и не сознавал. Это было важно потому, что говорило о его повзрослении. Он не досадовал на трудности, он воспринимал их как нечто естественное и знал, что если встретятся еще, он их преодолеет. Трудности как запруды на реке, вначале приостанавливая течение, в конце концов множат его силу.

Лешке захотелось чокнуться с Петром Силычем и поделиться с мастером своими мыслями о деле, что повязало их в одну упряжку, о поисках воды. Эти мы­сли возникли в его чуть затуманившейся голове толь­ко сейчас, но Лешке хотелось поделиться ими немед­ленно. Он стал озираться, выискивая седую голову буровика, но нигде ее не было видно. «Неужели не пригласили? — с досадой подумал он.— Никого из на­шей бригады, кроме меня». Однако за дальним концом стола заметил он Ваняту Пронина и уже хотел на­правиться к нему, как всё в зале смешалось: вышли на пляс Маныгин и Галина Гавриловна, все повскака­ли и окружили их плотным кольцом.

Галина Гавриловна да и кавалер ее были, пожалуй, для пляски тяжеловаты, но русская «барыня» способ­на позвать в круг хоть кого. Анатолий Васильевич, как завсегдашний танцор, начал с ленивых, будто с неохотой, движений, цеплял ногу за ногу, а лицо было недвижно, глаза полузакрыты. Его дама плыла вокруг, делая мелкие, частые шажки, платочек в откинутой руке еще вяло свисал, но она уже поводила и чуть подергивала могучим плечом, словно рвалось из нее и вот-вот должно было вырваться что-то дерзкое и пла­менное.

Вдруг, разомкнув кольцо, в круг вошел, ведя за собой Лену, старенький бухгалтер, и все закричали: «Давай, Родион Гаврилыч!» Сухонький и быстрый, он вроде бы и не очень в лад, но очень ловко отбил чечеточку, а Лена, взмахивая цветастой косынкой, птахой запорхала вокруг. Ухнул и пошел вприсядку Антоха Пьянков, поплыла возле него Деля, и разом в кругу оказалось еще несколько человек, неудержимо рва­нувшихся в пляс.

Оборвалась музыка, а у Лешки ноги ходили ходу­ном, хотя он в круг и не ступал. Разгоряченные гости не хотели возвращаться к столу. Тут оркестр заиграл вальс, мелодия его нежным дуновением прошлась по залу, и Лешка увидел рядом вскинутые на него глаза Паты: они хотели, они просили, они умоляли станце­вать. «Тур вальса»,— усмехнулся Лешка про себя книжному, и с губ его чуть не сорвался грубый отказ, но в тот же миг — и вовремя — уколола мысль о соб­ственном свинстве. В конце концов, Леша, не заединщица ли и Ната? Почему, празднуя этот день с друзьями, должен ты отказать в празднике ей? Лешка ле­гонько, даже почти галантно наклонил голову и про­тянул Наташе руку. Вся засветившись, она подала ему свою... и тут разом их выбросило из праздника — у входной двери раздался звон разбитого стекла и, как выстрел, всполошный крик: «Пожар!»

Зловещие клубы дыма вырывались из кубической коробки механической мастерской. По штабелям до­сок, подступая к складу стройдеталей, хищно металось изжелта-белое жаркое пламя. Уже горел подлесок, огонь прыгал на деревья, пластался в сторону домов.

— Иван, бульдозеры сюда! — зычно закричал Ма­лыгин.— Бригада Малых, на склад, забрать все ло­паты! Преображенский, бери людей окапывать гараж! Гулявый — взрывчатку рви, отсекай огонь по оврагу! Бурзалов, заходи с людьми от базы горючего! Помни­те: рванет ее — нам хана! Давай ребята!..

В парадном праздничном костюме, большой и кра­сивый, он представился Лешке спокойным и сильным.

К стоведерному баку с водой не подпускали горя­щие штабеля досок. Рванувшись из цепких рук своей Зиночки, Тимка Грач проворно бросился к бульдозеру' Взревел мотор, машина двинулась на огонь. А огонь на нее. Язык пламени метнулся к кабине — длинный и ядовитый, как у сказочного дракона. Тимка уныр­нул вниз, что-то сделал там — бульдозер замер, тяже­лый, яростный нож завис беспомощно.

С хриплой руганью прыгнул к Тимке Антоха Пьян­ков, швырнул его из кабины и, втягивая голову в пле­чи, ухватился за рычаги. Нож врезался в штабель, пыхнули яркие брызги, бульдозер исчез в них.

— Антоша! — дико вскрикнула Деля, но тот, на­верное, и не слышал ее — круто разворачивая машину, он яростно разваливал штабель и разгребал доски, по­путно сминая горящие кусты подлеска.

Тимка, бледный, рвал на себе галстук, Зиночка та­щила его куда-то в сторону.

Схватив пожарный багор, Лешка разбежался и, как с шестом, перемахнул через остаток штабеля к баку. Красные ведра были на месте. С маху зачерпывая вед­ро за ведром, Лешка выплескивал воду в свирепо ши­певшее и потрескивавшее пламя. Он и не заметил, как рядом оказался Аникей.

В овраге ударили первые взрывы. Это навстречу огню пошел Гулявый. С озера уже тянулась и у пожа­ра раздваивалась на два ручья — к мехмастерской и к лесоскладу — цепочка с ведрами воды. Ведра были разные, в основном — наполовину облепленные из­вестью и красками. Там заправляла, похоже, Лена.

Лешка, кончив плескать воду, огляделся, как зверь, готовый к яростному и самому нужному броску, и схватил лопату. Десятка два ребят забрасывали огонь землей...

...Они справились с пожаром быстро, но еще долго не расходились, чумазые, в испачканной и порванной праздничной одежде, возбужденные и очень довольные победой. В медпункте фельдшерица обрабатывала силь­но обожженного Антоху Пьянкова.

Гадали о причине пожара. Очень похоже было на поджог. Наутро прилетел следователь. Он вызван был в связи с хищениями в мехмастерской, а теперь ему поднесли сюрпризик — пожар. Стало известно, что с вечера исчезли куда-то Васька Медведев и друг его Витюня.

То, что Васька и Витюня исчезли, многим представ­лялось доказательством их вины. Деля выходила из себя: ненаглядный муж ее Антоша лежал тяжело обожженный в медпункте по милости, она считала, этих проходимцев. Прорвавшись к следователю, кото­рый занял комнату Ивана Ситникова, Деля, как рас­сказывали, потребовала немедленных поисков и ареста беглецов.

— Никуда они от нас не уйдут, гражданка,— будто бы сказал ей капитан Рычев, уже немолодой, угрюмого вида чернявый мужчина с большой, поросшей волоса­ми бородавкой на щеке.— Понадобится — найдем. Следствие требует порядка, порядок требует логики, логика требует фактов. Непреложная истина.

— Да какие ж вам еще факты треба, товарищ капи­тан! — всплеснула руками Деля.— Хищения — это вам раз, пожар — два, сбегли — три. Вот вся и логика.

— А вы, собственно, гражданка, отчего так взволно­ванно печетесь? Вы кем, гражданка, работаете здесь?

— Комендант поселка я.

За работой следователя заинтересованно и тревож­но следил весь поселок. Рассказывали, что капитан прежде всего с дотошной внимательностью ознакомил­ся с документами, которые представили ему Иван Сит­ников и Родион Гаврилович, потом долго осматривал пожарище и особливо — здание мастерской. Лишь по­сле этого, как, наверное, и положено, начал он вызы­вать к себе людей для опроса.

Лешка в число интересующих капитана не попал. О том, как идет следствие, он знал лишь понаслышке, больше от Дели, которая раза два за день попутно заглядывала на буровую, чтобы поделиться новостями с Петром Силычем: этого, с ее точки зрения, положи­тельного человека она весьма уважала.

— Дружок-то твой Аникей, что говорит, слышал? Поговорите, мне говорит, с Надей: пусть плюнет горе­вать, я ее все равно взамуж возьму. Хороший хлопец, а нескладный. Чего, говорю, мне говоришь? Ты На­дежде сам скажи. Он говорит, скажу, только вначале, значит, подготовить ее нужно, пусть обдумает.

— Ну? — поинтересовался Лешка дальнейшим.

— Что «ну»?

— А Надя?

— Да я с ней не говорила. Она темнее ночи ходит. Скорбит очень. А вот Аникей ожил, перспектива у него появилась. Только он чудной. Ты ему скажи про это.

Они бурили уже на тридцать втором метре. Сбежав­шего Ваську заменили Тимкой Грачом. Хотя в мото­рах он разбирался неплохо, сказывалось, что на буро­вых работать ему не приходилось: заедало то тут, то там, Тимка нервничал, бестолочно суетился, и только спокойствие и опыт Силыча спасали дело.

А Силыч вдруг засуетился, махнул Тимке «Выру­бай!» и склонился к устью скважины, не то вгляды­ваясь, не то прислушиваясь.

— Что там у тебя, Силыч, заело? — повернул к нему голову Ванята.

— Это у тебя заело,— весело огрызнулся мастер,— у меня не заедает. Дело-то такое... уходит раствор, вроде поглощение началось. Слышь, Ваня?

— В водоносный пласт вбурились? — обрадовался Ванята.

— Поглядим, поглядим... Ну-ка вирай...

Минут через пять-семь в устье сильно взбулькнуло и полилась вода, пока еще мутная, смешанная с гли­нистым раствором. Скоро она начала пучиться, при­подыматься, будто кто-то снизу толкал ее поршнем. Вот образовался водяной столбик, еще квелый, клоня­щийся набок, но поршень толкнул сильнее, и вскинул­ся метров на шесть светлый, чистый фонтан.

— Ураа! — завопил Лешка.

В свою комнату Лешка ворвался переполненный радостью:

— Есть вода, братцы!

В комнате был один Дим Димыч — с карандашом в руке листал какие-то инженерные справочники. Он поморщился от крика, потом все же улыбнулся:

— А я вот перекрытие спортзала заново рассчи­тал — и не кричу.

— Так ведь мы до воды добурились!

— Вам и положено было добуриться.

— Да? — Лешка сник, медленно прошелся по ком­нате и устало сел на стул.

— Ладно,— Дим Димыч опять улыбнулся,— позд­равляю.

— Ребята где?

— В Тунгу поехали, еще часа два назад. Аннушке обещали там какие-то отделочные материалы, а Слава за компанию. На попутке. Ужинать пойдешь?

— Переоденусь только, и Лена зайдет.

— Меня возьмете?

— Хм...

Едоков в «Комарике» было уже мало, когда в кафе с неуклюжей торопливостью вошел Ванята Пронин. Он сразу направился к ним:

— Слушайте, худо дело. Новиков ваш с Тунги при­бежал, лица нет. На Аникея напали...

— Где? Кто?

— Да эти... Медведев Васька и его дружок губас­тый. Они — Аникей, значит, и Новиков — шли из Тун­ги лесом, и вдруг эти, с ножами.

У Лешки задрожали руки, вилка брякнулась о та­релку.

...Они бежали гурьбой. Кто-то кого-то обгонял. Они топали той, первой просекой. Сильное дыхание выры­валось из десятков глоток. У Лешки воздух обдирал что-то в груди. Он и Карданов почти волокли Славу Новикова — у того отказывали ноги.

За спинами мрак наступающей ночи прорезали фары: их настигал вездеход Маныгина. «Как же мы не подумали? — мелькнуло у Лешки.— Ведь все могли на машинах». Маныгин остановился, прихватил Нови­кова и газанул, вездеход показал два маленьких кале­ных огонька, они быстро уплывали вперед.

Хлестко мела снежная крупа. Огоньки исчезли.

Вдруг они показались опять и замерли — два тре­вожных алых огонька. Шумно дыша, гурьба ребят до­гнала их. Огоньки стояли. Два пронзительных снопа белого света уперлись в оленью упряжку.

— Давай в машину его,— говорил Маныгин.

— Нет, нащальник, нет, отнако нельзя,— говорил Неунко.— Сапсем хуто путет. На олешках тихонько ехать путу. Он живой, класть туда-сюда нельзя. Нато тихо-тихо, олешки снают, Неунко умеет. Иди, нащаль­ник, Неунко сам...

Маныгин прыгнул обратно в кабину, Толя круто развернул вездеход к поселку.

В медпункт Аникея внесли на шкуре. Она стала ржаво-бурой и мокрой. Фельдшерица, сухонькая ску­ластая Анна Максимовна, ахнула:

— Кровищи-то! — и. тут же построжела, подтяну­лась. Она быстро всех выгнала, оставила только Делю и Лену.

Ребята не расходились, топтались у крыльца. Леш­ку ноги понесли в управление. Галина Гавриловна по­смотрела на него шалыми глазами и ничего не спроси­ла. В кабинетике Маныгина сидели несколько человек. Неунко прихлебывал горячий чай. У стены, между канцелярским шкафом и грифельной доской, на кото­рой Анатолий Васильевич любил «рисовать», стоял Слава Новиков. Его била мелкая нутряная дрожь.

— Ну-ну, дальше? — спрашивал капитан Рычев.

— Что дальше, что дальше? — Сильная дрожь била Славу.— Говорю, из-за деревьев они. «Стой, пад­ла!»— говорят. Я сразу понял — бить будут, не пожа­леют. Значит, за помощью надо, я сразу побежал.

Поведя головой, он исподлобья затравленно по­смотрел на всех в кабинетике. У него и глаза дрожали.

— Как же ты, сволота, товарища-то бросил?

— Товарищ капитан,— нахмурился Карданов,— может, без выражений?

— Ну, отвечай! — рявкнул Рычев.

— Так я говорю, с ножами они, не устоять...

— А Малых — что?

— Не знаю, как это... было...

— Я скажу, нащальник, как ныло.— Неунко ото­двинул допитую кружку, вышел на средину комнаты и стал всматриваться в пол, будто видел на нем сле­ды.— Я к вам ехал, немножко песню пел, потом, от­нако, олешки кровь чуять стали, потом — человек ле­жит. Он вот так лежал.— Старик показал на полу — как.— Живой человек, только говорить мало-мало не может. Я все быстро смотрел. Один польшой пантит с ним говорил в лицо, тругой пантит ножом утарял в спину. Потом ваш человек встал спиной к сосне и трался, я тумаю. Пантиты патали, я вител. Потом пантиты лежали сторону Тунга.

— Все.— Рычев встал.— Вездеход, Маныгин, дашь? И трех ребят добровольцев. Мы этих гадов возьмем быстро.

— Я с вами,— ухватил его за рукав Лешка.

— Давай. Где остальные хлопцы?

— У медпункта.

— Пошли.

Там Рычев с ходу отобрал еще двоих ребят и, бро­сив: «Подождите, я на рацию», побежал. Толпа у мед­пункта редела. У крыльца сидел, поскуливая, Смелый.

На крыльцо вышла Анна Максимовна, фельдше­рица:

— Ребята, где Новожилова Леху найти?

— Здесь я,— насторожился Лешка.

— Зайди. Он тебя просит...

— А в Тунгу? — растерянно спросил Лешка ни у кого.

— Иди, иди,— негромко зашумели ребята,— ведь он просит...

Лешка зашел в приемную. Пахло мятой, спиртом и еще чем-то неприятным. За фельдшерским столом Деля перематывала бинты. Лена помогала ей; она посмотрела на Лешку испуганным взглядом. В углу ва­лялась искровавленная одежда. И тут же, в углу, отвер­нувшись к стене и упираясь в нее руками, стояла Надя; остренькие лопатки под платьем вздрагивали. Анна Максимовна кивком подбородка указала Лешке на белую дверь.

В палате стояли три койки. Одна была пустая, на второй сидел весь, как куколка бабочки, толстозапе­ленутый в бинты Антоха, а на третьей лежал Аникей.

Лешка остановился, боязливо и растерянно взгля­дывая па длинно и стыло вытянутое тело, неуклюже подвернутую руку.

— Сядь...— не разжимая зубов и не шевеля губа­ми, слабым голосом выговорил Аникей.

Лешка осторожно присел на белую табуретку и не­решительно тронул вторую руку Аникея, вытянутую вдоль тела. Рука была влажная и холодная. Надо было что-то сказать, спросить что-то, по Лешке было немо.

— Вот,— сказал Аникей, говорилось ему очень трудно,— не везет.

— Ты помолчи, брат,— склонился к нему Лешка и почувствовал, как туго и сухо стягивается что-то в горле.— Полежи тихонечко, потерпи. Врач скоро при­летит, быстро на ноги поставит.

За окном заурчал, потом взревел мотор. Лешка при­встал и увидел, как мелькнули два красных тревож­ных огонька. Уехали, без него.

Аникей посмотрел вопрошающе.

— В Тунгу поперли, этих гадов ловить. Я должен был тоже, да вот... задержался.

Аникей сипло, с присвистом дышал, потом загово­рил:

— Сплоховал... я...

«Это Новиков, козявка, сплоховал!» — хотелось сказать Лешке, но он этого не сказал: зачем бередить Аннушку?

— Новиков... цел? — спросил Аникей.

— Новиков-то цел,— не удержал злости Лешка; ему хотелось закричать: «Он-то, гад, цел, а ты вот, дорогой наш Аннушка, умираешь ведь, а?!»

Аникею дышалось все труднее.

— Подышать бы... кислорода... Леха...

Лешка бросился к Анне Максимовне.

Больше его в палату не пустили.

— Леша,— попросил Маныгин,— сбегай-ка к дяде Кузе, узнай, может, есть что новое насчет погоды.

Лешка побежал на пункт связи.

Из динамика доносились резкий писк, треск и про­рывающиеся сквозь них голоса диспетчеров ближних аэропортов и бортрадистов. «Сообщите обстановку в квадратах сто двадцать и сто двадцать один».— «Даю обстановку. Видимость три и четыре, ветер сильный и очень сильный. Полет запрещаю, полет запрещаю!..»

Лешка вдруг с тоской ощутил, как отчаянно отор­ван от них, от их поселка, этот где-то в метельной ночи неспокойно звучащий большой мир и как до него далеко. И хоть мир этот заботился о них, всполошенно перекликался и тревожился о погоде,— что толку от этого, если погода все равно брала свое, все равно пере­силивала и к Аникею врача не пускала...

В уголке, скорчившись, сидел Слава Новиков,

— Ты меня осуждаешь. Но я же лучше хотел. Нам бы не отбиться, Васька же уголовник.

— Ты знал, что уголовник?

— В том-то и дело. Я еще у Татки узнал. И сказки я — пришиб бы, с концом...

Лешка встал:

— Жалко, что не пришиб.

Аникей умер рано утром.

Часа через три пришел вертолет с врачом. Хлест­кая воздушная струя сгибала верхушки деревьев, вих­рила снег, и Лешке вспомнилось, как на эту поляну, тогда совсем еще маленькую, прилетел их первый, са­мый первый «борт» и все бросились к нему, только Аникей не бросился — вкалывал своим топором. Леш­ка очень ясно вспомнил его — запаренное, потное лицо, смущенная улыбка: «Дак задание же срочное...»

Все же врач прилетел не зря. Кровь, которую он привез Аникею, пригодилась для переливания Антохе.

В этот день все забыли о Неунко, его даже не по­кормили, и Лешка случайно наткнулся на старика. Неунко сидел на берегу озера и ел вяленую рыбу у ко­стерка, почти на том же самом месте, на котором Леш­ка и Карданов увидели его впервые, и та же остяцкая лайка лежала рядом — еще одно из далеких воспоми­наний.

Блеклыми слезящимися глазами старик посмотрел на Лешку, улыбнулся, показав прокуренные зубы, и покивал, приглашая к костру.

— Рыпы хочешь? Хорошая рыпа, муксун.

— Спасибо, дед, не хочу.

— А-ах, плохо, шибко плохо, ножом человека пы­ряй. Раеве можно, а? Хуже сверя. Приехал строить, сам человека пыряй.

— Дед, они же вовсе не строители, которые с ножами. Они уголовники, убийцы.

— Та-та-та, — покивал старик. — Упийцы, спаю пантиты. Неунко много снает. Ты войну, отнако, не вител. Неунко вител, помнит. Белые пыли, красные пыли. Я-комиссару провотник пыл. Комиссар говорил: бетный нато много олешков иметь, мяса, рыпы, все иметь. Князь, отнако, иметь как бетный. Как говорил товарищ комиссар — телал. Отнако хутые люти хоро­ших лютей убивай. Полыпая война урмане пыла. Пантиты тоже ножом комиссара пыряй. Ты правильно го­ворил: эти люти плохие. Им пила не нато, им нож нато. Поймал, отнако, их капитан?

— Нет, дедушка. Всю Тунгу обыскали — нету их.

— Ай-я-яй! — Иеунко поцокал и, кряхтя, поднял­ся.— Ехать, отнако, нато, лютям нато говорить: пан­тит в урмане.

Хоронили Аникея на другой день. С Урала, от председателя поселкового Совета, пришла РД о том, что никто из родных покойного вылететь не может: мать лежит больная, брат в морском походе. Могилу вырыли на просеке, у начала дороги. Накануне Петр Силыч, косенько и сочувственно поглядывая на посе­ревшего замкнувшегося.Лешку, говорил:

— Вот и кладбище застолбили. Место надобно выбрать получше. Горькая примета, но сильная: об­живают люди поселок. Потому как, Леша, это вполне закономерный кругооборот жизни: свадьбы и похороны.

И правда, говорят, уже подыскивали место, выби­рали получше — повыше и посуше, но комиссар во­спротивился. «Обойдемся,— будто бы сказал Карда­нов,— без кладбища пока. Аннушку нашего похороним мы не в сторонке, не в укромном месте, а на виду. И поставим памятник — Первостроителю поселка, де­сантнику Аникею Малых».

Вот потому и вырыли могилу на широкой просеке, у начала дороги в Тунгу и дальше, на Большую землю. Плотники сколотили своему бригадиру добротную домо­вину из вековой лиственницы и обили ее красным сати­ном с черной лентой.

Были речи и скорбная музыка. Заколотили гроб и опустили в длинную узкую яму на толстые плахи все из той же лиственницы: кто-то из плотников сказал, что именно так погребают по уральской старинке, а Малых — фамилия уральская. Лешка вместе с дру­гими бросил на кумач гроба горсть земли, а потом помог зарыть могилу. В изножье поставили времен­ную пирамиду с алой звездочкой и с надписью — как говорил комиссар.

Лена тихо потянула Лешку за рукав:

— Пойдем,

Он пошел послушно. Их нагнала Галина Гаврилов­на, сказала на ходу:

— Алеша, вы зайдите потом ко мне. Вард повестка из военкомата.

— Хорошо, — кивнул Лешка, — зайду.

Лена, похоже, вела его к дому.

— Нет,— сказал Лешка,— ты, Лена, иди, а я один... Я один похожу по лесу.

Лена выпустила его руку нехотя. Но все же выпу­стила. Она Лешку понимала.

Незаметно для себя Лешка вышел на опушку боль­шой поляны и увидел, кто перед ним вертодром. Сирот­ливо и зябко трепыхался над дощатой диспетчерской будкой линялый флаг. Лешка зашел в будку. Посреди торчала самодельная железная печурка, в ней тлел огонь. Лешка подбросил дровец.

Кто-то вошел — Лешка не обернулся. Только услы­шав знакомый голос у кассы, он вполоборота глянул и увидел, как сует в окошечко деньги Новиков. Лешка сразу все понял и сразу решил не вмешиваться. Бе­жит — пусть бежит. Только больно ожгла несправедли­вость. Как же так — Аннушка будет вечно стыть под здешней мерзлой, неуютной землей, а Славка станет шлындать где-то и заливать девахам, как он покорял Север! Но тут же Лешка понял, что еще большей не­справедливостью было бы, если б этот тип остался здесь и ходил по той же славной, суровой земле, на которой встанет памятник десантнику Аннушке.

Лешка поднялся и, сутулясь, шагнул к Новикову::

— Что, подлецам здесь не климат?

— Леша, ты пойми.

— Уволь, пожалуйста, уволь от объяснений!

Гадливость вспенилась в нем, Лешка круто повер­нулся и вышел. Он чувствовал гнев и бессилие. На опушке, ткнувшись лбом в холодный шершавый ствол кедра, Лешка тоскливо и громко, почти криком, спро­сил, как у бога, у никого:

— Чо же так-то, чо же?!

И вдруг вспомнил, что именно эту фразу, такую важную и такую бессмысленную, повторял он над мо­гилой товарища, и вдруг понял, что фразу эту произ­носил совсем как Аникей. «Земляк,— вспомнил он, как Аникей называл его, и подумал: — Все мы здесь зем­ляки в этом краю — уральцы или москвичи, казах­станцы или украинцы, все мы — сибиряки теперь, од­ного дела люди».

Он оттолкнулся от дерева и сильно потер лоб; па нем остались вдавлины от коры. Лешку била дрожь. Его поразила собственная мысль и пронзила торже­ственность обета, который он сейчас, вот в эти мгнове­ния, еще не четко сформулировав его, давал себе. То был обет продолжить дело Аникея, то большое и властвующее над душой дело, о котором когда-то Ани­кей ему говорил и которое не закончил сам. Да и не мог один закончить — настолько громадным оно было.

...Лена шла ему навстречу.

— Лешенька, замерз ты. Пойдем, я чай горячий приготовила.

— Пойдем,— неожиданно для нее улыбнулся он,— только к Галине Гавриловне сначала, повестку взять.

— Ой, — вспомнила и Лена. — Забреют тебя, а?

— Сейчас не бреют,— деловито возразил Лешка,— лохмы мои оставят, только укоротят.

Галина Гавриловна, вручая пакет из военкомата, смотрела на Лешку сочувственно.

Гулявый прищурил свой единственный глаз:

— Армия, Новожилов, дело хорошее. Закалка. Хотя и здесь ты ничего... узнал, почем фунт лиха, да?

Лешка смутился. Он не ждал такой сердечности от этого человека. Лешка смутился, но сказал:

— Ну уж и фунт! Полфунта, может быть.

— А в армии доберешь до полного. Вернешься — на инженера будешь учиться заочно. Советую.— Гулявый покивал очень серьезно.

— Спасибо,— тоже очень серьезно ответил Леш­ка.— Вернусь обязательно.

Потом он повернулся к Лене:

— Идем,— и за дверью, нежно пожав ей руку, до­бавил : — Пои, Ленуха, чаем.

Над урманом неслись легкие рваные облака. Было сумеречно, но солнце, хоть и не пробившееся сквозь облачную заметь, высвечивало дальнюю кромку тай­ги. Кромка вырисовывалась на сером неспокойном небе четко и красиво.

Новая повесть Олега Корякова «Полфунта лиха», будучи сюжетно вполне самостоятельной, в то эко время продолжает выходившую в нашем издательстве повесть «Парень с космодрома»« В обеих книгах один и тот же главный герой — Лешка Новожилов« Но в новой повести герой попадает в совершенно иные обстоятельства.

Книга рассчитана на старший школьный возраст.