- Карлтон Меллик III 16.09.06, 16:46

Офицеры перестали разговаривать с нами этим утром, перестали отдавать приказы, поэтому мы в полной растерянности и не знаем, что делать.

Мы сидим здесь, в заснеженных окопах, пока капрал МакКлин постоянно бегает в палатку офицеров за новостями, но офицеры даже не смотрят на него, а просто сидят за пультами управления с медленно тлеющими сигарами в руках, молча уставившись в замерзшую пустошь.

- Какая-то херня творится, - говорит МакКлин, перебирая в воздухе своими татуированными пальцами в мою сторону.

Больше МакКлин ничего не сказал.

Уже прошло пять недель с тех пор, как мы прибыли в Арктику, пять холодных недель, пять недель безумных смертей.

Война закончилась уже как пару месяцев назад. Но мы все еще здесь, и никто не говорит нам, зачем.

Во время полета домой в Калифорнию, глядя на нас полковник Дюпон нахмурил свои тонкие выгнутые брови и сковырнул струпья с бородавки на своем большом пальце. Он делал это каждый раз, когда у него были плохие новости.

- Для всего мира война, возможно, и закончилась, - сказал он. - Но не для нас.

Была еще одна миссия. Очень важная миссия.

Никаких подробностей он не добавил. Не обозначил нам цель. Умолчал о том, куда мы направлялись. Он просто сказал нам, что война для нас еще не закончилась, и что мы можем стереть дебильные улыбки с наших физиономий.

- Должно быть, где-то засели какие-то уклонисты, - шептались солдаты между собой.

Уклонисты. От этого слова у меня мурашки бегут по коже. Они - последние враги нашего мира. Последние враги свободы.

Каждый мужчина, женщина и ребенок в мире были призваны в армию, чтобы вести войну против уклонистов. Это было много лет назад, задолго до моего рождения, задолго до того, как все народы мира объединились в одно целое.

Трусы, повстанцы, предатели, анархисты. Мы думали, что убили их всех.

Но несколько из них все же выжили.

- Есть хоть какая-то информация? - спрашивает ЛеФорж капрала, садясь рядом со мной с запотевшими от мороза очками, при этом поправляя нижнее белье через штаны.

МакКлин отрицательно качает головой, а ЛеФорж плюет в его сторону мясными шариками.

- Это не его вина, - говорю я ЛеФоржу.

- Чушь собачья, - рычит в ответ крупногабаритный француз. – Он просто некомпетентен.

- Он старше тебя по званию, - напоминаю ему я.

ЛеФорж показывает мне средний палец.

Куски мяса прилипли к груди МакКлина, но он не обращает на это никакого внимания, также, как и на наш разговор, играя в воздухе пальцами какую-то мелодию у себя в голове.

- Так и хер ли нам теперь делать? - спрашивает ЛеФорж.

- Просто будь всегда наготове, - отвечаю я. – Как только приказы поступят, нам об этом сообщат.

День проходит. Приказов по-прежнему нет.

Чони выходит из укрытия с гранатометом, переброшенным через плечо, на манер рюкзака.

- Кэт мертва, - говорит она мне.

- Тогда мы - это все, что осталось? - спрашиваю я.

Она кивает.

Нас осталось только пятеро. Плюс офицеры.

Какое-то время мы смотрим друг другу в глаза, а после направляемся обратно. Снег громко хрустит под нашими сапогами.

- Ну, по крайней мере, теперь мы сможем двигаться дальше, - говорю я, - сейчас, когда все раненые погибли.

Она пожимает плечами.

МакКлин сообщает офицерам, что Кэт умерла прошлой ночью, но они по-прежнему пропускают его слова мимо ушей. Они даже не сдвинулись с места, беспрерывно куря сигары и потягивая бренди, беззаботно уставившись в космос стеклянными глазами.

- Я для них словно призрак, - говорит нам МакКлин.

ЛеФорж пинает снег.

- Так и что же нам теперь делать? - спрашивает Чони.

- А что мы можем сделать? - спрашиваю я.

- Мы должны что-то сделать, - говорит она.

- Каким был их последний приказ? - спрашиваю я.

- Два дня назад они приказали нам похоронить Джефферсона, - отвечает Чони.

- Значит будем хоронить Кэт. Поможете мне? - спрашиваю я.

- Конечно, - говорит Чони.

Мы хороним Кэт. Это не занимает много времени.

- Ну, а теперь чем займемся? - спрашивает ЛеФорж.

- Как насчет того, чтобы выкопать могилы для нас, на всякий случай? – спрашивает Чони.

Мы пожимаем плечами и копаем могилы для себя.

Проходит еще один день.

Офицеры прикончили все запасы бренди. Их пальцы покрыты ожогами от тлеющих сигар. Они тупо сидят без движения на стульях, уставившись в пространство.

Я раскупориваю очередной пузырек климат-контроля и втираю в тело. Его осталось всего несколько флаконов. Мы все еще одеты в пустынную форму, разработанную для климата Северной Африки, где мы находились последние три года. Единственное, что держит нас в тепле, это климат-контроль.

Это по сути крем, густой, как губная помада, который вы наносите на все тело в суровых погодных условиях, что охлаждает в жару или же согревает вас в холода. К сожалению, он легко стирается, и его запасы тают на глазах.

Я невероятно счастлив от того, что Чони все еще жива. Я еще не сказал ей, что по уши влюбился в нее, но надеюсь, что скажу, когда наступит подходящий момент. Было бы ужасно, умри она вместе с другими, прежде чем я рассказал бы ей о своих чувствах.

Она сидит рядом со мной, пытаясь согреть боеприпасы своим дыханием. Ее толстые черные дреды спускаются с головы и растекаются по моим коленям. Они не менее трех футов в длину. Она вплетает в волосы стальную шерсть, поэтому они больше напоминают цепи, чем волосы.

Обычно солдату запрещается отращивать волосы ниже плеч, и неважно мужчина это или женщина, но вот только стрижка волос противоречит ее религиозным убеждениям, поэтому ни один офицер не смог ничего с этим сделать. Все религиозные убеждения защищены законом.

Я - единственный зарегистрированный атеист, которого я знаю. Большинство людей выбирают какую-нибудь религию, при этом верят они в нее или нет это неважно, потому как религия имеет свои преимущества. В религиозный праздник вам положен выходной. Вы имеете право на молитвенные перерывы. Иногда вам даже разрешают получать подарки от друзей или семьи.

Чони верит в религию под названием Дукадак. Начальство считает, что она ее выдумала, а это противозаконно, но это реально существующая религия, которая до сих пор практикуется в Африке. Но поскольку Чони имеет африканское происхождение, ей разрешено провозглашать Дукадак своей религией, пускай она и не чистокровная африканка.

Ее отец был шотландским итальянцем, а мать - африканкой эс-кимо. Но, так как ее мать была на три четверти африканкой, она имела право утверждать, что имеет в основном африканское происхождение, и они предоставили ей свободу веровать в Дукадак.

К сожалению, единственная выгода от этой религии была в том, что ей дозволяется курить галлюциногенную траву один раз в год и отращивать дреды такой длины, какой ей вздумается.

Большинство других солдат смеются над ее волосами. Они выдергивают из них пряди, стоит только ей повернуться к ним спиной, или же прячут в них насекомых, чтобы позже для нее был особый сюрприз. Но мне же ее волосы всегда казались красивыми и мощными. Меня тянуло к ней с нашей самой первой встречи.

- Ты в последнее время видел Конфетку? - спрашивает меня Чони.

- Нет, - говорю я.

В этот момент я понимаю, что у меня стояк, и что она его заметила, ведь он бесстыже высунулся прямо промеж ее дредов у меня на коленях.

Она смеется. Я краснею.

Я отталкиваю ее волосы и убегаю.

- Ты знаешь, где Конфетка? - спрашиваю я ЛеФоржа.

У него на руках варежки, и он усиленно отжимается прямо на снегу.

- Да у него опять крыша поехала, - говорит ЛеФорж, считая отжимания себе под нос.

- Крыша поехала? Ты это о чем вообще? - спрашиваю я.

- Опять не подчиняется приказам, - говорит он. – Закатил очередную истерику.

- Чьим приказам? Твоим?

- Ага, - говорит он.

- Ты в самом низу структуры нашего командования, - говорю я. - Ты не можешь никому отдавать приказы.

- Я могу отдавать приказы Конфетке, - говорит он. - Приказывать Конфетке может каждый.

- Ну, так и где он? - спрашиваю я.

- Да где-то здесь ошивается. Держу пари, прячется от меня. Они всегда от меня прячутся.

- Это потому что ты говнюк - говорю ему я.

Он продолжает отжиматься одной рукой, другой показывая мне средний палец.

Я методично обхожу все наши палатки. Под порывами холодного ветра моя шея просто немеет от мороза, ведь климат-контроль уже практически стерся о мой воротник, но зато хоть стояк больше не беспокоит. Но это ненадолго и он скоро вернется.

Все палатки пусты, кроме одной. В ней под парашютным брезентом сидит МакКлин и татуирует свою лодыжку швейной иглой.

- Конфетка, часом, не здесь? - спрашиваю я его.

Он качает головой.

Форма у МакКлина всегда образцово показательная. Не потому, что он чистоплюй, а потому, что он на самом деле ничего не делает. Будучи выходцем из богатой семьи, ему никогда не приходилось особо напрягаться. Единственная причина, по которой его повысили до капрала, заключается в том, что его отец является генеральным директором известной компании по производству спортивной обуви.

Несмотря на фамилию, в основном по родословной он англичанин. Английский протестант. Точно так же, как полковник. Верить в одну и ту же религию, что и ваше начальство, весьма удобно и практично. Ты сразу становишься членом их семьи.

Но поскольку я атеист, ходить в рядах любимчиков у моего начальства мне никогда не приходилось.

- Хью Джек! Где ты, Плакса? – раздается крик Конфетки из одной из палаток, что всего несколько минут назад была пустой.

- Я тебя искал, - говорю я, входя в палатку.

Конфетка стоит передо мной в чем мать родила, пенис непринужденно раскачивается на ветру.

- Как ты выносишь такой холод? - спрашиваю я.

- Мне плевать на погоду. Ты же сам прекрасно это знаешь.

Я стряхиваю снег со своей задницы и сажусь на спальник.

- Да, но там была Африка. В том ​​адском пекле ходить голым имело смысл.

Конфетка пожимает плечами.

- Как там полковник?

- По-прежнему нас игнорит, - отвечаю я.

- Значит, свободное время у нас есть?

- Думаю, да.

- Так и чего же тебе нужно на этот раз?

- Чони, - говорю я.

- Опять? – спрашивает Конфетка. – Да ты просто чокнутый!

- Я влюблен.

- А ты в курсе, что от этого может поехать крыша? Просто расскажи ей о своих чувствах.

- В курсе, расскажу, - отвечаю я. – Когда будет подходящее время.

- Как насчет красивой азиатки? Не хочешь попробовать? – спрашивает Конфетка.

- Нет. Чони. Мне определенно нужна Чони.

- Ну, как пожелаешь.

Тело Конфетки начинает сверкать желтым сиянием, ярким словно солнце. Я закрываю глаза. Под сиянием тело Конфетки мутирует из мужчины в женщину.

Свет гаснет, и Конфетка превращается в Чони, стоящую передо мной, полностью обнаженную с улыбкой на лице.

Она снимает с меня мокрую одежду и забирается вместе со мной в спальник, обвивая мое тело своими огромными дредами, словно щупальцами.

Конфетка - это наша военная шлюха, продукт генной инженерии, солдат, созданный для снятия сексуального напряжения военнослужащих во время боевых действий. Военная шлюха может изменить свой пол и форму тела, чтобы соответствовать вкусу солдата, которого она в данный момент обслуживает. Хоть я называю ее «она», Конфетка абсолютно бесполая. Обычно она принимает облик мужчины только во время боевых действий, ну а в остальное время ей позволено принимать любую форму по своему желанию.

Но только до тех пор, пока она не выдает себя за офицера.

Военные шлюхи были приняты на службу в армию вскоре после начала всеобщего призыва, в тот период, когда мужчины впервые начали сражаться бок о бок с женщинами. До них в солдатских рядах имело место быть несколько неприятных инцидентов, по типу конфликтов на почве страсти, изнасилований, беременностей, заболеваний, передающихся половым путем, и множества других проблем. Поэтому военные начали возлагать проститутные обязанности на наиболее привлекательных мужчин и женщин-солдат. Им было приказано спать с любым солдатом, нуждающимся в сексуальной помощи, и ежедневно проверяли на наличие болезней.

Однако это не решило проблему полностью, потому что большинство военных шлюх были крайне возмущены возложенными на их развратными обязанностями. Многие из них в итоге покончили жизнь самоубийством.

Но вот спустя какое-то время были созданы генно-инженерные военные шлюхи. И как раз они-то и решили все насущные проблемы. Они не только были запрограммированы на получение удовольствия от секса, но и могли преобразовать свою форму в любого любовника мечты, которого солдат только может представить. Отпала необходимость в презервативах, ведь военные шлюхи самостоятельно стерилизуются от вирусных и бактериальных инфекций. Они также не могут оплодотворить женщин-солдат или же забеременеть от солдат- мужчин.

Это идеальная секс-машина, заключенная в идеальную боевую машину.

Я занимаюсь любовью с Чони.

От нее исходит аромат оливок и сырого мяса. Ее глаза словно мотки из оранжевой и коричневой пряжи с примесью перца, но это уже от самой Конфетки. Какую бы форму она ни принимала, ее собственная перчинка всегда присутствует.

Мой климат-контроль стирается с моей груди, пока она меня трахает. Теперь я чувствую тепло ее груди, ее живота. Она томно засасывает мой язык и стонет.

Я кончаю в нее, и она расслабляется на мне всем своим телом.

Она плотно застегивает наш спальный мешок, проворно убирая внутрь него все свои массивные волосы. Мы словно находимся в пушистой утробе, обнимаемся и греем друг друга своим дыханием.

Я практически уверен, что Конфетка влюблена в меня.

Если военная шлюха вообще способна на такое чувство.

Мы подружились еще в Африке. Я был ее единственным другом, единственным, кто обращался с ней как с настоящим человеком. Она никогда не смеялась ни над моими проблемами, ни над моими слезами. Мы были отличной командой.

Конфетке также нравится, что я называю ее «она». Потому как ее истинная форма - женская. Правда это не совсем ее истинная форма. Истинной формы у нее никогда не существовало, разве что в виде небольшого количества субстанции для имитации плоти. По ее словам она сама себе придумала форму, которую называет «настоящая я». Такой она видит себя изнутри. Ее душа в человеческом обличье.

Я - единственный, кто знает ее истинную форму. Другие думают, что ее истинная форма - это широкоплечий солдат-латинос с тонкими усиками. Но, я-то знаю, что на самом деле это маленькая девушка-альбинос, похожая на мышку с серебристыми глазами и короткими волнистыми волосами. Однажды она в шутку спросила, не желаю ли я заняться сексом с ее истинной формой.

Мы смогли разделить наши сексуальные отношения с нашей дружбой. Мне легко думать о ней как о другом человеке, когда мы трахаемся, потому что в этот момент она в другом обличие. И когда она преображается в Чони, я обманываю себя, убеждая, что это настоящая Чони. Пускай даже с привкусом острого перца.

Хотя, если задуматься, люби меня Конфетка по-настоящему, ей было бы нелегко рассматривать меня как кого-то другого вовремя наших соитий. Это я мог смотреть на нее и видеть в ней других людей, но ей же приходилось постоянно видеть только меня, своего лучшего друга.

И кто знает, возможно, когда она попросила меня заняться сексом с ее истинной формой, она не шутила. Может, она хотела посмотреть, смогу ли я переспать с ней настоящей. Может, я обидел ее чувства, когда отказал ей и попросил трансформироваться в Чони.

Конфетка рассказала мне все грязные секреты других солдат. Кого что возбуждает, у кого какие фетиши, в каких людей она для них превращается.

С ее слов полковник обычно заставляет ее превращаться в японскую школьницу с фотографии, что он носит в нагрудном кармане.

Обычно он не занимался с ней сексом в этой форме, предпочитая просто дрочить ей на лоб или ягодицы, в то время пока она со стоном сосала свой большой палец.

Во всем отряде у МакКлина были самые необычные запросы. С его богатым воображением он всегда заставлял ее превращаться в самых диковинных женщин, которых он только мог выдумать. Поначалу это были простые женщины-шалуньи из мира фэнтези, такие как феи, вампиры или эльфы. Но потом они стали становиться все менее и менее человечными: девушка-дьявол с ярко-красной кожей, русалка, медуза. А после его начали привлекать фурри.

Он заставлял ее превращаться в девочек-кроликов, девочек-кошек, девочек-леопардов. Затем он перешел на плюшевые игрушки, и ей пришлось преобразовать свою кожу так, чтобы она как можно больше походила на искусственный мех плюшевых животных. Иногда он требовал отрастить шесть грудей или дополнительные руки. Временами он хотел, чтобы она увеличила свой клитор до размера члена и трахала им его в задницу. Конфетка большую часть времени относилась к этому очень профессионально. Она ни разу ему не отказала. Ну, кроме одного раза, когда она рассмеялась ему в лицо и не могла перестать смеяться до тех пор, пока он с красной рожей не выбежал из ее палатки. В тот раз он спросил, не может ли она превратиться в Сейлор Мун - персонажа японского аниме.

Однако хуже всех был ЛеФорж. Секс ему походу вообще не нравился. А вот что ему и правда было по душе, так это причинять людям боль. Военная шлюха была создана так, чтобы выносить максимум насилия со стороны солдат-садистов, если это было их желанием. Синяки и прочие увечья на их теле не оставались, но чувствовать боль они все равно были в состоянии. ЛеФорж только и делал, что требовал ее превратиться в своих врагов. Или кого-то, на кого он был весьма зол. Иногда это был полковник. Иногда очередная бывшая, что бросила его. Но чаще всего это был МакКлин. Он приказывал ей стать той личностью, на которую в данный момент он затаил обиду, а после выбивал из нее все дерьмо и жестко насиловал до тех пор, пока она не начинала истекать кровью. Он не мог кончить, не узрев вида крови, поэтому на всякий случай всегда приносил с собой нож. После обслуживания ЛеФоржа Конфетка практически всегда плакала. Эмоции были не свойственны военным шлюхам, но ЛеФоржу все же удавалось пробить ее на слезы. Особенно в те дни, когда он заставлял ее превращаться в МакКлина и яростно насиловал последнего в жопу, при этом отбивая капралу позвоночник и почки, или же перекатывая его на спину ради прямого зрительного контакта, пока он его душил и трахал, как последнюю шалаву. Конфетка отказала ему лишь однажды, когда он захотел, чтобы она трансформировалась в меня.

В тот момент я должен был осознать, что она испытывает ко мне чувства. Ведь она, считай, заступилась за свою любовь. Конечно, я могу ошибаться во всем этом, но я уверен, что она, по крайней мере, считает меня чем-то большим, чем просто другом. Я самый близкий человек, что у нее есть. Ее друг, ее семья, ее любовник.

О том, что Конфетка испытывает ко мне чувства, я даже не подозревал до того нашего памятного вылета из Кении...

Она была в своей истинной форме на протяжении всего полета, сидела рядом со мной, за весь полет ни проронив ни слова. И да, она держала меня за руку.

Она выглядела полностью опустошенной. Словно была уверена, что это наша последняя встреча. Предполагалось, что я получу место торгового представителя в компании по производству мобильных телефонов, а ее, вероятно, направили бы работать в казино или в зал повышенной комфортности при аэропорте.

Вот только конец нашей с ней дружбы меня не волновал от слова совсем. Меня больше беспокоило то, что я, вероятно, никогда больше не увижу Чони. До того, как ее призвали и отправили служить в Африку, она была профессиональным игроком в пилабол. Чони просто одержима пилаболом, и она наверняка займётся им снова по возвращении в Штаты.

Но когда полковник Дюпон громогласно объявил, что домой мы не летим, ее лицо просто засветилось от облегчения и радости оттого, что мы еще какое-то будем вместе. Она еще крепче сжала мою руку и прижалась ко мне своими короткими светлыми кудряшками.

Вот только я не разделял ее оптимизма по поводу возвращения в строй. Меня обуревало волнение.

- Какая-то херня творится, - тихо сказал МакКлин, сидя позади меня.

Я чувствовал тоже самое. Во всем этом было что-то аномальное. То, что полковник ничего не стал объяснять. И то, каким голосом он это произнес.

Дело пахло керосином. Я нутром чувствовал, что живыми мы не выберемся. Ни я, ни Конфетка, ни... Чони.

Мысли о судьбе Чони полностью захватили мой разум, пока наш самолет летел все дальше и дальше на север. Конфетка прижималась ко мне, но я ее даже не замечал.

Следующее сообщение застало нас врасплох. Нам было приказано прыгать с парашютом в снежную бурю посреди ночи, на глыбы льда где-то в Северном Ледовитом океане. Мы покинули самолет четко друг за другом, но большинство солдат в кромешной тьме приземлились прямиком в ледяную воду. Мы слышали истошные крики некоторых из них, что барахтались в пучине без каких-либо ориентиров, но полковник Дюпон даже не обратил на них внимания. Для него было очень важно не прекращать движение.

Конфетке и мне посчастливилось оказаться на одном из айсбергов неподалеку от полковника. По его наводке нам сбросили портативные моторы, хотя на льдине нас было всего трое. Чуть западнее дрейфовал айсберг с дюжиной солдат, что просто стояли и смотрели, как мы опускаем моторы в воду и удаляемся от них на нашей ледяной глыбе.

Прорываясь с ревом через арктические воды на ледяных моторных лодках, мы изо всех сил старались не отставать от полковника, айсберг которого был самый маленький, что делало его движение намного быстрее, чем наше.

Он никого не ждал и мчался по воде так быстро, как только мог себе позволить, неустанно счищая снег с лысины и слизывая наледь с усов. Мы были вторыми по скорости, но практически не видели его впереди. Основная часть его войск находилась на одном массивном айсберге, что двигался вдвое медленнее, чем мы, даже несмотря на то, что у них было три двигателя.

МакКлин был на айсберге вместе с нами. Он стоял впереди, направляя прожектор, дабы мы могли видеть хоть что-то сквозь шторм во мраке ночи.

Конфетка приняла свою мужскую форму жгучего латиноса. Она управляла мотором, направляя нас вперед, покуда ледяная вода непрерывно брызгала нам в лицо, обжигая словно ливень из игл.

Мне отводилась роль штурмана Конфетки, но я больше переживал за Чони. Я видел, что она благополучно добралась до одного из айсбергов, но боялся, что ее группа потеряется во время шторма.

- Не спускай глаз с полковника, - говорила Конфетка каждый раз, когда я оглядывался назад, чтобы убедиться в том, что она по-прежнему следует за нами, даже после того, как мы полностью потеряли полковника из виду.

По мере нашего пути вода вскоре превратилась в слякоть, что весьма нас замедлило. Затем ледяная каша превратилась в лед, нам пришлось вступить на него и продолжить путь пешком.

Лед угрожающе трещал под каждым нашим шагом, но в итоге мы добрались до местности с более толстой ледяной основой без происшествий. Наши припасы делали нас такими тяжелыми, что можно считать чудом то, что мы не провалились.

- Это земля или просто айсберг побольше? - спросила Конфетка.

- Мы же в Арктике, - ответил я ей. - Здесь кругом только лед.

Как оказалось, к тому моменту полковник уже разбил лагерь в полумиле от нашей высадки. Тяжело пыхтя он планомерно вытаскивал крупнокалиберные пулеметы из водонепроницаемых ящиков и расставлял их по периметру лагеря.

- Капрал, - небрежно кинул он МакКлину, словно тот был рядом с ним все это время, - проверить периметр!

МакКлин беспрекословно подчинился приказу и с дробовиком наперевес бросился в снежную бурю.

На меня и Конфетку полковник ни обращал ни малейшего внимания, словно нас там и не было.

Мы отошли в сторону от лагеря и стали ждать остальных.

И вот, спустя какое-то время, вдалеке забрезжили огни.

- Это они? - спросила Конфетка.

Я присмотрелся. К нам направлялись примерно полтора десятка солдат.

Я сразу узнал ЛеФоржа. Он шел, на ходу счищая снег со своих очков и поигрывая мускулами. Были также майор Кьюнифер и лейтенант Чейз. Позади всех, прикрывая тыл, шла Чони.

Увидев, как она идет ко мне по снегу, я почувствовал невероятное облегчение. Спокойная как танк, с непроницаемым взором, с волосами, усыпанными белыми хлопьями снега, с гранатометом через плечо, это была Чони во всей своей красе.

Майор и его люди сразу же направились прямиком к крупнокалиберным пулеметам и произвели несколько проверочных залпов вдаль. Затем они молча кивнули друг другу.

Я широко улыбнулся приближающейся к нам Чони, а она лишь слегка улыбнулась мне в ответ.

При виде выжившей Чони Конфетка даже не пыталась скрыть своего разочарования, нервно дергая себя за тонкие латинские усики.

- Кто еще выжил? - спросила меня Чони.

- Только мы, - ответил я.

- Стопудово здесь окопались уклонисты, нюхом чую, - сказала она.

- Ага, - ответил я. – А они-то, походу, уверены, что в таком месте их никто искать не станет.

И вот война началась для нас снова.

Проходит еще один день.

МакКлин отказывается возвращаться в палатку офицеров. Он просто качает головой и уходит в свою палатку.

Мы с Чони и ЛеФоржем решаем проверить их. Дни сменялись днями, а они даже не двигались со своих мест. Просто сидели за пультом и смотрели в пустоту.

- Сэр? - спрашиваю я майора Кьюнифера. - Что происходит?

Нет ответа.

- Сэр, вы меня слышите?

В ответ опять тишина.

ЛеФорж щелкает пальцами перед лицом майора.

Тот даже не моргает.

- Он что, умер? - спрашивает француз.

Чони щупает его запястье.

- Нет, пульс у него есть.

Мы выжидаем. И вот майор облизывает губы и глубоко вздыхает.

- Майор? - спрашивает Чони.

Нет ответа.

Они словно не хотят больше разговаривать, не хотят двигаться, не хотят отдавать приказы.

- МакКлин был прав, - говорю я. - Какая-то херня творится.

Мы пробуем накормить офицеров. Вероятно, они не ели несколько дней.

Они жутко обезвожены. Я запрокидываю голову полковника и отправляю ложку пюре из зеленого горошка ему в рот. Что-то попадает в горло, но большая часть стекает по усам, когда я открываю ему рот для следующей порции.

МакКлин пытается накормить лейтенанта, а Чони майора.

ЛеФорж же просто нам мешает. Он тупо ржет над офицерами, тыкает в них пальцем и лает им в лицо.

Но им, походу, все равно.

- Они словно в коме, - говорю я.

- Нет, они не в коме, - отвечает Чони. - Они все в сознании, просто не реагируют на происходящее вокруг.

- Даже когда я делаю так? - спрашивает ЛеФорж, вываливая свой пенис из штанов и хлопая им по щекам полковника.

- Да, - спокойно отвечает Чони. - И как только они придут в себя, ты очень пожалеешь о содеянном.

- Ну, это вряд ли, - говорит ЛеФорж. – Они ж, считай, что овощи.

- Я тебе только что сказала, что они не в коме, - отвечает она. - Они прекрасно осознают, что с ними происходит.

- Тогда почему же они ни хрена не делают? - спрашивает ЛеФорж.

У Чони нет ответа на этот вопрос.

- Они перестали разговаривать, потому что война закончилась, - говорит МакКлин, не глядя никому из нас в глаза. - Они только что выиграли последнюю битву и осознали, что война окончена. На этот раз навсегда. И больше не будет никаких войн. Никогда. А ведь все они кадровые офицеры.

- Они просто потеряли смысл жизни. У них больше нет причин разговаривать, нет причин куда-то переезжать. Они просто отказываются жить.

Это самая длинная речь, что я когда-либо слышал от МакКлина.

- Им теперь просто все равно, - говорит он.

Еще несколько дней мы продолжаем за ними ухаживать.

Надвигается шторм, и единственный климат-контроль, что у нас остался, это тот, что уже на наших телах. Я разрезал парашют и пришил его в качестве подкладки к своей униформе, чтобы чтоб хоть как-то ее утеплить. Я перестал носить при себе пистолет, так как холод его металла просто невыносим.

Наша провизия на исходе. ЛеФорж предлагает выдолбить яму во льду и порыбачить.

- А ты представляешь, какой толщины этот лед? – спрашиваю его я.

В ответ он просто пожимает плечами.

МакКлин же продолжает делать себе татуировки.

- Иди за мной, - говорит Чони.

Она тащит меня в офицерскую палатку и просовывает палец в дыру на спине полковника.

- Что это? - спрашиваю я, наклоняясь, дабы получше рассмотреть.

Пулевое отверстие.

- Но крови нет, - говорит она. – Походу, это что-то вроде химического оружия.

- Думаешь из-за этого они стали такими?

Она кивает.

– Ранения есть у всех троих.

- Но, в той битве ни у кого из наших солдат подобных ран не было, - говорю я.

- Ничего не могу сказать, - отвечает Чони. – Может они прицельно били по офицерам.

- Ты же была там, - говорю я. – Ты слышала шлаковые выстрелы?

- До того, как меня вырубило, я ничего не слышала, - отвечает она.

- Мы должны поговорить с МакКлином... или с Конфеткой.

Конфетки нет ни в одной палатке. Походу снова прячется от ЛеФоржа. А МакКлин увиливает отвечать на наши вопросы.

- Наш враг использовал шлаковые пули? – спрашиваю я.

МакКлин пожимает плечами.

- Ты их слышал или нет?

- Да его там даже не было, - говорит ЛеФорж. - Он же трус. Он, стопудово, прятался под снегом в миле отсюда. Мы должны повесить его, как уклониста.

- Я был там, - говорит МакКлин.

- Так и что же произошло?

- Я не знаю, - отвечает он. – Я сам толком не понимаю, что там случилось.

- Как это ты не понимаешь? - спрашивает Чони.

- Ну, это не так-то просто объяснить... – отвечает он.

С того момента, как мы прибыли в Арктику, имела место быть всего одна битва.

Поступили неопределенные сообщения о движении в нашем направлении, но четких данных не было.

ЛеФорж и я остались охранять лагерь, а все остальные направились на север. Большинство из них мы больше не видели. По официальному отчету численно превосходящий противник, отлично ориентирующийся на местности, атаковал их сразу со всех сторон. Полковник, майор, лейтенант и МакКлин приняли решение отступать, чтобы увести раненых (Кэт, Вильгельма, Джефферсона и Чони) в безопасное место.

Больше никто не выжил. Кроме Конфетки, которая вернулась в лагерь на следующее утро одна.

Но МакКлин рассказывает нам другую версию...

- Мы там были совсем одни, - говорит он. - Я взглянул на запястный монитор лейтенанта Чейза. Датчик не определял никаких биосигналов кроме наших.

- Так и что тогда их всех убило? - спрашивает ЛеФорж.

- Они сами. Убили друг друга, - отвечает МакКлин. – Мы пришли, а там никого нет. Офицеры сошли с ума. У них начались галлюцинации и они открыли огонь по своим иллюзиям, пока те не растворились в буране. А после определить кто друг а кто враг стало невозможно, и они начали палить друг в друга.

- Их разум помутился, - продолжает он. - Они не знали, что делать после окончания войны, поэтому и отправили нас в эти ебеня, чтобы мы здесь развязали новую войну.

Он умолкает, и мы молча смотрим друг на друга. Я не уверен, шутит он, рехнулся или просто тупой. Или же он говорит правду.

- Найди Конфетку, - говорю я Чони. - Она была там дольше всех.

ЛеФорж: Так значит, мы здесь ни за хер собачий пропадаем?

МакКлин: Кроме нас тут больше никого нет. Смирись.

Лефорж: Бьюсь об заклад, никто даже не знает, что мы здесь!

Я: Завязывай. Мы еще не знаем, что происходит. У всех офицеров есть следы шлаковых ранений, и они не боевого происхождения. Мы считаем, что в этом причина их кататонии.

МакКлин: Ну, вероятно, они сами друг в друга и постреляли.

Чони возвращается.

Чони: Я нигде не могу ее найти.

ЛеФорж: Кого?

Чони: Конфетку, она пропала.

Я: А ты везде проверила? Походу прячется где-то, я уверен. В последнее время она много пряталась.

ЛеФорж: Бьюсь об заклад, от меня, зараза, и прячется.

Я: Ага. Потому что ты долбоеб.

Чони: Нет, она не прячется. Она ушла.

Я: Ты в этом уверена?

Чони: В лагере ее точно нет.

Я: МакКлин, теперь ты наш командир. Что нам делать?

ЛеФорж: Чего?!

Я: От офицеров толку нет. МакКлин из всех нас самый старший по званию. (МакКлину) Мы собираемся выйти за пределы лагеря и поискать Конфетку, ты одобряешь наши действия?

ЛеФорж: Если МакКлин будет руководить, то я подниму мятеж.

МакКлин: Да никто здесь уже ни за что не отвечает! Мы все всё равно умрем. А умирают все на равных.

Я: Ты нам нужен. И пока ты жив, ты несешь за нас ответственность.

МакКлин: Тогда я подаю в отставку.

Я: Если ты подашь в отставку, то по закону ты будешь считаться уклонистом от призыва, и нам придется тебя убить.

ЛеФорж: Как же мне нравится эта идея!

Я: (французу) Тебя мы тоже пристрелим за угрозу мятежа и неуважение к старшему по званию. Единственная причина, по которой ты все еще жив состоит в том, что я еще не встал во главе нашего отряда.

ЛеФорж едва сдерживает желание ударить меня кулаком по лицу. Он почти вдвое больше меня. Понятия не имею, что его удерживает.

Я: Итак, капрал, вы готовы взять на себя ответственность?

МакКлин: ...

Я: Конфетка рассчитывает на нас.

МакКлин неохотно кивает мне, пытаясь дыханием согреть свои замерзшие татуированные пальцы.

Меня зовут Хью Джейк, по прозвищу Плакса, потому что у меня всегда слезятся глаза. Я всем говорю, что это от аллергии.

- А почему ты все еще плачешь? - спрашивает ЛеФорж, между делом поправляя очки и проверяя винтовку. - Здесь же нет ничего, на что у тебя могла бы быть аллергия.

В ответ я молчу. Я, правда, сам не понимаю, почему мои глаза вечно на мокром месте. Это точно не аллергия. Слезы просто текут сами по себе.

- Мы должны отыскать нашу военную шлюху как можно скорее, - говорит мне ЛеФорж.

- Я могу пережить голод. Я могу пережить холод. Но вот без ебли мне точно хана.

Я качаю головой ему в ответ.

- Если так пойдет и дальше, то я, стопудово, МакКлина выебу, - говорит он, в то время как капрал направляется в нашу сторону.

МакКлин возвращается с каким-то снаряжением, его зубы громко клацают, а руки сотрясает крупная дрожь. Большая часть его климат-контроля стерлась и холод в прямом смысле пронизывает его до самых костей.

- Может, нам стоит подождать до утра, - говорит ЛеФорж, и по его спине пробегает холодок от вида состояния МакКлина.

- Нет, - отвечает капрал. - Конфетке нужна наша помощь.

- И то, что ее плоть из синтетики, особой погоды не делает, - говорит он. – Она замерзает так же, как и мы, просто не так быстро. Хоть в этом ей повезло.

МакКлин вручает ЛеФоржу коробку с очками ночного видения, а мне дает запястный монитор лейтенанта.

- Выслеживайте признаки жизни Конфетки, - говорит МакКлин.

- Ну здесь ее точно нет, - говорю я. – По монитору в нашем районе фиксируется всего семь активных биосигналов, и они все наши.

- У датчика радиус всего одна миля, - говорит МакКлин.

- Как она могла уйти от нас за милю? – спрашиваю я.

- Ну, может, была метель и она заблудилась, - отвечает МакКлин.

- Так и в какую сторону нам идти? – спрашиваю я.

- На север, - отвечает он. – В южной стороне воды Арктики менее чем в миле от нас, так что если бы она направилась на юг, то мы бы ее засекли.

- Если только он не мертв, - говорит ЛеФорж.

- Она не умерла, - говорю я им.

Мы готовимся выдвигаться в путь.

- Оружие вам не понадобится, - говорит МакКлин ЛеФоржу и Чони. - Там нет ничего, что представляло бы опасность.

- Может быть, ты и прав насчет офицерского помешательства, капрал, - говорю я, - но эти шлаковые ранения были точно не из нашего арсенала. Так что я сомневаюсь, что мы здесь одни.

- Пусть каждый решает сам, - отвечает он.

Все наши пулеметы обледенели. Походу нам придется использовать шлаковые винтовки.

Шлаковые винтовки стреляют не обычными пулями, они предназначены для стрельбы трансформируемыми патронами размером с обычный тампон. Существует несколько различных типов шлаковых патронов, и у всех разное предназначение. У нас в распоряжении четыре типа шлаков. Чони выбрала хлопающие патроны, МакКлин желудочные, ЛеФорж библиотечные, ну а мне достались распильные.

- Ой, я хотела распильные взять, - говорит Чони.

- Джейк у нас по распильному шлаку специалист, - говорит МакКлин. – Так же, как и ты в противотанковых гранатометах. Хлопающий шлак нужен только для подстраховки.

- Вот так жизнь и проживешь, ни разу из распильного шлака не постреляв, - грустно отвечает она.

- Ты их хочешь просто потому, что они напоминают тебе пилабол, - говорит ЛеФорж.

У Чони взлетают брови, она широко улыбается потрескавшимися губами и бешено кивает ему в ответ на его замечание.

- Как же я скучаю по пилаболу, аж зубы сводит, - говорит Чони.

Пилабол - это игровой вид спорта, в котором участвуют две команды по шесть игроков.

У каждого члена команды есть крючкобита – это аналог алюминиевой бейсбольной биты, только она более длинная и тонкая и с крючком на конце.

У каждой команды есть по шесть фигур по виду напоминающих людей в полный рост, которых называют ловкачами, это деревянные манекены, раскрашенные в цвета своей команды, что расположены попарно на их половине поля

У каждого из ловкачей есть своя личность: есть художник и поэт, учитель и музыкант, философ и террорист.

И есть один пилабол. Он представляет собой полый металлический шар, разделенный пополам. У каждой половины по поверхности располагаются шесть штырей. Между двумя половинами находится большая циркулярная пила, выступающая из шара на три дюйма. Эта циркулярка находится в постоянном движении и только судьи имеют право ее выключить.

Игроки используют свои крючкобиты, пытаясь зацепить ими циркулярный шар за штырь. Результат соединения крючкобиты и пилабола называют пилабитой. Затем игроки используют пилабиту для истребления ловкачей противоборствующей команды.

В свою очередь противоборствующие игроки будут пытаться использовать свои крючкобиты для перехвата пилабола, или же они будут использовать крючкобиты для защиты своих ловкачей, блокируя выпады пилабиты.

Цель игры состоит в том, чтобы используя пилабол, превратить ловкачей команды противника в обычных людей. По этой причине каждый ловкач пилится по-разному.

Ловкач-художник станет обычным человеком, если отпилить ему кисточку в руке.

Ловкач-поэт станет обычным человеком, если отпилить ему перо.

Ловкач-учитель станет обычным человеком, если выпилить ему книги из каждой руки.

Ловкач-музыкант станет обычным человеком, если отпилить ему средний палец и ирокез.

Ловкач-философ станет обычным человеком, если отпилить ему трубку изо рта и мозг из головы.

Ловкач-террорист станет обычным человеком, если отпилить ему два пистолета в руках и две бомбы на поясе.

В самом конце игры все шесть ловкачей на стороне поля проигравшей команды будут выглядеть одинаково.

Если ловкач теряет обычные части тела, то очки снимаются с нападающей команды. Сюда входят руки, ноги, головы, туловища. Если же ловкач теряет лишь часть определяющей его личность предмета (например половину кисточки у художника), то эта фигура все равно будет считаться полноценным ловкачом ровно до тех пор, пока весь предмет не будет отпилен полностью.

Все игроки имеют высококачественную броню и редко получают травмы пилой, но время от времени травмы все-таки случаются. Судьи имеют право останавливать игру только в трех случаях, это если игрок травмирован, его броня неисправна или же по причине поломки пилабола. Если у игрока в запале ломается крючок крючкобиты, то он удаляется с поля до конца игры, оставляя свою команду в весьма невыгодном положении. По этой причине игроки, умеющие ловко распиливать алюминиевые крючкобиты противника, пользуются на рынке весьма большим спросом. Хотя несомненные суперзвезды этого спорта - игроки, умеющие быстро и точно пилить дерево.

Однако ни одной из этих сильных сторон пилаболистов Чони не обладала. Она была весьма посредственным игроком, в то время как накаченные спортсмены-мужчины команды противника были превосходными защитниками и биталомами. Вот только по части кражи пилабола у нее не было равных.

Грамотно пилить ловкачей она толком не умела, зато могла быстро отобрать мяч у оппонентов и передать его товарищам по команде через все поле.

Пилабол уже как много лет был самым любимым спортом всей нашей планеты, что сделало Чони чем-то вроде знаменитости. Вот только я обычно думаю о ней не как о знаменитой пилабольщице. Для меня она обычная Чони: девчонка-дукадак с трехфутовыми дредами.

МакКлин активно утепляет свою униформу, набивая ее пачками страниц со своими стихами.

Поэт из него неважный. Я прочитал все десять сборников стихов в печатном виде, и в сравнении с ними назвать хорошей поэзией творчество капрала невозможно.

В наши дни библиотеки в основном представляют собой собрания технических руководств. В них также присутствуют, одобренные к прочтению правительством, десять сборников стихов и 100 книг художественной литературы. Новый роман не публиковался уже более века. Единственный способ опубликовать новый роман - это доказать, что он лучше, чем один из представленной сотни. Но это невозможно, потому как даже если книга и правда лучше, все равно неприемлемо сравнивать какую-то новую писанину с великой классикой.

По этой причине в наше время писать художественную литературу или же стихи совершенно бессмысленно. Тем не менее, как это не парадоксально, некоторые люди продолжают этим заниматься. Как, например, МакКлин. По моему мнению это бесполезная трата времени. Если вам хочется что-то написать, то пишите для телевидения. У нас почти 22 000 каналов, так что телевизионные сценаристы требуются всегда.

Мы уходим, оставляя офицеров в их креслах.

- Они остывают, - говорю я. – Походу, скоро уже того...

Только мерцание их глаз доказывает мне, что они еще живы.

- Мы скоро вернемся, - говорит Чони.

МакКлин пожимает плечами.

Мы выдвигаемся в метель колонной по одному. По снегу идти очень тяжело, каждый шаг дается с трудом. МакКлин идет впереди всех. За ним иду я. Следом ЛеФорж. Чони замыкает.

Единственный свет в ночи из офицерской палатки освещает нам спины, постепенно тускнея.

Оглядываясь назад, я вижу сквозь брезент три силуэта. Все трое сидят совершенно неподвижно. Они больше похожи на манекенов, чем на реальных людей. Их вытянутые тени падают на землю перед нами, так словно они своим молчанием пытаются нам что-то сказать.

- Всем включить ночное видение, - говорит МакКлин, и мы надеваем очки.

Но в такую метель от них мало толку.

- Используй биосигналы офицеров как нашу отправную точку, - говорит мне МакКлин.

Его голос настолько тихий, что я его практически не слышу.

Я смотрю на запястный монитор. Треугольник из красных точек - это офицеры. Движущаяся линия из четырех точек - это наши биосигналы. Других точек нет.

- То, что я до сих пор не офицер - это пиздец как несправедливо, - говорит мне ЛеФорж, пока мы идем вслед за капралом. - МакКлин по своей природе не лидер, он с рождения тряпка.

- Он справляется, - отвечаю я.

- Единственная причина, по которой я не продвинулся по службе - это мое зрение, - говорит он. - Я никогда не видел офицера в очках с толстыми линзами.

- Годись, по их мнению, ты в офицеры, - отвечаю я, - то они уже бы давно тебе все исправили.

- Ну, значит, это из-за моего французского происхождения, - говорит он. – Иметь французские корни среди офицеров, походу, не приветствуется.

- Тебя не продвигают по службе, потому что ты напыщенный, тупорылый распиздяй. Радуйся, что ты инвалид, ибо это единственная причина, по которой тебя до сих пор не расстреляли за все твои выходки.

Он смачно плюется мне через плечо и начинает отставать.

Чони, ЛеФорж и я раз за разом пролетали мимо продвижения по службе.

Причина, по которой меня не повысили - моя нарколепсия. Я постоянно теряю сознание в самые неподходящие моменты. Иногда на дежурстве, иногда на тренировках. Это опустило мои отношения с командирами на уровень ниже плинтуса. А для остальных солдат я стал чем-то вроде ходячего анекдота.

Чони не повысили, скорее всего, из-за ее волос или же из-за ее странной религии. В наши дни отношение к религии весьма серьезное. Если ваш командир исповедует одну религию, а вы другую, то глупо ожидать от него благосклонности. В особенности, если ваши религии противоречат друг другу. А так как я атеист, то любое начальство всегда относилось ко мне сурово. Но с Чони обошлись даже жестче, чем со мной. По словам офицеров, ее религия мало того, что изначально неправильная, так еще и до ужаса странная.

ЛеФорж пролетел мимо повышения по многим причинам, но главная из них, вероятно, его инвалидность. Согласно тесту, который он однажды прошел в детстве, у него умеренная форма умственной отсталости.

Напоминание об этом бесит его больше всего на свете, так как это поломало всю его жизнь. Вот только умственно отсталым он точно не является. У него, конечно, есть проблемы во взаимоотношениях с другими людьми, но это, скорее всего, результат его воспитания, так как имея такое оправдание ему сходили с рук все детские шалости.

В армию призывали всех без исключения, даже инвалидов. Ни один инвалид не мог избежать службы. Большинству людей с ограниченными физическими возможностями были поручены небоевые обязанности. Но умственно отсталые чаще всего служили наравне со всеми. Они получали равную оплату, равную ответственность, равное уважение, но к этому они также получали дополнительные льготы, такие как увеличенное время на сон и менее суровые наказания за проступки.

Вскоре мы находим несколько трупов, наполовину закопанных в снег.

- Это здесь вас атаковали? - спрашиваю я МакКлина.

- Ага, именно здесь они друг друга и поубивали, - отвечает он.

- Я хочу сам в этом убедиться, - говорю я.

Он кивает.

Как минимум дюжина из них видна невооруженным глазом. Их тела разбросаны довольно далеко друг от дуга. Никого из них я не узнаю. В основном это просто форма и ботинки, торчащие из белого настила.

- Ищите трупы противника, - говорю я ЛеФоржу и Чони.

Чони без промедления направляется в восточном направлении. ЛеФорж же несколько минут тупо смотрит себе под ноги, прежде чем недовольно подчиниться.

За несколько минут мы осматриваем все трупы на близлежащей территории. Никаких врагов. Только наши солдаты.

Осматривая тела наших павших товарищей, мы обнаруживаем, что многие из них погибли от распильных и библиотечных шлаковых ранений.

Общеизвестно, что уклонисты весьма отстают от нас в сфере вооружения, и производить такие виды шлаков им просто не под силу.

А что, если МакКлин прав? Что, если здесь и правда нет никакого противника? Что, если они действительно просто поубивали друг друга?

Никогда раньше мы не участвовали в сражениях.

Всю нашу жизнь мы прослужили в армии, три года стояли на передовой в Северной Африке, но я ни разу не участвовал в боевых действиях лично. И за всю жизнь я ни разу не встречал никого, кто хотя бы видел бой собственными глазами. По телевидению только и трендят о том, как наши героические солдаты без устали отражают атаки противника, но вот лично меня эти атаки почему-то миновали.

Моя жизнь на войне в основном сводилась к ежедневному построению и выполнению приказов, причем их выполнение надлежало быть максимально точным и своевременным.

Я даже не имею понятия, как выглядит армия уклонистов. Какого цвета их форма? Под каким флагом они служат?

- А вдруг никогда и не было никаких уклонистов от призыва? А что, если никакой войны на самом деле никогда и не существовало?

- Говоришь, как уклонист, - говорит мне ЛеФорж.

- Нет, правда, - говорю я. – Подумай сам, ведь никто из нас никогда их в глаза не видел.

- Знаешь, будь с нами хоть какой-нибудь завалящий офицер и если бы он это услышал, то тебя прямо сейчас бы поставили перед расстрельной командой.

- Но зачем же так быстро затыкать мне рот, если война и правда идет?

- Такие высказывания подрывают их авторитет, - говорит он. – Да и на кой им выдумывать эту войну? Мы еще не родились, а она уже шла!

- Чтобы чем-то нас занять, - говорю я. – Весь мир служит в армии. Нас всю жизнь учили быть солдатами. Мы - величайшая военная сила на планете. Но вот только воевать нам не с кем.

- У нас есть уклонисты, и с ними нужно бороться, - говорит ЛеФорж. - Все люди, которые отказываются идти в армию - наши враги.

- Мы родились и нас в тот же день взяли в армию, - говорю я. – Стать уклонистом нам даже шанса не дали. Так откуда взялись все уклонисты?

- Вот что происходит без нормального командира! – со вздохом говорит ЛеФорж. - Мы сразу же начинаем ставить под сомнение нашу веру в свободу!

- Да как ты не понимаешь...

Меня прерывает Чони. Ее волосы сплошь покрыты белыми хлопьями.

- Мы кое-что нашли, - говорит она.

Мы следуем за ней до МакКлина.

Он стоит склонившись над телом в снегу.

- Кто это? – спрашиваю я.

- Не кто, - говорит Чони. – А что.

Перед нами лежит набитая хлопком тряпичная кукла в человеческий рост, одетая в клетчатую солдатскую униформу. МакКлин снимает с ее головы фарфоровую маску и протягивает ее мне.

- Как они здесь оказались? – спрашиваю я.

На мой вопрос все пожимают плечами. Даже ЛеФорж.

- Ну, их могли установить офицеры, - говорит МакКлин. - Чтобы дать солдатам хоть во что-то пострелять.

- Или чтобы выдать их за уклонистов?

МакКлин пожимает плечами.

- А, может как раз уклонисты это и устроили, - говорит Чони. – Выставили их для отвлечения внимая, словно пугала в поле.

Мы продолжаем идти.

На мониторе по-прежнему только семь огней, но три офицерские с каждым нашим шагом все ближе приближаются к нижней части экрана.

- Допустим здесь, и правда, есть уклонисты, тогда как они еще все не вымерли? – спрашиваю я. - Что они едят? Как они выживают в таком климате?

- Ну, был же у них объект в Антарктиде, - говорит ЛеФорж. - Построить еще один здесь они тоже вполне могли.

- Отчаявшиеся люди всегда находят выход, - говорит Чони.

Еще через милю буря усиливается. Мы практически ничего не видим в радиусе двух футов. Я потерял лагерь, и мы даже не уверены, что идем на север. Я хотел взять компас, но Чони убедила меня в том, что в Арктике от него не будет толку. С ее слов существует большая разница между понятиями северный полюс и северный магнитный полюс, ну или что-то типа того.

Всего лишь четыре биосигнала маячат в центре экрана моего запястного монитора. Снег здесь превратился в каменистый лед, и мы не можем двигаться быстрее чем несколько футов в минуту.

По большей части передвигаться по ледяным холмам нам приходится на четвереньках, стирая колени. Мы часто поскальзываемся и падаем, в то время как наши винтовки ощутимо бьют нас по подбородку и животу.

МакКлин неожиданно падает прямо передо мной, я встаю на колени, чтобы помочь ему подняться, но он отказывается. Он сворачивается в позу эмбриона, не переставая дрожать.

- МакКлин! – кричу я.

Капрал не отвечает. Его глаза плотно закрыты.

- У него переохлаждение, - кричу я ЛеФоржу позади себя.

Весь его климат-контроль стерся, также, как и все его поэтические рукописи.

- Мы должны его согреть, - говорит Чони.

Мы плотным кольцом прижимаемся к капралу. Даже ЛеФорж присоединяется. Наверняка из-за того, что сам сильно замерз.

Наши тела собираются вместе в комок тепла, и снег окутывает нас толстым белым одеялом.

Я засыпаю.

Шторм заканчивается, когда я просыпаюсь.

Чони первая покидает наш снежную берлогу и прокладывает нам путь. Я иду вслед за ней. ЛеФорж двигается позади, крепко и бережно поддерживая МакКлина как близкого родственника.

Шторм уходит на север. Мы снимаем очки ночного видения. Луна и звезды больше не светят. На нами чистое темно-синее небо.

- Как же это красиво, - говорит Чони, обнимая гранатомет, словно плюшевого медведя.

Я киваю, в тайне завидуя ее гранатомету. Как бы я хотел сейчас оказаться на его месте.

Дальше к северу мы выходим на плоский лед. Он отражает небо, словно ровная гладь воды.

Замерзшее озеро. Такая поверхность может быть весьма опасной. Последнее, что нам сейчас нужно, так это провалиться под лед и уйти в ледяную воду.

Мне кажется, Чони подозревает, что я в нее влюблен. Иногда, когда я смотрю на нее украдкой, то она всегда перехватывает мой взгляд. Уверен, всякий раз, когда она ненароком касается меня или садится рядом, она чувствует мое возбуждение. Но при этом она никогда не краснеет, а это значит, что она не отвечает мне взаимностью. Думаю, моя влюблённость кажется ей чем-то милым, но, по большому счету, мои чувства ее мало заботят. Спроси она меня об этом в лоб, то я, наверно, сгорел бы от стыда.

Но, поскольку она матерый солдат и при этом звезда пилабола, то сомневаюсь, что ей есть до меня хоть какое-то дело.

Она улыбается мне потрескавшимися губами из-под дредов, что на манер гигантской челки свисают ей на лицо. Я как обычно краснею и отворачиваюсь.

Возникающий впереди объект я, поначалу, воспринимаю как мираж в метели. Но по мере того, как буря впереди утихает, объект принимает вполне конкретные очертания.

Улыбка сходит с лица Чони. Она тоже это видит.

Город на льду.

МакКлин и ЛеФорж догоняют нас и также смотрят вдаль.

- Что это такое? - спрашивает МакКлин.

Сам по себе город небольшой. Может двадцать небоскребов и несколько зданий поменьше, они все цвета льда. Свет в них не горит. Улицы пусты. Никакого движения, полная тишина. Он выглядит мертвым. Причем мертвым давно.

- Пойдемте выясним, - говорю я.

Мы отряхиваем снег и направляемся в сторону города, на всякий случай снимая с предохранителя наши шлаковые винтовки.

- Как думаете, Конфетка там? - спрашивает ЛеФорж.

- Согласно биосигналам никаких признаков жизни не обнаружено, - отвечаю я ему, глядя на мой запястный монитор. - Этот город безлюден.

- При желании биосигналы можно скрыть, - говорит Чони.

- Да, если понизить температуру тела, - говорю я. - Но вот только здесь это было бы чистым самоубийством.

- Всем быть начеку - говорит МакКлин.

Его голос дрожит, а руки словно примерзли к винтовке.

На подступах к городу мы замолкаем...

Луна ярко светит, освещая нам путь, небо отражается на гладком чистом льду. Мы словно идем по зеркалу.

МакКлин смотрит под ноги и, поскользнувшись, чуть не падает на задницу.

Он отходит в сторону, а после, направив винтовку на землю, продолжает движение.

Я смотрю на лед, чтобы увидеть, что его так поразило. Под нашими ногами во льду замерзла машина. Голубой кадиллак 1950-х годов. Он словно плавает в воде, как в открытом космосе.

По мере продвижения мы обнаруживаем еще больше машин, застывших во льду. Некоторые застыли практически у поверхности, некоторые настолько глубоко, что похожи на игрушечные. Всевозможные марки и модели из разных исторических эпох. Одна из машин ярко светит фарами, освещая нам ледяной мир.

Помимо машин во льду еще множество других предметов. Мы видим столы, стулья, дорожные знаки, пожарные гидранты, двери, лампы, собачьи будки, книжные полки, полные книг, а также сотни телевизоров - все они включены и их экраны ярко прорезают тьму светом статических помех.

Я молча смотрю на сослуживцев, а они смотрят на меня в ответ. Но никто из нас не знает, что сказать.

Пройдя сквозь шум телевизионных помех, мы подходим к первому из городских зданий. Оно темное и сплошь покрыто льдом.

Я прикасаюсь к нему, дабы убедиться в его реальности.

- Всем быть настороже, - тихо говорит МакКлин.

Улицы на деле оказываются таким же гладким и прозрачным льдом, только под ними больше замерзших предметов: железнодорожные пути, самолеты, телефонные будки, светофоры, футбольный стадион.

Мы идем по городу-призраку. В нем никого нет. Я проверяю монитор каждые две минуты. Никаких биосигналов, кроме наших.

- Эти здания... - говорит Чони, приглядываясь к ним ближе. - Они все сделаны изо льда.

Я с ней не согласен.

- Юрта-небоскреб? - спрашивает ЛеФорж.

Она кивает.

Кажется, что подо льдом жизни больше, чем на поверхности.

Улицы пусты. Окна пусты. Здания насквозь заморожены. Жуткое место.

МакКлин срывает мои слова с губ, когда говорит:

- Какая-то херня творится.

- Идем внутрь, - говорит МакКлин.

Мы переходим улицу, медленно, чтобы не поскользнуться, в то время как наши шаги громко стучат по льду, словно мы движемся по стеклу.

Дверь закрыта и намертво заморожена. Она выглядит, словно сделана изо льда, но я уверен, что она просто оледенела. ЛеФорж с размаху бьет ее плечом словно тараном, дверь резко распахивается и он, скользя и махая руками, влетает в вестибюль и врезается головой в живот какому-то мужчине.

ЛеФорж кричит и отрубает мужчине голову.

- Что там происходит? - спрашивает Чони, стоя позади нас и пытаясь заглянуть нам через плечо.

На самом деле это был не мужчина. Это был очередной манекен.

Весь вестибюль забит манекенами. Их порядка тридцати и все в разных позах. Некоторые находятся на стойке регистрации. Некоторые сидят на диванах и читают газеты. Некоторые расположены так, словно болтают в лифте.

- Оригинально... - говорит ЛеФорж, потирая подбородок.

- Ну, по крайней мере, неожиданно, - говорю я.

Мы обследуем здание. Пол здесь покрыт линолеумом, передвигаться намного легче. От покрытия пол также немного теплее, но погоды это не делает. Все стены и мебель белые. Разноцветная здесь только одежда на манекенах.

Мы с Чони отделяемся от остальных и поднимаемся на следующий этаж.

- Как думаешь, что это за место? - спрашивает Чони.

- Что-то вроде музея, я бы сказал.

- На кой черт строить музей в Арктике?

Я пожимаю плечами. А после говорю:

- Ну, а может, когда-то давно, здесь затевалось какое-то жилищное строительство, что так и не было закончено. Они выставляли манекены на манер людей, чтобы приходящие инвесторы лучше понимали их идею. Скорее всего они, в итоге, потеряли финансирование и весь их план накрылся медным тазом.

- А что насчет всех этих машин подо льдом?

- Может быть, произошла какая-то авария. Улица раскололась, и все, что было на ней, ушло под воду. И, может, как раз из-за этого они и потеряли своих инвесторов, после чего были вынуждены покинуть это место.

- А ты не думаешь, что это все построили уклонисты?

Я качаю головой.

- Сомневаюсь, что здесь когда-нибудь были хоть какие-то уклонисты, - говорю я. - Это ж гиблое место.

Я проверяю запястный монитор. Никаких признаков жизни.

- Возможно, правительство как-то узнало об этом месте и приказало полковнику взять своих людей и все здесь проверить. На случай, если здесь и правда скрываются уклонисты.

- Но база уклонистов вполне может быть поблизости, - говорит она. – И, возможно, она подо льдом, ведь там наши мониторы не смогут их засечь.

- Я в этом сильно сомневаюсь, - говорю я.

- Тогда что насчет Конфетки? - спрашивает она. – А вдруг ее взяли в плен.

- Конфетка попала в шторм и заблудилась, - говорю я. - Она мертва. Теперь я в этом уверен.

Я просыпаюсь от грохота выстрелов.

Меня оглушают отрывистые керамические хлопки шлаковых винтовок и громкие пулеметные очереди.

- Что происходит?

- Давай, - кричит Чони, пытаясь поднять меня с лестницы. – Ты выбрал худшее время для своей нарколепсии.

Здесь действительно засели уклонисты!

Я смотрю на монитор в поисках новых биосигналов...

- Погоди-ка...

Биосигналов по-прежнему всего четыре.

Чони мчится на следующий этаж и выбивает окно. МакКлин и ЛеФорж сейчас на улице. Снайперы стреляют по ним с крыши соседнего дома.

- Ты была права, - говорю я ей. - Они как-то научились скрывать свои биосигналы.

Чони кидает гранату в снайперов через улицу, и крыша взрывается. Верхний угол здания рассыпается кубиками льда, что обрушиваются на улицу.

Здание, и правда, сделано изо льда!

- Получите, гады, - говорит она.

Пуля пронзает плечо Чони со спины. Она падает на пол.

Я оборачиваюсь. Комната заполнена манекенами.

Это своего рода лаунж-бар. Я не вижу стрелка, но он определенно в комнате вместе с нами.

Пуля вошла не очень глубоко. Чони вытаскивает ее и показывает мне.

- Она ледяная! - говорю я.

Это даже не пуля. Это сосулька.

Снайпер стреляет по нам снова, и в этот раз промахивается. Пуля разбивается о стену. Я вытаскиваю Чони на лестницу.

- Он нужен нам живым, - говорит она, протягивая мне свою шлаковую винтовку вместе с патронами.

- Я постараюсь, - говорю я ей, закидывая свою винтовку через плечо и с ее винтовкой в руках направляюсь обратно.

Я как можно тише ползу по полу на животе через лес манекенов, и далее под столами. Снайпер не движется. Мое лицо скрывает белая скатерть.

Шаги.

Он подходит к окну. Очевидно, думает, что мы спустились по лестнице.

Вот дерьмо. Чони лежит на лестнице с одним гранатометом в руках. Но на таком расстоянии стрелять по нему она не может. Я не могу позволить ему пройти мимо меня.

Шаги становятся ближе, минуя столы и манекены.

Как только я вижу его ноги, я вскакиваю и стреляю, отбрасывая снайпера через стол. На пол летят выставочные тарелки, искусственные цветы в горшках и несколько манекенов.

Хлопающие шлаковые пули сбивают противников с ног, не убивая их. После выстрела они летят примерно десять футов, а после превращаются в подушку безопасности и сбивают нападающего ударом до потери сознания. Главное при этом стрелять с нужного расстояния, иначе толку от них будет как от воздушных шариков.

Прежде чем я успеваю подобраться к нему, пуля попадает мне в лицо, и я падаю на пол.

Здесь есть второй снайпер.

Я ползу по полу как можно быстрее, держась одной рукой за лицо.

Боль просто леденящая. Кровь заливает линолеум и стопы манекенов.

Как только я покидаю бар с манекенами, меня накрывает град ледяных пуль. Я ползу по плитке и выбираюсь на лестницу, сползая на животе на несколько ступенек вниз. У меня болит рука. Крови так много, что я даже не уверен, есть ли у меня еще ранения.

Чони нет на лестничной клетке. Я смотрю на свое запястье. Все четыре биосигнала активны и разрозненны. Все мои сослуживцы разбежались из здания кто-куда в разные стороны.

В вестибюле я сбрасываю винтовку Чони, и на ходу заряжаю винтовку с распильными патронами, сбивая манекены с моего пути, стремясь попасть за стойку регистрации.

Мое лицо пульсирует от боли. Я сплевываю сгусток крови на пол прямо на туфли клерка-манекена. Мой рот полон крови и зубных осколков. Я залезаю в сумку на поясе и достаю небольшую баночку с мазью из медовых ушек. Я черпаю липкую жижу и втираю ее в мочку левого уха.

Медовые ушки содержат химическое вещество, усиливающее звуковые волны.

Я слышу шаги снайперов, спускающихся за мной по лестнице. Вдалеке слышны выстрелы.

Я пытаюсь осмотреть мою рану...

Ледяная пуля вошла мне в рот и пронзила щеку, раздробив при этом два зуба, и еще, походу, сломала мне челюсть. Еще одна пуля задела мою правую руку.

Снайперы пересекают вестибюль, осторожно проходя мимо манекенов.

Я не эксперт в области медовых ушек. Предполагается, что при должной тренировке вы приобретаете способность визуализировать местоположение вашего врага по звукам его шагов. Это чувство сродни эхолокации летучих мышей. Будь я профессионально обучен, я бы без проблем справился с этими двумя. Ведь я практически специалист по распильному шлаку, а если прибавить к нему суперслух медовых ушек, то они не протянули бы против меня и пары секунд.

Но вместо этого я решаю затаиться. Пожалуй, хватит с меня ранений.

В конце концов они сами придут ко мне.

Я стараюсь дышать как можно тише, наблюдая, как четыре точки на моем мониторе отдаляются друг от друга все дальше и дальше.

Я просыпаюсь.

Должно быть, меня снова вырубило. Не знаю, как долго я был в отключке. Даже с усилением медовых ушек я не слышу ничего, кроме звука собственного дыхания.

Смотрю на запястный монитор...

Горит только одна красная точка. Мой биосигнал.

Вот дерьмо...

Может случиться так, что все мои сослуживцы погибли. Включая Чони! А может они просто вышли за радиус действия прибора. Они вполне могли вернуться в лагерь.

Я осматриваю вестибюль. Манекены смотрят на меня в гробовом молчании.

Нет ни снайперов, ни уклонистов.

Уклонисты... Я не могу поверить, что сомневался в нашем правительстве. Уклонисты хитрые и жестокие, как нам и говорили по телевидению.

Мне нужно вернуться в лагерь. Возможно, Чони ждет меня там. А может, она заблудилась в снегах и ей нужна моя помощь...

На остальных мне плевать, но если убили Чони...

По улицам гуляет шумный ветер. Я стираю медовую жижу из ушей, чтобы не оглохнуть. Улицы пусты. Нигде нет никаких признаков врага.

Вероятнее всего, это здание держат под прицелом снайперы, так что мне лучше двигаться быстрее. Когда я уже на полпути, густая метель накрывает город, как приливная волна, и сбивает меня с ног. Я встаю и двигаюсь по льду так быстро, как могу. Эта метель может быть благословением, если она скроет меня от снайперов.

Я покидаю город за пару минут до того, как по мне открыли огонь. Всего один снайпер. Он промахивается примерно на сотню футов. Возможно, он стрелял в мою тень, что простиралась далеко по стеклянному льду.

Я пробираюсь сквозь шторм обратно в лагерь, не сводя глаз с монитора на запястье.

На нем я все еще единственная активная красная точка.

Вернувшись на неровную ледяную местность, я уже должен видеть их биосигналы, но их по-прежнему нет.

Я продолжаю идти сквозь буран. Прохожу еще милю. Все также никаких признаков жизни.

Я, видимо, сбился с пути. Должно быть, заблудился в шторме.

Ветер стирает остатки климат-контроля с моего лица, оно горит огнем и кажется, что уши вот-вот лопнут от холода. Мои глаза слезятся, а кожа лица покрывается трещинами, похожими на порезы от бритвы.

Красные огоньки. Я уже вижу их. Мое лицо выгорает на ледяном ветру, но я вернусь в лагерь, чего бы мне это ни стоило.

Всего три активных биосигнала. Треугольник наших офицеров. Я падаю на колени.

Остальные не выбрались.

Я продолжаю идти.

Мне необходимо вернуться в лагерь как можно скорее, иначе я умру.

Я смотрю на монитор. Осталось всего полмили.

- Погодите-ка...

Одна из красных точек пропадает. Сейчас на экране их только двое. Один из офицеров, должно быть, умер.

Еще один биосигнал гаснет с экрана.

- Дерьмо...

Что-то их убивает. Может быть, холод...

Лишь одна точка горит красным светом.

Впереди показался лагерь. Монитор больше не нужен. Я ускоряюсь в надежде успеть до того, как погаснет последняя красная точка...

Ветер стихает по мере моего приближения к лагерю.

Снег все еще идет, но его уже гораздо больше, чем раньше. Он медленно падает с небес нежной белой пудрой.

Я вижу лишь один силуэт, что отбрасывает тень сквозь брезентовую палатку на землю. Два других силуэта отсутствуют.

Я открываю створки палатки стволом своего пистолета и обнаруживаю, что лейтенант Чейз смотрит на меня.

Он все еще на том же месте, что и раньше, и смотрит не мигая в том же направлении, что и раньше. Но теперь он один. Полковник и майор исчезли.

Их, должно быть, убили и увезли. Но вот только крови нигде нет... Может, их задушили. Враг вполне мог заметить мое приближение и заблаговременно где-то укрыться.

- Лейтенант, вас необходимо спрятать, - говорю я ему.

Он по-прежнему просто смотрит на меня не мигая.

Я подхожу к нему ближе. Он окоченел, словно труп.

Я прикасаюсь к его лицу... Оно чертовски холодное. Я проверяю запястный монитор. Я единственный активный биосигнал в палатке. Лейтенант, и правда, мертв.

Погодите минутку.

Его кожа. Что-то здесь не то... Я снова прикасаюсь к его лицу. Оно фарфоровое. Лицо лейтенанта соскальзывает с головы и остается в моей руке.

Его голова набита хлопком.

Это не лейтенант. Это просто очередная кукла.

Кто бы его здесь не оставил, он точно уже не вернется.

Я пытаюсь согреть руки теплом лампы. Пускай, его мало, но необходимо хоть немного согреться, прежде чем возвращаться обратно. Из формы лейтенанта я делаю шарф и заматываю им лицо. Затем утепляю свою униформу хлопковой набивкой манекена. Ее я также использую для перевязывания раны на лице.

Теоретически еще есть шанс, что остальные просто заблудились в снегу, пытаясь найти дорогу обратно в лагерь. Если они где-то там, то я их найду.

И тогда мы сотрем этих уклонистов с лица земли.

Я снова возвращаюсь в шторм.

На выходе из палатки я пытаюсь пополнить боеприпасы, но все ящики с ними покрыты трехдюймовым слоем льда, который я не могу разбить прикладом моей винтовки. У меня есть четыре коробки распильных патронов, но этого явно недостаточно. Придется собирать оружие у поврежденного врага.

На снегу есть свежие следы, ведущие в сторону города. Это те трое, что атаковали лагерь. Ну, а возможно, это МакКлин, ЛеФорж и Чони. Может быть, они использовали какие-то маскирующие устройства противника, и теперь я не могу засечь их биосигналы на моем мониторе. Я не должен терять надежду.

Я выхожу на замерзшее озеро и смотрю на монитор. Где-то в городе загорается вторая красная точка.

Кто-то все еще жив.

Меня переполняет надежда. Это вполне может быть Чони.

Я изо всех сил бегу по льду, избегая света статики телевизоров под ним. Слой снега облегчил мое передвижение. Теперь я могу бежать по ледяной глади озера не рискуя поскользнуться.

Вражеские солдаты уже ждут меня. Их ледяные пули осыпают градом землю вокруг меня. Они не видят меня в этом густом снегопаде, поэтому стреляют вслепую. Не исключено, что они тоже используют датчик биосигналов и целятся в мою красную точку.

Распильные пули бесполезны на таком расстоянии под открытым небом.

Преимущество распильных пуль в том, что они рикошетят от твердых поверхностей, а более мягкие материалы (такие как дерево или плоть) пробивают насквозь и летя дальше, при этом не теряя инерцию независимо от того, от скольких стен они отскакивают или скольких людей они пробивают. Они могут двигаться самостоятельно в течение двух минут, после чего их лопасти останавливаются и они просто падают на землю.

Сами пули выглядят как две миниатюрные циркулярные пилы, большая и маленькая, сцепленные вместе. Словно четвертак на пятидесятицентовике.

Я довольно неплохо стреляю распильным шлаком, так как я отлично играю в бильярд. Техника такая же. Я не математический гений, как большинство распильных шлаковиков. Я просто чувствую углы.

Я не знаю, как это происходит, но я могу точно сказать, куда мои пули в итоге попадут, без необходимости выстраивать в голове сложные уравнения.

Я также могу визуализировать путь пули в течение полных двух минут, пока у нее не кончится запал. Не прям чтоб всегда, но чаще всего. А еще я отлично умею уклонятся от распильного шлака, когда пули рикошетом возвращаются ко мне. И чаще всего я могу заранее предсказать, вернутся ли они вообще, а если и вернуться, то в какое время.

Большинство людей, стреляющих из распильного шлака, как правило, погибают от собственных пуль. Независимо от того, насколько они опытны в поражении целей на тренировках, они склонны либо неправильно рассчитывать траекторию пули под давлением, либо просто не могут вовремя уклониться.

Снайперы залегли на третьем этаже в одном из темных ледяных зданий, что передо мной. Я выпускаю в их сторону только одну пулю. Винтовка издает громкий хлопок, и пуля с жужжанием летит к ним в апартаменты. Стрельба резко прекращается в тот момент, когда крошечные цикрулярки влетают в их окно, рикошетами прорезая все на своем пути. Уверен, я их достал. По крайней мере у окна больше никого нет. Я не могу визуализировать траекторию пули, не зная планировку помещения, но я уверен, что им всем хана.

Я двигаюсь дальше и выхожу на улицу. Вторая красная точка находится от меня чуть севернее. Как только я выхожу на главный перекресток, меня со всех сторон начинают обстреливать сосульками. Я бросаюсь в ближайшее здание. Внутри что-то вроде таверны, внутри все застывшее, также, как и в отеле. Манекены сидят на табуретках у бара. Манекен бармена держит бутылку джина.

Я падаю на пол и осторожно выглядываю в окно. На другой стороне улицы я вижу солдат противника. Когда они оказываются под нужным углом, я прикладом выбиваю стекло и стреляю в здание напротив них.

Распильные пули зигзагообразно летят от здания к зданию, разрывая группу неприятеля на части. Пока что противник нервно курит в сторонке. Всего две пули, а я уложил как минимум дюжину из них.

Я выхожу через черный ход. Красная точка не двигается. Кто бы это ни был, должно быть, он укрылся в безопасном месте. Или же был схвачен. Пройдя квартал, я вижу впереди здание, в котором, должно быть, укрылся мой товарищ. Град сосулек пронизывает снег вокруг меня. Мне навстречу выдвигается целый взвод неприятеля.

Мне придется принять бой.

Я прохожу мимо кофейни и краем глаза вижу движение внутри. Пуля разбивает витрину. Я падаю на землю.

Стрелявший промахивается. Не дожидаясь очередного выстрела, я отправляю в кофейню распильный шлак и жду две минуты, пока пуля сама сделает всю работу.

Через две минуты пуля замирает. Я заглядываю в окно. На полу лежит разорванное на части тело. Многие манекены в кофейне также разорваны в клочья. Их начинка парит в воздухе, словно внутри пошел снег.

Я забираюсь в окно, чтобы осмотреть тело снайпера...

Вот дерьмо...

Я промазал. Пострадали только манекены.

Он, должно быть, ушел через задний выход.

Но манекен, которого я принял за снайпера, держит в руках винтовку...

- Хитрый ублюдок, - говорю я хлопковой набивке.

Снайпер, должно быть, был в маске, чтобы гармонировать с манекенами. Умно, ничего не скажешь. Но вот он двигает ногой. Он все еще жив и пытается встать на ноги. Я выбиваю из его рук винтовку и пинаю в грудь, отбрасывая его обратно на пол.

А после срываю с него маску.

...и это не маска.

Фарфоровое лицо шевелится в моей руке. Я подношу его ближе и не верю собственным глазам.

Фарфоровый рот открывается и закрывается, как будто хочет что-то сказать. Я снова осматриваю снайпера. Его голова по-прежнему набита ватой. Прямо как у лейтенанта. Но он все еще движется. Его руки ощупывают голову в поисках лица.

Он не человек, одетый как манекен. Он и есть манекен. Живая кукла.

Я разбиваю ему голову, и тело куклы обмякает.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, один из уцелевших манекенов оживает. Он подбирает с пола снайперскую винтовку и целится в меня.

Я выпрыгиваю из окна до того, как в меня вылетает пуля.

Я успеваю пробежать по ледяному тротуару двадцать футов, прежде чем понимаю, что меня окружают вражеские солдаты. Но если присмотреться к ним поближе...

...у них у всех фарфоровые лица.

Они все люди-манекены. Весь этот город населен живыми куклами.

Возможно, от отчаяния, а может из-за страха, но я начинаю безумно палить по всем солдатам вокруг меня без разбора, вращаясь по кругу как заведенный. Ближайших ко мне противников шлак выпотрошил сразу, а после добрался и до позади стоящих. Их тела хаотично вздуваются от ран и они один за другим падают на землю.

Я перезаряжаю винтовку и проверяю запястный монитор. Красная точка все еще светится впереди, в ожидании меня.

Меня окружают все больше кукольных людей. Не только солдаты. Из магазинов и жилых домов выходят мирные жители – бизнесмены и дворники, матери и дети, повара и мясники, вооруженные ножами, молотками и бейсбольными битами. Никто из них не проронил ни звука.

Я прорываюсь сквозь толпу манекенов в сторону здания с красной точкой, не переставая вести огонь во все подряд. Десятки распильных пуль хаотично летают по воздуху. Я не могу рассчитать их траекторию, их слишком много. Мини-пилы летают и над моей головой, и между ног, они летят со всех сторон. А я продолжаю стрелять на бегу в кукольных людей, пытаясь не упасть на заснеженном льду.

Я практически добрался до здания. Это склад или что-то в этом роде.

Безумный кукольный мясник, необъятно толстый в белом фартуке, подбирается ко мне сзади с большим тесаком. У самой двери я стреляю в стену передо мной и сразу пригибаюсь. Пуля отскакивает от стены, летит над моей головой и обезглавливает безумного мясника.

Его набитое хлопком тело глухо шлепается в снег.

Оглядываясь назад, я вижу, что остался один. Остальные манекены, должно быть, потеряли меня из вида в снегопаде. Я проверяю монитор.

Красная точка рядом с моей красной точкой. Кто-то из моих однополчан, возможно, Чони, всего лишь в трех футах от меня. Нас разделяет одна ледяная стена.

И да, я думаю, это Чони. Я чувствую это.

Дверь заперта.

Я решаю отступить и прячусь за какие-то ступеньки. Возможно, Чони забаррикадировала дверь изнутри. Если я буду стучать, то могу выдать нашу позицию. А если она в плену, то я сам могу угодить в ловушку.

Лучше постараться найти другой путь.

Я обхожу здание. Кукольные люди бродят по улицам. Наверняка ищут меня. Вот только что-то не похоже, что они на кого-то охотятся. Они просто небрежно ходят по тротуарам, словно идут с работы домой.

Пробираясь по снегу я подхожу к окну и вглядываюсь в него. Внутри темно и никого не видно. Я подхожу к задней двери и с удивлением обнаруживаю, что она не заперта.

Должно быть ловушка.

С винтовкой наготове я врываюсь в здание, сразу падая на пол.

Я ударяюсь раненой челюстью об ледяной пол, и мое лицо пронзает острая боль. Но в меня никто не стреляет.

Я встаю и иду в следующую комнату, к красной точке. Ничего не видно, здесь слишком темно.

- Какая-то херня творится, - говорит голос из тени.

Это не Чони. Это МакКлин.

Я иду к нему.

Он сидит голый в темноте и бьет себе татуировку на коленях.

Все его тело сплошь покрыто татуировками. Причем весьма партачного вида. Парочка еще более-менее похожа на драконов, а остальные же просто чернильная каша. Большинство из них свежие, набитые уже после нашего прибытия в Арктику. Большая часть его кожи воспалена.

Скорее всего он просто не стерилизовал иглу, а может из-за отравления чернилами.

- МакКлин? - спрашиваю я.

Он перестает татуировать колени и начинает вслепую бить спину, хаотично вонзая чернильную иглу в кожу.

- Как же здесь жарко, - говорит он, раздирая иглой свое тело, словно пытаясь в отсутствие одежды снять с себя слой кожи. - Слишком жарко, мне нечем дышать.

- У тебя, походу, переохлаждение, - говорю я. - Ты так замерз, что думаешь, что тебе жарко.

Я должен его согреть. Теплом собственного тела.

Я прикасаюсь к его коже. Он горячий. Очень горячий.

Я замечаю капли климат-контроля во флаконе с краской. На его коже защита отсутствует, но я не думаю, что его климат-контроль просто стерся. Похоже, он попал в его кровь вместе с краской.

- Завязывай с этим, - говорю я ему, убирая чернила.

Он пытается ткнуть меня иглой, но я перехватываю его руку и выбиваю из нее иглу.

- Ты только травишь себя.

МакКлин падает на ледяной пол и начинает по нему кататься, чтобы хоть немного остыть. Кажется, это не помогает.

- Что происходит? – спрашиваю я. - Где ты был?

В ответ он просто качает головой.

- А где остальные?

Он пожимает плечами.

Через час он успокаивается. Очевидно, что его организм медленно очищается от климат-контроля. Уверен, что его разум был отравлен этим веществом. Он не может держать голову прямо. Он не говорит. Но, когда я пытаюсь надеть на него униформу, он рефлекторно хватает меня за лодыжку. Хоть какой-то признак жизни.

Я просто сижу и смотрю в окно, в ожидании нападения людей-кукол. Но нас никто не атакует. На улице нет солдат. Одни мирные жители, без каких-либо причин прогуливающиеся по тротуарам, как фантомы. Их белые фарфоровые лица не выражают никаких эмоций.

- Кто же, черт возьми, они такие? - спрашиваю я себя.

- Призраки, - произносит МакКлин позади меня.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он сидит на полу, прислонившись к стене и закрыв глаза.

- Призраки?

Он не отвечает.

Я снова выглядываю на улицу. Сейчас она пуста.

Но вот на улице показывается человек, что неспешно идет по тротуару. Это ЛеФорж. Он идет небрежной походкой, держит в руке пистолет и плюется через плечо.

Я смотрю на свой монитор. Третьей красной точки нет. Его здесь быть не должно.

При условии, что у него нет устройства, скрывающего биосигналы...

Я выскакиваю из здания на улицу и кричу:

- ЛеФорж!

Он оборачивается, видит меня и улыбается.

Я машу ему рукой. Он смотрит налево и направо, а затем пересекает дорогу по направлению ко мне, на ходу поправляя очки.

Сосулька пронзает его плечо прежде, чем он добирается до меня. Он приседает и продолжает движение ко мне уже на корточках. Солдаты палят по нам из-за угла.

Я затаскиваю его на склад и выпускаю на улицу обойму распильного шлака, сразу убивая двоих из них и создавая стену рикошетного огня, которую остальные не в состоянии пересечь.

- Ебать-колотить! - ЛеФорж плачет. - И где тебя черти носили?

- Я вернулся в лагерь, - говорю я ему.

- Этот ссыкун убежал и бросил меня одного, - говорит он, пиная капрала.

- Ты ранен? – спрашиваю я его.

Он пожимает плечами. В его униформе есть пулевые отверстия, но, похоже, сам он не особо пострадал.

- Где Чони? - спрашиваю я француза, в то время как он отжимается на полу.

- Погибла, - отвечает он.

- Как это случилось? – спрашиваю я.

- Не знаю, - отвечает он, делая приседания. - Я нашел ее тело во время шторма.

- Ты в этом уверен?

Он пожимает мне плечами и начинает прыгать.

- Что, черт возьми, ты делаешь? – спрашиваю я.

- Пытаюсь согреться, - говорит он. - Физические упражнения отлично помогают от переохлаждения.

- Ты просто сотрёшь остатки своего климат-контроля, - говорю я.

- У меня он давно весь вышел.

Я смотрю на запястный монитор. Прибор все еще не видит ЛеФоржа.

- При тебе есть какое-то блокирующее биосигналы устройство? – спрашиваю я.

- Че?

- Твои биосигналы не регистрируются, - я показываю ему свое запястье. - Как ты скрыл температуру своего тела?

- Дай мне посмотреть, - он хватает мою руку и подносит к своему лицу, и, раздувая ноздри, поправляет очки.

- Он сломан, - говорит он, отпуская мою руку.

- С чего ты взял? – спрашиваю я.

- С того, что я сейчас стою прямо перед тобой, придурок, - отвечает он.

Я возвращаюсь к окну. Люди-куклы толпятся вокруг здания. Двое из них солдаты, что сплачивают остальных жителей района в плотное кольцо, чтобы окружить нас.

- Черт, - говорю я. - Они приближаются.

ЛеФорж подходит к окну.

- Забаррикадируй двери, - говорит он.

- Ты уверен, что запереться здесь это хорошая идея? – спрашиваю я.

- Я так точно отсюда никуда не пойду, - отвечает он. - На улице ебать как холодно.

Кукольные люди атакуют двери и окна битами и ножами. Я перезаряжаю свою винтовку и выстреливаю по ним из окна последние распильные патроны. ЛеФорж всем своим весом подпирает входную дверь. МакКлин охраняет задние двери. Они из прочного железа с массивным замком. Он снимает рубашку, скручивает ее в веревку и связывает дверные ручки, чтоб дополнительно укрепить замок. Холод по-прежнему его не беспокоит. ЛеФорж хмурится, глядя на кровавые татуировки, покрывающие его кожу. Он даже не подозревал, что у капрала их так много.

Мои выстрелы из пилы пронзают сразу нескольких тряпичных людей, но после они срикошетят в стены здания напротив через улицу и улетят в другом направлении. Это практически пустая трата боеприпасов.

Входная дверь трещит по швам, ее с трудом удерживают белая мебель и тело ЛеФоржа. Уже появились прорехи, где куклы могут просунуть свои руки, в попытке добраться до француза и нанести ему увечья. ЛеФорж отрывает у одного из них руку и отбрасывает ее в сторону. Рука извивается на полу, разбрасывая повсюду хлопчатую набивку.

- Че за хуйня?! - кричит он, словно только что осознал, что это не живые люди.

Я также пытаюсь отрывать им конечности или головы, когда они пытаются пролезть через окно. Я не хочу тратить зря мой оставшийся распильный шлак.

Я вырываю у одного из них бейсбольную биту и начинаю крошить ею их фарфоровые лица или ломать им руки. Ватный пух уже повсюду.

- Дай мне мою винтовку! - кричит ЛеФорж.

Сам он не может за ней наклониться, удерживая дверь.

МакКлин поднимает винтовку с пола, передает ему, и ЛеФорж выпускает библиотечную пулю в руку одного из кукольных людей. Того отбрасывает назад и он начинает метаться в толпе.

Библиотечные пули имеют форму крошечных книг, что непрерывно машут страницами при выстреле. Полезность этих пуль в том, что они убьют человека независимо от того, куда они попали, потому как пуля продолжает махать страницами даже внутри человека, перемалывая все его внутренности. Даже если человека ранило в ногу, библиотечный шлак будет ползти вверх по конечности, пока не попадет в туловище, иссекая и конвульсируя все тело в течение двух минут, пока сама не замрет.

Обычно солдаты с выраженными садистскими наклонностями главные специалисты по библиотечному шлаку.

Иногда их называют солдатами-библиотекарями, а меня иногда называют солдатом-пилой. ЛеФорж по всем параметрам идеально соответствует профилю типичного солдата-библиотекаря.

ЛеФорж продолжает стрелять по конечностям живых манекенов библиотечными пулями, смеясь, когда крошечные книжки прокусывают им руки и головы, выплевывая на пол хлопок и осколки фарфора. Он, вероятно, хотел бы, чтобы они были сделаны из плоти, хотел бы устроить настоящую кровавую баню, хотел бы, чтобы они чувствовали всю ту боль, что он им причинял.

Вдруг он роняет пистолет и падает назад, когда ему в грудь вонзается залп сосулек. Кровь брызжет на белую деревянную мебель, загораживающую дверь. Это вместо рук люди-куклы сунули в щель две винтовки и выстрелили в ЛеФоржа в упор. Я бью битой по винтовкам в двери, искривляя им стволы и делая их бесполезными. Я выстреливаю в щель пару распильных пуль, прежде чем они успевают упасть на землю.

ЛеФорж все еще стоит там, копаясь в собственных ранах.

- Ты как себя чувствуешь? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

- Холодно, - говорит он, тыкая пальцем в пулевое отверстие.

- Ты в шоке, - говорю я ему.

- Нет, они все еще во мне, - говорит он. – И от них очень холодно.

Он расширяет рану и вытаскивает одну ледяную пулю.

- Че за хуйня? – спрашивает он. - Я не чувствую ничего, кроме холода.

Я изо всех сил пытаюсь сдержать входную дверь, пока толпа с еще большей яростью пытается прорваться внутрь. Кто-то из людей-кукол пытается прорваться через окно и я палю по ним распильным шлаком.

- У меня внутри все онемело, - говорит ЛеФорж, разрывая кожу на груди, словно рубашку.

- Какого хрена ты творишь?! – кричу я ему.

ЛеФорж вытаскивает из живота комок ваты. Он небрежно его рассматривает. Петли кишечника вываливаются из его брюха, обнажая больше хлопка. Он битком набит этим добром, также, как и лейтенант.

- Он один из них! – кричит МакКлин.

ЛеФорж пожимает плечами, кидает куски хлопковой набивки через плечо и оборачивается.

МакКлин поднимает свою винтовку.

- МакКлин! - кричу я, когда он стреляет желудочным шлаком французу в лицо.

Желудочные шлаковые пули напоминают небольшую водяную бомбочку, наполненную кислотой. Она взрывается на лице ЛеФоржа и плавит его голову до основания шеи прежде, чем он успевает упасть на пол.

- Что за херня? - говорю я, перезаряжая винтовку остатками шлака.

- Отойди, - говорит МакКлин.

- Возьми на себя окно, - говорю я ему.

- Отойди, - повторяет он.

Я успеваю отскочить как раз перед тем, как он стреляет желудочным шлаком через дыру в двери, обливая толпу людей-кукол кислотой.

Я же подхожу к окну и разбиваю фарфоровые лица прикладом винтовки. МакКлин направляется к главному входу.

- МакКлин, будь осторожен, - говорю я ему.

Но он неосторожен. Он делает еще один выстрел, но не попадает в дыру, а вместо этого окатывает кислотой нашу мебельную баррикаду. Древесина плавится и трескается. Капрал отступает, наблюдая, как люди-куклы прорываются сквозь плавящееся дерево, словно сквозь бумагу.

- Надо убираться отсюда, - говорю я МакКлину, но он уже выбегает через запасной выход и бежит полуголый по улице.

Я выстреливаю последний распильный патрон в живых манекенов, заполняющих комнату. После я ползу по полу, подбираю винтовку ЛеФоржа и выбираюсь наружу.

МакКлина нигде нет. Я даже не представляю, в какую сторону он направился.

Я смотрю на свой запястный монитор. Он растворяется прямо на моих глазах. Я смотрю на свою одежду.

Она тоже растворяется. Я, должно быть, прополз через лужу кислоты на полу.

- Вот дерьмо! – я быстро снимаю наручный компьютер и рубашку.

Толпа выходит из-за угла и направляется на меня жесткими механическими движениями с невыразительными лицами, снег хрустит под их ногами. Я стреляю по кукольной толпе из шлаковой винтовки ЛеФоржа, как из пулемета, и десятки выпущенных крошечных хлопающих книг летят к ним по воздуху. Они похожи на бабочек из бритвенных лезвий.

Под градом пуль куклы падают на землю, разбрасывая повсюду хлопковую набивку. Я стреляю до тех пор, пока не убиваю их всех до последнего. Затем я снимаю с них изорванную одежду и накидываю ее на себя, чтобы хоть как-то согреться. Я рассматриваю их тела в обнаженном виде. У них все как у настоящих людей. У них есть груди, члены, вагины. Но их плоть сделана из ткани, набитой хлопком. Только их лица, руки и ноги сделаны из белой керамики.

Я не успеваю догнать МакКлина вовремя.

В паре кварталов я нахожу его стоящим на коленях посреди улицы. Его ранили в бок, его кровь течет прямо на лед, а несколько кукольных солдат стоят над ним, приставив винтовки к его лицу. Он кладет руки на затылок и кричит на них.

Они поднимают его на ноги и уводят прочь.

Я ныряю в ближайшее здание. Здесь на полу грудой лежат несколько изрешеченных пулями мертвых манекенов. Изрешеченных пулеметными пулями. Только один манекен все еще стоит с винтовкой с винтовкой в руках.

- Внимание! – говорит он.

Я узнаю этот голос...

Я подхожу ближе, дабы получше рассмотреть этого манекена с автоматом. Это полковник Дюпон. Он все еще в униформе, вот только его лицо и руки теперь фарфоровые.

- Рядовой Джейк, а почему вы не на передовой? – спрашивает он меня. - Мы должны уничтожить всех уклонистов!

Он стоит совершенно неподвижно. Только его рот слегка шевелится, совершенно не попадая в слова, так словно его голос кто-то плохо дублирует.

- Сколько у нас осталось людей? – спрашивает он.

- Думаю, я последний, - отвечаю я. - Капрал МакКлин был захвачен в плен врагом.

- Очень хорошо, - говорит он. - Тогда нам вдвоем придется уничтожить врага.

Я отхожу от него.

- Встать в стой, рядовой, - говорит он.

Я продолжаю двигаться.

- Это неподчинение прямому приказу, - говорит он. - Неповиновение приказам – преступление, караемое смертной казнью.

Я поднимаю дробовик и стреляю в него последней пулей. Она попадает ему в живот. Он скидывает униформу, расстегивая молнию на груди, а затем вытаскивает из себя порхающую пулю, держа ее за острое крыло.

- А мятежников расстреливают прямо на месте! - говорит он, нацеливая на меня винтовку.

Я прыгаю на пол и прячусь за стол.

Его голова разбивается прежде, чем он получает шанс выстрелить. Кто-то сзади ударил его стулом.

Я смотрю на своего спасителя. Это Чони. Она все еще жива.

- Иди за мной, - говорит она, махая мне рукой.

Я следую за ней по лестнице в пустую квартиру.

Она запирает за нами дверь.

- Здесь ты в безопасности, - говорит она, усаживая меня на белый диван. – Теперь можешь расслабиться.

- Я думал, ты погибла, - говорю я.

Она мотает головой мне в ответ, тряся дредами.

- ЛеФорж видел твое тело в снегу, - говорю я.

Она пожимает плечами.

- Они схватили МакКлина, - говорю я ей. - Мы должны спаси его.

Она садится рядом со мной.

- Не волнуйся. С ним все будет нормально.

- Это они убили всех наших, - говорю я.

Она меня успокаивает.

- Это была самооборона, - говорит она. - Они никому не желают зла.

- Что ты имеешь в виду? Ты говорила с ними?

- Да, - отвечает она. - Они говорят, что просто хотят жить своей жизнью. Просто хотят быть свободными.

- То есть ты имеешь в виду, что эти живые куклы - это уклонисты?

Она кивает головой.

- Да как такое возможно?

Она снова успокаивает меня.

- Не волнуйтесь, нам ничего не угрожает. Они позволят нам остаться здесь. И мы сможем быть вместе всегда.

- Чони, что с тобой? – спрашиваю я.

Она снимает одежду. От ее длинных дредов, скользящих по коже, кожа покрыта мурашками, а ее соски сцеплены между собой холодными металлическими цепочками.

- Я знаю, что ты мечтаешь быть со мной, - говорит она, забираясь на стол и вставая надо мной. - Я в курсе, что ты частенько превращал военную шлюху в меня, чтобы ты мог притвориться, что занимаешься любовью со мной.

Она садится на корточки и трет рану на моей щеке, как будто это эротично. Она просовывает палец в пулевое отверстие и медленно трахает его.

- Самое смешное, - говорит она, - что я тоже просила Конфетку превратиться в тебя.

Я вытаскиваю ее палец из щечной раны и смотрю в ее оранжевые глаза.

– Это правда?

Она улыбается мне.

- Я была влюблена в тебя очень долго, - говорит она.

- Но ты же сам знаешь, как обстоят дела в армии. Мы не можем ни с кем сближаться на войне. Солдаты не влюбляются. Но вот война окончена, и сейчас мы находимся в таком месте, где нам позволено любить и жить свободно.

- Жить здесь? – спрашиваю я. - В Арктике? С этими кукольными людьми?

- На самом деле это не так уж и плохо, - говорит она. - Это настоящая свобода. Мы вольны делать все, что захотим. Цена, конечно, высока, но уж лучше жить плохо и быть свободным, чем жить в богатстве будучи рабом.

Она снимает с меня одежду и прижимается ко мне своим телом, целует мою шею, согревает мою холодную плоть своей горячей потной кожей.

- Останься со мной, - шепчет она мне на ухо.

Я подчиняюсь ее теплу, прижимаюсь лицом к ее шее.

- Но сможем ли мы здесь выжить? – спрашиваю я.

Она вытирает слезы с моих глаз.

- О нас хорошо позаботятся, - отвечает она.

Она втягивает мой язык в рот, держа глаза открытыми, так что она может смотреть на меня своими коричнево-оранжевыми глазами. Затем она отстраняется и заставляет меня сосать один из ее дредов словно член. Волосы, переплетенные металлом, грубо трут мой язык, и на вкус они абсолютно ужасны, но так как это ее заводит, я притворяюсь, что мне это нравится. Я стараюсь не пораниться маленьким крючком, прикрепленный к концу дреда.

Она просовывает крючок так, чтобы он проскользнул через дырку в моей щеке, а затем тянет за него.

- Ты только погляди, какую рыбку я поймала, - говорит она.

Она отходит и тянет дред до тех пор, пока я не встаю и не направляюсь к ней.

Она тащит меня через комнату к столу и кладет на него.

- Ох как мне нравится эта рыбка, - говорит она, забираясь на меня.

Она вынимает крючок из моего рта и прикрепляет его к краю стола. Затем она прицепляет все свои дреды ко всем краям стола, на манер паутины, укрывая меня под собой. Своими последними двумя дредами она обматывает мои запястья, а после привязывает их к столу.

Затем, когда я полностью связан ее волосами, она засовывает мой член внутрь себя и мы яростно трахаемся. Стол холодный, но ее тепло успокаивает. Она закрывает глаза и слизывает кровь с моего лица, проникая в рану своим острым языком.

Я знаю, что на самом деле это Конфетка, но я не хочу прекращать.

Ну, по крайней мере, пока мы не закончим.

Приходит утро.

Я просыпаюсь в белой постели не имея ни малейшего понятия, как я здесь оказался.

Мне холодно, но это вполне терпимо. Я даже могу ходить голышом не рискуя простудиться.

Конфетка сидит в кресле и смотрит в окно, смотрит на восход солнца, смотрит, как люди-куклы небрежно прогуливаются по улице, убирая за своими мертвыми. Она все еще притворяется Чони.

Я сажусь рядом с ней. Что-то не так. Ее кожа стала бледнее обычного.

- Ты как себя чувствуешь?

Я трогаю ее кожу. Она холодная и жесткая.

Она убирает мою руку.

- Все хорошо, - говорит она. – Мы просто перерождаемся.

- В смысле перерождаемся? – спрашиваю я.

- Мы становимся похожими на них, - отвечает она.

Она улыбается. Растянутые губы на ее лице странным образом изгибают щеки.

Я хочу спросить ее, что она имеет в виду, но мне это уже не нужно. Ее кожа на моих глазах превращается в фарфор.

Я сокрушенно качаю головой.

- Это единственный способ, - говорит она. - Это единственный способ стать свободными.

Я чувствую, как немеет мое собственное лицо. Он также становится жестким.

- Мы станем людьми-куклами? – спрашиваю я.

- Так наши биосигналы не смогут засечь со спутника, - говорит она. - Ты же сказал, что хочешь остаться со мной навсегда. Это взаимовыгодная сделка.

- Я не хочу стать похожим на них, - тихо говорю я.

- Поверь мне, - говорит она. - Так ты станешь намного счастливее.

Уже к середине дня наша кожа становится фарфоровой. Я еще не готов встретиться с другими людьми-куклами. Пока еще не готов извиняться за устроенную мною бойню.

Мы снова занимаемся любовью в спальне, но это уже не то. Наши тела стали холодные. Наша кожа на ощупь напоминает ткань. Наши головы при соприкосновении звонко стукаются друг о друга.

И мой пенис внутри нее чувствует только вату.

На ее фарфоровом лице больше нет эмоций. Черты ее лица выглядят словно нарисованные карандашом. И я уверен, что мое лицо выглядит точно так же. И я боюсь смотреть на себя в зеркало.

Я ничего из этого не понимаю. Почему эти люди считают, что это лучший образ жизни? Они живут в самых суровых климатических условиях на планете. Им приходится жить в телах тряпичных кукол. Они не могут полноценно получать удовольствия. Им толком не доступны ни секс, ни еда, ни питье. Их жизни априори не могут быть полноценными. Так почему же эти люди так беспокоятся? В чем был смысл им всем уклоняться от призыва в армию? Почему они просто не подчинились правительству, также, как и все остальные?

Я все еще могу испытать оргазм, но вот только я не понимаю, как это сделать...