Источники. Исторические источники по истории Колхиды чрезвычайно ограничены. Видимо, древнейшие упоминания колхов и Колхиды содержатся в ассирийских и урартских надписях, говорящих о государственном (или племенном) объединении «Кулха» или «Колха». Они относятся к IX–VIII вв. до н. э. (Меликишвили Г.А., 1959; 1962; Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 9–10; Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 13). Основную информацию сообщают греческие и латинские авторы. Возможно, что древнейшие сведения о Восточном Причерноморье содержатся в «Илиаде» (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 14). В более позднее время Колхиду, отдельные города и племена ее упоминают (с различной степенью информативности) многие античные авторы: Гекатей Милетский, Геродот, Псевдо-Гиппократ, Псевдо-Скилак, Помпоний Мела, Плиний Старший, Арриан, Клавдий Птолемей и др. (см. Инадзе М.П., 1968, с. 39–96; Каухчишвили Т.С., 1957; 1960; 1963; 1965а; 1965б; 1967а; 1969; 1977; 1979; Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 14–21; Ломоури Н.Ю., 1963; Микеладзе Т.К., 1967, с. 33–38). Сложность исследования сведений этих авторов определяется краткостью, иногда фрагментарностью сообщений, неясностью во многих случаях характера традиции и тем самым реальной даты того или иного явления, зафиксированного в текстах. Особой, чрезвычайно сложной проблемой является использование поэмы Аполлония Родосского «Аргонавтика» как источника по истории ранней Колхиды. Очень трудно решить — к какому периоду относятся сведения, содержащиеся в поэме: к легендарному походу аргонавтов (относимого греческой традицией ко времени за одно поколение до троянской войны), жизни Аполлония Родосского (III в. до н. э.) или к какому-либо периоду между этими крайними точками (см.: Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 25 сл.).

Эпиграфические источники еще более скудны. К рассматриваемому времени относится только одна надпись — исполненная на серебряной чаше, некогда принадлежавшей святилищу Аполлона в Фасисе, датируемая (на основе палеографических данных) концом V или началом IV в. до н. э. (Думберг К.Е., 1901). Важным источником могут служить нумизматические данные (см. ниже), а также археологические материалы.

Поселения. Поселения Колхиды исследованы еще крайне недостаточно. Это касается как греческих населенных пунктов, так и местных — колхских. Античные источники упоминают здесь три греческих поселения: Фасис, Диоскурию и Гиэнос (подробнее см.: Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 111 сл.). Однако археологические раскопки, проведенные в предполагаемых местах расположения этих городов (Гиэнос — в районе г. Очамчира, см.: Качарава Д.Д., 1971; 1977; Инадзе М.П., 1975; с. 58–59; Диоскурия — в районе Сухумской бухты, см.: Трапш М.М., 1969, с. 212; Фасис — к востоку от г. Поти, у древнего русла р. Риони, см.: Бердзенишвили М.Д., 1942; Микеладзе Т.К., 1978, с. 5–20), не дали пока сколько-нибудь значительных материалов, позволяющих судить о планировке, характере застройки, экономике описываемых поселений (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 120 сл.)

Колхские поселения засвидетельствованы во многих районах Колхиды. Ряд их открыт в юго-западной Колхиде — в бассейне р. Чорох и окрестностях Батуми: крупное поселение в окрестностях Батуми у устья р. Коронисцкали, рядом с которым находятся несколько мелких (Махвилаури, Джош и др.) (Инаишвили А., 1966, с. 69–72; Кахидзе А.Ю., 1971, с. 18; Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 121). Крупные колхские поселения зафиксированы также в Цихисдзири (Кахидзе А.Ю., 1971, с. 12) и на территории с. Чакви (Рамишвили А.Т., 1964). Считается, что в первой половине I тысячелетия до н. э. была полностью заселена Кобулетская низменность. В VI в. до н. э. на территории Кобулети-Пичвнари формируется крупное колхское поселение (Кахидзе А.Ю., 1971, с. 34, 144; Инадзе М.П., 1968, с. 145; Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 33; Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 121–122). Остатки этого городища занимают площадь примерно 30 га. По мнению исследователей, с середины VI в. до н. э. здесь появляется обособленный греческий квартал. Следы поселений выявлены в нижнем течении р. Супса (Джапаридзе О.М., 1950, с. 109 сл.; Хоштариа Н.В., 1955). Многочисленные поселения обнаружены по нижнему течению р. Риони, особенно в междуречье Риони и Пичори (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 127 сл.). Среди них наиболее крупными являются Наохваму и Зурга. Ряд поселений известен и севернее Риони (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 130).

Раскопки Очамчирского поселения показали, что оно располагалось на трех искусственных холмах и примыкающей к ним равнине (Качарава Д.Д., 1971, с. 773–776). Значительное число поселений фиксируется в районе Сухумской бухты (Гумистский мыс, пос. Красный маяк, Эшера, Лечкои, Гуадиху, Сухумская гора и т. д. — Микеладзе Т.К., 1977; Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 43 сл.; Шамба Г.К., 1977; Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 135; Воронов Ю.Н., 1972) и далее на север около Гудауты и на территории Пицунды (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 144).

Поселения, как можно предполагать, не имели упорядоченной планировки и их границы археологически фиксируются достаточно плохо. Как правило, они располагались на возвышенностях или искусственных холмах, окруженных одним или двумя рвами. Строительные остатки выявляются с большим трудом, что, видимо, связано с основным строительным материалом — деревом.

Несколько лучше известны благодаря раскопкам в Вани поселения внутренней Колхиды (Вани, I–V, 1972–1980). Вани считается центром одной из административных единиц Колхиды — Скелтухии. Ядром ее являлся треугольный в плане холм, окруженный с двух сторон глубокими оврагами (благодаря чему здесь не нужны были укрепления), соединенными, возможно, искусственным рвом. На верхней террасе холма находились деревянное святилище и высеченные в скальном грунте ритуальные каналы. Видимо, жилища знати располагались на террасах, рядом с каждой усадьбой находился могильник. Жилища рядового населения фиксируются на прилежащей к холму территории. В 10 км к северу от Вани в с. Мтисдзири на высоком холме открыты оборонительные сооружения (башни) V–IV вв. до н. э. (Гамкрелидзе Г.А., 1977). Видимо, это укрепление охраняло подступы к городу. Сельское поселение Колхиды может быть представлено на основе раскопок Дапнарского поселения, находящегося в округе г. Вани (Кигурадзе Н.Ш., Лордкипанидзе Г.А., 1977). Можно полагать, что отдельные жилища были разбросаны на склонах искусственных и естественных террас на некотором расстоянии друг от друга. Вполне вероятно, что вокруг них были приусадебные участки и виноградники.

Фортификация. Фортификация ранней Колхиды исследована (в связи с общей недостаточной изученностью поселений) чрезвычайно слабо. Можно полагать, что мелкие сельские поселения с характерной для них усадебной системой расселения не были укреплены. Ранняя фортификация Вани не сохранилась, так как она, видимо, была полностью уничтожена при строительстве стены эллинистического времени. Укрепления V–IV вв. до н. э. зафиксированы в с. Мтисдзири, служившем форпостом г. Вани (Гамкрелидзе Г.А., 1977). Здесь обнаружены прямоугольные постройки-башни. Сохранилась их цокольная часть, выполненная в смешанной технике: фасад выполнен из каменных плит, уложенных в высеченные в скале «гнезда», а внутренняя часть — из деревянных бревен. Пространство между ними заполнено глиной и камнями, помещенными между деревянными перегородками. Общая толщина стен — до 3 м. Можно также предполагать, что важной частью всех фортификационных систем были рвы. Они засвидетельствованы в Вани, на Эшерском городище и в других местах.

Застройка. Строительная техника (табл. I). Характер застройки населенных пунктов Колхиды также известен недостаточно.

Колхидский жилой дом описан Витрувием: «У колхов на Понте благодаря обилию лесов кладут лежмя на землю цельные деревья справа и слева на таком расстоянии друг от друга, какое допускает длина деревьев, а на концы их помещают другие, поперечные, замыкающие внутреннее пространство жилища. Затем скрепляют по четырем сторонам углы положенными друг на друга бревнами и таким образом выводят бревенчатые стены по отвесу к нижним бревнам, они возводят кверху башни, а промежутки, оставшиеся из-за толщины леса, затыкают щепками и глиной. Так же они делают и крыши; обрубая концы поперечных балок, они перекрещивают их, постепенно суживая, и таким образом с четырех сторон выводят их кверху в виде пирамид, покрывая их листвой и глиной, и варварским способом строят на башнях шатровые крыши» (Витрувий, II, гл. 1, § 4, 6).

Большинство исследователей сходятся в том, что Витрувий описал древнейший тип колхидского жилища — башенный дом с центричным ступенчатым-венцеобразным перекрытием. Это почти квадратное в плане жилище с бревенчатыми стенами, постепенно суживающимся конусообразным перекрытием-крышей (в котором, возможно, было устроено свето-дымовое отверстие) (Сумбадзе Л.З., 1960; Чиковани Т.А., 1967; Джандиери М.И., Лежава Г.И., 1976, с. 52–54). Сведения Витрувия подтверждаются археологическими находками остатков деревянных строений, в частности бревенчатых конструкций и других отдельных деталей (Лежава Г.И., 1979, с. 17–18).

Деревянные жилища были открыты на поселении Симагре. Дома строились следующим образом: на почву клали плетень из веток (местами настил из досок), который покрывали водонепроницаемой черной с органическими примесями земляной обмазкой. Тщательно утрамбовав полученную площадку, на ней воздвигали срубы домов, а сами площадки служили полами. Дома, насколько можно судить, квадратные в плане (5,60×5,60 м). По углам они имели специальные бревенчатые узлы, которые служили им основанием, несли на себе тяжесть сооружения и препятствовали оседанию их (Микеладзе Т.К., 1977; 1978). Аналогичные сооружения засвидетельствованы и в других (в том числе горных) районах Колхиды (Сахарова Л.С., 1976а, б). На поселении Симагре были обнаружены также и более крупные жилища (площадью до 100 кв. м), состоящие из трех помещений — главной квадратной в плане комнаты и прямоугольного строения, примыкавшего к ней с запада и разделенного на две части (Микеладзе Т.К., 1977, с. 15). Известны также деревянные прямоугольные в плане (6×12 м) дома, где основным строительным материалом были доски (Микеладзе Т.К., 1977, с. 21), в ряде мест зафиксированы мазанки, в которых основу стен составлял плетень, обмазанный глиной (Кигурадзе Н.Ш., Лордкипанидзе Г.А., 1977, с. 57).

Общественные сооружения также почти еще не изучены. Деревянное святилище V в. до н. э. выявлено в Вани. Оно представляет собой открытый с восточной стороны дворик, пристроенный к длинному коридору шириной до 2 м. Северная стена, возведенная из деревянных балок, через каждые 2 м имеет поперечные деревянные перегородки, пространство между которыми заполнено глиной, насыпанной на булыжнике. В западной части сооружения на площади 20 м выявлены расположенные в два ряда прямоугольные углубления — высеченные в скалистом грунте «гнезда», в которых были уложены деревянные бревна, служившие опорой для возведения поперечной стены. Вся площадь между «гнездами» покрыта сильно обгоревшими обломками глиняной обмазки, на которых отчетливо сохранились отпечатки деревянных прутьев и досок. Можно думать, что дворик служил для совершения ритуальных церемоний, а крытый коридор, вероятно, для приношений (при раскопках найдены многочисленные обломки колхидской и привозной греческой керамики) (Вани, IV, 1979, с. 30–35).

Хозяйство. Орудия труда (табл. II). Одной из ведущих отраслей экономики Колхиды, несомненно, было земледелие, развитию которого способствовала плодородность колхидской земли, обусловленная субтропическим климатом, а также множеством горных рек и ручьев (Гегешидзе М.К., 1961, с. 101–112). Уже древнейшая эпическая традиция, сохранившаяся в сказаниях о походе аргонавтов, рисует Колхиду развитой земледельческой страной (Микеладзе Т.К., 1974, с. 157). Действительно, высокий уровень развития земледелия в античную эпоху (в чем, несомненно, важную роль сыграло также и техническое наследие предыдущей эпохи) подтверждается и открытиями множества предметов сельскохозяйственного назначения по всей Колхиде. Особенно примечательны в этом отношении находки на могильнике VII–VI вв. до н. э. в с. Нигвизиани железных лемехов, нескольких десятков мотыг и других сельскохозяйственных орудий, подтвердившие мнение о развитии в Колхиде, по крайней мере уже с начала I тысячелетия до н. э., плужно-мотыжного земледелия (Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 91–99; Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 70–73).

При раскопках колхских поселений начала и середины I тысячелетия до н. э. весьма часты находки зерен пшеницы, проса и т. д., а также пифосов для хранения зерна (со специальными отверстиями у днища, а также на плечиках). В частности, просо было найдено при раскопках Диха-Гудзуба 2 — поселения конца VI в. до н. э. (Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 92).

Археологические материалы (железные орудия для обрезки виноградной лозы, разнообразные керамические сосуды для вина, виноградные косточки) указывают на интенсивное развитие виноградарства и виноделия (Бохочадзе А.В., 1963; Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 97). Видимо, было развито и садоводство (Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 98).

Животноводство являлось также одной из важных отраслей экономики Колхиды (Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 99 и сл.). Зоной его преимущественного развития были горные районы.

Новейшие археологические материалы дали материал для изучения ремесленного производства Колхиды VI–IV вв. до н. э. (Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 100 и сл.; 1979, с. 74 и сл.). Наиболее важное значение имели металлургия железа и обработка металла вообще. Здесь имелись все условия для интенсивного развития этого вида производства: а) наличие богатых железорудных месторождений в различных областях страны, б) обилие лесов, обеспечивавших производство топлива, и наконец, в) многовековые традиции металлодобычи и металлообработки. По археологическим данным, уже с начала I тысячелетия до н. э. производство железа в Колхиде носило массовый характер, хотя железоплавильные печи той эпохи в отличие от более ранних (Хахутайшвили Д.А., 1977а, б) почти не изучены. Археологические раскопки на Дапнарском селище выявили остатки круглой наземной железоплавильной печи V–IV вв. до н. э., построенной из крупных блоков прессованной глины. Кроме того, здесь обнаружены сопла, шлак и губчатая крица (состав железа в ней достигает 63,2 %). Реконструировать дапнарскую печь не удается, но по своему типу она, видимо, отличается от более ранних горнов и близка греческим (Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 101). Считается, что источником руды служили залежи магнетитового песка. Это подтверждается и литературными свидетельствами, в частности сочинением Псевдо-Аристотеля «О чудесных слухах» (см.: Гзелишвили И.А., 1964; Хахутайшвили Д.А., 1973, 1977а, б). В могильнике Нигвизиани найдена половинка литейной формы для отливки колхидского топора (Микеладзе Т.К., Барамидзе М.Б., 1977, с. 35). Можно полагать, что уже по крайней мере с VI–V вв. до н. э. обработка железа в Колхиде производилась и в местностях, расположенных вдали от железогенных районов (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 81).

О широких масштабах производства железа красноречиво свидетельствуют многочисленные находки в погребениях и культурных слоях самых разнообразных предметов хозяйственного, боевого, ритуально-культового и других назначений: лемехи или лемехообразные орудия, мотыги, топоры, ножи и серпы, мечи, кинжалы и клинки, наконечники копии и стрел, гвозди, предметы конской упряжи и др. Весьма важно при этом отметить, что железные изделия VI–IV вв. до н. э. в типологическом отношении во многих случаях повторяют формы, созданные в Колхиде еще в эпоху бронзы.

В описываемое время здесь продолжалась и обработка бронзы, хотя она уже не имела столь важного хозяйственного значения, как производство железа. Бронза в этот период применялась главным образом для изготовления украшений (браслеты, гривны, фибулы, перстни и др.), культурных и ритуальных предметов, среди которых есть замечательные образцы художественного ремесла. Особо следует упомянуть об изготовлении больших котлов-ситул, центр производства которых находился в северных, горных, областях Колхиды, в частности в Рача-Лечхуми, издревле славившейся своей металлообработкой (Сахарова Л.С., 1965; 1976а, с. 32–34, 49–50). Видимо, развита была и обработка серебра, особенно серебряных пиал (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 84). Нет сомнений в высоком уровне керамического производства (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 74–79; Гиголашвили Е.Г., Качарава Д.Д., 1977; Вани, V, 1980), хотя ни одной керамической обжигательной печи еще не найдено (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 76).

Большого развития достигло и ювелирное дело, особенно златокузнечества, наиболее яркие памятники которого открыты в Вани — одном из самых значительных центров древней Колхиды.

Золотые изделия, найденные в Вани и в других местах Колхиды, весьма многочисленны и довольно разнообразны: а) диадемы, крученый ободок которых увенчан ромбовидными пластинками, украшенными чеканным изображением борьбы зверей; б) серьги и височные украшения самых разнообразных форм (с «лучами», ажурными или полыми сферическими подвесками, а также «калачеобразные» и в виде всадников), всегда обильно украшенные зернью в виде пирамид и треугольников и, как правило, миниатюрной розеткой на кольце (характерная особенность украшения колхидских золотых и серебряных серег); в) многочисленные золотые ожерелья, составленные из фигурок птиц, теленка, баранов, черепах и т. д., а также геральдические изображения орлов; г) золотые и серебряные браслеты, увенчанные скульптурными головками львов, теленка, барана, тура, кабана.

В целом, золотые и серебряные украшения V–IV вв. до н. э. характеризуются строгим художественно-стилистическим и техническим единством. На их местное, колхидское, происхождение указывает оригинальность художественных форм, которые большей частью типичны для Колхиды и, как правило, не известны за пределами Грузии (диадемы, серьги и височные кольца с «лучами» или сферическими подвесками и др.). Следовательно, можно с уверенностью констатировать наличие в Колхиде V–IV вв. до н. э. (возможно, в первую очередь в Вани) высокохудожественной школы златокузнечества, уверенно применявшей сложнейшие технические приемы ковки, чекана и тиснения, литья, накладывания зерни, филиграни (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 84–100; Чкониа А.М., 1977).

К высокоразвитым отраслям ремесленного производства необходимо отнести и ткачество (Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 103).

Торговля в Колхиде должна быть рассмотрена в двух аспектах — международная и внутриколхидская. Можно думать, что уже в это время сложилась система экономических связей, охватывавшая всю Колхиду. Об этом можно судить по керамике, производившейся для массового потребления: ее характеризуют некоторая стандартизация форм и широкое распространение однотипных сосудов по всей Колхиде. Особо следует отметить распространение этой керамики в горных районах Колхиды — в верховьях р. Риони (на территории Рача-Лечхуми), где никогда не было своего гончарного ремесла и, следовательно, керамика проникала сюда из производственных центров, расположенных по среднему течению р. Риони (Фасис). Через Ингурское ущелье керамические изделия с места изготовления доставлялись и в самую высокогорную область Колхиды — в Сванети. Все это как нельзя лучше иллюстрирует товарный характер керамического ремесла Колхиды в VI–IV вв. до н. э., имевшего важнейшее значение для развития внутриколхидских экономических связей. О том же говорят изделия других ремесел, например бронзовых котлов. Находки бронзовых котлов в самых различных областях Колхиды (главным образом в погребениях V в. до н. э. Кобулети-Пичвнари, Сухуми, Брили, Итхвиси, Вани) указывают не только на интенсивную производственную деятельность горных областей, но и на их активное участие в общеколхидских экономических связях. На массового потребителя были рассчитаны дешевые украшения из бронзы, железа, реже — серебра. В IV в. до н. э. их производство становится массовым (Лордкипанидзе Г.А., 1978, с. 102).

В настоящее время все больше укрепляется точка зрения, согласно которой греческие поселения в Колхиде представляли собой торговые поселения, во всяком случае торговая функция являлась определяющим фактором их экономики (состояние вопроса см.: Проблемы…, с. 369–407).

Греческие поселения в Колхиде были основаны главным образом с целью получения металла (железо, золото). По сообщению античных авторов, из Колхиды греки вывозили также корабельный и строевой лес, воск, мед и смолу, различную дичь (фазан) (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 149–153).

На раннем этапе торгово-экономических связей греческого мира с Колхидой отчетливо выступает активная роль восточногреческих торгово-ремесленных центров. В археологических материалах из раскопок прибрежных поселений Колхиды (Батуми и его окрестности, Кобулети-Пичвнари, окрестности Поти, Эшера) зафиксированы следующие группы восточногреческой керамики: «полосатая ионийская керамика», «родосско-ионийская» и стиля «фикеллюр». Единичные их находки известны и во внутренних районах. Греческая керамическая тара представлена главным образом амфорами конца VI в. до н. э. (хиосские «пухлогорлые», лесбосские и его круга, со стаканообразными доньями и др.). Амфоры этого периода еще не известны во внутренних районах. К импортным изделиям из восточногреческих центров конца VI — начала V в. до н. э. относятся и золотые перстни-печати, найденные в Вани (Лордкипанидзе М.Н., 1975а, б).

Заметим, что во второй половине VI в. до н. э. в Колхиду завозились те же предметы из тех же производственных центров, что и в остальные области Понта Евксинского. Поэтому ионийский импорт в Колхиде следует рассматривать как частицу общей (понтийской) системы экономических связей восточногреческих центров с Причерноморьем. Ведущая роль в этих связях, как известно, отводилась Милету, поддерживавшему тесные связи со своими понтийскими колониями. Значительную роль играли Хиос, а также Самос. С середины VI в. до н. э. начинается проникновение в Колхиду и аттического импорта. Однако имеющиеся в настоящее время археологические материалы еще не дают основания предполагать сколько-нибудь значительные (особенно по сравнению с Северным Причерноморьем) экономические связи Афин с Колхидой в VI в. до н. э., хотя за последние годы участились находки аттической чернофигурной и чернолаковой керамики последней четверти VI в. до н. э. в приморской полосе (Пичвнари, Симагре, Эшера), а один случай (обломок чернофигурного килика) зафиксирован и в восточной Грузии (поселение Ховлэ). Распространению аттического импорта в этот период, вероятно, способствовало установление политического влияния Афин в Геллеспонте.

После некоторого ослабления торговых связей в начале V в. до н. э. (в связи с греко-персидскими войнами) с 70-х годов V в. до н. э. начался новый подъем торговли греческого мира с Колхидой, продолжавшийся до последней четверти IV в. до н. э. уже под полной гегемонией Афин. К этому времени в археологических материалах можно усмотреть появление в Колхиде организованных аттических торговых поселений типа эмпория. Такое поселение существовало в Кобулети-Пичвнари, о чем свидетельствует довольно обширный могильник, отражающий этническую структуру городища. Большинство погребений принадлежит местному населению. На могильнике открыт и участок с типично греческим образом захоронений. В отдельных погребальных комплексах встречаются хиосские и фасосские амфоры. Особенно многочисленна и разнообразна находимая в этих погребениях греческая керамика, в подавляющем своем большинстве аттическая (Кахидзе А.Ю., 1975). Обособленный, греческий участок могильника Кобулети-Пичвнари возник не ранее середины V в. до н. э. и прекратил существование в конце IV в. до н. э., т. е. функционировал именно в тот период, когда Афины занимали доминирующее положение в торговле с Колхидой.

К началу активизации афинской торговли (последовавшей сразу же после победоносного окончания греко-персидских войн), т. е. ко второй четверти V в. до н. э., относятся находки в Вани в богатом погребении знатной колхидянки первоклассных образцов аттической художественной торевтики: бронзовых патер с антропоморфной ручкой и ойнохои, серебряного арибалла с гравированным фризом (шествие сфинксов, в изображении которых прослеживается влияние греческих вазописцев краснофигурной техники — Сотада и Пистоксена) и др.

Аттическая поздняя чернофигурная (килики группы Каймона), а также краснофигурная и главным образом чернолаковая керамика (килики, скифосы, канфары, аски, сетчатые лекифы, рыбные блюда, солонки и др.) в V–IV вв. до н. э. распространяются в Колхиде почти повсеместно. Наряду с аттическими керамическими изделиями в Колхиду поступают и греческие высокосортные вина, а возможно, и оливковое масло, о чем свидетельствуют находки амфор (в том числе и во внутренних областях). В V–IV вв. до н. э., как и в других припонтийских областях, в Колхиде распространились амфоры преимущественно тех средиземноморских центров, которые входили в состав первого Афинского морского союза. Особенно часто встречаются амфоры Хиоса («пухлогорлые» второй половины V в. и более поздние с так называемыми колпачковыми ножками) и Фасоса или его круга. Возможно, что с афино-понтийской торговлей связано распространение в Колхиде некоторых египетских (в том числе уникальной полихромной нагрудной бляхи, подвешенной на цепочке к золотой же фибуле) и сирийских (полихромные бусы) изделий, а также стеклянных бальзамариев (так называемых финикийских), встречающихся, как правило, в комплексах вместе с аттической керамикой (Лордкипанидзе О.Д., 1979, с. 154–179).

Включение Колхиды в орбиту высокоразвитой греческой международной торговли, несомненно, усложняло экономическую структуру колхидского общества, в первую очередь — структуру внутриколхидской торговли. Наиболее ярким ее проявлением следует считать возникновение денежного обращения: с последней четверти VI и в течение V–IV вв. до н. э. по всей Колхиде широко обращаются серебряные монеты (так называемые колхидки) разных номиналов.

В литературе (Капанадзе Д.Г., 1955а; Дундуа Г.Ф., 1970) описаны следующие типы и номиналы колхидок, чеканившихся в VI–IV вв. до н. э.:

1. Тетрадрахмы, на аверсе которых дано изображение львиной головы с раскрытой пастью, а на реверсе — в углубленном квадрате — протомы скачущего вправо крылатого коня. В настоящее время известны только три такие монеты (весом 10, 13, 23 г), но все они беспаспортны. Большое сходство с остальными колхидками дает основание специалистам причислить их к нумизматическим памятникам Колхиды и датировать VI в. до н. э.;

2. Дидрахмы трех типов (их вес колеблется в пределах 8-10 г): а) на аверсе — изображение лежащего льва с повернутой назад головой и раскрытой пастью, а на реверсе — в прямоугольном углублении — коленопреклоненной обнаженной человеческой фигуры (с женским бюстом и бычьей головой). Датируются они последней четвертью VI в. до н. э.; б) на аверсе изображена человеческая голова вправо, включенная в линейный ободок, а на реверсе — в прямоугольные углубления, — такие же, но меньшего размера, две человеческие головы, обращенные лицом друг к другу. Датируются эти монеты V в. до н. э.; в) аналогичная вышеописанной, однако на реверсе вместо человеческих голов изображены головы быков;

3. Колхидская драхма, вес 5,52 г. На аверсе — львиный скальп, а на реверсе — голова быка вправо во вдавленном квадрате. Датируется V в. до н. э. Кроме крупных номиналов, уже в V в. появляются более мелкие номиналы колхидок;

4. Полудрахмы или триоболы, которые пока что представлены лишь двумя разновидностями: а) на аверсе — львиная голова с раскрытой пастью (в профиле), а на реверсе — протома львицы во вдавленном квадрате. Вес 2,21-2,60 г; б) на аверсе изображена человеческая голова вправо, включенная в точечный или линейный ободок, на реверсе — голова быка вправо в линейном ободке. Вес в среднем 2 г. Датируется в основном V–IV вв. до н. э. Это наиболее многочисленная и распространенная группа колхидок, количество которых исчисляется тысячами.

Поселения (классификация, топография, планировка) (табл. V). Время существования государства Урарту — это начало процесса урбанизации в закавказском регионе. Становление классового общества и государства имело своим естественным результатом сложение города как особого социального организма и особого типа поселения. Уже в IX в. до н. э. был построен город Тушпа-Ван, ставший столицей Урарту. К началу VIII в. до н. э. относится появление городов Эребуни и Аргиштихинили. Позднее они пришли в упадок, но родились новые, к которым и перешла ведущая роль в государстве в VII в. до н. э. (Тейшебаини, Русахинили). На рубеже VII–VI вв. до н. э. падение государства Урарту привело к полному уничтожению этих городов, в то время как возникшие ранее пострадали меньше (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 88, 92).

Археологические материалы и письменные источники позволяют выявить различные типы поселений. Ведущим являлся город, вероятно, можно говорить в двух его вариантах: 1) административно-хозяйственный центр (к этому варианту относятся практически все археологически обследованные города); 2) религиозный центр (видимо, Мусасир). Кроме того, известны государственные крепости и (только по письменным источникам) сельские поселения.

Цари Урарту проводили сознательную политику урбанизации, и, соответственно, планировка значительной части городов была заранее выработана. В частности, детально выявлен план урартского города около Зернакитепе: система пересекающихся под прямым углом улиц делит территорию города на практически квадратные (сторона 32–35 м) блоки, занятые жилыми массивами (Nylander С., 1966, рис. 1, с. 146). Видимо, прямоугольная система планировки существовала и в Тейшебаини, где выявлены главная городская артерия (ширина 6 м) и переулки, пересекающие ее (Мартиросян А.А., 1961, с. 106). Здесь же узловые точки плана города фиксировались на местности большими базальтовыми камнями.

Территория городов обычно достаточно велика — от 30 до 200 га (Аргиштихинили 400–500 га). Они, как правило, создавались у подножия высоких холмов, вершины которых занимали цитадели. Иногда города имели две цитадели, например Тушпа-Ван (на Ванской скале и на Топрахкале), Аргиштихинили (на Армавирском холме и на холме св. Давида). Цитадели опоясывали мощные стены, внутри которых располагались дворцы, храмы, казармы, хозяйственно-складские сооружения. Иногда на одном холме имелось несколько укреплений. Например, город Русахинили возник рядом с Бастамским холмом, на котором находились три крепостных сооружения (Клайс В., 1978). Иногда застройка цитадели представляла собой единый архитектурный комплекс, например цитадель Тейшебаини (площадь около 4 га) состояла из 150 помещений, связанных воедино.

Если цитадели урартских городов археологически изучены подробно (Эребуни, Аргиштихинили, Тейшебаини), то собственно городские поселения исследованы еще недостаточно. Строители городов стремились к тому, чтобы границы городской застройки совпадали с естественными препятствиями (река, отвесные склоны холмов, косогоры), затрудняющими доступ врагам (Оганесян К.Л., 1968, с. 15–17). Например, Зернакитепе располагался на холме с крутыми склонами (Nylander С., 1966, с. 142–145). Города, как правило, защищались стенами, которые прерывались только в местах, абсолютно недоступных для неприятеля. Цитадель города чаще всего включается в систему городских укреплений (Тейшебаини, Аргиштихинили). В Тейшебаини можно предполагать наличие оборонительных стен и внутри города: они делили его территорию на несколько изолированных районов, что облегчало оборону (Мартиросян А.А., 1981, с. 106). Иногда город разрастался и занимал территорию за городскими стенами. «Внешний город» по площади обычно намного превосходил «внутренний» (например, в Тейшебаини соотношение: 50 га к 600–800 га), хотя застройка его была много более разреженной (Мартиросян А.А., 1974, с. 44). В ряде мест (Аринберд, Кайалыдере) обнаружены остатки водопроводов, в Аргиштихинили найдены водохранилище и система каналов, снабжавших город и его окрестности водой.

Из числа урартских крепостей (табл. VI) более всего известны Айкаберд (Чавуштепе) и Алекберд — обе возле оз. Ван. Крепость Айкаберд занимала довольно значительную площадь, обнесенную стеной. Алекберд располагалась на прибрежном утесе с крутыми и отвесными склонами со всех сторон; доступ в нее имелся только со стороны озера, проход был вырублен в скале над самой водой (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 197).

Фортификация. В сложении принципов урартской фортификации участвовали как местные традиции эпохи бронзы, так и иноземные влияния, пришедшие из Месопотамии и Малой Азии.

Городские укрепления обычно располагались вдоль естественных препятствий, служивших природными рубежами городской территории. Вместе с тем для отдельных отрезков стен характерна строгая прямолинейность форм. Оборонительные системы состояли из одной, чаще двух, а иногда и трех линий крепостных стен. Цитадель являлась последним опорным пунктом в системе городской обороны. Иногда сама цитадель делилась внутри стенами на отдельные участки: если противнику удавалось овладеть одним из них, в других могло продолжаться сопротивление. Так, западная цитадель Аргиштихинили состояла из трех частей.

Городские стены толщиной обычно 3,5–4 м, были снабжены контрфорсами и массивными выступающими квадратными башнями. Стены чаще всего имели комбинированную конструкцию: нижняя часть — из камня, верхняя — из сырцового кирпича. Проблема защиты ворот разрешалась двумя способами. В одном случае вход фланкировался двумя мощными контрфорсами или башнями (Тейшебаини), в другом он располагался перпендикулярно основной линии оборонительных сооружении, т. е. под прикрытием крепостной стены, в результате чего подход к воротам проходил вдоль стен (Аргиштихинили) (Кафадарян К.К., 1975, с. 15–16, 30).

Застройка (дворцы, храмы, бытовые постройки и т. д.) (табл. VII). В настоящее время изучена только архитектура городов, сельские жилища и здания общественного назначения, расположенные а сельской местности, практически не известны.

Урартские дворцы имели различные планировочные решения. Выделяются два типа. Основу композиции дворца в Эребуни составляют два двора, вокруг которых находятся помещения различного назначения. Один из дворов — перистильный, и вокруг него сгруппированы все важнейшие помещения дворца (дворцовый храм Суси; зал, украшенный настенной росписью; хозяйственные помещения) (Оганесян К.Л., 1968). Ядром во дворцах второго типа являются колонные залы. Дворцовый комплекс западной цитадели Аргиштихинили (одновременный с дворцом Эребуни) делится на две части: парадно-жилую и хозяйственную. Ядром парадной части является большой колонный зал (два ряда по десять колонн). Во дворце в Русахинили (Бастам) важнейшее место также занимает колонный зал (два ряда по семь колонн) (Kleiss W., 1976, рис. 20). Во дворцах позднеурартского времени наблюдается увеличение рядов колонн в центральных помещениях: Алтынтепе — три ряда по шесть колонн; Аргиштихинили (восточная цитадель) — три или более рядов примерно по семь колонн. Дворцы, вполне вероятно, могли быть двухэтажными. Предполагается, что в Тейшебаини центральная часть дворца была двухэтажной, боковые — одноэтажными. На втором этаже, по предположению исследователей, находились жилые покои и помещения сакрального характера (Мартиросян А.А., 1961, с. 91). На территории цитаделей (как важный элемент комплекса дворца) обычно имелись кладовые, в которых находились вкопанные в землю большие сосуды (карасы), предназначавшиеся для хранения вина, зерна и т. п. Подобные помещения очень вместительны. По подсчетам исследователей, например, в девяти складах Тейшебаини могло храниться до 500 тыс. литров вина (Мартиросян А.А., 1961, с. 91).

Типологическая классификация урартских храмов пока носит только предварительный характер. К первому типу относится храм бога Халди в Эребуни. Он состоит из основного продолговатого зала с портиком перед ним и двух квадратных боковых помещений (одно из них башенное). Этот тип близок к встречающимся в хурри-митаннийском мире сооружениям, называемым бит-хилани. Второй тип (Топрахкале, Алтынтепе, Кайалыдере, Патноц, Айкаберд и т. д.) представляет собой квадратное в плане однокомнатное здание (возведенное на платформе) с угловыми выступами и шатрообразным перекрытием. Третий тип — прямоугольное, сравнительно небольшое помещение, включенное в общий дворцовый комплекс (храм Суси в Эребуни). Возможно, что четвертый тип (еще не выявленный раскопками) представлен на ассирийском рельефе, изображающем взятие Мусасира. Для него характерны высокий подиум, двускатная крыша, фронтон и колонны вдоль фасада. Правда, высказывалось предположение, что на этом рельефе изображен храм второго типа.

Раскопками недавнего времени выявлено большое разнообразие типов жилищ Урарту. Основные принципы типологии определяются социальным и имущественным положением их владельцев. Большая группа домов-особняков, видимо, принадлежавших свободным, полноправным, ведущим свое хозяйство жителям города, открыта в Аргиштихинили (Мартиросян А.А., 1974, с. 104 и сл.). Наружные стены этих домов сложены из крупных базальтовых блоков (внизу) и сырцового кирпича (вверху). Довольно часто используются контрфорсы. Внутренние перегородки выполнены из мелких камней и кирпича. Стены изнутри оштукатурены глиной. Дома этого типа состояли из большого числа помещений (до 20), общая площадь — до 700 кв. м. Ядром дома служил большой квадратный или прямоугольный зал (площадь 70–80 кв. м). В центре него (между двумя колоннами) находились очаг, специальное место для сакральных церемоний и, выложенные из камня скамьи. Вокруг располагались жилые помещения, кухни, склады, хозяйственные помещения. Удалось выявить, что в некоторых из этих домов имелись помещения для содержания 30–40 голов мелкого рогатого скота, склады для хранения не менее 12–13 тыс. литров вина и т. д. Зафиксированы археологические свидетельства занятий жителей этих домов и ремеслом (гончарное, металлообработка и т. д.). Считается, что каждый такой дом был занят большесемейной общиной (не менее трех поколений), ведущей самостоятельное общее хозяйство. Центральный зал являлся местом собраний общины. Вместе с тем потребление — уже раздельное, о чем говорит наличие нескольких кухонь в каждом из домов. Близкие по характеру дома найдены и при раскопках в Тейшебаини. К их числу принадлежит так называемый «дом знатного урарта» (Мартиросян А.А., 1961, с. 111 и сл.). Он также характеризуется наличием большого центрального зала, сочетанием в едином комплексе жилых хозяйственных и складских помещений. Отличие его от упомянутых выше особняков Аргиштихинили заключается в том, что в нем при достаточно больших размерах (площадь около 400 кв. м) жила, видимо, малая семья.

Место обитания военно-административной верхушки г. Тейшебаини был, вероятно, большой дом, расположенный в юго-западной части города (Мартиросян А.А., 1964, с. 260 и сл.). Здание занимало площадь более 2 тыс. кв. м (62×33 м) и находилось на небольшом холме. Важнейшие капитальные стены имели фундаменты и были выполнены из очень аккуратно отесанных блоков базальта (на глиняном растворе с примесью щебня и гальки). Верхняя часть стен выложена из сырцового кирпича, углы укреплены миниатюрными башенками, а стены — контрфорсами. Все здание было разделено на четыре идентичные по устройству «секции», вход в которые находился с восточной стороны. Каждая из секций состояла из десяти помещений различного размера (500 кв. м каждая). Характерная особенность устройства этого дома — наличие в каждой из секций четырехколонного зала. В раскопанные помещениях не обнаружено никаких следов хозяйственной деятельности, в то же самое время имелись очень значительные по размерам складские помещения — кладовые, что является показателем высокого уровня благосостояния обитателей этих домов-секций.

Дома жителей, имевших более низкий социальный статус и имущественное положение, найдены как в Тейшебаини, так и в Аргиштихинили. В первом, в частности, выявлена специфическая группа домов, занимавших два обследованных квартала. Каждое жилище состояло из трех помещений, одно из которых — главное. Здесь располагались глиняные тондыры, каменные очаги и разнообразная утварь. Отсутствие помещений для скота и хранения сельскохозяйственных продуктов привело исследователей к выводу о том, что в этих домах обитали люди, не ведшие собственного хозяйства, а жившие на государственном довольствии — вероятно, воины, охранявшие цитадель (Мартиросян А.А., 1961, с. 108; Сорокин В.С., 1952, с. 128). Близкую картину мы наблюдаем в Аргиштихинили (Мартиросян А.А., 1974, с. 90 и сл.), где по всем сторонам центрального двора цитадели были построены абсолютно стандартные помещения (4,85×4 м). Жившие здесь люди (видимо, воины гарнизона) также снабжались государством, но их ранг был ниже, чем у воинов Тейшебаини, поскольку каждый имел только одну комнату.

Наконец, дома самых низких категорий населения обследовались в Аргиштихинили. Они имеют простейшую планировку (одна комната с отгороженной стеной маленькой кладовой) и «прилеплены» к контурам больших архитектурных объемов. Их тонкие стены построены из мелкой гальки и булыжника (в нижней части) и мелкого нестандартного сырцового кирпича (в верхней). Во всех этих домах ярко выражены следы производственной деятельности (гончарные круги, грузила от ткацких станков, костяные орудия ткачей, обломки железных серпов, ножей, крючьев).

Можно полагать, что данная категория населения также жила за счет довольствия, выдаваемого государством. Крайне показательным является и место расположения этих жилищ — на территории цитадели, у подножия второй стены (Мартиросян А.А., 1975, с. 93 и сл.).

Особое место в архитектуре Урарту занимают пещерные сооружения. Как правило, перед пещерой была выровнена обширная площадка, к которой вела выбитая в скале лестница. Фасад пещеры тщательно сглаживался и имел уступчатый карниз. Дверь вела в высеченный в скале большой зал, К которому примыкали другие помещения. Комнаты имели плоские потолки или сводо- и куполоподобное перекрытие, ниша часто заканчивалась аркой, встречаются также скамьи и т. п. (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 207 и сл.; Kleiss W., 1976, рис. 6, 32). Некоторые из таких искусственных пещер могли служить культовым целям, другие — погребальным.

Строительная техника. На территории Урарту строительство чаще всего начиналось с выравнивания скального грунта. Часто, особенно при создании цитаделей, скала обрабатывалась в виде уступов, уровня полов различных помещений не совпадали, сами же помещения соединялись лестницами. «Террасное» расположение сооружении приводило к необходимости строительства подпорных стен. Особенности грунта, как правило, делали ненужными фундаменты: стены возводились непосредственно на скале. При строительстве некоторых сооружений особого назначения (например, храм бога Халди в Топрахкале) создавались искусственные платформы (из камня или кирпича-сырца).

Использовались различные виды кладки — применяли глиняный связующий раствор или клали «насухо». Рядовые постройки (например, дома) возводили из грубо оббитого базальта и туфа местных пород. Только наиболее ответственные детали (дверные проемы, подпятники, опорные столбы, базы) в домах состоятельных жителей выполняли из тщательно отесанного туфа (Мартиросян А.А., 1961, с. 111). При строительстве монументальных сооружений камень обрабатывали обычно очень тщательно. Известны кладки «циклопического» характера (например, крепость Цовинар), чаще, однако, использовались либо «рустованные» блоки, либо тщательно отесанные со всех сторон блоки одной высоты (хотя и разной ширины). При строительстве городских стен, как правило, оба фаса выкладывали из таких именно блоков, а пространство между ними заполняли бутом. Нижняя часть стен (на высоту 3–4 м) выкладывалась из камня, верхняя — из сырца. Иногда такая комбинированная кладка использовалась и в других сооружениях, в частности в жилых домах. Толщина городских стен обычно от 2 до 5 м, толщина стен в жилых домах 0,7–1 м (в Зернакитепе до 1,2 м), во дворцах 2–3,5 м. Обычная высота стен домов до 3–4 м.

Использовались сырцовые кирпичи различных размеров. В Тейшебаини они были двух видов: прямоугольные (51,8×35×14 см) и квадратные (51,8×51,8×14 см). В Эребуни — иной стандарт (47,4 см). Наиболее употребительными являлись кирпичи прямоугольной формы, но для перевязки швов в ряд прямоугольных кирпичей в разной последовательности укладывались квадратные (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 205).

Достаточно широко использовалось в строительстве дерево. Из дерева делали обычно перекрытия, как правило, плоские (хотя иногда встречались и сводчатые — коробовые, выложенные из кирпича). Существовало два типа перекрытий: 1) потолок состоял из стесанных с одной стороны балок, плотно положенных друг подле друга; поверх них укладывались: слой камыша, затем сучья и второй слой камыша, наконец — плотно утрамбованная земля; 2) основу потолка составляла клетка из поперечных балок и продольных жердей, через которые был виден нижний слой камыша (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 207). Значительное число длинных и узких помещений в урартских дворцах объясняется тем, что они удобны для перекрытия короткими балками (Мартиросян А.А., 1961, с. 91). В тех случаях, когда нужно было перекрыть большие пространства, использовались пилоны, сложенные из сырцового кирпича, или деревянные колонны. Иногда применялись пилоны из хорошо отесанных базальтовых блоков (например, Адылджеваз) (Bilgic Е., Ögün В., 1964, табл. XV–XVI), имевших башнеобразную форму. Подобного рода башенки, возможно, могли служить и декоративным целям, украшая верхнюю линию стен помещения (Пиотровский Б.Б., 1962, табл. 10). Иногда в зданиях общественного назначения по краю крыши шли зубчатые парапеты.

Глухие поверхности стен (особенно в зданиях монументального характера) стремились оживить контрфорсами. Для этой цели использовали камни разного цвета. Храм на Топрахкале был сложен из крупных хорошо отесанных блоков светлого и темно-серого камня, чередовавшихся в шахматном порядке (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 96). Употребляли и каменные плиты с декоративными глухими окнами (встречены в Аргиштихинили, Топрахкале и Айкаберде (Тирацян Г.А., 1978в, с. 109). В одном из зданий Топрахкале каменная инкрустация использовалась для украшения пола (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 202). Иногда стены зданий (особенно, видимо, храмов) декорировались круглыми металлическими щитами. Интерьер некоторых дворцовых и храмовых помещений был украшен живописью.

Заслуживают внимания дренажные системы урартских крепостей. Водоотводные устройства представлены как наземными каналами, так и вырубленными в скале желобами, выходящими наружу из-под оборонительных стен (Тирацян Г.А., 1978а; Kleiss W., 1976, рис. 3).

Хозяйство. Основой экономики Урарту было сельское хозяйство. Об уровне его развития и характере свидетельствуют как письменные источники, так и археологические материалы (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 133 и сл.). Политика царей Урарту была направлена на хозяйственное освоение принадлежащих им территории, и важную роль в этом играло ирригационное строительство. Остатки каналов, плотин, искусственных водохранилищ зафиксированы в большом числе мест (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 138 и сл.). Некоторые из них (например, так называемый «канал царицы Шамирам» возле Тушпы) функционируют до настоящего времени (Lehmann-Haupt С.F., 1931, с. 95). Сложность проведения каналов определялась здесь гористым характером местности, поэтому необходимо было пробивать их в скальном грунте и перебрасывать через ущелья. В таких случаях создавали настоящие акведуки, проходившие по верху мощных подпорных стен или деревянных мостов. Ширина «канала царицы Шамирам» 4,5 м, глубина 1,5 м, скорость движения воды 3 м/сек. Имеются отводы, подававшие воду из магистрального канала на поля.

Археологические находки показали, что важную роль в сельском хозяйстве играли различные виды зерновых (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 134; Мартиросян А.А., 1964, с. 256; 1974, с. 136; Туманян М.Г., 1944; 1948; Якубцинер М.М., 1956; Бахтеев Ф.К., 1956; Гулакян В.О., 1966). Наиболее распространенными культурами были мягкая пшеница и многорядный ячмень разных сортов, происходившие от аборигенных форм этих злаков. Исследователями отмечается чистота и однородность зерна, отсутствие семян сорняков. Особо указывалось, что среди находок встречается пшеница одного из лучших сортов — кармраат. Сеяли также просо, сорго, кунжут, горох, рожь, конские бобы, чечевицу, нут. По подсчетам археологов, в амбарах дворца Тейшебаини хранилось 750 т пшеницы (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 40–41), в Аргиштихинили — не менее 5 тыс. т (Мартиросян А.А., 1974, с. 138).

По письменным источникам известно о садоводстве в Урарту. Археологические материалы позволяют уточнить и расширить наши представления о нем (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 142 и сл.; Мартиросян А.А., 1964, с. 256; 1974, с. 136). Найдены остатки яблок, груш, алычи, айвы, вишен, персиков, гранатов. Из бахчевых был известен арбуз. Очень большое место в экономике занимало виноградарство. Археологические материалы свидетельствуют о разнообразии сортов винограда, возделывавшихся в Урарту: воскеат (харджи), мсхали, арарати (хачабаш), кишмиш (назели, еревани), а также некоторых сортов черного винограда. На одном деревянном блюде в Кармир-блуре найдены остатки изюма из сорта типа кишмиш. Изюм этот хранился в прессованном виде (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 143).

Значительной была и роль скотоводства (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 147; Даль С.К., 1952). Разводили крупный рогатый скот, овец двух видов (один — мериносы), коз, свиней. Письменные источники показывают, что количество мелкого рогатого скота значительно превосходило крупный. В литературе отмечается (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 149), что время военных походов в значительной мере определялось особенностями скотоводства. Поскольку скотоводство было полукочевым (яйлажным), а походы совершались ради захвата людей и скота, то они осуществлялись либо весной (когда скот еще не ушел на горные пастбища), либо осенью (когда он вернулся). Мясо, видимо, играло очень важную роль в рационе урартов. Они разводили и домашнюю птицу (кур и водоплавающих).

Наиболее распространенным домашним животным была лошадь (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 151). Остеологические материалы позволили восстановить облик одной из пород урартских лошадей (Даль С.К., 1947). Как вьючный скот использовались ослы (Бурчак-Абрамович Н., 1948) и верблюды (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 147), земля вспахивалась волами.

При археологических раскопках найдены остатки муки. Практически во всех жилищах (около очагов) обнаружены зернотерки и ступки из пористого базальта. Зернотерки состояли из двух одинаковых (или различных) камней овальной формы с плоской рабочей стороной. Иногда нижний камень достигал значительных размеров и был прямоугольной формы. Каменные ступки служили для рушения зерна перед растиранием на зернотерках (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 142).

Хлеб пекли на очагах (типа тондыров), или вкопанных в землю, или возвышающихся над полом. Иногда использовались глиняные плоские жаровни с высокими бортами. При раскопках были найдены остатки хлеба, выпеченного из просяной муки крупного помола, лепешки из непромолотого зерна проса и пшенная каша. Из проса и ячменя изготовляли пиво. В Кармир-блуре обнаружены специальные сосуды для его производства (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 136–137), а также чан для вымачивания ячменя. Здесь же найдена мастерская по изготовлению кунжутного масла (Касабян З., 1957; Пиотровский Б.Б., 1959, с. 137). Она занимала три помещения в цитадели. В специальной каменной ванне кунжутное зерно вымачивали, затем подсушивали и очищали от шелухи в ступках. Давили зерно с помощью деревянного пресса, полученное масло хранили в бурдюках. Хотя виноделие играло важную роль в хозяйстве, о приготовлении вина в Урарту практически ничего не известно (Пиотровский Б.Б., Джанполадян Р.М., 1956). Из молока приготавливали масла и сыр (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 150). Были обнаружены крупные «маслобойки» — сосуды с одной горизонтальной ручкой для раскачивания и отверстием (для заливки молока) в верхней части боковой стенки. Известны также и приспособления для изготовления сыра: крупные воронки из туфа (диаметром около 1 м), установленные на деревянных конструкциях над плоским каменным чаном с желобом. Важную роль играло использование и шерсти скота.

Высокоразвитое ремесло также представляло собой важнейшую отрасль хозяйства Урарту. Особое значение имели металлургия и металлообработка. По мнению ряда исследователей, Урарту было одним из тех центров, где раньше всего освоили железо (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 161). Развитие железной металлургии и металлообработки, широкое распространение железных орудий труда и оружия оказывали решающее воздействие на все области экономики Урарту. Здесь широко использовались в производстве и военном деле бронзовые орудия труда и оружие.

Урартская металлургия была обеспечена богатыми местными источниками сырья — железа, меди, золота, свинца, олова и т. д. О высоком уровне развития металлургии и широких масштабах производства металлов свидетельствуют и ассирийские хроники, рассказывающие о захвате большого количества различных металлов и изделий из них при взятия урартских городов. Кроме того, не подлежит сомнению, что урартская техника обработки металла оказывала воздействие на металлообработку различных народов (в том числе и отдаленных).

К сожалению, еще не обнаружены урартские рудники. Мастерская по производству металлических изделий известна только одна — в Аргиштихинили (Мартиросян А.А., 1974, с. 95–99, 150–157), хотя каменные и глиняные тигли находились и в других местах, например в Эребуни, что заставляет думать о существовании и там металлообрабатывающих мастерских (Ходжаш С.И., Трухтанова Н.С., Оганесян К.Л., 1979, с. 103). Значительный материал для понимания характера ремесла могут дать сами предметы, произведенные в урартских мастерских (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 161 и сл.).

Мастерская в Аргиштихинили (так называемый дом бронзолитейщика-кузнеца) относится к концу VIII в. до н. э. Ее характеризуют несколько важных особенностей: 1) она не входила в состав царского или храмового хозяйства, а являлась частным предприятием, обслуживавшим нужды рядового населения города; 2) в ней сосредоточивались все стадии обработки металла, кроме первичной (производимой, видимо, непосредственно у рудников); 3) в мастерской работали как с бронзой, так и с железом; 4) для нее характерен очень широкий ассортимент производимой продукции: она удовлетворяла практически все нужды в обычных металлических предметах, необходимых в быту и хозяйстве рядового населения города; 5) археологические материалы говорят об успешной деятельности мастерской, свидетельством чего является постепенное расширение территории, занятой ею.

Руда, видимо, поступала из Кагызманских или Кульпских рудников, расположенных в 30–40 км от Аргиштихинили. В состав мастерской входило устройство для обогащения руды путем измельчения и промывки (Мартиросян А.А., 1974, с. 97–98). Оно включало «ванночку» (длина 2,27, ширина 1,27 м), состоящую из шести плотно пригнанных туфовых плит и имеющую выступающие прямые борта. «Ванночка» располагалась выше уровня пола и имела квадратное отверстие в углу. Под этим отверстием находился туфовый хорошо обработанный камень с углублением и желобом, который связывал «ванну» с другим желобом, устроенным под полом помещения. Желоб шел к очень большому колодцу (диаметр 1,23 м, глубина 2,5 м), обложенному большими базальтовыми камнями на глиняном растворе. В этом же помещении находились огромные куски металлического шлака.

В других помещениях обнаружены: сильно спекшееся кирпичное основание металлургического горна с большим количеством остатков угля, золы, фрагментов сильно обожженных крупных сосудов, тиглей; большой карас с мелким песком, применяемым в литейном деле; тигель, металлические шлаки; металлические формочки для литья, железные крицы. Судя по находкам, в этой мастерской производились бронзовые котелки, клинья различных размеров, шилья, булавки, фибулы, простые диадемы из листовой бронзы, полусферические бляхи, колечки, браслеты, молоты, молотки, тесла, лопаты, мотыги, тяпки, серпы, ножи, железные наконечники копий, бронзовые и железные стрелы, мечи и кинжалы (Мартиросян А.А., 1974, с. 150).

Плавильная печь была сделана из глины. Она имела цилиндрическую форму, отверстия в донной части для поступления воздуха и выхода расплавленного металла. Анализ остатков шлаков показал, что при плавке использовались различные виды флюсов. Видимо, можно полагать, что урартские мастера умели изготавливать несколько сортов железа и бронзы — в зависимости от того, какие предметы нужно было отлить. Это подтверждается и анализом и самих предметов, и остатков расплавленной бронзы, сохранившейся в тиглях. Из орудий труда, применявшихся в мастерской, особенно важны глиняные тигли и заготовки каменных тиглей из туфа, собственно литейной формы (для бронзовых браслетов, копий, клиньев и т. д.). Найдены также льячки.

Значительный материал для понимания характера металлообработки в Урарту дают произведения искусства, орудия труда и оружие, выполненные в урартских мастерских и найденные при раскопках (табл. VIII). Технический уровень урартского ремесла был очень высок. Урартские бронзовые скульптуры отливались по восковой модели (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 172; 1962, с. 53). После отливки предметы украшали иногда чеканкой, иногда покрывали тонким слоем золота. Способ золочения был очень прост: поверхность предмета обтягивалась тонким золотым листком, края его закреплялись зачеканкой в специально просеченные для этого бороздки (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 174). Широко использовалась ковка, причем предметы изготавливались путем не только одной ковки, но и склепки из прокованных листов (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 180). В частности, известны пластинчатые пояса (с узорами и изображениями), выполненные штампом с последующей гравировкой. Применялась также пайка (например, на некоторые медальоны к серебряной поверхности припаивали золотые фигурки).

Большую роль в хозяйстве Урарту играла обработка камня, которая была необходима при строительстве городов и особенно их цитаделей: выравнивание скалы, заготовка больших блоков для строительства цоколей стен и т. д. Остатки каменоломни найдены в Аргиштихинили (Мартиросян А.А., 1974, с. 159–160). Добыча камня производилась традиционными способами, — путем применения кольев, бревен, воды, железных ломов, клиньев и т. д. Для строительства использовались различные виды камня, особенно базальт и туф. Камень обрабатывали разными способами: грубо оббивали стальными молотами, тесали и даже полировали.

Камень использовался также для изготовления орудий труда и предметов быта: зернотерок, терочников (из пористого базальта), ступ, пестов, молотов, отбойников, лощил. Из туфа часто изготовляли ванны, кормушки для животных, формочки, применяемые в литейном деле, гончарные круги и т. д. Известны (хотя и немного) памятники урартской монументальной каменной скульптуры (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 187). В большом количестве изготовляли каменные (чаще всего из базальта) чаши, но еще больше — бусы различных форм, печати и т. п. (из агатов, сердоликов, оникса и т. д.). Каменные вставки использовались для украшения произведений прикладного и декоративного искусства (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 187). Отметим, что мелкие художественные изделия из камня вообще были широко распространены в Урарту.

Крупные камни обрабатывали железным теслом и бучардой, а мелкие — железным резцом. Резцом же исполняли и клинообразные надписи. Известны были также сверление и полировка.

Видимо, высокого уровня достигла обработка дерева. Хотя дерево плохо сохраняется, все же некоторые находки позволяют представить характер этого вида ремесла. Фрагменты деревянных дверей, найденные в Аргиштихинили и Тейшебаини, состояли из отдельных досок, обстроганных рубанком и соединенных деревянными перемычками, вдетыми в сквозные отверстия досок двумя-тремя поясками (Мартиросян А.А., 1974, с. 165). При раскопках Кармир-блура найдено значительное число деревянных предметов: ложка с крючком для подвешивания, совки, сосудики и чашечки, изготовленные на токарном станке, и части мебели с инкрустацией из руна. Из орудий труда столяра наиболее интересна железная пила (длина 39 см) (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 195).

Можно думать, что высокого уровня достигли также обработка кости, кожевенное дело, прядение и ткачество, плетение корзин, циновок, изготовление всевозможных веревок из растительного волокна, При раскопках были найдены: небольшие статуэтки, выполненные из кости, полуфабрикаты — заготовки из рога оленя, костяные рукоятки ножей, большое количество ткацких грузил, костяные шпильки, гребни, псалии, коробочки, остатки шерстяных тканей и т. д.

Бесспорно, важную роль играло керамическое ремесло. Однако до сего времени на территории Урарту не найдены керамические обжигательные печи, хотя гончарные круги представлены в большом числе. О характере керамического ремесла позволяют судить и сами сосуды, обнаруженные при археологических раскопках (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 189 и сл.; Мартиросян А.А., 1974, с. 143 и сл.). Керамика Урарту очень разнообразна с точки зрения методов изготовления.

Исследование проблем обмена затруднено тем обстоятельством, что, как правило, археологические материалы (основной источник для суждения об обмене) не могут указать, каким образом поступили иноземные предметы в Урарту — в результате торгового обмена или, например, как военная добыча. Тем не менее, обилие иноземных вещей (в том числе и из очень отдаленных районов) в Урарту и урартских за пределами страны заставляет думать, что торговые связи Урарту были достаточно активны. В частности, при раскопках обнаружен ряд вещей, поступивших из восточного Средиземноморья (стеклянные изделия с острова Родос, золотые серьги, серебряный кувшин). Некоторые печати (фаянсовые и каменные), бесспорно, происходят из Ассирии (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 77–80; Ходжаш С.И., Трухтанова Н.С., Оганесян К.Л., 1979, с. 107); иранское происхождение, видимо, имеет каменная коробочка, украшенная рельефным изображением сцены охоты и скульптурной фигуркой лежащего льва; из Египта поступили подвеска, изображающая богиню Сохмет (пастовая с зеленой глазурью), пастовые пронизки-амулеты с иероглифами, амулет, изображающий бога Беса, и т. д. (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 83–85; Ходжаш С.И., 1975). В кладовых Кармир-блура обнаружено значительное число бронзовых скифских наконечников стрел, среди бус в урартских ожерельях встречены типичные скифские пастовые полушаровидные бусы с рубчиками (характерные как для Северного Кавказа, так и Причерноморья), группа костяных и роговых изделий скифского происхождения (пластинчатые псалии, пряжки в виде головок грифонов и т. д.) (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 241–242). Бесспорно, что среди бус, найденных в Урарту, значительное число — иноземные, но отделить их от собственно урартских сейчас невозможно (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 108). Урартский экспорт, видимо, состоял из металла и металлических изделий, в том числе произведений торевтики. Его присутствие зафиксировано в Малой Азии (в частности, в Гордионе), на ряде островов Эгейского моря (Родос, Самос), в материковой Греции (Дельфы, Олимпия), даже Этрурии (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 83).

Орудия труда. Основные сельскохозяйственные орудия были железными. При раскопках в Топрахкале обнаружены железные лемехи плугов. Они имели вид узкой лопаты и напоминали по форме наконечники мотыг (Lehmann-Haupt С.F., 1931, с. 546–547; Пиотровский Б.Б., 1959, с. 141). В Тейшебаини найден железный наконечник мотыги (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 141). Известны также остатки железных вил, лопат, серпов (Мартиросян А.А., 1961, с. 97). Однако наряду с железными на всем протяжении урартской истории продолжали употребляться серпы и с каменными вкладышами (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 141). Известны также железные орудия, предназначенные для каменотесных работ, — тяжелые молоты, топоры и т. п. (Мартиросян А.А., 1974, рис. 86; Kleiss W., 1976, рис. 4). Среди других орудий труда, использовавшихся ремесленниками, при раскопках встречены железная пила, тесла, ножи, шилья и т. п. Различные виды камня шли на изготовление ступок, лощил, терочников и отбойников.

Оружие. Конское снаряжение. Оружие и оборонительный доспех урартов могут изучаться на основе как археологических находок, так и изображений (главным образом на ассирийских рельефах).

Основным источником для IX в. до н. э. служат воспроизведения урартских воинов на рельефах Балаватских ворот Салманасара III. Оружие урартов того времени очень близко хеттскому. В VIII в. до н. э. урартское вооружение уподобляется ассирийскому (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 166). Наступательное оружие урартов состояло из копий, боевых топоров, мечей, кинжалов, луков. Копья можно разделить на четыре типа, при этом наконечники первых трех бывают как бронзовыми, так и железными, четвертого — только железными. Первый тип (Есаян С.А., 1966, с. 16–19) — с узким перьевидным наконечником, имеющим ромбовидную в сечения форму и узкую круглую втулку. Наиболее широко распространены подобные копья в конце II — начале I тысячелетия до н. э. Второй тип (Есаян С.А., 1966, с. 20–22) появляется впервые еще в III тысячелетии до н. э. и существует на протяжении всего I тысячелетия до н. э. Копья этого типа имеют в основном наконечники листовидной формы (ранние образцы — перьевидные) и круглую полую втулку, которая проходит, как правило, по всей длине наконечника, образуя круглое или плоское ребро и оставляя по краям неширокие поля, являющиеся лезвием наконечника. Наконечники копий третьего типа (Есаян С.А., 1966, с. 22–24) бытуют с X по VI в. до н. э. В сечении они имеют форму приплюснутого ромба, но отличаются от предыдущих наличием четко выраженного срединного ребра, проходящего по всей длине наконечника и сходящего на нет у втулки. Четвертый тип (Есаян С.А., 1966, с. 24–26) — самый немногочисленный. Наконечники этого типа появляются с начала I тысячелетия до н. э. и бытуют до VI в. до н. э. Для них характерна листовидная форма с небольшой (типа раструба) втулкой, они плоские, чуть овальные в сечении, без срединного ребра.

На протяжении III–II тысячелетий до н. э. в этом регионе одним из наиболее популярных видов оружия были бронзовые боевые топоры. В IX–VIII вв. до н. э. они полностью вышли из употребления и заменились железными, которые известны по находкам в Кармир-блуре (Есаян С.А., 1966, с. 40 и сл.).

Широко распространенным видом оружия являлись кинжалы. С начала II тысячелетия до конца VIII в. до н. э. наиболее популярными были кинжалы так называемого переднеазиатского типа. Самая характерная особенность кинжалов этого типа — рукояти, имеющие плоскую форму с выступающими бортами для закладки вкладышей (Есаян С.А., 1966, с. 70 и сл.). В начале I тысячелетия до н. э. появляется новый тип (с многочисленными вариантами), который обычно называется севанским И представляет собой небольшие цельноотлитые кинжалы с закругленным или заостренным клинком и язычком для насадки рукояти. В большинстве случаев на клинках сохраняется бронзовая ажурная обойма для закрепления деревянных рукоятей, завершающихся, как правило, ажурным навершием разнообразных форм, отлитым по восковой модели (Есаян С.А., 1966, с. 73 и сл.). Уже в IX–VIII вв. до н. э. кинжалы этого типа перестают делать из бронзы, их начинают изготовлять из железа (Есаян С.А., 1966, с. 76). В VII в. до н. э. появляется новый тип кинжалов, обычно называемый лалварским. Для них характерно очень большое разнообразие клинков, типология которых еще не разработана (Есаян С.А., 1966, с. 47).

Мечи начинают применяться в рассматриваемом регионе со второй половины II тысячелетия до н. э. Первые из найденных здесь мечей — импортные. Однако постепенно развивается и местное производство их. К исследуемому периоду относятся мечи нескольких типов. Возможно, что раннеурартским временем можно датировать железные мечи с бронзовой рукоятью, состоящей из четырехгранного стержня с вильчатым основанием и навершием с волютами. Дальнейшим развитием этого типа являются железные мечи с бронзовыми обоймами на рукояти, придающими им вильчатую форму (Есаян С.А., 1966, с. 83–85). Они были найдены при раскопках Кармир-блура (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 30; 1955, с. 41). В конце II — начале I тысячелетия до н. э. распространились мечи так называемого закавказского типа — цельнолитые, железные (Есаян С.А., 1966, с. 88).

Луки урартов, насколько можно судить по изображениям на ассирийских рельефах, были большими и их носили не в горите, а прямо через плечо. Стрелы хранились в колчанах, изготовлявшихся из дерева, кожи или металла. Остатки деревянного колчана найдены при раскопках Кармир-блура (Пиотровский Б.Б., 1955, с. 38). Наиболее распространенными были металлические колчаны. Они представляли собой трубку длиной 65–70 см, изготовленную из согнутой бронзовой пластины, имеющей в сечении овальную форму (точнее — одна сторона полукруглая, а другая сходится под углом). По всей вероятности, часть колчана, соприкасавшаяся с телом воина, была кожаной. Колчан снабжен в верхней и нижней частях кольцами для закрепления ремней. В нем находилось примерно 30–35 стрел. Колчаны украшали полосами, внутреннее пространство которых заполнялось зигзагообразным или точечным орнаментом. При раскопках Кармир-блура было найдено 18 колчанов. Некоторые из них имеют надписи с именами урартских царей и украшены изображениями боевых колесниц и всадников (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 167).

Наконечники стрел известны с III тысячелетия до н. э.; они изготовлялись из кости и камня (обсидиан и кремень). Каменные наконечники употреблялись и в урартское время, когда все оружие было уже металлическим. Они имели миндалевидную форму, острые ретушированные края и небольшой прямоугольный или округлый вырез в нижней части (Есаян С.А., 1966, с. 45). В урартское время употреблялись также и бронзовые стрелы, имеющие плоский листовидный наконечник с выступающими усиками и плоским или четырехгранным черенком. Такие наконечники стрел вырубали из металлических пластинок и дополнительно обрабатывали ковкой, после чего затачивали (Есаян С.А., 1966, с. 46). Известен еще один тип бронзовых стрел — плоские наконечники с четко выступающим плоским или округлым срединным ребром и с длинным черенком (Есаян С.А., 1966, с. 47). Чаще всего, однако, при раскопках встречаются стрелы так называемого скифского типа двух вариантов — двуперые и трехгранные. В Аринберде найдено большое число бронзовых стрел с трехгранными наконечниками ромбической формы без втулок, а также двуперых и трехгранных со втулками и срезанными перьями (Оганесян К.Л., 1961, с. 8), такие же стрелы встречены и в Кармир-блуре (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 85; 1952, с. 9, 14, 16; 1955, с. 41; Есаян С.А., 1966, с. 48).

Оборонительный доспех урартов включал щит, шлем и панцирь. Для урартского времени характерны щиты ассирийских типов. При раскопках Кармир-блура было найдено около 20 однотипных щитов (диаметром 0,7–1 м); некоторые несут надписи, сообщающие об их принадлежности царям. Щиты изготовлялись из бронзы, имеют очень характерную форму — шляпы с полями. Средняя часть щита представляет собой конический выступ на низком барабане. С внутренней стороны барабана прикреплены три ручки. Крупная ручка помещена в верхней части, две меньшие — с боков. Малые ручки, по всей вероятности, соединялись ремнем, вдевавшимся на локоть, а большая ручка захватывалась кистью, что давало возможность свободно оперировать щитом. Некоторые из этих парадных щитов замечательно украшены (Есаян С.А., 1966, с. 94–95; Пиотровский Б.Б., 1959, с. 168).

Существовали щиты и другого типа. К сожалению, ни один из них не сохранился целиком, найдены только несколько умбонов из листовой бронзы, конической формы, нижний конец их слегка отогнут, и имеет многочисленные мелкие отверстия, через которые умбоны прибивались к щиту гвоздями. Высота умбонов около 15 см, диаметр 12–15 см. Эти щиты, видимо, были круглой формы, в центре их располагалась большая ручка. На некоторых умбонах читаются надписи урартских царей и имеются рельефные изображения (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 24; 1952, с. 39, 63; Есаян С.А., 1966, с. 95–96).

Урартские шлемы очень близки ассирийским. Они известны благодаря многочисленным находкам в Кармир-блуре. Шлемы изготовлялись из бронзы, имели форму шишака (высота около 30 см, диаметр около 25 см), некоторые — с надписями урартских царей, они богато украшены (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 167; Есаян С.А., 1966, с. 98).

Самые ранние панцири представляли собой кожаные или матерчатые рубахи с нашитыми на них бронзовыми бляхами. Такого рода доспех употреблялся и в урартское время, хотя уже широко распространились собственно панцири, появившиеся под влиянием ассирийцев (Есаян С.А., 1966, с. 101). Остатки таких панцирей найдены в Кармир-блуре (Пиотровский Б.Б., 1955, с. 30–36). Панцири составлялись из удлиненных бронзовых пластинок (с закругленным нижним краем), частично находивших друг на друга. Иногда пластинки украшали. Соединялись они ремнями (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 167; Есаян С.А., 1966, с. 101–102). Помимо бронзовых, существовали и железные панцири, пластины от которых были найдены при раскопках Кармир-блура (Пиотровский Б.Б., 1955, с. 35–36).

Урартская армия состояла из пехоты, конницы, отрядов боевых колесниц. Об урартских колесницах можно судить исключительно на основании их изображений. По типу урартские колесницы очень близки позднеассирийским, только, видимо, были несколько легче. Они имели легкий кузов, сильно выгнутое вверх дышло и колеса, помещавшиеся у заднего края кузова. Колеса имели восемь спиц (иногда фигурных), массивные обода. Способ запряжки, применявшийся урартами (как это видно на изображениях), был близок ассирийскому. Ассирийская упряжь состояла из уздечки, кожаного ремня, охватывавшего шею лошади наподобие ошейника, и подпруги. Голову лошади обрамляли пышные надголовные украшения.

До нас дошло несколько экземпляров удил с бронзовыми изогнутыми псалиями, железной мундштучной частью, образующей одно целое с псалиями, И удила с напускными псалиями (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 154–156).

Керамика. Урартская керамика весьма разнообразна по своим формам, технике изготовления, декору. К сожалению, она исследована еще не полностью: не выявлена хронологическая эволюция форм, недостаточно разработана типология. Имеется только одна специальная работа, посвященная керамике Эребуни (Ходжаш С.И., 1968), в силу чего изложение проблем урартской керамики в целом должно базироваться на этом в общем локальном исследовании.

Большая часть керамики Урарту изготовлялась на гончарном круге. Существующая типология ее базируется в основном на характере глины и ангоба, а не на формах сосудов. Выделяются следующие группы керамических сосудов: 1) красно лощеные ярко-вишневого цвета с хорошо отполированной поверхностью; 2) с орнаментом, нанесенным ангобом другого цвета, чем фон сосуда (двуцветная); 3) светло-красного и красновато-коричневого тонов, сплошь или частично покрытые ангобом; 4) с желтовато-кремовым ангобом, покрывающим всю поверхность; 5) из черной глины, покрытые ангобом того же цвета; 6) серые, лепные (Ходжаш С.И., 1968, с. 135).

1. Наиболее совершенными по технике исполнения являются сосуды первой группы. В изломе глина у них серая, хотя, по мнению исследователей, эта та же самая глина, которая покрывала всю поверхность сосуда (Lehmann-Haupt С.F., 1931, с. 578). Но глина, предназначенная для обмазки, подвергалась дополнительной обработке: ее предварительно обжигали, измельчали, разводили водой и затем этой массой покрывали сосуд. После обжига сосуд полировали. В такой технике изготовлялись блюдца с тонкими слегка отогнутыми наружу краями, чашки, вазы с высоким горлом, курильницы, фляги, сосуды с шарообразным туловом и невысоким цилиндрическим горлом с утолщенным краем. Сосуды этого типа подражали бронзовым, точно так же и фиалы (входящие в керамику этого типа) аналогичны бронзовым.

2. К группе двуцветной керамики относятся большие миски (диаметром около 40 см) с выгнутым наружу краем, опоясанные широкими темно-красными полосами, толстостенные сосуды, украшенные темно-красными горизонтальными линиями, очень большие толстостенные сосуды с широким туловом, небольшие (диаметром 20 см) чашечки, тарелочки с профилированным отогнутым наружу краем, кувшины, опоясанные темно-красными полосами.

Сосуды полировали как снаружи, так и внутри. Снаружи их украшали большими треугольниками. В отличие от идеально полированной темно-красной поверхности сосуда орнамент светло-розовый матовый, его контуры подчеркнуты вдавленной прорисью.

Среди керамики этой группы можно также отметить и изящные вазы, украшенные светло-розовыми треугольниками и рельефным орнаментом в виде кружочков (нанесенных штампом) на ручках. Иногда у сосудов второй группы ручки оформлялись в виде стилизованных животных. Как правило, орнамент наносился глиной другого тона, чем ангоб сосуда, но иногда встречается и керамика, где для орнамента использовались минеральные краски.

Расписная керамика в Закавказье появляется в начале I тысячелетия до н. э. и является, таким образом, прямым продолжением керамических традиций II тысячелетия до н. э. Расписная керамика зафиксирована во многих центрах урартского царства (Osten Н.Н., 1952, с. 307–328; Тирацян Г.А., 1965, с. 271). Ранее считалось, что она характерна только для раннеурартского времени (IX–VIII вв. до н. э.), однако исследования последнего времени (Erme K., 1969, Kroll St., 1976b, с. 62; Stronach D., 1974; Тирацян Г.А., 1976, с. 140–141) показали, что такая керамика существовала и в позднеурартское время — вплоть до эпохи эллинизма.

3. Красноглиняная керамика с ангобом. В зависимости от степени обжига цвет этой посуды изменяется от светло-розового до кирпично-красного. Посуда очень разнообразна по форме и назначению. Величина диаметра мисок, чаш, блюдец колеблется от нескольких сантиметров до полуметра. Наиболее крупными были миски, использовавшиеся для перемешивания теста. Они имели круглое дно, широкое тулово с высокими наклонными стенками и широкий утолщенный край. Миски, служившие для еды, были меньшего размера.

Очень распространены были плоские тарелочки. Они имели округлое, слегка суживающееся книзу тулово и плоское дно. Край тарелочки несколько утолщен и слегка отогнут наружу. Вдоль края идет вдавленная полоса.

Наиболее простые по форме — круглые чаши со стенками, слегка суживающимися книзу, и круглым плоским донышком. Тонкие стенки, интенсивный красный цвет, полированная поверхность, красивая форма придают этим сосудам изысканность.

В третью группу входят и кувшины для вина. Они бывают различных размеров. В той же технике выполнялись и светильники, имеющие круглое тулово и небольшой выступающий носик. Невысокая перегородка с отверстиями для фитиля делит тулово на две части.

У многих сосудов, покрытых красным ангобом, очень тонкие стенки с хорошо отполированной поверхностью: маленькие сосуды с туловом в форме шара, конусообразные кубки пурпурного цвета с перламутровым оттенком, крошечные флакончики. Некоторые формы сосудов этой группы повторяют известные в других группах (например, вазы с округлым туловом, высоким широким горлом и ручками в виде стилизованных голов животных — форма, характерная для двуцветной керамики).

4. Очень многочисленна группа сосудов, сделанных из светлой глины и покрытых красным или желтовато-кремовым ангобом. К ней относятся самые большие сосуды для хранения припасов — так называемые карасы. Они имели коническую форму, вертикальный венчик с отогнутым наружу краем. Днище караса обычно изготовляли на гончарном круге, а затем постепенно, слой за слоем наращивали тулово, прилепляли край, покрывали внутри обмазкой из тонко отмученной глины. Карас закрывался сверху крышкой и опечатывался. Для этого в горловинах делали дырки, в которые продевали шнур, оба конца шнура обмазывали глиной, сверху ставили печать. Карасы часто украшали рельефным узором в виде плетенки, расположенным в несколько рядов вдоль горла и тулова. На широкую часть тулова наносили вдавленный узор в форме больших лопаток. На многих карасах имелись клинописные и иероглифические надписи, указывающие объем сосуда. Карасы Эребуни, например, вмещали 750-1750 л (Ходжаш С.И., Трухтанова Н.С., Оганесян К.Л., 1979, с. 98 и сл.).

Из светлой глины делали и большие одноручные кувшины, тулово некоторых из них было граненым. К этой группе относятся также сосуды с круглым туловом, черпачки, маслобойки и т. д.

5. Из черной крупнозернистой глины изготовлялась керамика с черным ангобом. Такими, в частности, были большие (высотой до 1 м) сосуды для хранения продуктов — с овальным туловом и нешироким отогнутым наружу утолщенным венчиком. Тулово опоясано тремя выступающими рельефными полосами, дно конической формы, так как сосуды закапывались в землю. Для хранения продуктов использовались также сосуды с веретенообразным заостренным книзу туловом и невысоким горлом, о утолщенным отогнутым наружу краем. Из черной глины делали также различные миски, чаши, блюдечки.

6. Имеется некоторое количество сделанной от руки керамики (чашечки, тарелочки, круглые горшочки, шарообразные сосуды, слегка суживающиеся кверху, маленькие стаканчики, большие круглые чаши). Все сосуды этой группы отличаются простотой и примитивностью обработки, лишены декора, ангоб у них отсутствует.

Наряду с урартской употреблялась и керамика, выполненная в местных традициях. Она сделана из серой глины. Форма сосудов более или менее одного типа — горшки с плоским круглым донышком, шарообразным туловом и широким горлом (Ходжаш С.И., 1968, с. 150).

Бытовая утварь. В быту урартов важнейшую роль играла керамика (см. выше). Однако помимо керамических сосудов, достаточно широко использовались и каменные (например, базальтовые чаши — Мартиросян А.А., 1964, с. 265), и бронзовые (чаши и котелки) сосуды. Особенно известны бронзовые котлы с бортами, украшенными головками быков и «сиренами» (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 56). Употреблялась и деревянная посуда.

Широко известны урартские железные и бронзовые светильники — канделябры. Они состояли из длинного стержня, чаши для масла и трех ножек. Железные светильники найдены при раскопках Кармир-блура (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 69–70), бронзовый (гораздо более изысканный и богаче декорированный) — в Тушпе (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 174). Рядовые жители пользовались обычными глиняными светильниками.

В Кармир-блуре встречены остатки сгоревших деревянных табуреток. От них сохранились некоторые бронзовые детали, соединявшие деревянные части (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 53; 1962, с. 54, 63). В одном из помещений Кармир-блура около двери была обнаружена часть бронзового запора с клинописной надписью (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 20–21), в другой — замок, состоявший из массивного стержня и задвижки.

Необходимой принадлежностью урартского жилища являлся очаг. Известно три типа их: два — наподобие тондыра, либо впущенного в пол (как в современных армянских сельских домах), либо возвышающегося над ним. Третий тип — плоские жаровни прямоугольной или круглой формы с высокими бортами (Пиотровский Б.Б., 1950, с. 24).

Одежду урартов можно представить на основании как археологических находок, так и изображений на рельефах. Они носили длинные одеяния, украшенные бахромой, поверх набрасывался плащ. На ноги надевались высокие зашнурованные сапоги, детали их устройства хорошо известны благодаря находкам раскрашенных глиняных сосудов, имеющих форму сапожка. На голове носили мягкие войлочные шляпы с кистями (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 40). Известны каменные и костяные шкатулки, костяные гребни (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 90–91, 102).

Украшения. Среди урартских украшений особое место занимают бронзовые пояса (Куфтин Б.А., 1944; Мартиросян А.А., Мнацаканян А.О., 1958; Пиотровский Б.Б., 1962, с. 73; Ходжаш С.И., Трухтанова Н.С., Оганесян К.Л., 1979, с. 104 и сл.). Они изготовлялись из тонких раскованных пластин, нашивавшихся на кожаную или войлочную основу. Пластины часто украшали штампованным орнаментом и изображениями — сцен охоты, образов божеств, мифологических существ, животных. Широкие пояса на Востоке были обычным предметом амуниции воинов-лучников, а также имели определенное культовое значение, служили оберегами.

Самым известным из урартских ювелирных украшений является золотой медальон, найденный на Топрахкале, с изображением сидящей на троне богини и стоящей перед ней женщины. Серебряные медальоны из Кармир-блура — гораздо более грубые (Лосева И.М., 1962). Большое распространение в Урарту получили пекторали. Серебряная пектораль была найдена в Топрахкале. На ней имелось изображение, близкое тому, которое мы видим на золотом медальоне. При раскопках обнаружены и бронзовые пекторали. На некоторых урартских статуэтках хорошо видны воспроизведения этих украшений (Тирацян Г.А., 1968в, с. 190–192).

В ходе раскопок (особенно Кармир-блура) найдено большое количество иных украшений, в частности золотая серьга с биконическим украшением в центре (Пиотровский Б.Б., 1955, с. 18; 1962, с. 86); много булавок (серебряная булавка, увенчанная тремя фигурками животных; золотая булавка с ажурной шестилепестковой головкой, крохотное навершие булавки, украшенное мелкой зернью, — Пиотровский Б.Б., 1962, с. 86–87); браслеты (золотой браслет с головками львов на концах — Пиотровский Б.Б., 1955б, с. 43, серебряные браслеты с головками змей на концах — Пиотровский Б.Б., 1962, с. 88; Ходжаш С.И., Трухтанова Н.С., Оганесян К.Л., 1979, с. 105); треугольные и с закругленными краями ажурные фибулы (Ходжаш С.И., Трухтанова Н.С., Оганесян К.Л., 1979, с. 105) и височные кольца (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 88).

Раскопки урартских центров дали огромное количество различных бус из сердолика, сардоникса, стеатита, горного хрусталя, полупрозрачной смальты, пастовых, покрытых цветной глазурью. Однако в настоящее время еще нельзя отделить собственно урартские бусы от привозных (Пиотровский Б.Б._г 1962, с. 105–108).

В Урарту большое распространение имели подвесные печати с изображениями, вырезанными на нижней, а иногда и на боковой поверхности. Одновременно они служили амулетами. Часто их находят в составе богатых ожерелий, иногда вместе с серебряными медальонами. Изготовлялись печати из камней различных пород (горный хрусталь, оникс, тальк, стеатит и т. д.), керамической массы, иногда кости. Встречаются и металлические печати. Выделяются пять типов печатей (Пиотровский Б.Б., 1962, с, 105): 1) конические со сквозным отверстием в верхней части и изображением только на нижней плоскости; 2) гиревидные с вогнутой боковой стенкой и ушком для подвешивания (также с изображением только на нижней плоскости); 3) столбчатая цилиндрическая с ушком для подвешивания и изображениями на нижней плоскости и часто на боковой; 4) столбчатая четырехгранная с ушком для подвешивания и изображениями на всех гранях; 5) дисковидная с изображениями на двух сторонах. Верхняя часть печатей (особенно металлических) часто имеет форму какого-либо животного. Эти печати своеобразны и отличаются от цилиндрических месопотамских. Под ассирийским влиянием в Урарту, видимо, вырезали иногда и печати цилиндрической формы без ушка с продольным отверстием для шнура. На изображениях самих печатей, а также на сохранившихся их оттисках на комках глины, буллах, клинописных табличках имеются отдельные фигуры или сложные сцены религиозного характера или композиции, связанные с придворной жизнью.

Погребальный обряд. Гробницами урартских царей считаются некоторые из искусственных пещер, высеченных в Ванской скале (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 216 сл.). Погребения знати представлены как скальными гробницами (Алишар, Гуши, Сангар, Кайалыдере, Алтынтепе) того же типа, что и царские, но меньших размеров (Burney Ch., 1966, с. 101–108, табл. XXII–XXIV; Kleiss W., 1976, рис. 6, 32), так и гробницами, выполненными из каменных блоков (Алтынтепе, Гуши, Ошакан) (Kleiss W., 1976, с. 43, рис. 33; Есаян С.А., Калантарян А.А., 1976а, б). Хотя почти все эти погребения разграблены, можно полагать, что для них был характерен обряд трупоположения в каменных или глиняных саркофагах.

Рядовые погребения представлены каменными ящиками, саркофагами (каменными или глиняными), карасными погребениями и погребениями в урнах (обряд кремации).

Каменные ящики (Акко, Талин, Мецамор, Аргиштихинили) урартской эпохи ничем не отличаются от каменных ящиков эпохи бронзы и самого начала железного века (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 216–218; Ханзадян Э.В., 1973, с. 175). Карасные погребения зафиксированы в Аргиштихинили. Сосуд вкапывали в землю, в него помещали погребенного и инвентарь (Мартиросян А.А., 1974, с. 50–53). Глиняный саркофаг был найден в Ошакане. Возможно, что погребения в глиняных сосудах и саркофагах — результат месопотамских влияний. Иногда наблюдается видоизменение этого обряда. В Ошакане в склепе обнаружено 27 скелетов. Умершие, по всей видимости, были захоронены одновременно, между ними не наблюдается какого-либо имущественного или социального различия. Рядом с каждым костяком (или под ним) находились обломки специально разбитого глиняного саркофага (Есаян С.А., Калантарян А.А., 1976а, б).

Очень распространен был обычай кремации. Эталонным считается могильник у с. Малаклу (Игдир). Глиняные урны с пеплом покойных ставили в мягкую песчаную засыпь в расщелинах скал и прикрывали каменными глыбами. Урны имели специально просверленные отверстия и закрывались сверху чашками. Эти чашки обкладывались камнями или глиняными черепками. Инвентарь располагался рядом с урнами отдельными кучками (Куфтин Б.А., 1944), Некрополи этого типа зафиксированы в большом числе мест (Тазагюхе, Нор-Ареш, Мецамор, Аргиштихинили и т. д.). Обычай кремации существовал на Армянском нагорье и в доурартское время.

Иногда в одном некрополе фиксируются различные виды погребений, например в погребении 4 Мецаморского могильника, представляющем собой каменный ящик, отмечены и трупоположение, и трупосожжение. Среди погребального инвентаря встречены как урартские, так и местные вещи (Ханзадян Э.В., 1973, с. 185). От остальных покойников сохранились только черепа, что, возможно, связано с человеческими жертвоприношениями.

Культовые предметы и сооружения. Урартский пантеон известен в основном по надписям. Особое значение для изучения урартской религии имеет надпись в нише скалы около Вана (так называемая Мхер-Капуси — «Дверь Мхера»). В этом тексте (IX в. до н. э.) приводится перечень имен урартских богов с указанием полагавшихся им жертв. Всего здесь перечислено 79 имен богов и богинь. Верховным богом был Халди; кроме него, в триаду высших божеств входили также Тейшеба и Шивани. Большинство других божеств не упоминаются в других текстах (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 220 и сл.). Урартские храмы и культовые уголки в жилых помещениях охарактеризованы выше. К числу ритуальных сооружений относятся также и вырубленные в скале ниши. Они часто имеют три уступа, как бы три ниши, высеченные одна в другой. Эти ниши назывались «воротами бога», считалось, что через них выходило божество, находящееся в скале (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 224).

Монументальные скульптурные изображения божеств до нас почти не дошли. Очень незначительно число глиняных статуэток. В Кармир-блуре возле жертвенника в одной из кладовых были найдены изображения существ, сочетающих в себе черты человека и рыбы, в другой — статуэтка человека с хвостом скорпиона (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 230–231). Имелись также деревянные статуэтки божеств.

Искусство (табл. IX). Монументальное искусство Урарту представлено каменными рельефами и круглой скульптурой, а также настенными росписями.

Каменная скульптура делится на две четко различимые группы. К одной относятся памятники собственно урартской скульптуры, теснейшим образом связанные с традициями искусства древнего Переднего Востока. Находки этой скульптуры очень редки. Сохранилась, в частности, довольно сильно поврежденная статуя из серого базальта, найденная в Ване и изображающая, видимо, одного из первых урартских царей (Церетели Г.В., 1939, с. 62; Пиотровский Б.Б., 1962, с. 94–95). Возможно, к числу памятников урартского искусства, выполненных на месте, относится голова из мелкозернистого известняка, найденная возле цитадели Эребуни (Аракелян Б.Н., 1976, с. 16, табл. XV).

Гораздо полнее представлена местная народная скульптура «традиционно-условного стиля» (Аракелян Б.Н., 1976, с. 14 и сл., табл. II–XI; Есаян С.А., 1980, с. 30 и сл.), продолжающая традиции скульптуры эпохи бронзы. Это были достаточно примитивные идолы, для подавляющего большинства которых характерно прежде всего плоское лицо. На этой плоскости рельефно выступают нос, брови и лоб, рельефно обозначены уши. Глаза переданы либо в виде еле заметных щелей под бровями, либо кружка или круглых довольно глубоких отверстий. Рот обозначен неглубоким врезом (Аракелян Б.Н., 1976, с. 14). Считается, что таким образом передавались образы местных божеств.

Монументальные рельефы представлены находками в Адылджевазе, где, видимо, была представлена процессия богов (сохранилось изображение бога Тейшеба на быке между священными деревьями) (Пиотровский Б.Б., 1962, с. 96–98), а также частью фриза из Вана со сценой поклонения священному дереву. В этом рельефе привлекает внимание широкое применение техники инкрустации (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 187). Возможно, что в урартское время создавались и наскальные рельефы (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 186).

Настенные росписи были достаточно широко распространены в искусстве Урарту. Настенная живопись (той или иной степени сохранности) зафиксирована в Бадноце (Патноц), Аринберде, Алтынтепе, Кармир-блуре, Армавире (Özgüc T., 1966; Оганесян К.Л., 1973; Пиотровский Б.Б., 1952, с. 41–43; Ходжаш С.И., Трухтанова Н.С., Оганесян К.Л., 1979). В росписях использовались красная, синяя, черная и белая краски. Живописные панно располагались чаще всего в виде горизонтальных полос, часто чередующихся, — орнаментальных и изобразительных. Урартские росписи входят в общий круг переднеазиатской древней монументальной живописи. Особенно близки они ассирийской живописи. Для них характерны большая условность и каноничность, сказывающиеся в применении определенных стереотипов при изображении живых существ и растений, использование определенного строго ограниченного набора тем (преобладают изображения божеств, царей, ритуальных сцен), очень сильная символичность, связывающая воедино как изобразительные, так и орнаментальные мотивы.

Лучше всего, пожалуй, изучено прикладное искусство Урарту. Наиболее известны бронзовые (часто золоченые) фигурки мифических существ, служивших частями тронов. Фантастические существа сочетали в себе части птиц, быков, львов, а также людей. Изощренность этих изображений свидетельствует о высоком техническом и художественном уровне урартского прикладного искусства, обслуживавшего нужды дворцов и храмов. Несколько проще крылатые фигурки и головки львов, украшавшие борта крупных бронзовых котлов. Яркими образцами искусства Урарту являются парадные щиты, шлемы, колчаны, служившие приношениями в храмы. Для них характерна прежде всего военная тематика — изображения всадников, боевых колесниц, но часты Я сакральные сцены.

Мелкая урартская скульптура представлена бронзовыми, глиняными и деревянными статуэтками. Для всех них характерны большая условность, схематичность, внимание к деталям, что особенно заметно в деревянной скульптуре, бывшей, судя по находкам в Кармир-блуре, полихромной. Глиняные статуэтки очень условны и схематичны. Известны также фигурки из слоновой кости.

В целом искусство Урарту можно определить как одну из ветвей искусства древнего Переднего Востока со всеми характерными его чертами, порожденными особенностями социально-экономической, политической и культурной структуры этого общества. В то же время в силу особенностей политической истории Урарту здесь можно отметить и существование особой линии искусства, нашедшей наиболее полное воплощение в ряде образцов скульптуры, связанной с традициями первобытнообщинного строя, существовавшего на Армянском нагорье во II тысячелетие до н. э.

Эпиграфические находки. Важнейшим видом эпиграфических находок являются урартские клинописные надписи. Меньшее значение имеют урартские иероглифические надписи. В ходе археологических исследований были обнаружены как монументальные надписи на скалах или каменных плитах, так и мелкие, например посвятительные, на предметах, помещавшихся в храмы или дворцовые сокровищницы (Меликишвили Г.А., 1960). Известно некоторое количество глиняных табличек с клинописным текстом (Дьяконов И.М., 1963). В настоящее время число урартских текстов приближается к 500. Монументальные надписи, как правило, представляют собой краткие сообщения о военных походах, взятой добыче; значительное место среди них занимают сообщения о строительной деятельности царей; наконец, третья группа (тексты культового характера) — обращения к богам и перечни жертвоприношений. Глиняные таблички являются документами хозяйственной отчетности и письмами.

* * *

Урартское царство — древнейшее государство на территории СССР. Хотя очаг его возникновения располагался в районах оз. Ван, уже очень рано власть урартских царей распространилась на север, в Закавказье, на территорию современной Армянской ССР. Урарту было одним из крупнейших и могущественных государств древнего Востока первой половины I тысячелетия до н. э. Его формирование и развитие связаны с тем общественным прогрессом, который был порожден распространением железных орудий труда. Вызванное этим ускоренное развитие производительных сил привело к формированию классового общества и государства на Армянском нагорье.

Социально-экономическая и политическая структура этого общества, насколько можно судить (Меликишвили Г.А., 1954; Дьяконов И.М., 1968), чрезвычайно близка структуре Ассирийского царства, борьба с которым за гегемонию в Передней Азии являлась почти постоянным фактором истории всего региона. Экспансия Урарту на север влияла на социально-экономический прогресс всего Закавказья в целом, способствуя переходу от первобытнообщинного строя к классовому обществу и государственности значительного числа народов. Характер культуры Урарту определялся, с одной стороны, той социально-экономической структурой, которая возникла здесь, а также влиянием более развитых обществ Переднего Востока (в первую очередь Ассирии), с другой стороны, сохранением ряда традиций, унаследованных от эпохи бронзы, продолжавших существовать у народов, завоеванных урартскими царями. Оценка урартской культуры, чрезмерно высокая у Герцфельда (Herzfeld E., 1921) и весьма уничижительная у де Франковича (de Francovich L., 1966), должна определяться степенью самобытности этой культуры и ее влиянием на последующее развитие региона. Можно полагать, что первая определялась сохранением ряда древних местных народных традиций, и именно это обстоятельство в значительной мере облегчило усвоение урартского культурного наследия его преемниками на Армянском нагорье.

Армения VI–IV вв. до н. э. (Г.А. Тирацян).

Падение Урарту в начале VI в. до н. э. привело вскоре к образованию (практически на той же самой территории) Армянского царства. Оно первоначально находилось в зависимости от Мидии, а затем от государства Ахеменидов. После подавления вспыхнувшего в Армении восстания царь ахеменидского Ирана Дарий I разделил страну на две сатрапии. Под властью Ахеменидов Армения находилась до гибели этого государства под ударами армии Александра Македонского (рис. 3).

Рис. 3. Памятники Армении VI в. до н. э. — III в. н. э. Составитель Г.А. Тирацян.

а — памятники VI–IV вв. до н. э.; б — памятники III–I вв. до н. э.; в — памятники I–III вв. н. э.; г — место нахождения древнеперсидской надписи; д — место нахождения арамейской надписи; е — место нахождения греческой надписи; ж — место нахождения латинской надписи.

1 — Ерзнка; 2 — Канберкей; 3 — Хасанкала; 4 — Ерзрум; 5 — Харберд; 6 — Арсамея-на-Нимфее; 7 — Немрутдаг; 8 — Арсамея-на-Евфрате; 9 — Аршамашат; 10 — Тигранакерт; 11 — Патноц; 12 — Зернакитепе; 13 — Ван-Калечик; 14 — Ван; 15 — Спитак; 16 — Апаран; 17 — Кариглух; 18 — Бердатех; 19 — Астхи-блур; 20 — Калкар; 21 — Берд; 22 — Нор-Ашен; 23 — Гевлу; 24 — Иджеван; 25 — Техут; 26 — Джрарат; 27 — Атарбегян; 28 — Еруандаван; 29 — Ани; 30 — Джрапи; 31 — Ашнак; 32 — Еруандакерт; 33 — Еруандашат; 34 — Армавир; 35 — Цолакерт (Ташбурун); 36 — Валаршапат; 37 — Ошакан; 38 — Кармир-блур; 39 — Аринберд; 40 — Гехадир; 41 — Ацаван; 42 — некрополь Гарни; 43 — Гарни; 44 — Двин; 45 — Алетлу; 46 — Арташат; 47 — Камо; 48 — Кармиргюх; 49 — Цаккар; 50 — Личк; 51 — Вагашен; 52 — Алберд (Кзнут); 53 — Карчахпюр; 54 — Акунк; 55 — Ишханоцсар; 56 — Сисиан; 57 — Сарнакунк; 58 — Горис.

Источники. Письменные источники для этого времени чрезвычайно скудны. Некоторые события упоминает Геродот, чрезвычайно важны свидетельства Ксенофонта, который во время отступления армии греков после битвы при Кунаксе (конец V в. до н. э.) прошел вместе с греческими войсками через юго-западную часть Армении. Он оставил яркое описание быта населения, экономики, административной системы. Некоторые сведения по этому периоду содержатся и в труде Моисея Хоренского. Документальные материалы очень ограниченны: некоторые факты сообщаются Бехистунской надписью Дария I, на Ванской скале имеется строительная надпись царя Ксеркса. Впервые могут быть использованы нумизматические источники: на территории Армении найдено, правда очень небольшое, число греческих монет того времени. Археологические материалы также еще недостаточны. При раскопках некоторых урартских центров (Армавир, Эребуни, Ван) было выявлено, что они продолжали существовать и в древнеармянский период. Исследовались крепости северо-восточных районов Армении, некоторые материалы получены и при изучении сельских поселений и крепостей древней Армении на территории современной Турции.

Поселения (табл. X). Бесспорно, что гибель Урартского царства имела своим следствием и значительный упадок целого ряда городов (Мартиросян А.А., 1961, с. 137; 1974, с. 55–58; Вайман А.А., Тирацян Г.А., 1974, с. 69; Есаян С.А., Калантарян А.А., 1976а, б; Тирацян Г.А., 1973б, с. 88), хотя в некоторых жизнь (хотя и в меньших масштабах) сохранялась. Возможно, продолжал существовать Армавир; некоторые археологические находки и надпись Ксеркса на Ванской скале, говорящая о строительных работах (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 117), заставляют думать, что продолжалась жизнь и в Тушпе-Ване. Отдельные исследователи полагают, что он стал столицей древнейшего армянского царства (Еремян С.Т., 1952, с. 103). Важную роль продолжал играть г. Эребуни. Высказывалось предположение, что город был центром XVIII сатрапии Ахеменидского царства (Тирацян Г.А., 1960). Ряд урартских сооружений цитадели использовался в то время почти без переделок (например, крепостные стены), некоторые подвергались значительным переделкам (колонный зал и «большой храм огня»), были возведены и новые сооружения (так называемый малый храм огня) (Оганесян К.Л., 1961; Лосева И.М., 1958). Имеются значительные вещественные находки того периода (Тирацян Г.А., 1960, с. 102–103; Аракелян Б.Н., 1971).

Письменные и эпиграфические источники упоминают и сельские поселения. Ксенофонт, в частности, сообщает, что в двух из них имелись дворцы, принадлежавшие сатрапам, однако такое поселение было окружено валом. Остатки (плохо сохранившиеся) раннеармянского поселения обнаружены в Айкаберде (Чавуштепе) к юго-востоку от Вана (Erzen А., 1976, с. 33) и в Бастаме (на месте урартского г. Русахинили).

Письменные источники упоминают также крепости. Археологически лучше всего изучены крепости северо-восточной Армении (Астхи-блур, Бердатех, Норашен, Пилорпат, Калкар, Бердакар) (Есаян С.А., 1976, с. 44 и сл.). Они сооружены в труднодоступных местах, на холмах, скальных выступах, мысах. В это время появляются крепости, обычно небольшие (площадь 1–2 га), возведенные на искусственных насыпных холмах. Они служили сторожевыми пунктами, загонами для скота, иногда представляли собой укрепленные поселения. Отдельные крепости (или их системы) контролировали горные перевалы и дороги на пастбища и кочевья, закрывали проходы по ущельям. Известны раннеармянские крепости и на правом берегу Аракса (Шорбулах, Кале-Гявур).

Фортификация. В некоторых раннеармянских центрах (Эребуни, возможно, Армавир и Ван, ряд крепостей на правом берегу Аракса — Kleiss W., Kroll St., 1976) использовались (после ремонтов и небольших переделок) урартские укрепления. Крепости северо-восточной Армении свидетельствуют о сохранении традиции циклопических крепостей эпохи бронзы и раннего железа. Крепостные стены повторяли контур холмов, на которых они располагались и, как правило, в плане представляли собой неправильный овал или прямоугольник (Есаян С.А., 1976, табл. 46, 49–52, 59, 67). Стены имели изломы и выступы, изредка укреплены контрфорсами или башнями. Ворота (хорошо защищенные и состоявшие из системы коридоров, каменных мешков и т. д.) обычно фланкировались башнями (прямоугольными или полукруглыми). Правилом являлся один ряд стен, но изредка встречаются крепости с несколькими рядами, а также внутренние стены, делящие крепость на отдельные отсеки. Некоторые крепости имели цитадели.

Архитектура. Строительная техника (табл. XI). Архитектура раннеармянского периода изучена еще недостаточно. Первые данные о жилищах этого времени получены в ходе раскопок крепостей северо-восточной Армении. Они имели прямоугольную планировку. К собственно жилищам примыкали хозяйственные помещения. Строились эти жилища из рваного камня на глиняном растворе (Есаян С.А., 1976). Судя по описанию Ксенофонта, для районов южной Армении были характерны дома с башнями, а для центральных и северных — подземные жилища с входом в виде колодезя, в которые жители спускались по лестнице.

Храмовая архитектура известна главным образом на основании памятников Аринберда (Оганесян К.Л., 1961, с. 75 сл.). Один из комплексов урартской цитадели был перестроен в так называемый большой храм огня — замкнутое помещение с глухими замурованными окнами. Функциональное назначение его подтверждается наличием толстого слоя золы на полу. На холме Аринберд обнаружен также и «малый храм огня». Он небольших размеров, состоит из трех помещений: большого прямоугольного центрального и двух малых боковых. Здесь также нет окон, здание освещалось через дверной проем. На полу, как и в «большом храме огня», — слой золы. В некоторых крепостях северо-восточной Армении (Бердатех, Калкар) также обнаружены святилища (Есаян С.А., 1976, с. 50, 93), прямоугольные в плане с толстыми стенами. Перед одним из этих святилищ располагалась скальная площадка. Возможно, что именно храм воспроизведен на глиняной модели двухэтажного здания, найденной в Астхи-блуре в слое VI–IV вв. до н. э. (Есаян С.А., 1968, табл. IX). Обращают на себя внимание двускатная крыша, наличие стилизованных головок барана на фронтоне, украшения в виде налепных кружков на ограде.

Единственный пример здания дворцового назначения — так называемая ападана на холме Аринберд (Оганесян К.Л., 1961, с. 75 сл.). Здесь храм бога Халди был перестроен в большой 30-колонный зал. По всей видимости, это здание повторяет (в упрощенной форме) большие многоколонные залы, типичные для ахеменидской дворцовой архитектуры (Тирацян Г.А., 1964б, с. 75).

Строительная техника раннеармянского периода не имеет никаких принципиальных отличий от строительной техники урартского времени. В строительном деле использовались камень, сырцовый кирпич, дерево. В монументальных сооружениях цоколь выполнялся из тщательно отесанного камня, собственно стены — из сырца. В рядовых жилищах стены выкладывались либо из сырца, либо из колотого камня на глиняном растворе. Крепостные стены, как правило, имели наружный и внутренний футляры из достаточно тщательно отесанных каменных плит, пространство между ними заполнялось булыжником и щебнем. Колонны всегда делались из дерева. Деревянными, видимо, были и перекрытия.

Хозяйство. Характер хозяйственного развития в этот период исследован еще недостаточно. Можно полагать, что, помимо сельского хозяйства, были развиты гончарное производство, металлообработка, обработка камня и т. п. (Тирацян Г.А., 1971б, с. 464 сл.). В развитии некоторых отраслей ремесла, в частности металлургии и металлообработки, выявлена прямая преемственность между урартским и раннеармянским периодами (Тирацян Г.А., 1969, с. 87–106). Особенно высокого уровня достигли торевтика и ювелирное дело. Важную роль играли экономические связи. Через территорию юго-западной Армении проходила персидская «царская дорога», значительно интенсифицировавшая торговлю Армении с соседними странами (Манандян Я.А., 1954, с. 16–18).

Находки на территории Армении предметов иранского производства подтверждают этот вывод (Тирацян Г.А., 1973б, с. 91). Вполне вероятным представляется наличие экономических связей и с северной Месопотамией. Археологические материалы (афинская монета VI в. до н. э. из Зангезура; милетские монеты из Аринберда, произведения торевтики, найденные в ряде пунктов, а изготовленные в западной части Малой Азии; восточногреческий скарабей) говорят и о торговле с западом, особенно Грецией. Возможно также наличие торговых связей с живущими у Черного моря народами Предкавказья, в частности с синдами (Манандян Я.А., 1954, с. 13–15).

Орудия труда. Орудия труда представлены ножами, косами, топориками. Имеется несколько типов ножей: изогнутые (на рукоятках сохранились гвозди для закрепления накладок); с кольцевидной ручкой; с длинными прямыми клинками (верх которых представляет собой небольшие заостренные язычки, на которые насаживались рукояти); миниатюрные (с узким черенком для рукояти). Два первых типа — урартского происхождения (Мнацаканян А.О., Тирацян Г.А., 1961, с. 11). Лезвия кос обычно достаточно длинны, край их слегка изогнут (Есаян С.А., 1976, табл. 141). Маленькие двулезвийные топорики обычно считаются орудиями труда мастера, производившего бронзовые украшения (Карапетян И.А., 1974, с. 289). Видимо, к числу таких орудий труда необходимо отнести железные щипцы, бронзовый стержень, бронзовые формы.

Оружие (табл. XII), употреблявшееся в раннеармянское время, представлено находками наконечников копий, стрел, кинжалами, панцирными дисками и т. д. (Мнацаканян А.О., Тирацян Г.А., 1961, с. 69 сл.; Есаян С.А., 1969, с. 287 сл.). Наконечники копий делятся на два основных типа с подтреугольными и листовидными лезвиями. Первый тип имеет широкие аналогии на Переднем Востоке.

Среди наконечников стрел отчетливо различаются местная и скифская группы. Местные наконечники черенковые. Были найдены двуперые — бронзовые и четырехперый — железный. Скифские стрелы — дву- и трехперые с полой втулкой. Встречаются костяные наконечники (трехгранные), видимо, применявшиеся при охоте и в культовых церемониях.

Кинжалы имеют прямые или слегка изогнутые клинки с односторонней заточкой. Сохранились бронзовые ножны.

Зафиксированы два типа удил. Один — из бронзы с прямыми псалиями, отлитыми вместе с мундштучными звеньями, имеющими кольцевидные окончания и соединенные в середине при помощи круглой петли. Этот тип встречается на обширной территории от Ирана до Греции и датируется ахеменидским временем. Второй тип состоит из колец с изогнутыми в противоположные стороны концами прямыми псалиями. Наиболее близкие аналогии имеются во фракийских курганах IV–III вв. до н. э.

Керамика. Накопившийся за последние годы керамический материал, большей частью найденный в погребениях, позволяет решить ряд вопросов, связанных с его производством и классификацией (Мартиросян А.А., 1961, с. 139 и сл.; Мнацаканян А.О., Тирацян Г.А., 1961, с. 74 и сл.; Есаян С.А., 1976, с. 197 и сл.).

К первой группе относятся те типы сосудов, которые, бесспорно, генетически восходят к керамике урартского времени: карасы, кухонная посуда (горшки и миски), биконические сосуды с раструбообразным венчиком и ручками в виде небольших выступов, стаканчики.

Некоторые формы сосудов в настоящее время представлены только единичными экземплярами: вытянутый двуручный сосуд с профилированным туловом и раструбообразным венчиком (точно такой же сосуд изображен на рельефах Персеполя в руках армян, приносящих дань), двойные сосуды, фиалы (Тирацян Г.А., 1968в).

Видимо, самую распространенную группу керамики раннеармянского периода составляют кувшины. Одна из групп кувшинов отличается особенно устойчивыми признаками: светло-красный или светло-коричневый цвет, плоское дно, выпуклое тулово, сравнительно узкое цилиндрическое горло, расширяющийся раструбовидный венчик, круглая в разрезе дугообразная ручка. Часть кувшинов, изготовленных на гончарном круге, имеет тонкие стенки. Керамика этой группы впервые появляется только в раннеармянское время. Тогда же появляются и первые образцы раннеармянской расписной керамики (Есаян С.А., 1968, табл. V, 1; Мартиросян А.А., 1961, рис. 68). В большинстве случаев они относятся к IV в. до н. э. и синхронны найденным в Иберии расписным сосудам.

Украшения. Металлические украшения представлены главным образом гривнами, браслетами, фибулами, булавками, подвесками и т. д. (Мнацаканян А.О., Тирацян Г.А., 1961; Карапетян И.А., 1974, табл. IV; Есаян С.А., 1976, с. 145). Гривны изготовлялись из толстой проволоки с уплощенным широким окончанием или с крючковидными концами. Известно два их типа — витые и гладкие. Браслеты представлены несколькими типами. Некоторые из них повторяют урартские, некоторые появляются только в раннеармянское время. К числу последних относятся, в частности, «браслеты с выгибом». Видимо, прототипами бронзовых армянских браслетов являлись золотые ахеменидские браслеты (Amandry Р., 1958, табл. 8, 3). К первой же группе относятся браслеты из круглой в сечении проволоки со сходящимися, расходящимися и заходящими друг за друга концами, плоскими или змеиноголовыми. К ней же принадлежат и браслеты, изготовленные из широких бронзовых пластин с расходящимися концами, украшенные снаружи врезными параллельными линиями, кружочками с точечными углублениями в центре и т. д.

Большая часть бус — из стекла. Они имеют различную форму (чаще всего биконическую или шаровидную) и различный цвет (синий, зеленоватый, черный). Встречаются бусы с остатками позолоты. Каменные бусы редки.

Погребальный обряд. Для раннеармянского периода, как и для предшествующего ему урартского, характерно многообразие вариантов погребального обряда. Все варианты, засвидетельствованные в то время, существовали уже ранее. Чаще всего встречаются каменные ящики как для индивидуальных, так и для коллективных (до нескольких десятков) захоронений. В развалинах урартского города Тейшебаини находились каменные ящики овальной в плане формы, перекрытые плитами в виде ложного свода (Мартиросян А.А., 1961, рис. 3). В Кармир-блуре погребения содержали одиночные, в редких случаях парные костяки в скорченной позе на боку (как в захоронениях аборигенов урартского времени). Иногда встречаются и погребальные ложа (например, в Джирарте), очень похожие на те, которые употреблялись в VIII–VII вв. до н. э. (Мнацаканян А.О., Тирацян Г.А., 1961, с. 69; Есаян С.А., 1968, с. 82, 86).

Курган с кремацией обнаружен в местности Гезлу в Шамшадинских горах (Есаян С.А., 1965, с. 229 сл.). Погребение представляет собой круглую яму, в центре которой находилась яма меньшего диаметра. В ней была произведена кремация. Яма до уровня дна основной ямы заполнена золой, пеплом, углем. Основная же камера заполнена камнями. В ней находился и погребальный инвентарь (главным образом керамика).

Искусство (табл. XIII). Произведения искусства раннеармянского времени известны мало. Некоторое представление можно составить только о торевтике, ювелирном деле, глиптике. На территории Армении найдено довольно значительное число бронзовых, серебряных и золотых сосудов и украшений (Тирацян Г.А., 1969; Аракелян Б.Н., 1971). Особенно интересны ритоны — роговидные металлические сосуды, нижняя часть которых оформлена в виде фигурок грифона, козерога, лани, всадника и т. д. Эти предметы, стилистически составляющие одну группу, характеризуются некоторой скованностью, сочетанием схематичности с тенденцией к реалистической передаче ряда деталей. Наиболее близкие аналогии этим произведениям встречаются в ахеменидском искусстве, хотя отмечаются некоторые традиции и искусства Урарту.

Прекрасным образцом ювелирного искусства является пектораль, найденная в Армавире. Она имеет форму полумесяца, на концах ее — фигурки обращенных в противоположные стороны птиц. Между ними помещено схематизированное изображение трех деревьев. Нижняя часть пекторали окаймлена рядом чередующихся цветков и бутонов лотоса. Вся композиция передана при помощи инкрустации разноцветными камнями (синими, красными, белыми), вставленными в специальные ячейки.

В раннеармянское время были распространены резные камни: многогранники, скарабеоиды, каменные или стеклянные, воспроизводящие сцены охоты и единоборства, а также отдельных животных (Хачатрян Ж.Д., 1965; 1974; Тирацян Г.А., 1971б). Среди произведений глиптики выделяются две основные группы — привозные и местные. Местные характеризуются более суммарной трактовкой фигур, их скованностью и застылостью, несоразмерностью изображений, более грубой работой. Привозные относятся к числу так называемых греко-персидских резных камней, производившихся в западной части Малой Азии. Они отличаются более свободным расположением фигур, лучшей моделировкой и передачей деталей.

Нумизматические и эпиграфические материалы. Армения в рассматриваемое время не чеканила собственной монеты. На ее территории найдено небольшое число афинских монет VI в., милетских V в., ахеменидских VI–IV вв. до н. э. (Мушегян Х.А., 1975, с. 4 и сл.). Единственным эпиграфическим памятником является трехъязычная надпись Ксеркса II на Ванской скале.

* * *

Археологические материалы (правда, еще пока очень незначительные) позволяют выявить некоторые важные особенности развития культуры и политической истории Армении в VI–IV вв. до н. э. (Мнацаканян А.О., Тирацян Г.А., 1961, с. 80–83; Тирацян Г.А., 1964а, с. 77–78). Территория Армении была разделена ахеменидскими царями на две сатрапии. Видимо, центром XIII сатрапии являлся Ван, XVIII — Аринберд (Эребуни). В материальной и духовной культуре рядового населения были чрезвычайно сильны традиции предшествующего времени, в культуре же верхних слоев общества ощущаются теснейшие связи с основными центрами Ахеменидской державы.

Источники. Письменные данные по истории этого региона в первой половине I тысячелетия до н. э. практически отсутствуют. Только самый конец периода освещают грузинские средневековые сочинения «История царей» Леонтия Мровели и «Обращение Картли», анализ которых, однако, чрезвычайно сложен. Археологические источники для понимания процессов, происходивших на территории, занятой иберийскими племенами, довольно значительны. Они представлены как материалами раскопок поселений, так и некрополями.

Поселения этого периода были расположены на холмах и, как правило, развивались на тех же местах, что и в предыдущую эпоху, достигая иногда довольно внушительных размеров. Раскопки одного из таких поселений так называемого протогородского типа, возникшего еще во второй половине II тысячелетия до н. э. и просуществовавшего до VI в. до н. э., ведутся на западной окраине г. Тбилиси, на Дигомской равнине, на холмах Трелигореби, растянувшихся на 1,5 км. Особенно густо были заселены восточные склоны холмов. О большой плотности населения свидетельствует то, что жилые и хозяйственные комплексы непосредственно примыкают друг к другу, а перекрытие одного здания являлось двориком для жителей дома на верхней террасе за этим помещением (Абрамишвили Р.М., 1978, с. 19).

Описанный выше тип поселения характерен для всего II — первой половины I тысячелетия до н. э. Он обнаружен в Ховле (Мусхелишвили Д.Л., 1978а), Мцхета (Апакидзе А.М., Каландадзе А.Н. и др., 1978, с. 109–119), в окрестностях Уплисцихе (Хахутайшвили Д.А., 1964, с. 16–50).

Типичный пример развития такого поселения представляет собой Ховлегора (около станции Гракали, на правом берегу р. Куры). Раскопками (1954–1961 гг.) вскрыт мощный культурный слой, состоящий из восьми строительных горизонтов, на основе которых прослеживается жизнь поселения с XV в. до н. э. до IV в. до н. э. Установлено, что первоначальное поселение возникло на искусственном холме, огороженном каменной оградой. С XII в. до н. э. поселение постепенно располагается вокруг этого холма, принявшего функцию цитадели и места отправления культа, и отделяется от него глубоким рвом и несколькими поясами мощных каменных оград. Недалеко от поселения возникает участок для керамического производства (Мусхелишвили Д.Л., 1978а).

К VI в. до н. э. упомянутые выше крупные поселения приходят в упадок или прекращают существование. На большинстве из них фиксируются следы насильственных разрушений и сильных пожаров. Трудно сейчас объяснить причину этих кризисных явлений, нашедших отражение в археологических материалах. Во всяком случае, на хорошо изученных памятниках явно фиксируются определенные лакуны для конца VI и первой половины IV в. до н. э. Так, например, на Самтаврском могильнике с VI в. резко сокращается число погребений, а для V–IV вв. до н. э. они пока почти полностью отсутствуют. То же самое наблюдается и в районе Трелигореби. Огромное поселение с весьма обширным могильником, в том числе с богатыми захоронениями в деревянных или каменных склепах, отличающимися обилием оружия и предметов высокохудожественного достоинства, следами сложного заупокойного ритуала (Абрамишвили Р.М., 1978), с VI в. до н. э. также приходит в полный упадок (жизнь восстанавливается лишь с позднеэллинистической эпохи).

Однако вышесказанное вовсе не означает полного повсеместного опустошения. Так, например, в V в. до н. э. все еще полнокровная жизнь продолжалась на поселении Ховлегора, как об этом свидетельствует разнообразный археологический материал горизонта «Ховле II». Однако анализ материала позволяет говорить и о культурных инновациях (начавшихся уже в VI в. до н. э.). Появляются новые формы красноглиняной керамики: «чайникообразные сосуды» — одноручные кувшины с трубчатым носиком на тулове, остродонные сосуды, фляги, резко профилированные фиалы и др. (Мусхелишвили Д.Л., 1978а, с. 50–55). Совершенно аналогичная керамика представлена и в погребениях V в. до н. э. в юго-восточной Грузии (Давлианидзе Ц.О., 1978, с. 6). Их появление объясняется усилившимися торгово-экономическими и культурными связями с ахеменидским миром (Мусхелишвили Д.Л., 1978а, с. 93–97).

В VI–V вв. до н. э. интенсивная жизнь протекает в юго-восточном районе Иберии (так называемом Квемо Картли). О густоте населения свидетельствует серия погребений, открытых почти во всех селениях этой области (Куфтин Б.А., 1941, с. 34–64; Давлианидзе Ц.О., 1977; Абрамишвили Р.М., Гугуашвили Н.И., Казиани К.К., 1980).

Архитектура. Фортификация. Характер застройки возникающих в начале I тысячелетия до н. э. поселений (некоторые исследователи, например Д.А. Хахутайшвили, 1973, считают их городами) определяется следующими чертами: центр поселения представлял собой укрепленную возвышенность, на которой (как считается) находились общинные святилища и проживала общинная аристократическая верхушка. Фортификационная система была представлена широким рвом и стеной, построенной из камня, дерева или кирпича-сырца. Вокруг укрепленной части поселений находилась неукрепленная, где, видимо, проживали рядовые члены общин (Хахутайшвили Д.А., 1973, с. 179). Исследованиями зафиксированы также специальные кварталы ремесленников, располагавшиеся на некотором удалении (иногда весьма значительном) от основного поселения. Их обитатели занимались одним или несколькими видами ремесла (гончарное дело, металлургия, металлообработка и т. п.) (Хахутайшвили Д.А., 1966, с. 67–72, 125–142; 1973, с. 182).

Жилища выявлены на холмах Трелигореби (в окрестностях Тбилиси). Они представляли собой однокомнатные полуземлянки с плоским перекрытием. В некоторых помещениях сохранились остатки опорных деревянных бревен. Стены жилищ, возведенных из рваных камней и булыжников на глиняном растворе, изнутри были оштукатурены глиной. В каждом доме обнаружены печи, рядом с которыми обычно находились невысокие площадки с жертвенниками разных форм. В хозяйственных помещениях, иногда непосредственно примыкавших к жилым комнатам, найдены закопанные в землю большие глиняные сосуды для хранения вина, уксуса и других сельскохозяйственных продуктов.

Основой экономики иберийских племен было сельское хозяйство. Видимо, достаточно высокого уровня развития достигло и ремесло. Во всяком случае, засвидетельствованы гончарство, металлургия, металлообработка, ювелирное дело и т. д. (Хахутайшвили Д.А., 1966, с. 62–72, 125–142). Любопытны гончарные круги, аналогичные урартским (Мусхелишвили Д.Л., 1978а, с. 44–48). Известны керамические обжигательные печи.

Орудия труда и оружие (табл. XIV) обнаружены главным образом при раскопках некрополей: железные топоры нескольких типов (в основном с молоткообразным четырехгранным обухом); ножи, из которых наиболее часты согнутые, малых размеров; железные мечи с широким лезвием; акинаки; железные наконечники копий с открытой трубчатой втулкой, различающиеся формой лезвий (длинные, с резко выделенным посередине ребром; листовидные или удлиненно-треугольной с низким центральным ребром); «штыковидные» наконечники копий; костяные, бронзовые и железные наконечники стрел (главным образом втульчатые бронзовые трехлопастные «скифских типов») (Абрамишвили Р.М., 1957, с. 125–127).

Керамика (табл. XV) как по форме и орнаментации (врезной и лощеный геометрический рисунок), так и технологии (черного или темно-серого обжига) продолжает традиции предыдущей эпохи. Вместе с тем с конца VII и в VI в. до н. э. появляется красноглиняная, покрытая красной же краской керамика (местное производство которой доказывается открытием гончарных обжигательных печей), несущая, однако, новые черты, порожденные влиянием урартских традиций. Это большие пифосы с характерным треугольным в сечении горлом и плоским венчиком, украшенные рельефным пояском в виде крученой веревки; безручные кувшины с сигарообразным корпусом; кувшины с трегубым венчиком; глубокие миски и чаши с вогнутым внутрь венчиком или открытые; профилированные фиалы, гончарный круг (совершенно аналогичный урартским, найденным в Кармир-блуре и Кайалыдере) и др. (Мусхелишвили Д.Л., 1978а, с. 44–48). Их появление объясняется инфильтрацией в местную среду новых этнических масс, находившихся под воздействием урартской культуры (Мусхелишвили Д.Л., 1978а, с. 66; 1978б, с. 90–92; Давлианидзе Ц.О., 1977).

Украшения известны главным образом по находкам в некрополе: бронзовые фибулы, бронзовые и серебряные «лучеобразные серьги», перстни, колокольчики; браслеты, на концах которых находились стилизованные изображения животных, в основном змей; сердоликовые, агатовые, янтарные, стеклянные и пастовые бусы различной формы.

Погребальный обряд. Основным типом погребений в начале исследуемого периода, как и в предыдущую эпоху, были грунтовые, иногда с каменной насыпью. Покойники уложены в скорченном положении. В южных районах восточной Грузии в этот период уже встречаются каменные ящики, составленные и перекрытые плоскими плитами (Куфтин Б.А., 1941, с. 48–51). Позднее (ориентировочно с V в. до н. э.) ведущим типом становятся каменные ящики, каждая из стенок которых выложена обычно из двух-четырех каменных глыб, перекрытых цельной плитой (или 2–3 камнями). Длина колеблется от 90 до 150 см, ширина — от 50 до 130 см. В большинстве случаев погребения ориентированы с востока на запад. Покойников укладывали на правом или левом боку с сильно скорченными верхними и нижними конечностями. В качестве погребального инвентаря в могилы помещали оружие (копья, мечи, ножи, топоры, стрелы), украшения, керамику.

От обычных отличаются погребения, принадлежащие, по всей видимости, представителям племенной знати, обнаруженные в Хеви (Цитланадзе Л.Г., 1976), Ахалгори (Смирнов Я.А., 1934), Конгаети (Гагошидзе Ю.М., 1964) и Алгети (Куфтин Б.А., 1941, с. 34–41; Давлианидзе Ц.О., 1976). Погребальный обряд здесь тот же самый, что и в рядовых погребениях, а отличия заключаются в характере инвентаря. В могилах найдено большое количество золотых и серебряных украшений (шейные гривны, ожерелья, серьги, височные украшения, перстни, бляхи, серебряные и бронзовые сосуды и т. д.).

* * *

Первая половина I тысячелетия до н. э. на территории восточной Грузии — время изживания первобытнообщинных отношений. Формирование поселений с цитаделями, наличие социальной и экономической дифференциации общества, выявляемой благодаря исследованиям некрополей, — свидетельства этого процесса. Конец V в. и первая половина IV в. до н. э. на описываемой территории знаменуется оформлением отдельных территориально-административных единиц, во главе которых становится местная родовая аристократия. Центры этих новых социально-политических образований локализуются в ущельях рек. Процесс становления классового общества и государства ускоряется благодаря контактам с Ахеменидской державой, в зависимости от которой, видимо, находились племена Иберии.

Племена на территории Азербайджана. (Д.А. Халилов).

На территории Азербайджана в первой половине I тысячелетия до н. э. существовали, по всей видимости, несколько союзов племен. Практически полное отсутствие письменных свидетельств для этого периода резко повышает роль археологических материалов (рис. 5).

Рис. 5. Памятники раннего железного века Азербайджанской ССР. Составитель Дж. Халилов.

а — древнее поселение.

1 — Мингечаур; 2 — Сарытепе (Казахский район АзССР); 3 — могильник у с. Казахбейли; 4 — Тойратепе; 5 — Шомутепе; 6 — поселение и могильники (Ханларский район); 7 — могильники Кедабекского района; 8 — могильники Дашкесанского района; 9 — Ходжалинские курганы; 10 — грунтовые погребения Варданлы; 11 — Каратепе; 12 — могильники и поселения Апшерона; 13 — Кюльтепе; 14 — Арчадзорские курганы; 15 — Шамхорские грунтовые погребения.

Поселения. На территории Азербайджана зафиксированы поселения двух типов — укрепленные и неукрепленные. Укрепленные поселения (так называемые циклопические сооружения) особое распространение получили на Малом Кавказе и в Нахичевани. До недавнего времени функциональное назначение «циклопических сооружений» было объектом дискуссий. Их считали культовыми сооружениями, опорными пунктами на торговых путях, укреплениями-убежищами для населения и скота и т. д. (Мещанинов И.И., 1932, с. 68; Джафарзаде И.М., 1938, с. 51–52; Абилова Г.А., 1953, с. 12; Халилов Дж. А., 1959, с. 43 и т. д.). Раскопки последних лет показали, что они представляют собой укрепленные стенами поселения (Кесаманлы Г.П., 1972, с. 70–73). Эти поселения занимали, как правило, возвышенности. Размеры их зависели от величины холма. Иногда рядом с укрепленным поселением существовало и неукрепленное (например, «Пир калагасы» в 1,5 км от Кедабека, на горе Магара-Даг — Халилов Дж. А., 1959, с. 28). Укрепленные поселения встречены и в предгорной, низменной полосе; например, Ханларское поселение 1 площадью 63 га (Гуммель Я.И., 1940а, с. 80–102; Нариманов И.Г., 1958, с. 45–47).

Неукрепленные поселения зафиксированы в ряде мест Азербайджана — Мингечауре (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959), в Казахском районе — Сарытепе, Казахбейли, верхние слои Тойретепе, и Шомутепе и др. (Халилов Дж. А., 1958; 1960а; Нариманов И.Г., 1959; Нариманов И.Г., Халилов Дж. А., 1962), Ханларском районе (Гуммель Я.И., 1940а); Нахичевани (Абибуллаев О.А., 1959), Физулинском районе, на Апшероне (Асланов Г.М., 1965) и других местах. Эти поселения почти всегда занимали поверхность холмов и иногда территорию вокруг них. Поверхность холмов предварительно выравнивалась. Обычно в больших поселениях наиболее возвышенные части холма заселяли представители привилегированных слоев общества.

Фортификация. «Циклопические сооружения» не имели регулярного плана, их планировка целиком зависела от конфигурации холма и рельефа местности. Стены обычно выкладывались из массивных бутовых камней без применения связующего раствора. Сохранившаяся высота их 1,5–2 м (один-два ряда камней). На Ханларском поселении 1 с одной из сторон располагался вал (сохранившиеся размеры: высота 1,3 м, ширина 6 м), с трех других — каменные стены.

Застройка. Строительная техника. Архитектура. Археологические исследования выявили жилища (различных типов), хозяйственные сооружения, дворцы, и т. д. Жилища делали как в виде полуземлянок, так и в виде наземных построек. В основном они имели размеры 20–25 кв. м, иногда встречаются более 35–40 кв. м. В плане они, как правило, прямоугольные. Фундаменты выкладывались из камня-булыжника, стены — из сырцового кирпича или битой глины. Крыши были одно- или двускатные. Их делали из жердей, соломы, камыша, а затем обмазывали глиной, перемешанной с соломой. Стены и пол также обмазывали глиной. Полы предварительно утрамбовывали. В Мингечауре исследовали прямоугольные или трапециевидные в плане полуземлянки. Наземные части их были выполнены из камыша и прутьев. Стены также обмазаны глиной с примесью соломы. Сверху полуземлянки покрывали односкатной кровлей, состоящей из жердяного наката, покрытого камышом, ветками, сухой травой, присыпанной землей и обмазанной глиной (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959). В каждом жилище у стены (иногда в середине, ближе к двери) располагались углубленные в землю очаги. Один раз встречена прямоугольная печь, сложенная из камней-булыжников. Она имела округлое углубление, завершающееся внизу продольным каналом-поддувом (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 41).

Видимо, жилищем представителя родовой знати является многокомнатный дом, обнаруженный в нижних слоях Каратепе (Исмизаде О.Ш., 1962,с. 171–217). Стены его выложены из квадратного сырцового кирпича (42×42×14, 42×42×12, 38×38×12, 36×36×14, 32×32×14 см и т. д.) на глиняном растворе. В стенах помещений обнаружены как дверные, так и оконные проемы. Полы были тщательно обмазаны глиной с примесью соломы и заглажены. Найдены также каменные базы деревянных колонн, остатки тандыров, многочисленных хозяйственных и мусорных ям.

Хозяйственные и подсобные помещения идентичны по планировке и способам строительства жилым. В них чаще всего находились врытые в землю хозяйственные кувшины (кюпы), в которых хранились пищевые припасы.

Видимо, зданием дворцового типа является сооружение, выявленное в верхних слоях Сарытепе (Нариманов И.Г., 1960б, с. 162, 163) (табл. XVI). К сожалению, значительная часть его разрушена при земляных работах. Остатки позволяют реконструировать план здания. Внутренняя часть включала зал площадью около 300 кв. м., в котором обнаружены каменные базы колонн «персеполитанского» типа. Зал окружен 12 комнатами, выход из него был на восток, во внутренний двор, окруженный в свою очередь 23 комнатами и 9 четырехугольными башнями. Главный вход во дворец находился в восточной стене и фланкировался двумя башнями. Стены имели ширину до 1,3 м, были выполнены из сырцового кирпича (36×36×12, 36×36×14 см), возведены на фундаменте из камня-булыжника (высота 0,5 м). Они оштукатурены глиной (с примесью соломы), сохранились остатки побелки. Комплекс датируется серединой I тысячелетия до н. э., самые близкие аналогии ему — в архитектуре ахеменидского Ирана. По мнению некоторых исследователей, он представляет собой резиденцию сатрапа (Тирацян Г.А., 1964б, с. 3).

Хозяйство. Основой экономики племен Азербайджана являлось земледелие. Из зерновых возделывались пшеница, ячмень, просо (Бунятов Т.А., 1957, с. 59; Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 122–124; Мустафаев И.Д., 1955, с. 33–34). Землю обрабатывали деревянным плугом и сохой, использовались также железные и костяные мотыги. При сборе урожая применяли железные серпы (Казиев С.М., 1947, с. 143). Молотьбу производили при помощи тягловой силы, о чем свидетельствуют найденные при раскопках молотильные доски (Гуммель Я.И., 1949, с. 55). Зерно хранилось в ямах и больших глиняных кувшинах (кюпах). Было развито и садоводство. При раскопках обнаружены косточки персика, граната, черешни, алычи, винограда, грецкие орехи, фундук, миндаль (Гуммель Я.И., 1940а, с. 110; Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 124–125). Об этом же свидетельствуют и находки садовых орудий (секачи, серповидные ножи и т. п.). О наличии виноградарства можно судить по остаткам затвердевшего вина (Негруль Л.М., 1960), а также косточек винограда (найдены на Сарытепе) (Нариманов И.Г., 1960б, с. 34; Халилов Дж. А., 1960а, с. 69). Археологические материалы позволяют также говорить о развитии скотоводства (Бунятов Т.А., 1957), особенно овцеводства.

В первой половине I тысячелетия до н. э. на территории Азербайджана происходит значительный подъем ремесла, особенно металлургии и металлообработки. К сожалению, о характере и уровне их развития можно судить главным образом на основании изучения предметов, найденных при раскопках, так как сами мастерские еще археологически не выявлены. Отметим находку каменной формы для изготовления бронзовых топоров-тесел в Мингечауре (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959) и каменных форм для отливки боевых топоров (Hummel J., 1933, с. 233; Нариманов И.Г., 1958, с. 132).

Не подлежит сомнению высокое развитие гончарного ремесла. В районе Мингечаура были обнаружены четыре одноярусные гончарные печи, датированные началом I тысячелетия до н. э. (Ионе Г.И., 1951, с. 77). О ткачестве свидетельствуют остатки тканей, многочисленные пряслица из глины, камня и кости, грузила для ткацких станков, В Мингечауре обнаружены предметы с остатками льняных и шерстяных тканей на них (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 152–154). Производились также войлок и циновки. Можно думать, что существовали кожевенное производство, деревообработка, обработка камня, кости и т. д.

Археологические материалы говорят и о наличии экономических связей с окружающими странами. Судя по этим материалам, основную роль играли связи с Передним Востоком. При раскопках обнаружены: глазурованные сосуды, цилиндрические печати (с характерными для Передней Азии сюжетами), некоторые золотые изделия, кинжалы так называемого переднеазиатского типа, бусы из камня, стекла и пасты, в том числе агатовая бусина с клинообразной надписью (Мещанинов И.И., 1926), изделия из перламутра и предметы, инкрустированные перламутром, золотом и слоновой костью, изделия из олова и т. п. (Джафаров Г.Ф., 1978). Некоторые привозные вещи явно поступали из очень отдаленных районов — Египта, Палестины, Индии (Джафаров Г.Ф., 1978).

Орудия труда (табл. XVII). Для производства орудий труда использовались железо, бронза, камень, кость. Из железа изготовлялись лемехи для плугов, серпы, ножи, ножницы, секачи, из бронзы — широко распространенные в то время клиновидные топоры-тесла. Последние применялись для обработки дерева (Куфтин Б.А., 1944, с. 33), кожи (Ниорадзе Г.К., 1947, с. 189), а также при земляных работах (Халилов Дж. А., 1959, с. 42).

Широко использовались бронзовые однолезвийные черенковые ножи с утолщенной спинкой и двулезвийные с закрепленным концом и овальным отверстием на конце. Рукоятки этих ножей были деревянными или костяными. Из бронзы изготовлялись шилья, иглы, крючки.

Некоторые орудия труда оставались каменными, например мотыги, сделанные из речных голышей. Каменными были зернотерки, ступы, песты и т. д.

Оружие. Конское снаряжение (табл. XVIII). Оружие племен Азербайджана изготовлялось в описываемый период как из бронзы, так и из железа. Мечи в основном бронзовые. Они длинные, с широким клинком. На клинке часто вырезаны фигурки коз, змей, изредка вставлены камни. Часть мечей имеет железный клинок и бронзовую рукоять. Длина их 72–75 см (Халилов Дж. А., 1958, с. 35). Судя по остаткам дерева, их носили в деревянных ножнах, обтянутых кожей.

Основное место в вооружении племен Азербайджана занимали бронзовые и железные кинжалы. Часто встречаются цельнолитые бронзовые кинжалы с язычком для насадки деревянной или костяной ручки, завершающейся ажурной бронзовой головкой, реже — цельнолитые бронзовые без язычка, имеющие специальные выемки на ручке для крепления деревянных или костяных накладок. Железные кинжалы по форме напоминают бронзовые первого типа.

Одним из основных видов оружия были копья с деревянным древком и бронзовыми или железными наконечниками. Бронзовые наконечники представлены двумя разновидностями: 1) с раскрытой трубчатой втулкой; 2) с плоскими и широкими краями, листовидной формы, снабженные конусообразной втулкой с одним или двумя отверстиями для крепления древка. Железные наконечники повторяют формы бронзовых. В качестве оружия использовались и топоры-секиры, засвидетельствованные многочисленными находками как самих топоров, так и каменных форм для их отливки (Нариманов И.Г., 1958, с. 132; Халилов Дж. А., 1958, с. 14–15; Hummel J., 1933, с. 233, рис. 29). Были известны и боевые вилы, изготовлявшиеся как из бронзы (часто), так и железа (редко). Втулка двузубых вил обычно расширяется внизу, иногда украшена рельефными выступами или головками хищников.

При раскопках найдено большое количество наконечников стрел. Они представлены двумя типами: «закавказским» и «скифским». «Закавказские» — черенковые, треугольной формы, с острыми опущенными краями. Они употреблялись с конца II тысячелетия до н. э. до середины I тысячелетия до н. э. «Скифские» — трехгранные, втульчатые, с резко выраженными гранями, на некоторых втулках имеются шипы (Ионе Г.И., 1953, с. 81–93; Халилов Дж. А., 1971, с. 186).

Распространение наконечников этого типа связывают главным образом с нашествием скифов на Кавказ. Высказывается также мнение о том, что они могли появляться и из Мидии (Пиотровский Б.Б., 1949, с. 124; Ионе Г.И., 1953, с. 86). Встречаются наконечники стрел, сделанные из кости: граненые, имеющие в сечении форму ромба с удлиненными углами и втульчатые круглого сечения с утолщением у конца острия (Ионе Г.И., 1953, с. 81–98). Единственным экземпляром представлен тип железного наконечника с язычком на конце для насадки на деревянный черенок (Ивановский А.А., 1911).

Защитный доспех известен плохо. Найдены металлические пластинки, которые, как считают, являлись умбонами щитов (Халилов Дж. А., 1959, с. 109–111).

Эпоха раннего железного века характеризуется появлением двухъярусных удил (Минкевич-Мустафаева Н.В., 1962, с. 115). Характерные образцы этих удил — без псалий, жгутовые; с пластинчатыми крючковатыми псалиями; с напускными прямыми стержневыми псалиями — обнаружены в Мингечаурских курганах (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 96, табл. XXXIX).

Керамика (табл. XIX). Глиняные сосуды в основном были изготовлены на гончарном круге, реже — от руки. Они черного или бурого цветов. По способам орнаментации делятся на следующие группы: сосуды, имеющие белую инкрустацию на поверхности, и сосуды темного цвета, орнаментированные врезными линиями и лощением.

Первая группа представлена чашами с высокими краями, кувшинами с невысоким трубчатым горлом и округлым венчиком, а также некоторыми другими типами. Для этой группы характерен орнамент в виде волнистых линий, штрихов, треугольников, точек, меандров, примитивных фигур животных и т. д. Керамика описываемой группы распространена главным образом в западном Азербайджане (Нариманов И.Г., 1958, с. 99–100; Халилов Дж. А., 1959, с. 76–80).

Во вторую группу входят горшки с двумя или одной ручкой, миски, кружки, кувшины с трубчатым горлом и круглым, реже трехлепестковым, венчиком, зооморфные и антропоморфные сосуды, вазы, сосуды в виде сапожков и т. д. (Халилов Дж. А., 1959, с. 85–89; Нариманов И.Г., Халилов Дж. А., 1962; Казиев С.М., 1949, с. 20; Голубкина Т.И., 1951, с. 103–140). Самой распространенной формой среди этой группы являются горшки. Они, вероятно, использовались для варки пищи. Орнамент состоит из вдавленных линий белого цвета. Кувшины имеют одну или две ручки, иногда ручки имитируют головки животных. Поверхность лощеная, орнамент состоит из врезных и лощеных зигзагообразных, сетчатых линий, лепных пуговок и фигурок. Миски имеют различные размеры, поверхность их ровная, без орнамента, дно плоское, края изгибаются наружу. На внутренней поверхности некоторых мисок — орнамент, нанесенный при помощи сильного лощения в виде кружков, расходящихся лучистых линий и т. д. Сосуды для хранения продуктов (кюпы) двух типов — широкогорлые и узкогорлые, обычно серого цвета.

Бытовая утварь. Одежда (табл. XX). Посуда изготовлялась не только из глины. Иногда материалом для ее производства служил камень. Каменные сосуды имели следующие формы: маленькие горшкообразные сосуды с крышкой, вазы на украшенной спиральным орнаментом ножке, неглубокие тарелки с ручкой в виде бараньей головки и т. д. (Казиев С.М., 1949, с. 23–24; Халилов Дж. А., 1959, с. 89–91; Исмаилов Г.С., 1973, с. 90–101). Для помола зерна использовали каменные зернотерки в основном ладьевидной формы. Известны также каменные ступки. Из глины изготовляли переносные очаги, очажные подставки и т. п. Ткани, использовавшиеся для пошива одежды, практически до нас не дошли. О покрое одежды дают некоторое представление изображения людей на бронзовых поясах (Халилов Дж. А., 1962, с. 79, 82, 86). При раскопках встречено некоторое количество фибул и пуговиц.

Украшения изготовляли из бронзы, сурьмы, полудрагоценных камней. Большое распространение получили цельнолитые браслеты с сомкнутыми или несомкнутыми концами и с рубчатой поверхностью. Встречаются также браслеты, между концами которых вставлена большая круглая сердоликовая бусина. Височные кольца изготовлялись из бронзовой проволоки; их носили подвешенными на металлической цепочке или ремешке. Пояса и венчики делали из листовой бронзы. Пояса очень часто покрывали сложным чеканным орнаментом (геометрические формы и изображения животных). Серьги, обычно бронзовые, снабжены иногда ажурной прорезной подвеской-шариком. Некоторые подвески из сурьмы имеют на лицевой стороне сложный геометрический орнамент.

Погребальные памятники и обряд захоронения. Ведущими типами погребальных памятников в эпоху раннего железного века являются курганы, каменные ящики и грунтовые погребения. Захоронения покойников под курганами — обряд, широко распространенный на данной территории в предшествующие эпохи. Насыпь курганов земляная, каменная и смешанная. Под ними встречаются могилы, врытые в грунт, гробницы в виде каменных ящиков и могильные камеры, покрытые бревенчатым накатом (Рёсслер Э., 1905, с. 15–18; Гуммель Я.И., 1931; 1939, с. 65–66; 1940б, с. 8–69; Джафарзаде И.М., 1941; Казиев С.М., 1949; Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с 90–98; Нариманов И.Г., 1958, с 44–47; Халилов Дж. А., 1959, с. 46–60). Курганы с земляной насыпью — круглые или овальные в плане. Высота их различна. Под пятью курганами, обследованными в Мингечауре, оказались прямоугольные грунтовые камеры длиной около 10 м, шириной 6–7 м и глубиной 2,5–4,5 м. Пол, часть стен покрыты циновками. Камеры перекрыты толстыми балками, опиравшимися на подпорные столбы. В курганах находился богатый инвентарь, покойника сопровождали и лошади, число которых иногда доходило до шести (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 102–114). Курганы с земляными насыпями, исследованные в других районах Азербайджана, дали почти аналогичную картину (Кушнарева К.Х., 1957, с. 147). Наиболее ярким примером курганов с каменной насыпью может служить Ходжалинский курган 11. Здесь под насыпью находился каменный ящик, в котором лежал погребенный. Среди инвентаря — агатовая бусина ассирийского царя Ададнинари II (807–788 гг. до н. э.) (Пассек Т.С., Латынин Б.А., 1926, с. 53–66; Мещанинов И.И., 1926, с. 107–111; Джафарзаде И.М., 1941, с. 15–26). Из курганов со смешанной каменно-земляной насыпью особенно полно исследованы Арчадзорские курганы (Кушнарева К.Х., 1957, с. 136–137). Под насыпью в каменных ящиках больших размеров находились коллективные захоронения. Один из костяков вытянут, а остальные (видимо, сопровождавшие его) в сидячем положении. В ящике — богатый погребальный инвентарь: керамические сосуды (лепные и изготовленные на гончарном круге), бронзовые предметы (кинжалы, мечи, удила, наконечники стрел, боевые вилы, секира, украшения и т. д.).

Наиболее распространенными, однако, были погребения без курганных насыпей (в каменных ящиках и грунтовых могилах). Каменные ящики обследованы в нагорных и предгорных районах Малого Кавказа, в Нахичеванской АССР, Нагорном Карабахе, на Апшероне и других районах Азербайджана (Гуммель Я.И., 1939, 1940а; Кесаманлы Г.П., 1965, с. 32–41; Алекперов А.К., 1960, с. 249–262; Абибуллаев О.А., 1961, с. 27–37; Джафарзаде И.М., 1948, с. 83). Каменные ящики сооружались из необтесанных плит известняка и сверху покрывались такими же плитами. Они имели различные размеры. В каменном ящике обычно находился один погребенный. Положение костяка могло быть самым различным (вытянут, на спине; скорченный на правом или левом боку; изредка в сидячем положении). В нахичеванских каменных ящиках обычно вместе с погребенным захоронена лошадь. Инвентарь состоит, как правило, из керамических сосудов, оружия, украшений.

Грунтовые могилы также достаточно обычны. Они обнаружены в Мингечауре (Казиев С.М., 1949, с. 9–43; Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959), Варданлы (Казиев С.М., 1962а, с. 217), Казахском (Халилов Дж. А., 1958, с. 29–40), Шамхорском (Кесаманлы Г.П., Джафаров Г.Ф., Гусейнов М.А., Асланов Г.Г., 1978, с. 25–26) и других районах. Все могилы четырехугольные в плане (иногда с округленными углами), засыпаны землей, захоронения в них — одиночные, скорченные (на правом боку) или вытянутые, головой чаще всего ориентированы на северо-запад. Погребальный инвентарь состоит из керамики, оружия и украшении.

Культовые предметы и сооружения. Единственным сооружением, которое можно определить как культовое, видимо, является сооружение, обнаруженное на Сарытепе у г. Казаха (Халилов Дж. А., 1960, с. 69–70; Нариманов И.Г., 1959; 1960б). Здание имеет площадь 41,1 кв. м, перекрыто двускатной крышей. Приблизительно в середине здания находится своеобразный алтарь с глинобитными низкими стенами. С восточной стороны стена сравнительно низкая, с западной — более высокая с тремя низкими глиняными столбиками. В середину каждого из них вставлены шесты, обмазанные глиной. Снаружи и западная стена, и столбики покрыты лепными узорами в виде переплетенных солярных знаков. Все они обожжены. Рядом находились грубо вылепленные из глины фигурки: голова безрогого барана и двойная голова (на одной шее) — барана и кабана. Вокруг алтаря и вдоль северной и южной стен имеются полукруглые углубления, в которых стояли сосуды с продуктами. На полу обнаружены различные сосуды, в том числе своеобразный сосуд: два сообщающихся кувшина с изображением змеи на ручке.

Видимо, связаны с культом и глиняные штампы — пинтадеры (Халилов Дж. А., 1960а, с. 73; Нариманов И.Г., Халилов Дж. А., 1962, с. 6; Нариманов И.Г., 1973, с. 114–130). Рабочая часть штампов круглая или прямоугольная. Основу почти всех изображении на ней составляет свастика, выполненная нарезными желобчатыми линиями. Пинтадеры (за одним исключением) имеют прямую ручку (Нариманов И.Г., 1973, с. 119). Функциональное назначение сосудов — объект дискуссий. Их считали знаками собственности (Асланов Г.М., 1953, с. 563), печатями для опечатывания складов, зерновых ям, кюнов и т. д. (Казиев С.М., 1962а, 156, 170). Более предпочтительным является мнение о том, что они использовались для орнаментации священных хлебцов (Нариманов И.Г., 1973, с. 130).

Видимо, культовое назначение имеют некоторые сосуды — зооморфные, антропоморфные, сообщающиеся.

Предметы искусства. Высокого уровня достигло прикладное искусство. Самыми яркими образцами его являются бронзовые пояса (Халилов Дж. А., 1963, 68-108). Они украшены как геометрическим орнаментом, так и сюжетными изображениями. Чаще всего воспроизводились сцены охоты, борьба человека со львом, телега, запряженная волами, отдельные животные (олени, львы), птицы, змеи, фантастические животные. К сожалению, семантика этих изображений еще не исследована. Уникальными образцами прикладного искусства могут считаться также зооморфные и антропоморфные керамические сосуды с животными и птицами; ручки и носики сосудов завершались изображением головы человека или животного.

* * *

Рассматриваемая эпоха в истории племен, населявших в древности территорию Азербайджана, исследователями обычно определяется как время разложения первобытнообщинных отношений, канун становления классового общества и государства. Одной из форм проявления этого процесса явилось создание племенных союзов. Важную роль играли и внешние факторы: становление в непосредственной близости от рассматриваемой территории сначала государства Урарту и несколько позднее — Манну, Мидии, ахеменидского Ирана, а также движение скифских племен с севера не могли не сказаться на социально-экономической и политической ситуации в восточном Закавказье.

Еще на рубеже II–I вв. до н. э. большая часть Колхиды вошла в состав Понтийского царства (Лордкипанидзе Г.А., 1970), но после окончательного поражения Митридата VI Евпатора, нанесенного ему римлянами (63 г. до н. э.), Колхида становится зависимой от Рима (Меликишвили Г.А., 1959, с. 331–333; Ломоури Н.Ю., 1968). Начинается новый этап в истории страны и развитии ее материальной культуры (см. рис. 1).

С установлением римского политического влияния на колхидском побережье Черного моря строятся римские крепости для постоянных гарнизонов, появившихся в Колхиде не ранее 80-х годов I в. н. э., после размещения императором Веспасианом двух легионов — XII Фульминанта и XV Аполлинарис в Каппадокии, командованию которых подчинялись и гарнизоны Колхиды (Левкинадзе В.А., 1965).

Первые века н. э. в то же время — период образования новых местных политических единиц, среди которых ведущее место занимало Лазское царство, позже (с IV в. н. э.), распространившее свое политическое влияние почти на всю западную Грузию — древнюю Колхиду (Меликишвили Г.А., 1959, с. 363–390; Ломоури Н.Ю. 1968). IV в. н. э. является поворотным в истории Колхиды. В это время основная часть римских гарнизонов была эвакуирована.

Источники. Важнейший источник для римского периода истории Колхиды — сочинение Флавия Арриана «Перипл Понта Евксинского», значение которого определяется тем, что в нем сообщаются сведения о приморских городах Колхиды, собранные римским администратором во время посещения этих мест (см.: Инадзе М.П., 1968, с. 90 сл.). Некоторые сведения содержатся и у ряда других авторов римского времени: Плиния, Клавдия, Птолемея, Иосифа Флавия (Инадзе М.П., 1968, с. 86 сл.). Значительную ценность имеют материалы авторов позднеантичного и ранневизантийского времени: Зосимы, Аммиана Марцеллина, Прокопия Кесарийского (Инадзе М.П., 1968, с. 227 сл.). Некоторую крайне отрывочную информацию содержат немногие, как правило, плохо сохранившиеся эпиграфические памятники. Археологические материалы получены главным образом из раскопок римских укрепленных пунктов на колхидском побережье: Себастополиса (бывшей Диоскурии), Питиунта и др. Для глубинных районов основные археологические материалы дала серия богатых погребений или «кладов» (большей частью также являющихся погребальными комплексами) в различных областях Колхиды: в Клдеети (Ломтатидзе Г.А., 1957), Тагилони (Амиранашвили А.И., 1935), Саргвеши (Tschubinaschwili G., 1925), Гонио (Лордкипанидзе О.Д., Микеладзе Т.К., Хахутайшвили Д.А., 1980), Цихисдзири (Хоштариа Н.В., 1962) и др. Однако подробная характеристика материальной культуры местного населения Колхиды первых веков нашей эры затрудняется из-за скудности археологического материала. Поселения еще не раскопаны. «Клады» и погребения лишь в редких случаях были исследованы регулярными раскопками. Тем не менее, можно судить о погребальных обрядах и отдельных видах материальной культуры.

Поселения. Фортификация. Архитектура. На территории Колхиды в первые века нашей эры исследовались только населенные пункты, где стояли римские гарнизоны. Самой южной римской крепостью, расположенной на колхидском побережье, был Апсар — у устья р. Чорох на месте современного с. Гонио, где сохранилась монументальная крепость площадью 4,7 га с 18 башнями и прямоугольной планировкой. Некоторые исследователи (Левкинадзе В.А., 1961) выделяют два основных строительных слоя: I–II вв. и IV–VI вв. н. э. При разведочных археологических раскопках как на территории самой крепости, так и за ее пределами были обнаружены сильно перемешанные культурные слои, содержащие наряду со средневековыми остатками многочисленные фрагменты краснолаковой керамики, амфор и других изделий I–IV вв. н. э. (Гзелишвили И.А., Хахутайшвили Д.А., 1964).

Не найдены еще римские крепости, описанные Аррианом в 134 г. в Фасисе и Себастополисе (на месте древней Диоскурии). Однако остатки более поздних крепостных сооружений Себастополиса открыты в Сухуми на самом берегу моря (Шервашидзе Л.А., Соловьев Л.Н., 1960; Апакидзе А.М., Лордкипанидзе О.Д., 1963; Трапш М.М., 1969, с. 285–362).

Наиболее древними являются остатки кастеллы, от которой фиксируется лишь северо-восточная стена (так как остальная часть сооружения погружена в море). Эта стена (укрепленная позднее пятью контрфорсами и двумя башнями) имела толщину 2,4 м и была построена так называемой «смешанной» кладкой: сложена из голыша на известковом растворе с использованием кирпича, образующего в основном двурядный пояс. Однако в углах прослеживается и пояс из четырех рядов кирпича. Большая часть стены в плане вырисовывается как прямой отрезок, лишь в своем северо-западном конце она закругляется. По реконструкции В.А. Левкинадзе эта кастелла, построенная в конце II или III в., имела параллелограммовидную планировку с закругленными углами. Ее площадь равнялась приблизительно 0,6–0,8 га — соответственно размерам римской нумериальной кастеллы — и была рассчитана примерно на двести солдат. Позднее (конец III–IV в.) на том же месте строится новая римская кастелла площадью 2,0–2,5 га (Левкинадзе В.А., 1966). В 2 км от описанных кастелл обнаружена квадратной формы башня (внутри 5,40×5,47 м, снаружи 6,30×6,45 м), стены которой (толщиной 0,90 м) возведены прямо на грунте из булыжных камней на известковом растворе с морским песком и гравием, местами с включением толченой керамики и обломков черепиц. Судя по археологическим материалам из раскопок внутреннего пространства, башня была построена не ранее последней четверти II в. н. э. и продолжала функционировать в III и IV вв. н. э., контролируя территории на подступах описанных выше кастелл (Трапш М.М., 1969, с. 313–317).

Из римских крепостей в Колхиде наиболее полно изучен древний Питиунт — на месте нынешней Пицунды. Многолетние раскопки выявили (Великий Питиунт, I–III) целый ряд оборонительных, административных, культовых и жилых сооружений в Пицунде и ее окрестностях. Отдельные и незначительные находки (главным образом керамические) относятся еще к I в. н. э. Однако строительство римской крепости следует отнести, по археологическим данным, ко времени не ранее середины II в. н. э. (что подтверждается и указаниями письменных источников: Арриан в 134 г. н. э. еще не упоминает Питиунт). Основные сооружения древнего Питиунта состояли из двух частей — прямоугольной в плане кастеллы и примыкающей к ней канабы, также окруженной оборонительной стеной и башнями. Кастелла площадью 150×130 м, рассчитанная примерно для одной когорты (500 легионеров), была построена во II–III вв. н. э., но затем в IV–V вв. несколько перестроена и даже расширена за счет канабы. Стены толщиной 3,00-3,20 м выложены из конгломерата на известковом растворе. Они укреплены четырехугольными многогранными и полукруглыми башнями. Входные ворота в кастеллу зафиксированы в восточной оборонительной стене. Ворота фланкировались двумя башнями весьма своеобразной формы: их лобовая массивная часть снаружи закруглена, а внутренняя — в плане прямоугольная. Внутри кастеллы открыты сооружения, наиболее важное из которых (преторий) состоит из ряда частей (Левкинадзе В.А., 1968).

С восточной стороны к кастелле примыкало поселение (канабе), возникшее, по археологическим данным, не ранее второй половины II в. Этот гражданский посад был обнесен крепостной стеной с башнями, составлявшей вместе с реставрированной кастеллой единую фортификационную систему. Однако первоначально канабе была, несомненно, изолирована от кастеллы, о чем свидетельствуют наличие вышеописанных двух башен у восточной стены кастеллы, обращенных к канабе, и др. данные (Апакидзе А.М., 1978, с. 62–63). Большинство сооружений, раскопанных на территории поселения, датируются IV–VI вв. (в том числе и христианские базилики с мозаичными полами). К III–IV вв. относятся канализационная система и баня, занимавшая площадь примерно 260 кв. м. Подобно малым римским термам, баня имела пять отделений: аподитерий, фригидарий, тепидарий, калдарий и топочное отделение (Толордава В.А., 1977б).

Отдельные оборонительные сооружения — крепостная стена и круглая башня, входившие в единую фортификационную систему, — обнаружены в окрестностях Пицунды у оз. Инкит (Лордкипанидзе О.Д., 1965; Апакидзе А.М., 1978, с. 48–49).

Хозяйство. Видимо, основой экономики Колхиды в первых веках нашей эры, как и ранее, продолжало оставаться сельское хозяйство. Вместе с тем можно думать, что появляются новые сельскохозяйственные культуры. При раскопках Питиунты были обнаружены, в частности, зерна риса. В Себастополисе найдена ручная каменная круглая мельница обычного античного типа (Воронов Ю.Н., 1980, с. 92). О значении рыболовства свидетельствуют находки рыболовных крючков и рыбозасолочных ванн (Инадзе М.П., 1968, с. 258). Видимо, определенную роль играли садоводство и виноградарство, а также животноводство (там же). Приморские города были важными ремесленными центрами. Большая печь для обжига кирпичей или черепиц найдена при раскопках Себастополиса (Сухуми). Считается, что в одной такой печи одновременно могло обжигаться не менее 1000 штук кирпичей или черепицы (Воронов Ю.Н., 1980, с. 91; Инадзе М.П., 1968, с. 256–257). Керамическая печь обнаружена и в Питиунте (там же). Бесспорно, что в ряде приморских городов Колхиды существовало производство не только керамических строительных материалов, но и керамической тары. Предполагается даже, что здесь изготовляли и краснолаковую керамику (Инадзе М.П., 1968, с. 257). Не исключено наличие в Питиунте мастерских, выпускавших стеклянную посуду и металлические украшения (Инадзе М.П., 1968, с. 258). Видимо, здесь знали металлургию и металлообработку (Воронов Ю.Н., 1980, с. 91). Бесспорным является существование мастеров-каменотесов: в Себастополисе, в частности, найдены орудия их труда (там же). Не подлежит сомнению наличие деревообрабатывающего и косторезного ремесел.

Экономическое влияние римских приморских центров, однако, ограничивалось только районами, непосредственно примыкавшими к побережью. В глубине Колхиды было довольно ощутимо иберийское (восточногрузинское) экономическое, политическое и культурное влияние. Это своеобразное положение иллюстрируется и нумизматическими данными (Голенко К.В., 1964; Дундуа Г.Ф., 1975; 1979а). В I–III вв. н. э. на территории древней Колхиды вырисовываются две обособленные области, в которых основу денежного обращения составляли разные монетные единицы. В приморской полосе, на территории римских крепостей и в соседних с ними районах, с конца I и во II в. обращались кесарийские монеты, поступавшие, как полагают, из Трапезунта, игравшего важную роль в снабжении римских гарнизонов закавказских городов. Однако на внутреннем рынке медные монеты не имели хождения, а обращались дидрахмы и денарии. С конца II в. в монетную циркуляцию внутренних районов включаются денарии общеимперского типа. В то же время в восточных районах Колхиды основу денежного обращения составляли императорские медные монеты, которые, как полагают, проникали из соседней Иберии.

В приморские районы Колхиды попадали товары из различных центров Южного побережья Черного моря, в первую очередь, видимо, из Синопы. Достаточно широко представлены обломки светлоглиняных узкогорлых амфор южнопонтийского происхождения, а также — херсонесских, боспорских, синопских, италийских и других центров (Бердзенишвили К.И., Путуридзе Р.В., 1975). Весьма разнообразна и краснолаковая керамика II–III вв. н. э. (миски, чаши, блюда, тарелки, кубки, одноручные и двуручные кувшины). Особо следует отметить многочисленные обломки блюд овальной формы с округлыми стенками, горизонтально отогнутым краем и плоскими ручками. Края и ручки блюд украшены рельефными изображениями (сцены охоты, цапля, дельфин, рак, рыбы, канфар, растительный орнамент). В качестве украшений встречаются также бугорки и рубчики (Лордкипанидзе О.Д., 1962; Апакидзе А.М., Лордкипанидзе О.Д., 1963; Путуридзе Р.В., 1965). Привозные керамические изделия (краснолаковая посуда, амфоры), столь характерные для приморской полосы этого времени, во внутренних областях Колхиды еще не обнаружены. С I в. распространяется привозная стеклянная посуда, хотя во II–III вв. н. э. во внутренних районах она все еще малочисленна: несколько бальзамариев и колбообразных флаконов найдено в богатых погребениях Клдеети (Ломтатидзе Г.А., 1957, с. 23–24).

Орудия труда и оружие. Орудий труда при раскопках найдено немного. Наиболее обычны железные топоры и согнутые, серповидные ножи. В Цебельдинской долине найдена железная мотыга, повторяющая формы мотыг более раннего времени (Воронов Ю.Н., 1980, рис. 23, 8), в Себастополисе — железное долотовидное орудие (видимо, принадлежавшее каменотесу) с четырехгранным стержнем и широкой рабочей частью (там же, с. 91). Оружие включает: мечи (длинные, двулезвийные, с узким навершием для рукояти), кинжалы (с кольцевидными навершиями — так называемого «сарматского типа»), наконечники копий (с листовидным удлиненным пером с продольным ребром и конусовидной втулкой), боевые топоры (традиционной формы), наконечники стрел (железные трехлопастные, черешковые). Засвидетельствованы находки фрагментов шлема, бронзовых и железных кольчуг, круглых, овальных и многоугольных щитов (римского типа с железным умбоном).

Керамика. Большим разнообразием отличаются амфоры I в., а особенно II–III вв. н. э. Широко распространены красно- и коричневоглиняные амфоры удлиненных пропорций с перехватом в средней части, считающиеся местным, колхидским, типом амфор. Керамика других типов однообразна. Наиболее типичны: одноручные и двуручные кувшины (часто с трегубым венчиком), кубышки и небольшие миски на высоких поддонах, вазы в форме усеченного конуса на высоких полых поддонах (также в форме усеченного конуса), одноручные горшки, пифосы и другие хозяйственные сосуды (дерги). Наряду с этими общими формами засвидетельствованы кувшинчик с раздвоенным туловом и трегубым венчиком, канфарообразные миски и др.

Бытовая утварь. Естественно, что самую важную роль среди бытовой утвари играет керамика. Кроме керамики, распространена была в приморских районах стеклянная посуда.

В богатых погребениях и «кладах» весьма часто находят металлические сосуды, большей частью привозные или изготовленные на месте по античным образцам: каннелированные золотая фиала (Гонио) и серебряные кубки (Тагилони, Бандза), различные серебряные кубки с богато декорированной поверхностью, на литых ножках (Хаиши, Тагилони, Саргвеши), серебряные орнаментированные литые блюда и тарелки (Тагилони), серебряное блюдо с центральным медальоном, изображающим Тихе-Фортуну (Цихисдзири), серебряная фиала с черновой инкрустацией (Квашхиети), украшенная рельефным изображением юноши в восточном одеянии и фригийским шлеме, ручка от серебряного канфарообразного сосуда (Цихисдзири) и др. (Мачабели К.Р., 1976). Кроме того, среди находок встречались бронзовые и костяные ложечки (Воронов Ю.Н., 1980, рис. 20). Часть глиняных светильников производилась на месте. Особенно интересен светильник из местной глины с греческой надписью: «Соверши поклонение Гермесу-Меркурию ради спасения» (Воронов Ю.Н., 1980, с. 92).

Украшения. Украшения достаточно разнообразны: золотые (часто декорированные вставками из разноцветных камней, стекла или пасты), серебряные и бронзовые. Наиболее характерны одночленные подвязные фибулы с верхней тетивой (плоской, круглой или квадратной в сечении). Такие бронзовые фибулы, датированные II–III вв. (Анхазава Н.И., 1979, с. 9), найдены в Чхороцку, Лия, Дзеври, а золотые (украшенные цветными вставками) — в Клдеети.

Золотые украшения представлены серьгами в виде виноградных гроздьев, браслетами с перевязанными и несомкнутыми концами (Путуридзе Р.В., 1959, с. 79–86). Разнообразны и перстни-печати, среди которых выделяют как привозные, так и местные изделия (Лордкипанидзе М.Н., 1961). Особенно разнообразны многочисленные предметы украшения одежды и головного убора. Среди них выделяются сложные золотые бляхи, составленные из украшенных цветными камнями и зернью прямоугольных пластинок, увенчанных одним или двумя треугольниками, на которых припаяны изображения птиц или животных. На нижней части пластинок — круглые золотые пластинчатые подвески (Ломтатидзе Г.А., 1957, с. 30–36; Лордкипанидзе О.Д., Микеладзе Т.К., Хахутайшвили Д.А., 1980).

Погребальные памятники и обряд захоронения. К югу и западу от оборонительных стен канабы Питиунта обнаружен довольно обширный могильник, частично разрушенный в средневековый период. Основным типом погребения были грунтовые погребения, в которых для III–IV вв. н. э. зафиксированы скорченные захоронения, возможно, в деревянных гробах. Встречаются и захоронения в амфорах — как ингумационные, так и кремационные. Зафиксировано наличие гробниц, выложенных морским конгломератом на известковом растворе или глиняными плитами. Погребальный инвентарь немногочислен (Апакидзе А.М., 1978, с. 50–51).

Погребальные обряды местного населения первых веков нашей эры отличаются некоторым разнообразием. Наиболее распространены грунтовые погребения, в которых костяки встречаются как в согнутом или скорченном, так и в вытянутом положении (Путуридзе Р.В., 1959). В с. Лия (по среднему течению р. Ингури) зафиксированы грунтовые погребения с каменной насыпью, обложенные вокруг булыжником. Покойники лежали в вытянутом положении на спине. Каждое погребение содержало несколько (2–4) глиняных сосудов. В женских погребениях преобладают украшения, а в мужских — оружие (мечи, кинжалы, наконечники копий, ножи). В обоих случаях встречаются фибулы и поясные бляхи. В мужских погребениях найдены серебряные римские монеты I–II вв. н. э. (Цитланадзе Л.Г., 1973). Эти погребения принадлежали среднему слою местного общества. Богатые грунтовые погребения II–III вв. н. э. раскопаны в с. Клдеети на восточной окраине западной Грузии (находившегося, как предполагают, под политическим влиянием Иберии). Покойники захоронены в грунтовых ямах, без каких-либо сооружений. Погребения засыпаны кучей крупных камней и валунов. Покойников укладывали на боку, головой к западу, с согнутыми конечностями. Зафиксированы погребения с конем и собакой, а в одном случае — кости мелких домашних животных (остатки мясной пищи). Погребальный инвентарь довольно богат и разнообразен: золотые, серебряные и бронзовые украшения с цветными вставками (бляхи, фибулы, пряжки, перстни), глиняная металлическая и стеклянная посуда, железное оружие (мечи, кинжалы, наконечники копий и др.), монеты (Ломтатидзе Г.А., 1957).

Наряду с грунтовыми погребениями в различных областях существуют и другие виды погребений: каменные ящики (в горных районах — с. Брили, Шошети), захоронения в пифосах (с. Бандза, Дзвери, Сайрхе), продолжающие традиции кувшинных погребений (Путуридзе Р.В., 1959, с. 67; Надирадзе Д.Ш., 1975, с. 128–130).

В с. Чхороцку (на берегу р. Очхамури — левого притока р. Хоби) засвидетельствована кремация покойников с захоронением пепла вместе с предметами в урнах (Хоштариа Н.В., 1941). Эти погребения датируются II–III вв. н. э. Этим же временем датируются ранние погребения так называемой цебельдинской культуры (на территории нынешней Абхазии, в ущелье р. Кодори), достигшей наивысшего расцвета в V–VII вв. Здесь засвидетельствованы грунтовые погребения — как ингумационные, так и кремационные (Трапш М.М., 1971; Шамба Г.К., 1970; Гумба М.М., 1978; Воронов Ю.Н., 1975).

Религиозные верования. Важнейшее явление в религиозной сфере в рассматриваемое время — постепенное распространение христианства в Колхиде. Вместе с тем на протяжении всего периода существовали как древние местные верования (свидетельством чего, например, является обнаруженная в Питиунте итифаллическая фигурка «рыболова» или терракотовая местная статуэтка с лентовидной налепной полосой через правое плечо и лепешкой в руке из Сухуми), так и чисто греко-римские представления, распространенные среди гарнизонов римских укреплений (свидетельством чего является уже упомянутый светильник, связанный с культом Гермеса). Распространяется христианство первоначально в прибрежных районах. Крупнейшим центром его становится Питиунт, епископ которого принимает участие в первом Вселенском соборе. Из приморских центров христианство проникает и к ближайшим племенам. В Цебельдинской долине, в частности, в погребении обнаружен нательный крест из тонкого золота. Кроме того, необходимо отметить, что здесь же распространяются привозные стеклянные и глиняные сосуды с изображением креста (Инадзе М.П., 1968, с. 262–263).

Предметы искусства. Находки произведений искусства на территории Колхиды пока не значительны. Наиболее яркие из них сделаны в Питиунте. Особо необходимо отметить мозаичные полы в одном из храмов. Представляется, что более справедливо мнение тех исследователей, которые считают, что эта мозаика (изображения тритона, рыб, дельфинов, геометрический орнамент) относится ко второй половине IV в. н. э. и имеет близкие аналогии в мозаиках Антиохии на Оронте (Мацулевич Л.А., 1956). Явные черты позднеантичного периферийного искусства несет известняковый бюст женщины, поднятый в море возле Сухуми (Воронов Ю.Н., 1980, с. 78). Широко распространена художественная рельефная керамика, особенно интересен светильник с изображением трех граций. Достаточно широко представлены, особенно в глубинных районах Колхиды, произведения торевтики (см. выше).

Эпиграфические находки. Эпиграфические памятники чрезвычайно ограниченны. Особенно важен фрагмент известняковой плиты с остатками латинской надписи, буквы которой глубоко врезаны в камень и окрашены в красный цвет. В надписи сохранились часть имени императора Адриана, часть имени и титула (легат) Флавия Арриана (Ельницкий Л.А., 1964, с. 138–140). Важна посвятительная мозаичная надпись из Питиунта, видимо, датируемая IV в. н. э. На некоторых местных (по производству) кирпичах и черепицах также имеются надписи; встречены граффити на сосудах (Инадзе М.П., 1968, с. 248; Воронов Ю.Н., 1980, с. 81). О местном светильнике с греческой надписью мы писали выше.

В 60-х годах I в. н. э. кончилось кризисное состояние, в котором находилось армянское государство более полувека. Воцарением Тиридата I в 66 г. н. э. было положено начало армянской династии Аршакидов. Хотя Армения продолжала оставаться главным объектом парфяно-римского соперничества и нередко опустошалась войсками противоборствующих сторон, ей удавалось сохранять относительную самостоятельность, предопределявшую дальнейшее социально-экономическое развитие и успехи культурного строительства (см. рис. 3).

Источники. Главным источником для воссоздания исторической картины страны продолжают оставаться греко-римские историки, дополненные раннеазиатскими и раннесредневековыми армянскими авторами. В трудах Корнелия Тацита, Арриана, Кассия Диона, Евтропия и других сохранились данные, позволяющие воспроизвести основные события исторического развития Армении в первые века н. э. Важное значение имеют и надписи, найденные на территории Армении (греческие, латинские, арамейские), освещающие как внутреннюю, так и внешнюю историю страны (строительная деятельность армянских царей и римских оккупационных войск, армяно-римские отношения и т. д.). Археологические материалы представлены результатами раскопок в Гарни, Арташате, Двине и других центрах.

Города. Поселения. Арташат. В 66 г. н. э. г. Арташат вступил в новый этап своего развития, длившийся несколько веков. Вместе с тем как раз в этот период на долю города выпали многочисленные испытания (был разрушен в 58–59 гг. Корбулоном, сильно пострадал в ходе римско-парфянской войны в 60-е годы II в. н. э.).

Событием, оказавшим роковое последствие на судьбу не только Арташата, но и остальных городов Армении, явился поход сасанидского царя Шапура II, разрушившего древние города и угнавшего их население. Арташат больше не оправился от этого удара и из большого города, бывшего около 600 лет столицей Армении, постепенно превратился в поселение сельского типа. Характерные для второго периода существования города невзгоды не могли остановить дальнейшего его роста, расцвета его экономической и культурной жизни. Об этом свидетельствуют как известные раньше письменные источники, так и ставшие доступными в последние годы археологические материалы. Строительные остатки первых веков н. э. на восьмом холме показывают, что застройка территории осуществлялась по единому плану. Внутренняя планировка крепости сходна с планировкой предшествующего периода, хотя наблюдается некоторое смещение общей ориентации (Аракелян Б.Н., 1975, рис. 6). В основе плана на восьмом холме лежат параллельные между собой улицы.

Валаршапат (находился на территории современного г. Эчмиадзина). Установлено, что Валаршапат был основан в первой половине II в. н. э. армянским царем Валаршем (117–140) на месте древнего поселения Вардгесаван. Возникновению одного из последних античных городов Армении способствовали благоприятные для экономического развития страны условия, сложившиеся после походов Траяна на Восток. В 163 г. после взятия римлянами г. Арташата и подавления восстания армян Валаршапат, переименованный в Норкалак или Кайнеполис, был объявлен столицей Армении и продолжал оставаться ею вплоть до потери страной независимости (вместе с Арташатом, а затем Двином). Данные археологических работ и письменных источников позволяют следующим образом представить структуру города (Калантар А., 1935; Тирацян Г.А., 1976). Сейчас уже нет сомнения в том, что территория цитадели-крепости в общих чертах совпадает с территорией, занимаемой Эчмиадзинским монастырем. Подобно другим городам Передней Азии (например, Хатра), это был прямоугольный в плане обширный дворцово-храмовый укрепленный комплекс. Здесь, на месте кафедрального собора, стоял античный храм, посвященный, вероятно, богине Анаит-Артемиде. Недалеко от него находились царский дворец, известный только по письменным источникам, а также здание бани, частично раскопанное в начале 30-х годов. Собственно город располагался вокруг цитадели, т. е. примерно на том месте, где находится сейчас г. Эчмиадзин. Источники упоминают о его оборонительных сооружениях и воротах. Они же позволяют определить приблизительные границы города: южные находились в районе храма Гаяне, восточные — примерно на полпути (или даже менее) расстояния от центра города (цитадели) до возвышенности, где впоследствии был воздвигнут храм Рипсиме, северные — в районе храма Шогакат. Данные письменных источников и результаты археологических работ позволяют говорить о загородном храме, некрополе и о производственных пунктах, расположенных вне города. На севере города, за пределами городских стен, по свидетельству Агафангела, простирались виноградники (История Армении, с. 150, 162, 192 и т. д.). Здесь же имелись виноградные давильни и стеклодельная мастерская. Более чем вероятно, что образующие пригородную обрабатываемую территорию сады входили в характерный для эллинистических городов земледельческий пояс, которым они были окружены. Такие пояса упоминаются историками при древнеармянских городах Арташат, Еруандашат и при ряде крепостей того же времени. Окружавшая город земледельческая территория состояла из деревень и частновладельческих имений — агараков и дастакертов, принадлежавших частично городской общине.

Двин широко известен как город средневековой Армении. Археологические раскопки выявили его многослойный характер. Предпринятые в последние годы работы по целенаправленному изучению слоев античного времени позволяют сделать первые выводы (Кочарян Г.Г., 1976, с. 209–210). Было установлено наличие античных слоев как в цитадели, так и на территории собственно города. Большого внимания заслуживают каменные остатки архитектурных сооружений, торовидные базы, фрагмент фуста колонн, плита-солен для перекрытия (Кочарян Г.Г., 1974а, б). Каменный алтарь с рельефными изображениями митраистического характера и другие данные указывают также на культовый характер поселения, а базальтовая плита-тарапан позволяет говорить о производственной жизни Двина, виноделии (Кочарян Г.Г., 1977; 1978). Путем сличения данных античных авторов о святилищах иранских Аршакидов в восточных областях Парфянской державы с данными «Армянской географии» VII в. н. э. С.Т. Еремян пришел к выводу о существовании в Двине в первые века н. э. святилища, основанного Тиридатом I в честь своих аршакидских предков (Еремян С.Т., 1971, с. 764, 824). Были обнаружены остатки некрополя античного времени с кувшинными погребениями (Кафадарян К.Г., 1953, с. 82, рис. 57, 58).

Ацаван. Древняя крепость находится у дороги, ведущей из Еревана в Гарни. Предпринятые здесь в 60-е годы раскопки выявили остатки крепостной стены и жилых зданий (Тирацян Г.А., 1962; 1963; 1968б). Первые наблюдения показывают, что жилища примыкали, по-видимому, по всему периметру к крепостной стене. Они, вероятно, были построены по единому плану одновременно с крепостной стеной. Стены жилищ выложены из необработанных камней прямыми рядами. Имеются стены с кладкой в виде елочки. Стены изнутри замазывались известью и отделывались гипсовыми лепными рельефными поясами. Местами сохранились остатки пола из утрамбованной глины, уложенной прямо на материк. Каменные простые базы, остатки деревянных балок указывают на то, что перекрытия комнат подпирались деревянными столбами. Найденный археологический материал дает некоторое представление о быте жителей. Изучение крепости показывает, что она существовала долгое время. Древней крепости Ацаван была отведена роль форпоста Гарни. Через Ацаван или вблизи нее шли древние дороги из Араратской долины в Гарни.

Фортификация. Согласно сообщению Мовсеса Хоренаци, фортификационные сооружения Валаршапата состояли из стены, вала и рва. По аналогии с другими городами можно предположить, что стена (каменная) и вал (земляной) шли параллельно, а между ними находился ров. Первоклассным памятником фортификационного искусства древней Армении является гарнийская крепостная стена. Построена она была, по-видимому, во II в. до н. э., разрушена в 59 г. н. э. и целиком восстановлена в 77 г. н. э., как об этом гласит греческая надпись царя Тиридата I. Стена состоит из больших базальтовых блоков, хорошо обработанных и связанных между собой железными скобами. Стена преграждала путь неприятелю с северной и частично с восточной стороны. Остальными сторонами треугольный по плану мыс, на котором расположена крепость, был обращен к глубоким ущельям. Стена оснащена 14 квадратными в плане башнями.

Оборонительная стена Ацаванской крепости огибала со всех сторон возвышенность, на которой она была расположена. Северная, наиболее уязвимая часть крепости была защищена тремя полукруглыми башнями (две угловые, одна в середине), остальные участки стены были усилены прямоугольными в плане контрфорсами. Вход в крепость выявлен в юго-западном углу. Плановое его решение напоминает особенности входов древнейших циклопических и урартских крепостей Армянского нагорья. В отличие от оборонительной стены гарнийской крепости, царской по существу, стена рядовой крепости, каким был древний Ацаван, построена из необработанных камней средней величины на глиняном растворе.

Архитектура. Строительная техника (см. табл. XXXI). Храмовая архитектура Армении первых веков н. э. представлена античным храмом в Гарни (Тревер К.В., 1953). Это периптер ионического ордера, стоящий на высоком подиуме. Прямоугольные в плане наос и пронаос окружены 24 колоннами, несущими двускатную крышу с фронтонами. В ходе восстановления храма выяснено, что перекрытие самого наоса было сводчатым (Саинян А.А., 1969, с. 193). Архитектурные детали храма, капители, плиты плафона, элементы антаблемента — архитравы, фризы и карнизы — богато украшены резьбой и скульптурными головами львов. Излюбленным мотивом декора храма является аканфовый лист. Плиты по сторонам лестниц украшены рельефами с изображением нагой мужской фигуры типа атланта. Уже давно было показано, что, как с точки зрения архитектурной композиции, плановой и объемно-пространственной, размеров и пропорций, так и с точки зрения декора, существуют многие элементы соприкосновения между памятниками Малой Азии и гарнийским храмом (Тревер К.В., 1953). В последнее время были выявлены новые материалы, позволяющие наметить связи с кипрскими памятниками античного времени. Что касается датировки храма, то многие из исследователей останавливаются на I в. н. э. как на вероятном времени его сооружения. Тщательный анализ храма приводит к возможному заключению о том, что храм мог бы быть посвящен богу Михру. О других храмах рассматриваемого времени судить трудно, так как они были безжалостно уничтожены. Однако находки отдельных камней, украшенных античным орнаментом, позволяют говорить о наличии храмовых зданий и в других местах древней Армении. Под пилястрами купола раннесредневековой церкви Рипсиме были обнаружены хорошо обработанные фрагменты из туфа, обладающие поразительным сходством с аналогичными камнями гарнийского храма (Саинян А.А., 1964, рис. 16). Капители коринфского стиля имеются в кладке средневековой церкви из Багарана (Токарский Н.М., 1961, с. 36–37). Архитектурный фрагмент античного времени был найден в с. Анна на склонах Арагаца (Саинян А.А., 1964, с. 71).

Менее изучены постройки, открытые раскопками за последние годы к западу и северо-западу от храма в Гарни. В этот большой строительный комплекс входят три сооружения: в южной части — большой зал с пилонами, в северной — баня, а между ними — остатки третьего большого здания. В плане здание бани представляет собой удлиненный прямоугольник, ориентированный с востока на запад, с выступающими и примыкающими друг к другу четырьмя полукруглыми апсидами с южной стороны (Аракелян Б.Н., 1957, рис. 4). Стены бани так же, как и другие постройки комплекса, сложены из рваного камня (базальта), связанного раствором. В кладке применялись тесаные туфовые квадры и кирпич. Внутренние стены бани были оштукатурены. Баня состоит из пяти помещений, четыре из которых расположены по одной оси. Первое помещение — предбанник — имеет богатый мозаичный пол, на южной стороне — полукруглую нишу. Следующие три помещения отапливались. Пятое помещение в северо-восточной части бани представляло собой раздевальню. Здание дошло до нас в разрушенном виде, вследствие чего утрачены некоторые очень важные черты его устройства, которые приходится дополнять по аналогиям (Тирацян Г.А., 1959а).

Детальное изучение раскопанных остатков и приводимые аналогии позволяют определить назначение каждого из отделений бани. Топка находилась в проеме, устроенном в западной наружной стене четвертого помещения. Нагретый воздух и дым из нее поступали в подпольное пространство примыкающего помещения и направлялись по подпольным проходам к остальным двум помещениям. Отапливаемые помещения имели два пола, в пространство между ними поступали горячий воздух и дым. Нижний пол состоял из утрамбованного раствора, на котором во всех помещениях были установлены столбики из круглых кирпичей, скрепленных раствором. Столбики, сохранившиеся в двух комнатах (36 в одной и 43 в другой), поддерживали верхний пол. Изучение его остатков, а также привлеченный сравнительный материал показывают, что в отапливаемой первой комнате пол был толщиной около 0,18 м и сделан из чередующихся слоев керамических плит и раствора. Основную часть пола составляли крупные, почти квадратные плиты (0,65×0,60×0,06), каждая из которых опиралась углами на четыре столбика. Поверхность пола была образована из толстого слоя раствора с примесью щебня, толченого кирпича и туфа. Высота подпольного пространства определяется примерно 0,75-0,70 м. Помещение у топки было горячим отделением. В прямоугольной нише этого помещения вблизи топки, вероятно, находилась ванна. Остальные два помещения относились, очевидно, к теплым отделениям бани. Холодным отделением являлась отгороженная стенкой глубокая полукруглая ниша в южной части «комнаты с мозаикой». По двум сторонам стенки, в предбанной комнате и в нише, были устроены узкие скамьи. Детальное исследование гарнийской бани с очевидностью показывает, что она обслуживала ограниченный круг людей. Группировка помещений, размещение их по одной оси напоминают сходные банные сооружения в крепостях античного мира, но в то же время отличаются от них простотой как плана, так и отделки. В гарнийской бане особенно выдержан принцип симметрии, а южная сторона здания оживлена четырьмя апсидами, имевшими, безусловно, и функциональное назначение. Два помещения были украшены мозаичными полами. Таким образом, гарнийская баня имеет характер усадебной, судя по аналогичным баням вилл античного мира. Особенности плана позволяют отнести гарнийскую баню к III в. Баня была обнаружена в цитадели г. Валаршапат. От нее сохранились два помещения, сообщающихся подпольными отопительными каналами, образованными низкими продольными стенами (Тирацян Г.А., 1976, с. 85–88). Сохранились стены здания, сложенные из прямоугольных или квадратных сравнительно толстых кирпичей на растворе. Нижний пол бани образован из утрамбованной земли и раствора. На нем расположены столбики, несущие верхний, второй, пол, по которому шли посетители. В качестве столбиков здесь использованы большие керамические трубы.

Особенности плана одного из зданий, расположенного на восьмом холме Арташата, сохранившиеся отдельные его детали дают некоторое представление о рядовых банях Арташата первых веков н. э. Баня состояла из трех отделений, одно из которых могло служить для подогрева воды. Остальные отделения имели подпольную систему отопления. На нижнем полу помещения бани расставлены прямоугольные в сечении трубы, служившие опорой для второго, верхнего, пола (Аракелян Б.Н., 1975, с. 18–19, рис. 7). Имевшиеся в боковых стенках труб-опор отверстия служили для проникновения горячего воздуха в сами опоры.

Среди различных сооружений, раскрытых на восьмом холме Арташатской цитадели и датируемых первыми веками н. э., обращают на себя внимание тщательно выстроенные бассейны для хранения питьевой воды. Каменные и кирпичные стены бассейнов покрыты толстым слоем раствора. Пол выложен из прямоугольных хорошо обожженных кирпичей, покрытых слоем известнякового раствора (Аракелян Б.Н., 1975, с. 19).

Постройки первых веков н. э. продолжают воздвигаться из камня — хорошо отесанного или необработанного, рваного. Применение рустовки и железных скоб характеризует строительную технику первоклассных памятников, какими являются оборонительная стена крепости Гарни или сам античный храм. Железные скобы в Армении приходят на смену металлическим или деревянным скрепам в виде ласточкина хвоста, господствующим, как было показано в предшествующем разделе, в первых веках до н. э. Все больше начинает использоваться раствор из песка и извести, служивший прекрасным вяжущим материалом для камней средней и малой величины. Наконец, сравнительно большое распространение получает кирпичная кладка, при этом не только в банях (Гарни, Валаршапат, Арташат), но и в зданиях дворцового типа, как это видно на примере жилой части дворца и крепости Гарни. Очень характерно здесь сочетание кирпичной кладки с каменной.

Хозяйство. Основой экономики Армении в первые века н. э. оставалось сельское хозяйство. По-прежнему, видимо, важнейшую роль играли зерновые культуры. Существование садоводства также бесспорно, свидетельством чего являются (помимо письменных свидетельств) находки садовых ножей (см. ниже). В некоторой степени мы осведомлены о виноделии рассматриваемой эпохи. Раскрытая в нижнем этаже жилой части дворцового комплекса Гарни давильня датируется, как и все здание, в котором она расположена, концом III в. н. э. Она представляет собой маленькое помещение (2×2,5 м), пол которого образован из уплотненного слоя водонепроницаемого раствора. Стенки помещения были тщательно оштукатурены (Аракелян Б.Н., Караханян Г.О., 1962, с. 37–38). Давильня отгорожена от соседней комнаты низкой стенкой, позволявшей наполнять ее виноградом. Здесь виноград растаптывался ногами. По вделанной в низкую стенку на уровне пола глиняной трубе сусло стекало в соседнее помещение, в глиняный сосуд, стоявший на более низком полу, покрытом слоем раствора. Гарнийская давильня, видимо, напоминает виноградные давильни древнего Валаршапата, о которых упоминает раннесредневековый историк Агафангел.

Это первое документально засвидетельствованное долговременное сооружение виноградной давильни позднеантичного времени. Интересно отметить, что гарнийская давильня как по своему устройству, так и по объему отличается от античных виноделен, известных нам по раскопкам Боспора (Гайдукевич В.Ф., 1958). Она больше напоминает давильни материковой Греции.

Находка обжигательной гончарной печи III в. н. э. в Арташате имеет важное значение для изучения гончарного дела Армении первых веков н. э. (Тер-Мартиросов Ф.И., 1975). Мастерская расположена в двух смежных помещениях. В одном из них была раскрыта ванна, сложенная из камней на глиняном растворе, покрытых известковой обмазкой, а рядом с ней раскопана прямоугольная яма с низкими стенками из камня, заполненная песком. Во втором помещении находилась сама обжигательная печь, образующая неправильный круг. От задней стенки по направлению к двери печи шла опорная стена, как будто делившая печь на две части. У двери в наружной части печи был раскрыт длинный топочный канал, заканчивающийся небольшой ямой, заполненной пеплом, черепками и обломками черепиц. Печь построена из сырцовых кирпичей, топочный канал устроен в земле с облицовкой боковых сторон из черепичных плит. Печь состояла из двух частей: нижняя, образующая топочное помещение, и верхняя, представляющая собой обжигательную камеру. Топочная часть имела сводчатое перекрытие. Для укрепления перекрытия в топочной части была построена дополнительная подпорная стена. Этими своими особенностями арташатская печь напоминает римские небольшие печи (Гайдукевич В.Ф., 1934). Находки штырей (для подвешивания сосудов), разного типа подставок, прокладок дополняют наши представления о керамическом производстве первых веков н. э. в Арташате. Анализ керамического материала рассматриваемого времени показывает, что значительно увеличился удельный вес керамики, производимой на гончарном круге. Вместе взятые, эти данные говорят о рыночном характере сбыта глиняной посуды, обусловленном ростом спроса внутри страны. Отмеченный перелом в керамическом производстве, безусловно, отражает дальнейшие сдвиги, наблюдаемые здесь в первые века н. э. в экономической жизни.

Изучение стеклянных изделий показывает, что, хотя подавляющая часть их привозная, можно выделить и сосуды, изготовленные на месте (Аракелян Б.Н., Тирацян Г.А., Хачатрян Ж.Д., 1969, с. 20–21). Эта группа определяется при помощи типологического анализа. Речь идет как о сосудах изготовленных способом свободного выдувания, так и о сосудах, изготовленных способом выдувания в форме. Факт местного производства подтверждается как находками бракованных сосудов, так и тем обстоятельством, что некоторые их типы встречаются только в Армении. Техника стеклоделия была заимствована из Сирии, вероятно, благодаря переселению в Армению мастеров-ремесленников. По-видимому, стеклоделие было сконцентрировано в городах. Более чем вероятно, что в Арташате и Валаршапате имелись стеклодувные мастерские (Аракелян Б.Н., 1957, с. 69). Это предположение находит свое подтверждение и в письменных источниках. К числу сосудов местного производства можно отнести колбовидные флаконы с яйцевидным туловом, шаровидные сосуды с вертикальными каннелюрами, ряд сосудов с вдавленными стенками и т. д.

На наличие ювелирного ремесла указывает находка маленького железного молотка в погребении, точно датируемом III в. н. э. (Хачатрян Ж.Д., 1976, рис. 18; 3, с. 116–117). Находки предметов торевтики, а также золотые и серебряные украшения первых веков н. э. уже приводили к мысли, что ювелирное дело и художественная металлургия продолжали развиваться, хотя сравнительный анализ части предметов не говорит в пользу их местного производства. Находка молотка ювелира в Гарни одновременно указывает на то, что развитие ремесел не ограничивалось городскими центрами, что в поселениях и крепостях также была налажена работа ремесленников, что, конечно, как нельзя лучше согласуется, например, с «городским обликом» жителей античного поселения Гарни (Аракелян Б.Н., 1951, с. 53–54). Исследование железных орудий труда и оружия показало, что армянским мастерам того времени были также известны следующие операции: ковка, сварка железа и стали, пайка двух кусков железа с помощью меди.

Документальным подтверждением существования местных ремесленников-каменщиков следует считать находки самих орудий, бесспорно, относящихся к первым векам н. э. (Аракелян Б.Н., 1951, рис. 23; 1957, рис. 5). Способ обработки базальтовых камней и мрамора показывает, что могли применяться и другие типы молотков, металлических сверл, разных орудий для резьбы по твердому базальту.

Направление торговых путей, по-видимому, продолжало оставаться неизменным. Они по-прежнему шли в Малую Азию, к Эгейским островам, Греции и Италии, в Сирию, Двуречье, Иран, в страны Закавказья, Северный Кавказ, Приазовье и Боспор, в города Южного Причерноморья. Однако многие из упомянутых торговых путей не подтверждены археологическими данными. Но о двух или трех направлениях можно говорить с уверенностью. Так, например, сейчас совершенно очевидно, что наличие сирийского стекла в Армении явление не случайное. Установлено, что Сирия и Финикия были важными центрами стеклоделия античного мира, откуда стеклянные изделия торговыми путями доставлялись в Армению (Тирацян Г.А., 1959а). Археологические изыскания свидетельствуют, что стеклянные предметы в Армении получили широкое распространение в первых веках н. э. (Аракелян Б.Н., Тирацян Г.А., Хачатрян Ж.Д., 1969), что отражает общие тенденции развития торговли Ближнего Востока: к периоду ее процветания, к I–II вв., относится наибольшее количество привозных образцов, а ко времени затухания, к III в., — лишь отдельные предметы. Возможность выявить динамику развития торговых связей создается благодаря тому, что многие стеклянные сосуды можно достаточно точно датировать. Ряд флаконов датируются первыми двумя веками. В их числе — большая часть колбовидных флаконов, небольшие флаконы с шаровидным туловом, флаконы с выпуклыми гранями. Из флаконов, выдутых в форме, первыми двумя веками н. э. датируются яйцевидные сосуды с двумя ручками и горизонтальными каннелюрами, чаша молочно-белого цвета с расширяющимися краями и т. д. К III в. относятся: из сосудов, изготовленных методом свободного выдувания, — большой грушевидный сосуд со шлифованным узором, чаша с накладными сетчатыми узорами; из сосудов, выдутых в форме, следует упомянуть шестигранный сосуд. Значительная группа сосудов может быть датирована также более общим образом — II–III вв., как то: флакон с длинной шейкой, шаровидные сосуды с двумя ручками и выгравированными узорами, сосуд с одной ручкой и вдавленными стенками, сосуд с накладными узорами. К этим же векам относится ряд сосудов, изготовленных в форме, — шаровидные флаконы с конусообразными рельефными узорами, цилиндрообразный флакон. III–IV вв. н. э. можно датировать большой шаровидный сосуд с выгравированными поясками, флаконы с вдавленными стенками, флакон с одной ручкой с накладным узором, сосуды с выпуклыми узорами. Изучение стекла убедительно показывает, что основным поставщиком стекла в Армению являлась Сирия (Тирацян Г.А., 1959б). Это обстоятельство не следует считать случайным, поскольку, как уже говорилось, Сирия вместе с Финикией была одним из самых известных центров стеклоделия античного мира. Наиболее яркие образцы сирийского стеклоделия, обнаруженные в Армении, — характерные сидонские бальзамарии, изготовленные методом выдувания в форме, амфориски, принадлежавшие к кругу производства известного в античном мире стеклодела Энеона, шаровидные сосуды с одной ручкой и вертикальными каннелюрами — как по количеству, так и по мастерству выполнения могут украшать лучшие собрания античного стекла.

Интересно отметить, что параллели нескольких образцов древнего стекла Армении указывают на Египет и Кипр как на возможное место их происхождения, хотя они, несомненно, привезены в Армению вместе с сирийским стеклом. Два первоклассных сосуда некоторыми своими особенностями напоминают изделия стеклодувного производства Рейнской области римского времени, но обстоятельства их ввоза в Армению еще нуждаются в дополнительном освещении.

Второе направление торговых связей, прослеживаемое тоже благодаря археологическим раскопкам, — западное. Сухопутными дорогами через всю Малую Азию или морским путем через Антиохию доставлялись в Армению, например, косские амфоры, наполненные, по-видимому, оливковым маслом. Почти целая косская амфора была найдена в погребении вместе с двумя монетами императора Траяна.

Фрагмент горлышка амфоры с ручками красновато-коричневой глины в Арташате может указать на связи с южнопонтийскими центрами (Зардарян М.О., 1977, с. 269), а некоторые образцы поливной посуды, найденной в Арташате, Армавире и других центрах, — на связи с парфянским Ираном и Двуречьем (Тирацян Г.А., 1974а, б, с. 62–63; Хачатрян Ж.Д., 1977а, б, с. 192). Данные, относящиеся к первым векам н. э., позволяют более конкретно поставить вопрос о связях, возможно торговых, Армении с Боспорским царством. Речь идет о монетах царей Рескупорида II (68–92) и Рескупорида VI (318–332), найденных в окрестностях Двина (Мушегян Х.А., 1962, с. 10–11 и 108). Важно также установить, что именно вывозила Армения в обмен на ввозимые товары. Античные авторы упоминают краски, растения, камни. Однако эти товары, по-видимому, не являлись основными предметами экспорта (Манандян Я.А., 1954, с. 107). В настоящее время мы еще не располагаем ни письменными, ни археологическими данными, чтобы судить, какие именно товары были главными в экспорте Армении.

Орудия труда. Железное зубило для обработки камня и железный молоток каменотеса были найдены в Гарни (Аракелян Б.Н., 1951, рис. 23; 1957, рис. 5). Молоток использовался с обоих концов, один из которых имеет вид топора с узким лезвием, а другой — тесловидный. Орудие сильно изношено: один конец его обломан. Железное зубило имеет широкое лезвие, размер которого соответствует вытесанной ленте, окаймляющей рустованные камни гарнийской оборонительной стены I в. н. э. Металлографический анализ позволяет выяснить технологические особенности изготовления молотка — путем сварки трех отдельных слоев металла. Применение распространенного в античном мире так называемого пакетного металла повышало механические свойства данного предмета, этой же цели служила его цементация, следы которой как будто сохранились на поверхности. Что касается зубила, то его состояние не позволяет выявить каких-либо следов цементации или холодной обработки (Зинджирджян В.К., 1978а, с. 64–68). Железный молоток малых размеров был найден в гарнийском погребении, датируемом III в. н. э. Один конец молотка тонкий и широкий, другой — плоский и узкий. По всей вероятности, молоток принадлежал мастеру-ювелиру (Хачатрян Ж.Д., 1976, рис. 18, с. 116). Сравнительно лучше представлены ножи рассматриваемого времени: один тип имеет плоское лезвие со скошенным концом, другой — ланцетовидный клинок с кольцевидной головкой — для подвешивания ножа. Особого внимания заслуживают кривые ножи из Гарни, представляющие собой дальнейшее развитие традиций изогнутых ножей предшествующих эпох. Важно отметить, что эти ножи использовались также в садоводстве (Хачатрян Ж.Д., 1974, рис. 16, 3; 21, 2, с. 115–116).

Оружие. Некоторое представление о предметах вооружения первых веков н. э. дают нам наконечники копий и стрел, кинжалы, меч, найденные главным образом в могильниках Гарни.

Наконечники копий представлены двумя типами — с подтреугольным и листовидным лезвиями. Все они имеют полую втулку с прорезью по одной стороне, с дырками для его прикрепления гвоздями к древку (Аракелян Б.Н., 1957, рис. 10). Наконечники стрел можно классифицировать следующим образом: двуперые железные и костяные наконечники с острыми опущенными концами и с длинным черенком для насадки на древко. На черенке имеются утолщения или выступы, мешающие древку примкнуть вплотную к лезвию наконечника (Аракелян Б.Н., 1951, рис. 27; Хачатрян Ж.Д., 1976, рис. 48). Трехлопастные черенковые наконечники стрел представлены в погребениях первых веков н. э., обнаруженных недавно недалеко от Нахичевана. Все они изготовлены из железа (Алиев И., Алиев В., 1976, рис. 6, с. 183). В некрополе Гарни, а также на территории крепости найдены черенковые, четырехгранные, в основном железные, наконечники стрел (Аракелян Б.Н., 1957, рис. 13). Не исключена возможность, что часть из них относится к первым векам н. э., что указало бы на развитие этого типа и в последующие века. Большой интерес представляет железный меч со сравнительно узким, обоюдоострым клинком. Подобные мечи найдены в Грузии и Азербайджане и датируются I–II вв. н. э. (Хачатрян Ж.Д., 1976, рис. 49, 1).

Сравнительно большую группу образуют остроконечные кинжалы с обоюдоострыми клинками и металлическими черенками. На черенке одного из кинжалов сохранился гвоздик для прикрепления обкладки (Аракелян Б.Н., 1951, рис. 40; 1957, рис. 11).

Керамика первых веков н. э. (см. табл. XXXV) изучена главным образом на основе материалов из некрополя Гарни и отчетливо делится на две группы: грубые сосуды черно-серого цвета и светлые сосуды, главным образом кувшины с ручкой, покрытые ангобом.

Первая группа представлена сравнительно немногочисленными формами, в основном это горшки с широким и невысоким венчиком и плоским дном (Аракелян Б.Н., 1951; 1957; Тирацян Г.А., 1956, с. 10–11; Хачатрян Ж.Д., 1976). Горшки отличаются друг от друга степенью расширения в средней части, размерами венчика, но в основном это обычная форма бомбовидных сосудов с широким горлом без ручек, связанная с древними традициями закавказской керамики. Они относятся к сосудам так называемого кухонного назначения.

Вторая группа (имеющая близкие аналогии в Иберии) представлена кувшинами светлого цвета, поверхность которых покрыта светлым ангобом. Все кувшины имеют ручку, как правило, прикрепленную на плечике и к краю венчика. По формам эта керамика разнообразнее, чем в первой группе. Что касается назначения сосудов второй группы, то следует полагать, что они могли употребляться и как настольная посуда, в частности для воды и вина. К этой же группе относится сферический сосуд с плоским дном и с низким, отогнутым наружу венчиком. Кольцевидная маленькая ручка прикреплена в его средней части. Черепок в изломе плотный, светло-красный и привлекает к себе внимание качеством глины. Она мелкозернистая, очищена от всяких примесей и хорошо отмученная. Примечательной деталью всего сосуда является обработанность его туловищных стенок. Они украшены тремя рядами косо поставленных выпуклых шишечек. Несколько черепков с подобной орнаментацией были найдены на территории крепости Гарни, подобные сосуды известны и из других районов Закавказья. К этой же группе принадлежат глиняные бальзамарии — два редких для Армении образца сосудов, обнаруженные в Гарни (Аракелян Б.Н., 1957, рис. 21). Один из них, поменьше, отчетливо выявляет морфологические сходства с античными колбовидными стеклянными бальзамариями, другой весьма своеобразен и не имеет известных нам аналогий в стеклянных сосудах.

В Гарни была найдена краснолощеная тарелка с плоским днищем, на кольцевой ножке, с чуть скошенным невысоким бортиком. О распространенности таких тарелок в самом Гарни говорят находки обломков сходной керамики в разных частях крепости. Сосуд, видимо, является местным подражанием краснолаковой средиземноморской керамике типа терра сигилята.

Керамика из Гарни в некоторой степени дополняется керамикой из раскопок Арташата. Восьмой холм Арташата дает интересный керамический материал (Аракелян Б.Н., 1975; Хачатрян Ж.Д., Канецян А.Г., 1974). Следует учесть то обстоятельство, что керамика первых веков н. э. Арташата довольно хорошо делится на две хронологические группы I–II вв. и III–IV вв., каждая представлена новыми, ранее не встречающимися формами. Особую группу образуют многочисленные блюда на ножке или без ножки, которые также являются подражаниями керамике терра сигилята. Все они покрыты красноватым или коричневым ангобом и тщательно вылощены. Обращает на себя внимание двуручная кружка на круглом поддоне. Ее ручки характерной формы — кольцевидные с горизонтальным выступом. Параллели этой форме встречены в Малой Азии и Северном Причерноморье. Керамика I–II вв. из Арташата включает также полушаровидные чаши на круглом поддоне. Они являются дальнейшим развитием местных полушаровидных чаш эллинистического времени, хотя имеют аналогии среди керамического материала Малой Азии, Северного Причерноморья и т. д.

Керамика III–IV вв. Арташата представлена леканами, блюдами, стаканами, горшочками, кувшинами и т. д. Все они являются дальнейшим развитием предыдущих форм и имеют мало аналогий в синхронной керамике как Армении, так и сопредельных стран.

Украшения. Украшения представлены бусами, серьгами и перстнями, булавками и шпильками, зеркалами и другими предметами. Это самые обыкновенные обиходные предметы, встречающиеся часто в погребениях первых веков н. э. на широкой территории. Они довольно скромного облика — золотые вещи, например, редки. Бусы встречаются в большинстве погребений первых веков н. э. и представляют собой довольно характерную группу вещей. Они разнородные по материалу и разнообразные по форме, но в основном хронологически не расходятся с инвентарем некрополя. В то же время надо отметить, что среди гарнийских бус, безусловно, бытуют и древние формы, идущие с эллинистического и более раннего времени. Найденные бусы изготовлены из стекла или стеклянной пасты. Встречаются самые разные формы: чечевицевидные, бочонкообразные, в виде приплюснутых шаров, двойные и тройные и др.

Зафиксированы бусы из цветных камней: сердолика, халцедона, горного хрусталя, агата, а также металлические: из серебра и железа. Следует упомянуть еще бусы в форме животных. Одна из бусин изготовлена из белой пасты и напоминает лягушку. Эти бусы служили не только украшением, но и талисманами (Хачатрян Ж.Д., 1976, с. 125–126). Среди бус гарнийского некрополя сравнительно древнюю группу образуют бусы из так называемой египетской пасты, особенно шарообразные, рифленые, с жилками и «глазками». Что касается происхождения бус, то пастовые и часть стеклянных следует считать привозными. Относительно остальных (сердоликовые, каменные и т. д.), которые встречаются на территории Армении и в предшествующую эпоху, можно предположить, что они изготовлены на месте.

Отмечены металлические булавки, костяные шпильки. До нас дошли несколько булавок, бронзовых, очевидно, для закрепления плаща. Они имеют кольцевидные головки со жгутообразным орнаментом или просто в виде завитка. Было найдено большое число костяных шпилек, часто встречающихся в погребениях первых веков н. э. Размеры цельных экземпляров от 10 см до 14,5 см. Все они имеют головки, украшенные в виде шариков, колец, чередующихся валиков и шаров. Они служили, очевидно, для поддержания волос.

Представлены также зеркала. Это бронзовые диски, с одной стороны гладкие, посеребренные. Они были снабжены выступообразными ручками, которые, однако, обычно отбиты.

Характерны металлические подвески. Встречаются пирамидальные полые подвески с треугольными прорезями в стенках, затем — конусообразные, тоже полые, но без всяких прорезей. Особый интерес представляют ажурные подвески из бронзовой проволоки, овальные в сечении, украшенные точечным узором довольно древней формы. В отдельных погребениях встречаются морские раковины, безусловно привозные, а также маленькие речные раковинки. Они служили украшением для волос. Широко представлены застежки — каменные, стеклянные, глиняные. Здесь надо упомянуть металлические фибулы, одна приблизительно полукруглая по форме, другая — дугообразная, напоминающая фибулы первых веков н. э., найденные в Грузии и в Крыму (Калантар А., 1935, рис. 14, 6; Хачатрян Ж.Д., 1976, с. 117, табл. VII, 6). Серьги изготовлены из различных материалов: железа, бронзы и меди, серебра и золота. Они представлены самыми разными формами. Очень много было найдено бронзовых серег, но так как они дошли в обломках, восстановить их форму трудно. Однако заслуживает внимания серьга, изготовленная из проволоки круглой формы с тремя колечками, к которым прикреплены проволочки, завершающиеся стеклянными шариками (Хачатрян Ж.Д., 1976, рис. 52). Она напоминает золотые подвески из Грузии. В Гарни и Ашнаке были найдены серебряные и золотые серьги в виде колечка с несомкнутыми концами и пирамидкой из четырех шариков черни внизу (Тирацян Г.А., 1957, с. 88; Кинжалов Р.В., 1961, рис. 1, 8). Такие серьги встречаются в Грузии и Азербайджане и датируются первыми веками н. э. Серебряные серьги в виде виноградных гроздей обнаружены в Валаршапате (Калантар А., 1935, рис. 14, 7, 8). Заслуживают внимания золотые серьги, например образующие почти правильный круг полые серьги с приспособлением на шарнирах для прикрепления к уху. Поверхность орнаментирована четырьмя рядами зерни. Интересны серьги из пластинчатого кольца с несомкнутыми суживающимися концами, найденные в Ашнаке и Айгешате. Они украшены узорами из зерен и гранатовой вставкой (Кинжалов Р.В., 1961, рис. 1, 5, 6, 7; Торосян Р.М., Тер-Мартиросов Ф.И., 1976, рис. II, 8). Следует еще упомянуть серьги-подвески, состоящие из треугольных пластинок, украшенные альмандинами и зернью, со свисающими с нижнего края пластинок колоколообразными полыми подвесками. Они совершенно аналогичны паре золотых серег из Борийского некрополя, большинство вещей которого, как известно, датируется I–II вв. н. э. (Кинжалов Р.В., 1961, рис. 1, 1, 2, с. 52–58).

Перстни и геммы образуют интересную группу вещей некрополей первых веков н. э. Среди них выделяется довольно четкая группа, проявляющая большое сходство с подобными же римскими изделиями. Перстни делали из железа, меди, бронзы, серебра и золота. В жуковинах или щитках некоторых из них вставлены литики или камни с врезными изображениями рыбы (?), петуха, крылатой фигуры, возможно, богини Ники, Афины в шлеме и со щитом, Деметры со снопом колосьев в руке, Пана и т. д. К сравнительно ранним изделиям относится маленькая тонкая пластинка из камня желтоватого цвета с изображением мухи или пчелы, найденная на территории гарнийской крепости (Аракелян Б.Н., 1957, рис. 50). Геммы с такими изображениями не редки для эллинистическо-римской эпохи. Обращают на себя внимание золотые перстни со вставными камнями, найденные в Гарни, Ашнаке, Атамхане. Первые два более ранние (I–II вв.), третий более поздний (III–IV вв. н. э.). Гарнийский перстень — трубчатой формы, постепенно расширяющийся кверху. В перстень вправлены три камня из сердолика (Хачатрян Ж.Д., 1976, табл. X, 5, с. 122–124). Такой же приблизительно формы перстень найден в Атамхане, недалеко от западного берега Севанского озера. Дужка золотого перстня из Ашнака состоит из трех проволочек. В гнезде перстня вставлен овальный выпуклый гранат (Кинжалов Р.В., 1961, рис. 1, 9).

Широко представлены также кольца из полудрагоценных камней, сердолика, горного хрусталя и стекла. Происходят они из погребений Валаршапата, Гарни, Армавира, Ланджахпюра. На некоторых из них имеются изображения быка Зебу, рыбы и скорпиона и т. д. (Калантар А., 1935, рис. 14, 3–5; Хачатрян Ж.Д., 1976, с. 122–123).

Погребальный обряд (см. табл. XXXVI). Отдельные погребения или небольшие группы погребений первых веков н. э. встречаются довольно часто в разных местах Армении. Большие некрополи были раскрыты при раскопках Валаршапата, Гарни и Арташата. Они позволяют выявить основные тенденции развития погребальных форм, а также погребальных обрядов в позднеантичную эпоху. Характерной чертой этого развития являются сохранение и дальнейшее продолжение основных форм предшествующего периода, хотя наблюдаются некоторые изменения. Гарнийский некрополь первых веков н. э. был обнаружен на территории к северо-западу от крепости (Аракелян Б.Н., 1951; 1957; Тирацян Г.А., 1956; Хачатрян Ж.Д., 1976). Раскопано до 100 погребений, из которых большое число составляют каменные ящики — каждый из 6 плит. Встречаются захоронения овальных форм, выложенные из булыжника и покрытые плитами, грунтовые погребения, также прикрытые плитами, и, наконец, захоронения в кувшинах (карасах), иногда в двойных. Не представляется возможным пока провести какую-нибудь хронологическую дифференциацию погребений по их типу. Каменные ящики, например, встречаются на протяжении всех трех веков. Только по отношению к карасным погребениям можно сказать, что они представляют более ранние типы среди погребений гарнийского некрополя и датируются I в. или началом II в. Не существует единой ориентации погребений по странам света. Хоронили или в скорченном положении, или в вытянутом на спине. Предварительный анализ погребального инвентаря наглядно демонстрирует, что речь идет о рядовых захоронениях.

Погребальный инвентарь в основном состоит из стеклянных и глиняных сосудов, украшений, в том числе бус, перстней, зеркал, шпилек, булавок. Найдены также предметы вооружения этого времени, главным образом наконечники копий и кинжалы. Что касается датировки некрополя первых веков н. э., то точки опоры дают римские монеты, выявленные в отдельных погребениях: около восьми монет Августа (серебряные динарии), одна монета Адриана, одна Люция Вера (тоже серебряная) и одна Арташира I.

Разрослись в рассматриваемое время и некрополи г. Арташат, существовавшие уже во II–I вв. до н. э. Наряду с грунтовыми погребениями обычного типа и погребениями с обложенными камнями стенами и дном в Арташате появляются и захоронения в деревянных гробах. Грунтовые погребения обоих типов в рассматриваемое время в Арташате связаны с обрядом кремации, засвидетельствованным здесь уже в эллинистический период (Хачатрян Ж.Д., 1975б). Античный некрополь г. Валаршапат находился за городскими стенами, к востоку от них (Калантар А., 1935). Раскопками установлено наличие четырех основных видов погребений на территории некрополя: каменные ящики, грунтовые и карасные погребения, глиняные гробы двух подтипов. Погребальный инвентарь, хотя скромен по облику, довольно разнообразен по составу. Заслуживают внимания стеклянные сосуды, металлические и каменные перстни — некоторые с резными изображениями, украшения и т. д. Хорошо датирующим элементом для начального времени существования античного могильника служит серебряная монета Тита или Веспасиана. Особое внимание привлекают глиняные ваннообразные гробы. Они характерны для Двуречья уже со II тысячелетия до н. э. В Армении они, видимо, появляются с I в. н. э. Однако не исключена возможность, что этот тип погребения, так же как и ряд других, считавшихся до сих пор характерными для эллинистического времени (саркофаги, погребения в карасах), могли иметь более древние истоки, восходящие к урартскому периоду. Находки глиняных гробов в Сисиане (I в. до н. э.) и в Ошакане (рубеж VII–VI вв. до н. э.), а также, возможно, в самом Аргиштихинили делают вероятным такое предположение (Тирацян Г.А., 1978в, с. 8–9).

В первые века н. э. искусство Армении переживает подъем. Имеющиеся материалы позволяют говорить о развитии ряда отраслей искусства (см. табл. XXXVII).

В предбаннике античной бани из крепости Гарни был раскрыт мозаичный пол, образующий квадрат (2,9×2,9 м). Он выложен из мелких разноцветных камней (до 15 оттенков) местного, гарнийского, происхождения (Аракелян Б.Н., 1957, с. 23–41). Мозаичный пол состоит из трех частей: довольно широкого бордюра, окаймляющего всю мозаику, центрального почти квадратного панно и основного поля мозаики, между бордюром и панно. Бордюр выложен из сравнительно больших камней квадратной формы розоватого цвета. Поле мозаики в виде широкой полосы, идущей вдоль бордюра, обрамляющее панно, выложено, как и само панно, из камней более мелких, имеющих разные формы. На поле мозаики представлены мужские и женские фигуры-нереиды, божества, рыбак, а также изображения рыб, ихтиокентавров и т. д., многие из них с пояснительными надписями на греческом языке. Центральное панно, южная часть которого сильно пострадала, обрамлено разноцветным плетеным орнаментом. В нем имеются изображения океана (бюст мужчины с рогами) с надписью «Океан» (на греческом языке) и моря (бюст женщины) с надписью «Таласса» (море). Если учесть, что основное поле мозаики изображает море в виде зеленого фона, на котором наряду с отмеченными морскими существами (нереиды, ихтиокентавры и др.) имеются многочисленные изображения рыб, то станет ясным, что основной сюжет мозаики связан с водой. Датировка мозаики — III в. н. э. (Аракелян Б.Н., 1976, с. 93). В мозаике сочетается техника opus tessillatum (применение сравнительно крупных прямоугольных камушков) с техникой opus vermiculatum (применение мелких камушков различных форм). В гарнийской мозаике исследователями отмечается сохранение традиций эллинистического искусства и малое влияние римского (там же, с. 95). По всей видимости, в Армении рассматриваемого времени существовала и монументальная живопись, однако до нас дошли только незначительные фрагменты ее, обнаруженные при раскопках в Арташате.

В Армении развивалась и каменная скульптура. Несколько фрагментов мраморной скульптуры найдено при раскопках Гарни: торс статуи (часть декора саркофага II–III вв. н. э. — Аракелян Б.Н., 1976, с. 24–25, табл. XXIX), часть постамента со стопой одной и пальцами другой ноги статуи (там же, табл. XXX, 2) и т. д. Имеют место скульптурные произведения, выполненные и из местного камня: мужская голова (из желтоватого туфа) (Аракелян Б.Н., 1976, с. 26, табл. XXXI), женская голова (там же, табл. XXXII). Оба эти произведения явно принадлежат местным мастерам, но в первой чувствуется влияние римских художественных вкусов, а во второй — парфянских. В общем русле развития местной культуры находятся и рельефы храма в Гарни: полуколенопреклоненные фигуры атлантов, высеченные в низком рельефе на лицевой стороне выступов подия, по обеим сторонам лестницы (Аракелян Б.Н., 1976, с. 28, табл. XLIV, XLV).

Имеется также значительное число произведений декоративно-прикладного искусства исследуемого времени: серебряная чаша с греческой надписью «От царя Пакора» и рельефными изображениями дионийского цикла (Аракелян Б.Н., 1976, с. 84), бронзовая маска Диониса, служившая, видимо, украшением ситулы (там же, с. 85), бронзовая обкладка деревянного ложа с изображением крылатой женской фигуры и головки собаки (там же, с. 85–86) и т. п. (см. табл. XXXVIII).

Археологические работы последних лет позволили выявить характер еще одной отрасли искусства античной Армении — коропластики (Хачатрян Ж.Д., 1979). Становление ее приходится на I в. до н. э., а расцвет — на первые века н. э. В настоящее время обнаружено более 30 терракотовых статуэток и их фрагментов. Все они изготовлялись в одностворчатой форме, затем обжигались. Часть терракот покрыта желтовато-зеленой глиняной обмазкой, на трех красной краской нанесены горизонтальные прямые и волнистые линии. Стилистически все статуэтки делятся на две группы: первая из них характеризуется очень подробной передачей фигур с тщательной отделкой деталей, вторая — стремлением к обобщенности. Наиболее типичными являются следующие изображения: сидящая женщина, держащая на руках ребенка, второй ребенок сбоку (вариант — в обрамлении колонн и свода); обнажающаяся женская фигура; женщины с музыкальными инструментами; большая группа статуэток изображает всадников; имеются также воспроизведения фронтально стоящих всадников, Силена и т. д. Коропластика Армении имеет много общих черт с коропластикой соседних народов античного периода (особенно Парфии), сохраняет эллинистические традиции, но в то же время является одной из локальных школ искусства малых форм Переднего Востока в античную эпоху.

Монетные находки. Состав монетных кладов показывает, что в первом веке н. э., когда многие из эллинистических монархий уже не существовали, их монеты еще находились в обращении и обслуживали потребности торговли (Мушегян Х.А., 1975, с. 17). Армянские Аршакиды, пришедшие к власти в 66 г. н. э., своих монет не выпускали. Право монетной чеканки принадлежало парфянской ветви рода Аршакидов, однако в самом конце II в. н. э. появились местные монеты. Столичный город Армении — Арташат стал выпускать свои медные монеты, предназначенные для внутренней торговли. Они датируются 181–183 гг. н. э. Типологический анализ монеты Арташата свидетельствует о сохранении эллинистических традиций в монетном деле Армении (Мушегян Х.А., 1975, с. 20–21). Преобладающими в составе денежного обращения Армении в рассматриваемое время были римские монеты общеимперского типа. Кроме того, на армянский рынок стали поступать парфянские, а затем сасанидские монеты. Самая ранняя сасанидская монета, найденная в Армении, относится к эпохе царствования Арташира Папакана.

Эпиграфические находки. Использование лапидарных иноязычных надписей продолжалось и в первые века н. э. Что касается судьбы греческого языка в это время, то непосредственно из царской канцелярии исходят надписи I в. из Гарни и Апарана (Тревер К.В., 1953, с. 174 сл., 271 сл.) и надпись III в. из Тигранакерта (Саркисян Г.Х., 1960), составленные на этом языке. Вместе с тем о живучести арамейского языка свидетельствует обнаруженная в Гарни надпись II–III вв. н. э. (Периханян А.Г., 1964). На этом же языке составлены надписи на предметах из лазурита, смальты, а также граффити на обмазке жилища, часть которых может быть отнесена к первым векам н. э. Возможно, что некоторые из надписей связаны с говорившей на арамейском языке частью переселенных Тиграном II жителей. Новым явлением в первых веках следует считать составленные на латинском языке надписи. В отличие от арамейских и греческих надписей латинские связаны исключительно с пребыванием римских войск в Армении (Тревер К.В., 1953, с. 212 сл., 262 сл.) В целом надписи первых веков н. э. проливают свет на ряд аспектов жизни страны. Найденные в Харберде, Эчмиадзине, Тигранакерте и Арташате греческие и латинские надписи имеют значение для исследования армяно-римских отношений (Тревер К.В., 1953; Аракелян Б.Н., 1967). Греческая надпись из Тигранакерта содержит важный для характеристики городской жизни термин — «политея», обозначающий городскую общину. Эта надпись сообщает необходимые сведения об автономном статусе города в составе государства, о взаимоотношениях царя и города, о правах и обязанностях города и т. д. Известен ряд строительных надписей. Особенно велико значение греческой надписи Тиридата I для изучения истории крепости Гарни.

История изучения памятников раннего железного века этого района начинается в первые годы XX в., когда американская экспедиция под руководством Р. Пампелли провела раскопки на холмах Анау. На верху Южного холма были вскрыты слои с лепной (в том числе и расписной) керамикой. Этот комплекс получил название Анау IV A (Pumpelly R., 1908). Тот факт, что на смену выполненной на гончарном круге керамике пришла главным образом лепная, заставил Е. Шмидта считать, что древние оазисы Южного Туркменистана были захвачены пришлыми скотоводческими племенами, и определить это время как «эпоху варварской оккупации». В дальнейшем археологические разведки А.А. Марущенко и С.А. Ершова привели к открытию еще ряда памятников (Яшиллидепе, Елькендепе), на которых были зафиксированы материалы типа Анау IV А. В послевоенные годы был обнаружен еще ряд памятников этого характера, на некоторых проводились археологические раскопки: Елькендепе (Марущенко А.А., 1959), Улугдепе (Сарианиди В.И., Качурис К.А., 1968; Сарианиди В.И., 1969; Сарианиди В.И., 1971).

В результате этих работ, главным образом стратиграфического характера, были составлены две достаточно близкие друг другу стратиграфические колонки (одна на базе Улугдепе, другая — Елькендепе):

Поселения. Архитектура. Строительная техника. На территории подгорной полосы Копет-Дага выявлено три типа поселений: 1) значительные по размерам, с цитаделями; 2) средние (площадью свыше 1 га), лишенные цитаделей; 3) мелкие (площадью менее 1 га) (Гутлыев Г., 1974, с. 7–8). Поскольку раскопки проводились на очень ограниченном числе памятников, данная классификация имеет, естественно, только предварительный характер.

К числу памятников первого типа относится Елькендепе (Марущенко А.А., 1959). Поселение здесь возникло еще в период поздней бронзы (Елькен I), в эпоху раннего железа (Елькен II) возводится многоугольная в плане цитадель (до 130 м в диаметре), высота ее 6 м, сложена она из сырцового кирпича. Вокруг цитадели развивается поселение (500×290 м), которое предположительно обносится стенами. Хотя предполагается, что стены возведены в эпоху Елькен II (Марущенко А.А., 1959, с. 58), видимо, все-таки строительство их следует датировать периодом Елькен III, т. е. временем наивысшего подъема поселения. Перед стенами располагался ров. В эпоху Елькен III (VII–IV вв. до н. э.) поселение резко увеличилось. Оно было окружено новой стеной, возник пригород, также укрепленный стеной.

Улугдепе III также возникает в эпоху поздней бронзы. В период Улуг II возводится мощная (до 10 м высоты) платформа. Вокруг цитадели располагается поселение, однако в отличие от Елькендепе здесь нет следов стен вокруг самого поселения (Сарианиди В.И., 1969). К числу памятников этого типа также, видимо, относятся поселения Кошадепе I, II (поселения площадью 4–5 га), Бабаязлык I (размеры 550×325 м, предположительные размеры цитадели 30×30 м), Бабаязлык II (того же характера, но несколько меньших размеров), Кошаджа (площадь свыше 5 га, предполагаемая цитадель — 25×25 м), Гараой-депе (размеры 300×200 м), а также Яшиллидепе (Гутлыев Г., 1974б, с. 7–8; Гутлыев Г., 1982) (табл. LXVII, LXVIII).

К числу памятников второго типа относятся Ясыдепе (площадь 250×250 м) (Гутлыев Г., 1977), Дашлыджадепе (площадь свыше 2 га), Агачлыдепе (Гутлыев Г., 1974б, с. 7–8).

К третьему типу можно отнести Крахандепе I, II, III, Елендепе, Овадандепе (Гутлыев Г., 1974б, с. 7–8), наконец, поселение, некогда располагавшееся на вершине южного холма Анау (Schmidt Н., 1908).

Даже предварительное (с очень незначительным объемом земляных работ) исследование этих памятников позволяет сделать ряд наблюдений: во-первых, очень значительное число поселений с цитаделями, чем этот район отличается, например, от Маргианы; во-вторых, соседство памятников, которые возникли еще в эпоху бронзы и продолжали существовать в раннем железном веке, и памятников, возникших только в раннем железном веке; в-третьих, новые работы позволили считать, что это время (ранний железный век) не было периодом упадка, а временем широкого освоения основной части территории подгорной полосы Копет-Дага.

На вершинах кирпичных платформ, видимо, располагались здания монументального характера, однако раскопки их еще не вскрыли. Чрезвычайно незначительны и архитектурные остатки рядовой застройки. Несколько плохо сохранившихся однокомнатных домов было вскрыто на Гараойдепе. Их план обычно был прямоугольным (Гутлыев Г., 1982). В качестве строительных материалов использовалась пахса и сырцовый кирпич, обычно прямоугольный (60×25×10; 60×24×10; 60×30×10 см). Стены и пол обмазывались глиной (часто с добавлением рубленой соломы). В отдельных случаях стены покрывались алебастровой штукатуркой (Гараойдепе — см.: Гутлыев Г., 1982). Изредка находились каменные подпятники для дверей.

Материалы по истории фортификации дает только Елькендепе. Характерной особенностью системы укреплений является наличие двойных стен. Двойная стена эпохи Елькен II, по А.А. Марущенко, (но, видимо, относящаяся к началу периода Елькен III) окружала собственно город. Она сложена из сырцового прямоугольного кирпича, общая толщина ее 10,5 м, ширина внутреннего коридора 6 м (Марущенко А.А., 1959, с. 62–64). Двойная же стена существовала и у цитадели на последнем этапе ее существования. Она имеет любопытную конструкцию: стена двойная, но толщина внешней и внутренней стен несоизмеримы (внешняя стена 1,4 м, внутренняя 6,6 м., коридор между ними 2 м) (Марущенко А.А., 1959, с. 66).

Хозяйство. По-видимому, основой экономики населения подгорной полосы Копет-дага в рассматриваемое время было земледелие. Хотя зерна злаков еще не встречены при раскопках, по аналогии с предшествующим позднебронзовым веком можно предполагать, что в период раннего железа здесь в основном культивировались мягкая пшеница и двурядный ячмень, т. е. традиционные злаки, известные здесь с энеолитического времени (Лисицына Г.Н., Сарианиди В.И., 1971).

Хотя материалов по истории орошения прикопетдагской равнины почти нет, можно предполагать, что главным источником воды были небольшие реки и ручьи, стекавшие с гор (такие, как Душак и Лоинсу). Предполагается, что для многократного полива на этих речках возводились специальные водоразборные сооружения, в том числе типа дамб и плотин, при помощи которых регулировалась подача воды на поля. К концу рассматриваемой эпохи здесь появляются такие специфические сооружения, как кяризы. Один из кяризов прослежен у поселения Улугдепе, он насчитывает 20 колодцев (Лисицына Г.Н., 1978, с. 214).

Ремесленное производство раннежелезного века еще практически неизвестно. При раскопках Елькендепе были найдены очень незначительные остатки меднолитейного и железоделательного производства. О характере эволюции керамического производства позволяет судить керамика поселения. Чрезвычайно незначительны находки орудий труда и оружия. На южном холме Анау были найдены фрагменты железного ножа, железных серпов и бронзовый трехгранный наконечник стрелы со скрытой втулкой (Schmidt Н., 1908, с. 156, 185), в подъемном материале Елькендепе — бронзовые наконечники стрел — листовидные или трехлопастные с открытой втулкой (Марущенко А.А., 1959, с. 67), на Улугдепе и Елькендепе — каменные зернотерки, ступки, пестики, обломок каменной булавы.

Керамика. Керамика подгорной полосы очень близка керамике Маргианы. Однако необходимо указать, что отдельные фрагменты лепной расписной керамики впервые появляются еще в слоях эпохи поздней бронзы (т. е. в слоях Елькен I и Улуг III). Развитие керамики подгорной полосы лучше всего прослеживается на материалах поселения Улугдепе.

Слой Улуг II. Лепная керамика (в том числе расписная) преобладает над гончарной (в соотношении 3:1). Расписная керамика украшена исключительно геометрическими рисунками черной, красной, коричневой, реже зеленоватой краской по розоватому или красноватому ангобу. Основные формы ее — небольшие тонкостенные, полусферические с плоским дном и слабо отогнутым венчиком чаши; орнамент, как правило, в виде фриза опоясывает верхнюю часть таких чаш. Встречаются также горшочки и миски. Крупные сосуды чаще всего украшены небрежной росписью в виде широких лент. Известны также котлы и крышки с округлыми ручками. Материал слоя Улуг II полностью соответствует керамике типа Яз I.

Выделяется десять основных типов орнаментов. Исследование их показательно в нескольких отношениях. Прежде всего, набор орнаментов практически неизменен во все время существования комплекса Улуг II, уменьшение их числа заметно только к самому концу периода. Для ранних слоев комплекса Улуг II характерны орнаменты как заштрихованные, так и со сплошной заливкой, для поздних слоев характерна только штриховка.

Сравнение набора орнаментов Улугдепе с другими памятниками подгорной полосы показывает, что наиболее сложные орнаментальные мотивы имеются только на керамике Улугдепе.

Слой Улуг I. Большая часть посуды выполнена на гончарном круге, светлофонная. Основные формы представлены банкообразными сосудами с характерными округлыми венчиками, верхние части их покрыты светлым ангобом, придонные части несут следы срезов. Сосуды крупных и средних размеров представлены хумами и хумча, преимущественно с клювовидными венчиками. Кухонная посуда лепная, часто с примесью толченой керамики и песка; выделяются котлы шаровидной формы, изредка имеющие вертикально поставленные ручки. Весь этот керамический комплекс полностью соответствует посуде типа Яз II–III. В единичных экземплярах встречены фрагменты лепной расписной керамики, более характерной для нижележащего слоя.

Украшения и предметы быта. Материалы этого типа крайне немногочисленны, зафиксированы каменные подпятники, остатки циновок, из украшений — биконическая каменная бусина (слой Елькен II), бронзовые спиральные и овальные с несомкнутыми концами кольца, обломки тонких круглых в сечении браслетов (слой Елькен III) (Марущенко А.А., 1959, с. 67).

Северная Парфия в некоторых отношениях является ключевой областью для понимания тех процессов, которые происходили в южной исконно земледельческой части Средней Азии. Важнейшим фактом является то, что керамика типа Яз I появляется здесь еще в эпоху поздней бронзы, ранее, чем в Маргиане и Северной Бактрии. Второй важной особенностью этого района является обилие поселений с цитаделями.

Можно полагать, что наиболее важные центры предгорной полосы в конце периода Елькен III, т. е. в пределах IV в. до н. э. переживают гибель. Во всяком случае наличие определенной лакуны между памятниками этого времени и собственно парфянскими кажется несомненным.

Серахский оазис. (Г.А. Кошеленко).

Серахский оазис располагается в южной части Туркменистана. Он занимает территорию Серахской дельты р. Теджен и западную часть холмогорья Бадхыз. На юге территория оазиса ограничивается северными отрогами Паропамиза, доходящими до долины р. Теджен. На юго-востоке естественная граница оазиса проходит по Бадхызу. К северу Бадхыз постепенно переходит в пустыню Каракум, составляющую восточную и северо-восточную границу оазиса. На севере и северо-западе граница проходит по степной и пустынной равнине, прорезанной руслом р. Теджен и отделяющей Серахский оазис от Тедженского и небольших оазисов Меана и Чаача. Общие размеры оазиса до 70 км в направлении с севера на юг и 20–25 км — с запада на восток (Оразов О., 1973, с. 3).

Единственным водным потоком, орошавшим Серахский оазис, является р. Теджен. В верховьях она называется Герируд и течет по территории Афганистана. В пределы Туркмении река входит в районе Зюльфагорского прохода.

Есть все основания полагать, что в древности Серахский оазис был теснейшим образом связан с Гератским, т. е. древней областью Ареей, представляя собой северную окраину этой важной историко-культурной области Среднего Востока (Оразов О., 1973, с. 99 сл.). Возможно, что именно с р. Герируд-Теджен связано известное свидетельство Геродота об ирригационном строительстве на р. Акес и финансовой политике Ахеменидов (плата за пользование водой) (Массон В.М., 1967).

История археологического изучения Серахского оазиса очень коротка. В 1953 г. на территории крупнейшего центра оазиса — городища Старый Серахс провел раскопки А.А. Марущенко (Марущенко А.А., 1956), им же были осуществлены небольшие разведки в окрестностях. В 1964–1970 гг. раскопки в Серахсе и детальное разведочное обследование памятников оазиса проводил О. Оразов (Оразов О., 1973).

Заселение оазиса началось в эпоху энеолита; вторичное заселение — в эпоху раннего железа (по стратиграфической шкале Маргианы — в эпоху Яз I). Материалы этой эпохи засвидетельствованы в оазисе, помимо городища Старого Серахса, только на Бешдепе. В середине I тысячелетия до н. э. жизнь засвидетельствована на городище Старого Серахса, на Бешдепе, Мовлекдепе, Акчадепе. На городище Старого Серахса существует поселение на месте цитадели (неправильный пятиугольник со стороной 300–320 м), поселение окружено глинобитной стеной или валом, сохранившаяся высота его 1,8 м. Следы застройки имеются и на территории шахристана, вне цитадели. Поселение Бешдепе состоит из пяти бугров, диаметр каждого 30–60 м. Аналогичный характер имеет и Мовлекдепе. Чрезвычайно показательно, что оба эти поселения находятся на значительном (20–30 км) расстоянии от реки. Возле поселения Мовлекдепе прослежены остатки древнего канала на протяжении более 5 км. Ширина канала до 6 м. Можно предполагать, что в это время в Серахском оазисе существовала ирригационная система, напоминавшая ирригационную систему архаического Хорезма и, возможно, Маргианы — с очень длинными каналами и поселениями, располагавшимися у их окончаний (Оразов О., 1973, с. 97).

Материальная культура оазиса рассматриваемой эпохи изучена еще слабо. Керамика Серахского оазиса очень близка керамике Мервского. Сосуды эпохи Яз I выполнены от руки, часть фрагментов — расписная. Почти вся керамика времени Яз II–III выполнена на гончарном круге. Она делится на хозяйственную и столовую. Характерными являются банкообразные сосуды со скошенной придонной частью, известные в среднеазиатской археологической литературе под названием цилиндро-конических. Чаши характеризуются наличием четкого ребра, разделяющего вертикальные стенки и поднос в нижней части. Ангоб обычно покрывает снаружи только верхнюю часть стенок, изнутри чаши ангобированы полностью. Венчики хумов и хумчей имели типичный крючкообразный профиль. На поселениях также были найдены каменные зернотерки, при исследовании Старого Серахса — железные шлаки и керамические ядра (Марущенко А.А., 1956, с. 175, 196).

Северная Бактрия. (В.И. Сарианиди, Г.А. Кошеленко).

Первый памятник эпохи раннего железа в этом районе был обнаружен в начале 50-х годов. Это было городище Калаи-Мир, где были зафиксированы слои VI–IV вв. до н. э. (комплекс Кобадиан I) (Дьяконов М.М., 1953, с. 25; Дьяконов М.М., 1954, с. 121–140; Забелина Н.Н., 1953, с. 131). В дальнейшем на территории Южного Таджикистана исследовался еще ряд памятников: Болдайтепе (Зеймаль Т.И., 1971а), Тамошатепе и Безымянное. Несколько позднее началось изучение памятников эпохи раннего железа и на территории юга Узбекской ССР. В начале 60-х годов были зафиксированы слои VI–IV вв. до н. э. на городище Халчаян (Ханакатепе) (Пугаченкова Г.А., 1966б, с. 32–33). Затем было обнаружено поселение Кучуктепе (Альбаум Л.И., 1969, с. 69–70). В дальнейшем здесь было открыто около двух десятков поселений исследуемого времени, часть из них была раскопана в довольно значительных масштабах (Сагдуллаев А.С., 1978б; Сагдуллаев А.С., 1980; Аскаров А., 1982; Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979; Беляева Т.В., Хакимов З.А., 1973; Заппаров Ш.Х., Ртвеладзе Э.В., 1976; Сагдуллаев Т., Хакимов З., 1976; Ртвеладзе Э.В., 1976). Для понимания истории этого района в эпоху раннего железа очень большое значение имеют также памятники, расположенные на южном берегу Амударьи, в Северном Афганистане, особенно Тиллятепе (Сарианиди В.И., 1972; Сарианиди В.И., Ходжаниязов Т., 1980).

С точки зрения изучения стратиграфии и определения времени существования поселений особенно важны были раскопки двух памятников: Кызылтепе и Кучуктепе. На базе материалов из раскопок их были созданы две стратиграфические шкалы (очень близкие друг другу).

Шкала Кучуктепе (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979, с. 48–67): Кучук I–X — первая половина VIII в. до н. э.; Кучук II — вторая половина VIII–VII в. до н. э.; Кучук III — конец VII–VI в. до н. э., Кучук IV — конец VI–V в. до н. э.

Шкала Кызылтепе (Сагдуллаев А.С. 1978а, с. 12–13): Кызыл I — 1000-700 гг. до н. э.; Кызыл II — 700–550 гг. до н. э.; Кызыл III — 550–400 гг. до н. э.

Однако обе эти стратиграфические шкалы вызывают серьезные возражения, в частности относительно дат ранних комплексов. Обе схемы в конечном счете отталкиваются от язовской стратиграфической шкалы, что и естественно, ибо она в настоящее время наиболее твердо установлена и хорошо аргументирована. А.С. Сагдуллаев, А. Аскаров и Л.И. Альбаум сравнивают соответственно слои Кучук I и Кызыл I с комплексом Яз I, но при этом они заглубляют даты бактрийских комплексов по сравнению с комплексом Яз I, по крайней мере, на 100 лет, хотя фактических материалов для этого нет. Более того, сравнение комплексов Кучук I и Кызыл I с комплексом Яз I показывает, что они лучше всего синхронизируются с поздним этапом Яз I. В силу этого мы считаем возможным несколько изменить датировки, предложенные авторами раскопок для различных периодов Кучуктепе и Кызылтепе:

При этом необходимо также отметить, что у нас вызывает сомнение возможность разделить на два периода ранние слои Кучуктепе. Нам представляется, что более правильным было бы объединение двух комплексов: Кучук I и Кучук II в единый (табл. LXIX).

Поселения. Фортификация. Архитектура. В начале рассматриваемого периода (время Кучук I, II, Кызылтепе I, II) на территории Северной Бактрии существует ряд поселений: Джаркутантепе (верхний слой), Буйрачитепе 1 (верхний слой), Буйрачитепе 2, поселение на месте цитадели Кызылтепе, Безымянное тепе (в Миршадинском оазисе), Кучуктепе (нижние слои), Бандыхантепе I (средний слой) (Сагдуллаев А.С., 1978а; 1978б, с. 35; Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979; Сагдуллаев А., Хакимов З., 1976; Беляева Г.В., Хакимов З.А., 1973; Аскаров А., 1976; Ртвеладзе Э.В., 1976). В настоящее время о характере поселений еще судить трудно вследствие недостаточности материала. Можно только отметить, что уже в это время появились крупные поселения, к числу которых относится, например, Бандыхантепе 1, которое состояло из двух частей, разделенных руслом канала. Возможно, что одна из частей поселения представляла собой цитадель (Ртвеладзе Э.В., 1976, с. 95). Кроме того, зафиксированы в это время и отдельно стоящие усадьбы (например, Кучуктепе). В горных районах в настоящее время выявлен только один памятник — в районе Восе. Разведочный шурф в нем выявил расписную керамику типа Яз I (Негматов Н.Н., 1982б, с. 78).

Более определенными становятся наши сведения о характере поселений в следующий период (Кучук III, IV, Кызылтепе III). В это время вполне определенно можно говорить об оазисной системе расселения (Ртвеладзе Э.В., 1975; Сагдуллаев А.С., 1978б). Зафиксировано пять небольших оазисов, находившихся на расстоянии 25–40 км друг от друга. Они располагались в предгорьях Кугитанга и Байсуна, включали на юго-западе Музрабадскую и Шерабадскую степи, далее на северо-запад — Бандыханский массив (Кызырыкдар) и большое холмистое плато, продолжающееся до долины Халкаджардарьи. Поселения всех оазисов располагались на берегах небольших рек ледникового или родникового происхождения (или в непосредственной близости от них), невдалеке от выхода их на равнину. Долины больших рек (Сурхандарьи и Амударьи) в сколько-нибудь значительных масштабах еще не осваиваются. Достаточно отчетливо прослеживается как рост общего числа поселений (по сравнению с предшествующим периодом), так и увеличение площади ряда поселений (возникших в первый период). Кроме того, усложняется общая структура поселений. Выделяются следующие оазисы:

1. Сангардак-Туполангский. Исследован еще недостаточно. К концу исследуемого периода относится нижний слой Халчаяна.

2. Халкаджарский (Миршадинский). Включает городище Кызылтепе, группу мелких поселений вокруг него, разрушенное поселение Ахдакуль, возможно, Буйрачитепе 2 (верхние слои).

3. Ургульский (Бандыханский). Зафиксированы поселения: Газимуллатепе, Киндыктепе, Безымянное тепе.

4. Шерабадский: Джандавляттепе, Пагмантепе, Талашкантепе 1, Безымянное тепе.

5. Уланбулаксайский (Музрабадский) оазис включает: Кучуктепе, Дабилькурган.

Обычно каждый оазис включает группу из трех-четырех поселений, одно из которых является центральным, выделяясь размерами, наличием фортификации и достаточно четким планом (Кызылтепе, Талашкантепе 1, Безымянное в Ургульском оазисе).

Видимо, примером рождающегося города (поселения первого типа) может считаться Кызылтепе (Сагдуллаев Т., Хакимов З., 1976; Ртвеладзе Э.В., 1975, с. 263–264; Сагдуллаев А.С., 1978а, с. 8–9). Поселение здесь возникает в VIII–VII вв. до н. э., в VI в. до н. э. возводятся городские стены. Основная часть городища прямоугольна, общая площадь около 30 га. Юго-западный угол городища (около 2 га) занимает группа крупных холмов (высотой более 10 м), доминирующих над остальной территорией. Предполагается, что здесь находилась цитадель. Рельеф остальной части городской территории довольно ровный, с едва уловимыми следами былых улиц. Городище обрамлено стенами, за пределами стен (в восточном направлении) прослеживаются также остатки былой застройки (более 5 га).

Второй тип: поселения, состоящие из крепости и неукрепленной части, расположенной вокруг нее. К этому типу принадлежит, например Талашкантепе 1 (Заппаров Ш.Х., Ртвеладзе Э.В., 1976). Ядром поселения является круглая в плане крепость (диаметр 125–130 м). Достаточно хорошо сохранились крепостные стены. Вокруг зафиксированы следы неукрепленного поселения (размеры не установлены) (Сагдуллаев А.С., 1978а, с. 8; Ртвеладзе Э.В., 1975, с. 264).

Третий тип: рассредоточенные поселения достаточно крупных размеров, не имеющие укреплении, например Газимуллатепе (площадь до 10 га).

Четвертый тип: мелкие отдельно стоящие поселения (площадью до 0,5 га). К этому типу относится, например, Кызылчатепе 6 (Сагдуллаев А.С., 1981, с. 8 сл.; Сагдуллаев А.С., 1980).

Как отмечалось выше, часть поселений имела укрепления, которые появились уже в первый период.

В частности, возможно, такой характер имела цитадель поселения Бандыхантепе 1. Тогда же появились и укрепленные усадьбы (Кучуктепе). Сведений об укреплениях последующего времени нет. Городские стены зафиксированы и изучались на ряде памятников. Стена Талашкантепе имеет ширину до 5 м, сохранившаяся высота 3 м. Она выложена из прямоугольного сырцового кирпича. С внешней стороны у нее — незначительный уклон, с внутренней — ступенькообразный выступ. Стена представляет собой единовременное сооружение (Заппаров Ш.Х., Ртвеладзе Э.В., 1976). Хорошо прослеживаются остатки городских стен городища Кызылтепе. В основании стены лежит глинобитный монолит, поверх него — пахсовые блоки (шириной от 0,6 до 1 м). Ширина стены в основании 10 м, она сужается кверху (на высоте 4 м ширина ее 4,5 м) (Сагдуллаев Т., Хакимов З., 1976). Характер башен удалось проследить только на городище Бандыхан 2 — округлые в плане с внутренними помещениями (Ртвеладзе Э.В., 1976 с. 97; Сагдуллаев А.С., 1978а, с. 8). В ряде мест зафиксированы рвы, находившиеся перед стенами, лучше всего на Кызылтепе (Сагдуллаев Т., Хакимов З., 1976).

Примером укрепленной усадьбы является Кучуктепе. Основным фортификационным элементом здесь была высокая (до 4 м) глинобитная платформа, по краю которой шла стена усадьбы. На всех этапах жизни усадьбы этот прием сохранялся (кроме, видимо, последнего) (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979, с. 18–30).

В настоящее время имеется возможность охарактеризовать только рядовую застройку поселений Северной Бактрии, точнее даже, только один вариант ее — отдельно стоящую усадьбу[6], на примере усадеб Кызылчатепе 6 (Сагдуллаев А.С., 1980, 1981) и Кучуктепе (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979). Усадьба Кызылчатепе 6 располагалась в окрестностях городища Кызылтепе, существовала в период VII–IV вв. до н. э. Все это время она сохраняла один и тот же принцип планировки: в центре располагался двор, по периметру его — длинные коридорообразные помещения. Имелся один вход. На некоторых этапах, помимо внутреннего двора, существовал и внешний. Внешние стены имели значительную толщину (до 3 м), внутренние — гораздо тоньше. На протяжении всего существования усадьбы она включала 8-12 помещений. Зафиксированы прямоугольные и круглые очаги. Часть внутреннего двора получила впоследствии перекрытие, здесь был построен портик-айван. Общая площадь застройки жилого комплекса достигает 880–900 кв. м, из которых примерно 190 кв. м занимает полезная площадь помещений и 200 кв. м — площадь двора.

Выделяются следующие (по функциональному назначению) помещения: жилые (с суфами, остатками циновок на полу, большим количеством находок), хранилища (с большими хумами), производственное помещение (заготовки для каменных орудий или уже готовые, но не использовавшиеся орудия труда), кухня (с большим количеством кухонной посуды и тремя-четырьмя пристенными очагами), общая трапезная (слои органического происхождения и большое количество костей). Таким образом, по мнению автора раскопок, Кызылчатепе 6 представляет собой систему, в которую входило четыре жилых секции (две небольшие по 11–13 кв. м, две значительно большие — по 25–26 кв. м), два больших хранилища, производственное помещение, кухня и столовая. Все это позволяет высказать предположение, что в усадьбе жила большая патриархальная семья (20–25 человек), состоявшая из четырех малых. Аналогичную картину дает и усадьба Кызылчатепе 1 (Сагдуллаев А.С., 1981, с. 10 сл.).

Несколько иные принципы положены в основу планировки усадьбы Кучуктепе (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979, с. 18 сл.). Усадьба построена на мощной (4 м) платформе. Само здание было прямоугольным в плане, вход располагался с востока. Внутреннее пространство делилось на три примерно одинаковые по размерам комнаты. В одной из комнат зафиксированы остатки очага. Во втором строительном периоде здание несколько расширяется, появляется небольшой хозяйственный дворик у входа. Для этого этапа авторы раскопок считают возможным выделить внутри усадьбы три отдельных хозяйственно-жилых комплекса. На третьем этапе происходит дальнейшее расширение усадьбы: в составе усадьбы появляется специальное помещение предположительно культового назначения. Четвертый этап связан со временем упадка и планировка читается плохо. Большинство помещений имеет хозяйственное назначение, одно — возможно культовое.

По мнению А. Аскарова, Л.И. Альбаума, Кучуктепе представляет собой укрепленный общинный дом. Они предполагают, что здесь жила семья вождя, однако более справедливым представляется мнение А.С. Сагдуллаева, сравнивавшего это здание с усадьбами Кызылчатепе 6 и 1, и видевшего здесь обычное рядовое жилище большесемейной общины (Сагдуллаев А.С., 1981).

Можно, следовательно, предполагать, что в бактрийском регионе в рассматриваемую эпоху существовало два варианта усадеб, служивших жилищами большесемейных общин. Общим для них является сравнительная изолированность, наличие мощных внешних стен, существование отдельных жилых ячеек, которые могут быть интерпретированы как место обитания малой семьи (как элемента большесемейной общины). Отличия сказываются в различной планировочной структуре: компактная застройка с маленьким двориком у входа в одном случае и застройка по периметру большого двора — в другом.

В качестве строительных материалов используются пахса (битая глина) и кирпич-сырец. Иногда в кладке стены применяются оба материала. Большинство кирпичей прямоугольного формата, размеры различны (40–60×20-30×8-12 см). Используется в строительстве и дерево: на Кызылчатепе 6 засвидетельствованы остатки деревянных столбов, поддерживавших крышу айвана. Видимо, дерево применялось и для перекрытий. В одном случае зафиксировано сводчатое перекрытие, выполненное из сырцового кирпича в технике «ложного свода». Видимо, иногда деревянными были двери, свидетельством чего являются найденные при раскопках Кызылтепе каменные подпятники. В конце исследуемого периода в домах появляется система водоотводов, свидетельством чего являются кобуры, обнаруженные на Талашкантепе 1. Стены штукатурились глиной, в особых случаях специально обработанной, чтобы придать определенный колористический эффект.

Хозяйство. Основной сферой экономической деятельности населения приамударьинского региона в рассматриваемый период было сельское хозяйство (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979, с. 81 сл.; Сагдуллаев А.С., 1978а, с. 8). По всей видимости, земледелие базировалось на искусственном орошении. Сухой жаркий климат и небольшое количество атмосферных осадков делали в сущности невозможным здесь богарное земледелие. Хотя остатков каналов обнаружить еще не удалось[7], все же само расположение памятников таково (в непосредственной близости от мелких речных русел), что вполне естественным кажется предположение о том, что именно отсюда бралась вода для орошения. При раскопках ряда памятников (в частности, Кучуктепе) встречались сгнившие остатки соломы слоями до 3–4 см толщиной. О значении земледелия говорит и сравнительно большое количество орудий труда, используемых в сельском хозяйстве и переработке сельскохозяйственных продуктов (зернотерки, ступки, песты, терочники, каменные, бронзовые и железные, в верхних слоях, серпы).

Вторая важная отрасль хозяйства — скотоводство. В настоящее время обработан остеологический материал, полученный только из раскопок Кучуктепе. Его анализ показывает следующее: все время, пока существовало поселение, разводился крупный и мелкий рогатый скот, лошади, свиньи. Поскольку авторы раскопок основную историческую грань проводят между периодом Кучук I, с одной стороны, и Кучук II–IV — с другой, то мы, естественно, попытаемся рассмотреть эволюцию в составе стада с учетом этой границы. Можно отметить следующие изменения: увеличивается доля крупного рогатого скота и падает — мелкого, несколько увеличивается доля свиньи и лошади, во втором периоде появляется осел, кости которого в слоях Кучук I совершенно не зафиксированы. При сравнении с материалами II тысячелетия до н. э. наиболее важное отличие — появление лошади, существование которой среди домашних животных более раннего времени не зафиксировано.

Определенную роль в жизни населения Кучуктепе играла и охота. Здесь также прослеживаются определенные изменения по сравнению со II тысячелетием до н. э. Почти перестает быть объектом охоты кабан, охота на бухарского оленя, имевшая в период Сапалли особое значение, отходит на второй план. Лишь куланы и джейраны стабильно, как и во II тысячелетии до н. э., продолжают интересовать охотников. Видовой состав диких животных, добытых охотниками поселения Кучуктепе, предполагает применение на охоте дальнобойного метательного оружия, такого, как лук. Падение роли охоты по сравнению со II тысячелетием до н. э., видимо, связано с увеличением значения в хозяйстве скотоводства.

Для ремесла рассматриваемого периода характерны следующие особенности. Хорошо заметен прогресс в производстве керамики. Если первоначально основная масса керамики — лепная, то позднее практически вся она изготавливается на гончарном круге. Улучшается тесто, более качественным становится обжиг. Важную роль играет обработка камня, особенно на ранних этапах. Из камня делают серпы, зернотерки, песты, терочники и т. д. На поселении Кызылча 6 выявлено отдельное помещение, где жители занимались изготовлением именно этих предметов. Однако в публикациях никаких подробностей о мастерской не сообщается. Важную роль играет металлообработка. Из бронзы изготовлялись наконечники стрел, серпы, гвозди, заклепки, сосуды, кинжалы. В рассматриваемый период появляются железные орудия труда (в частности, зафиксированы серпы и ножи). Однако поскольку раскопки еще не вскрыли никаких производственных комплексов по обработке металла, наши сведения об этой стороне экономики бактрийского региона остаются очень ограниченными.

Орудия труда и оружие. Значительное место среди орудий труда занимают каменные. Особенно много зернотерок (различных размеров). Они — овальной, удлиненной формы с плоской вогнутой рабочей частью. Встречаются зернотерки во всех слоях. Изготовлялись они из серого гранита, песчаника и мраморизованного кварцита. Ступы округлой формы в глубокими резервуарами, сделаны из гранитных булыжников. Пестики обычно круглые в сечении, небольших размеров, удлиненной формы. Довольно часто встречаются небольшие лощилки округлой, четырехгранной и прямоугольной формы с овальной усеченной плоскостью рабочей части. Возможно, что при помощи этих орудий растирали краски или лощили керамические изделия. Особый интерес представляет топорообразный каменный молот, выточенный из диорита и найденный на Кучуктепе. При раскопках также встречались грузики с боковыми выемками удлиненной и округлой форм, навершия булав, точильные бруски, пряслица. Особую серию каменных орудий составляют серповидные ножи.

Костяные орудия труда использовались мало, зафиксированы только шилья.

Довольно значительно количество бронзовых орудий труда. Обнаружены, в частности, бронзовые ножи. Они представлены следующими вариантами: однолезвийные, серповидные, с отверстием в ручке; однолезвийные, пластинчатые с длинным черешком, на спинке небольшая горбинка, в поперечном сечении одна сторона — ровная, вторая — слегка выпуклая в верхней части. Встречаются также бронзовые шилья.

На поселении Кызылча 6 обнаружен целый железный втульчатый серп с заклепками для крепления деревянной ручки. Здесь же найден и фрагмент железного ножа.

Оружие представлено бронзовыми наконечниками стрел и бронзовыми же кинжалами. Материалы Кучуктепе позволили выявить определенную эволюцию бронзовых наконечников стрел.

К периоду Кучук I относится один вариант: листовидные черешковые двухлопастные с коротким круглым в сечении черешком и двусторонними прожилками посредине пера.

К периоду Кучук II относятся три варианта наконечников стрел:

1) листовидные втульчатые, перья широкие с хорошо выраженной втулкой, продолженной в виде валика до острия. Острие и верхние грани лопастей заточены;

2) двухлопастные, с подтреугольной формой головки и длинным черешком. Черешок у основания лопастей круглый в сечении, внизу с двух противоположных сторон уплощенный. Кончик черешка образует заостренный клин;

3) двухлопастный наконечник с подромбической формой головки и сильно выступающей втулкой, продолжавшейся в виде валика до затупленного острия.

К периодам Кучук III и IV относятся два варианта наконечников стрел:

1) трехперые черешковые, черешки длинные, по основанию лопастей круглые в сечении, с другого конца — двусторонне уплощенные. Характер перьев различен (а — наконечники с треугольной головкой, прямыми основаниями лопастей и заостренным концом; б — наконечники со сводчатой головкой и опущенными жальцами; в — наконечники с треугольной головкой и опущенными жальцами);

2) наконечник башнеобразной формы, втульчатый, с опущенными жальцами.

При раскопках изредка находили и бронзовые кинжалы. Опубликован в настоящее время один — двухлезвийный, с полуовальным навершием ручки, посредине вдоль лезвия с обеих сторон проходит полукруглый выступ, ручка плоская.

При раскопках Кызылтепе и Талашкантепе 1 были найдены глиняные ядра (Заппаров Ш.Х., Ртвеладзе Э.В., 1976, с. 21; Сагдуллаев Т., Хакимов З., 1976, с. 25). Ядра изготовлялись из необожженной глины. Выделяются две группы: биконические, 3,5×6,5 см, с четкой гранью по центру или же яйцевидной формы. Подобного типа ядра предназначались, видимо, для стрельбы из ручной пращи. Вторая группа — крупные ядра округлой формы, диаметром 10–12 см. Довольно значительные размеры и вес ядер данной группы дают возможность предположить, что для стрельбы ими пользовались чем-то вроде катапульт.

Керамика. Керамика приамударьинского региона изучена еще недостаточно. Известна керамика в основном двух поселений: Кучуктепе и Кызылтепе. Поскольку работа по детальному сопоставлению их керамики еще не проведена, мы вынуждены характеризовать их раздельно.

Кучуктепе (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979, с. 31–40). Основной границей эволюции керамики, по мнению авторов раскопок, является граница между комплексами Кучук I и Кучук II. В комплексе Кучук I 80 % керамики — лепная. В более поздних комплексах, наоборот, основная часть керамики выполнена на гончарном круге, лепная встречается только среди кухонной. Лепная керамика комплекса Кучук I делится на две группы: орнаментированную и неорнаментированную. Первая группа — невелика, основная часть керамики — неорнаментированная. Орнамент встречается на сосудах всех форм. Формы лепной керамики следующие: чаще всего встречаются горшки разных размеров, форма их вытянутая, яйцевидная, венчик имеет обычно отогнутый заостренный край, дно плоское. Известны также дисковидные крышки от этих сосудов. Широко представлены полусферические чаши и миски с широким открытым венчиком. Они в большинстве случаев плоскодонные, но встречаются также с округлым и уплощенным дном. Чаши обычно покрыты ангобом, у них чаще всего слегка загнутый внутрь заостренный край. У значительного числа полусферических чаш отмечено двустороннее лощение по светлому фону. Большая группа керамики-корчаги и кухонные сосуды. Кухонная посуда — более груба в изготовлении, в тесте большая примесь дресвы.

Роспись обычно наносили на светло-розовый фон черепка красной или темно-красной краской. Орнамент прост, нанесен небрежно, как правило, вдоль венчика, очень редко узоры спускались на тулово сосудов. Характерны следующие узоры: разнообразные треугольники (силуэтные замкнутые и незамкнутые, заштрихованные), каплевидные насечки, ромбы, кружочки, трехзубчатые вилки. В основном орнаментация встречается на столовой посуде.

Ассортимент гончарной керамики комплекса Кучук I довольно однороден и состоит из двух типов: чаши (три варианта), горшки (четыре варианта).

Керамика верхних комплексов (Кучук II, III, IV) охарактеризована исследователями очень суммарно, без членения на отдельные комплексы. Почти полностью исчезает лепная керамика (кроме кухонной). Точно так же полностью исчезает роспись на сосудах. В комплексе Кучук II продолжают существовать некоторые варианты гончарных чаш и горшков, характерных для комплекса Кучук I. Однако основную массу керамики составляют цилиндро-конические сосуды. Среди них значительное место принадлежит кубкообразным тонкостенным сосудам с заостренным краем венчика. Корпус у них обычно слегка изогнут, встречается рифление. Вторую группу среди цилиндро-конических сосудов составляют крупные банкообразные сосуды с округлым или плоским дном. Они подразделяются на несколько вариантов (по оформлению профиля венчика). Изредка встречаются вазообразные тарелки с широко открытым резервуаром на низком кольцевом поддоне или крупные миски с невысокими прямыми стенками и скошенной нижней частью на плоском поддоне.

Керамика Кызылтепе (Сагдуллаев А.С., 1978, с. 10–12). Керамический комплекс Кызыл I. Основная масса (96–97 %) керамики — лепная. Керамика довольно низкого качества (грубая лепка ленточным способом, примесь песка в тесте, слабый обжиг, ангоб светло-желтый и редко красный). Основные формы: хумчи, горшки, котлы, жаровни, чаши, миски, тагора. Встречается в небольшом количестве расписная посуда.

Кызыл II. При переходе к этому комплексу резко увеличивается количество гончарной посуды (более 70 %). Качество керамики улучшается (примеси в тесте незначительны, черепок плотный, красного цвета, ангоб светло-желтый). Основные формы: цилиндро-конические хумчи и хумы с резко выраженным крючкообразным венчиком, цилиндрические миски и чаши с плавным почти округлым ребром, объемные конические и полусферические миски, банки и бокалы. Некоторые станковые цилиндро-конические формы имеют расписной геометрический орнамент.

Кызыл III. Практически вся керамика выполнена на гончарном круге. Распространяется посуда с красным и розовым ангобом (наряду со светло-желтым). Исчезает станковая расписная посуда типа Кызыл II и клювовидный профиль венчика. Хумы и хумчи имеют плоский валикообразный или подтреугольный венчик. Цилиндро-коническая керамика варьирует в размерах от мелких чаш и кубков высотой 6-10 см до крупных хумов высотой 1–1,2 м. Банки и чаши имеют острое ребро, донная коническая часть становится низкой.

Погребальные памятники и обряд. До недавнего времени практически совершенно неизвестным был погребальный обряд жителей приамударьинского района в рассматриваемую эпоху. Сейчас опубликованы результаты раскопок памятника Пшактепа, который, по мнению автора раскопок, является погребальным комплексом (Аскаров А., 1982). Данное сооружение представляет собой здание довольно своеобразной планировки. В центре его находилось узкое коридорообразное помещение, разделенное перегородкой на две части. В это помещение складывался прах кремированных умерших. Каждая кучка пепла покрывалась сырцовым кирпичом. Одно из помещений (судя по сильной ошлакованности стен) предназначалось для кремации. Другое помещение служило для церемониальных обрядов (в том числе и трапез). Датируется комплекс VII–VI вв. до н. э. По предположению автора раскопок, в данном регионе существовал обряд кремации умерших.

Культовые предметы и сооружения. Характер религиозных верований населения данного региона нам практически неизвестен. По предположению А. Аскарова и Л.И. Альбаума, в составе комплекса Кучуктепе в ходе раскопок были обнаружены помещения, имевшие культовое назначение.

В третий строительный период здесь было создано помещение (№ 7), которое авторы раскопок считают культовым (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979, с. 24 сл.). В этом помещении поверхность стен обмазана специальной каолиновой глиной, заглаженной до зеркального блеска. В центре помещения находился очаг, напротив него, в южной стене располагалась прямоугольная ниша, оконтуренная глиняным бордюром. В верхней части ниши в стене прямоугольное углубление, а вдоль верхних углов ее расположено два световых отверстия. На полу перед нишей — плотно утрамбованная земля, в центре небольшое углубление, уходящее на 20 см под стену.

Культовое назначение, по мнению исследователей (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979, с. 28), имело одно из помещений (№ 17) и четвертого строительного периода. В одной из стен комнаты на уровне пола сделана ниша размером 50×50 см. С внешней стороны по краям ниши выступает бордюр.

В нише плашмя поставлен гладкий округлый камень, с сужением к лицевой поверхности. В нише над камнем установлен второй полукруглый булыжник. Перед устьем ниши, на полу был сделан круглый бордюрчик из глины, он сильно обожжен.

К сожалению, в настоящее время очень мало материалов по проблеме искусства Бактрии рассматриваемой эпохи. Возможно, что часть предметов так называемого Амударьинского клада может считаться произведенной в Бактрии в самом конце исследуемого периода, но надежных критериев для их выделения нет (Зеймаль Е.В., 1979).

Хотя исследование памятников Северной Бактрии раннего железного века началось недавно, тем не менее, здесь были получены очень важные результаты, позволяющие решить многие вопросы истории всей южной зоны Средней Азии. Этому помогает и то обстоятельство, что памятники раннего железного века Южной Бактрии в настоящее время также активно изучаются советскими археологами. Сопоставив материалы из этих двух районов, можно утверждать, что памятники с расписной керамикой (типа Яз I) появились на левобережье Амударьи раньше, чем в правобережье. Очень важны наблюдения над структурой расселения — наличие в этом районе четкой системы мелких оазисов с центральным поселением, отличающимся от остальных как размерами, так и более сложной структурой.

Бургулюкская культура существовала на территории Ташкентского оазиса. Первые материалы бургулюкского комплекса были получены Г.В. Григорьевым в 1934 г. в нижних слоях городища Каунчитепе (Григорьев Г.В., 1937, с. 36–37; 1940, с. 84–86). Как самостоятельная бургулюкская культура была выделена А.И. Тереножкиным в 1940 г. после раскопок по Бургулюксаю. Он вычленил два этапа, датировав первый VI–IV вв. до н. э., второй, перекрываемый каунчинскими слоями, — III–II вв. до н. э. (Тереножкин А.И., 1940, с. 30–33). Впоследствии бургулюкские материалы были обнаружены в Ташкенте (Крашенинникова Н.И., 1960, с. 159–162), Каунчитепе и Чангтепе (Буряков Ю.Ф., Дадабаев Г., 1973, с. 41–48). В течение долгого времени хронологическая шкала А.И. Тереножкина была общепринятой, хотя имелись некоторые материалы, явно выходящие за рамки, намеченные для этой культуры. Позднее была открыта группа ранних бургулюкских поселений в среднем течении р. Ахангаран в зоне Туябугузского водохранилища (Спришевский В.И., 1978, с. 52–53; Бурякова Э.Ю., Буряков Ю.Ф., Алимов К., 1974, с. 453–457; Алимов К., Буряков Ю.Ф., Дуке Х.И., 1976, с. 495–496; Алимов К., Буряков Ю.Ф., Дуке Х.И., 1977, с. 522–523).

Исследование этих памятников дало материалы, позволившие вновь поставить вопрос о ее датировке. Х.И. Дуке на основании аналогий с бронзовыми предметами и керамикой чустской и карасукской культур датировал Бургулюк I IX–VII вв. до н. э. (Древности Туябугуза, 1978, с. 86–87, 89). Однако анализ бургулюкского комплекса показывает, что в его формировании, помимо чустско-эйлатанского элемента, определенную (видимо, довольно значительную) роль играл и сакский элемент (Массон В.М., 1959, с. 62; Буряков Ю.Ф., Дадабаев Г., 1973, с. 46–48; Тереножкин А.И., 1950, с. 153, 155). Необходимо также отметить, что на чустских поселениях наряду с бронзовыми серпами (аналогичными бургулюкским) широко представлены и каменные, совершенно отсутствующие в Туябугузе. Это заставляет думать о несколько более поздней дате бургулюкской культуры по сравнению с чустской. Видимо, ранний период бургулюкской культуры (Бургулюк I) необходимо датировать IX–VII вв. до н. э. (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 70) (табл. LXXII).

Материалы позднебургулюкского типа были получены при раскопках Каунчитепе в 1976 г. (Алимов К., Буряков Ю.Ф., Дуке Х.И. 1977, с. 522) и нижних слоев Шаштепе в 1978 г. (раскопки Спришевского В.И., см. Буряков Ю.Ф., Филанович М.И., 1979, с. 50). Керамика этого типа может быть сопоставлена с усуньской керамикой Южного и Восточного Казахстана III–II вв. до н. э. и керамикой актамо-кунгайского и суфанского могильников V–III вв. до н. э. Кроме того, на Шаштепе вместе с бургулюкским материалом были найдены сосуды прохоровского типа, датируемые IV–II вв. до н. э. (Буряков Ю.Ф., Филанович М.И., 1979, с. 50). Все эти наблюдения (с учетом также датировки каунчинской культуры, перекрывающей бургулюкские слои) позволяют датировать комплекс Бургулюк II VI–III вв. до н. э. (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 70).

Поселения. В настоящее время известно более 10 поселений бургулюкской культуры. Обычно они располагались в пониженной болотистой части речных долин, низовьях их саевых протоков, удобных для каирного и лиманного орошения. Характер планировки поселений в настоящее время представить еще трудно. Жилища располагались на выдающихся в сторону реки лёссовых мысах и стояли в основном вдоль берега, входом к реке. Между постройками обычно существовали довольно значительные разрывы. Лучше всего сохранилось поселение № 1 Туябугуза. Оно имело овальную в плане форму (размер 260×100 м). С юго-запада, запада и северо-востока оно защищено рвом, выведенным из реки. Ширина рва до 25 м, глубина 2,2 м (Древняя и средневековая культура Чача, с. 171–173). Возможно, что здесь имелся и вал (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 67).

Для бургулюкской культуры характерны три типа жилищ: 1) легкие постройки наподобие шалашей. Обычно у них вдоль стен, на полу находили ямки для столбов, поддерживающих легкую кровлю; 2) основной тип — землянки площадью до 22 кв. м (преобладающий размер 12–15 кв. м). Землянки в плане круглые или овальные (лишь одна прямоугольная). В некоторых из них удалось проследить по краю ямы углубления, видимо, предназначенные для деревянных столбов, поддерживающих кровлю. Стенки — глинобитные и каркасные. Лишь в одном случае была выявлена стена из кирпича, но размер его точно установить не удалось (Древняя и средневековая культура…, с. 17). Входы обычно ориентированы в сторону речных русел; 3) землянки крупных размеров, членящиеся пахсовыми перегородками на отсеки, или две землянки, соединенные входами. В этом, наверное, можно видеть зарождение многокомнатного дома. Иногда в землянках имелись пристенные очажки, но чаще использовались открытые очаги, в расположении которых нет никакой системы. В некоторых землянках зафиксировано наличие следов литейного производства.

В самом конце бургулюкского периода отмечается начало процесса урбанизации. Свидетельством этого является строительство Канки — мощной крепости, возведенной на берегу Ахангарана. Площадь ее около 6,5 га, в плане — почти квадрат (со стороной равной 230 м), слегка сжатый, вследствие условий местности. В северном углу — цитадель (также квадратная). И цитадель, и собственно город окружены стенами и рвами (шириной до 50 м), соединяющимися с рекой. Система укреплений цитадели еще не выяснена, система укреплений города — достаточно сложная. На слегка снивелированном лёссовом холме создана платформа (толщиной 3 м) из утрамбованной земли и пахсы, поверх несколько рядов сырцового кирпича (размеры 40×40×10 см). Стена возведена с отступом от края платформы. Ширина бермы до 14 м. Собственно стена имеет в основании пахсовую кладку, выше — из сырцового кирпича. Стена двойная: внешняя стена 2,7 м, коридор 2,2 м, внутренняя стена 4,5 м. Внешняя стена имеет уклон до 70°. Коридор перекрывается сводом (сложенным из трапециевидного кирпича), на высоте 3,4 м — остатки верхнего коридора (второй ярус стены). В месте разреза стены обнаружена башня, примыкавшая к стене. Она в плане овальная, диаметр у основания 9 м, возведена на той же платформе (ширина бермы 4,3 м) (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 103; Абдуллаев К., 1973, с. 133). Имелись только одни городские ворота (в юго-западном фасе), видимо, они имели мощные укрепления: удвоение стен и система предвратных башен.

По мнению Ю.Ф. Бурякова, строительство Канки не является результатом спонтанного развития местного общества, а результатом согдийского проникновения и влияния на Ташкентский оазис (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 104).

Хозяйство. Хозяйство бургулюкского периода можно определить, как земледельческо-скотоводческое. Земледельцы занимают ограниченные площади низовьев поймы Чирчика и Ахангарана и саев их междуречья, скотоводы — обширные районы адыров, горные и степные районы, сливающиеся со степями средней Сырдарьи. Можно предполагать наличие небольших ирригационных систем (Лиманное орошение, 1970). Скотоводство было оседлым и, возможно, отгонным. В пользу последнего предположения говорит топография поселений — расположение их на границе с адырами. Незначительный остеологический материал свидетельствует о разведении как крупного, так и мелкого домашнего скота, хотя не позволяет определить соотношение видов.

Из ремесел в первую очередь следует отметить металлургию. Изготовление многих орудий производилось на месте. Раскрыты печи-лунницы. Был известен способ отливки методом «утраченной модели». Раскрошившиеся обломки сломанных глиняных форм встречены около лунниц. Способ этот характерен для сакского времени (Копылов И.И., 1957, с. 291–299). Металлургия Чаткало-кураминского района, по данным археологии, развивается со II тысячелетия до н. э. на местной рудной базе (Буряков Ю.Ф., 1974, с. 98). В I тысячелетии до н. э. некоторые рудники, вероятно, функционируют более регулярно, снабжая своим сырьем население Кайраккумов и долины Ахангарана.

Гончарство бургулюкцев развивается без применения гончарного круга. Отмечается два приема в технике изготовления сосудов: лепка ленточным способом и на матерчатом шаблоне. Следует отметить и ткацкое ремесло, многочисленные следы которого сохранились в виде пряслиц, отвесов ткацких станков, отпечатков ткани на крупных и мелких сосудах.

Орудия труда и оружие. Для бургулюкской культуры характерно разнообразие бронзовых предметов. Отмечалось наличие следующих орудий труда и предметов вооружения: двуушковые кельты-лопаты, серпы с закругленной и утолщенной спинкой, ножи с прямой, закругленной и коленчатой рукояткой «типа бритвы», прямоугольные шилья, игла, лопаточковидная ложечка, листовидные черешковые наконечники стрел, бронзовые наконечники копий, фрагмент бронзового кинжала (Тереножкин А.И., 1950, с. 164, рис. 69; Древности Туябугуза, с. 63 сл.; Древняя и средневековая культура…, с. 45 сл.). Большинство этих предметов находит аналогии в материалах из поселений чустской культуры Ферганы, в Кайраккумах, а также памятниках андроновско-тазабагъябского круга (Заднепровский Ю.А., 1962, с. 31; Литвинский Б.А., Окладников А.П., Ранов В.А., 1962, с. 222; Гришин Ю.С., 1960, с. 122; Новгородова Э.А., 1970, с. 67–82; Литвинский Б.А., 1972, с. III, табл. 40, 1). Известны каменные зернотерки.

Керамика. Керамическая посуда бургулюкского периода целиком вылеплена от руки. Почти все сосуды круглодонны, покрыты светлым ангобом с легким марганцевым оттенком. По подсчетам Х.И. Дуке, 99 % керамики не орнаментировано, незначительное количество украшено росписью — залитыми, заштрихованными, прорисованными треугольниками, ломаными линиями и широкими полосами коричневой краски (Древности Туябугуза, 1978, с. 69). Многочисленный керамический материал туябугузских поселений дает очень ограниченное число форм: 1) сосуд со сферическим туловом, прямопоставленной или срезанной горловиной, с овальным носиком с одной стороны и горизонтальной ручкой-налепом — с другой. Сосуды этой формы и миниатюрные (диаметр венчика 12–15 см) и крупные (диаметр венчика до 50 см). Некоторые из них закопчены (так как они выполняли роль котлов), другие несут следы росписи; 2) близкие к ним горшки также сферической формы. Некоторые имели, как и котлы, ручку-налеп, но сливы у них не отмечены; 3) глубокие и мелкие полусферические миски с обрезанной сверху и слегка отогнутой наружу закраиной. Размеры их также различны.

Материалы позднебургулюкского типа были получены при раскопках на Каунчитепе (Алимов В., Буряков Ю.Ф., Дуке Х.И., 1977, с. 522) и нижних слоев Шаштепе В.И. Спришевским (Буряков Ю.Ф., Филанович М.И., 1979, с. 50).

Керамика Бургулюка II в целом незначительно отличается от раннего этапа. Однако в ней наблюдается большая стандартизация форм, уменьшение процента расписной керамики и ухудшение техники росписи. Кроме того, появляются некоторые элементы, развивающиеся в следующем, каунчинском, комплексе. Это — появление плоскодонной посуды, изменение формы носика-слива, окраска сосудов растекающимися мазками (Буряков Ю.Ф., Дадабаев Г., 1973, с. 48–49).

Мервский оазис в «Авесте» называется Моуру, в древнеперсидских текстах — Маргуш, античные авторы употребляют термин Маргиана, в среднеперсидских сочинениях появляется уже термин Мерв. Свидетельства письменных источников по истории Маргианы чрезвычайно ограниченны. Несколько раз упоминается Мервский оазис в «Авесте», в Бехистунской надписи царя Дария I в очень краткой форме сообщается о восстании, происшедшем здесь в начальные годы его царствования (Дандамаев М.А., 1963). Свидетельства античных авторов о судьбе Маргианы в годы походов Александра Македонского очень незначительны. Некоторые сведения о Маргиане можно почерпнуть у Страбона, Плиния Старшего, Исидора Харакского, Птолемея. Китайские источники (Бичурин Н.Я., 1950) также малоинформативны. Поздняя персидская и арабская традиция (см. МИТТ, т. 1) концентрирует свое внимание на легендарных и полулегендарных событиях, в частности связанных с основанием Мерва.

Первые надежные факты в истории Маргианы появляются в период ее вхождения в состав Ахеменидского царства. Мервский оазис, видимо, был завоеван персами (как и другие области юга Средней Азии) в VI в. до н. э. В 522 г. до н. э. здесь вспыхивает восстание под предводительством некоего Фрады (одно из цепи восстаний, которыми ознаменовалось начало правления Дария I). Указание Бехистунской надписи на огромное количество убитых повстанцев истолковывается (по всей видимости, справедливо) современными исследователями, как свидетельство подлинно народного характера восстания, направленного против ига Ахеменидов. По приказанию Дария восстание было подавлено сатрапом соседней Бактрии, и с этого момента Маргиана включается в состав Бактрийской сатрапии (Струве В.В., 1949).

В результате похода Александра Македонского Маргиана стала частью его державы. Здесь создаются греко-македонские поселения: сообщается, в частности, об основании Александрии Маргианской (Plin. Nat. Hist., VI, 18, 47) и шести укреплений (Curt. Ruf. VII, 10, 15). Позднее Александрия была разрушена и восстановлена царем Селевкидской династии Антиохом, переименовавшим город в свою честь (Plin. Nat. Hist., VI, 18, 47). В составе государства Селевкидов Маргиана находилась до середины III в. до н. э., а затем после возникновения независимого Греко-Бактрийского царства стала одной из областей его. Известно, что позднее Маргиана вошла в состав Парфянского царства, но точная дата этого события неизвестна. Согласно одной из существующих точек зрения, это произошло в период царствования Митридата I (171–138/7 гг. до н. э.) (Толстов С.П., 1948 а, с. 241; Воробьева М.Г., 1963, с. 308), согласно другой — Митридата II (123-88/7 гг. до н. э.) (Массон М.Е., 1951 б, с. 147). Ни одна из них не подкрепляется достаточно надежными данными источников. В сущности определение времени этого события целиком зависит от датировки серии парфянских монет с легендой ΚΑΤΑ ΣΤΡΑΤΕΙΑ («в походе») и названием Маргианы. Считается, что эти монеты чеканились в период парфянского завоевания Маргианы. А.К. Марков относил их к чекану Митридата I (Марков А.К., 1892, с. 279 сл.), М.Е. Массон — чекану Митридата II (Массон М.Е., 1951 б; с. 147; Массон М.Е., 1955 а, с. 12), В. Рос и Р. Мак Дауэлл считали эти монеты еще более поздними (Wroth W., 1903, р. XXXI–XXXII; McDowell R.Н., 1935, р. 52).

На протяжении нескольких веков Маргиана оставалась крайней северо-восточной областью парфянского царства Аршакидов. Согласно свидетельству Исидора Харакского (Isid. Char. Mans. Parth. 14), парфянская «царская дорога», шедшая от западных рубежей государства, именно в Маргиане круто поворачивала на юг, в Арею и Систан. Со второй половины I в. н. э. происходит известное обособление Маргианы. Именно в это время на Мервском монетном дворе начинают чеканиться монеты, отличающиеся от общегосударственного чекана (Пилипко В.Н., 1980а). Одна из серий этих монет несет легенду «царь Санабар». Однако это обособление не означало полного разрыва с государством Аршакидов. Династия потомков Санабара (Массон В.М., 1957 а, с. 34 сл.) управляла Маргианой вплоть до конца парфянского периода. Даже после падения Аршакидов, как показывают официальные сасанидские документы, при первых Сасанидах, Мерв сохранял свою автономию и свою династию. Только при Шапуре I было окончательно покончено с автономией Мерва и он более органично входит в состав Сасанидского государства.

История изучения. Памятники древнего Мерва уже в XIX в. неоднократно привлекали внимание путешественников, с той или иной степенью подробности и точности описывавших их. Особенно часты стали посещения Мерва после присоединения его к России (подробнее см.: Массон М.Е., 1980). В 80-х годах на территории Эрккалы А.В. Комаровым были произведены первые археологические раскопки (Усманова З.И., 1963 а, с. 21; Массон М.Е., 1980). В 1888 г. на заседании Восточного отделения Русского археологического общества им был прочитан доклад об археологических памятниках Закаспийской области. В этом докладе А.В. Комаров упоминает и памятники Мерва. Важную роль в исследовании прошлого Мерва сыграли работы В.А. Жуковского (Жуковский В.А., 1894) и В.В. Бартольда (Бартольд В.В., 1966), но они были посвящены практически только средневековью. Мерву древней эпохи было уделено в каждой из них по нескольку строк. Американская экспедиция, работавшая в южной Туркмении в начале этого века, проводила исследования и на территории Мервского оазиса. Помимо поездок по северной части его, регистрации памятников («курганов»), сбора подъемного материала, ею было заложено несколько шурфов на территории Мерва, в том числе на Гяуркале и Эрккале (подробнее см.: Усманова З.И., 1963а). В частности, на территории Эрккалы до сего времени видны штольни, прорезавшие сплошной массив кладок платформы центрального холма. Несмотря на то что монетные находки были определены А.К. Марковым, а надписи разобраны В.В. Радловым, никаких наблюдений над стратиграфией не было сделано. Производители работ ограничились признанием единства и синхронности культуры, открытой на Эрккале и на Гяуркале, которая была названа ими сасанидской и отнесена ко времени не ранее III в. н. э. (хотя при раскопках были найдены парфянские монеты I–II вв. н. э.). Несовершенство методики работ неоднократно отмечалось в литературе (Массон М.Е., 1951в, с. 90; Массон М.Е., 1980; Усманова З.И., 1963, с. 22; Филанович М.И., 1974, с. 18 сл.), но богатые вещественные материалы, полученные экспедицией, сейчас, когда создана стратиграфическая шкала Мерва, могут быть использованы в качестве дополнительного сравнительного материала (Филанович М.И., 1974, с. 19).

Археологические работы в древнем Мерве возобновились только в 1937 г. Б.Б. Пиотровский заложил тогда шурф на северо-восточном холме Эрккалы (Пиотровский Б.Б., 1949). В результате изучения материала, полученного в ходе этих работ, было высказано предположение о возникновении поселения на месте Эрккалы во второй четверти I тысячелетия до н. э., что получило подтверждение в дальнейшем. Датировка верхних слоев, предложенная Б.Б. Пиотровским, позднее пересматривалась (Усманова З.И., 1960 б, 1963 а, с. 24). В том же году А.А. Марущенко проводил исследования на центральном бугре Эрккалы и в центральной части Гяуркалы. К сожалению, отчеты об этих работах не сохранились.

Широкое исследование Мерва и Мервского оазиса началось только в послевоенное время, когда была создана Южно-Туркменистанская археологическая комплексная экспедиция (ЮТАКЭ) под руководством М.Е. Массона. Основным объектом работ ЮТАКЭ в 50-70-х годах были городища древнего Мерва, в частности Эрккала и Гяуркала. На территории этих двух городищ было заложено несколько стратиграфических шурфов, осуществлялось изучение городских стен, раскапывались отдельные сооружения и комплексы их. Меньшее внимание ЮТАКЭ уделялось памятникам оазиса. В ходе разведочных поездок был зафиксирован ряд древних населенных пунктов, собран значительный подъемный материал, осуществлено изучение памятников архитектуры и древних караванных путей, остатков стены, окружавшей в античную эпоху Мервский оазис. Однако стационарные археологические исследования проводились на очень ограниченном числе памятников. Наиболее важные результаты были получены при исследовании Яздепе (руководитель В.М. Массон), ставшего эталонным памятником для исследования эпохи бронзы и раннего железа на юге Средней Азии (Массон В.М., 1959). Меньшее значение имели раскопки Джиндепе, Мунондепе. В эти же годы некоторые археологические исследования в Мервском оазисе осуществили и сотрудники Института истории АН Туркменской ССР (раскопки Кыркдепе, Кишмана, Байрамалийского некрополя).

Однако в целом Маргиана исследована еще недостаточно. До сего времени нет археологической карты оазиса, время существования ряда населенных пунктов определено (как показали работы недавнего времени) не всегда правильно, наконец, чрезвычайно незначителен сам масштаб раскопок вне пределов Гяуркалы и Эрккалы.

Населенные пункты. На территории Маргианы зарегистрировано значительное число пунктов, где существовали поселения исследуемой эпохи. Однако проблема их типологии и динамики развития не может считаться решенной. В большом числе случаев ранние слои перекрыты более поздними, и облик поселений на античной стадии представить сейчас нельзя. Определение ряда населенных пунктов, как, например, парфянских, произведенное в ходе разведок в 50-х годах, сейчас нуждается в пересмотре, как это показали работы 1980 г. на Чильбурдже. Наконец, необходимо иметь в виду и то обстоятельство, что только на очень небольшом числе пунктов Маргианы производились стационарные археологические исследования. Все это делает решение вопроса о характере населенных пунктов Маргиана древней эпохи чрезвычайно трудным. Значительные по масштабам работы были проведены только на территории самого Мерва (городища Гяуркала и Эрккала). Однако размеры городищ столь велики, что эти раскопки позволили только получить представление о характере эволюции города в самых общих чертах (Усманова З.И., 1969; Филанович М.И., 1974) (табл. ХС).

В конце II — начале I тысячелетия до н. э. на севере Мервского оазиса существовало несколько небольших оазисов (Яздепинский, Арвалидепинский, Тахирбаевский). Среди них выделялся яздепинский с поселением Яздепе, укрепленным цитаделью. Он, видимо, был столицей всей области (Массон В.М., 1959). На VII–VI вв. до н. э. приходится наивысший расцвет всех оазисов северной Маргианы. Возможно, в это время (в связи с усовершенствованием ирригационной техники) делаются попытки освоения новых территорий в среднем течении р. Мургаб. Видимо, тогда и появляется небольшое поселение на протоке Разик, на территории будущей Эрккалы и частично Гяуркалы. Археологически здесь зафиксированы остатки культурного слоя с единичными фрагментами керамики, погребенными под илом и песком. По всей видимости, жители того времени еще не могли средствами своей ирригационной техники регулировать водный режим большого протока и поселение было размыто мургабскими водами.

Возрождение жизни на берегах Разика связано прежде всего с территорией Эрккалы. Здесь при стратиграфическом исследовании повсеместно обнаружен мощный культурный слой периода Яз II и Яз III. От того же времени сохранились две платформы (высотой 15 и 8 м), сложенные из сырцового кирпича (размер 52×31×10 см). Центральная (более высокая) платформа, видимо, выполняла роль стилобата, на котором располагалось дворцовое или храмовое здание. Поселение окружается оборонительной крепостной стеной, сложенной из пахсы. В плане оно имеет овальную форму и размеры 400×500 м. Вне стен также продолжается застройка, она тянется на восток и на юг. По приблизительным подсчетам общая площадь поселения 1800×500 м, что значительно превышает размеры самого крупного центра северной Маргианы Яздепе (700×400 м). Можно думать, что это поселение имело уже в то время городской характер и было центром всего оазиса. В конце периода интенсивность жизни усиливается: фиксируется активное наполнение культурного слоя в северо-восточной и центральной частях территории городища Гяуркала. К этому времени складывается и система внутригородского водоснабжения. Зафиксировано, в частности, ложе одного из городских каналов, идущее с севера на юг. По всей видимости, именно этот населенный пункт и был взят греко-македонскими войсками в период похода Александра Македонского. Сообщение Курция Руфа (VI, 10, 15–16) о том, что Александр, «перейдя реку Ох и Окс, прибыл к городу Маргиана», явно относится к данному населенному пункту. Судя по археологическим данным, подчинение этого города носило мирный характер и не отразилось на процессе урбанизации. Именно этот город и был переименован и назван Александрией.

Дальнейшая эволюция Мерва связана с возведением городских стен вокруг всего поселения. Их сооружение, видимо, можно отнести к первой половине III в. до н. э. Стена придала поселению очертания неправильного квадрата со срезанным северо-западным углом, что объясняется тем, что здесь протекал канал Разик и стена прошла вдоль его русла. На западном и частично северном участках русло канала выполняло роль крепостного рва, из него же город снабжался водой путем отводов в юго-западной и северо-западной частях города. Древнемаргианская овальная крепость Эрккала влилась в систему городской обороны в качестве цитадели. Ее стены были перестроены. Можно думать, что в это время происходят изменения в городской планировке: основная схема ее диктовалась наличием четырех городских ворот, расположенных примерно в середине каждой из стен. По всей видимости, две основные магистрали, пересекаясь примерно в центре, создавали основу системы городской застройки. Следы перепланировки засвидетельствованы археологически. В частности, русло канала в южной части города, функционировавшее в IV в. до н. э., было заброшено и погребено под вновь возведенными городскими домами. В это время расширяется и территория внутригородской застройки. Незастроенными остались только северо-западный и юго-западный углы (занятые садами, огородами и пронизанные оросительной сетью из двух отводов канала Разик) и территория вдоль северной стены в северо-восточном углу. В это же время (в III в. до н. э.) возводится стена (ныне известная как вал Гилякин-Чильбурдж), окружившая непосредственные окрестности Мерва. По подсчетам исследователей, стена охватывала территорию около 60 кв. км. Во II в. до н. э. прямо на стене цитадели (Эрккала) возводится мощный замок правителей Маргианы.

Период I — начало III в. н. э. является временем наивысшего подъема Мерва. Именно тогда наиболее густо была застроена территория внутри стен Гяуркалы, перестраиваются стены города, на территории его происходит выделение ремесленных кварталов: сравнительно недалеко от центра возникает обширный ремесленный комплекс, видимо, государственного хозяйства, у северных городских ворот — квартал мукомолов, керамические мастерские — в центре и восточной части города.

В III в. н. э. наблюдается кратковременный спад в истории Мерва. В ряде пунктов зафиксировано запустение построек. Однако этот упадок был непродолжителен, и III–IV вв. н. э. представляют с точки зрения истории города прямое продолжение предшествующей эпохи. В это время происходит перестройка городских укреплений как на Гяуркале, так и на Эрккале. На Эрккале же полностью перестраивается замок. Старые помещения полностью забутовываются и превращаются в мощный цоколь для нового сооружения. Тогда же в цитадели создается и арсенал. Внутри стен Гяуркалы серьезных изменений в системе планировки, видимо, не произошло, хотя и возникает несколько новых зданий общественного назначения.

В конце IV в. н. э. Мерв вступает в период упадка. Археологические исследования показывают гибель ряда общественных сооружений, запустение ремесленных и жилых кварталов; во многих частях города возникли мусорные свалки. Возрождение города относится уже к эпохе Сасанидов.

Хотя, как отмечалось выше, исследование населенных пунктов Маргианы сопряжено со значительными трудностями и выводы по их типологии и историческим судьбам могут быть только предположительными, тем не менее, уже сейчас можно сделать некоторые заключения по этим вопросам. Мервский оазис был характерен тем, что в нем безраздельно царил один крупнейший городской центр — сам Мерв.

На территории оазиса не существовало других крупных городских центров. Однако можно отметить наличие нескольких сравнительно небольших городков.

Хронологическая классификация населенных пунктов затруднена. К эпохе Яз III на территории Мервского оазиса относится (или зафиксировано в ходе археологических работ) небольшое количество пунктов. В частности, видимо, в это время возникает поселение на месте Старого Кишмана (Массон В.М., 1966б, с. 95 сл.). Характерно, что это поселение имело в плане форму неправильного овала, охватывающего площадь не менее 112 га. В северной части его сохранилась стена, в южной она разрушена поселением более позднего времени. Стена прослеживается на 2,3 км. В двух местах отмечаются следы городских ворот. Разрез стены показал, что она выполнена из пахсы и имела толщину около 3,5 м у основания. Поселение снабжалось водой, шедшей по одному из протоков дельты Мургаба. Вдоль этого протока на протяжении 2,5 км встречается керамика IV–III в. до н. э. Это позволяет думать, что поселение Старый Кишман являлось не изолированным, а центром небольшого района.

Памятники более позднего времени многочисленнее, поэтому возможны попытки их типологической классификации (Кошеленко Г.А., 1963а).

Основное деление: населенные пункты, не имеющие укреплений, и населенные пункты с укреплениями. К числу первых относятся Джиндепе (Мережин Л.Н., 1962; Кошеленко Г.А., 1962а, с. 64; 1936б) и Такырджадепе (ныне уничтоженное). Для этих поселений характерна свободная планировка, наличие больших незастроенных пространств. Остатки отдельных жилых кварталов предстают как оплывшие бугры. На поселении Джиндепе был раскопан один из таких бугров — руины квартала. В северной части Джиндепе располагается более крупный бугор — возможно, развалины здания общественного назначения или даже маленькой цитадели. Для обоих поселений данного типа характерна большая роль керамического ремесла, что засвидетельствовано числом печей, расположенных на них.

Другой тип — с обводной стеной представлен более значительным числом памятников и имеет несколько вариантов. Однако одна черта — общая для всех них: как правило, в основе плана укрепленного поселения лежит фигура прямоугольника (хотя и не всегда очень правильного). Один из возможных принципов выделения различных вариантов внутри типа (поскольку все эти памятники почти не подвергались раскопкам, то в основу разделения кладутся внешние признаки) — это деление на поселения, имеющие цитадели, и лишенные их. К числу памятников первого варианта (с цитаделями) могут быть отнесены Кыркдепе (Дурдыев Д., 1959а; Пугаченкова Г.А., 1953а, с. 41) и Дэвкала (Кошеленко Г.А., 1963а, с. 61). Кыркдепе своей планировкой очень напоминает Мерв. Основа плана городища — квадрат (305×305 м). Цитадель города представляет собой кольцо диаметром 60 м со следами многочисленных башен. Расположение ее по отношению к городу аналогично расположению цитадели древнего Мерва — Эрккалы. Цитадель имеет одни ворота, выходящие в город, защищенные сложным привратным укреплением.

Дэвкала представляет собой прямоугольник, длина стен которого 800 и 350 м. Один из углов занят цитаделью с многочисленными башнями и одними воротами, ведущими в нее из города. Характерной чертой этого варианта укрепленных поселений является отсутствие или слабая развитость застройки вне пределов городских стен. Можно также высказать предположение, что Кыркдепе представляет собой более раннюю разновидность с цитаделью, нежели Дэвкала.

Следующий вариант укрепленных поселений представляют такие памятники, как Дурнали (Пугаченкова Г.А., 1952б; 1958а, с. 46 сл.; Кошеленко Г.А., 1963а, с. 62 сл.), Чичанлык (Пугаченкова Г.А., 1958а, с. 46), «крепость» Старого Кишмана (Дурдыев Д., 1959б; Массон М.Е., 1966б, с. 86 сл.). Все эти поселения имеют в основе плана прямоугольник, достаточно сильно укреплены. Насколько можно судить, вокруг каждого из них существовало поселение. Можно полагать, что этот вариант населенного пункта получил наибольшее распространение в первые века н. э.

В двух случаях (Дурнали и Чичанлык) поселения вокруг крепости — неукрепленные; в одном (Старый Кишман) — укрепленные. Здесь, видимо, и в первые века н. э. продолжала существовать ранняя стена.

Наконец, последний вариант данного типа — это поселения, в центральной части которых располагается укрепление — достаточно мощное, но сравнительно небольшое (длина каждого фаса стен свыше 100 м) с единственным зданием, построенным на мощной платформе внутри стен и неукрепленным поселением вокруг. К числу памятников этого типа относятся Гёбеклы и Акчадепе (Пугаченкова Г.А., 1958а, с. 44 сл.).

Функциональное определение различных типов населенных пунктов в настоящее время затруднено незначительным масштабом раскопок.

Фортификация. Фортификация Маргианы изучена неравномерно. Ряд разрезов на городских стенах Гяуркалы и Эрккалы позволил представить историю укреплений древнего Мерва, на других памятниках исследования проводились спорадически. Древнейшие укрепления Мерва обнаружены при осуществлении разреза стен Эрккалы. Самая ранняя стена (стена I) здесь относится к VI–IV вв. до н. э., т. е. к тому времени, когда возводились и две платформы внутри окруженной стенами территории городища. Она выполнена из пахсы, включавшей большое количество песка. Высота пахсовой стены 10,5 м. Общая толщина ее по подошве (включая берму) — 25 м. Имела ли эта стена башни или нет — неизвестно. Таким образом, укрепления древнейшего поселения на Эрккале резко отличались от укреплений Яздепе, где существовала только одна поднятая на платформу цитадель, а поселение, окружающее ее, оставалось неукрепленным. Эрккала, видимо, с самого начала имела не только цитадель, но и стены, замыкающие поселение, лежащее у ее подошвы. Рисунок плана укреплений — многоугольник, воспринимаемый из-за многометровых оплывов как овал (Усманова З.И., 1969, с. 85, рис. 16–18). Однако необходимо иметь в виду, что очень скоро поселение расширилось и перехлестнуло крепостные стены. Эта довольно значительная по территории часть поселения оставалась неукрепленной.

В первой половине III в. до н. э. возводятся стены вокруг этого разросшегося поселения. Древнейшая стена Гяуркалы (Ташходжаев Ш.С., 1963) сложена из квадратного сырцового кирпича с примесью самана (размеры: от 38×38×10 см до 42×42×12 см). Стена с обеих сторон имела уклон до 10°. Сохранилась она на высоту 7,4 м при ширине в основании 6,6 м. Сырцовая кладка была возведена на цоколе, выполненном из пахсовых блоков. Высота этого цоколя-платформы 3 м, за передний фас сырцовой стены она выступает на 2 м. Вопрос относительно наличия или отсутствия башен у этой ранней стены остается открытым. Ш.С. Ташходжаев считает, что стена Гяуркалы имела башни, не выступавшие за гладь стен (Ташходжаев Ш.С., 1963, с. 104). Можно предположить, что существовала обычная для того времени система — с выступающими башнями (Филанович М.И., 1974, с. 38).

Видимо, в это время происходит известная перестройка и стен Эрккалы. Стена 1 была сверху надстроена (ас внутренней стороны взята в «футляр») кладкой из сырцового кирпича прямоугольного формата (размеры: 52×30×10, 52×26×12, 52×32×11, 60×30×10 см). Высота кладки над пахсой 4 м. Таким образом, общая высота стен стала достигать 15,5 м.

Стены Эрккалы и Гяуркалы составили в это время единую оборонительную систему. Многоугольная крепость Эрккалы стала служить цитаделью всего города. Часть обвода ее стен выходила за внешнюю грань стен Гяуркалы. Единственные ворота были обращены внутрь города. В стенах Гяуркалы имелось четверо ворот, расположенных по центральным осям. Видимо, существовали и еще одни ворота — в месте соединения стен Гяуркалы и Эрккалы (западный стык) (Кошеленко Г.А., Усманова З.И., 1964). Укрепления Гяуркалы включали также и ров, расположенный перед стеной. Как показали исследования, роль рва перед западной стеной выполнял уже ранее существовавший канал Разик. Городские стены строились применительно к уже существовавшему каналу (Филанович М.И., 1974, с. 37).

Во II–I вв. до н. э. происходят очень значительные перестройки укреплений Мерва. Как показывает раскоп II (разрез западной стены Гяуркалы), в это время строятся новые мощные стены, взявшие в «футляр» остатки старой стены. В наружной части стены, как и в конструкциях более раннего времени, был создан пахсовый цоколь (ширина 8,5 м). Его верхняя поверхность вымощена четырьмя рядами сырцовых кирпичей. Высота пахсовой платформы 5 м, она на 2 м выше кирпичной кладки более ранней стены. Внешний фас стены сохранился плохо, но можно предполагать, что нижняя часть (своего рода цоколь стены) имел уклон до 75°. Стена имеет толщину до 10 м и сохранилась на высоту 6–6,5 м. Сложена она из сырцового кирпича (размер 39–41 см в стороне при толщине 10–15 см). Здесь же расчищена часть башни (вероятнее — форта). Она также имеет пахсовую платформу (верхняя поверхность ее на 0,5 м выше основания платформы собственно стены), уклон которой 75°. Башня выступает за гладь стены на 6,9 м, она также не вертикальна, имеет уклон 75°. Сложена из сырцового кирпича. Кладка стены и башни — раздельная, только в самой верхней части — впереплет. Старая стена была взята в «футляр» и с внутренней стороны. Здесь также имеется пахсовая платформа (высота 8 м, ширина 1,5 м). Над ней кладка из сырцовых кирпичей. И пахсовая и кирпичная кладка имеют уклон до 75°. Стена эта неоднократно ремонтировалась (Ташходжаев Ш.С., 1963, с. 105 сл.).

Стены Эрккалы в это время не перестраивались — был проведен только ремонт, но на гребне южной стены был построен мощный «замок» правителя, резко усиливший оборонительные возможности цитадели Мерва (Усманова З.И., 1963, с. 48).

Следующие значительные перестройки укреплений Мерва относятся к позднепарфянскому времени (видимо, II в. н. э.). Новая стена Гяуркалы была построена на оплывах уже довольно сильно разрушившейся к тому времени раннепарфянской стены. Мощные остатки парфянской стены были нарощены на значительную высоту. Новая кладка была выведена из сырцового кирпича размером 42×42×10–12 см. Остатки внешнего фаса, расчищенные на высоту 1,4 м и по длине на 7,5 м, указывают, что фас был отвесным (чем он резко отличается от укреплений предшествующих эпох). Здесь удалось расчистить четыре бойницы. Высота каждой 1,3 м, ширина 0,3 м. Расстояние между бойницами 1,3 м. Они имеют плоские перекрытия. К внешнему фасу старых (раннепарфянских) укреплений на оплывах была пристроена прямоугольная в разрезе кладка из пахсы. Она имеет высоту 3,7 м и ширину у основания 2,3 м. Верхняя часть этой кладки заканчивалась у основания новой стены. Видимо, в это время ров уже не существовал, он был затянут землей. Отсутствие рва в известной мере компенсировали мощные оплывы парфянской стены, которые давали большой уклон и затрудняли возможность применения стенобитных машин (Ташходжаев Ш.С., 1963, с. 111). Сохранившаяся высота стены (если учесть и цоколь) была равна 7,7 м.

Видимо, одновременно проводились работы и по усилению стен Эрккалы. Ко II в. н. э. относится так называемая стена II. Она перекрывает более раннюю стену, ее сохранившаяся высота 2,5–3 м. Выполнена она из сырцового кирпича в сочетании с пахсой.

В эпоху ранних Сасанидов, видимо в IV в. н. э., укрепления Мерва еще раз подвергались значительной перестройке. На развале стен Гяуркалы, видимо, была создана двойная стена с коридором. Очень серьезные перестройки отмечены на северном фасе (раскоп I) (Филанович М.И., 1974, с. 41). Здесь на укрепленном массиве стены предшествующего времени была построена новая стена. Она имела пахсовый цоколь (высота 2 м), полого суживавшийся ко рву. В кладке стены был использован кирпич-сырец (размеры: 38–41×38-41×9-11 см). Сохранившаяся высота стены более 10 м, толщина 15,3 м. В стене был коридор шириной 6,5 м, не имевший перекрытия. Внешняя стена (толщина 3,69 м) имела ход и бойницы (высота хода 2,66 м, ширина 0,8 м). Внутренняя стена коридора имела ширину 4,2 м, она сложена из кирпича иного размера (34–36×34-36×9-12 см). Возможно, что эту систему укреплений можно считать не единой стеной с внутренним коридором, а двумя стенами. Учитывая, что внутренняя стена шире внешней, можно думать, что она имела и большую высоту, господствуя над внутренней.

Значительные изменения наблюдаются в раннесасанидское время и в месте примыкания стен Гяуркалы к Эрккале (западный стык). Ранее существовавшие здесь ворота были забиты глиной. На этой забутовке была построена стена. Она имела понизу толщину 6,7 м и, сохраняя северную (внешнюю) поверхность отвесной, а южную (внутреннюю) наклонной (до 75°), сужалась кверху до 1,5 м. Высота ее 8 м. Она была выложена из сырцового кирпича (размеры: 33×33×12, 33×32×12, 33×31×13, 35×32×12 см). Немного позднее эта стена была расширена с внутренней стороны пристройкой из кирпича (размеры 42×42–43×12 см) и достигла толщины 2,2 м поверху. Еще несколько позднее впереди северного фаса стены появилась малая стена — протейхизма (толщина 1,85 м) (Кошеленко Г.А., Усманова З.И., 1964, с. 34–40).

В Эрккале к раннесасанидскому времени относится стена III. Сохранившаяся высота ее 2,5–3 м, ширина 7 м, имеется внутренний коридор. Она выполнена из кирпича-сырца (размеры: 32×32×12, 35×35×12–15 см). Грани стены не вертикальные, а имеют наклон до 80°, с внутренней стороны она берет «в футляр» остатки стены II. Перед основной стеной — протейхизма.

Дальнейшие перестройки стен Гяуркалы и Эрккалы (относящиеся к позднесасанидскому времени) выходят за хронологические рамки данного тома.

Некоторый материал по истории фортификации Маргианы дают исследования малых памятников оазиса. Насколько сейчас известно, ни один из них не имеет столь сложной истории своей фортификации, как Мерв. Укрепления ранних периодов на территории Мервского оазиса практически (за одним исключением) еще не изучались. Исследовано только укрепленное поселение, возникшее в ахеменидское время (и продолжавшее существовать в раннепарфянское) на месте Старого Кишмана (Массон М.Е., 1966б, с. 95 сл.). Стена его прослежена на протяжении 2,3 км. Неправильный овал стен выявлен только в северной части. Южнее они перекрыты слоями раннесредневекового времени. На ныне существующем участке стен отмечены места двух ворот. Разрез стены (осуществленный в наиболее сохранившемся месте) показал, что стена была возведена на плотно утрамбованной глине из пахсы, ширина стены у основания была равна 3,5 м, на высоте около 2 м она сужается до 3,3 м. Исходя из этого, М.Е. Массон предполагает, что первоначальная высота ее была равна приблизительно 7 м. Никаких сведений о башнях не имеется. Лучше можно представить систему фортификации рядовых населенных пунктов оазиса в первые века н. э. Как правило, для них характерна прямоугольная (или близкая ей) планировка, довольно частое расположение прямоугольных башен, иногда — наличие предвратных лабиринтов. Видимо, наилучшая сохранность укреплений (и, соответственно, наилучшая изученность) — у крепости Дурнали (Пугаченкова Г.А., 1952б; 1958а, с. 46 сл.). В плане Дурнали почти прямоугольна (размеры длинных стен 183 и 173 м, коротких 160 и 150 м). Нижняя часть стен выложена из пахсы (два блока по 1 м в высоту с небольшим уклоном-16 см на 1 м высоты). Выше — отвесная кирпичная кладка из кирпича-сырца (размеры: 40–42×40-42×13–14 см). Сохранившаяся высота стен 7,5–8 м. По мнению Г.А. Пугаченковой, первоначально высота их достигала 15 м. Башни — прямоугольные в плане, они выступают за гладь стен на 6 м. Помимо четырех угловых, имеется также по семь башен на трех сторонах (западной, северной и восточной). Южная стена подверглась большему разрушению, ситуация там менее ясна, и можно предполагать наличие шести башен и крупного бастиона, прикрывающего ворота. Расстояние между башнями 10–17 м. Начиная от нижнего уровня сырцовой кладки, толщина стен в общем невелика — 1,2 м. Снаружи стены раскрепованы широкими пилястрами, выступающими на 43 см. В каждом пилястре и разделяющем их простенке устроено по бойнице. То же самое оформление и внешних поверхностей башен: на лицевом фасаде — по три пилястры и по два простенка, на боковых — по две пилястры и по одному простенку. Все они также прорезаны бойницами. На угловых пилястрах бойницы ложные.

Внутри башен находятся квадратные в плане помещения со стороной 3,7 м, перекрытые, видимо, сводом. Вход во внутрибашенное помещение оформлен аркой (пролет 1,2 м). Бойницы узкие, удлиненные (до 2 м высотой) с сильным скосом нижней грани, что позволяло осуществлять навесной обстрел. Форма их — стреловидная.

Худшая сохранность укреплений другого городка первых веков н. э. — Чичанлыка (Пугаченкова Г.А., 1958а, с. 46). Он имеет почти квадратный план (около 200 м в стороне), углы укреплены квадратными башнями, на трех стенах (южной, западной и северной) зафиксировано по четыре башни, на восточной — три и Г-образный предвратный лабиринт. Верхняя часть стен и башен выполнены из сырцового кирпича размером 40–42×40-42×12–14 см. В настоящее время невозможно сказать, имелся у этих конструкций пахсовый цоколь или нет. Также неизвестно устройство башен (имели они внутрибашенное помещение или нет) и бойниц.

Некоторый материал имеется и по другой крепости первых веков н. э. — Кыркдепе (Дурдыев Д., 1959а, с. 123 сл.). В плане она повторяет план Мерва — с круглой по планировке цитаделью в середине северной стены и почти квадратным планом собственно города. Длина стены 305 м. Стены снабжены большим количеством башен (около 40). Башни и стены очень оплыли и их конфигурация практически не восстанавливается. Можно только предполагать, что башни были прямоугольными в плане. Было выявлено, что стены и башни имели пахсовую платформу, а верхняя часть их конструкций была выполнена из сырцового кирпича. Раскопки также показали наличие мощных укреплений, прикрывавших южные ворота, но детали их устройства остались неизвестными. Также не удалось выяснить и характер бойниц.

Изменения в системе укреплений городов Мервского оазиса в раннесасанидскую эпоху лучше всего могут быть прослежены на примере крепости Старого Кишмана (Дурдыев Д., 1959б, с. 136 сл.; Массон М.Е., 1966б, сл. 86 сл.). М.Е. Массон датирует возникновение крепости III в. н. э. Планировка ее — четырехугольная, приближающаяся к квадрату (размеры длинных стен около 180 м, коротких — чуть больше 150 м). При строительстве крепости использовался сырцовой кирпич (40–41×40-41×10–11 см — в основной кладке; в ремонтных кладках размеры варьировали от 37×37×10 см до 43×43×10 см). Стена имеет различную толщину: от 3,3 до 3,75 м, внутри них имелись проходы (ширина 0,88-0,92 м), обычно внешняя стена толще, чем внутренняя (в первом случае 1,3 м, во втором — около 1,1 м). Коридор не сплошной, он состоит из отдельных отсеков, в которых имеются лестницы, подводящие и к проходам в башни, и на верхний парапет (видимо, имевший зубцы). Общая высота стен, по мнению М.Е. Массона, была около 7 м. Внутристенные коридоры не имели бойниц. Не ясными с точки зрения фортификации являются проходы (числом около 15), обнаруженные в стенах. Их ширина равна 0,9–1,4 м, высота 2,5–2,7 м. Частично они заложены (иногда снаружи, иногда изнутри).

Перед стенами, видимо, находился ров. Углы стен укреплены башнями, близкими в плане к кругу (с диаметром 5–7 м). Кроме угловых, зафиксировано еще 12 башен (по три на каждой стороне) и две башни, прикрывающие ворота, находящиеся на восточной стороне. Расстояние между башнями варьирует от 25 до 39, ширина башен — 4,5–5,5 м, выступают за гладь стен они на 4–4,5 м. Планировка этих башен имеет следующий характер: от стены отходит прямоугольная кладка, затем она приобретает форму овала. Привратные башни имеют тот же план, что и обычные, но несколько большие размеры. Они выступают за гладь стен на 5 м, ширина их 6 м.

Башни имели монолитные основания, а с высоты около 4 м в них располагались сводчатые помещения. В процессе исследований было расчищено внутреннее помещение одной из угловых башен (размеры 4,1×2,3 м) и одной из привратных башен (4,2×2,6 м). В опубликованных отчетах никаких сведении о характере бойниц не имеется.

В общем имеющегося материала явно недостаточно для того, чтобы судить сколько-нибудь уверенно об эволюции маргианской фортификации. Можно сделать только следующие наблюдения. Самые ранние укрепления, восходящие к ахеменидской эпохе, обычно выполнены из пахсы (Эрккала, раннее поселение на городище Старый Кишман). В плане эти поселения имеют форму, приближающуюся к овалу (более или менее правильных очертаний). Ничего нельзя сказать о наличии башен у этих укреплений.

В раннеантичное время (и вплоть до конца парфянского времени) правилом становится двухчастное устройство укреплений: пахсовая платформа и собственно стены, выполненные из сырца. С этого времени план населенных пунктов, обнесенных стенами, обычно приближается к прямоугольному. В это время также правилом становится использование прямоугольных в плане башен.

В первые века н. э. отмечаются следующие изменения в системе фортификации: на смену стенам, имеющим скос, приходят вертикальные стены. Иногда поверхность городских стен декоративно разработана (Дурнали). В тех случаях, когда удается проследить устройство бойниц, они имеют следующий характер: узкие, высокие, перекрытые двумя поставленными на ребро кирпичами.

Для III–IV вв. н. э. характерно широкое употребление внутристенных коридоров (иногда появляются протейхизмы), башни иногда (Старый Кишман) приобретают форму овала или полуовала. В одном случае (там же) зафиксирована кладка стены целиком из кирпича-сырца, но эта практика, кажется, не нашла продолжения в раннесредневековое время.

Помимо укреплений населенных пунктов, в пределах Мервского оазиса зафиксировано наличие стен, окружавших целые районы. Это, во-первых, стена, возведенная Антиохом вокруг всего Мервского оазиса, и стена Гилякин-Чильбурдж, окружавшая пригороды Мерва. Стена вокруг городской округи Мерва (Гилякин-Чильбурдж) была сооружена из пахсы (высота 0,7–0,8 м) и выведена прямо на поверхности земли. Первоначальная ширина ее была, видимо, 6–7 м; в настоящее время в оплыве она имеет ширину свыше 20 м и возвышается над современным уровнем земли не более, чем на 3 м (Альхамова З.А., 1953, с. 405). Название Чильбурдж (сорокобашенная), вероятно, указывает на то, что в древности над стеной возвышалась башня (Пугаченкова Г.А., 1958а, с. 43). Значительная толщина стены заставляет думать, что она не только являлась защитой от набегов небольших шаек разбойников, но выполняла и более важные функции — служила первой линией обороны, которая могла остановить или задержать на время врага. Пока на главной линии обороны (городских стенах) шла подготовка к бою, жители скрывались в городе (Кошеленко Г.А., 1963а, с. 59).

Обследовалась также стена, сооруженная (согласно свидетельству Страбона) по приказу Антиоха I вокруг всего Мервского оазиса (Вязигин С.А., 1949; Мережин Л.Н., 1978). Она выявлена на протяжении примерно 70 км в северной части оазиса. Стена бесспорно охватывала все культурные земли. Толщина ее равна 4–5 м, она выполнена из пахсы. Местами в непосредственной близости от нее (со стороны оазиса) располагались сооружения, интерпретируемые как «башни» — вероятные здания охранных постов, в которых размещались пограничные отряды войск (табл. XCI).

Архитектура и строительная техника. Основным строительным материалом в Маргиане был сырцовый кирпич. Высокое качество его отмечается современными исследователями (Гражданкина Н.С., 1958). В более раннее время он был обычно прямоугольного формата (около 50×30×10 см), в парфянское и раннесасанидское — квадратного (примерно 40×40×10 см). Жженые кирпичи использовались много реже. Достаточно широко применялась и битая глина — пахса. Часто в постройках можно видеть сочетание кладок из пахсы и кирпича-сырца. Дерево использовалось редко: для перекрытии, дверей, иногда деревянные бревна и доски закладывались в сырцовую кладку для придания ей большей жесткости (Усманова З.И., 1966). Причиной ограниченного применения дерева, видимо, была редкость его в Мервском оазисе. Камень в строительстве применялся в очень ограниченных масштабах (табл. XCII, XCIII).

Кладка из сырцовых кирпичей обычно была тщательной, старательно следили за «перевязкой» швов, что придавало прочность конструкции. Горизонтальные и вертикальные швы между кирпичами заполняли жидкой глиной, обеспечивавшей при высыхании прочную связь кирпичей. Стены, как правило, были значительной толщины — до 2–3 м. Перекрывались помещения как деревом (с последующей обмазкой глиной), так и сырцовыми сводами. Наиболее обычной формой конструкции в этом случае был так называемый «свод отрезками». Возможно, что уже в парфянское время была освоена техника выкладки куполов. «Ложный купол» широко использовался при строительстве керамических печей.

Стены помещений, как правило, покрывались глиняной штукатуркой, в парадных частях зданий использовалась ганчевая обмазка. Иногда ганч красился, изредка — расписывался. В декоре (хотя и очень редко) использовались литые из гипса детали. Так, например, в доме ремесленника в Мерве — коринфизированная капитель (Кошеленко Г.А., Усманова З.И., 1963). Полы, как правило, были глинобитными, изредка они покрывались ганчем, еще реже устраивались вымостки из битых кирпичей.

Архитектура Маргианы изучена еще очень недостаточно. В частности, плохо известна архитектура жилища. Несколько жилищ было изучено на территории Гяуркалы. В восточной части городища исследовался дом, который считался жилищем одного из рядовых граждан города (Филанович М.И., 1974, с. 78 сл.). Дом вскрыт только частично. Он был выполнен из сырцовых кирпичей обычных размеров. Видимо, организующим элементом планировки был дворик. Хозяйственные и жилые помещения группировались вокруг него, причем первые были сконцентрированы в северной части комплекса, вторые — в южной. Комнаты были достаточно просторны, в одной из них зафиксированы две ниши, расположенные одна против другой. На территории дворика зафиксирован тандыр. В хозяйственных помещениях имелось большое количество вкопанных в пол хумов. Интересны находки, сделанные в процессе раскопок: керамика, терракотовые статуэтки, туалетные чашечки, пряслица, очень большое количество монет, киноварь в чашечке (возможно, китайского происхождения). Необходимо, кроме того, отметить большое количество железных криц, хотя никаких следов производства не обнаружено. Все это приводит исследователей к выводу, что здесь перед нами жилище мервского купца. Датируется дом II–III вв. н. э.

В северной части городища Гяуркала исследовался квартал мукомолов (Кацурис К., Буряков Ю., 1963). Здесь выявлено около десяти домохозяйств, расположенных очень тесно, на небольшой территории, отдельные дома часто имеют общие стены. Узкие переулки внутри квартала дополняют картину скученности и тесноты. Основным строительным материалом служит сырцовый кирпич. Иногда используются жженые кирпичи, но их функции всегда подсобные: вымостка пола или основание для жерновов. В одном случае в качестве вымостки служил слой утрамбованных черепков. Стены обычно большой толщины. Они штукатурятся глиной. Дворы (точнее, небольшие световые дворики) не служат организующим центром домохозяйства. В комнатах часто строятся глинобитные суфы. Хумы в помещениях чаще всего хранятся во вкопанном состоянии. Хорошо видна специализация отдельных помещений. Одни из них приспособлены только для хранения зерна или муки и заполнены в основном хумами. Другие служат собственно мастерскими, третьи — жилые. Датируется квартал III в. н. э.

Более сложен вопрос с так называемой мастерской ремесленника-металлиста (Усманова З.И., 1963б). Во-первых, есть основания полагать, что данная мастерская входила в состав государственного (царского) хозяйства, что не позволяет «напрямую» использовать этот материал для суждения о характере жилища Мерва. Комплекс неоднократно перестраивался (что очень затрудняет определение функций отдельных помещений). Кроме того, вскрыт он неполностью. Тем не менее, можно отметить следующее: в качестве основного строительного материала использовался кирпич-сырец, здесь также наличествует сочетание в едином комплексе производственных и парадно-жилых помещений. Именно отсюда происходит и известная гипсовая капитель.

Вне пределов Мерва жилища исследовались только на поселении Джиндепе, где был частично раскопан один из кварталов поселения (Кошеленко Г.А., 1963б).

В составе квартала имелось три домохозяйства и обширный двор, окруженный глинобитной стеной. В состав комплекса также входили две керамические печи. Квартал располагался изолированно, его окружало незастроенное пространство. Характерна большая толщина стен (1,8–2,2 м). Стены сложены из сырцового кирпича, проходы между отдельными помещениями перекрыты арками. В ряде помещений имеются алтарные ниши и глинобитные суфы.

В целом материал еще слишком незначителен, чтобы можно было делать какие-то серьезные выводы относительно жилища Маргианы. Можно только отметить разнообразие их типов, большое сходство с точки зрения конструкции (толщина стен, наличие суф, ниш и т. п.), частое сочетание в едином комплексе жилых и производственных помещений.

В Маргиане выявлено только одно здание дворцового характера. Оно расположено на гребне стен Эрккалы (Усманова З.И., 1963а). На стене была создана мощная платформа и уровень полов помещений этого сооружения был на 26 м выше уровня почвы в городе. Ядром всего комплекса служило большое квадратное помещение (8,6×8,5 м), с обводными коридорами вокруг него и рядом комнат за ними. Перекрытия, насколько можно судить, были балочными у основных помещений и сводчатыми у обводных коридоров. Основным строительным материалом был кирпич обычных в Маргиане размеров. Стены помещений были покрыты белой штукатуркой, поверх которой наносилась цветная. Преобладают тона: ярко-голубые, красные, желтые, розовые, черные по голубому фону, черные по красному. В одном из помещений обнаружена лестница, ведущая, видимо, на крышу, что заставляет думать, что имелся еще верхний этаж, возможно, выполненный из дерева. К сожалению, все помещения в сасанидскую эпоху были очень плотно забутованы и в силу этого большая часть комнат осталась неисследованной. Высказывалось предположение (Кошеленко Г.А., 1966, с. 86 сл.), что данное здание можно определить как дворцово-храмовый комплекс.

На территории Гяуркалы раскапывались остатки двух зданий, которые определяются исследователями как храмовые, возможно, зороастрийские. Одно из них располагалось в северо-восточной части города (Филанович М.И., 1974, с. 69 сл.). Здесь в I–II вв. н. э. на платформе из пахсы располагалось несколько помещений и отдельно стоящий квадратный цоколь (возможно, остатки башни). Стены помещений были покрыты цветными штукатурками с использованием белой, черной, красной и синей краски и позолоты. Были обнаружены очень мелкие фрагменты алебастровой скульптуры, окрашенной в черный цвет. В начале III в. н. э. комплекс был оставлен. Несколько позднее он вновь отстраивается. Здание имело замкнутый характер, включало большой зал и небольшие глухие комнаты. Интерьер украшала цветная штукатурка. Рядом был расположен мощный монолитный цоколь (квадратный в плане, со стороной 16,6 м), видимо, также служивший основанием башни. Высказывалось предположение, что на этой башне стоял алтарь, на котором возжигался огонь при религиозных церемониях.

Второе здание располагалось в районе южных ворот (Филанович М.И., 1974, с. 93 сл.). Оно, видимо, также было построено на платформе. Раннее сооружение (I–II вв. н. э.) выявлено только частично. Установлено, что в интерьере его использовались ганч с позолотой. Оно пришло в упадок в конце II — начале III в. н. э. и было вновь отстроено во второй половине III в. н. э. Для него характерными являются очень толстые стены (до 2,5 м), помещения как бы «вмурованы» в монолит кладки. Центральное помещение (видимо, целла) с трех сторон было окружено коридорами. Возможно, имелся и верхний этаж. Среди находок зафиксированы остатки рельефных золоченых штукатурок и рука ганчевой статуи.

В юго-восточной части городища Гяуркала обнаружены буддийская ступа и сангарама (Koshelenko G., 1966; Кошеленко Г.А., 1966, с. 95 сл.; Кошеленко Г.А., 1977, с. 110; Массон М.Е., 1963а; Усманова З.И., 1977). Возникновение этого комплекса относится к III в. н. э. Первоначально была возведена ступа. Она состояла из монолитной платформы (ширина 6,5 м, высота 3 м) и круглой в плане башенки, сохранившейся в высоту на 1,5 м. Для строительства был использован сырцовый кирпич обычных для этого времени размеров (42–45 см в стороне, толщина 10–12 см). В дальнейшем платформа с западной стороны дала просадку и произошел разрыв кладки платформы. Второй период в истории сооружения связан с ремонтом платформы. С западной стороны платформа была усилена кладкой (ширина 2,4 м), выложенной из сырцового кирпича с деревянными креплениями через каждые 0,7 м (в два ряда). Была также надстроена и увеличена в размерах башня. Несколько позднее башня получает новый купол и сооружается обводной коридор. К концу этого (третьего) периода (датируемого IV в. н. э.) ступа уже полуразрушена. Четвертый период связан с капитальными перестройками, придавшими сооружению очень монументальный характер. Башня получает новую оболочку, ее диаметр теперь достигает 10 м. Создается новый обводной коридор. Стены его поверх глиняной обмазки имели красную штукатурку. На северном фасе была построена новая монументальная лестница (прослежена по наклонной на 5,8 м, по высоте на 3,5 м). На ступеньках лестницы сохранилась белая ганчевая обмазка и красная краска поверх нее. На северном же фасе на платформе, фланкируя начало лестницы, были поставлены две круглые колонны, выложенные из сырцового кирпича. Тогда же, видимо, у основания была помещена статуя Будды. В это же время сооружается сангарама к югу от ступы. Исследовано несколько помещений, связанных между собой сводчатыми проходами. Почти в каждом помещении имелись ниши. Этот период датируется V в. н. э. В дальнейшем ступа еще перестраивалась, разрушилась она в VI–VII вв.

Хозяйство. Основой экономики Маргианы, видимо, было земледелие. Во всяком случае письменные источники, в общем чрезвычайно малочисленные, о сельскохозяйственных культурах говорят неоднократно. Так, в китайских сообщениях говорится (в применении к Маргиане): «Там ведут оседлую жизнь и занимаются земледелием, сеют рис и пшеницу, делают вино из винограда» (Бичурин Н.Я., 1950, 2, с. 51). Об очень высокой урожайности маргианской виноградной лозы говорит и Страбон, упоминая вообще чрезвычайное плодородие Маргианы (Страбон, XI, 10, 2). При археологических работах (в частности, при раскопках Эрккалы) были найдены косточки винограда, вишен, семечки дыни, арбуза и огурцов, крупные косточки винограда. В большом количестве были найдены остатки зерен и шалы риса, как крупнозернистого, так и мелкозернистого (Усманова З.И., 1963а, с. 80). Там же были обнаружены остатки тканей из растительных волокон кенафа и хлопка (там же, с. 70). Бесспорно существование скотоводства в Маргиане. Находки шерстяных тканей в Мерве свидетельствуют о местной переработке продуктов животноводства (там же, с. 72–73).

Ремесло Маргианы исследовано еще недостаточно. Лучше других известно керамическое производство, благодаря исследованию как самой керамики, так и обнаружению ряда обжигательных печей различного времени, что (хотя и с большими лакунами) позволяет представить эволюцию этого вида ремесленной деятельности (табл. XCIV).

Самые ранние керамические обжигательные печи обнаружены на севере Мервского оазиса (Тахирбай 2, Чурнок, Северное Учдепе), датируемые серединой I тысячелетия до н. э. (Массон М.Е., 1966б, с. 71–72; Сарианиди В.И., 1957; 1958). Наиболее полно исследованы печи на поселениях Чурнок и Северное Учдепе. Печи на Чурноке расположены рядом, конструктивно они совершенно идентичны и различаются только размерами. В печи 1 центральную часть составляет топка в виде вырытого в земле колодца, обмазанного внутри раствором глины с саманом. В верхней части топки радиально расходятся каналы, сложенные из сырцовых брусков глины с глиняной же промазкой, сверху они прикрыты целыми кирпичами (40×20×10 см). Секторы между каналами засыпаны рыхлой землей. От верхнего края топки до горизонта отверстий каналов идет глиняная с саманом обмазка в несколько слоев. Горячий воздух через каналы поднимался вверх и попадал в обжигательную камеру, которая, вероятно, имела купольную форму. В куполе были проделаны вытяжное и загрузочное отверстия. Специальное отверстие около топки предназначалось для добавочного отвода горячих газов в каналы и уменьшения потерь полезного жара. Вторая печь больших размеров (диаметр 4,5 м, глубина топки 2,75 м).

То же самое устройство зафиксировано и у двух печей, раскопанных на Северном Учдепе.

На поселении Джиндепе раскопано пять печей, датируемых II в. до н. э. — I в. н. э. (Мережин Л.Н., 1962). Все эти печи круглые в плане, очень больших размеров. Печи выполнены из сырцового кирпича (40–42×40-42×12–14 см), они — двухъярусные. Топочная камера заглублена в землю, ее высота обычно 2,5 м, диаметр колеблется от 1 до 2,5 м. В сечении топка представляет собой полуэллипс, плоское основание которого служит полом топочной камеры. К ней подводит длинный канал топочного устья. Через него производилась загрузка топки топливом (янтак, тамариск, солянка и др.). Облицовка стен топочной камеры осуществлялась горизонтальной кладкой кирпича (методом ложного купола). Примерно на высоте 3/4 своего потолка топка соединялась 8, 9 или 13 каналами с находящейся выше обжигательной камерой. Продухи были прямоугольными в сечении. Они сообщались с обжигательной камерой большей частью с помощью двух круглых отверстий. Иногда имелось большое центральное отверстие или открытые каналы продухов. Обжигательная камера также круглая в плане и ее диаметр обычно на 1/3 больше, чем у топочной. Располагаясь над дневной поверхностью, обжигательная камера имела стены и перекрытие куполом с отверстием вверху (для выхода дыма). Кладка перекрытия осуществлялась методом ложного купола. Высота этой камеры от 3 до 5 м. Она имела в стене загрузочный проход, который каждый раз заделывался после того, как обжигательная камера заполнялась продукцией, подлежащей обжигу.

Керамические печи III–IV вв. н. э. были обнаружены на Гяуркале и одна из них была раскопана (Ахраров И.А., Усманова З.И., 1980). Эта печь мало отличалась от более ранних печей. Единственное новшество в конструкции — двойная стена верхней (обжигательной) камеры. Видимо, это новшество порождено стремлением замедлить остывание ее и тем самым обеспечить более равномерный обжиг керамики.

С керамическим производством было, видимо, в какой-то степени связано и производство терракотовых статуэток, являвшихся самым массовым видом искусства Маргианы. На ряде памятников обнаружены терракотовые формы для этих статуэток (Пугаченкова Г.А., 1962). Вполне возможно, что обжигались эти фигурки в тех же печах, что и керамика.

Металлообрабатывающее ремесло Мерва известно только на основании материалов раскопок мастерской, находившейся на территории Гяуркалы (Усманова З.И., 1963б, 1964 сл.). Первые постройки здесь появились в I в. до н. э., но настоящий расцвет мастерской отмечается в первые века н. э. Всего в ходе раскопок исследовано 13 помещений (производственных, хозяйственных, жилых). Большинство из них — производственного назначения. Видимо, основное место в деятельности мастерской занимала металлообработка, в первую очередь бронзолитейное дело. Обнаружены остатки небольших глиняных горнов, куски шлака, фрагменты тиглей, а также глиняных форм для отливки (одноразового пользования). Кроме того, найдены фрагменты керамических форм, состоявшие из двух половинок, — для многократного пользования. В целом виде дошли формы, предназначенные для изготовления каких-то поделок в форме воронок. К числу обнаруженных предметов производственного назначения относятся точильные бруски и стеклянные сосуды типа черпаков и реторт. Высказывалось предположение, что эти черпачки и реторты предназначались для растворения золота в ртути (при нанесении позолоты на металлические изделия).

В тех же помещениях, где производилось литье, обнаружены горны и железные крицы ладошкообразной формы, что свидетельствует о совместной работе литейщиков и кузнецов. В этих помещениях были найдены врытые в землю хумы. Считается, что они предназначались для охлаждения в воде железных изделий. В соседних помещениях найдены фрагменты костяных обкладок сложных луков с выемками для тетивы, изготовленные из рога бухарского оленя и тщательно отполированные. Основа луков, видимо, была деревянной. Наконец, в особой части дома (на север от основного комплекса помещений) в нескольких комнатах было найдено большое количество керамических пирамидальных грузил и пряслиц. Было высказано предположение, что здесь располагалась специальная ткацкая мастерская. Широкое распространение ткачества в Мерве в форме домашнего ремесла не подлежит сомнению. Об этом говорит повсеместное распространение грузил и пряслиц. Но, с другой стороны, столь же возможно и наличие здесь специализированных мастерских, поскольку в Мерве найдены остатки тканей из льна, шерсти, шелка иногда очень сложного плетения (Усманова З.И., 1961; Федорович Е.Ф., 1969).

Наконец, необходимо отметить, что на территории меднолитейной мастерской обнаружены небольшие лепешкообразные заготовки и бракованные медные монетные кружки. Вполне возможно, что в этой же мастерской осуществлялась и чеканка медных мервских монет. В таком случае можно предполагать, что данная мастерская являлась государственной, а не частной, как указывалось в публикациях материалов раскопок. Помимо факта чеканки монет, в пользу этого предположения говорит концентрация в рамках единого комплекса очень различных видов ремесла.

Раскопки древнего Мерва дали интересный материал для суждения об одном виде ремесла, связанном с переработкой сельскохозяйственной продукции (Кацурис К., Буряков Ю., 1963). В III в. н. э. у северных городских ворот возникает квартал мукомолов. Здесь выявлено около десяти отдельных хозяйств примерно одного имущественного уровня (в общем не очень высокого). В каждом из хозяйств было обнаружено три-пять установок для помола зерна и большое число больших хумов, в которых хранились как мука, так и предназначенное к помолу зерно. Каждая из этих мельниц[35] состояла из двух жерновов. Нижний, меньшего диаметра, неподвижно укреплялся на подставке из жженых трапециевидных кирпичей. Верхний, несколько большего диаметра, соединялся с ним деревянной осью. Поднимая или опуская эту ось, можно было получать разные помолы муки. Характерно разнообразие типов мельниц, их жернова имели диаметр от 6 до 35 см. Они изготавливались из гранита, кварцевого песчаника, гнейса, а также в отдельных случаях из керамического клиниста. Исходя из того что в Мервском оазисе нет месторождений камня, подходящего для производства жерновов, было высказано предположение (по-видимому, справедливое), что привозное сырье (или полуфабрикаты) окончательной обработке подвергалось на месте, в мервских ремесленных мастерских (Айзенберг Ю.В., 1958).

Не подлежит сомнению товарный характер хозяйства квартала. В каждом хозяйстве было несколько мельниц — в то время как и одной вполне хватило бы для удовлетворения домашних потребностей. Кроме того, при раскопках найдено более 600 медных монет мелких номиналов, это также подтверждает товарную направленность хозяйственной деятельности мукомолов.

О других видах ремесла Мерва можно судить только на основании ремесленной продукции, поскольку ремесленные мастерские и инструменты мастеров не обнаружены. Можно думать, что на достаточно высоком уровне находились отрасли производства, связанные со строительством. Если строительство рядовых жилищ, видимо, как правило, было делом рук самих хозяев, то большие строительные проекты (возведение общественных зданий, стен городов и т. п.) осуществлялись под руководством и при участии опытных ремесленников. В Маргиане (хотя и в сравнительно небольших масштабах) при строительстве использовался жженый кирпич, изготовление которого, бесспорно, производилось в специализированных мастерских (Гражданкина Н.С., 1958). Со строительством связаны и некоторые виды деревообработки (Усманова З.И., 1966). Кроме того, существовали виды ремесла, связанные с отделкой парадных помещений зданий общественного назначения. В целом ряде таких зданий, открытых на Эрккале и Гяуркале, найдены остатки цветных штукатурок, иногда очень хорошего качества. В доме ремесленника на Гяуркале была найдена литая из гипса капитель, принадлежавшая декору парадного помещения (Кошеленко Г.А., Усманова З.И., 1963). Капитель довольно сложной конфигурации является свидетельством существования особого вида ремесла в древнем Мерве.

Бесспорным представляется существование в Маргиане ряда отраслей ремесла, связанных с производством украшений. В частности, в Мерве изготовлялись каменные бусы (из гипса, агата, корунда, яшмы, талька, змеевика и некоторых других минералов) (Дресвянская Г.Я., 1969б, с. 70). Камнерезное ремесло засвидетельствовано и находками перстней местного производства (Пугаченкова Г.А., 1957; 1963). Кроме того, в Мерве изготовлялись и стеклянные бусы (Дресвянская Г.Я., 1969, с. 78). Мервский оазис, видимо, играл важную роль в международной торговле. Он лежал на одном из важных этапов «великого шелкового пути», связывавшего Средиземноморье с Дальним Востоком (Массон М.Е., 1955а, с. 33 сл.). В связь с развитием этой торговли некоторые исследователи ставят находки в Мервском оазисе двух Пальмирских рельефов (Массон М.Е., 1966а), хотя существует сомнение в том, что они в действительности были найдены здесь (Bernard Р., 1973). Во всяком случае множество мелких находок (фрагменты шелковых тканей, кусочки киновари и т. п.) подтверждают данные литературной традиции о развитии международной торговли и о роли Мерва. Несомненно также наличие связей с Индией. Огромное количество раковин каури, найденных при раскопках в Маргиане, произведения буддийского искусства, обнаруженные в Мерве, подтверждают это.

В парфянское время, особенно к его концу, можно говорить о широком развитии внутренней торговли в Мервском оазисе. Здесь существует местный монетный двор, видимо, чрезвычайно активный, выпуски монет которого удовлетворяли потребности местного рынка. Широкое развитие товарно-денежных отношений подтверждается многочисленными находками бронзовых монет. Особенно показательны в этом отношении раскопки квартала ремесленников-мукомолов.

Оружие. Оружие Маргианы изучено слабо. В большом количестве при раскопках встречаются только наконечники стрел. Для VII–IV вв. до н. э. характерны бронзовые двухперые лавролистной и треугольной формы со спрятанной или выступающей втулкой. Для этого времени характерны также глиняные обожженные метательные ядра. Среди них встречаются крупные, но преобладают биконические длиной до 8–9 см — для пращи.

В III–I вв. до н. э. в военном деле Маргианы начинают использоваться метательные машины. Об этом свидетельствуют многочисленные находки ядер круглой формы из обожженной глины диаметром от 10 до 22 см и весом от 3 до 10 кг. Была и другая разновидность ядер — в форме равносторонних пирамидок (высота до 8 см), которые применялись как защитное средство против кавалерии. Они разбрасывались перед стенами города (главным образом около ворот). Характерным типом наконечника стрелы для этого времени был трехгранный или трехперый (реже круглый) с выступающей или скрытой втулкой с опущенными жальцами. Луки в это время были составными. В центральной части Гяуркалы была обнаружена мастерская, в которой изготавливались луки этого типа. Основа их была деревянной, а обкладки с выемкой для тетивы — из рога бухарского оленя.

В первые века н. э. происходят некоторые изменения в военном деле Маргианы. Метательная артиллерия продолжала использоваться, но, видимо, происходят какие-то изменения в конструкциях машин. Ядра этого времени — более мелкие (диаметр 10–15 см). Производство их было сосредоточено в цитадели (Эрккала), где обнаружена обжигательная печь, загруженная необожженной продукцией.

Наконечники стрел этого времени по-прежнему бронзовые трехлопастные, преобладающую группу составляют наконечники со скрытой втулкой и приспущенными жальцами, выполнявшими функцию шипов.

В III–IV вв. н. э. значительных изменений в военном деле, видимо, не происходило. Во всяком случае такой вывод может быть сделан на основании находок глиняных ядер и наконечников стрел.

Об иных типах вооружения наши сведения чрезвычайно скудны. Можно полагать, на основании изучения терракотовых статуэток, что распространены были кинжалы (прямые и изогнутые), а также тяжелые широкие двуручные мечи.

Керамика. Керамика Маргианы исследовалась главным образом на основе раскопок Гяуркалы и Эрккалы. Керамика рядовых поселений оазиса исследована еще недостаточно. Первая обобщающая работа, посвященная керамике Мерва, появилась в начале 60-х годов (Рутковская Л.М., 1962, с. 44–116). В дальнейшем керамическая шкала Мерва уточнялась благодаря раскопкам Эрккалы (Усманова З.И., 1969) и Гяуркалы (Филанович М.И., 1974). Наиболее важны в этом отношении были материалы из стратиграфического шурфа 5 на Эрккале, позволившие пересмотреть датировку нескольких керамических комплексов. Вся керамика Мерва (за исключением небольшого числа кухонной посуды) делалась на гончарном круге (табл. XCV, XCVI).

В настоящее время существует следующая схема развития керамики древнего Мерва.

VII–IV вв. до н. э. Вся посуда сделана на гончарном круге, качество черепка высокое, хорошая отмучка глины, обжиг ровный, черепок красного цвета, светлый (кремовый и белый) ангоб покрывает внешнюю поверхность сосуда (иногда целиком). Характерны следующие формы: а) крупные банкообразные сосуды с уплощенным венчиком в виде валика и клювовидным профилем, стенки прямые или слегка расширяющиеся к устью, с подкосом при переходе к плоскому донцу; б) сосуды меньших размеров, но практически той же самой цилиндрической формы с подкосом почти у самого дна и тонким прямым венчиком; в) крупные и мелкие чаши с прямым слегка утолщенным венчиком и с довольно резким изломом стенок в самой широкой части тулова при переходе к донцу.

Особый комплекс представляет керамика конца IV — начала III в. до н. э. Это комплекс переходного времени, когда часто встречаются формы, характерные для предшествующего периода, но уже появляются формы, которые станут ведущими в последующий период. Этот комплекс надежно был выделен в шурфе 5 на Эрккале. Он включает: а) крупные сосуды баночных форм с изломом стенок ближе к дну; б) крупные чаши-миски с клювовидным венчиком и крутым изломом стенок в широкой части тулова; в) мелкие сосуды с плоским дном и выпуклым туловом, дающим резкий излом и сужающимся к центру вращения, после чего стенки плавно расширяются к венчику. Кроме того, появляются совершенно новые формы сосудов (которые позднее станут ведущими в древнем Мерве): а) сосуды, имеющие коническое тулово с прямо поставленным венчиком, сходящим на нет у закраины, и перегибом в месте перехода к тулову (это, по-видимому, бокалы-кубки); б) чаши со скругленным у закраины венчиком. В этом же комплексе впервые появляются у сосудов круглые в сечении ручки.

III–II вв. до н. э. Керамика этого времени отличается большой тщательностью выделки, имеет обычно розовый, коричневый или красноватый черепок плотной отмучки. Покрыта светлым, реже розовым ангобом, иногда отмечается лощение. Очень редко встречаются экземпляры сосудов черного и серого цвета, иногда с лощением. Наиболее распространены сосуды открытых форм: блюда или тарелки, чаши, чашевидные кубки, пиалы, миски, широкие вазы, дающие большое количество вариантов профилей и развивающие черты керамики переходного периода. Прочно вошла в быт цилиндро-коническая чаша с дисковидным и плоским поддоном, прямой или слегка закругленной закраиной. Распространились чаши сфероидного очертания с отогнутым краем, а также пиалы и небольшие чаши с вариациями загнутого внутрь или отогнутого наружу бережка. Характерна форма плоского блюда или тарелочки с отогнутым клювовидным краем на кольцевом или дисковидном поддоне, иногда с выступом у дна (типа «рыбных блюд»), а также тарелки с закраиной в виде закругленного валика. Характерную черту комплекса составляет присутствие широких ваз на полой ножке с профилированным краем (типа кратеров). Представлены также широкогорлые кувшины с крутыми плечиками, отогнутой закраиной, реже раструбообразной горловиной с одной, реже двумя, ручками на кольцевом поддоне. Горшки приземистые, также с отогнутой закраиной. Обе эти формы часто несут вдоль бережка выступ для крышки. Сами крышки очень похожи на перевернутые тарелочки с клювовидным краем. Комплекс мелкой столовой и кухонной посуды дополняют также тагоры с расходящимися стенками и хумы яйцевидной формы или приближающиеся (по форме) к цилиндру с выпуклым дном и валикообразным загнутым венчиком. Конец II в. до н. э. — первая половина I в. н. э. Этот комплекс характеризуется тем же цветом черепка, редким применением лощения, хорошим качеством выделки, свидетельствующим о высоком уровне технологии производства. В нем продолжают бытовать все формы, свойственные предыдущему периоду, однако несколько сокращается обилие вариантов чаш и тарелочек, уступая место крупным более тяжеловесным мискам с плавным перегибом стенки или с расходящимися стенками и плоским поддоном. Увеличивается также процент горшков с яйцевидным туловом, бортик которых часто украшает процарапанный орнамент.

Вторая половина I — начало III в. н. э. Керамика характеризуется высоким качеством выделки. Преобладает черепок розового и желтовато-серого цвета, появляются сосуды серовато-зеленого цвета. Ассортимент форм по-прежнему широкий, продолжают бытовать многие старые формы (чаши, тарелочки и миски). Прежде всего это относится к чашам, тарелочкам и мискам. Наибольшее распространение получили чаши с округлым туловом на кольцевом поддоне. Начиная с этого времени расширяется ассортимент кувшинов. Появились кувшины с широким устьем без горловины с расходящимися вниз стенками с двумя ручками фасолевидного сечения. Поддоны обычно плоские, но появились и кольцевые с шашечкой посредине. Появляется новый тип горшка с округлым очертанием тулова, переходящим книзу на конус, плоским дном и отогнутым клювовидным венчиком. Продолжает бытовать прежняя форма горшка, чаще, чем прежде, украшенного по плечикам волнистым орнаментом. Так же украшаются массивные дисковидные крышки горшков. Среди других типов посуды необходимо отметить фляги-мустахары с ручками-кольцами и плошки-светильники. Наряду с яйцевидными хумами распространяются хумы, близкие к усеченному конусу с выпуклым дном. В начале III в. н. э. входят в употребление глубокие тарелки с широким бортиком, украшенным иногда волнистым орнаментом и двумя маленькими налепами, имитирующими ручки.

III–IV вв. н. э. В это время происходят некоторые изменения в технологии керамического производства, приведшие к ухудшению качества продукции. Несмотря на то что формы посуды отличаются большой пластичностью и стройностью, черепок порист и обожжен неравномерно. Эти изменения нашли отражение и в цвете керамики. Преобладает серовато-зеленый тон черепка. В ассортименте резко снизился процент чаш, почти исчезли маленькие тарелочки. Вышли из употребления чаши и бокаловидные чаши цилиндрического профиля. Взамен увеличивается набор кувшинов, широкогорлых и узкогорлых. Необходимо отметить огромное разнообразие их вариантов и размеров, начиная от вытянутых, грушевидных, яйцевидных и кончая шаровидными. Появляются амфоровидные сосуды с двумя изящно изогнутыми ручками и кувшинчики с вычурно профилированной закраиной горловины. Наиболее распространены кольцевые поддоны с шишечкой посредине, но есть и плоские. В конце периода появляются утяжеленные поддоны, выступающие за стенки кувшина (с продолжением в них емкости сосуда). Новым типом можно считать также конусовидные поддоны с валиком-перехватом, полые и сплошные. Распространена также форма широкогорлого кувшина с шароподобной раздутой горловиной и двумя изогнутыми массивными ручками. Ручки самые разнообразные, от кольцевидных и напоминающих «ослиное ухо» до витых вертикальных и горизонтальных с вмятинами или налепами. Широко распространены глубокие тарелки с налепами в форме пельменей и орнаментированным широким бортиком. Бытуют горшки с клювовидным и треугольным в сечении венчиком, украшенные по стенкам волнистым орнаментом. Так же украшены массивные сосуды типа ступок.

Бытовая утварь, одежда. Бытовая утварь и одежда жителей Маргианы исследованы еще недостаточно. Представление о типах женской одежды может быть получено на основании изучения терракотовых статуэток, возможно, воспроизводящих типы одежды, существовавшие в быту. Для III–I вв. до н. э. в изображениях женских образов преобладают одежды типа гиматий и хитон. В первые века н. э. популярными становятся длинные, до пят, платья с большим декольте и большим количеством нашивных украшений. Головной убор — в виде клобука или платка (иногда с венцом). Несколько позднее становится популярным «двурогий» головной убор и плащ.

Сравнительно немногочисленные статуэтки, изображающие мужчин, говорят о том, что в первые века н. э. в мужской одежде были распространены кафтаны и складчатые шаровары.

Находки при раскопках Эрккалы остатков тканей показывают, что для шитья одежды использовались шерсть, шелк и лен. При раскопках встречены также бронзовые зеркала и туалетные ложечки.

Украшения. Находки украшений также немногочисленны. Довольно обычны тонкие плоские или овальные в сечении бронзовые кольца, иногда со щитками, несущими изображения, или каменными вставками. Судя по терракотовым статуэткам, возможно, воспроизводящим украшения, существовавшие в быту, использовались также браслеты (ручные и ножные), а также гривны и медальоны. Также популярными были всякого рода нашивные украшения — бляшки, пуговицы, застежки. Одна из таких застежек была найдена при раскопках жилого дома Гяуркале. Она выполнена из перламутровой раковины, на ней в технике точечной гравировки передано изображение противостоящих друг другу в геральдической позе двух козлов. Многочисленны находки костяных «стилей» и женских головных шпилек с разнообразными навершиями (лопаточек, сжатых ладоней рук, птиц и т. д.).

Самым распространенным украшением были бусы, многочисленные находки которых были сделаны при раскопках мервских городищ (Дресвянская Г.Я., 1969). Бусы изготовлялись из мраморовидного оникса, сердолика, бирюзы, горного хрусталя, коралла, граната, агата, талька, кварца, перламутра, гагата, халцедона. Формы этих бус весьма разнообразны. Кроме каменных бус, употреблялись также и стеклянные (цилиндрические, бочонковидные, биконические, шаровидные, шестигранные и т. д.).

Погребальные памятники и обряд захоронения. Погребальный обряд Маргианы исследован еще недостаточно. В частности, практически неизвестны некрополи ранней эпохи. Только начиная с парфянского времени появляется некоторый материал для суждения о погребальном обряде населения Маргианы. Для этой эпохи зафиксировано два некрополя. Один из них расположен возле Мунондепе (Кошеленко Г., Оразов О., 1965). Он датируется временем около рубежа н. э. На утрамбованной площадке находилось несколько сосудов, в которые были помещены предварительно очищенные кости умерших. Кроме того, там имелся специально выполненный глиняный оссуарий с рельефными налепами (в котором также были помещены кости умершего). Для останков умерших новорожденных детей использовались небольшие чаши. Кости укладывались на глинобитную площадку и сверху покрывались чашей.

Поскольку некрополь был очень сильно поврежден при земляных работах, в ходе раскопок нельзя было установить, были ли помещены все эти костехранилища в специальное сооружение (наус) или эта погребальная площадка располагалась под открытым небом (и, возможно, была обнесена оградой) (табл. XCVII).

Исследование этого некрополя показало, что погребальный обряд, существовавший среди жителей Мунондепе на рубеже н. э., был в своей основе зороастрийским, но сопровождался некоторыми обрядами, не типичными для «классического» канонизированного зороастризма. Эти обряды, напоминавшие мистериальное действо, восходили к древним местным традициям.

Другой некрополь, ранние части которого относятся также к парфянскому времени, расположен сравнительно недалеко от Мерва. В литературе он носит название «Байрамалийский некрополь» (Ершов С.А., 1959; Обельченко О.В., 1969; Сусенкова Р.С., 1969; Кошеленко Г.А., Десятчиков Ю.М., 1966). Стратиграфия этого некрополя чрезвычайно сложна и не может считаться окончательно установленной. В силу этого очень трудно представить детальную картину развития погребального обряда. Тем не менее, можно выделить основные характерные черты обряда, существовавшего в парфянскую и раннесасанидскую эпоху. Установлено, в частности, что в парфянское время на этом некрополе существовали погребения в хумах, выполненные по зороастрийскому обряду, — т. е. кости были очищены от мягких тканей (Обельченко О.В., 1969, с. 96). По всей видимости, в ряде случаев никаких специальных сооружений, в которые помещались бы подобные хумы-оссуарии, не было. Они располагались прямо на грунте. Однако одновременно существовали и наусы, в которых помещались хумы-оссуарии (Сусенкова Р.С., 1969, с. 105). Планировка их устанавливается с трудом. Можно только сказать, что они были выполнены из сырцовых кирпичей, имели в плане прямоугольную форму и, возможно, сводчатое перекрытие.

В позднепарфянскую — раннесасанидскую эпоху на этом некрополе существовали следующие основные типы захоронений в могилах, выложенных из сырцовых или (чаще) обожженных кирпичей. Погребенные, как правило, укладываются на спину, руки — вдоль тела. Никаких правил относительно ориентации нет, погребальный инвентарь полностью отсутствует. Могилы могут устраиваться в земле, но чаще всего они помещаются в погребальные сооружения, при этом могила может устраиваться в полу данного помещения, на полу или в нише. Второй тип (видимо, связанный с первым) — погребенные укладываются непосредственно на пол помещения, также без инвентаря, в позах таких же, как и в первом случае, также нет никаких правил относительно ориентации трупов. Относительно этого обряда высказывалось предположение, что оно связано с христианством. Предположение это кажется возможным, но еще не доказанным.

Вторая разновидность типов погребений — погребения очищенных костей. Для этого времени характерны, однако, не погребения в хумах и хумах-оссуариях (этот обряд возрождается, насколько мы можем судить, в позднесасанидское время), а помещение очищенных костей в виде беспорядочных куч на пол помещений. Иногда они укладываются и в выдолбленные в стенах помещений специальные ниши. При погребенных, как правило, отсутствует погребальный инвентарь. Считается, что данный обряд — зороастрийский.

Данная схема в общем согласуется с общими тенденциями развития религиозной ситуации в Мервском оазисе, однако при таком объяснении остаются неясными некоторые факты: например, наличие разнообразных погребений не только в пределах одного некрополя, но и в разных помещениях единого погребального сооружения.

Археологически зафиксированы в пределах Мервского оазиса рассматриваемой эпохи и иные формы погребального обряда, например погребения в хумах, когда тело умершего помещается в сосуд в скорченном положении, сидя. Однако одиночность этих фактов и неясность стратиграфического контекста их находки не позволяет высказать каких-либо обоснованных соображений об их характере.

Культовые предметы и сооружения. Религиозная ситуация в Маргиане была достаточно сложной. Видимо, Мервский оазис был одной из тех областей, где достаточно рано распространился зороастризм (Струве В.В., 1949). Данные о погребальном обряде маргианцев подтверждают это, хотя, видимо, эта религиозная система здесь была насыщена традиционными местными народными верованиями (Кошеленко Г.А., Оразов О., 1965). Видимо, с зороастрийскими верованиями связана основная масса произведений малой терракотовой пластики, найденных в Мервском оазисе. Возможно, что курильницы (популярные в Мерве позднепарфянского и раннесасанидского времени), воспроизводящие формы каких-то архитектурных сооружений башенного типа, также связаны с этим культом. Довольно рано, возможно на рубеже н. э., в Мерве распространяется и буддизм (Литвинский Б.А., 1967а). В дальнейшем Мерв становится одним из важных центров буддизма в Средней Азии и мервские миссионеры-буддисты играют активную роль в распространении буддизма в Китае (Koshelenko G.A., 1966). Находки произведении искусства буддийского характера подтверждают мысль о значительной роли этого учения в Мерве.

Литературные источники говорят о распространении в Мервском оазисе христианства (начиная с конца парфянской эпохи) и манихейства (в раннесасанидское время). Возможно, что некоторые типы погребения Байрамалийского некрополя (могилы, сложенные из кирпичей и лишенные инвентаря) принадлежат христианам. Видимо, с народными верованиями связано появление налепов с изображениями животных на керамике. Они в общем довольно редки. Наиболее популярны были изображения собаки.

Искусство. Искусство Маргианы изучено еще недостаточно. Наиболее полно исследовано искусство мелкой пластики. Терракотовые статуэтки встречены на всех памятниках Мервского оазиса и представляют наиболее массовые находки произведений искусства в этом районе (Пугаченкова Г.А., 1959; 1962; Ремпель Л.И., 1949; 1953). Крайне показательным является то обстоятельство, что на древнемаргианских поселениях не зафиксировано находок терракотовых статуэток. Эта отрасль искусства возникает в Маргиане только после IV в. до н. э. и это, видимо, свидетельствует о влиянии греко-македонян на формирование ее в Маргиане.

В ранний период (конец IV–I в. до н. э.) среди терракотовых статуэток преобладают изображения женщин. Все они небольших размеров, до 15 см высотой, оттиснуты штампом из хорошо отмученной розовой глины (с последующей подправкой ножом или стекой) и обожжены. Ранние терракоты отличаются высоким четким рельефом, живостью, реалистичностью. При большом количестве вариантов выделяется несколько основных типов. Наибольшее распространение получили изображения богини, которая, видимо, была главным объектом поклонения. Г.А. Пугаченкова называет ее «великой маргианской богиней» и выделяет две ее ипостаси: девическую и женскую. Женская ипостась в ранних терракотах в несколько натуралистической манере передает функции богини-матери, изображавшейся в обнаженном или полуобнаженном виде с подчеркнутыми признаками пола. В другой ипостаси богиня изображалась в виде девы, одетой в эллинистические одежды (тунику и гиматий), ниспадающие мягкими складками, высокоподпоясанную, с ожерельем или гривной на шее. Богиня в образе девы не имеет головного убора и волосы ее убраны в прическу валиком и собраны сверху в узел (табл. XCVIII–C).

К I в. до н. э. наблюдаются некоторые изменения в передаче женского образа богини-матери. Видимо, новые религиозные установки требовали более строгой трактовки ее образа. В это время вырабатывается характерный тип изображения богини с зеркалом, с канонизированным изображением рук. Фигура богини облачается в эллинизированные драпирующиеся складками одежды, но не имеет опояски.

В I–III вв. н. э. эволюция иконографии «великой маргианской богини» характеризуется постепенным изживанием эллинистических черт. Богиня-мать теперь изображается в виде стройной женщины в сильно декольтированном платье до пят, украшенном драгоценностями, с косыми складками. Одна рука опущена вниз, она чаще всего придерживает одежду, другая — поднята к груди, иногда в ней сосуд. Легкий головной убор в виде клобука наброшен на прическу с шиньоном. Девичий образ богини в первые века н. э. также претерпевает изменения. В передаче прически, черт лица, в костюме он приблизился к образу богини-матери. По-прежнему главное отличие между ними отмечается в головном уборе: у девы — невысокая прическа, волосы убраны в локоны с наброшенным платком или одетым поверх венцом. Богиня-дева почиталась и в облике воительницы. С этой целью ее терракотовые статуэтки (где богиня изображена опирающейся на рукоять меча) замуровывали в кладки фортификационных сооружений.

Наряду с изображением женского божества в первые века н. э. достаточно широко распространяются и другие. В частности, стали появляться терракотовые статуэтки, воспроизводящие одетого в легкие одежды юношу с поднятыми вверх руками. Довольно часты изображения животных. Наиболее многочисленны статуэтки коней с признаками седел. На них крепились фигурки мужского божества.

В III–IV вв. н. э. по-прежнему популярны культовые терракотовые статуэтки. В это время два ранее существовавших варианта образа «великой маргианской богини» сближаются: богиня-мать изображается закутанной в складчатую одежду, в мягком «двурогом» головном уборе, с традиционным положением рук, в которых она держит по зеркалу. Утрачивается свойственная более ранним этапам развития изображения живость и реалистичность, приобретается схематичность и иератическая условность. Особенно большие изменения в сторону обобщенности и схематизации произошли в образе богини-девы, которая изображалась без головного убора, в платье с очень большим числом нашивных украшений на нем. Статуэтка превращалась в плоскую плитку с условно обозначенными ногами, сплошь покрытую кружка́ми. В это время в мелкой терракотовой пластике широко представлены и изображения мужских божеств. Очень популярным было изображение обнаженного юноши с женоподобным торсом, с медальоном на шее, в позе адорации. Почитаем был и образ бородатого мужчины-всадника, держащего в руках булаву или меч. Фигурка всадника оттискивалась обычно штампом, лошадь лепилась от руки. Достаточно популярны были и статуэтки коней, с нанесенными на них черной тушью или процарапанными символами (солнце, луна, свастика и др.).

В античную эпоху в Мерве было распространено и искусство глиптики (Пугаченкова Г.А., 1957; 1963б). На территории Мерва была обнаружена небольшая, но показательная коллекция резных камней, гемм-инталий. Наиболее характерный круг образов и уровень развития камнерезного искусства этого времени, манеру исполнения передают две геммы. Одна в форме овального щитка, вправлявшегося в перстень, резанная на зеленовато-сером неценном камне. Изображена крылатая богиня Ника, держащая в руках венок с лентами. Вторая гемма, резанная на стекле, также овальная, с изображением Геракла. Оба сюжета имеют эллинистическую основу, но в трактовке изображений уже отчетливо прослеживаются местные особенности. Материалом для гемм этого времени служат также халцедон и сердолик, а круг сюжетов включал изображения рыб и животных, зафиксированы также сцены терзания животных и т. п. Геммы из Мерва принадлежат к рядовым образцам азиатской глиптики. По всей видимости, владельцами их были представители средних слоев свободного населения.

Для III–IV вв. н. э. были характерны как печати на овальных щитках, вставлявшихся в перстни, так и бубликовидной формы камни, так называемые ложные перстни, где рисунок наносился на срезанный край, а сами они подвешивались на шнурке. Среди сюжетов есть изображения человеческих фигур, религиозных символов, но наиболее популярны были образы животных. Чаще всего изображались скачущие козлы, а также львы, кони, скорпион, гиена, зебу видный бык и т. д. Примечателен сюжет, изображающий двух баранов-архаров, лежащих под деревом жизни. Большинство резных камней очень невысокого качества. Имеются, однако, две геммы самого высокого художественного уровня. Они почти идентичны, одна из них хранится в Калькуттском, другая — в Британском музее. Выполненные из сердолика, овальные, они имеют надпись (на аршакидском пехлеви) «Атамшах, Канаранг Мерва, и Денач, жена его» и собственно портреты этих лиц. Датируются они последней четвертью III в. н. э. (GhirshmannR., 1952). Однако остается открытым вопрос — изготовлены ли они в Мерве или ином центре.

Памятники монументального искусства Мерва почти не известны. По-видимому, единственным исключением являются остатки гигантской глиняной статуи Будды, обнаруженной при раскопках буддийской ступы в Мерве (Кошеленко Г.А., 1966а, с. 96; Koshelenko G., 1966). Обнаружена голова этой статуи, ее высота — 75 см. Она сильно пострадала, утрачены нос, левая часть лба и левый глаз, сильно повреждена прическа. Лицо Будды выполнено в соответствии с традициями позднегандхарской школы — мягкий округлый абрис, на губах — легкая улыбка. Лицо, как показали исследования, три раза перекрашивалось. Первоначальная окраска была нежно-розовой, затем — желтой и, наконец, красной. Губы окрашены в ярко-красный цвет, глаза и волосы — в синий, на волосах следы позолоты. Датируется эта статуя III в. н. э.

При раскопках в Мерве обнаружены также произведения искусства явно привозные. К их числу относятся находки, сделанные в другой буддийской ступе, находившейся за пределами городских стен Мерва (Ртвеладзе Э.В., 1974а). Эта ступа датируемая VI в. н. э., внутри имела тайник, в котором было замуровано как ценные реликвии несколько скульптур (Пугаченкова Г.А., 1968; Кошеленко Г.А., 1977, с. 110 сл.). Особое внимание привлекает облицовочный блок из шифера. На пьедестале изображена статуя Будды (голова утрачена), сидящего в традиционной «позе размышления». Нижняя часть (сам пьедестал) представляет собой традиционную композицию: сидящий Будда (или Бодисатва) и четверо поклоняющихся, расположенных попарно по обе стороны от него. Поклоняющиеся изображены в трехчетвертном повороте, центральная фигура — фронтально. Сцена обрамлена выступами, оформленными в виде крупных животных, видимо, слонов, сейчас сбитых. Еще одна статуэтка изображает сидящего Будду. Она также выполнена из светло-серого шифера и покрыта густой позолотой. Кроме того, были найдены: небольшая сильно поврежденная статуэтка (арфистка у дерева) и скульптурное навершие «модели» ступы, полое внутри. Верхняя часть последнего представляет три яруса «зонтиков», средняя — четыре одинаковых изображения сидящего Будды. Все скульптуры происходят из Гандхары и могут быть датированы первыми веками н. э. Они попали в Мерв в результате проникновения сюда буддизма, что имело место в первые века н. э.

Монеты и эпиграфические находки. Денежное обращение в Маргиане античного периода теснейшим образом связано с политической историей этой области. Для ранних этапов ее истории мы пока не располагаем нумизматическими данными. Можно лишь предполагать, что вхождение Маргианы в состав империи Александра Македонского и затем державы Селевкидов способствовало активизации процессов развития товарно-денежных отношений. Во всяком случае для периода вхождения области в состав Греко-Бактрийского царства уже имеются документальные свидетельства обращения здесь разменной бронзовой монеты, являющейся ярким показателем развития рыночной торговли. В Антиохии Маргианской при археологических исследованиях найдено четыре бронзовые греко-бактрийские монеты, древнейшая из которых относится к чекану Диодота I (Массон М.Е., 1970, с. 20). Вполне допустимо, учитывая важное экономическое значение Антиохии Маргианской, что в греко-бактрийский период здесь уже мог функционировать монетный двор, но фактическими данными, подтверждающими это предположение, мы пока не располагаем.

Открытым остается также вопрос о мервском чекане Митридата I, так как сам факт вхождения Маргианы в состав владений этого парфянского правителя оспаривается рядом исследователей (Массон М.Е., 1970, с. 19; 1974, с. 301)[36]. Первым достоверным чеканом Маргианы можно признать лишь монеты Артабана I, на которых позади головы правителя имеется сокращение МАР, являющееся начальными буквами названия области (Sellwood D., 1971, р. 53). В связи с вторжением кочевых племен в третьей четверти II в. до н. э. наблюдается дестабилизация экономики области и расстройство ее денежного хозяйства. В этот период на ее территории, вероятно, продолжают обращаться монеты греко-бактрийского чекана[37] и парфянские драхмы. Как следствие сако-парфянских войн следует рассматривать находку на городище Старого Кишмана «варварского» подражания монетам Гелиокла (Дурдыев Д., 1959в, с. 151). В период правления Митридата II Маргиана прочно входит в состав Парфянского государства, что привело к вытеснению с местного рынка денежных знаков иных династий. При Митридате II и его преемниках в Маргиане, вероятно, возобновляется чеканка монет, но критерии для выделения местных эмиссий еще не разработаны. Свидетельством в пользу этого могут служить хорошо известные драхмы с упоминанием названия этой области, выпуск которых наиболее предпочтительно относить к первой четверти I в. до н. э. (Sellwood D., 1971, р. 80; 1976).

Со времени правления Фраата III (70–57 гг. до н. э.) на парфянских драхмах под изображением лука появляются монограммы — метки монетных дворов (Sellwood D., 1976, р. 11 и сл.). Основываясь на массовых монетных находках, М.Е. Массон (1953а, с. 146) и В.М. Массон (1957а, с. 40) предложили считать знак отличительной чертой маргианского монетного двора[38]. На драхмах этот знак прослеживается с чекана Фраата III до Вардана I (40–45 гг. н. э.)[39]. При Митридате III отмечен выпуск бронзовых монет, с изображением на реверсе головы быка и знака (Sellwood D., 1971, р. 114, тип. 40/18).

Во второй половине I в. до н. э. в Маргиане начинают выпускаться бронзовые монеты со знаком П и изображением традиционного для драхм лучника. Эти монеты близки к драхмам не только по характеру изображений, но и по весу, что дало основание называть их «бронзовыми драхмами». Начало чеканки этих монет точно не установлено, так как почти все имеющиеся экземпляры плохой сохранности, и их точное определение затруднено. Есть основания предполагать, что их выпуск начался еще при Ороде II (57–38 гг. до н. э.). Документально фиксируется их чеканка при Фраате IV и Фраатаке.

Приход к власти династии младших Аршакидов, видимо, сопровождался какими-то изменениями в политическом положении Маргианы. В период правления Артабана II (10–38 гг.) здесь начинается выпуск монет, отличных от общегосударственного стандарта, что, вероятно, является отражением претензий местных правителей на определенную политическую самостоятельность (Пилипко В.Н., 1980а). Их стремление к независимости наивысшего выражения достигло во второй половине I в. н. э., когда на эмиссиях мервского монетного двора появляется имя местного правителя «царь Санабар».

В нумизматической литературе глубоко укрепилось мнение о связи бронзовых монет с легендой «царь Санабар» с драхмами, выпущенными от имени Санабара. Однако последние исследования в этой области позволили доказать, что серебряные монеты выпускались индо-парфянским царем Санабаром, а бронзовые — мервским царем того же имени. Общего у них нет ничего. В это время на многих монетах имеется легенда «царь царей», что отражает претензии мервской династии на «великодержавие». Сближение типов монет мервского монетного двора и общегосударственного чекана в конце существования парфянского царства заставляет думать, что в конце II — начале III в. н. э. самостоятельность мервского монетного двора была несколько ущемлена. Выпуск монет со знаком продолжался и в первые десятилетия господства Сасанидов в Мерве.

В I в. до н. э. — II в. н. э. для денежного обращения Маргианы характерно подавляющее преобладание парфянских монет[40]. В III в. н. э. после падения династии Аршакидов положение меняется. На местный денежный рынок начинают проникать сасанидские монеты, постепенно полностью вытеснившие местный чекан. Помимо сасанидских, в денежном обращении Маргианы используются, правда в очень небольшом количестве, позднекушанские эмиссии (Массон М.Е., 1968, с. 21) (табл. CI).

Эпиграфические находки редки. На ряде памятников были найдены целые и фрагментированные сосуды с надписями (начиная с I в. до н. э.). По характеру букв ранние надписи очень напоминают письмо парфянских документов из Нисы. Надписи эти еще не прочтены.

В целом Маргиана в I тысячелетии до н. э. и первых веках н. э. представляет собой одну из достаточно высокоразвитых областей Средней Азии. Экономика ее, основанная на ирригационном земледелии, переживала в то время период несомненного подъема. Свидетельством его был прогресс ремесла, развитие процесса урбанизации. По всей видимости, Маргиана в одном отношении представляла собой явление уникальное в Средней Азии. Насколько нам известно, ни в одной из областей Средней Азии нет столь явного преобладания одного городского центра, как в Мервском оазисе.

Только, видимо, в конце рассматриваемой эпохи происходит становление ряда мелких городских центров, что, видимо, можно рассматривать в контексте углубления процесса урбанизации. Упадок древней Маргианы начинается в IV в. н. э.

Согласно современным представлениям Согд охватывал долины этих рек, западная граница проходила по пескам, ограничивающим Бухарский оазис, восточная — по предгорьям. Однако высказывалось мнение, что в состав Согда входили и горные области вплоть до Бадахшана (Bernard P., Francfort H.Р., 1978). Согд делился на три района: Самаркандский, Бухарский и Кашкадарьинский. Население всех этих трех районов было этнически однородным и чрезвычайно близким по уровню и характеру культуры. Два района Согда (Самаркандский и Бухарский) располагались в долине р. Зарафшан. Неизвестно, когда река получила это наименование, засвидетельствованное только с XVIII в. Древние греки, появившиеся здесь в ходе завоеваний Александра Македонского, называли ее Политиметом («Высокочтимым»), что служит подтверждением достоверности реконструкции древнего имени реки — Намич (согдийское «славный», «знаменитый») (Лившиц В.А., 1969, с. 61). Свое начало Зарафшан берет из Зарафшанского ледника, принимая в горах воды более 50 горных речек. Выйдя на равнину, Зарафшан уже не принимает притоков, наоборот, интенсивно отдает свои воды для орошения. Ширина долины его — 30–40 км, северная граница ее примыкает к подножью отрогов Нуратинского хребта, южная граничит с адырами Зарафшанского. Большие и малые оросительные каналы, орошающие Самаркандский Согд, берут свое начало в районе выхода реки из гор. Северо-восточнее Самарканда Зарафшан разделяется на два рукава, образующие остров Мианкаль. Длина его 100 км, ширина 12–15 км. Этот остров с древности был самой освоенной человеком частью долины. Границей между Самаркандским и Бухарским Согдом является Хазаринская теснина. После ее пересечения Зарафшан течет к юго-западу и образует конусообразный Бухарский оазис. Не доходя 25 км до Амударьи, Зарафшан теряется в песках (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 19 сл.)

Долина Кашкадарьи расположена между двумя западными отрогами Памиро-Алайской горной системы — Зарафшанским и Гиссарским хребтами.

В верхней ее части, охваченной с востока горами, находится обширный Шахрисябзский оазис, а в нижней, вне горного обрамления, среди степной равнины, сливающейся на западе с пустыней Кызылкумы — другой крупный оазис — Каршинский. Между этими двумя крупными массивами орошенных земель раскинулись степные пространства, в которые вкраплены небольшие участки освоенных еще в древности земель. Лишь вдоль русла реки почти сплошной полосой расположены орошенные земли. Река Кашкадарья образует замкнутый бассейн, питаемый ключевыми водами, ледниками и снегами (Кабанов С.К., 1977, с. 5 сл.)

История изучения. Основным объектом изучения в Согде до недавнего времени оставался Афрасиаб (Якубовский А.Ю., 1940, с. 285–336; Массон М.Е., 1956; Шишкин В.А., 1969а, с. 3 сл.). Первые раскопки здесь начались вскоре после присоединения Самарканда к России, но они были непрофессиональными и не были вкладом в науку. Тогда же было высказано предположение о тождестве Самарканда и Мараканды греческих авторов, описывавших поход Александра Македонского (Шишкин В.А., 1969а, с. 15). Первые научные работы были проведены Н.И. Веселовским, однако они также были незначительными (Шишкин В.А., 1969а, с. 26 сл.). Заложив в течение четырех месяцев более сотни разведочных шурфов, он оставил беглые описания только шести из них.

Значение Афрасиаба для решения больших исторических вопросов по достоинству оценил В.В. Бартольд. Он даже проводил здесь раскопки в 1904 г. Многолетние (1905–1930 гг., с перерывами) раскопки В.Л. Вяткина на Афрасиабе долгое время оставляли его в убеждении о незначительной древности города (Вяткин В.Л., 1927, с. 4). В 30-е годы благодаря энергии И.А. Сухарева при участии Г.В. Григорьева предпринимались разведывательные поездки на памятники в округе Самарканда со сбором материала, фотографированием, глазомерными съемками и картографированием. Обследовались остатки древней стены городской округи — Дивари-Кылмат. Правда, материалов, относящихся к ранним периодам, собрано было немного, и выделить древние памятники не удалось. Важную роль сыграли работы Г.В. Григорьева на городище Тали-Барзу (в 12 км от Самарканда), проведенные в 1936–1939 гг. Время существования древнейшего слоя городища Г.В. Григорьев определил концом первой половины I тысячелетия до н. э. Кроме того, было выделено еще пять слоев, три из которых датировались пределами I тысячелетия до н. э. (Григорьев Г.В., 1940, с. 88–95). Очень скоро выяснилось, что Г.В. Григорьев неправильно датировал ранние слои, однако сам процесс пересмотра датировок сыграл большую роль в понимании характера культуры древнего Согда[55].

В 1940 г. во время археологического наблюдения за строительством Каттакурганского водохранилища был собран значительный материал для археологической карты не исследованной ранее части долины Зарафшана (Шишкин В.А., 1969 а, с. 115 сл.).

С 1945 г. начинается новый этап в изучении городища Афрасиаб и вообще древнего Согда (Шишкин В.А., 1969б). В этом году была создана Самаркандская археологическая база, руководителем которой стал А.И. Тереножкин. Несмотря на крайнюю ограниченность средств, А.И. Тереножкин сумел собрать (главным образом путем зачисток стенок оврагов, промоин и т. д.) большой и разнообразный археологический материал, а также сумел привести его в систему и построить на его основе периодизацию древнего и средневекового Самарканда, вычленив ряд стратиграфических комплексов (Тереножкин А.И., 1947а; 1950б). Некоторые ошибки археологического и исторического характера объяснялись ограниченностью масштабов археологических работ. В частности, не подтвердился его вывод об упадке Самарканда в первые века н. э. Напротив, на это время приходится один из периодов процветания города. Некоторые выводы А.И. Тереножкина были в сущности догадками, не подкрепленными имевшимся в то время материалом: например, вывод о значительных размерах раннего города (219 га). Только после раскопок 1974–1977 гг. этот вопрос был решен окончательно. В 1950 г. появилась статья М.Е. Массона, посвященная периодизации истории Самарканда (Массон М.Е., 1950а). Подвергая критике ряд положений А.И. Тереножкина, автор в то же время высказал убеждение в глубокой древности города и обратил внимание на существование стены городской округи (Дивари Кундалянг). М.Е. Массон сопоставил ее с упомянутой античными авторами, описывавшими поход Александра Македонского, внешней стеной Мараканды длиной 70 стадиев.

В 1958 г. была организована Афрасиабская археологическая экспедиция (руководители: 1958–1966 гг. — В.А. Шишкин, 1967–1970 гг. — Я.Г. Гулямов, с 1971 г. — Ш. Ташходжаев, с 1977 г. — Г.В. Шишкина). На первых порах сказались трудности изучения городища древнего Самарканда. Нарушенность (вплоть до полного уничтожения) ранних слоев в процессе интенсивной городской жизни привела к скептицизму относительно ранних дат становления города и его первоначальных размеров (Шишкин В.А., 1961), а ошибочная интерпретация фортификационных сооружений давала повод сомневаться в определении поселения первых веков до н. э. на Афрасиабе как города (Пачос М.К., 1966). Только в 70-е годы новые обширные материалы подтвердили сформулированную еще в 40-е годы гипотезу А.И. Тереножкина. Археологические исследования 70-х годов привели к открытию на Афрасиабе древнейшего поселения — предшественника города Самарканда, ранних укреплений его, большого вещественного материала, охватывающего всю древнюю эпоху существования города (Афрасиаб, вып. II; Афрасиаб, вып. III; К исторической топографии…).

Начиная с 50-х годов проводились археологические исследования и в различных районах Самаркандского Согда. В частности, исследовалось Кулдортепе (в 35 км на юго-восток от Самарканда). Здесь были обнаружены находки раннего времени, перемещенные в средневековые слои. Б.Я. Ставиский датирует их первыми веками н. э. (Ставиский Б.Я., 1960), хотя, несомненно, что среди них есть вещи и последних веков до н. э. Исследования разведывательных отрядов Афрасиабской экспедиции (начиная о 1958 г.) дали больше материалов для истории средневекового Согда, чем древнего. Тем не менее, в разных частях долины выявлено значительное число пунктов, обжитых в последние века до н. э. — первые века н. э. В эти же годы проводились исследования и ирригационной системы Согда (Мухамеджанов А.Р., 1975).

История изучения южного, Кашкадарьинского, Согда еще короче, чем история изучения Самаркандского. До революции он почти не привлекал к себе внимания археологов и историков, что в значительной мере объясняется тем, что он входил в состав Бухарского ханства (Кабанов С.К., 1977, с. 7, сл.). Многочисленные руины только иногда отмечались проезжавшими по служебным делам чиновниками и специалистами. В первые годы после установления Советской власти этот район также почти не был затронут археологическими раскопками. Первые археологические разведки здесь были осуществлены в 1946–1948 гг. С.К. Кабановым, А.И. Тереножкиным и Л.И. Альбаумом (Кабанов С.К., 1977, с. 8). В дальнейшем археологические работы здесь проводились в связи со строительством Иски-Ангорского канала и Чимкурганского водохранилища (Кабанов С.К., 1957; 1959б). Особенно активно стали проводиться археологические работы в Кашкадарье начиная с 1960-х годов. Здесь в 1965–1966 гг. работала Кешская археолого-топографическая экспедиция ТашГУ под руководством М.Е. Массона, проводившая главным образом разведки (Массон М.Е., 1973в), активно изучались сельские поселения (Кабанов С.К., 1977; 1981), крупные города исследовались Кашкадарьинской экспедицией Института археологии АН Узбекской ССР под руководством Р.Х. Сулейманова. Особенно активно изучается крупнейшее городище южного Согда — Еркурган, где раскапываются храм, квартал ремесленников-керамистов, укрепления. На основе работ этого отряда была создана стратиграфическая шкала керамических материалов Кашкадарьинского Согда (Исамиддинов М.Х., 1978; 1979).

Также в общем сравнительно коротка история изучения и Бухарского Согда. Первые сообщения о памятниках Бухарского оазиса относятся еще к первой половине XIX в. После 1868 г., когда бухарский эмир был вынужден признать себя вассалом России, территория оазиса стала более доступна для исследователей, но и тогда для изучения памятников рассматриваемой эпохи практически ничего не было сделано. Единственными исключениями, пожалуй, были работы военного топографа Н.Ф. Ситняковского и Л.А. Зимина. Н.Ф. Ситняковский дал ценное описание ирригационной системы оазиса, изучавшего остатки стены Кампирдивал (Кампирак), окружавшей в древности оазис, и произведшего небольшие по масштабам раскопки в ряде мест (подробнее см.: Шишкин В.А., 1963, с. 13, сл.). Л.А. Зимин в 1913–1915 гг. совершил несколько рекогносцировочных поездок по Бухарскому оазису, главным образом по восточным и западным окраинам (Шишкин В.А., 1963, с. 15).

Первой значительной работой советских археологов в оазисе была разведочная экспедиция Государственного Эрмитажа и Узкомстариса под руководством А.Ю. Якубовского в 1934 г. (Якубовский А.Ю., 1940). Для рассматриваемой в данном томе исторической эпохи, впрочем, экспедиция сделала сравнительно немного (Шишкин В.А., 1963, с. 10). Исследование стены Кампирдивал в 1934–1935 гг. проводил В.А. Шишкин. Им тогда же был открыт ряд памятников, в том числе и ныне знаменитый — Варахша (Шишкин В.А., 1963, с. 16). Несколько позднее было проведено разведочное обследование ряда памятников античного времени к западу от Варахши — Баштепинская группа памятников (Шишкин В.А., 1956; 1963, с. 139 сл.; Жуков В.Д., 1956а), а также начаты раскопки на Варахше (Шишкин В.А., 1963).

После Великой Отечественной войны возобновилось исследование Варахши, продолжавшееся до 1954 г. (Шишкин В.А., 1963), проводились раскопки на ряде памятников, таких, как Кызылкыр (Нильсен В.А., 1959). Очень важную роль сыграли исследования древней ирригационной сети оазиса (Мухамеджанов А.Р., 1978). Одновременно проводились раскопки на ряде античных памятников Бухарского оазиса. Особенно важную роль сыграли стратиграфические раскопки на городище Ромиш (Сулейманов Р.Х., Ураков Б., 1977; Ураков Б., 1982), позволившие создать стратиграфическую шкалу керамики Бухарского оазиса. Для исследования кочевников, обитавших на окраинах Бухарского оазиса, много сделано О.В. Обельченко (Обельченко О.В., 1956).

Основой хронологии и периодизации культуры Самаркандского Согда служит схема, разработанная А.И. Тереножкиным в 40-е годы и опубликованная в 1950 г. (Тереножкин А.И., 1950). Относительная хронология сложилась в результате наблюдений над стратиграфией Афрасиаба, абсолютные даты определялись с помощью сопоставления с иными комплексами (чаще всего территориально удаленными). Относительная хронология слоев, предложенная А.И. Тереножкиным, в сущности с того времени не изменилась. Абсолютная хронология уточнялась по мере накопления материалов (как с Афрасиаба, так иных, привлекаемых для сравнения). Особенно важным было изучение наконечников стрел, датируемых комплексами скифо-сарматского мира. Гораздо более серьезным модификациям должна быть подвергнута та часть периодизации, которая связана с историческими, культурными и этническими изменениями в Согде. И схему А.И. Тереножкина и последующие попытки ее исправить (Кабанов С.К., 1969, с. 194) вряд ли можно признать удачными. Из этой схемы можно взять определение только некоторых периодов («эллинистический», например), в то же время определение других периодов оказывается (в свете новых материалов) либо сомнительным (например, «древнесогдийский» — VI–IV вв. до н. э. или «позднесогдийский» — V–VII вв. н. э.), либо вообще неоправданным (например, «кангюй-кушанский»).

* Объекты самой первой стадии железного века еще не выявлены, но поскольку их наличие более чем вероятно, то для них в схеме оставлено свободное место.

** Результаты самых последних работ заставляют думать, что, возможно, и на территории Афрасиаба в это время уже возникло поселение. См.: Туребеков М., 1981.

На современном уровне наших знаний, видимо, более обоснованной будет периодизация, независимая от исторических интерпретаций, но способная облегчить объективное раскрытие смысла исторических процессов.

Сравнительно недавно была разработана (на базе главным образом изучения керамики из стратиграфических шурфов) стратиграфическая колонка для Бухарского Согда (Ураков Б., 1982)[56].

Также совсем недавно была составлена стратиграфическая шкала для Южного Согда (Исамеддинов М.Х., 1978; 1979), основанная на материалах Еркургана. Эта шкала достаточно точно отражает состояние разработанной проблемы. Ее автор отказывается от точных хронологических определений первых (Ер I–III), отмечая только, что грань между периодами Ер II и Ер III приходится на IV в. до н. э. Кроме того, им отмечается невозможность в настоящее время четко определить границы внутри позднеантичного периода (период Ер VI, комплексы В, Г и Д).

Письменные источники. Письменные источники, описывающие историю Согдианы, в общем очень немногочисленны и хронологически распределены очень неравномерно. Основную массу сведений сообщают античные (древнегреческие и латинские) авторы, но в то же время определенная информация содержится в письменных (литературных и документальных) источниках, выполненных на различных иранских языках, китайских и в так называемых старых согдийских письмах. Согд упоминается несколько раз в Авесте («Видевдате», в «Михр-Яште») (Подробнее см.: Гафуров Б.Г., 1972, с. 42, сл.). Говорится о Согде (обычно только в перечислениях наряду с другими народами) в ряде древнеперсидских клинописных надписей (Бехистунской, «антидэвовской», ряде строительных) (Дандамаев М.А., 1963; ИТН, т. I, с. 200, сл.). Затем Согд на ряд веков исчезает из иранских письменных источников и упоминается вновь только в надписях сасанидского царя Шапура I 262 г. н. э. на «Каабе Зороастра» (Луконин В.Г., 1967, с. 16; 1969а, с. 30–31).

Более информативны античные источники, но и их информация крайне неравномерно распределена во времени. Согд и согдийцы эпохи вхождения в состав государства Ахеменидов упоминаются практически только Геродотом, да и то обычно в различного рода перечислениях (в рассказе о податных округах государства, о составе армии в период греко-персидских войн) (ИТН, т. I, с. 200, сл.).

Очень обширная информация о Согде содержится в греческих и латинских источниках, описывающих завоевания Александра Македонского. Несмотря на то что до нас не дошло ни одного произведения авторов, современников описываемых событий (о сложении и развитии античной традиции об Александре Македонском см.: Маринович Л.П., 1982), все же античная традиция (Арриан, Диодор, Курций Руф, Юстин, Плутарх) передает массу сведений о Согде того времени. Помимо рассказов о военных действиях, в сочинениях античных авторов содержатся указания на многие города и сельские населенные пункты, системы их укреплений, на характер хозяйства, быта и т. д. К сожалению, сведения этой традиции проанализированы еще недостаточно. Можно указать только на некоторые работы, в которых детально исследуется традиция, например о Самарканде (Пьянков И.В., 1972). В то же время на ряд очень важных вопросов не получено еще однозначного ответа. Так, например, до сего времени существуют различные решения относительно локализации таких областей Согдианы, как Ксениппа и Наутака. При общем согласии в том, что обе эти области располагаются в долине р. Кашкадарьи, исследователи расходятся в точной локализации. Так, С.К. Кабанов помещает Наутаку в районе Кеша (современный Шахрисябз), Ксениппу — в районе современного Карши (Кабанов С.К., 1977, с. 87, 88), М.Е. Массон же придерживается противоположной точки зрения (Массон М.Е., 1973). Определенная информация о Согдиане имеется также у ряда античных географов: Страбона, Плиния Старшего и Птолемея. Однако их информация очень кратка; а у последнего автора очень сложна в интерпретации (Ronca I).

Некоторые сведения о Согдиане имеются у китайских авторов (Бичурин Н.Я., 1950), хотя и здесь также существует несколько не до конца решенных сложных вопросов. Так, например, С.К. Кабанов считает, что упоминаемая китайскими авторами область Нашеболо должна соответствовать Каршинскому оазису, а главный город ее Боло отождествляет с городищем Еркурган (Кабанов С.К., 1971, с. 114), в то время как Б.И. Маршак решительно оспаривает это утверждение (Маршак Б.И., 1971, с. 64). Для самого конца рассматриваемого периода некоторые данные (хотя и сложные в интерпретации) имеются в армянских источниках (Тревер К.В., 1954). Наконец, важным источником могут служить и так называемые согдийские старые письма. Эти документы, происходящие из Восточного Туркестана, характеризуют жизнь согдийской колонии, расположенной здесь. Я. Харматта недавно доказал, что их необходимо датировать не началом IV в. н. э. (как это считалось ранее), а концом II в. н. э. (Harmatta J., 1979).

Поселения (классификация, топография, планировка). Характер городских и сельских поселений Согда выявлен еще недостаточно. Это объясняется как многослойностью ряда крупных населенных пунктов (что, во-первых, затрудняет широкие по масштабам раскопки, а, во-вторых, приводит к тому, что при позднем строительстве разрушались здания более раннего времени, как это, например, произошло на Афрасиабе), так и сравнительно небольшим еще масштабом раскопок (табл. CXXIV).

В настоящее время хуже всего изучены остатки поселений первой половины I тысячелетия до н. э. В это время, видимо, уже возникло поселение на Афрасиабе, хотя размеры его неизвестны (Туребеков М., 1979а), на южной окраине Самарканда (Лолазор) (К исторической топографии…, с. 7, сл.), Курганча I (Самаркандский Согд), существовало поселение и на месте городища Еркурган (Кашкадарьинский Согд). К сожалению, раскопки пока дали очень ограниченный материал для суждения об этих поселениях. На Афрасиабе выявлены в ряде мест слои этого времени, остатки системы водоснабжения и остатки укреплений на северном участке городской стены (Филанович М.И., 1969, с. 210). Эти укрепления представляли собой глинобитный вал. На поселении Лолазор обнаружены остатки системы ирригационных каналов, следы керамического и бронзолитейного производства, каменные орудия труда (К исторической топографии…).

Несколько обильнее материал для суждения о поселениях середины I тысячелетия до н. э. (VI–IV вв. до н. э.). Наличие поселений фиксируется во многих местах. Верхний рубеж этого периода совпадает со временем похода Александра Македонского, и поэтому для суждения о населенных пунктах Согдианы этого времени могут быть привлечены не только археологические, но и письменные источники. Данные, извлекаемые из этих источников, говорят о многочисленности населенных пунктов и их различном характере.

В Согде VI–IV вв. до н. э. существовало два крупных городских центра (городища Афрасиаб и Еркурган). Хотя слои раннего времени на Афрасиабе сильно разрушены, все же наличие их практически на всей территории городища представляется несомненным. Можно думать, что в VI–IV вв. до н. э. была обжита вся территория Афрасиаба и город занимал огромную территорию — 219 га. Вполне возможным является предположение, что город возник в результате своеобразного «синойкизма», когда сознательно в единое место были сселены жители ряда поселений. Возникновение единого центра на такой огромной территории в течение исторически короткого срока больше согласуется с теорией «синойкизма», чем с представлением о постепенном развитии городского поселения из небольшого населенного пункта. Город имеет укрепления. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что городская цитадель — очень небольших размеров (0,5 га). Засвидетельствованы остатки керамического ремесла, ткачества, система водоемов и т. п. (Немцева Н.Б., 1969; Филанович М.И., 1969).

На городище Еркурган в VI–IV вв. до н. э. городская территория была заключена внутри «первого» обвода стен. Город занимал территорию 34 га (Массон М.Е., 1973в, с. 11–12; Сулейманов Р.Х., Туребеков М., 1978; 1981а, б). Новые археологические работы показали, что город в это время не имел цитадели, она возникла позднее (Туребеков М., 1982).

На территории Согда засвидетельствовано некоторое количество мелких населенных пунктов. В Самаркандском Согде это уже упомянутое поселение Лолазор, которое, возникнув на предыдущей стадии, продолжало существовать и в рассматриваемое время (К исторической топографии…). На территории Кашкадарьинского Согда поселения зафиксированы в зоне Чимкурганского водохранилища (Усманова З.И., Дресвянская Г.Я., 1974; Ртвеладзе Э.В., 1981), в районе Яккобага Курганча I и II (Ртвеладзе Э.В., 1981, с. 95), Караултепе у пос. Каунчип (АО 1976 г., с. 529). К сожалению, об этих поселениях сейчас сказать ничего определенного нельзя, кроме того, что они различались по своим размерам (Чимкурганское — самое крупное). В Бухарском Согде поселения этого времени зафиксированы также в ряде мест: на территории Бухары (Ахраров И., Усманова З.И., 1978), Варахши, на Кузмантепе, Кумрабад I и II. Представить характер сельского поселения, однако, можно только на основании одного памятника — Чордара, представляющего собой, видимо, усадьбу (размером 40–20 м). Сохранившаяся высота стен 8–9 м. В юго-западном углу комплекса находится здание, состоящее из трех помещений, соединенных сводчатыми проходами.

Следующий период, охватывающий время от конца IV в. до н. э. по I в. до н. э. включительно, представлен рядом памятников, однако (как и для предыдущего периода) материала слишком мало, чтобы составить ясное представление о характере поселений этого времени. Продолжалась жизнь на Афрасиабе. В это время в очередной раз перестраиваются городские укрепления. Видимо, в течение этого периода строится стена, окружающая городской пригород (К исторической топографии…, с. 121 и сл.). Не происходило серьезных изменений в структуре г. Еркурган. Он оставался в пределах ранней городской стены, хотя эта стена и перестраивается. Существует городское поселение на месте Китаба (древнего Кеша) (Крашенинникова Н.И., 1968), хотя, видимо, своего расцвета и максимальных размеров (до 15 га) город достигает в первые века н. э. (Кабанов С.К., 1962). Насколько можно судить по имеющимся материалам, в это время возникает единственный крупный городской центр, остатки которого представлены городищем Калаи-Захоки-Марон. Время его возникновения, как показывают археологические материалы, II–I вв. до н. э. (Туребеков М., 1979а; 1981а). Город имел очень своеобразную планировку: в центре располагалась мощная, квадратная в плане цитадель (60×60 м). Вокруг цитадели концентрически расположены три ряда стен. Размеры территории, охваченной первой стеной, 210×210 м; второй — 350×350 м; третьей — 1500×1500 м. К сожалению, еще не выявлен характер застройки внутри этого пространства. Если же будет установлено, что городская застройка занимает все окруженное стенами пространство, то придется признать, что этот город по территории был крупнейшим в Согде (225 га), превосходя как Еркурган, так и Афрасиаб.

Довольно значительное число сельских населенных пунктов, возникновение которых приходится на эллинистический период, зафиксировано в Бухарском оазисе. В первую очередь это Баштепинская группа памятников (Шишкин В.А., 1956, с. 163 и сл.; 1963, с. 139 и сл.; Жуков В.Д., 1956а, с. 172 и сл.; Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 27 и сл.). В нее входят поселения Яккатал (Безымянное I), Баштепе, Актепе I–II, Уртатепе I–II, Кошкыр I–II (Талисурх), Чектепе I–II (Безымянное II) и еще более 10. Насколько можно судить по имеющимся материалам (раскопки пока проводились в очень ограниченных масштабах), все эти сельские поселения условно можно разделить на два варианта. Первый вариант характеризуется следующими особенностями: остатки поселения представляют собой довольно высокий бугор (Биштепе и Чектепе 8 м, Аяктепе 8,5 м), обычно квадратный в плане (Чектепе 25×25 м, Баштепе 55×55 м, Аяктепе 64×64 м). На тех немногих памятниках, на которых проводились хотя бы небольшие по масштабам раскопки, выявлена следующая картина (Аяктепе II): этот бугор представляет собой остатки мощного сооружения, воздвигнутого на глинобитной платформе высотой 4,5 м. Сооружение состоит из двух частей: монументального здания (22×14 м) и прямоугольного двора, окруженного хозяйственными постройками (Жуков В.Д., 1956а). Отличия второго варианта от первого заключаются в том, что в данном случае вокруг центрального бугра располагаются малые, которые предположительно определяются как остатки жилищ крестьян.

Возможно, что в это время возникает еще одна группа поселений в западной части Бухарского оазиса — Кызылкырская (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 77 и сл.). Здесь под слоями первых веков н. э. фиксируются слои первых веков до н. э. Однако ничего определенного о характере ранних поселений сказать еще нельзя, хотя исследователи, обследовавшие их (Шишкин В.А., 1963, с. 17, 145; Нильсен В.А., 1959, с. 145), утверждают, что в принципе ситуация здесь такая же, как и в Баштепинской группе памятников. В центральной части Бухарского оазиса слои этого времени зафиксированы на ряде памятников, в частности на Варахше (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 87; Шишкин В.А., 1963).

В первые века н. э. (вплоть до V в. н. э.) отмечается дальнейший рост числа населенных пунктов Согда, хотя (как и для предыдущих периодов) степень изученности их еще недостаточна. В Самаркандском Согде продолжалось развитие Самарканда (городище Афрасиаб). На этот период падает очередная перестройка стен, зафиксированная на северном участке (около рубежа н. э.) (Туребеков М., 1981а, с. 16)[57]. Типологически населенные пункты Самаркандского Согда этого времени могут быть расчленены на следующие варианты (хотя, вполне возможно, что сами эти населенные пункты и соответственно типология восходят еще к предыдущему периоду): 1) города и городки прямоугольные в плане, укрепленные, имеющие значительную по размерам цитадель (Кулдортепе); 2) город, имеющий ядро (полностью повторяющее по планировке предыдущий вариант) и обширное поселение вокруг него, также укрепленное (Кургантепе Санчкульское); 3) город имеет прямоугольный план, укреплен стенами, внутри этого прямоугольника располагается малый прямоугольник, также укрепленный стенами, и с цитаделью (Дурмонтепе); 4) город с большой цитаделью и, видимо, аморфным по абрису плана поселением (Кумышкент в Мианкале, Актепе Булунгурское).

В конце периода появляется новый тип населенного пункта — замок с обширным двором и донжоном.

В Бухарском Согде продолжалась жизнь на поселении, существовавшем на месте Бухары. Поселение было неукрепленным, размеры его не устанавливаются (Туребеков М., 1981а, с. 11). Археологические работы последних лет установили, что в III–IV вв. н. э. отмечается строительство нескольких крепостей вдоль границ Бухарского оазиса. К их числу, в частности, относится Шахривайрон. Ядром ее является цитадель (размер 50×40 м), вокруг нее возведено два обвода стен (I стена 70×60 м, II — 125×110 м)[58] (Туребеков М., 1981а, с. 12). В это же время создается крепость Караултепе, имеющая Г-образную планировку. Она обведена стеной со всех сторон, кроме южной, где протекает р. Зарафшан. К данному периоду относится и основная масса известных сейчас сельских населенных пунктов: Баштепинская группа памятников (верхние слои ее поселений), Кызылкырская группа (Кызылкыр I, II, Сеталк I, II, Нортепе и др.), Ромиш (Ураков Б., 1982). Сельские поселения в Бухарском Согде известны в двух вариантах. Первый вариант представляет собой небольшое неукрепленное поселение, сохранившееся в виде почти незаметных холмиков (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 77), второй — укрепленные поселения, сохранившиеся в виде плоских бугров, чаще прямоугольной или овальной формы, их размеры в среднем 50×50 м до 80×80 м, высота от 3–4 м до 6-10 м. Они, насколько можно судить, состоят из небольших крепостей на высоком глинобитном основании и больших домов, окруженных мощными глинобитными стенами и с привратным сооружением в углу (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 77).

В Кашкадарьинском Согде жизнь продолжалась на большинстве возникших ранее поселений, появляется и значительное число новых, особенно, возможно, к концу периода — в III–IV вв. н. э. (Кабанов С.К., 1977; 1981). На основании главным образом рекогносцировочных обследований предложена следующая типологическая схема населенных пунктов этой части Согда: а) поселения крупных размеров с укрепленной цитаделью в центре и несколькими рядами стен. Наиболее типичный пример такого поселения Калаи-Захоки-Марон (Кабанов С.К., 1977, с. 93). К этому типу относится более 20 населенных пунктов. В эту группу может быть включен и Еркурган, хотя он имеет и некоторые особенности. Здесь в I в. н. э. создается цитадель, а в IV в. н. э. — внешняя оборонительная стена (общей длиной 4,7 км), что является свидетельством бурного роста города в первые века н. э. (Туребеков М., 1981а, с. 8); б) поселения значительных размеров, прямоугольные в плане, с цитаделью в одном из углов. Типичным примером такого поселения является Мудинтепе (Кабанов С.К., 1977, с. 93); в) поселения прямоугольные или квадратные в плане без следов каких-либо особых (типа цитадели) укреплений. Подобного рода населенные пункты встречались еще в середине I тысячелетия до н. э. (Тастепе), но более характерны для III–IV вв. н. э. (Пирматбабатепе, Учтепе, Коштепе-2); г) небольшие округлые в плане бугры — развалины отдельно стоящих маленьких зданий (Кабанов С.К., 1971, с. 94); д) в III–IV вв. н. э. появляются поселения, которые С.К. Кабанов называет «двухъярусными», т. е. состоящими из центрального бугра и ряда более низких бугров, окружающих его (Палвантепе, Тешиктепе). Подобного типа поселения начали возникать в III–V вв. н. э., но наиболее характерными они становятся для V–VII вв. (Кабанов С.К., 1977, с. 94). На основании аналогии с другими районами Средней Азии, где подобного рода памятники раскапывались, можно высказать предположение, что населенные пункты этого типа — первые примеры замков с окружающими их поселениями крестьян.

Фортификация. Только раскопки самого последнего времени выявили хотя бы самые основные черты истории фортификации Согда (Туребеков М., 1981а) (табл. CXXV–CXXVII).

Древнейшие укрепления в Согде зафиксированы на Афрасиабе, где в конце VIII или в VII в. до н. э. строится оборонительный вал. Сохранившаяся высота его 3 м, он выполнен из комков глины. Возводился он вдоль обрыва, местами производилась подтеска холмов. Несмотря на примитивность системы укреплений, поражают ее масштабы. Для периода VI–IV вв. до н. э. наличие укреплений зафиксировано на двух городских центрах: Афрасиабе и Еркургане. В строительстве укреплений этого времени используется как пахса, так и сырцовый кирпич. На городище Еркурган выявлена конструкция внутренней городской стены этого времени. Ее сохранившаяся высота 7,15 м, толщина в верхней части 1,15 м, в нижней — более 3 м. Стена сложена из сырцовых кирпичей (48–54×32-36×10–15 см). В стене было трое ворот. Судя по микрорельефу, перед стеной располагался ров (Сулейманов Р.Х., Туребеков М., 1978). На Афрасиабе к VI–IV вв. до н. э. относится первая стена, возведенная непосредственно над валом. Стена имеет первоначальную толщину 6 м, выполнена она из сырцового кирпича (50–56×24-29×8–9 см)[59]. Стена трижды ремонтировалась: первоначально была усилена снаружи сырцовой кладкой (кирпич размером 50–56×25-28×10–12 см) толщиной 0,5 м, затем — изнутри пахсой (толщина «подушки» 0,5 м), наконец, еще раз изнутри — пахсовой кладкой толщиной 3 м. Предполагается, что стена, созданная в VI в. до н. э., существовала только на отдельных участках, укрепления вдоль обрывов рек Сиаб и Оби-Машад не были нужны. Можно предполагать, что в то время когда был произведен второй ремонт (V в. до н. э.), был возведен впервые северный участок стены, а в период третьего ремонта (IV в. до н. э.) впервые создаются укрепления на восточном фасе. Вполне возможно, что в VI в. до н. э. впервые создается и городская цитадель. Характерной особенностью укреплений этого периода является массивность стен, отсутствие внутристенных галерей и башен. Согласно существующей типологии укреплений Средней Азии середины I тысячелетия до н. э. (Сабиров К.С., 1979), все фортификационные системы делятся на развитые, специализированные и упрощенные. Видимо, укрепления Афрасиаба и Еркургана можно отнести к последней категории.

Следующий период развития фортификации Согда охватывает время с конца IV в. до н. э. по I в. до н. э. В это время прослеживаются значительные изменения во всех элементах фортификации, отчасти они являются следствием влияний эллинистических систем фортификации. Для конструкций стен (в наиболее развитых фортификационных системах) характерны высокие стилобаты, внутристенные коридоры. Внутристенная стрелковая галерея имеет обычно плоские деревянные перекрытия, бойницы — стреловидные. На внешних гранях стен появляются пилястры, верхняя поверхность их оборудуется как стрелковая площадка. В это время впервые начинают строиться башни прямоугольные в плане. Обычно нижняя часть башни монолитная, внутренние помещения присутствуют только в верхней части. В кладках используется только квадратный кирпич.

Очень яркий пример укреплений этого типа дает Афрасиаб, где (участок Р-27) выявлена следующая картина: ранняя (VI–IV вв. до н. э.) стена благодаря подсыпкам снаружи и изнутри была превращена в платформу высотой 5 м и шириной 10 м. На этой платформе была построена стена толщиной 7 м с внутристенным коридором (ширина 2 м), пилястрами и прямоугольными (12×5 м) башнями и боевыми площадками (2,3×2 м). Наружная стена коридора прорезана стреловидными бойницами (1,15-1,25×0,10-0,16 м). В нижней части башен внутрибашенное помещение отсутствует. При строительстве укреплений использовался квадратный сырцовый кирпич (34–36×34-36×14–16 см). Археологические наблюдения показали, что эти укрепления были созданы в III–II вв. до н. э. по всему периметру городских стен. В некоторых местах эта стена ремонтировалась (на протяжении этого периода).

В Еркургане внутренняя городская стена, возведенная в предшествующий период, первоначально (III в. до н. э.) только ремонтируется — к ней снаружи пристраивается пахсовая кладка толщиной 2 м (Сулейманов Р.Х., Туребеков М., 1978, с. 62). Решительная перестройка с применением новых принципов приходится только на II в. до н. э. В это время ранние кладки перекрывает новая кладка из пахсы и сырцового кирпича прямоугольного (48–52×30-36×10–12 см) и квадратного (32–42×32-42×10–12 см) форматов. Толщина стены достигает Им, высота не менее 10 м. Стена (видимо, впервые) фланкирована почти прямоугольными (12×2 м) башнями через каждые 21,5 м. Таким образом, Еркурган воспринял новые принципы фортификации только частично (Сулейманов Р.Х., Туребеков М., 1978, с. 64).

Наконец, имеются примеры городских укреплений, хотя и возведенных в это время, но построенных в соответствии с принципами предшествующего времени. Такова ситуация в Калаи-Захоки-Марон, где все три стены возведены в период II–I вв. до н. э. Первая (внутренняя) стена выполнена из пахсы (высота рядов 1,1–1,6 м), толщина ее 10 м, прослежен закругленный угол. Вторая стена также выполнена из пахсы (толщина 9,5 м), третья стена — также пахсовая, имеет толщину до 11 м (Туребеков М., 1979а).

Следующий период в развитии фортификации Согда охватывает время с I в. до н. э. — по IV в. н. э. Судя по немногим материалам, полученным при исследовании Афрасиаба и Еркургана I в. до н. э. — I в. н. э., здесь происходят главным образом ремонтные перестройки, хотя в Еркургане, например, в I в. н. э. строится цитадель. Ее стены выполнены из пахсы. Она усилена прямоугольными башнями (12×1 м), также пахсовыми. Длина куртины 8 м. Толщина стены у основания 2,5 м, она прорезана бойницами через каждый метр.

В это же время создаются укрепления Варахши (Кабанов С.К., 1959а; Шишкин В.А., 1963, с. 107–111) — Здесь при раскопках была обнаружена угловая башня, сложенная из сырцового кирпича (37–41×37-41×10 см). В плане башня представляет полуовал, примкнувший к скошенному (точнее, закругленному) углу городской стены. Размеры внутреннего помещения башни: по продольной оси (с юго-востока на северо-запад) 4,5 м, поперечник 4,95 м. Толщина стен 1,8–1,9 м, сохранились они на высоту 2,6 м. Стены прорезаны бойницами. Снаружи эти бойницы расположены в шахматном порядке как бы в два яруса, изнутри они все находятся на одной высоте — приблизительно на уровне груди человека, стоящего на полу помещения. Высота их внутри 38–40 см, снаружи 75–80 см, при ширине 20–22 см. Бойницы стреловидной формы. По обе стороны от башни вскрыты небольшие отрезки стен, толщина их 1,9–2,05 см. Стены, как и башня, снабжены стреловидными бойницами.

Большие фортификационные работы по всему Согду производились в период III–IV вв. н. э. В Еркургане полностью перестраивается внутренняя стена. По обе стороны прежней стены производится засыпка грунта слоем 1,5–2 м. Эта засыпка вместе с остатками ранней стены служит основанием для пахсовой платформы высотой более 8 м, при толщине у основания 22 м. На платформе сооружена крепостная стена толщиной 5,5 м с внутристенным коридором (шириной 2,5 м) и полукруглыми (8,6×6 м) башнями, расстояние между которыми 27 м. Против одной из башен вскрыт примыкающий изнутри к крепостной стене каземат. В кладках использован сырцовай кирпич (45–49×45-46×9-12 см). Коридор и каземат были перекрыты сводом из трапециевидных сырцовых кирпичей размерами 45–46×25-31×8-10 см (Сулейманов Р.Х., Туребеков М., 1978, с. 64). К этому же времени относится и строительство внешней оборонительной стены Еркургана. Стена выполнена из пахсы. Высота их рядов 1,2–1,5 м, толщина стены 9 м. Стена фланкирована полукруглыми (8×6 м) башнями, расположенными через 60 м. Стена и башня имеют у основания выступ шириной 1,2 м и высотой 1 м. Наличие внутристенной галереи не установлено, так как сохранилась только цокольная часть стены (Сулейманов Р.Х., Туребеков М., 1978, с. 65).

В III–IV вв. н. э. создаются первоначальные укрепления поселения Кафиртепе (на западной окраине г. Карши). Ранняя стена выполнена из пахсы, в верхней части она имеет толщину 7 м, в толще стены выявлен внутристенный коридор шириной 3,25 м.

В это же время активно укрепляются поселения Бухарского Согда. В частности, именно тогда возникает система крепостей вдоль границы оазиса. К числу этих крепостей относится Шахривайрон, состоящая из прямоугольной цитадели и трех концентрических рядов стен. К периоду III–IV вв. н. э. относится пространство внутри двух внутренних стен. Исследования конструкций ранних стен не производилось. Укрепления Караултепе состоят из цитадели и внешней стены. Исследовались только укрепления цитадели, которая имеет 16 башен (прямоугольных в плане) размерами 6,5×5,5 м, длина куртины 5 м. Стена и башни выложены из сырцовых кирпичей (22–24×22-24×9-12 см) с промежуточными слоями пахсы.

На Афрасиабе в это время проводились только ремонтные работы. В целом для этого периода характерно постепенное возрождение древних фортификационных традиций (вновь появляются стены без внутристенных стрелковых галерей и площадок по верху стены, исчезают пилястры), хотя достаточно широко используются и приемы, характерные для эллинистического периода (прямоугольные башни и квадратный кирпич-сырец). Появляются полукруглые в плане башни. Широко применяется возведение стилобатов под стены и башни. Входы в укрепления обычно защищены башнями. Укрепления цитаделей отличаются наличием прямоугольных башен. Появляются сводчатые перекрытия внутристенных коридоров и казематов. В строительстве используется пахса и квадратный формат кирпича, хотя уже появляются трапециевидные и прямоугольные кирпичи.

Застройка. Для суждения о типах построек, существовавших в древнем Согде, материала еще очень мало. В частности, в настоящее время имеются примеры отдельных типов сооружений (сельское и городское жилище, храм, дворец и т. п.), но их так мало, что нельзя ни наметить их эволюцию, ни (в большинстве случаев) выявить функциональные или локальные варианты (табл. CXXVIII, CXXIX).

Сельские жилища Самаркандского Согда практически совершенно неизвестны. Некоторые материалы получены только для двух других районов Согдианы. В Бухарском Согде выявляется наличие по меньшей мере двух вариантов сельского жилища. В ходе Исследования Кызылкырской группы памятников были обнаружены две полуземлянки (условное название Кызылкыр II — дом 2 и дом 3). Размеры одной из них: длина 7,3 м, ширина 5 м, сохранившаяся глубина 0,7 м, второй — 7,8 м, 4,6 м, 0,5 м соответственно. Вход одной из землянок ориентирован на юг, второй — на восток. Жилища, судя по остаткам столбов и штукатурки, имели каркасную конструкцию: стены их, сплетенные из ветвей и жердей, были обмазаны глиной, а кровля покрыта камышом. Перед жилищами находились врытые в землю очаги и хозяйственные ямы (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 77 и сл). Высказывалось (кажущееся справедливым) предположение, что характер жилища определяется особенностями экономической деятельности жителей данного района: сочетание придомного скотоводческого хозяйства (в небольших масштабах) с сезонным земледелием, имеющим передвижной характер и приспособленным к гидрографическим условиям низовьев Вабиенгадарьи (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 79).

В районах, где орошаемое земледелие базировалось на ирригационных системах, существовали более монументальные варианты сельских жилищ. В Бухарском Согде такие жилища изучались, в частности, при раскопках поселения Кызылкыр I. Здание было возведено на глинобитном стилобате, оно было квадратным в плане, состояло из шести комнат, было обведено толстой глинобитной стеной (толщина наружных стен 2,4 м, внутренних — 2,2 м). Вход в дом находился с южной стороны, там имелось привратное сооружение (7,5×4,5 м). Основная часть здания состояла из большого (9×9 м) зала, окруженного с четырех сторон коридорами (длина каждого 13,7 м, ширина 2,75 м). Здание неоднократно перестраивалось (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 80; Гулямов Я.Г., 1956, с. 159; Нильсен В.А., 1959, с. 61). В результате перестроек, в частности, появились помещения, предназначенные для совершения культа. Жилища аналогичного типа засвидетельствованы и в Кашкадарьинском Согде. Таковым было, например, Малое Кызтепе, датируемое позднеантичным временем (Кабанов С.К., 1981, с. 119). Некоторые наблюдения (и небольшие по масштабам раскопки) позволяют считать, что сельские жилища подобного устройства были очень обычны (Кабанов С.К., 1977, с. 100).

Гораздо хуже известны городские жилища. На территории Афрасиаба в слоях I–III вв. н. э. вскрыты дома рядовых (возможно, беднейших) горожан, располагавшиеся вдоль городской стены. Строились они из сырцовых кирпичей (35–40×35-40×9-11 см). Трудно сказать, составлял ли вскрытый комплекс одно жилище или два. Изолированно располагались два помещения: одно проходное, с очагом, другое — с суфами вдоль трех стен. Эти два помещения могли составлять самостоятельное жилище с выходом во двор, прилегающий к древней городской стене. С юга к ним примыкали (отделенные глухой стеной) четыре помещения: одно с самостоятельным входом, три других — сообщающиеся друг с другом. В одном из них находилось три вкопанных в пол хума. Самое большое помещение выполняло функции домашней молельни. Вдоль стены на невысокой суфе был устроен алтарь, на котором возжигался огонь (Кабанов С.К., 1969).

В Еркургане исследовался (работы еще не окончены) дворец правителя, располагавшийся в северной части города вблизи цитадели. Руины дворца представляют собой прямоугольный в плане бугор (120×90 м). Дворец был возведен на мощной платформе (высота до 5 м), выложенной из сырцового кирпича. В центре комплекса находилось несколько больших помещений, вытянутых в широтном направлении. Они были окружены коридором. Во всех помещениях зафиксированы остатки алебастровой штукатурки, окрашенной в ярко-красный цвет.

Несколько больше известна культовая архитектура. Святилища исследовались как в Кашкадарьинском, так и Бухарском Согде. Видимо, древнейшим из известных сейчас культовых сооружений является сооружение, возведенное в центральной части Киндаклитепе (средняя часть долины р. Кашкадарья) (Жуков В.Д., 1966). Здание раскопано лишь Частично, однако специфичность его плана видна достаточно отчетливо. Центром всего комплекса было округлое в плане несколько вытянутое в направлении запад-восток помещение (6×7,5 м), разделенное стеной (не доходившей до восточной стороны) на две примерно равные по размерам части. Вокруг него проходил коридор шириной 2 м. Внешние стены в ряде мест перестраивались и утолщались. В коридоре зафиксированы остатки пандуса, ведущего на второй этаж.

Автор раскопок считал возможным предполагать, что ядро сооружения носило культовый характер, а поселение вокруг него — поселение лиц, занятых в храмовом хозяйстве. Время существования комплекса — последние века до н. э. — первые века н. э.

Все остальные храмовые сооружения Согда относятся к более позднему времени — самому концу исследуемого периода. Значительный храмовый комплекс находился в центре Еркургана. Он состоял из двух храмов. Более западный еще практически не исследован, только с внешней стороны его восточного фаса обнаружены остатки алтаря — квадратный в плане подий (около 2 м в стороне) с гофрами на боковых сторонах и оштукатуренный алебастром. Вокруг следы огня.

Восточный (или малый) храм в значительной части уже вскрыт. Возведение его относится к III в. н. э. (просуществовал до VI в. н. э.). Перед входом в святилище (к югу от него) находился обширный двор, окруженный стеной, остатки которой и сейчас прослеживаются по микрорельефу. Святилище предваряется четырехколонным портиком-айваном. К западу находились подсобные помещения (исследованные еще не до конца). Некоторые из них, видимо, предназначались для хранения подношений храму, в других совершались какие-то обряды, включавшие ритуальные трапезы.

Святилище было возведено на специальном кирпичном стилобате (толщина 1,5 м). Первоначально оно представляло прямоугольное помещение (13,2×7,5 м), вокруг стен находились суфы. Интерьер святилища оформлен большими полуциркульными по очертаниям нишами. Их пятнадцать: пять — в северной стене, по три в западной и восточной, четыре — в южной. Там, где (по аналогии с северной стороной) на юге должна быть центральная ниша, — вход. Центральные ниши крупнее остальных, самая крупная — центральная в северной стене — против входа. У центральных ниш имелись площадки, возвышавшиеся над полом. Перекрытие храма опиралось на две мощные колонны (диаметр 0,8–0,85 м), выложенные из треугольного жженого кирпича. Стены, ниши, колонны обмазаны саманной штукатуркой и покрыты ганчем, некоторые элементы архитектуры покрашены в красный цвет. В нишах следы орнаментальной и сюжетной росписи. При раскопках обнаружено большое количество фрагментов глиняной скульптуры, а также масса остатков храмовой утвари (светильники, курильницы, бронзовые зеркала, колокольчики, украшения). По мнению исследователей, культ, отправлявшийся в храме, был связан с почитанием огня.

Святилище претерпело пять перестроек, хотя при всех этих изменениях характер культа оставался прежним (Сулейманов Р.Х., Нефедов Н.Ю., 1982, с. 49–56).

Еще одно святилище изучено в Бухарском оазисе — Сеталк 1, располагавшееся в центре большой группы поселений. До раскопок оно представляло собой бугор до 8 м высотой и около 80 м в поперечнике. Здание неоднократно перестраивалось. Фасад его обращен на юг, вход узкий, высокий, фланкирован со всех сторон окнами, похожими на бойницы (по два с каждой стороны, два западных — ложные). Они располагались на высоте более 5 м, под потолком, нижняя часть их скошена и расширяется внутрь. Внутреннее пространство было занято большим залом и узеньким коридорообразным помещением, расположенном позади этого зала. В зале напротив входа находилась огромная ниша, фланкированная двумя далеко выступающими контрфорсами. Вокруг всего здания располагались зольники.

Позднее здание полностью забутовывается и на его месте возводится оригинальное сооружение в виде монолитного центрального квадрата с четырьмя монолитными же выступами, полукруглыми в плане, расположенными в середине каждой из сторон квадрата. Это сооружение было окружено стеной (длина каждой стороны около 40 м). Этот комплекс позднее неоднократно перестраивался, но общая конфигурация плана не менялась. Во дворе обнаружено очень большое количество зольников, содержащих кости животных и битую керамику. Археологические наблюдения показали, что пепел каждого кострища перекрывался сверху слоем кирпича, глиной или песком, видимо, для того чтобы не допустить развеивание золы. На одном из последних кострищ были обнаружены кости человека. Датируется Сеталк I IV–VI вв. н. э.

К числу памятников ритуального назначения относится и дахма, возведенная в III–II вв. до н. э. вне пределов городских стен Еркургана, к северу от ранней городской стены. Когда город разросся и была построена внешняя городская стена, дахма была замурована. Дахма представляла собой сооружение высотой более 10 м. В основании дахмы обширная прямоугольная платформа, а на ней — меньший прямоугольник собственно дахмы, имеющий гофрированные стены. На верхнюю площадку дахмы вела лестница. Западная часть этой площадки (там, видимо, укладывались трупы) была выложена рваными плитами известняка. Между плитами найдены мелкие фрагменты человеческих костей и ювелирные украшения.

Строительство и архитектура. С точки зрения развития строительного дела, Согд практически ничем не отличался от других областей Средней Азии. Основным строительным материалом была глина в виде сырцовых кирпичей или в форме пахсы (битой глины). Битая глина использовалась для создания платформ, на которых возводились монументальные сооружения, крепостные стены и просто стены зданий. Довольно часто в такого рода конструкциях наблюдается сочетание обоих основных видов строительных материалов, в частности при строительстве крепостных стен часто слои пахсы перемежаются слоями сырцового кирпича.

Сырцовый кирпич также широко использовался для создания платформ, стен зданий и городских стен. Как и во всей Средней Азии, в рассматриваемую эпоху наблюдается переход от прямоугольного кирпича (с длиной примерно 50 см, шириной 25 см), характерного для середины I тысячелетия до н. э., к квадратному кирпичу (40 см в стороне), наиболее распространенному в последующие века. Связующим раствором в кирпичных кладках обычно служила сырая глина, раствор заполнял как вертикальные, так и горизонтальные швы. В некоторых памятниках позднеантичного времени для выкладки сводов использовали уже и кирпичи трапециевидной формы. Жженый кирпич употреблялся чрезвычайно редко: для выкладки больших колонн в наиболее монументальных зданиях, для обкладок и т. п. Терракота использовалась еще реже. Известны только терракотовые плиты для устройства алтарей. Дерево использовалось также редко: только для перекрытий и изредка для стволов колонн. Но в полуземлянках, исследованных в Бухарском оазисе, деревянные столбы были основой конструкции. Чрезвычайно редко употреблялся и камень (для баз колонн и вымосток).

В архитектуре Согда очень распространенным был прием создания платформ из пахсы или кирпича. Платформы могли быть различной мощности: от нескольких десятков сантиметров до нескольких метров. Стены имели значительную толщину — до 2,5 м (иногда и более). Стены обычно штукатурились глиной, в зданиях общественного назначения нередко поверх слоя глиняной штукатурки наносилась ганчевая. Иногда встречается раскраска стен, наиболее популярным цветом был красный. Часто вдоль стен устраивались суфы из нескольких рядов сырцовых кирпичей. В интерьере общественных зданий встречались ниши полуциркульных очертаний. Полы чаще всего глинобитные, покрыты специальной глиняной обмазкой. Перекрытия, как правило, деревянные, плоские. К концу эпохи в перекрытиях начинают использоваться своды. Колонны редки: иногда применялись при создании легких портиков-айванов перед зданиями, еще реже — в интерьерах общественных зданий.

Архитектурные принципы очень просты: создавались здания простых геометрических форм, преимущество отдавалось квадратным и прямоугольным помещениям, часто объединенным в блоки. Насколько можно судить, в жилищах более монументального облика часто использовались обводные коридоры, отчленявшие основную часть застройки от периферийной. Принцип отчленения хозяйственных и жилых частей здания соблюдался только в наиболее монументальных жилищах. Архитектура храмовых сооружений, как правило, также проста. В настоящее время трудно еще говорить о ее типологическом сходстве или различии с сакральной архитектурой других областей Средней Азии, хотя круглая планировка некоторых памятников заставляет думать о сходстве с памятниками Парфиены и Хорезма. План Сеталка на стадии II напоминает некоторые памятники Ферганы.

В декоре зданий общественного назначения встречается живопись, глиняная скульптура и терракотовые рельефы.

Хозяйство. Орудия труда. Основой экономики Согда в рассматриваемую эпоху являлось сельское хозяйство, причем (что и естественно) важнейшая роль принадлежала ирригационному земледелию. Остатки ирригационных систем выявлены в ряде мест Согда. Древнейшие из них зафиксированы на территории древнейшего поселения Лолазор (К исторической топографии…, с. 6). Однако, по-видимому, самые ранние ирригационные системы получали воду не из Зеравшана, а из родникового ручья Новадон. Значительные изменения происходят примерно на рубеже н. э., когда создается мощный магистральный канал Даргом, берущий начало в Зеравшане. Были исследованы остатки древней головной части канала, состоящей из туннельного водозабора (Мухамеджанов А.Р., 1969, с. 40–45; 1975; Гулямов Я.Г., 1974, с. 120). Считается, что из Зеравшана был выведен и огромный по тогдашним масштабам канал Эски-Ангор протяжением в 200 км, орошавший Карпинский оазис, до того времени маловодный (Мухамеджанов А.Р., 1975, с. 279). Однако детально изучать ирригационные системы Самаркандского Согда трудно, поскольку этому мешает «эффект непрерывного орошения».

Более подробно изучены ирригационные системы западной части Бухарского оазиса, которые до недавнего времени не возделывались. Здесь исследовались оросительные системы в районе Кызылкырской, Баштепинской и Варахшинской групп памятников, каждая из которых имела свой источник водоснабжения — один из протоков Вабкентдарьи (Мухамеджанов А.Р., 1978). Изучались магистральные каналы, их ответвления и оросители. Было установлено, например, что в районе Кызылкыра в древности орошалось до 20–25 тыс. га. В целом в Бухарском оазисе орошалось не менее 60–80 тыс. га. Ширина магистральных каналов 11–20 м, их ответвлений 6–8 м. Наибольшая выявленная длина одного из оросительных каналов до 30 км. В районе Баштепинской группы памятников выявлены следы древних полей в виде небольших квадратных и прямоугольных участков шириной 4–6 м, длиной 10–15 м. Сельскохозяйственных орудий труда найдено немного: железный наконечник сохи (при раскопках Тали-Барзу), маленькая железная лопаточка, слабо искривленный железный серп с втулкой для деревянной ручки (ИТН, т. 1, с. 545; Тереножкин А.И., 1950б; Гафуров Б.Г., 1972, с. 76). Чаще встречаются орудия, использовавшиеся при переработке сельскохозяйственной продукции. На большом числе памятников в слоях разного времени встречены каменные зернотерки. Они обычно удлиненные, сделаны из зернистого серого гранита. Размеры их от 25 до 50 см в длину, при ширине 12–20 см. Куранты к ним обычно изготавливались из плотного камня сланцевых пород (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 78, 86, 88; К исторической топографии…, с. 17). В первые века н. э. входят в употребление каменные жернова (Кабанов С.К., 1965), хотя продолжают использоваться и зернотерки.

Видимо, значительную роль в хозяйстве Согда играло и скотоводство. Правда, исследования остеологического материала чрезвычайно редки, что затрудняет решение вопроса о роли различных видов домашних животных в хозяйстве согдийцев. Можно только указать на исследование костей животных из слоев IV в. до н. э. на Афрасиабе, несомненно являющихся пищевыми отходами. Всего определено около 1 тыс. костей, из них 65 % — кости крупного рогатого скота, 25 — мелкого рогатого скота, 10 % — остальных домашних животных (свиньи, ослы, лошади, верблюды, собаки). Найдено пять птичьих (курица) костей и только две кости дикого животного — джейрана. По всей видимости, в рационе горожан мясо крупного рогатого скота занимало значительное место (К исторической топографии…, с. 47).

Недостаточно еще известно и ремесло Согда. Можно думать, что здесь были развиты металлургия и металлообработка. Уже в слоях поселения Лолазор обнаружены меднолитейные шлаки, свидетельствующие о развитии здесь металлообработки (К исторической топографии…, с. 18). Видимо, развита была и черная металлургия и производство железных орудий труда и оружия. Кроме упомянутых выше железных орудий труда, необходимо указать на находки железных ножей (Мухамеджанов А.Р., 1978, с. 78, 88), а также бронзовых ножей, шильев и игл (К исторической топографии…, с. 51, 57). На поселении Лолазор I и в нижних слоях Афрасиаба часто встречаются уплощенные гальки-голыши со следами работы на их поверхности. Длина их обычно 10–15 см, но иногда до 20 см, ширина от 3,5 до 8 см, толщина 1,2–3,2 см. Вполне вероятно, что гальки служили в качестве наковаленок для ремесленника, производящего мелкие предметы (ювелира, например). На Лолазоре найдена часть большой кузнечной наковальни. Это большой булыжник (длина 37 см, высота 11 см). Одна из его плоскостей сильно сработана частыми ударами. По всей поверхности камня видны участки, пропитанные коррозированным железом.

Среди других видов ремесел необходимо отметить добычу и обработку камня. Помимо зернотерок и жерновов, изготовлялись мраморные блюда (К исторической топографии…, с. 45), добывались драгоценные и поделочные камни, в частности бирюза, лазурит и сердолик. Два последних вида камней уже в ахеменидское время вывозились в Иран, как об этом свидетельствуют эпиграфические документы (Гафуров Б.Г., 1972, с. 85). Развито было и ткачество. При раскопках находили грузила от ткацких станков, известны отпечатки тканей на керамике (К исторической топографии…, с. 20, 51; Афрасиаб, I, с. 160).

Важную роль играло керамическое производство, хотя древние гончарные мастерские на территории Согда исследованы еще недостаточно. В Самаркандском Согде изучены остатки ряда таких мастерских, в большинстве случаев плохо сохранившихся. Для стадии ЖВ-2 на поселении Лолазор сохранились только следы керамического производства в виде сырых бракованных изделий и фрагменты формовочных чаш. На Афрасиабе (Афрасиаб I = ЖВ-3) вскрыт участок гончарной мастерской с кружальными установками. Одна из них сохранилась, она представляет собой усеченный конус из цементирующего беловатого раствора со вставленной в него шарнирной галькой, имеющей углубление, и парная к ней галька с шипом. Вторая пара шарнирных галек найдена на полу мастерской. Об интенсивности работы мастерской свидетельствуют большие отвалы из керамических печей, содержащие бракованную посуду, куски оплавленного шлака, золу.

Обнаружены незначительные остатки печи периода Афрасиаб II–III (стадия Ж-4). Печь была круглой в плане диаметром 1 м (Шарахимов Ш.Ш., 1977, с. 111). В центре городища отвалы керамического производства времени Афрасиаб II. Существовали в это время и очень примитивные способы обжига керамики. Очень примитивная печь была обнаружена в слоях рубежа н. э. на Шортепе (в районе Карши) (Кабанов С.К., 1964, с. 76), представлявшая собой просто двухступенчатую яму. Подобный способ обжига керамики (усложненный костровый способ) известен по этнографическим данным.

Большой квартал гончаров IV — первой половины V в. с помещением мастерской (Тереножкин А.И., 1951 с. 137–140) и несколькими печами был открыт на Афрасиабе возле восточных городских ворот. В одной из стен мастерской располагался очаг (типа камина), а возле него врытый в пол хум. У противоположной стены находился очаг, сложенный из обломков сырцового кирпича. В середине помещения лежали запасы гончарной глины со следами лезвия, которым отделяли куски глины, а отдельно на полу — ком жирной зеленоватой глины. На полу мастерской найдены формы для оттиска статуэток, три терочных камня, точильный камень и нижняя шарнирная галька (такая же, какие применялись для гончарного круга в период Афрасиаб I). До нас дошли только топочные камеры печей с высоким (до 2 м) сводом пода, опирающимся на перегородку, разделяющую топку на два отсека.

В восточной части внутреннего города городища Еркурган тянется параллельно городской стене длинный плоский вал протяженностью более 300 м. Проведенные здесь археологические раскопки показали, что это был район гончаров с рубежа н. э. до конца существования города. Исследовались остатки нескольких крупных двухъярусных обжигательных печей, круглых в плане.

Считается на основании исследования керамики, что в начале эллинистической эпохи происходят значительные изменения в технологии гончарного производства, связанные с внедрением круга быстрого вращения (Сайко Э.В., 1971, с. 113; К исторической топографии…, с. 57).

Важную роль в экономике Согда играла торговля, хотя она еще детально не исследована. Важнейшим свидетельством развития ее является широкое распространение согдийских торговых колоний (в частности, в Восточном Туркестане) уже в первые века н. э., но может быть и раньше.

Оружие. Оружие Согда эпохи древности известно плохо. Довольно много материалов получено при исследовании кочевнических курганов, расположенных на окраинах согдийских оазисов, однако полной уверенности, что оружие, найденное там, произведено именно в мастерских Согда, нет (табл. CXXX, CXXXI).

На памятниках оседлых земледельцев Согда найдены практически только наконечники стрел. Эволюция наконечников стрел в Согде аналогична эволюции их в других районах Средней Азии. В слоях VII–VI вв. до н. э. найдены бронзовые двухперые втульчатые наконечники стрел. Для VI–IV вв. до н. э. характерны бронзовые трехперые с открытой втулкой и резко выраженными лезвиями-перьями. Наконечники этого типа существуют и позднее. Со II в. до н. э. входят в употребление железные трехперые наконечники стрел (найдены, например, на Калянтепе).

При раскопках подсобных помещений храмового комплекса Еркургана были найдены железные пластины, видимо, от оборонительного доспеха.

Керамика. Керамику Согда целесообразнее рассматривать по отдельным районам. Это объясняется тем, что при всем сходстве керамических комплексов трех различных районов Согда все же существует некоторая разница между ними, особенно заметная в конце рассматриваемой эпохи. В силу этого раздельное рассмотрение керамики позволяет выявить некоторые особенности истории культуры этих районов, выступающие более рельефно при таком рассмотрении. Кроме того, синхронизация комплексов различных районов еще не имеет завершенного характера (табл. CXXXII–CXXXVI).

Самаркандский Согд. Керамика стадии ЖВ-2 (Лолазор I) (К исторической топографии…, с. 7 и сл.). Как отмечалось выше, время начала этой стадии остается проблематичным. Обильный керамический материал для ЖВ-2 дает поселение Лолазор I и в меньшем объеме Курганча I, которые могут датироваться примерно VI в. до н. э. с возможностью некоторого удревнения.

Керамика, за исключением единичных экземпляров и кухонной посуды, изготовлена на гончарном круге. Заметно стремление придать небольшим сосудам биконическую или цилиндрическую форму. Изготовляются цилиндрические сосуды с плоским дном и резкой выгнутостью стенок в придонной части, образующей коническое расширение сосуда книзу. Большие сосуды, возможно типа блюда, делались на массивных цилиндрических ножках. Сосуды большой емкости формовались в два приема: верхняя основная часть сосуда обычным вытягиванием на кружале, а нижняя донная на круге же, но при помощи специальной чашевидной формы. Формовочные чаши выделывались обычно от руки либо в таких же, как изготавливаемая форма, чашах, либо в пологой лунке. На их тыльной стороне видны следы выпадов комочков земли, травяной прокладки, а на нижней плоскости отогнутых в стороны краев остаются незаглаженными наплывы глины.

На месте скрепления обеих частей сосуда нарочито выделялось горизонтальное ребро, которое обрабатывалось по-разному — заглаживанием мокрой рукой, горизонтальным срезом на вращающемся круге, редко оформлялось вмятинами. Характерной особенностью профиля большинства цилиндрических сосудов были заостренный к устью слабовыраженный манжетовидный венчик, выгнутость стенки ниже устья и вогнутость под венчиком.

Особая сфера гончарного производства поставляла кухонную посуду, изготовлявшуюся в древних традициях ручной лепки из глины с примесью дресвы и шамота с применением обтянутых материей болванок. Котлы для варки пищи варьируют в размерах, но близки по форме. Прямые стенки их слегка сужены к устью и имеют по два удлиненных упора. Из такой же массы и тоже лепным способом изготовлялись сковороды диаметром до 70 см и жаровни из грубо приготовленной глины.

Близкие параллели керамика Лолазор I находит в верхних слоях Кучуктепе (Аскаров А., Альбаум Л.И., 1979) и в слое Яздепе II (Массон В.М., 1959).

Стадия ЖВ-3 (Афрасиаб I). Керамический комплекс нижнего слоя Афрасиаба I (Немцева Н.Б., 1969, Филанович М.И., 1969) при значительной близости к предшествующему несет черты существенных изменений. Приемы формовки сосудов, как и разделение гончарного промысла на два сектора, производящих посуду с помощью кружала и без него, остаются прежними. Заметно меняется форма сосудов. У небольших цилиндрических сосудов более резко выделяется горизонтальное ребро. Венчики крупных сосудов утрачивают изогнутость стенок, а манжетовидное утолщение их становится более четким, с резким переходом к тулову. В кухонной керамике реже случаи использования матерчатых болванок, а налепы-упоры возле устья приобретают шишковидную форму в отличие от ранних вытянутых. На внутреннюю поверхность формовочных чаш иногда наносят пальцем (?) углубленный тамгообразный рисунок, дающий рельефный оттиск на днище сосуда.

Весь этот комплекс, продолжая традиции предшествующей стадии, сохраняет черты сходства с продукцией южных регионов Средней Азии, с бактрийскими и маргианскими комплексами.

Стадия ЖВ-4 (Афрасиаб II — 1). С.К. Кабановым впервые выделены комплексы, позволяющие проследить и понять связь между двумя периодами Афрасиаб I и ярко эллинизованным Афрасиаб II. В переходный период, относящийся к последней четверти IV — первой половине III в. до н. э., остается прежней или мало меняется кружальная керамика хозяйственного назначения. Изменения (и существенные) затрагивают группу столовой посуды. Появляются новые, ранее не производившиеся типы посуды: чаши ранее неизвестных пропорций и профилировок, цилиндрический кубок на высокой полой или монолитной ножке. Понять происхождение кубка затруднительно, но профилировка чаш с Г-образным венчиком заставляет вспомнить сосуды более поздних комплексов (Афрасиаб II и III). Чаши переходного периода массивны, не имеют поддонов, но уже передают характерный абрис эллинистических чаш. Начало эллинизации керамического производства Согда отразилось и в первых попытках лощения сосудов. Сырые изделия обрабатывались вертикальными движениями лощила, оставляющего слегка углубленные заглаженные полосы. Поскольку интенсивная эллинизация Востока началась, очевидно, после походов Александра, то комплексы, отразившие первые опыты освоения пока еще чуждых форм и технологических приемов, следует отнести к последней четверти IV в. — началу III в. до н. э.

Афрасиаб II — 2; Афрасиаб III (Шишкина Г.В., 1969). Совершенствование технологии привело к появлению керамики (преимущественно столовой), своим обликом резко отличной от предшествующей гончарной продукции. Более тщательно готовится глиняная масса, по всей вероятности, совершенствуется гончарный круг, что позволяет формовать тонкостенные сосуды и четко профилировать усложняющиеся элементы поддонов, венчиков, тулова. Широко вводится совсем не применявшийся ранее плотный красный, реже черный ангоб, осваивается техника лощения сплошного и полосчатого.

Набор форм столовой посуды с очевидностью свидетельствует о связи ее с греческой керамикой, переработанной на свой манер. Это «рыбницы», «мегарские» чаши (но без рельефного орнамента), чаши полусферические на поддоне с центральным утолщением, чаши с Г-образным и чаши с Т-образным профилем венчика, «кратеры», ойнохои и лагины. Появляется большое количество сравнительно узкогорлых кувшинов с ручкой и без ручек с шарообразным туловом на широком днище. Местные формы меняются под влиянием вновь осваиваемых: цилиндрическим сосудам придают поддон или высокую ножку, кубки с округлыми стенками без поддона делаются тонкостенными и так же, как прочая столовая посуда, ангобируются и покрываются лощением.

При этом хозяйственная посуда продолжает изготовляться в уже известных традициях раздельной формовки верхней и нижней частей сосуда с горизонтальными ребрами в месте крепления. Также лепным способом производится кухонная керамика: сферические котлы с шишковидными упорами возле устья, сковороды и жаровни.

Выработанные согдийскими гончарами новые формы на основе греческих образцов, дошедших к ним, возможно, уже видоизмененными, обнаруживают сходство с гончарной продукцией Парфии, Маргианы и в еще большей степени Бактрии.

Стадия Ж-5. На рубеже н. э. или в I в. н. э. единство тенденции в развитии керамического производства Согда и Бактрии прерывается и четко обрисовывается обособленность согдийского гончарного промысла. В это время наблюдается резкое снижение уровня технологии. Формовочные массы становятся менее чистыми, более грубыми и хуже промешиваются, так же небрежно готовятся ангобные глины, которые теперь употребляются в более жидком виде.

Тем не менее, генетические связи сохраняются.

Афрасиаб IV. Кубок на высокой ножке приобретает вытянутые пропорции тулова, а его ножка — неустойчивое цилиндрическое основание. Многим типам столовой посуды придается цилиндро-коническая форма, но без резкого ребра в месте изгиба стенок, как это делалось в предшествующее время. С цилиндрической (или приближающейся к ней) верхней частью тулова изготовляются приземистые кубки на хорошо выраженной ножке, ведущие свое происхождение от ранних цилиндро-конических кубков на ножке или на поддоне.

Афрасиаб V. На позднем этапе стадии ЖВ-5 появляются большие сосуды, получившие наименование кубки-вазы, особенностями своей формы тесно связанные с цилиндро-коническим кубком. Перестает производиться керамика с горизонтальным ребром, способ двухчастной формовки сосудов выходит из употребления, за исключением хумов, где этот прием теперь скрыт тщательной заделкой стыков.

В конце периода Афрасиаб V (около первой половины V в.) появляются технологические приемы, получившие распространение позднее: обработка поверхности сосуда мокрой тряпкой, из-за чего проступают крупитчатые включения формовочной массы; песчаная подсыпка под днища крупных сосудов и следы среза нитью на донцах мелких, обработка придонной части тулова срезами, оставляющими вертикальные фасетки.

Во всех рассмотренных керамических комплексах прослеживается непрерывная преемственность, независимо от степени силы сторонних воздействий, результаты которых проявлялись в комплексе новых явлений, претерпевших местную переработку и вошедших органической составной частью в систему привычной технологии и привычных керамических форм.

Бухарский Согд[60]. Как уже отмечалось выше, только в результате недавних исследований была создана стратиграфическая шкала этой части Согда. Было установлено наличие семи сменявших друг друга керамических комплексов, объединенных в пять этапов.

Гулисангский этап. Комплекс Ромиш I. Для этого комплекса характерны хумы цилиндрической формы (три варианта венчиков, придонная часть часто скошена); хумчи той же формы, что и хумы, но меньших размеров; корчаги; горшковидные сосуды; кувшины, тагора; миски; чашки; пиалы; кухонные котлы и жаровни-сковороды. Почти вся керамика хорошего качества, черепок плотный, светло-желтого цвета, выполнена на гончарном круге. Керамика комплекса Ромиш I очень близка керамике комплексов Афрасиаб I Б, Еркурган III, Дингильдже; ряд форм этого комплекса находит параллели также среди керамики верхнего горизонта Кюзелигыра и из нижнего слоя городища Хазарасп, аналогичные сосуды имеются и в комплексе Яз III. Особенно велика близость с керамическими комплексами Хорезма.

Аяктепинский этап. Комплекс Ромиш II. Характерны: хумы (теперь они по форме венчика однотипны); хумчи; корчаги; горшки; котлы. Для тазов и мисок типичны впервые появляющиеся в керамике этого комплекса Г-образный профиль венчика. Также впервые появляются чаши цилиндро-конической формы с резким изломом; очень широко распространены кубки и бокалы цилиндро-конической формы (также впервые появляются) с невысокой конической ножкой, иногда встречаются низкие, почти незаметные поддоны. Характерны кувшины с вертикальной горловиной без особо выделенного венчика, а также кувшины с подтреугольным и уплощенным венчиком. В этом комплексе распространяется сплошное лощение по красному ангобу.

Ромиш III. В значительной мере повторяет керамические формы предшествующего комплекса. Исчезают горшки без шейки, широкогорлые кувшины, чаши в виде пиал и некоторые другие формы. Появляются некоторые новые формы сосудов (хумы с валикообразным венчиком, хумчи с венчиком подтреугольной формы, горшки с клювовидным венчиком и т. п.).

Для керамики Бухарского Согда этого этапа характерна чрезвычайная близость к керамике Самаркандского и Южного (Кашкадарьинского) Согда (Афрасиаб II, Еркурган IV). Близкая керамика встречается и в раннепарфянских комплексах Гяуркалы (Мерв) и в раннекангюйской керамике Хорезма. Некоторые аналогии имеются и в керамике Халчаяна и Ай-Ханум (Бактрия). Хумы с вдавлениями пальцев по венчику близки хумам, найденным на Бабиш-Мулле и среди керамики джетыасарской культуры.

Ромишский этап. Комплекс Ромиш IV. Значительная часть керамики аналогична предыдущему комплексу (хумы, хумчи, кувшины, тазы, блюда, миски, чаши). Однако у хумов и хумчей появляется высокая шейка, плечики их круто расширяются. Почти полностью выходят из употребления чрезвычайно характерные для предшествующего времени сосуды цилиндро-конической формы, а также кубки и бокалы с конической или дисковидной ножкой. Появляются фляги (один бок плоский). В керамике этого времени довольно часто встречается вертикальное лощение, наряду с красным ангобом широко употребляется кремовый, коричневый и черный. Важной особенностью является появление черных потеков. Обжиг керамики стал менее качественным.

Комплекс Ромиш V. Большая часть керамики идентична керамике предшествующего комплекса (хумы, хумчи, корчаги, горшки, фляги, жаровни). Изменения коснулись форм кувшинов, тазов, блюдец. Миски и чаши аналогичны по форме сосудам более раннего времени, но край венчика у них с внешней стороны зачастую покрыт полосой черного ангоба. Расширяется число сосудов, имеющих черные потеки. Кубки и бокалы колоколовидной или вытянутой рюмкообразной формы. Наиболее близкие аналогии керамике ромишского этапа находятся в керамике I–III вв. Самаркандского (Афрасиаб) и Кашка дарвинского Согда, ощутимы также влияния джетыасарской керамики.

Кызылкырский этап. Комплекс Ромиш VI. Значительная часть керамики повторяет формы предшествующего времени. Характерной особенностью является резкое увеличение числа лепных сосудов (хумы, хумчи, корчаги, горшки, кувшины, тазы, котлы, жаровни, сковороды, крышки). Показательно появление курильниц, а также фигурных подставок с налепными изображениями бараньих голов. На ряде форм керамики наличествуют налепные валики, защипы, насечки, выступы, процарапанный орнамент. Важным признаком является общее огрубление форм и отделки поверхности сосудов.

Ромиш VII. Значительная часть керамики повторяет формы предшествующего времени. Для мисок и чаш характерны кольцевые поддоны, не встречавшиеся ни на одном из ранних этапов. Полностью исчезают бокалы и кубки на неустойчивой полой ножке. Увеличивается процент лепной керамики, в частности большинство крупных толстостенных сосудов теперь изготовляются ручным способом. Сокращается ассортимент сосудов. Исчезают все виды декора сосудов: валики, налепы, защипы, насечки, выступы.

Керамика кызылкырского этапа близка керамике других областей Согда III–IV вв. н. э. (Афрасиаб, Еркурган), ощущается близость с керамикой позднекушанского и кушаноафригидского Хорезма, ярко сказывается влияние культуры Каунчи II.

Южный Согд. Керамика этого района древнего Согда также только недавно получила свою стратиграфическую шкалу (Исамиддинов М.Х., 1978; 1979). Эта шкала, однако, еще не до конца разработана, границы между отдельными периодами еще не всегда достаточно отчетливы и не всегда они получили точные хронологические определения. Керамика архаического периода. (Ер I соответствует, согласно общепринятой схеме, периоду Яз I). Характерной особенностью керамики этого периода является наличие большого количества грубой лепной посуды, изготовленной с добавлением шамота.

Встречаются и фрагменты расписной посуды. Аналогичные комплексы известны на территории Парфии, Хорезма, Бактрии, Маргианы (CattenatА., GardinJ.-С., 1976; Аскаров А.А., Альбаум Л.И., 1979; Массон В.М., 1959).

Расписная керамика нижнего слоя Еркургана имеет широкие аналогии в керамике Яз I (Маргиана); Кучук 2, верхнего слоя Бандыхан I, нижнего слоя Кызылтепа и Миршаде (Северная Бактрия); керамике верхнего слоя Саразм, нижних слоев Афрасиаба (до периода Афрасиаб I) (долина Зеравшана); керамике верхних слоев Чуста (Фергана) и бургулюкской культуры (Ташкентский оазис). Древнесогдийский период (Ер II, III).

Первый этап (Ер II). Характерной особенностью этого периода является господство в наборе форм цилиндро-конических сосудов: имеются сосуды этого типа с волнистой наружной поверхностью заостренных венчиков; с четко выступающими плечиками, сравнительно узким туловом, расширяющимся книзу — к конической части сосуда. Характерно также наличие хумча с клювовидными венчиками. Характерным также является довольно значительное количество грубой лепной керамики (около 40 %) и обязательное наличие мелкотолченого песка и гипса в плотном черепке. Керамика типа Ер II находит широкие аналогии в керамике Яз II (Массон В.М., 1959); в керамике раннего этапа древнебактрийского периода (Аскаров А.А., Альбаум Л.И., 1979, с. 55), в комплексе Кызыл II Северной Бактрии (Сагдуллаев А.С., 1978а, с. 12); в керамике поселения Лолазор (в районе Самарканда).

Второй этап (Ер III). Число цилиндро-конических сосудов резко уменьшается. Хумы и хумчи часто имеют манжетовидные, иногда слегка округлые венчики. Донца хумов более округлых форм, коленчатые изломы профиля в большинстве случаев обточены. На этом этапе стало больше чаш различного вида, их общий признак — слегка заостренные, вытянутые наружу венчики. Горшки или хумчи со слегка заостренными волнистыми венчиками встречаются очень редко. Еще больше падает процент лепной керамики (до 11–12 %), резко уменьшается и число сосудов, имеющих примесь гипса в тесте. Керамика Ер III имеет достаточно широкие аналогии: Яз III (Маргиана); Кучук-4, Кызыл III, Нижний Болдай I–II (Северная Бактрия); Афрасиаб I (Самаркандский Согд) Кюзелигыр, Калалыгыр, Дингильдже (Хорезм).

Раннеантичная керамика (Ер IV–V). Ранний этап (Ер IV, или комплекс А). Характерной особенностью этого этапа является сохранение некоторых форм сосудов предшествующего периода (баночные «ахеменидские»). Наиболее характерной формой являются чашевидные кубки на невысоких поддонах. У этих кубков почти всегда отсутствуют коленчатые изломы на верхней трети сосуда. Характерны также тарелки со слегка отогнутым краем. Кувшины обычно с короткими шейками и Г-образными венчиками. Тесто, как правило, коричневато-розовое, в нем обычно наблюдается примесь мелкого песка. Ангоб светлого красного цвета, у некоторых хумов серовато-белый ангоб.

Поздний этап (Ер V, или комплекс Б). На этом этапе резко увеличивается число цилиндро-конических кубков на ножке. Исчезают тарелки со слегка оттянутым краем, их место занимают чаши с вертикальным бортиком, которые становятся самыми «модными» формами в последующее время. Увеличивается число кувшинов со слегка расширяющимися кверху горловинами. Преобладают манжетовидные венчики. Характерной особенностью периода Ер V является наличие прочерченных круговых линий на дне чаш изнутри и фиолетово-коричневый черепок столовой посуды.

Керамика Еркургана комплекса Б (Ер V) чрезвычайно близка керамике этого же времени из Китаба (Крашенинникова Н.И., 1977, с. 78), особенно разительно сходство форм кубков, мисок, чаш, горшков, кувшинов. Все это заставляет думать, что закономерности развития керамики, выявленные на городище Еркурган, характерны для керамики всего Кашкадарьинского Согда.

Большая близость наблюдается также и с керамикой Бухарского Согда. Много общего у комплексов Ер IV (комплекс А) и Ер V (комплекс Б) с керамикой из комплексов Афрасиаб II и III соответственно (ср.: Шишкина Г.В., 1969б), определенное сходство наблюдается и с керамикой Ай-Ханум (Gardin J.-С., 1973).

Позднеантичная керамика (Ер VI). По материалам Еркургана удалось выделить три этапа развития позднеантичной керамики.

Ер VI — первый этап (комплекс В). В это время резко увеличивается доля красноангобированной керамики. Полностью исчезают цилиндро-конические кубки на ножке. Вместо них появляются высокие бокалы на полых ножках. Исчезают бокалы с лощением, появились изящные бокалы вытянутых форм. Довольно много изящных открытых красноангобированных чаш с бороздками на внутренней стороне. Характерны чаши с уступами на венчике; тарелковидные чаши с вытянутыми наружу краями; более высокие, чем раньше, блюдца. Существует два вида кувшинов, появляются горшки всевозможных форм. Наряду с прочерченным волнистым орнаментом широко применяются прочерченные бороздки, проведенные с внутренней стороны чаш. Встречается своеобразный орнамент в виде вертикальных углублений, имеется также орнамент из треугольников, заполненных кружочками.

Ер VI — второй этап (комплекс Г). В основном сохраняется старый характер керамики. Резко возрастает доля красноангобированных чаш с вертикальным бортиком (на первом этапе их 11 %, на втором — 44 %). Встречаются в основном бокалы вытянутой формы на неустойчивой ножке. Большинство бокалов красноангобированные, в отличие от первого этапа, они лощеные. На этом этапе исчезают открытые тонкостенные чаши с желобком на верхней трети внутренней стороны, чаши с уступом на венчике, тарелкообразные чаши с вытянутыми краями.

Ер VI — третий этап (комплекс Д). В это время появляются довольно крупные бокалы, иногда с желобками на верхней трети внешней стороны. Большинство бокалов имеет полые, неустойчивые слегка профилированные ножки. Бокалы покрыты темно-красным или коричневым ангобом. В большом количестве выпускались красноангобированные чаши с вертикальными бортиками (обычно диаметр их 19 см). В слоях этого времени появляются красноангобированные котлы, в тесте которых имеется большая примесь песка. Встречаются также лепные круглодонные котлы (тесто с примесью шамота). Появились яйцевидные хумы с орнаментом из вдавлений пальцами по венчику; конические чаши.

Керамика позднеантичного времени Еркургана имеет много общего с керамикой Мундинтепа I и Китаба (Крашенинникова Н.И., 1977), близкие аналогии можно видеть в керамике Афрасиаба II–III вв. н. э. (Кабанов С.К., 1969). Керамика Бухарского оазиса и Бактрии-Тохаристана этого времени довольно сильно отличается от керамических комплексов Кашкадарьинского Согда.

Бытовая утварь. Одежда. В силу того что жилые комплексы Согда изучены еще недостаточно, плохо известна и бытовая утварь. Можно упомянуть светильники (хотя большая часть известных сейчас происходит из храмовых комплексов), подставки для вертела, иногда украшенные налепными украшениями в виде головок баранов, бронзовые зеркала.

Одежда в настоящее время практически может быть представлена только на основании терракотовых статуэток, хотя остается открытым вопрос, насколько точно она отражает реальный костюм жителей Согда. Женская одежда состояла из шаровар (стянутых у щиколоток), платья (ниже колен) и плаща. Разнообразны головные уборы: платок, завязанный над лбом пышным бантом; коническая шапочка с отворотами; мягкий остроконечный колпачок; плоская шапка, расширяющаяся кверху. Мужская одежда (как она представлена на терракотовых статуэтках): длинные подпоясанные рубахи, шаровары и сапожки с отворотами (Заславская Ф.А., 1959).

Украшения. Украшения Согда также известны недостаточно. Наиболее распространенным видом украшений являлись бусы (агатовые, сердоликовые и т. п.) обычных форм (шаровидные наиболее популярны). Известны также бусы из голубой египетской пасты (в форме кулачка и виноградной грозди), иногда встречаются бляшки, нашивавшиеся на одежду (в том числе изредка с очень сложными изображениями), бронзовые кольца и браслеты (как правило, фрагментированные), подвески из золота и серебра (в форме розетки, к которой прикреплялись на проволоке кружочки; полумесяца, к рогам которого присоединялись также проволокой изображения листьев и т. п.). Значительное число украшений найдено при раскопках кочевнических курганов, расположенных на периферии согдийских оазисов. По всей вероятности, эти украшения производились ремесленниками Согда, однако полной уверенности в этом нет.

Судя по терракотовым статуэткам, согдийцы употребляли в виде украшений также гривны, однако при раскопках они найдены не были.

Погребальные памятники и обряд захоронения. Некрополи оседлого Согда до сего времени практически не известны, что находится в резком контрасте с состоянием изученности погребального обряда кочевников, населявших степи на периферии оазисов, исследовавшихся главным образом О.В. Обельченко.

По всей видимости, в Согдиане (во всяком случае в отдельных ее районах) уже в первых веках до н. э. был распространен зороастрийский обряд погребения, как об этом свидетельствуют раскопки дахмы Еркургана. Однако мест захоронения очищенных костей (ассуариев и наусов) до сего времени не обнаружено. Одновременно существовали и иные способы погребения. Два ингумационных погребения (периодов Афрасиаб I и II) обнаружено при раскопках Афрасиаба. Первое из них (видимо, V в. до н. э.) исследовано только частично: была обнаружена часть могильной ямы, ориентированной в направлении восток — запад. Весь скелет рухнул с обрыва (возможно, еще в древности), на месте сохранился только череп у восточного борта могилы. Погребение периода Афрасиаб II вскрыто в западной части городища. Овальная погребальная камера, ориентированная север — юг (с небольшим отклонением к востоку), опущена на глубину 0,5 м. Костяк сильно потревожен грызунами. Череп лежал в южной части камеры, возле него стоял кубок. По западному краю погребальной камеры сохранилась кладка перекрытия могилы из обломков сырцового кирпича (Шишкина Г.В., 1969б, с. 227–228).

В конце рассматриваемой эпохи (в IV в. н. э.) в западной части Согда (в Бухарском оазисе) фиксируется наличие своеобразного погребального обряда, сочетавшего черты, свойственные зороастрийцам и племенам хионитско-эфталитского круга. Как указывалось выше, вокруг сакрального комплекса Сеталк I на последней стадии его функционирования отмечено большое количество зольников с костями животных и посудой. В южной части двора было обнаружено одно из последних кострищ диаметром около 3 м. На него были уложены кости взрослого человека головой на запад, хотя они были вмяты в золу, следов обгорелости на них нет. Многих костей не хватает, хотя они и уложены примерно в соответствии с анатомическим порядком, что, видимо, свидетельствует о том, что кости предварительно были очищены от плоти. Здесь же находились фрагменты керамики и кости домашних животных, в том числе в ногах костяка лежал в анатомическом порядке ряд позвонков барана.

Однако все эти находки не позволяют даже в самых общих чертах обрисовать общую эволюцию и локальные особенности погребального обряда жителей Согда.

Культовые предметы и сооружения. Выше уже описывались известные в настоящее время согдийские храмы, также указывалось, что особые культовые места имелись и в жилищах. Здесь, видимо, религиозные церемонии осуществлялись вокруг алтаря. Один из таких домашних алтарей обнаружен при исследовании жилого дома на Афрасиабе. Он располагался возле стены на невысокой суфе, был сделан из двух полуовальных керамических плит. Плита с прямоугольным вырезом у прямого среза была положена плашмя на суфу, вторая же была вставлена в стену вертикально. На плитах след огня, в лунке, ограниченной вырезом, — зола. Аналогичного устройства, но более простой алтарь был устроен в выходе из коридора городской стены (III в. до н. э.).

К числу предметов культового характера относятся также светильники и курильницы, наиболее яркие образцы которых найдены при раскопках позднего святилища в Еркургане (Исамиддинов М.Х., Сулейманов Р.Х., 1977). Курильницы высокие (до 30 см), на широкой ножке, украшены насечками и штампованным орнаментом, в верхней части — резервуар в виде полусферической чаши со слегка замкнутыми краями, также украшенный насечками и штампованным орнаментом. Они изготовлялись и на гончарном круге и лепились от руки. Светильники в виде круглой лепной чаши с крупной петлевидной ручкой. Иногда ручка в виде схематически трактованного животного. Встречаются также жаровни в виде плоских лепных блюд с низким вертикальным бортиком. Бортики иногда украшены зубцами. Внутреннее пространство одной из них разделено стенками на четыре части. К числу предметов культового назначения, бесспорно, можно отнести и терракотовые статуэтки.

Искусство. Наиболее массовым видом искусства Согда является коропластика (Trever С., 1934; Мешкерис В.А., 1962; 1977). Терракотовая пластика в Согде (как и в ряде других областей Средней Азии) после перерыва в ее развитии, длившегося несколько столетий, возрождается в IV–III вв. до н. э. (Мешкерис В.А., 1977, с. 9). В современной литературе существует следующая периодизация этого вида искусства: коропластика поры Ахеменидов и первых эллинистических государств (IV–II вв. до н. э.); коропластика кушанской эпохи (II в. до н. э. — IV в. н. э.). Эта слишком общая периодизация отражает состояние изученности проблемы: при обилии терракотовых статуэток в коллекциях музеев, происходящих главным образом из случайных находок и старых раскопок, очень мало находок из хорошо стратиграфированных слоев. Искусство коропластики явно имеет культовую основу. Основная масса терракотовых статуэток изображает женское божество, обычно ее называют «великой богиней-матерью»[61]. Для первого периода выделяют два основных стилистических направления: 1) изображения переднеазиатского типа; 2) эллинистические типы.

Изображения переднеазиатского типа включают как женские, так и мужские образы. Среди женских образов наиболее популярен вариант, воспроизводящий богиню с руками у груди, причем богиня может быть представлена как обнаженной, так и одетой. Характерным является наличие разных художественных манер (рельефные и плоскостные изображения). Другой вариант изображения богини: одна рука поднята к груди и держит какой-то предмет (видимо, плод растения), вторая рука опущена на бедро. Для этого варианта изображения обнаженной богини характерным является обилие украшений на теле.

Мужские изображения переднеазиатского типа различны. Среди них встречаются воспроизведения обнаженных мужчин (выделяются изображение музыканта), головки статуэток, передающих мужчин в головных уборах типа капюшонов. Эллинистические типы терракот этого времени воспроизводят образы Диониса, Афины, воина-эллина, богинь в чисто греческих одеждах. Иногда в местной неумелой передаче они очень сильно трансформируются.

Коропластика кушанской эпохи. В.А. Мешкерис выделяет два основных художественных направления в коропластике Согда этого времени, несколько условно названного ею «кушанской эпохой» (Мешкерис В.А., 1977, с. 18). Первое направление называется каноническим. В нем различаются три вида культовых статуэток: 1) примитивные архаические фигурки; 2) фигурки зрелого стиля с выработанными нормами изобразительного канона; 3) стилизованные фигурки (с «фоном»). Фигурки архаического и зрелого стиля бытовали в Согде одновременно со II в. до н. э. по III в. н. э.; стилизованные фигурки появляются только в середине III в. н. э.

Архаические примитивные фигурки изображают стоящих женщин (реже мужчин). Характерны фронтальные позы и опущенные вдоль тела руки; у женщин кисти рук покоятся на лоне. Костюмы женщин и мужчин одинаковы: остроконечные шапки, короткая (выше колен) рубаха или кафтан с отделкой по подолу; шаровары и сапоги с отворотами; из украшений — височные кольца, прикрывающие уши, и гривна на шее. Фигурки приземистые, голова составляет 1/3 общей высоты. Изображение, обычно, очень примитивно.

Статуэтки зрелого стиля представлены следующими тематическими группами: фигурки женского божества, мужчин, музыкантов. Статуэтки женского божества по дополнительным иконографическим признакам делятся на следующие типы: 1) богиня с плодами в руках, в кафтане (без головного убора или в плотно облегающем головном уборе); 2) богиня с плодами в руках в платье с накидкой (в повязке с бантом, в остроконечном колпаке, в короне, в складчатом хитоне); 3) богиня с трилистником; 4) богиня с веткой (или колосом); 5) богиня в «египетском» парике с сосудом в руке. По количеству мужских статуэток значительно меньше, чем женских. Кроме того, только один иконографический тип (стоящий фронтально мужчина, поза скованная, левая рука опущена вдоль бедра, правая, согнутая в локте, расположена несколько выше талии, костюм состоит из короткой рубахи, узких шаровар, заправленных в сапоги с отворотами, на шее гривна, на голове остроконечный колпак) представлен серией статуэток, остальные (сидящий в «азиатской позе», стоящий с опущенными руками, мужчина с мечом и венком) — в единичных экземплярах. Мужские и женские фигурки, изображающие музыкантов, делятся на следующие типы: мужчины — лютнисты, флейтисты, арфисты, женские — только флейтистки.

Все эти изображения более пропорциональные, чем архаические примитивные: голова у этих фигурок составляет не менее 1/4 общей высоты, чаще 1/5 и даже 1/6.

Стилизованные статуэтки с «фоном» выпадают по стилю и особенностям техники выполнения из общей массы согдииских терракот кушанского времени, от которых они отличаются наличием «фона» в виде бортика, образованного излишком глины. Необычны они и по пропорциям — голова без головного убора укладывается во всей фигуре 2,5 раза, с головным убором — 1,5 раза. Но несмотря на то что головы непропорционально велики, узкая фигура с высоким головным убором создает впечатление вытянутости изображения.

Наряду с этим каноническим художественным направлением, занимавшим главное место в коропластике Согда, существовало и другое, основной отличительной особенностью которого исследователи (Мешкерис В.А., 1977, с. 32) считают тенденцию к реалистической передаче образа. К их числу относится несколько головок, в которых находят портретные черты: фигурки высокого рельефа, изображающие женщин и т. д. В конце рассматриваемого периода появляется совершенно новый тип терракотовых статуэток — фигурки всадников, вылепленные от руки, ставшие очень популярными в раннесредневековую эпоху.

Можно думать, что терракотовые статуэтки в глазах жителей Согда не имели художественной ценности, их роль сводилась к ритуальным, обрядовым функциям. Вполне вероятно, что именно поэтому два раза в году, когда изображения божеств «изживали себя», необходимо было пополнять домашний пантеон новыми фигурками, для чего организовывалась периодическая продажа их, как об этом сообщает Наршахи (Наршахи, 1897, с. 30).

И с точки зрения материала (глина), и с точки зрения техники (изготовление путем оттискивания в форме и последующий обжиг) коропластике очень близки и художественные налепы на керамике (Мешкерис В.А., 1977, с. 36), распространяющиеся в Согде с III–IV вв. н. э. Считается, что в этой сфере прикладного искусства реалистические тенденции, восходящие к собственно античному искусству, представлены ярче, чем в собственно коропластике, где господствовал канон.

В музейных коллекциях Узбекистана хранится довольно много резных камней из старых сборов, возможно, происходящих с памятников Согда. В большинстве случаев трудно определить, являются ли они местным производством или привезены в Согд извне. Большинство резных камней Согда — интальи. Древнейший резной камень найден на Афрасиабе случайно, однако связь его с ахеменидским искусством и дата (середина I тысячелетия да н. э.) несомненны. Это подвесная печать из темно-коричневого камня прямоугольной формы с закругленными краями. Всю поверхность камня занимает изображение фигуры бородатого лучника с колчаном за спиной и луком перед грудью. Под луком вертикальная строка клинописной надписи или подражания ей (Тереножкин А.И., 1947а, с. 127, 128, рис. 1; Пугаченкова Г.А., Ремпель Л.И., 1965, с. 127, рис. 131). Эллинистическими по сюжету и стилю является несколько гемм, найденных в переотложенных слоях на Афрасиабе: с изображением двух воинов — одного с круглым щитом и коротким мечом, припавшего на колено и второго, стоящего над ним, как бы прикрывающего его квадратным щитом и выставившего копье; с головой мужчины в венце (в профиль); со сценой борьбы двух антропоморфных крылатых существ со шлемами на головах. К кушанскому периоду относится булла, являющаяся оттиском печати с изображением всадника, сидящего на грифоне перед богиней (Исамиддинов М.Х., 1978, с. 224).

Камнерезное искусство не ограничивалось изготовлением резных камней. При раскопках храма в Еркургане было найдено миниатюрное изображение лягушки, выточенное из агата (Сулейманов Р.Х., Нефедов Н.Ю., 1982, с. 54).

Известно некоторое количество мелких металлических произведений декоративного искусства. К их числу относятся: небольшое кованое изображение змеи (из светлого металла, возможно, сплава олова) и золотая подвеска-амулет в виде ежа с бирюзовой инкрустацией, золотая бляшка с воспроизведением на ней изображения городской стены.

Памятники монументального искусства практически еще неизвестны. Недавние открытия в храме Еркургана фрагментов живописи и скульптуры (Сулейманов Р.Х., Нефедов Н.Ю., 1982) заставляют думать, что (во всяком случае с конца исследуемой эпохи) Согд был важным центром развития среднеазиатского искусства, где создавались произведения, предвосхищавшие бурный расцвет изобразительного искусства в раннесредневековую эпоху. Однако эти находки фрагментарны и плохо изучены. Можно отметить, что скульптура была как глиняной, так и ганчевой, полихромной. Можно предполагать, что стилистически она ближе всего скульптуре Бактрии позднекушанского периода.

Наряду с глиняной скульптурой в Согде существовала и каменная. Фрагмент каменного рельефа обнаружен при раскопках Еркургана: нижняя часть фигуры человека, одетого в кафтан, шаровары и невысокие сапожки. Этот фрагмент напоминает произведения искусства Гандхары. В состав архитектурного декора включались терракотовые рельефные плиты. Фрагмент одной из них также обнаружен при раскопках Еркургана. На нем изображены идентичные (оттиснутые в одной форме) головы мужчин.

Сохранившиеся фрагменты живописи включают орнаментальные и изобразительные сюжеты. Встречается орнамент в виде квадратной, ромбовидной или фигурной решетки, кругов, растительный орнамент. Выявлено частично сохранившееся изображение головы мужчины (повернутой в три четверти) с нимбом. Ниже — следы красной одежды с черными кругами. Насколько можно судить, живопись Еркургана напоминает живопись Бактрии кушанской эпохи (Каратепе и Дальверзин).

Своеобразны две фигуры, относящиеся к самому позднему периоду существования храма, изображающие дароносцев с венками и плодами в руках, очень архаические по стилистике (Сулейманов Р.Х., Нефедов Н.Ю., 1982, с. 56) (табл. CXXXVII–CXLII).

Монеты. Впервые, видимо, с монетой согдийцы познакомились в эпоху Селевкидов[62] (при раскопках на Афрасиабе были найдены две селевкидские монеты) (Зеймаль Е.В., 1978, с. 195), некоторое количество (очень ограниченное) монет греко-бактрийских царей также было обнаружено на территории Согда (там же, с. 197). В конце III или начале II в. до н. э. в Согде (видимо, в долине Зеравшана) начали чеканиться «варварские подражания», прототипом для которых послужили драхмы Антиоха I (лицевая сторона — голова царя вправо; оборотная сторона — голова коня вправо) (Массон В.М., 1955, с. 40–41; Зеймаль Е.В., 1978, с. 201). Примерно тогда же в Бухарском оазисе начинается выпуск монеты, подражающей тетрадрахмам греко-бактрийского царя Евтидема (первоначально — II и часть I в. до н. э. — только с искаженной греческой легендой) (Зеймаль Е.В., 1978, с. 201).

В Самаркандском Согде в I или II в. н. э. начинается выпуск монет с изображением на оборотной стороне лучника, на лицевой — голова правителя влево. Эта чеканка делится на четыре периода. Первый период — это монеты Аштама (раннесогдийская легенда на лицевой стороне), исходный образец для которых был выполнен явно не местным мастером и содержал на оборотной стороне греческую легенду ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΑΝΤΙΟΧΟΥ. В дальнейшем при изготовлении новых штемпелей местными резчиками греческая легенда очень быстро искажается и орнаментализируется. Первый тип существует до середины IV в. н. э.

Второй период (согдийская легенда на лицевой стороне βγwrty затем hprwrnh) сохраняют прежние композиционные схемы типов, но сами изображения значительно отдаляются от исходного образца. Датируется этот период второй половиной IV — началом V в. н. э. (Зеймаль Е.В., 1978, с. 208–209)[63].

В юго-западной части Бухарского оазиса в это же время (I–IV вв. н. э.) выпускались два варианта монет с именем Гиркода. В обоих случаях на лицевой стороне изображение головы правителя вправо и легенда ΥΡΚΩΔΟΥ, типы же оборотной стороны различаются: в одном случае стоящее божество с пламенем у плечей и легенда ΑΡΔΗΘΡΟΥ ΜΑ ΚΑΡΟΥ, в другом — протома лошади и легенда ΥΡΚΩΔΟΥ. В дальнейшем эти монеты видоизменяются, искажаются изображения, а легенды становятся нечитаемыми (Зеймаль Е.В., 1978, с. 209).

В южной (или юго-восточной) части Согда в это же время (II–IV вв. н. э.) выпускалась группа монет, восходящая к подражаниям раннеселевкидским драхмам с типами Александра (голова правителя влево на лицевой стороне и очень схематичным изображением Зевса-Этофора — на оборотной). На монетах согдийская легенда (лицевая сторона — ywδw/yn; оборотная MRᵓY) содержит титул «владетель», переданный арамейской идеограммой (Зеймаль Е.В., 1978, с. 209).

В районе Бухары продолжалась и в этот период чеканка монет по образцу тетрадрахм Евтидема. Но в I в. до н. э. или в I в. н. э. рядом с испорченной греческой легендой сперва появляется тамга, а затем и раннесогдийская легенда. В чеканке согдийских монет по типу тетрадрахм Евтидема можно различать два периода. Первый охватывает время с I в. до н. э. по I в. н. э. (изображается правитель в диадеме), второй — со II по IV в. н. э. (изображается правитель в тиаре) (Зеймаль Е.В., 1978, с. 210).

Кушанские монеты на территории Согда встречаются достаточно редко (Массон М.Е., 1950а, с. 18–22; Ерназарова Т.С., 1974, с. 173). В Кашкадарьинском Согде в III–V вв. н. э. выпускались монеты, на лицевой стороне которых изображена голова царя влево, а на оборотной стороне — царь, убивающий вставшего на задние лапы льва. Высказывалось мнение, что эти монеты чеканила местная династия, восходящая к парфянским Аршакидам (Массон М.Е., 1973а; другие точки зрения, в частности о датах, см.: Кабанов С.К., 1973; Смирнова О.И., 1981, с. 18) (табл. CXLIII).

История. Можно полагать, что исторические судьбы народов Согда в древнюю эпоху были чрезвычайно близки судьбам других народов Средней Азии. Процесс становления классового общества и государственности в Согде, видимо, проходил в первой половине I тысячелетия до н. э., являясь естественным результатом тех изменений в экономической структуре общества, которые в свою очередь были порождены переходом к железным орудиям труда и началом широкого ирригационного строительства. Процесс становления местной государственности был прерван ахеменидским завоеванием в VI в. до н. э. (Дандамаев М.А., 1963). Согдиана, подобно другим областям юга Средней Азии, стала составной частью древнеперсидской мировой державы. Ахеменидское владычество достаточно тяжело сказывалось на населении народов Средней Азии (в том числе и Согда): они были обязаны выплачивать значительные налоги, выставлять войска для армии «великого царя» и нести трудовую повинность. В то же время персидское владычество, видимо, отчасти способствовало укреплению позиций местной аристократии, которая пошла на союз с завоевателями и, став опорой власти Ахеменидов, умело использовала новую ситуацию (ИТН, т. 1, с. 209).

Важнейшим этапом в истории Согда было завоевание Средней Азии Александром Македонским. Именно в Согде Александр встретил самое ожесточенное сопротивление, вылившееся в настоящую народную войну против завоевателей. Македонский царь ответил на это массовым террором, уничтожением городов и деревень. Знать, первоначально возглавившая борьбу против греко-македонян, начала переходить на сторону завоевателей. Процесс «умиротворения» Согдианы сопровождался основанием здесь греко-македонских поселении, ставших опорными пунктами иноземного владычества (Кошеленко Г.А., 1979).

В настоящее время трудно ответить на вопрос: входил ли Согд в состав государства Селевкидов. Возможно, что уже в это время греко-македоняне утратили власть над этим районом, как считают некоторые исследователи (Зеймаль Е.В., 1978, с. 196), хотя этому как будто противоречит прямое указание в тексте Страбона (XI, II, 2), где говорится о том, что греки «владели также Согдианой».

Точно так же не ясен вопрос о вхождении Согдианы в состав Греко-Бактрийского царства. Бесспорно, однако, что кочевническому завоеванию Греко-Бактрии, имевшему место в середине II в. до н. э., должно было предшествовать завоевание ими Согда.

Вместе с тем эти завоевания не остановили экономического и культурного развития Согда. Первые века до н. э. — время определенного прогресса в ирригации, технике (в частности, в гончарном производстве), урбанизме. Особенно сильно этот процесс сказывается в Самаркандском Согде, но заметен он и в других оазисах этого региона. По всей вероятности, в Согде в это время складывается несколько мелких государственных образований, отражением чего является своеобразный чекан монеты.

В первые века н. э. наблюдается дальнейший экономический подъем, но этот процесс носит несколько противоречивый характер. Расширение ирригационной сети, широкое освоение новых земель для сельского хозяйства сопровождается определенным замедлением темпов развития (и, возможно, даже упадком) самого крупного центра Согда — Самарканда. В то же время, видимо, это не означает упадка всего оазиса. Продолжается развитие в Бухарском и Кашкадарьинском Согде, особенно отчетливым становится подъем их к концу рассматриваемой эпохи. Политическая история Согда первых веков н. э. остается еще далеко не ясной. Бесспорным является наличие нескольких мелких государственных образований здесь, однако до сего времени нерешенным остается вопрос о том, входил ли Согд в состав Кушанского царства.

В характере материальной культуры Согда этого времени происходят разительные изменения. Если ранее наиболее отчетливыми были культурные связи с югом, с Бактрией, то теперь (особенно в III–IV вв. н. э.) гораздо яснее прослеживается связь с районами по течению Сырдарьи, а именно с каунчинской культурой. Вполне вероятным является предположение, что этот процесс определяется двумя факторами: с одной стороны, проникновением каких-то групп каунчинцев в Согд, а с другой — распространением политического контроля Кангюя на Согд.

В самом конце исследуемой эпохи начинают ощущаться влияния кризиса, охватывающего среднеазиатское общество. Яркими симптомами его является то, что происходит резкое уменьшение площади орошаемых земель. Особенно наглядно это сказывается в Бухарском Согде. Вполне возможно, что этот процесс можно истолковывать как кризис при переходе от рабовладельческой к феодальной формации. Вместе с тем необходимо отметить, что кризис развивался в различных частях Согда по-разному. Сильнее всего он сказался в Бухарском Согде и, видимо, менее — в Кашкадарьинском.

Равнины в долинах рек и часть предгорий с их плодородными землями входили в зону орошаемого земледелия, в предгорьях и горной зоне возможно было комплексное хозяйство с преобладанием скотоводства, Скотоводческой зоной была и Келесская степь и земли по правобережью Сырдарьи, видимо, входившие в состав территории Чача.

В главе VIII данного тома рассматривались проблемы бургулюкской культуры, существовавшей на территории Ташкентского оазиса с IX по III в. до н. э. На смену бургулюкской приходит каунчинская культура, памятники которой были открыты в 1934 г. Г.В. Григорьевым (Григорьев Г.В., 1937). Последующие работы были направлены на исследование новых объектов, углубленное изучение ранее открытых, уточнение датировок и интерпретацию материала (Григорьев Г.В., 1940; 1948; Тереножкин А.И., 1950; Воронец М.Э., 1951; Крашенинникова Н.И., 1960; Агзамходжаев Т., 1961; 1966а, б; Максимова А.Г., Мерщиев М.С., Вайнберг Б.И., Левина Л.М., 1968; Буряков Ю.Ф., Дадабаев Г., 1973). Была проведена систематизация каунчинского материала, в первую очередь керамического (Левина Л.М., 1971, с. 90–193), рассмотрены вопросы датировки культуры в целом и отдельных ее этапов (Тереножкин А.И., 1940а, с. 81, 84; 1950б; Толстов С.П., 1946, с. 175–176; Книпович Т.Н., 1949; Сорокин С.С., 1954, с. 134), атрибуции некоторых объектов каунчинской культуры (Литвинский Б.А., 1967б). Г.В. Григорьев разделил каунчинскую культуру на два этапа: Каунчи I и Каунчи II. Позднее некоторые исследователи выделили из состава каунчинской культуры (как ее продолжение и развитие) джунскую культуру (Оболдуева Т.Г., 1948; Тереножкин А.И., 1950б, с. 159–160; Литвинский Б.А., 1967б, с. 29–37), другие же сочли джунские памятники вариантом каунчинских и включают их в состав Каунчи II (Левина Л.М., 1971, с. 181–182), но выделяют дополнительный этап — Каунчи III (там же, с. 184–186).

Проблема датировки каунчинской культуры и ее отдельных этапов также вызвала очень большую литературу. Первооткрыватель каунчинской культуры Г.В. Григорьев отнес Каунчи I к концу бронзового века, т. е. к концу II — началу I тысячелетия до н. э., а Каунчи II датировал серединой I тысячелетия до н. э. (Григорьев Г.В., 1937, с. 39; 1940, с. 9; 1948, с. 49). Эта система датировок вскоре подверглась полному пересмотру (историю вопроса см.: Буряков Ю.Ф., 1982, с. 70 и сл.). В настоящее время наиболее приемлемыми кажутся следующие даты: Каунчи I–II в. до н. э. — II в. н. э.; Каунчи II–II–IV вв. н. э.; Каунчи III–IV — первая половина VI в. н. э. (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 79). В данном томе рассматриваются, естественно, только два первых этапа каунчинской культуры[64].

Источники. Важнейшим источником для воссоздания истории Чача в древности являются археологические материалы. Данные письменной традиции весьма немногочисленны.

По всей видимости, некоторые китайские источники освещают историю Ташкентского оазиса в первые века до н. э. — первые века н. э. В частности, вероятно, это сведения, введенные в рассказ о столкновениях хуннов с юечжами и последующих движениях племен. Перегруппировка племен на территории Средней Азии хронологически совпадает с переходом от бургулюкской культуры к каунчинской. В несколько более поздних китайских источниках говорится о владении Юни, находившемся в зависимости от государства Кангюй (Бичурин Н.А., 1950, с. 186). Археологические материалы подтверждают эти свидетельства, показывая процесс усложнения структуры местного общества, в частности становление городов, а также демонстрируя близость культуры Ташкентского оазиса и средней Сырдарьи, где находился центр государства. Позднее Юни, видимо, более органично включается в Кангюй (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 107 и сл.), но в III в. н. э. оно уже известно как самостоятельное владение Чачстан и под этим именем упоминается в сасанидской надписи Шапура I (Луконин В.Г., 1969 а, с. 126). В более позднее время Чач входит в состав эфталитского государства.

Поселения (классификация, топография, планировка, фортификация). Как отмечалось в разделе III, в эпоху существования бургюлюкской культуры в Ташкентском оазисе городов еще не было. Единственный населенный пункт городского типа — Канка обязан своим появлением не спонтанному развитию местного общества, а согдийским влияниям (табл. CXLV).

Эпоха собственно урбанизации в Чаче связана со временем бытования здесь каунчинской культуры. Время становления местных городов — первые века до н. э. или рубеж н. э. (Буряков Ю.Ф., 1975, с. 187). Для этого времени выявлено 97 поселений, из которых, видимо, 13 относятся к разряду городских (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 109). Размеры сельских поселений различны: от 0,3 га до 14 га, но обязательной чертой их является наличие укрепленного ядра или укреплений вокруг всего поселения. По характеру планировки можно выделить следующие типы: 1) поселение с укрепленным ядром (цитадель) и отсутствием стен вокруг собственного поселения (Чангтепе, см.: Буряков Ю.Ф., 1978, с. 103–113); 2) поселение с укрепленным ядром и наличием укреплений вокруг собственного поселения, обычно они сравнительно небольших размеров (Шаштепе, см.: Буряков Ю.Ф., Филанович М.И., 1979, с. 49–50; Аскаров А.А., Филанович М.И., 1980; У истоков древней культуры…, с. 91 и сл.); 3) отдельно стоящее большое укрепленное здание (Кадовадтепе, Туртукультепе 2 в Юсупхане, см.: Буряков Ю.Ф., Касымов М.Р., Ростовцев О.М., 1973, с. 14–15). Большинство цитаделей (центральных укреплений) имеет овальную или округлую в плане форму. Строительный материал, который используется в сельских поселениях, — прямоугольный сырцовый кирпич в сочетании с пахсой. Наблюдения над топографией показывают, что в каунчинскую эпоху происходит дальнейшее расширение освоенной человеком территории. Если ранее поселения располагались только в районе низовий рек, то теперь начался переход к освоению долин Чирчика и Ахангарана целиком, а также отдельных участков их притоков (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 114).

В истории собственно городов Ташкентского оазиса рассматриваемой эпохи выделяются два этапа, в основном совпадающих с этапами развития каунчинской культуры. К первому этапу относятся Канка, Шаркия, Дальверзинтепе, Кендыктепе, Каунчитепе, Актобе 2. Города этого времени сконцентрированы в сравнительно узкой географической зоне — в западной равнинной части вдоль Сырдарьи и в низовьях основных притоков. На втором этапе возрастает число городов и расширяется зона их распространения. В старой урбанизированной зоне возникают города Туртукультепе I, Туртукультепе II, Шаматепе и Аккурган. В это же время появляются города и в глубине оазиса, на границе со скотоводческими районами степной и предгорной зоны (Кавардан, Кульата, Мингурюк) (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 111). С точки зрения планировки выделяются два типа городов: 1) с правильной планировкой; 2) неправильной, аморфной конфигурации. К первому типу относятся все города раннего и позднего этапов, расположенные на Сырдарье. Для них характерен прямоугольный и квадратный план, расположение в одном из фасов квадратной в плане цитадели, ров, окружающий город. В глубине оазиса встречаются и города этого типа (Туртукультепе I, Мингурюк), но основная масса их имеет неправильную форму, обычно повторяющую рельеф. Цитадели этих городов обычно круглые или овальные в плане (Кентыктепе, Аккурган, Кавардан).

По всей видимости, города первого типа рождались под влиянием согдийских традиций, поскольку появились они впервые на границе с Согдом. Второй тип, видимо, развивает планировку более древних поселений, тесно связанных с полукочевым бытом земледельческо-скотоводческих племен, сочетавших стационарные и временные постройки и загоны для скота (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 113).

Самым крупным из городов в это время является Канка. Он был обнесен новой монументальной стеной, охватившей территорию более 150 га. Старое городское ядро превращается в цитадель. Так называемый «первый Шахристан» Канки фактически начинает выполнять роль цитадели. Город имеет теперь прямоугольную форму со срезанным (вследствие особенностей рельефа) северо-западным углом. Он окружен двойной стеной, имеющей внутренний коридор. Застройка достаточно густая. Видимо, Канка в это время являлась столицей Ташкентского оазиса (владения Юни) (Буряков Ю.Ф., 1975, с. 187).

Шаркия имеет площадь 21 га, форма ее плана — квадрат, углы которого ориентированы по странам света. Близкая планировка у Дальверзинтепе.

Кендыктепе удачно (в фортификационном отношении) расположено на защищенном с трех сторон естественной водной преградой мысу между Ахангараном и Бургулюксаем. Удлиненная, не совсем правильной формы территория его (площадь около 25 га) разделена протоками (или искусственными рвами) на три части. Две части заняты городом, оборона которого усилена отдельно стоящими вдоль воды прямоугольными пахсовыми башнями. Наиболее уязвимая площадь на юго-востоке защищена круглой в плане цитаделью. В основании ее монументальная стена (толщина более 3,5 м) из прямоугольного кирпича, стоящая на кирпичной же платформе. Позднее она была перестроена и над ней появилась новая стена — из кирпича и пахсы. Наконец, последняя (по времени) стена — пахсовая. Застройка на территории города густая с плотно примыкающими друг к другу многокомнатными домами. Выделяются мастерские ткачей, ювелиров, а в одном хозяйстве — помещение типа лавки (Древности Туябугуза, с. 101–109). В другой части города располагались керамические мастерские, в которых обжигалась посуда, курильницы, подставки, «шашлычницы», пряслица и другие керамические поделки. В северо-восточной части города находилась крупная мастерская ремесленника-металлиста.

Несколько иное функциональное назначение другого пункта долины Чирчика — Каунчитепе. Оборонительные стены, сложенные из прямоугольного сырцового кирпича, достигают толщины 6,5 м. Вплотную к ним примыкает жилая застройка, которую можно понимать как казарменную (ср.: Негматов Н., Хмельницкий С.Г., 1966, с. 109).

Кавардан расположен в удобном в стратегическом отношении месте — в излучине Чирчика и на границе адыров. С двух сторон он защищен рекой, с третьей — ее притоком. Со стороны предгорий и сая он защищен стеной. К Чирчику выходит круглая в плане цитадель. Ранняя система ее укреплений возведена в виде двойной стены из прямоугольного кирпича и пахсовых блоков в пору позднего Каунчи I. Основная система городских укреплений, состоящая из ординарных стен, перемежаемых башнями округлой формы, возводится в период Каунчи II, к которому относится и наиболее широкое освоение городской территории. Однако плотно освоенные участки сочетаются с обширными мало застроенными площадями. Можно думать, что в городе стояли и юрты.

В среднем течении Ахангарана появляется город Кульата. Крепостное ядро его возникает в эпоху Каунчи I, а на втором этапе город достигает максимальных размеров (площадь до 50 га). В цитадели прослеживается три этапа перестроек. Плотное кольцо сплошной застройки окружает цитадель на площади до 10 га, а остальная территория освоена лишь местами. Специфической чертой города является обилие следов металлургического производства. По всей видимости, Кульата был специализированным металлургическим центром. Превалировало производство цветных и благородных металлов. Источники руды были в горах Карамазара (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 111 и сл.).

Города в долине Чирчика формируются, видимо, в первую очередь как крепости на границе со степью. На первом этапе к их числу можно отнести Каунчитепе. На втором — Туртукультепе I и Мингурюк. Туртукультепе I имеет правильную подквадратную форму. К стене, имеющей толщину 8 м, изнутри примыкает сплошная линия помещений, состоящих из одной-двух комнат, выходящих в коридор. В них можно видеть специальные помещения для воинов (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 112). Укрепления Мингурюка характеризуются более четкой планировкой. Оборонительная стена из пахсы, перемежающейся рядами кирпича-сырца, имеет у основания толщину 6,5 м, высоту более 5 м, завершается валгангом. Снаружи основание стены укреплено выступающей платформой из кирпича и пахсы. К стене примыкают изнутри помещения правильной планировки, в которых одни исследователи видят дома большесемейных общин (Воронина В.Л., 1950б, с. 190–191), другие — казармы для воинов (Негматов Н., Хмельницкий С.Г., 1966, с. 109). Фортификация и планировка города носит ярко выраженный крепостной характер (Древний Ташкент, с. 41).

Застройка. Строительная техника. Архитектура. Архитектура каунчинской культуры (за исключением оборонительной) изучена еще недостаточно. В качестве строительного материала обычно используется комбинация сырцовых кирпичей и пахсы. В некоторых пунктах встречены кирпич-сырец квадратного формата (40×40×10–14 см). Но этот стандарт не характерен для каунчинской культуры. Чаще всего применяется кирпич прямоугольного формата крупного размера (40–53×23-26×9-12 см). Используется и трапециевидный кирпич — для выведения сводов. На позднем этапе начинается строительство купольных конструкций. На протяжении периода происходит усовершенствование строительной техники и к середине I тысячелетия н. э. создается оригинальная система — выкладка блоков из рядов кирпичей в пахсовом футляре, придающая сооружению монументальность пахсовых конструкций, но в то же время достаточно гибкая, что не свойственно самостоятельным пахсовым и кирпичным конструкциям. Перекрытия были как сводчатые (в длинных и узких помещениях), так и плоские, выполненные из деревянных балок. На Кендыктепе, в частности, обнаружены остатки сгоревшей кровли (Древности Туябугуза, с. 102). Иногда встречались и деревянные колонны (там же, с. 105).

Жилища каунчинской культуры изучены недостаточно. Ряд помещений открыт на Мингурюке. Они примыкают непосредственно к стене; сложены из прямоугольного и квадратного кирпича. Некоторые исследователи видят в них жилища большесемейных общин (Воронина В.Л., 1950б, с. 190, 191), другие — казармы для воинов (Негматов Н., Хмельницкий С.Г., 1966, с. 109). Казарменного типа постройки зафиксированы также на Каунчитепе (там же). Иного характера застройка зафиксирована на Кендыктепе (Буряков Ю.Ф., 1975, с. 180, 181). Здесь вскрыт отрезок улицы, дома расположены по обе стороны ее. Любопытно, что отдельные помещения вытянулись в один ряд. Характерным является сочетание в одном комплексе жилых и производственных помещений. В некоторых помещениях открыты пристенные очаги (типа каминов). Можно полагать, что эти жилища принадлежат ремесленникам.

Единственное известное дворцовое сооружение происходит не с собственно территории Чача, а из района Чардары (на Сырдарье), но политически этот район подчинялся Чачу, что позволяет использовать эти материалы для характеристики архитектуры Ташкентского оазиса (Древности Чардары, с. 35; Буряков Ю.Ф., 1982, с. 112). Дворец этот расположен на поселении Актобе 2. В плане он представляет собой прямоугольник со скругленными углами размером 24×18,5 см. Он состоял из крестообразно расположенных пяти небольших помещений входного комплекса и двух коридорообразных помещений, огибавших с запада и востока все здание. С юго-запада к входному комплексу примыкала потайная лестница и колодец. В центре здания находилось квадратное помещение (3,6×3,6 м), сообщавшееся высокими арочными проходами со всеми остальными помещениями. Оно сохранилось на высоту 6–6,25 м, имело плоскую кровлю. Почти в центре его располагался колодец (позднее засыпанный). Малые помещения перекрывались сводами (за исключением одного, № 7, перекрытого куполом на примитивных тромпах). Арки и своды выполнены из сырцового кирпича квадратного формата (38–42×31-42×10–12 см), стены — из квадратного и прямоугольного (47–52×28-32×10–12 см). Толщина стен помещений не меньше 2 м. Стены покрывались глиняной штукатуркой. Кривая арок — многоцентровая, высота подъема их от 65 до 80 см при общей высоте 1,9–2,4 м. Они сложены поперечными обрезками. Храмовые сооружения в Чаче рассматриваемой эпохи еще не обнаружены.

Хозяйство. Каунчинская эпоха знаменует значительный прогресс в экономике Ташкентского оазиса по сравнению с бургулюкской эпохой. Качественно новой является база земледелия. От каирного и лиманного орошения начинается переход к поливному земледелию, основанному на искусственном орошении с помощью крупной и мелкой сети каналов и арыков, сооружению защитных дамб и небольших водохранилищ. Зачастую под каналы приспосабливались спрямлявшиеся русла иссыхающих или оставленных протоков (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 114).

К первым векам н. э. относится создание крупнейшего в правобережье Чирчика канала Зах, который, начинаясь почти от предгорий, протягивается более чем на 20 км для орошения удобных площадей восточнее Ташкента. В его головной части вырастает специальное укрепление Паргостепе, а на отводах развивается система поселений (Кулокчинтепе, Таукаттепе, Бузгонтепе и др.) (Дадабаев Г., 1974, с. 12–13). Наиболее освоенной была полоса в нижней трети долины Чирчика — от Ташкента до Янгиюля, на базе превращенных в каналы древних естественных протоков Салара, Джуна и Куркульдука.

На территории Ташкента ранняя группа оседлых пунктов формируется на базе вод Карасу — Салар-Джун, т. е. южной системы, непосредственно примыкающей к Чирчику. Это Бузгонтепе, Таукаттепе, Мингурюк, Кугаиттепе, Шаштепе. Все они, за исключением Мингурюка, носят типичные черты сельских поселений. Небольшие удобные земли осваиваются в верховьях реки (Кадовадтепе), где земледелие может сочетаться с садоводством, и в ее низовьях (Ахмадтепе).

В левобережье Чирчика определенно существовал канал Ханарык, обеспечивавший водой Кавардан и его округу. Ниже по течению — картина менее ясна. Вероятно, здесь функционировали иссыхающие протоки уходящего к северу Чирчика. Каналы в бассейне Ахангарана незначительны и проведены в основном из русел саев и ручьев. Это Акташ, Кырккизбулак, Карасу, Шаркия, Бахорсай. Локальные участки освоены вдоль Бургулюксая на периферии Кендыктепе. Можно думать, что основная масса населения новых поселений создавалась за счет оседания на землю кочевников (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 114–115).

Развитие оседло-земледельческой экономики способствовало более широкому освоению сырьевых богатств и развитию ремесел, в первую очередь металлургии, особенно в южных районах. В первые века н. э. начинается извлечение полиметаллических руд, обогащенных медью и серебром, в Алмалыкском горно-металлургическом районе. Позже включаются железные рудники в Карамазарском хребте по Кендырсаю, Шаугазу и Каракиясаю. В Кокреле добываются медные и железные руды. Важную роль в южных районах играет разработка золотосодержащих руд. Наряду с добычей в левобережье Ахангарана (Кочбулак) начинается извлечение золота в горах Южного Чаткала. В бассейне Чирчика определенно засвидетельствованы горные разработки пока лишь в Пскеме, где проводился сбор обогащенного железом галечника в долине и открытая выработка по разлому.

Постановка горнорудных работ очень кустарна, часто связана с разработкой маломощных по запасам месторождений, но с богатым содержанием руды. Добыча идет по зонам дробления, разломам, раздувам с выработкой отдельных открытых зон и россыпей, чтобы получить руду хотя и в небольших масштабах, но с минимальными затратами на подсобные работы и крепления. Это показатель слабой организации труда рудокопов. Однако перечень объектов показывает начальный этап знакомства с рядом золотых и серебряных пунктов Чач-Илака (Буряков Ю.Ф., 1975, с. 101–102).

Плавка руд, вероятно, в основном проводилась близ рудников, однако уже появляются специализированные пункты. Первичная обработка сырья проводилась и в прямоугольных печах (Кокрель), но появляются и круглые в плане (Шаугаз, Кадовадтепе, Ташбулак и, вероятно, Кульата).

Состав металлических изделий и остатки мастерских свидетельствуют о развитии различных отраслей металлургического ремесла — кузнечном, металлообрабатывающем, ювелирном. Имеются данные о кузнечной и ювелирной мастерской Кендыктепе, на Кульата. Медные и бронзовые шлаки найдены на Каунчитепе (Григорьев Г.В., 1940, с. 5; 1948, с. 48). Имеются данные о добыче самоцветов, строительного и поделочного камня и минеральных красителей, в первую очередь охристых из района Чанги, а также производственных для керамического ремесла, в котором наряду с обычными используются и каолиновые глины.

Преобладающая масса посуды формовалась вручную, лишь незначительный процент изготовлен на гончарном круге (Древности Чардары, с. 36–62; Левина Л.М., 1971, с. 96–109). В системе обжига исследователи выделяют посуду напольного обжига и горновую (Древности Чардары, с. 36). Горны, известные по мастерским Кендыктепе, круглые в плане, одноярусные, полуподземные.

С переработкой продуктов животноводства связаны прядильное и ткацкое ремесла, причем и отвесы ткацких станков и разнообразная форма прясел найдены и в городах и на поселениях. Отдельные находки говорят о косторезном и деревообрабатывающем ремеслах.

Ремесленные мастерские сосредоточены не только в городах, но встречены и на поселениях. Последние концентрируются вокруг городских центров, но не являются простыми потребителями продукции города, а сами принимают активное участие в ремесленно-производственной жизни региона.

Орудия труда и оружие. Для Каунчи I характерно достаточно широкое распространение орудий труда и оружия, выполненных из железа. Известны: мотыжка, однолезвийные ножи с прямой и скругленной спинкой, крючья, звенья железной цепи, серпы, а также пластины от панциря, железные однолезвийные кинжалы с широким клинком и коротким слегка изогнутым черенком, двулезвийные мечи, наконечники стрел, преимущественно трехперые черешковые, поясные наборы (Древняя и средневековая культура Чача, с. 26 и сл.) (табл. CXLVI–CXLIX).

Для периода Каунчи II характерны: железные обоюдоострые мечи с рукояткой без перекрестия, однолезвийные черешковые ножи, трехперые и узкие четырехгранные черешковые наконечники стрел (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 76).

В каунчинское время достаточно широко распространяются каменные жернова, хотя встречаются и зернотерки. Встречаются каменные ткацкие грузила, пряслица, точилки.

Основная масса керамики Каунчи генетически не связана с бургулюкскими традициями.

В период Каунчи I керамика представлена почти целиком лепной посудой. Однако формы и стандарты свидетельствуют в пользу ремесленного производства. В противоположность Бургулюку керамика целиком плоскодонна. Многие формы сосудов по светлому ангобу украшены росписью коричневого или черно-коричневого цвета с растекающимися полосами.

Основные формы — хумы и хумчи яйцевидной, иногда даже вытянутой формы. На широком донце — следы подсыпки песка, зерна или матерчатой основы. Горловина невысокая, устье часто по размерам равно донцу, венчик слегка отогнут наружу, утолщен или чаще с подтреугольным клювовидным отворотом. На плечике иногда тамга — сдвоенные треугольники, крест.

Кувшины одноручные также вытянутой формы, но с утяжеленной нижней половиной тулова, широким устойчивым основанием. Плечики покатые, четкая горловина завершается округлым или подтреугольным венчиком. От плечика к середине горловины или к закраине поднимается миндалевидная в сечении ручка. Изредка она оформляется в виде фигурки животного, иногда просматривается его вид — чаще баран с завитыми рогами, но есть и только рога или насечки, имитирующие шерсть. На противоположной от ручки стороне изредка подлеплен цилиндрический носик со слегка выделенным сливом. Сосуды этого типа также украшались темной краской внаплеск иногда волнистыми линиями, изредка рядами насечек. Л.М. Левина отмечает сосуды с рифлением (Левина Л.М., 1971, с. 180). Однако этот тип в Каунчи I встречается лишь как исключение.

Характерны широкогорлые горшки с открытым устьем и устойчивым дном. Высота их близка к максимальному диаметру тулова. По плечикам две небольшие ручки. Орнамент очень редок, повторяет украшения кувшинов.

К ним приближаются по форме горшкообразные котлы, представляющие собой одну из самых распространенных форм культуры. Глина с примесями, формовка часто грубая. Они имеют округлое или слегка вытянутое вверх тулово, мягкий переход к плоскому дну. Плечики и округлые и тянутые, с двух сторон небольшие вертикальные ручки, спускающиеся непосредственно от закраины на плечико. По плечику часто проходит жгутовидный орнамент или изображение бараньих рожек. Близки к ним по форме горшки-котлы прохоровского типа, изготовленные из глины с шамотом. Стенка в изломе черного цвета. Эти сосуды преимущественно одноручные.

Вторая наиболее распространенная форма — небольшие горшочки-кружечки. Среди них и невысокие формы с округлым туловом, типичные кружки и более вытянутые, переходящие в горшочки. Переход к донцу иногда с округлением, закраина обычно прямо поставлена и заострена. Встречаются и упрощенные варианты подпрямоугольной и конической формы. Характерной чертой их является ручка-петелька на плечике. Часто она завершается фигуркой животного (баран, но есть и другие виды).

Не менее распространены миски и небольшие и крупные. Это невысокие сосуды открытой формы с небольшим плоским донцем, расширением нижней части стенки к середине тулова и резким или плавным переходом к прямо поставленному простому заостренному или утолщенному с плоским верхом венчику. Иногда венчик слегка загнут внутрь. Изредка встречаются крупные миски с кольцевыми ручками.

Небольшая по составу, но характерная форма — фляги типа мустахара с одним плоским и другим выпуклым краем. Размеры их различны — от очень маленьких до сосудов полуметрового диаметра. В большом количестве в слоях Каунчи I представлены невысокие толстодонные сосуды с коротким вертикальным или коническим бортиком — сковороды или жаровни. Встречены также небольшие курильницы — плошки. Крышки сосудов — плоские и дисковидные, иногда с процарапанным или рельефным, налепным орнаментом и различными формами ручек.

Характерной формой комплекса являются подставки-«шашлычницы», завершающиеся по бокам протомами с головками баранов. Они включают и реалистические изображения животных, вплоть до рельефной разделки шерсти и стилизованные с условной трактовкой отдельных элементов.

Для периода Каунчи II характерны следующие керамические формы: хумы яйцевидной формы, с выделенной горловиной и профилированным венчиком. Наряду с формой, у которой диаметр дна равен диаметру венчика и донная часть формуется на матерчатом шаблоне, появляются сосуды более стройных пропорций, изготовленные и ленточным способом и комбинированно с частичным применением гончарного круга. Венчики, в основном клювовидные, с утолщением бережка, но встречаются и подтреугольные в сечении. На плечике встречаются процарапанные тамгообразные знаки, тулово иногда покрыто коричневой или черной краской внаплеск. На позднем этапе распространяется массивный венчик, украшенный снаружи вертикальными пальцевыми вдавлениями.

Наряду с ними в горах района продолжают бытовать хумы бочонкообразной формы со слегка округлым туловом без выраженных плечиков. Венчик резко, почти под прямым углом выгнут наружу и прямо срезан по бережку. В сечении ободок венчика подковообразной формы. Хумчи широкогорлые, также яйцевидной и бочонкообразной формы, венчики подтреугольные в сечении, но встречаются прямые с утолщением, иногда обращенным внутрь с желобком по плоскому бережку для упора крышки. Котлы трех вариантов: горшковидные грушевидной формы с вертикальной ручкой; подцилиндрической формы с горизонтальными ручками в виде жгутов; шаровидные с налепными ручками разных форм — прямые и гофрированные налепы, ушковидный налеп.

Более разнообразны, чем на первом этапе, кувшины. Форма тулова округлая вытянутая, дно довольно устойчивое. Горловина выделена, но различных размеров и профилировки. Характерна пластинчатая или миндалевидная в сечении ручка (иногда с желобком на спинке), опирающаяся нижним краем в плечико, верхним — в середину горловины или под венчиком. Некоторые ручки украшены пальцевыми вдавлениями или насечками. Появляются тонкостенные красноглиняные сосуды станковой работы с вертикальным тонким венчиком, округлым валиком под желобком, иногда сложно профилированной закраиной, изредка с уступом-полочкой на внутренней стороне горловины.

Со времени Каунчи II известен тип широкогорлых кувшинов, иногда очень крупных с горизонтальным рифлением горловины и поперечной подлепной ручкой (иногда двумя на противоположных сторонах плечика). Ручка миндалевидная, сжата так, что иногда вместо желобка остается узкое углубление с острыми краями. Кувшины с носиками на плечике становятся более редки. Реже используется орнаментация их краской внаплеск, переходящая больше на крупные и среднестенные сосуды, но есть кувшины, украшенные подковообразными и галочковидными завитками, шире распространяется рельефный орнамент — горизонтальные, волнистые и зубчатые полосы иногда в несколько рядов, точечный орнамент, рифление, налеп, иногда комбинирование нескольких элементов. Горшки и котлообразные сосуды сохраняют форму, характерную для предшествующего этапа, но наряду с ними встречаются двуручные котлы грушевидной или подцилиндрической форм, горловины не выделены или выделены слабо, венчик резко отогнут наружу и прямо срезан. С внутренней стороны венчика иногда полочка-уступ для крышек. Встречаются подтреугольные в сечении венчики, повторяющие форму горшков.

Широкогорлые горшки баночной формы и лепные и сформированные на гончарном круге иногда также с двумя ручками. Ручки и овальные и прямоугольные в сечении, смятые с боков и петлевидные. Стенки украшались рельефными налепами, насечками, волнистым процарапанным орнаментом. Мелкие горшки покрываются иногда красным лощением или красочной плетенкой (ромбы, пересекающиеся треугольники) черного и коричневого цвета. Крупные иногда покрываются густым коричневым ангобом с лощением.

Кружечки-горшочки, как и в Каунчи I, являются характерной формой второго этапа. Особенностью их является, что многие кружки покрыты красным или коричневым лощением. Встречаются экземпляры, покрытые орнаментальной плетенкой. Интересно на одном из сосудов сочетание налепа — животного и плетенки. Там же широко распространены открытые чаши. Преобладают сосуды с профилированной стенкой тулова, часто с изломом, но встречаются и полусферические. Стенки чаш покрыты и черной краской внаплеск и красно-коричневой с лощением.

Наряду с ними встречаются более крупные сосуды, миски, которые снабжаются двумя ручками петлевидной формы.

Продолжают использоваться сосуды-фляги типа мустахара округлой формы с одним уплощенным боком и широким устьем, оформленным округлым валиком. На некоторых из них также сохранились тамгообразные знаки. В большом количестве встречены сковородообразные плоскодонные сосуды с устойчивым плоским дном и вертикально подлепленной стенкой. Лепка грубая, глина с большой примесью отощителя, иногда даже в виде мелких камешков. Они могли выполнять роль и сковород и жаровен. Но на Кендыктепе встречены интересные формы жаровни в виде цилиндрического котла без дна, закопченного изнутри.

Для Каунчи II более, чем для первого этапа, характерно обилие крышек, в основном грубоватых по выделке, плоских с ручкой-отростком в центре или вертикальными ручками ближе к краю крышки. Орнамент и рельефный налепной и вдавленный, мотивы разнообразны.

Среди керамических изделий, сопровождающих бытовые комплексы, в большом количестве встречены поделки в виде головы быка, трактованной и реалистично с выделением ноздрей, глаз, рожек и даже разделкой шерсти, и стилизованно, но обязательно с ямочными вдавлениями.

По сравнению с Каунчи I, таким образом, мы можем отметить в керамике следующие элементы: возрастающий масштаб тонкостенной посуды, сосудов, изготовленных на гончарном круге, в основном медленного вращения, появление ранее неизвестных форм, характерных для Джетыасарского комплекса II–III вв. н. э., например, широкогорлых горшков с рифлением горловины и поперечной петлевидной ручкой. Вновь распространяется орнаментальный узор — плетенка, прослеживается нарастание керамических форм (особенно в столовой посуде) с лощением внешней поверхности, в основном красного и черного цвета. Лощение и густое с интенсивной окраской, и тонкое полосчатое. Вероятно, для Каунчи II можно считать более характерным в орнаментации сосудов изображение на ручках фигурок животных и реалистичных и стилизованных (Левина Л.М., 1971; Буряков Ю.Ф., 1982, с. 72 и сл.).

Бытовая утварь. Бытовая утварь Ташкентского оазиса известна плохо. Для периода Каунчи II можно отметить широкое распространение светильников. Это и плоские плошечки с ручкой-стерженьком или даже без него, и курильницы на ножках. Резервуары и полусферические или конические, расширенные наружу и иногда почти закрытые, с прорезами. Ножки грубоватые, утолщенные, часто в виде сплошного конуса. Поделки обычно изготовлены грубо, иногда слабо обожжены. Украшения и налепные и процарапанные — линейные или точечные. Встречаются бронзовые зеркала.

Украшения. Украшения представлены не очень полно. Известны золотые браслеты и бляшки, серьги (иногда с инкрустацией, иногда с зернью), бусы (каменные, металлические и стеклянные), серебряные, бронзовые и железные перстни. Иногда браслеты делаются следующим образом: на перевязь из нити или жилки нанизываются чередующиеся бронзовые бубенчиковидные пуговки с петельками и крупные стеклянные бусы. Печати, как правило, бронзовые в виде небольших цилиндров с петелькой. На лицевой стороне имеются негативные изображения (растительные мотивы, животные). Пряжки бронзовые в виде колец и ромбов, крепящихся к рамке штифтами, и в виде замочка квадратной формы (Буряков Ю.Ф., 1982, с. 76).

Погребальные памятники и обряд захоронения. Погребальные обряды периода Каунчи представлены в основном курганными захоронениями с лёссовой, реже каменной насыпью. Конструкция могил — катакомбы с поперечным, реже продольным дромосом. Погребения одиночные, парные или групповые, трупоположения на спине. Сопровождаются инвентарем в виде сосудов, орудий труда, украшений. Этот обряд свойствен как кочевникам, так и горожанам.

Интересна находка вместе с катакомбными ямных и подбойных захоронений с каунчинскими материалами, но несколько иным типом трупоположения — раскрытыми руками и ногами, в «позе всадника» (Древности Туябугуза, с. 118). Такого рода захоронения известны на прохоровском и сусловском этапах сарматской культуры II–I вв. до н. э. (Абрамова М.П., 1959, с. 54–57).

Культовые предметы и сооружения. По всей видимости, культовое значение имеют зооморфные ручки, часто встречающиеся в керамике Ташкентского оазиса. Преобладают изображения фигурок баранов: от реалистических до крайне стилизованных и даже до воспроизведения лишь отдельных элементов (головки, рожки, имитация руна). Б.А. Литвинский связывает их с культом фарна (Литвинский Б.А., 1968, с. 46–58, 75-111). Возможно, также имеют культовое назначение и так называемые шашлычницыподставки с головками баранов, повернутых в разные стороны. Значительная часть их обожжена, однако утилитарное назначение их (Григорьев Г.В., 1937) не доказано. На позднем этапе Каунчи II на подставках изображается голова быка. Встречаются имеющие культовое значение терракотовые статуэтки кабана (Канка), коня (Кадоваутепе). Видимо, имели религиозную символику изображения, процарапанные на сосудах. Преобладают знаки в виде круга, креста, креста и линий, креста в круге. Помимо известных ранее таких изображений (Григорьев Г.В., 1948, с. 55; Древности Чардары, с. 61, 294), в последние годы добавились сосуды со знаками из Кавардана, Кендыктепе, Шаматепе, Туртукультепе I. Более оригинально изображение на одной из фляг, найденной возле Кендыктепе: прямоугольник, разделенный на четыре части крестом, и отходящая от него волнистая линия, завершающаяся утолщением в форме змеиной головки (Древности Туябугуза, с 110).

Большую группу находок составляют керамические каменные и медные печати — цилиндрические подвески с отверстиями для продевания нитей. Изображения на них рельефные, часто двусторонние. Знаки — те же самые, что и на сосудах: кресты, круги, круги с лучами. Г.В. Григорьеву встретилась печатка со схематичным изображением человеческого лица среди солнечных лучей (Григорьев Г.В., 1948, с. 55). Интересна и бронзовая печатка с Кандыктепе, на одной стороне которой изображен олень, на другой — сибирский козел с крупными откинутыми назад рогами. Культовое значение имеют и терракотовые статуэтки (см. ниже).

Искусство. Искусство Чача античной эпохи практически еще не известно. Имеется некоторое количество терракотовых статуэток, относящихся к самому концу рассматриваемой эпохи или, возможно, к самому началу следующей. В их числе барельефные изображения на плоских терракотовых плитах, например изображение женщины с лютней в руках — по всей видимости, часть скульптурного фриза (размеры 34×16 см), найдена возле Канки, датируется IV–V вв. н. э. (Абдуллаев К., 1974б, с. 45–48). К этому же времени, видимо, относится и плакетка с изображением всадника (Усова Е., Буряков Ю., 1981, с. 44 и сл.).

Монеты. Развитие городов, рост товарно-денежных отношений имели своим результатом появление местной монеты. Уже после первых монетных находок (16 из дальверзинского клада и одна из Канки) был поставлен вопрос о существовании чачского чекана (Массон М.Е., 1953, с. 27). В настоящее время монет этого чекана известно более 1250. Изучение их, однако, только начинается. На данном уровне изученности можно говорить уже о массовом выпуске и длительности периода их чеканки, наличии нескольких номиналов. Видимо, начало чекана монеты в Чаче относится к III в. н. э. Монета — медная, плоская, скифатная, кружок не всегда круглый, иногда с рваными краями, вес варьирует от 0,2 до 2,95 г. Основной тип представлен изображением на лицевой стороне головы государя влево, на обороте — тамга и легенда. Более редкий тип — с портретом царя на лицевой стороне, обращенным вправо.

История Ташкентского оазиса в I тысячелетии до н. э. и первой половине I тысячелетия н. э. — это история постепенного развития и становления местного классового общества и государства. Этот процесс происходит на базе прогресса экономики. Здесь возникает государство, которое китайские источники называют Юни. Первоначально оно является малым владением в составе Кангюя, а затем входит в ядро этого государства. В конце II — начале III в. н. э. из Кангюя выделяется самостоятельное владение Чач. История Ташкентского оазиса в рассматриваемую эпоху характеризуется взаимодействием кочевнических влияний и влияний Согда. Однако воспринимать Ташкентский оазис только как объект влияний было бы неправильно. Он сам в свою очередь в период существования каунчинской культуры активно влиял на Согд.

Население Ферганы, судя по археологическим данным, сохранило свою культурную самобытность и, по всей вероятности, и свою политическую самостоятельность в период утверждения власти Ахеменидов в Средней Азии. На берегах Сырдарьи у западных границ Ферганы были остановлены войска Александра Македонского. Для последующего периода в источниках сохранилось известие о походе селевкидского полководца Демодама за Яксарт и о походе греко-бактрийского правителя Евтидема в страну Серов (в Восточный Туркестан). Однако у нас нет никаких оснований предполагать вхождение Ферганы в состав державы Селевкидов и в состав Греко-Бактрийского царства. В конце II в. до н. э. через Давань прошли племена юечжей, которые позднее на юге Средней Азии заложили основы будущей империи Кушан. Судя по археологическим данным, Фергана вопреки высказанному А.Н. Бернштамом (1951а, 1952) предположению не вошла в состав кушанского государства (I–IV вв. н. э.) и сохранила свою самостоятельность (Горбунова Н.Г., 1975а, б, в; Массон М.Е., 1975). Из краткого исторического обзора видно, что на протяжении всего древнего периода Фергана сохраняла свою самостоятельность. Это положение находит наиболее убедительное подтверждение в оригинальности ее культуры, выявленной в ходе археологических исследований.

Как и для предыдущих исторических периодов, только работы экспедиции ГАИМК 1930, 1933–1934 гг. под руководством Б.А. Латынина заложили основы научного изучения памятников первых веков до н. э. и первых веков н. э. (Латынин Б.А., 1935а, б; 1956; 1961).

Большие материалы по рассматриваемому периоду были собраны в ходе наблюдения на строительстве ряда каналов в Фергане в 1939–1940 гг. (Массон М.Е., 1940в; Гулямов Я.Г., 1951; Жуков В.Д., 1940, 1951; Оболдуева Т.Г., 1940; 1951; Заднепровский Ю.А., 1953).

Новый этап в изучении древней Ферганы связан с работами экспедиции ИИМК АН СССР, руководимой А.Н. Бернштамом, и особенно Памиро-Ферганской комплексной экспедиции 1950–1952 гг. (Бернштам А.Н., 1951а, б; 1952). Исследованием была охвачена вся территория Ферганской долины и соседних горных долин Алая и Кетмень-Тюбе. В результате проведенных работ А.Н. Бернштам разработал классификацию памятников и археологическую периодизацию культуры древней Ферганы (Бернштам А.Н., 1952). Большое внимание он обратил на памятники древних скотоводов и кочевников в горном окружении Ферганы. А.Н. Бернштам исследовал также вопросы развития ее хозяйства, культуры и политической истории. В его работах впервые освещены особенности исторических процессов, проходивших в Фергане с эпохи бронзы и до средневековья.

Дальнейшая разработка добытых экспедицией А.Н. Бернштама материалов по культуре древней Ферганы осуществлена Ю.А. Заднепровским в диссертации на тему «Древняя Фергана» (1954).

В 50-х годах развертываются широкие исследования культуры древнего периода Ферганы, в котором принимают участие экспедиции трех республик — Узбекистана, Таджикистана и Киргизии, а также центральных учреждений и местных музеев. Этот этап изучения начинается с 1954 г., когда были открыты памятники шурабашатской культуры, могильник Актам эпохи раннего железа и могильник Карабулак — важнейший памятник с катакомбными захоронениями. Южно-Киргизский отряд ЛОИА АН СССР и ИИ АН КиргССР с 1954 г. начал исследование шурабашатских поселений в Узгенском оазисе на востоке Ферганы. В итоге был выделен новый период в истории культуры Ферганы, названный шурабашатским (IV–I вв. до н. э.), который следует за эйлатанским и предшествует мархаматскому (Заднепровский Ю.А., 1956 а, б; 1958; 1960а, б, в; 1962а, б). Работы Ю.Д. Баруздина на Карабулакском и других могильниках выявили новые виды материальной культуры (импортные предметы, шелк, дерево и т. д.), которые значительно расширили и обогатили наши представления о культуре древнего населения (Баруздин Ю.Д., 1956–1961).

В долине Исфары в юго-западной Фергане проводят работы археологи Таджикистана (Давидович Е.А., Литвинский Б.А., 1955). Позднее под руководством Б.А. Литвинского в долине Исфары и в горах Карамазара (северо-западная Фергана) были проведены массовые раскопки погребальных памятников древнего периода, результаты которых обстоятельно опубликованы в четырех книгах (Литвинский Б.А., 1972; 1973а, б; 1978).

Археологи Узбекистана исследовали памятники древнего периода в Кувинском оазисе (Жуков В.Д., 1957). Значительные работы осуществлены В.И. Козенковой на Гайраттепе в восточной Фергане (Козенкова В.И., 1959; 1964). Новые памятники рассматриваемого периода обследовал сотрудник Наманганского музея Ю.Г. Чуланов (1967).

С 1962 г. начинает работы Ферганская экспедиция Государственного Эрмитажа под руководством Н.Г. Горбуновой, которая систематически исследует поселения древнего периода, а также синхронные могильники в разных частях Ферганы. Работы ее продолжаются до настоящего времени (Горбунова Н.Г., 1970а, б; 1971а, б, в; 1979; 1983). Исключительно ценные результаты получены в ходе многолетних работ на памятниках около Ашта в северо-западной Фергане Е.Д. Салтовской, которая обобщила их в своей диссертации (Салтовская Е.Д., 1971). Раскопки большого масштаба проведены археологами Киргизии под руководством П.Н. Кожемяко в зоне Андижанского водохранилища в 1964–1967 гг. Наибольший интерес представляют исследования на Кулунчакских поселениях шурабашатской культуры. Материалы одного поселения рассмотрены в диссертации П.П. Гаврюшенко (1970). Работы в этом оазисе были продолжены Д.Ф. Винником (Винник Д.Ф., Брыкина Г.А., 1968).

Памятники рассматриваемого периода изучались в Ахсыкете и в соседних оазисах северной Ферганы (Ахраров И., материалы не опубликованы). В юго-западной Фергане Г.А. Брыкина систематически на протяжении нескольких лет исследовала поселение и синхронный могильник Кайрагач. Небольшие раскопки на двух древних городищах осуществила сотрудник Андижанского музея Б. Абдулгазиева.

С 1972 г. Ферганская экспедиция ЛОИА АН СССР возобновила исследования памятников древнего периода и провела работы на Мархамате и Биловуре, а также на шурабашатском поселении в Карасуйском оазисе (Заднепровский Ю.А., 1977б; Заднепровский Ю.А., Дружинина Е.В., 1974; 1978).

Приведенный далеко не исчерпывающий перечень исследований сам по себе свидетельствует о значительном размахе работ и о большом количестве изученных памятников. В литературе освещен ряд важных вопросов. Однако до сих пор недостаточно опубликовано работ, обобщающих результаты изучения истории культуры древней Ферганы в целом, и многие вопросы мало разработаны. К тому же материалы последних десятилетий еще не систематизированы и только частично отражены в литературе.

Проблемы периодизации истории древней Ферганы до сего времени остаются дискуссионными. В литературе известны периодизации Б.А. Латынина (1935а), А.Н. Бернштама (1952), Ю.А. Заднепровского (1954; 1959а, б; 1962а, б), сделаны попытки дробного разделения периода существования красноангобированной керамики В.И. Козенковой (1964) и Н.Г. Горбуновой (1971а, б). Однако ни одна из них не является общепризнанной.

Автор данного раздела полагает, что на смену эйлатанскому периоду приходит шурабашатский, затем сменяемый мархаматским. При этом мы исходим из того, что есть возможность наметить и более дробную периодизацию, хотя в издании такого типа, как «Археология СССР», рассматривать по этим дробным этапам (учитывая условность границ и недостаток материалов) еще нельзя. Предлагаемая периодизация выглядит следующим образом:

Отметим, что Н.Г. Горбунова предлагает в настоящее время следующую периодизацию. Она считает, что II в. до н. э. — VII в. н. э. — это время существования единой кучайско-карабулакской культуры в Фергане. Внутренняя периодизация следующая: ранний этап — II в. до н. э. — I в. н. э.; средний этап — I–IV вв. н. э.; поздний этап — IV–VII вв. н. э. (Горбунова Н.Г., 1983).

С нашей точки зрения, имеющиеся археологические материалы позволяют говорить о непосредственной смене эйлатанского комплекса шурабашатским. Об этом свидетельствуют находки светлофонной эйлатанской станковой посуды в комплексе Шурабашата и на других поселениях. В то же время она никогда не встречается на памятниках следующего, мархаматского периода. На это же указывает сходство лепной крашеной посуды и распространение в обоих комплексах сходной расписной керамики. Однако различия между эйлатанским и шурабашатским комплексами столь существенны, что нельзя утверждать о простой преемственности развития. Наиболее ярким показателем служит различие станковой посуды — светлофонной и красноангобированной. Отличается и ассортимент форм посуды. На этом основании можно говорить о резкой смене культуры. Если обратиться к сравнению комплексов Шурабашат и Актама, то можно заметить определенное сходство погребального обряда (положение умершего, западная ориентация, помещение в могилу мяса барана, набор инвентаря) и лепной посуды. Резко отличается станковая посуда. Эйлатанская станковая посуда никогда не встречалась вместе с красноангобированной. Следовательно, Актам относится к более раннему периоду, чем Шурабашат. Это сопоставление указывает на существенные изменения культуры при смене эйлатанского комплекса шурабашатским.

Совсем иное положение наблюдается при сравнении шурабашатских памятников с последующими — мархаматскими. На всех этих памятниках представлены одни и те же группы керамики, но только представлены они разным количеством. Количественные, а также качественные изменения отражают постепенное прогрессивное развитие керамического производства и, очевидно, преемственное развитие культуры древней Ферганы.

Шурабашатский период (IV–I вв. до н. э.)[65]. Дальнейшее развитие земледельческой культуры Ферганы отмечается в шурабашатский период (назван по городищу Шурабашат в Узгенском оазисе, где впервые в 1954 г. Ю.А. Заднепровский обнаружил оригинальную расписную лепную керамику в едином комплексе с красноангобированной). В настоящее время известно более 40 памятников этого периода. Почти половина из них исследована раскопками разной площади и шурфами. Однако большая часть памятников и добытых материалов не опубликована (табл. CL).

Шурабашатские памятники исследованы в следующих районах:

1. Долина Яссы — Шурабашат и тепе в его окрестностях; Джиланда, городище Кош-Булак, поселение Кзыл-Октябрьское, городище Кзыл-Октябрь, Дунбулак, Тенеш, Североузгенское, два тепе у Кампыр-Равата (позднее переименованные в Кулунчакские), Ана-Кызыл (Заднепровский Ю.А., 1962а; Кожемяко П.Н., 1970; Гаврюшенко П.П., 1970б). Шурабашатский сосуд найден в могильнике Караджар (Заднепровский Ю.А., 1960а).

2. Долина Карадарьи — городища и Тамтепе, Карадарьинское городище и оазис, тепе у сел. Мирза-Ака, Дехкан, Шоштепе, Южноузгенское (Заднепровский Ю.А., 1962а; Латынин Б.А., 1961; раскопки на Шоштепе продолжены Д.Ф. Винником, материалы не опубликованы). Шурабашатская керамика обнаружена также в шурфах на Узгенском городище (Горячева В.Д., 1972).

3. Долина Куршаба — Северокуршабское I городище (Заднепровский Ю.А., 1960а; раскопки на городище, названном Торткуль, провел Д.Ф. Винник, материалы не опубликованы).

4. Карасуйский оазис — городище Савай, Шалтактепе, городище Хаиттепе (Заднепровский Ю.А., 1962а). В шурфах на нескольких памятниках шурабашатскую керамику нашел О. Береналиев. На Хожамбагтепе в 1976–1977 гг. Ю.А. Заднепровским вскрыты полностью помещения дома-усадьбы верхнего горизонта.

5. Долина Кугарта — тепе южнее Джалалабада и у сел. Каирма Базаркурганского района (Заднепровский Ю.А., 1960а).

Шурабашатская расписная керамика, кроме того, найдена на Гайраттепе (Козенкова В.И., 1964), на Биловуртепе, Мунчактепе и Мархамате. Все эти памятники сконцентрированы в восточной Фергане.

В шурабашатский период отмечается значительный рост населения. Это наглядно отражено в количестве поселений Карадарьинского и Узгенского оазисов. В чустский период в первом оазисе было всего шесть поселений, к шурабашатскому периоду количество их увеличилось в 15 раз. Значительно возросла плотность заселения. На участке 8 кв. км сосредоточено 70 поселений — 9 тепе приходится на 1 кв. км, тогда как в чустский период в Узгенском оазисе одно поселение приходилось на 20 кв. км. К этому следует добавить, что здесь возникают такие крупные поселения — древние города, как Шурабашат (70 га), Карадарьинское (10 га) и др.

Накопленные материалы позволяют предложить следующую типологию шурабашатских поселений:

I тип — многочисленные памятники, дошедшие до нас в виде округлых небольших холмов-тепе (тепе Карадарьинского и Карасуйского оазисов, Шоштепе). Это были укрепленные сельские дома-усадьбы площадью до 0,1 га. Располагаются они группами на довольно большом расстоянии друг от друга, как это отчетливо наблюдается в наиболее сохранившемся Карадарьинском оазисе. Более полное представление о памятниках этого типа дало Хожамбагтепе (Заднепровский Ю.А., Дружинина Е.В., 1974; 1978). Оно находится в северо-восточной части Карасуйского оазиса. Полностью раскопана постройка верхнего горизонта — прямоугольная в плане, общей площадью 750 кв. м. Дом состоял из семи комнат, расположенных в три ряда. Размеры комнат 12–20 кв. м. Имелось два выхода. Наружные стены (на краю холма) разрушены, и поэтому невозможно установить, имелась ли оборонительная стена. Однако у постройки нижнего горизонта была внешняя стена (овальная в плане).

II тип — укрепленные сельские (общинные) поселения, в которых особо выделяется монументальная постройка, очевидно принадлежащая главе общины. Представление о них можно составить по Кулунчакским поселениям площадью 0,5 га. Одно из них, так называемое Кулунчакское, укрепленное, располагалось на берегу р. Яссы. Вскрыто шесть горизонтов. На уровне II–III горизонтов (время расцвета поселения) существуют оборонительные стены, окружающие его целиком. Внутри стен более 20 жилых и хозяйственных помещений, среди которых выделяется комната площадью 52 кв. м. На позднем этапе появляется отдельная крупная постройка (Гаврюшенко П.П., 1969а, б; 1970а, б). Рядом находится «первое Кулунчакское поселение». Оно представляет сейчас холм (100×50 м) с возвышением в западной части. В западной части в начале существования поселения построено монументальное здание площадью более 100 кв. м с массивными стенами и обводным коридором. Комплекс жилых и хозяйственных помещений вскрыт в пониженной части поселения. Оба эти поселения располагались в округе Шурабашата, являвшегося центром Узгенского оазиса.

III тип — неукрепленные поселения с аморфной конфигурацией, как, например, поселение Тенеш площадью до 5 га, Кзыл-Октябрьское (Заднепровский Ю.А., 1960а).

IV тип — сильно укрепленные крепости с одним, двумя или тремя возвышающимися холмами, занимающие площадь от 2,5 до 8 га. Это Кзыл-Октябрь, Дунбулак, Кош-Булак, Дехкан, Южноузгенское, Северокуршабское I (Торткуль). Все они располагаются на берегах Яссы и Карадарьи на расстоянии около 5 км друг от друга и образуют систему обороны оазиса. Раскопки на Дунбулаке, Кзыл-Октябре и Дехкане показали, что это были многослойные памятники, жизнь на двух последних возникла еще в чустский период. Кзыл-Октябрь и Дунбулак располагаются в местах переправы через Яссы, а Южноузгенское — у переправы через Карадарью.

V тип — городище правильной конфигурации, с сильными укреплениями и с цитаделью, площадь 10 га — Карадарьинское. Оно являлось центром довольно крупного оазиса. Городище четырехугольное в плане (320×330 м). С запада и востока оно ограничено оврагами, с севера — рвом, с юга — краем террасы. Городище окружено оборонительной стеной, имевшей башни. В середине западной стены выделяется высокий холм — остатки цитадели. В 1958–1966 гг. проводилось изучение цитадели. В плане она трапециевидной формы (400 кв. м), возвышается на 10 м над поверхностью городища. Вскрыты строительные остатки верхних четырех горизонтов. Внутреннее помещение перегорожено стеной, имеются четыре ямы от столбов, поддерживавших перекрытие. Стены сложены из кирпича размером 60×30×10 см. На них имеются знаки. На одном из горизонтов открыта часть хумхоны, в которой расчищено четыре хума. Внешняя стена цитадели сложена из кирпичей 38×23 см, положенных на два ряда пахсовых блоков. Небольшие раскопы произведены также на двух холмах на жилой части городища. Выявлены строительные остатки, участки пола с очагом.

В окрестностях городища в обрыве левого берега Узген-Арыка обнаружены на глубине 3,3 м остатки древних погребений с лепным кувшином и красноангобированной чашей. Сосуды аналогичны шурабашатским. Весьма возможно, что на этом месте хоронили умерших древние жители Карадарьинского городища (Заднепровский Ю.А., 1960а; 1962а).

В VI тип мы выделяем крупнейшее в Фергане городище древнего периода Шурабашат площадью 70 га. Оно находится на правом берегу р. Яссы в 10 км к северо-западу от г. Узгена. Состоит из четырех частей, вытянутых с запада на восток вдоль реки. С трех сторон оборонительная стена окружает городище. Только со стороны реки и болотистой поймы не было укреплений. Восточное городище выделяется и оно имеет особые стены. Здесь находится высокий холм, вероятно, остатки цитадели. Вокруг городища располагалось несколько тепе, составлявших земледельческую округу Шурабашата. Большая часть их была срыта при землеустроительных работах.

Небольшие раскопочные работы проведены в 1954–1957 гг. на всех частях Шурабашата. Они позволили выявить три этапа в истории поселения и охарактеризовать особенности материальной культуры (Заднепровский Ю.А., 1957б; 1960а; 1962а). Западная часть городища не была заселена в древности, судя по отсутствию культурного слоя. Она служила, вероятно, убежищем для населения и загоном для скота. Основные работы производились на городище II, на холме в северо-западном углу. Обнаружены остатки построек двух строительных горизонтов с хозяйственными ямами и многочисленными находками. На восточном городище III проведены раскопки на цитадели и жилой части. На цитадели заложили шурф для изучения стратиграфии и углубились до 9 м, но до материкового слоя не дошли. Общая высота холма цитадели составляет 12 м. Полученный комплекс керамики позволяет заключить, что цитадель существовала только в шурабашатский период.

На жилой части городища III в нижнем слое обнаружено небольшое количество станковой эйлатанской керамики и расписная керамика, сходная с материалами Актама. Поскольку эти виды керамики обнаружены только на восточном городище, то следует полагать, что первоначальное поселение возникло в эйлатанское время, возможно в конце его, именно на этом участке.

При изучении северного оборонительного вала обнаружено несколько захоронений с шурабашатскими сосудами.

Приведенные данные свидетельствуют о разнообразии типов поселений и, следовательно, о дифференциации их по функциональному назначению. Все это, несомненно, отражает сложность социально-экономической жизни древнего периода, резко отличающегося от предшествующей эпохи.

Обращает на себя внимание то, что многие шурабашатские поселения имели оборонительные укрепления. Укрепленными были крупные городища и небольшие поселения-крепости, а также сельские поселения и даже сельские дома-усадьбы.

Укрепленные поселения в долинах рек Яссы и Карадарьи располагаются на небольших расстояниях друг от друга, часто около переправ и образуют в совокупности систему укреплений, охранявшую земледельческие оазисы восточной Ферганы. В Фергане появление укрепленных поселений объясняется конкретно-политическими условиями и связано с экспансией Ханьского Китая.

Фортификация. Укрепления изучены в Шурабашате. С северной стороны его окружает вал длиной 3 км, шириной 38 м при высоте 6 м. Он был разрезан. При этом следов кладки не прослежено и можно предполагать, что основа вала была насыпной и только снаружи облицована кладкой. На валу на более или менее равных интервалах расположены возвышения (их 25), представляющие собой остатки башен. Городище II, расположенное в середине, дополнительно укреплено валом с башнями с западной и южной сторон. Восточное городище имеет замкнутую обособленную систему укреплений и, возможно, выполняло роль цитадели древнего города. Размеры его 300×280 м. А то, что ранее в Шурабашате названо было цитаделью, — это холм, примыкающий к восточной стене городища, который мог явиться своего рода донжоном — местом укрытия и последнего убежища в цитадели. Заключение о назначении восточной части Шурабашата является предположительным, поскольку в заложенном здесь раскопе не получено каких-либо определенных данных о планировке.

Древние фортификаторы, кроме искусственных сооружений, широко использовали рельеф местности в качестве естественных укреплений. Это наблюдается, например, в городищах Кошбулак и Карадарьинском. На последнем проведены небольшие работы на цитадели — большом холме, примыкавшем к западной стене. Этот холм принят за цитадель, поскольку в рельефе городища нет других выделяющихся частей. Верхняя площадка цитадели трапециевидной формы размером 20×20 м. Относительно небольшие размеры дают основания предположить, что она служила местом пребывания правителя города. Внутри она была разделена на две части перегородкой. В полу найдены ямы для четырех колонн, поддерживавших перекрытие. Внешние стены толщиной 2,8 м (Заднепровский Ю.А., 1960а, 1962а).

Застройка. Жилище шурабашатского периода изучено недостаточно. Планировку сельского дома можно представить по материалам Хожамбагтепе. На кулунчакских сельских поселениях открыты части многокомнатных жилых комплексов с хозяйственными помещениями. Но выделить в них отдельные жилища не удалось. На всех других памятниках производились только разведывательные раскопки.

Обычно малые комнаты являются хозяйственными и кладовыми. Наиболее распространены комнаты размером до 20 кв. м. В каждом жилище имелось по одной большой комнате — центральному помещению.

Хозяйство. Развитие земледелия в шурабашатский период, видимо, в значительной мере основывалось на использовании искусственного орошения. Об этом можно судить, анализируя топографию поселений Карадарьинского оазиса. Большая часть их располагается на высокой террасе вдоль современного Узген-Арыка. Поливное земледелие в оазисе и в настоящее время связано с этим каналом. Канал прорезал глубокое русло, что само уже свидетельствует о его древности. По условиям рельефа местности вода могла поступать только с востока в том месте, где проходит Узген-Арык. Из всего этого следует, что широкое освоение Карадарьинского оазиса было возможным только после проведения канала.

Большая плотность поселений в этом оазисе, а также концентрация поселений вокруг Шурабашата в Карасуйском оазисе была обусловлена главным образом развитием ирригации. Об интенсивном земледельческом хозяйстве можно судить по многочисленным зерновым ямам на поселениях. Наряду с такими ямами для хранения использовали крупные хумы. Они найдены на многих поселениях: в Шурабашате, Дунбулаке и в сельской усадьбе Хожамбагтепе. На Карадарьинском городище и на Кулунчаке открыты кладовые помещения, в которых находится по нескольку хумов (хумхона). Они также использовались для хранения воды и вина.

Лаконично, но достаточно полно главные особенности сельского хозяйства Ферганы (Давани) конца II–I в. до н. э. охарактеризовал известный китайский путешественник Чжан Цянь, посетивший Фергану в 125 г. до н. э.: «Оседлые жители пашут поля, разводят рис и пшеницу, имеют виноградное вино, много хороших лошадей». Это сообщение говорит о высоком развитии земледелия и о наборе ведущих культур. Особенно удивили китайцев люцерна (мусу) и виноград, с которыми они не были знакомы. В источнике сообщается далее: «Китайский посланник привез семена, тогда сын неба (китайский император) начал посадку мусу и винограда на тучной земле» (Кюнер, 1961, с. 122). Так сами китайцы отмечают факт заимствования важнейших сельскохозяйственных культур из Средней Азии.

Китайские источники отмечают как характерную особенность скотоводства в древней Фергане большое развитие коневодства. Страна славилась породистыми знаменитыми даваньскими лошадьми. Разведением их занималось оседлое население, что вытекает из сообщения: «Давань имеет хороших лошадей, они находятся в городе Эрши, их скрывают, не соглашаются дать ханьскому посланнику» (Кюнер, 1961, с. 122). Эти лошади находились отчасти на стойловом содержании, их кормили люцерной. В этой связи следует вспомнить о незастроенных больших участках в Шурабашате, которые, возможно, использовались как загоны. Здесь они занимали большую часть поселения — около 30 га. Существование загонов на этих поселениях отражает традиции общинного выпаса и охраны скота.

Изображения знаменитых даваньских коней запечатлены и дошли до нас в наскальных рисунках. В местности Айрымчатау в 8 км от г. Ош на скальном хребте имеется 30 одиночных фигур лошадей. Поджарое тело, высокие стройные ноги, длинная плавно изогнутая шея с небольшой головкой — признаки породистой скаковой лошади талантливо подчеркнуты древним художником. На этой скале рукою искусного мастера выбита целая галерея изображений даваньских лошадей. Несомненно, они являлись объектом поклонения (Заднепровский Ю.А., 1962б).

В 20 км отсюда находится Араванская скала (вблизи Мархамата) с несколькими аналогичными фигурами лошадей (Бернштам А.Н., 1952). Недавно обнаружены еще два пункта таких наскальных рисунков — в долинах Науката и Абширсая. Концентрация памятников указывает, что именно эти предгорные районы являлись центром коневодства древнего периода.

О составе стада шурабашатского периода можно составить некоторое представление по костям животных, собранным на Шурабашате. Основная масса костей принадлежит овце и козе, затем идет крупный рогатый скот, лошадь и верблюд. Сравнение материалов по Шурабашату с памятниками бронзового века Чустом и Дальверзином показывает большое сходство, почти идентичность с составом стада Чуста. Таким образом, можно констатировать прямую преемственность форм скотоводства в Фергане начиная от эпохи бронзы.

По сообщениям китайских источников, ремесленные производства достигли высокого развития, однако археологических данных известно пока мало. На кулунчакском поселении найдена литейная форма (Гаврюшенко П.П., 1970б). Лучше всего представлено керамическое производство, есть свидетельства о значительном развитии строительного дела, ткачества, косторезного ремесла и т. д.

Начиная со II в. до н. э. действовал караванный путь — северная дорога из Кашгара в Давань и далее на запад, так называемый «великий шелковый путь». По нему осуществлялась международная транзитная торговля шелком и другими редкими товарами. На этом пути Фергана занимала важное место. Этим, в частности, объясняется увеличение населения и появление большого числа укрепленных поселений. Крепости в долинах Яссы и Карадарьи, несомненно, предназначались и для охраны торгового пути. Вполне возможно, что стремление обеспечить безопасность на «шелковом пути», а не только желание заполучить даваньских лошадей явилось главной причиной военных походов Ханьского Китая на Фергану.

Наряду с внешней торговлей, особенно оживленной между Ферганой и Восточным Туркестаном, развивался обмен со скотоводами окружающих горных долин, а также внутри страны. Преобладанием натурального обмена, вероятно, объясняется отсутствие собственной монеты. Слабо развиты были в Фергане денежные отношения, хотя медные китайские монеты у-ши часто встречаются в древних захоронениях. Все это является показателем определенного отставания Ферганы от передовых областей Средней Азии.

Орудия труда и оружие. На шурабашатских поселениях находки орудий труда и предметов вооружения встречаются исключительно редко. Железные ножи найдены в обломках, не позволяющих восстановить их форму. При раскопках обнаружено большое количество каменных зернотерок, аналогичных зернотеркам предшествующего времени.

На Шурабашате, преимущественно в хозяйственных ямах найдено 12 костяных накладок на лук нескольких разновидностей. Они позволяют говорить о распространении сложного составного лука у оседлого населения Ферганы. В настоящее время эти находки являются наиболее ранними в Средней Азии и заставляют вспомнить сообщения источников, что даваньцы искусны в конной стрельбе из лука и что их оружие состояло из луков со стрелами и копий (Бичурин Н.Я., 1950). Единственный бронзовый плоский наконечник стрелы найден на Кулунчаке (Гаврюшенко П.П., 1970б). К числу предметов вооружения относятся круглые каменные ядра для пращи.

Керамика. В литературе опубликованы классификации комплекса керамики Шурабашата и Карадарьинского городища (Заднепровский Ю.А., 1960а; 1962а) и Кулунчака (Гаврюшенко П.П., 1969а; 1970б). Ниже дается классификация, уточненная в последние годы автором. Вся керамика делится на группы[66].

I группа — лепная керамика (которая ранее обозначалась как неорнаментированная). Эта группа соответствует отделам лепной светлоангобированной и неангобированной керамики, по классификации П.П. Гаврюшенко. Последняя разновидность представлена немногочисленными находками. Кроме светлого ангоба, применялись и другие виды и поэтому мы объединяем все разновидности лепной посуды без окраски и росписи.

II группа — лепная крашеная и расписная керамика, которая по технологическим признакам однородна, но внутри рассматривается раздельно по способу украшения.

III — сероглиняная (кухонная). В классификации П.П. Гаврюшенко не выделена.

IV группа — красноангобированная, которая объединяет, как это принято для мархаматского комплекса, и керамику с черным ангобом и керамику, украшенную процарапанным орнаментом (отдела III Б, В, Г, по П.П. Гаврюшенко).

V группа — станковая, которая соответствует VII типу Карадарьинского городища и, вероятно, отделу III Д, по П.П. Гаврюшенко.

VI группа — хумы. В классификации П.П. Гаврюшенко не выделена.

Количественное соотношение групп керамики на разных памятниках шурабашатской культуры сильно варьирует. В комплексе Шурабашата и Кулунчака преобладает лепная посуда, которая составляет 95 и 93,3 %, а станковая лишь 1/20 керамики комплекса. Такое соотношение выявлено для крупного городища и для сельского поселения. Совсем иное соотношение на Хожамбагтепе, где доля лепной посуды составляет только треть керамики комплекса, а количество станковой возросло в 12 раз. В Хожамбаге количество лепной крашеной и расписной посуды уменьшилось в 9 раз по сравнению с Шурабашатом.

Как видим, в керамическом комплексе шурабашатских памятников определяющую роль играла лепная посуда. Количественное различие соотношения групп керамики является основанием для хронологического разделения шурабашатских памятников.

Комплекс керамики делится на группы, каждая из которых подразделяется на классы: класс чаш, котелков, горшков, кувшинов, ваз, банкообразных сосудов, сосудов редкой формы. Каждый класс в свою очередь делится на типы по особенностям форм.

I. Лепная посуда представлена следующими типами: чаши, миски, котелки, горшки, узкогорлые кувшины биконической формы с петлевидной ручкой, широкогорлые кувшины-корчаги, котлы, жаровни, плошки, вьючная фляга.

II. Лепная крашеная и расписная керамика. Сосуды покрыты светло-розовым или красноватым ангобом и залощены. Некоторые одинаковые формы украшены и росписью и окраской. Например, нижняя часть чаш окрашена, а верхняя часть расписана узорами или вся внешняя сторона закрашена, а внутренняя расписана. Имеются сосуды с росписью на обеих поверхностях. Очень характерна окраска верхней половины сосуда или красочная полоса вдоль венчика. Крашеная керамика подразделяется на следующие классы: чаши (с отогнутой закраиной; с перегибом бортика; с загнутыми внутрь краями); миски (с загнутыми краями; с фигурным профилем); кружки с петлевидной ручкой; горшки, бутыли, банки; кувшины (без ручек; с ручками-налепами; с петлевидными ручками); котлы, плошки.

Расписная посуда представлена следующими типами: чаши, миски, котелки, горшки, кувшины, банки, кружки, вазы, жаровни, плошки, хумчи.

Кухонные сосуды обычно фрагментарны и не дают представления о формах.

Красноангобированная керамика представлена тонкостенными сосудами, покрытыми красным, коричневатым и черным ангобом. Она по качеству и формам мало отличается от аналогичной посуды центральных районов Ферганы. В Шурабашате встречены чаши полусферические, с перегибом бортика и с ручкой, котелки, миски, кувшины. Несколько больший набор посуды с красным ангобом в Карадарьинском городище и в Хожамбаге. Изредка встречаются фрагменты керамики с красным ангобом, украшенные процарапанным орнаментом. Всего четыре таких образца оказалось в Шурабашатском комплексе, 14 из 14 тыс. фрагментов в Кулунчаке, а также единичные находки в Карадарье, Хожамбаге и в Кзыл-Октябре.

Станковая посуда без красного ангоба фрагментарна. Встречаются хумы яйцевидной формы, обычной для древнего периода Ферганы, а также своеобразной шаровидной формы с сосцевидными ручками-налепами, не имеющие аналогий в Фергане и в других областях Средней Азии. Своеобразие комплексу керамики придают разные по форме ручки и крышки. К числу керамических изделий относятся прясла обычной круглой формы и биконические с горизонтальными желобками на нижней половине.

Особо следует остановиться на расписном орнаменте. Узор наносился карминно-фиолетовой и красной краской по светлому фону. Поверхности некоторых сосудов целиком покрыты узором. Но чаще встречаются сосуды с украшением только верхней половины. Широко распространены мотивы ромбов и треугольников, заштрихованные решеткой и в обрамлении зигзагов и волнистых линий. Полудуги, волюты, волнистые линии, узоры в виде ветки, шевроны, широкие мазки-полосы. Огромное разнообразие и самобытность шурабашатского орнамента резко выделяют этот комплекс среди всех известных комплексов керамики Средней Азии.

Украшения. Бытовая утварь. Одежда. Несколько больше известно о предметах быта, одежды и об украшениях. Около Шурабашата найден небольшой медный котел на подставке, с остатками ручки. Ферганские котлы эйлатанского и шурабашатского периодов своеобразны по форме и употребляли их длительное время. Находки эти позволяют выделить еще один самостоятельный центр производства котлов — Ферганский (Заднепровский Ю.А., 1962а). Из рога сделан оконечник на ремень. Имеются заготовки для костяных пряжек, предметы туалета — бронзовая пластинка для румян, сурьматаш с графитом. Среди металлических украшений отметим колокольчик и перстень из захоронения в валу Шурабашата. Перстень изготовлен из латуни. Разнообразны бусы из стекла (голубые реберчатые крупные, из египетской пасты, такие же, но мелкие; круглые, бисер зеленого цвета), камня (янтарные плоские), кости (цилиндрические и круглые).

Особо следует остановиться на двух терракотовых изображениях человека, найденных в Шурабашате. Одно из них цилиндрической формы. Углублениями намечены глаза и рот, валиком обозначены брови и нос. Второе — представляет налеп, который, вероятно, украшал сосуд или ручку его (Заднепровский Ю.А., 1962а). Это наиболее древние изображения человека, известные ныне в Фергане.

Погребальный обряд. Погребальный обряд, существовавший в Фергане в шурабашатский период, продолжал традиции предшествующего времени (Заднепровский Ю.А., 1962а, с. 175). Трупы укладывали в земляную яму на спину, в вытянутом положении, головой на запад. В могилу укладывалось некоторое количество керамики, украшения, а также заупокойная пища (в погребениях найдены кости барана и птичьи кости).

Культовые предметы и сооружения. Имеющиеся материалы позволяют осветить некоторые стороны идеологических представлений населения Ферганы. Известные наскальные изображения лошадей имели, очевидно, культово-магическое значение и должны были способствовать размножению лошадей. Изображение лошади встречено также на сосудах — на хуме Сымтепе и на сосуде из Куюктепе (Горбунова Н.Г., Козенкова В.И., 1974), а также в Гайраттепе (Козенкова В.И., 1964) и Мунчактепе (Заднепровский Ю.А., материалы 1973 г. не опубликованы). Широкое распространение изображений коня не случайно. Имеются сообщения китайских источников, которые позволяют говорить о существовании в Фергане культа коня и о существовании объекта поклонения в виде скульптуры и наскальных рисунков. Культ коня, как известно, тесно связан у среднеазиатских народов с поклонением солнцу.

Явно культовое назначение имеет золотое украшение в виде фигурки птицы с подвесками, случайно найденное на городище Темир-Коруг близ Нау ката. Фигурка насажена на бронзовый стержень. Она украшена вставками из камня и зернью. Обращают на себя внимание два длинных крыла из тонкой пластинки. Подвески включают плоские кружки и серповидные пластинки, которые можно рассматривать как символы солнца и луны. И всю фигурку можно связывать с астральным культом. Золотая фигурка птицы уникальна. Эта первая находка золотого украшения скифо-сарматского звериного стиля на территории Ферганы, и она не имеет прямых аналогий в опубликованных материалах. На основании некоторого сходства с находками в Мордвиновском кургане на Украине ориентировочно темир-коругское изображение птицы можно датировать V–III, может быть, IV–III вв. до н. э.

Следует обратить внимание на то, что в одном захоронении Шурабашата наряду с костями барана находились и кости птицы. Этот обычай положения в могилу тушек птиц отмечен в некрополе Темир-Коруг, о котором будет сказано в следующем разделе. Приведенные наблюдения указывают на особую роль птицы в погребальном обряде. Имеющиеся материалы позволяют говорить, что в верованиях древних ферганцев большую роль играли поклонение и почитание основных сил природы. Особое значение придавалось культу коня.

Даваньское царство в политическом отношении представляло союз городов-государств или оазисов-государств. Во главе страны стоял правитель, который в источниках носил титул ван (царь, князь). Известны имена по крайней мере четырех правителей местной династии. Правитель опирался на совет старейшин, который играл важную роль в политической и религиозной жизни страны. Старейшины участвовали в решении вопросов войны и мира, они иногда решали и судьбу самого правителя: известно, что они приговорили одного из них к смерти.

Разложение первобытнообщинного строя в Фергане и начало формирования раннеклассовых отношений происходило на протяжении чустского и эйлатанского периодов. В ходе рассматриваемого периода все эти процессы завершились созданием государства. Появление таких крупных поселений со сложной структурой, как Шурабашат, документирует завершение процесса сложения государства.

В источниках приведены названия столицы — главного города Эрши и второго города — Ючэн, находившегося на востоке. Первый из них сопоставлен с городищем Мархамат (Бернштам А.Н., 1952). Это сопоставление наиболее вероятное. Среди известных археологических памятников на востоке Ферганы крупнейшим является Шурабашат, который и отождествляется предположительно с городом Ючэн (Заднепровский Ю.А., 1962а).

В исторических судьбах Ферганы исключительно важная роль принадлежала скотоводческим и кочевым племенам, обитавшим на окраинах Ферганской долины. Для этих племен Фергана являлась культурным и ремесленным центром.

Что касается места Ферганы в истории Средней Азии, то письменные источники и многочисленные археологические материалы свидетельствуют о самобытности ее культуры и о независимости, самостоятельном развитии и в этот период.

Мархаматский период. В первые века н. э. культура оседло-земледельческого населения Ферганы достигает наивысшего развития. В это время повсеместно распространяется превосходная тонкостенная станковая посуда с красным ангобом. Впервые памятники с этой керамикой были обследованы Б.А. Латыниным в 1930, 1933–1934 гг. Они были выделены как период Ф II в его периодизации истории культуры (Латынин Б.А., 1935б; 1961). В литературе имеется в настоящее время более десяти наименований этого периода — «даваньский», «кушанский» и др. Ю.А. Заднепровский предложил наименование «мархаматский» по названию городища, которое, очевидно, являлось столичным центром Даваньского государства. Это наименование используется и в данной работе (табл. CLI–CLIII).

Памятники мархаматского периода встречены на всей территории Ферганской долины, включая предгорные районы и центральную ныне безжизненную Каракалпакскую степь. Всего насчитывают около 600 памятников (Горбунова Н.Г., 1977а). По нашим подсчетам, не менее 1000 тепе и городищ относится к мархаматскому периоду. Шурфами и раскопами изучено около 30 памятников. Опубликована незначительная часть добытых материалов.

В настоящее время исследованы памятники: Мархаматское городище в долине р. Араван в юго-восточной Фергане, городище Биловуртепе на левом берегу р. Акбура, Гайраттепе (в 50 км к северо-востоку от г. Андижана) и др.

Поселения. Фортификация. Архитектура. Накопленные материалы позволяют предложить достаточно обоснованную классификацию поселений[67]. Поскольку в этот период ведущая роль в социально-экономической жизни Ферганы принадлежала городам, то и классификацию начинаем с них. Городские поселения — древние города.

I тип — городища больших размеров, с развитой фортификацией и неправильной конфигурацией. Таковы: Кайноват (15 га) — неправильной пятиугольной формы; Иски-Курган на Большом Ферганском канале (БФК) (13 га) — многоугольное в плане.

II тип — городища больших размеров, правильной прямоугольной формы, с мощной системой укреплений. Наиболее характерно городище Мархамат (38 га) и Учкурганское городище.

Мархаматское городище — прямоугольное в плане, размером 750×500 м, ориентировано по сторонам света. На высоких крепостных стенах часто поставлены башни, на западной и восточной стенах — по 20, а на северной стене — 12 башен. Южная стена сильно разрушена. Внутри стен сохранилось несколько холмов — тепе. Наиболее застроена была юго-восточная часть городища. В северо-западной части выделяется огромный холм, служивший, вероятно, цитаделью древнего города. Северная часть менее застроена. Особенности топографии внутри стен Мархамата дают основание предполагать, что она использовалась в качестве загона для скота (Бернштам А.Н., 1951а, с. 228).

Мархаматское городище, занимавшее площадь около 40 га, является крупнейшим во всей Ферганской долине, и оно достаточно обоснованно отождествлено А.Н. Бернштамом со столичным городом Давани Эрши. Результаты исследования 1950 г., проведенные А.Н. Бернштамом, не опубликованы.

В истории Мархамата А.Н. Бернштамом выделено два периода: позднедаваньский — период возникновения города (III–II вв. до н. э.) и кушанский (I–III вв. н. э.) — пора расцвета города и перестройки фортификации. Такое разделение основано на существенном различии состава керамики нижнего и верхнего слоев (Бернштам А.Н., 1951а). Комплекс керамики нижнего слоя состоял из лепной, так называемой даваньской, керамики и станковой посуды с красным ангобом, которые были представлены примерно в равном количестве. В верхнем слое преобладала красноангобированная керамика. В 1973 г. Ю.А. Заднепровский провел повторные раскопки на городище для уточнения вопросов стратиграфии и состава комплекса керамики. Добытая лепная керамики, которую А.Н. Бернштам называл «даваньской» (Бернштам А.Н., 1952, с. 219) _г оказалась сходной с шурабашатской. В коллекции 1973 г. имеются образцы крашеной и даже расписной посуды, бесспорно, шурабашатского облика. Повторные работы подтвердили наблюдения о наличии двух, а может быть, и трех периодов в жизни Мархамата. Они позволили уточнить его место среди других комплексов древнего периода. Поскольку в комплексе нижнего слоя Мархамат I почти в равном количестве представлена лепная и станковая керамика, то он может быть сопоставлен с комплексом Карадарьинского городища и Дехкан, т. е. со второй хронологической группой шурабашатских памятников. Хронологическую грань между шурабашатским и мархаматским комплексами можно, по всей вероятности, провести на рубеже н. э.

III тип — городища правильной прямоугольной формы, с укреплением среднего размера — около 10 га. Таковы Карадарьинское городище и Янги-Базарское.

IV тип — городища правильной прямоугольной формы, с выделенным холмом-цитаделью, малого размера (4–5 га). К этому типу относится Бузульмас (в междуречье Нарына и Карадарьи) и Куршабское (в одноименной долине).

V тип — поселения с аморфной конфигурацией и, видимо, без укреплений, площадью до 5 га. Таково Тенешское в Узгенском оазисе, Мунчактепе (около Мархамата).

VI тип — сильно укрепленные крепости площадью от 2,3 до 8 га — Кзыл-Октябрь, Дунбулак, Кошбулак и другие в Узгенском оазисе, Касан в северной Фергане, Мыктыкурган в южной Фергане.

Сельские поселения. Они представлены двумя типами: VII тип — поселения прямоугольной формы с возвышающимся холмом-тепе (так называемое тепе с площадкой) — Мунчактепе (у ст. Урганджи), Биловуртепе. Размеры их от 0,5 до 1 га.

Городище Биловуртепе расположено на левом берегу р. Акбура, в 8 км к западу от г. Ош. В настоящее время оно занимает площадь около 1 га. Южная часть его разрушена и ранее его площадь была большей. Поселение было окружено стеной, остатки которой выявлены на восточном краю. Толщина оборонительной стены достигала 3,5 м. В южной части раскопано около десятка жилых и хозяйственных помещений. В северной части на скальном основании возвышается холм цитадели. В ходе работ полностью вскрыта ее планировка. Внешняя стена круглая в плане (диаметр около 27 м) состояла из двух стен метровой толщины с проходом между ними. Четыре башни расположены крестообразно. Внутри стен находится монументальное здание из пяти комнат. Постройка крестовидного плана и центром ее служит большая парадная комната (площадь 50 кв. м). Со всех сторон к ней примыкают почти квадратные небольшие комнаты (площадь 15–17 кв. м). Стены из кирпича достигают толщины 2 м. Здание (площадь 260 кв. м) служило местом пребывания представителя землевладельческой знати. Биловуртепе — типичное укрепленное сельское поселение мархаматского периода. По составу комплекса керамики оно тождественно верхнему слою Мархамата II. Раскопки на городище вел Ю.А. Заднепровский (1973–1978 гг.).

VIII тип — «городища с вышкой» — непропорционально больших размеров тепе, которое иногда занимает до трети всей площади — Кюльтепе (1,4 га), Актепе (1,5 га), Кургашинтепе (1 га).

К группе сельских поселений следует отнести также немногочисленные селища. IX тип — селища, открытые неукрепленные поселения, подобные селищу Кара-Камар, расположенному у р. Аксу к западу от сел. Исфана. На поверхности не было никаких внешних признаков поселения. Только в лощинах на участке длиной более 100 м выявлены выходы культурного слоя с красноангобированной керамикой. Найден образец с процарапанным орнаментом, который представляет наиболее юго-западный пункт в Ферганской долине находок этой специфической посуды мархаматского периода. Культурный слой перекрыт мощным скальным завалом. Здесь же удалось обнаружить детское захоронение с двумя сосудами с красным ангобом и каменным острием-сурьматашем (Заднепровский Ю.А., 1959). К этому же типу относится селище Отукчи в долине Соха и поселения Баткен (Заднепровский Ю.А., 1960а, с. 159).

Отдельные дома-усадьбы. X тип — тепе, как правило, овальной или круглой в плане формы, малые (диаметр 10–20 м) и средние (40–50 м). Они представляют остатки отдельных домов, очень часто укрепленных, как в Гайраттепе.

Гайраттепе — отдельный укрепленный дом, располагается в 50 км к северо-востоку от г. Андижана. Исследован в 1957–1961 гг. В.И. Козенковой. В плане он трапециевидной формы с четырьмя круглыми башнями по углам и пятой подковообразной башней. Размеры здания 24×25 м (площадь около 600 кв. м). Ориентировано оно углами по сторонам горизонта. Расчищены внешние стены толщиной до 3 м и башни и только частично внутренние помещения. Планировка в целом не прослежена. Удалось выявить строительные остатки трех горизонтов, первые два из которых по материалу сходны с комплексом Мархамат II (Козенкова В.И., 1964).

XI тип — парные тепе — Коштепе. Особо должны быть выделены во многом еще загадочные поселения с крестовидными постройками, возможно, культового назначения (Горбунова Н.Г., 1979б). Ряд памятников утратил первоначальную форму и поэтому невозможно отнести их к определенному типу.

Приведенная типология, по всей вероятности, не исчерпывает всего разнообразия типов поселений древней Ферганы. Она свидетельствует о сложности социально-экономической структуры общества.

Для рассматриваемого периода особенно характерно расположение памятников группами-гнездами в оазисах и долинах многочисленных саев и рек. Эта особенность неоднократно отмечалась всеми исследователями Ферганы (Латынин Б.А., 1935а; Оболдуева Т.Г., 1951; Бернштам А.Н., 1952; Заднепровский Ю.А., 1954). Особенность размещения памятников объясняется социально-экономическими условиями и во многом связана с речной и ирригационной системами. Наиболее отчетливо эта зависимость проявилась в Сохском ирригационном веере. Исследованные здесь поселения располагаются в виде полудуги на концевых участках веера Соха (Гулямов Я.Г., 1951).

Большая часть городских и сельских поселений, а также дома-усадьбы, такие, как Гайраттепе, были укрепленными. Наиболее сильные укрепления имел Мархамат. На западной крепостной стене находится 20 башен, расположенных на расстоянии около 40 м друг от друга. Важная роль в системе фортификации принадлежала цитаделям. На сельском поселении Биловуртепе вскрыта полностью цитадель круглой в плане формы, с четырьмя башнями. Она занимает площадь около 1000 кв. м. Другая разновидность цитадели открыта на Куюктепе в междуречье Нарына и Карадарьи. Она прямоугольная в плане, с десятью часто поставленными прямоугольными башнями. Внутри она, вероятно, не была застроена. Цитадель занимает площадь 750 кв. м (Горбунова Н.Г., 1979б). Следовательно, в Фергане выделяется по крайней мере две разновидности цитадели по форме, внутренней застройке и по расположению башен.

Эти цитадели сельских поселений играли роль своего рода донжонов — мест пребывания представителя землевладельческой знати — глав общины. Одновременно они служили местом последней защиты и убежища.

Многие отдельные дома представляют собой настоящие замки с оборонительными стенами и башнями, в которых имеются многочисленные бойницы. Они выявлены на Аралтепе (Горбунова Н.Г., 1979б).

В строительстве часто используется сырцовый кирпич (размеры 42–48×32-37×8-10 см), гуваля и пахса. Постройки часто возводятся на стилобатах. Иногда появляются сводчатые перекрытия (наряду с плоскими).

Хозяйство. Основой экономики Ферганы в исследуемое время было сельское хозяйство. Свидетельством дальнейшего развития его является расширение возделываемой территории. По мнению исследователей (Горбунова Н.Г., 1975б, с. 54), именно в это время осваиваются предгорья. В первые века н. э. впервые была освоена часть пустынного Сомгорского массива. Здесь в районе современного селения Сомгор возникло впервые оседлое поселение, впоследствии сильно разросшееся (Негматов Н.Н., 1968б, с. 118–143; Негматов Н.Н., Салтовская Е.Д., 1975, с. 261). Видимо, в первые века н. э. начинают обживаться оазисы Канибадама и Костаноза (Негматов Н.Н., Салтовская Е.Д., 1975, с. 261). Существовало как богарное, так и поливное земледелие (Брыкина Г.А., 1982, с. 140). О переработке продуктов земледелия свидетельствуют многочисленные находки зернотерок. На одном из поселений, зафиксированных на трассе Большого Ферганского канала, было сделано важное наблюдение: в нижних слоях находились зернотерки, а в верхних наряду с зернотерками встречались и обломки жерновов (Гулямов Я.Г., 1951).

Материалы, полученные при исследовании западноферганских памятников Тудаи-Хурд и Тудаи-Калон, показывают, что значительную роль в жизни населения играло и скотоводство. Предварительные результаты определения остатков костей животных показывают преобладание крупного и мелкого рогатого скота (Негматов Н.Н., Салтовская Е.Д., 1975, с. 259).

Некоторые (правда, немногочисленные) материалы позволяют говорить о развитии ремесла в Фергане. На городище Гудаи-Колон (III–IV вв. н. э.) обнаружены остатки бронзолитейной мастерской (найдены обломки стенок и округлый край плавильной печи, а также льячка) (Негматов Н.Н., Салтовская Е.Д., 1975, с. 259; Салтовская Е.Д., 1968а). Орудиями ювелира можно считать миниатюрное плоское долото и молоточек, найденные на городище Кайноват (Оболдуева Т.Г., 1951). Металл, как считается, давали окрестные горы. Первые века н. э. были временем значительного подъема горного дела в Фергане (Брыкина Г.А., 1982, с. 140; Салтовская Е.Д., 1968а).

Из орудий труда необходимо упомянуть железные топоры-тесла и многочисленные железные же ножи разных размеров со слегка закругленной спинкой и черенком — продолжением спинки. Глиняные пряслица обычно биконической формы (Горбунова Н.Г., 1983, с. 32–33).

Предметы вооружения представлены железными черешковыми наконечниками стрел нескольких разновидностей. Они найдены на Кугайтепе (Латынин Б.А., 1961), на Чунтепе, Майдатепе (Горбунова Н.Г., 1971б), на Биловуртепе и Темир-Коруге (Заднепровский Ю.А., не опубликованы). На Темир-Коруге обнаружена нижняя часть двулезвийного меча длиной 34 см, шириной до 4 см.

Керамика. Для мархаматского комплекса показательна станковая посуда с красным ангобом. Высокое качество ее, несомненно, можно объяснить усовершенствованием производства, использованием ножного круга и специальных обжигательных печей. Все это позволило в условиях ремесленного производства изготавливать сосуды стандартных форм, ровного и сильного обжига и покрывать ангобом высокого качества.

Относительно принципов классификации мархаматской керамики в литературе до сих пор отсутствует единство мнений.

В данной работе комплекс керамики классифицирован по трехчленной системе — группа, класс, тип. В мархаматском комплексе выделены те же шесть групп, что и для шурабашатского[68]. Но представлены они количественно по-разному. Преобладает в нем станковая керамика. Причем красноангобированная составляет более половины всей коллекции, а в целом станковая посуда составляет от 3/4 до 4/5 всего комплекса. Доля лепной посуды колеблется от 1/10 до 1/5. В небольшом количестве представлена лепная крашеная и расписная керамика, характерная для шурабашатских поселений. Но эта группа встречается уже как пережиток.

Наиболее разнообразны по формам сосуды с красным ангобом. Класс чаш подразделяется на: полусферические с отогнутой закраиной; с перегибом бортика; с перегибом бортика и с клювовидными ручками; с загнутыми краями; с фигурным профилем; конической формы. Класс горшков представлен следующими типами: шаровидные; банкообразные; с фигурным профилем. Класс кувшинов подразделяется на следующие типы: яйцевидные; шаровидной приземистой формы; бутыли. Класс сосудов редкой формы включает: котлы на полой подставке, вазы, кубки, кувшинчик с носиком, кружки, в том числе с зооморфной ручкой, и др.

Небольшая часть сосудов с красным ангобом, главным образом горшки и кувшины, украшены процарапанным орнаментом. Узор наносился острым предметом по сыроватому ангобу после просушивания сосуда и обязательно до обжига. Процарапыванием обнажали светлую поверхность сосуда и таким образом узор резко выделялся на красном, коричневом или черном фоне. На сосудах можно заметить, что мастер наносил узор слева — направо, т. е. против движения гончарного круга. Наряду с тщательно исполненными узорами имеются украшения, процарапанные небрежно и криво.

Все многообразие орнамента исполнено путем комбинации пяти основных элементов: прямой и зигзагообразной линии, треугольника, полудуги и спиралевидных завитков. Особо следует отметить узоры в виде веток растений или схематических изображений деревьев. Редко встречаются изображения лошадей и птиц.

Наиболее распространена композиция из треугольников, заштрихованных отрезками параллельно боковой стороне. На других образцах свободное пространство между треугольниками заштриховано параллельно другой стороне и как бы составляет второй ряд, но уже вершинами, обращенными в другую сторону.

Уникальны уже упоминавшиеся образцы с процарапанными изображениями лошадей.

Особо остановимся на сосуде из Коштепинского могильника на трассе Большого Ферганского канала в южной Фергане (Жуков В.Д., 1951). На шаровидном горшке с красным ангобом имеется три пары птиц между «деревьями». Птицы повернуты вправо. Изображения их сходны, но не идентичны. Тулово заполнено зигзагами, на голове завитки разной формы, узкий и большой хвост поднят, ноги изображены в движении прямыми отрезками. Несмотря на условность рисунка, в облике птиц, по заключению специалистов, можно узнать фазана. Деревья изображены условно, и ствол их внизу заканчивается кружком. Композиция явно не является чисто орнаментальной и о возможном культовом значении ее будет сказано ниже.

Рассмотренный прием орнаментации имеет аналогии в Средней Азии только в нескольких образцах серолощеной керамики Кой-Крылганкалы в Хорезме. Подобный прием украшения известен в нескольких синхронных памятниках Индии. При этом в Индии образцов процарапанной керамики оказалось во много раз больше, чем в Хорезме, и по узорам она ближе к ферганской.

Имеющиеся материалы позволяют заключить, что процарапанный орнамент мархаматской керамики составляет наиболее специфическую особенность, отличающую керамику Ферганы от синхронных комплексов Средней Азии.

Другие группы мархаматского комплекса представлены единичными целыми формами. В станковой посуде выделяются кувшины нескольких разновидностей и вьючные фляги. В настоящее время известно значительное количество хумов яйцевидной формы с простым воротничковым венчиком.

Мархаматский комплекс керамики, и прежде всего красноангобированная керамика, развивался в Фергане продолжительное время. В настоящее время его изучение только начато.

Бытовая утварь, одежда, украшения. Очень часто встречаются бронзовые зеркала различных вариантов, в том числе китайские и подражания им. Правда, почти все они происходят из погребений (Горбунова Н.Г., 1983, с. 33). Довольно часты каменные миниатюрные сосудики (там же). При раскопках, главным образом в могильниках, были найдены ткани: хлопчатобумажные, шерстяные и шелковые (в том числе и китайские) (Горбунова Н.Г., 1983, с. 33). Украшения также происходят главным образом из могильников: бусы (стеклянные, реже каменные), браслеты, серьги, подвески (в том числе и из египетского фаянса) (Горбунова Н.Г., 1983, с. 33).

Погребальный обряд. Среди разнообразных могильников Ферганы может быть выделена такая группа, которая расположена вблизи синхронных поселений и имеет много общего с ними в материальной культуре. Поэтому их можно считать могильниками оседло-земледельческого населения. Они к тому же отличаются по деталям погребального обряда от могильников древних скотоводов с подбоями и катакомбами. Отдельные захоронения этой группы обследованы во время работ на Большом, Южном и Северном Ферганских каналах. Они были уже обстоятельно рассмотрены (Заднепровский Ю.А., 1954).

Дополнительные данные о погребальном обряде земледельцев были получены при раскопках 1976–1978 гг. некрополя на городище Темир-Коруг вблизи сел. Янги-Наукат. Городище и некрополь находятся примерно в 50 км к юго-западу от г. Ош. Захоронения выявлены на участке 750 кв. м. Раскопано 33 могилы, которые располагаются рядами, вытянутыми с северо-запада на юго-восток. Всего пока обнаружено восемь рядов. Все захоронения одиночные и произведены в прямоугольных грунтовых ямах. Они были перекрыты накатом из арчевых плах. В одной могиле найдены ямы для столбов, которые держали накаты. Больше половины могил имели ниши в боковых стенах, которые располагались как с левой, так и с правой стороны покойника. Во многих погребениях обнаружены кости барана, как правило, целой туши, а в одной могиле положены даже две туши баранов. Эта специфическая особенность отличает обряд некрополя земледельческого населения от обряда древних скотоводов[69].

Все умершие положены на спину, вытянуто. Большинство головой обращены на юго-запад, а также на северо-восток. В могилу положен один или чаще три-четыре сосуда, единичные изделия из железа (ножи, кольца), простые украшения из бронзы, а также бусы. В нескольких могилах найдены прясла и каменные сурьматаши. В одной могиле оказалась китайская медная монета у-ши. По составу инвентаря большинство захоронений принадлежат женщинам. Предметов вооружения совсем не оказалось.

В некрополе всего найдено более 70 сосудов. Половина из них лепные. Они включают следующие типы: кувшины с петлевидной ручкой и на поддоне, горшок, плоскодонную банку, чашу и миниатюрные сосуды. Станковые сосуды подразделяются на следующие типы: кувшины с мазками и полосами красной краски; горшок шаровидной формы; горшок биконической формы с мазками красноватой краски и др.

Примерно треть коллекции составляют сосуды с красным ангобом — конические миски, чаши полусферические и чаши с перегибом бортика, чаша конической формы, горшки и кувшинчик. Большая часть сосудов по форме идентичны сосудам из поселений. Так, например, крупная чаша с перегибом бортика и с двумя клювовидными ручками находит многочисленные аналогии в материалах поселений. В комплексе Темир-Коруга чаши с красным ангобом составляют 1/4 часть коллекции. Особо отметим сосуд с замечательным процарапанным орнаментом.

Весь комплекс находок позволяет датировать некрополь Темир-Коруга первыми веками н. э. Он находит особенно близкие соответствия в могильнике Кайноват, расположенном в 1 км от одноименного городища на трассе БФК (Оболдуева Т.Г., 1951). Захоронения производились в грунтовой могиле, вытянуто, головой на северо-восток. В могиле находилось по одному, но чаще по три-четыре сосуда. По форме сосуды Кайновата тождественны сосудам Темир-Коруга. Состав погребального инвентаря также сходен: биконические прясла, лежавшие внутри сосудов, обломки железного ножа, сурьматаш, а также китайские монеты. Следовательно, совпадает ряд признаков. И это притом, что могильники находятся в разных географических районах — в межгорной Наукатской долине и в междуречье Нарына и Карадарьи.

Ряд признаков позволяет сопоставить Темир-Коруг с Кувинским могильником на ЮФК (Жуков В.Д., 1940) и Коштепинским на БФК (Жуков В.Д., 1951). Все эти могильники могут быть выделены в единую I группу. К могильникам земледельческого населения первых веков н. э. следует отнести и ряд других памятников в южной Фергане (Козенкова В.И., 1966, ср.: Горбунова Н.Г., 1970б). Захоронения произведены в неглубокой грунтовой могиле под курганной насыпью. Они представляют второй вариант могильников земледельческого населения (II группу).

Особо следует обратить внимание на погребение, открытое случайно в местности Биш-Талы-Юкары на р. Чартак в северной Фергане. В могиле на глубине 2 м найдено три сосуда с красным ангобом, серебряное блюдо, медная чашечка и обломок зеркала (Григорьев Г.В., 1941). Это, пожалуй, наиболее богатое в Фергане захоронение с красноангобированной керамикой. К этой же группе относится и погребение на Кара-Камарском селище в юго-западной Фергане.

Две особенности в некрополе Темир-Коруг заслуживают особого рассмотрения. Во-первых, наличие ниш, в которых поставлены сосуды. Эта особенность явно восходит к Актамским могильникам. Во-вторых, положение туши барана и птицы. Впервые этот обычай отмечен в захоронении в валу Шурабашата. Указанные особенности позволяют говорить о генетическом родстве населения на протяжении всего древнего периода. Обычай положения лепной и станковой посуды уже появляется в Актамских могильниках и в Шурабашате. Отличительную особенность составляет сочетание в погребальном инвентаре простых предметов быта и украшения с замечательной станковой посудой высокого качества. К выделенным двум группам могильников, вероятно, в качестве особого варианта можно отнести массовое захоронение в пещере Кувасай, которая представляет своего рода семейный или общинный склеп (раскопки Н.Г. Горбуновой, материалы не опубликованы).

Предметы искусства. Распространение в мархаматский период обычая украшения сосудов процарапанным орнаментом служит показателем своеобразия культуры древних ферганцев.

Изображение на горшке из Коштепинского могильника трех пар фазанов и деревьев входит в круг широкоизвестных в искусстве многих древних народов трехчастной композиции, состоящей из растения — дерева с двумя животными или птицами по сторонам. Дерево в этих композициях представляет собой «древо жизни» — источник жизни и бессмертия, источник плодородия.

Изображение фазана, петуха и павлина у земледельческих народов связано с культом огня и солнца (Григорьев Г.В., 1937). Таким образом, рассматриваемая композиция отражает религиозные и космогонические представления земледельческого населения древней Ферганы, пережитки которых отмечаются современными этнографическими наблюдениями.

На отдельных керамических сосудах сохранились отпечатки штампов с изображением грифона, коня (или джейрана?), несущегося в стремительном беге, и шествия львов (Негматов Н.Н., Салтовская Е.Д., 1975, с. 259).

Очень интересной находкой являются обнаруженные на городище Тудаи-Калон фрагменты костяных прямоугольных пластинок. На самом крупном фрагменте выполненное неглубокой резьбой поясное изображение женщины с крыльями и венком в левой руке — по всей видимости, античной богини Ники-Виктории (Салтовская Е.Д., 1968б; Негматов Н.Н., Салтовская Е.Д., 1975, с. 260).

К предметам искусства необходимо отнести также глиняные или алебастровые примитивные фигурки людей, найденные как на поселениях, так и могильниках (Горбунова Н.Г., 1983, с. 35). Видимо, согдийским по происхождению является серебряное блюдо из погребения Биш-Талы-Юкары (Григорьев Г.В., 1941).

Монеты находятся только в погребениях. Это китайские монеты типа у-ши, наличие которых, однако, не свидетельствует о существовании здесь денежного обращения.

* * *

К середине I тысячелетия н. э. прекращается жизнь на Мархаматском городище. Как полагал А.Н. Бернштам, столичный центр переносится в Касан на север Ферганы. Это, возможно, связано с крупными политическими изменениями — с появлением новой династии.

Подводя итоги, можно заключить, что мархаматский период явился временем расцвета культуры древней Ферганы. В этот период широко и повсеместно распространены поселения, что обусловлено было большим скачком в развитии орошаемого земледелия и ирригации. Большую роль играли древние города — центры ремесла, политической и культурной жизни страны. Имеющиеся факты позволяют говорить об отделении ремесла от земледелия. Это создало благоприятные условия для развития ремесла и горного промысла. Продолжал функционировать «великий шелковый путь», и ряд импортных предметов индийского, а также китайского происхождения, найденных в Кзылтепе и в курганах Карабулака и других могильников, документируют направление торговых связей. В политическом отношении после военных столкновений с Китаем на рубеже II–I вв. до н. э. Даваньское царство, вероятно, полностью восстановило свои силы и свою самостоятельность.

В связи с нестабильностью гидрографической сети низовьев Амударьи границы орошаемых земель в различные эпохи не совпадают, т. е. в некоторые периоды наблюдается рост орошаемых площадей, а, следовательно, и рост самого оазиса, в другие — сокращение площади орошаемых земель способствовало опустыниванию целых районов и сокращению площади оазиса как такового. Однако в целом границы древнего Хорезма можно очертить следующим образом. На севере границей является Аральское море, на юге границы древних оазисов прослеживаются до теснины Туямуюн на р. Амударье. С востока территория Хорезма ограничена песками Кызылкум, а с запада и юга — чинками плато Устюрт и песками Каракум. Русло Амударьи разделяло страну на две части — правобережный и левобережный Хорезм. Это разделение отражает и некоторые различия как в области экономики, так и в области культуры. Каждая из двух названных частей древнего Хорезма имела свою ирригационную систему, что в конечном итоге обусловливало иногда и некоторое политическое обособление этих частей одна от другой.

В целом рельеф страны равнинный, лишь на юго-востоке вдоль Амударьи вытянулась гряда невысоких останцовых гор, сейчас носящих название хребет Султануиздаг, а в древности, по предположению некоторых исследователей, называвшихся горы Чагра (Гулямов Я.Г., 1957, с. 22; Рапопорт Ю.А., 1971, о. 57; ККК, с. 240).

Культура древнего Хорезма была открыта в результате работ 1936–1937 гг. археологов Я. Гулямова, Т. Миргиязова (Гулямов Я.Г., 1937; Толстов С.П., 1948а, б) и археологических изысканий, начатых в низовьях р. Амударьи в 1937 г. Хорезмской археолого-этнографической экспедицией под руководством С.П. Толстова (Толстов С.П., 1948а, б, с. 25 и сл.). В результате деятельности этой экспедиции, а также отдела археологии Каракалпакского филиала АН УзССР к настоящему времени практически завершен этап археолого-топографического изучения древнего Хорезма, картографированы и научно описаны все известные древние археологические объекты (Толстов С.П., 1948а, карта; 1962, карта). Картографированы и научно описаны остатки ирригационной сети древнего Хорезма (Андрианов Б.В., 1969), полностью или частично изучены целый ряд античных городищ (ККК; ГТК; Мамбетуллаев М., 1978; Мамбетуллаев М., Манылов Ю.П., 1977; Гудкова А.В., 1964; Рапопорт Ю.А., Трудновская С.А., 1958; Неразик Е.Е., 1958; Рапопорт Ю.А., 1958; Воробьева М.Г., Лапиров-Скобло М.С., Неразик Е.Е., 1963), мелких поселений (Неразик Е.Е., 1976) и оссуарных некрополей (Рапопорт Ю.А., 1971; Ягодин В.Н., Ходжайов Т.К., 1970).

Хронология. Основы хронологической классификации археологических памятников древнего Хорезма (VI в. до н. э. — IV в. н. э.) разработаны С.П. Толстовым. По материалам своих исследований в 1937–1941 гг. он выделил в развитии Хорезма этого периода следующие этапы: 1) архаический — VI–V вв. до н. э.; 2) кангюйский — IV в. до н. э. — I в. н. э.; 3) кушанский — II–III вв. н. э.; 4) кушано-афригидский — III–V вв. н. э. (Толстов С.П., 1946, с 145, 147–149 и табл., с. 142; 1948а, с. 32–33; 1949а, с. 26, 27). Этой схемой исследователи пользуются и сейчас, хотя последующие работы С.П. Толстова и его сотрудников позволили несколько детализировать ее. Так, в частности, на основе изучения керамики и стратиграфии Кой-Крылганкалы кангюйский период был разделен на раннекангюйский — IV–III вв. до н. э. и позднекангюйский — II в. до н. э. — I в. н. э. — периоды (Воробьева М.Г., 1959, с. 86–90, 124; ККК). Для кушанского периода также выделены раннекушанский — II в. н. э. (Воробьева М.Г., 1959, с. 145) и позднекушанский (там же, с. 157) комплексы[70].

Источники. Древнейшим упоминанием Хорезма в античной литературе является сообщение Гекатея Милетского о хорасмиях (Пьянков И.В., 1972б), очень трудное в интерпретации. В не совсем ясном контексте упоминаются хорасмии и у Ктесия (Пьянков И.В., 1975). Некоторая информация содержится в труде Геродота. Особенно много дискутировался вопрос о реке Акес, в этом сообщении упоминаются и хорасмии (Массон В.М., 1967). Кроме того, хорасмии упоминаются Геродотом в списке военных обрядов в армии Ксеркса и в списке податных округов (III, 93; VII, 66). К этой же эпохе относятся упоминания о Хорасмии в ахеменидских надписях. В Авесте (в Михр-Яште) также имеется упоминание этой страны. Географический контекст всех этих сообщений таков, что он приводит современных исследователей к выводу, что первоначально хорасмии обитали в области Туркмено-Хоросанских гор и только с V в. до н. э. можно говорить об их продвижении в дельту Амударьи (Пьянков И.В., 1972б), в то время как ранее эти сообщения интерпретировались как свидетельство существования мощного Хорезмийского царства, включавшего в себя не только низовья Амударьи, но и Маргиану, Арею, Согд.

Для IV в. до н. э. в письменных источниках имеется свидетельство о Хорезме как о независимом государстве со своим царем. Эти сведения содержатся в труде Арриана. По его сообщению царь хорезмийцев Фарасман явился к Александру в сопровождении 1500 всадников во время зимовки его в Бактрах (329/328 гг. до н. э.). Фарасман предложил Александру военную помощь и заключил с ним союз (Арриан IV, 15, 4, 5, 6). О жителях Хорезма-хорасмиях сообщает и Страбон. В его «Географии», однако, данные о Хорезме крайне ограничены. Он сообщает о хорасмиях — жителях Хорезма, и о том, что они входят в состав массагетов и саков (Страбон, кн. XI, 8, 8), некоторая информация имеется и у Птолемея.

С конца II — начала I в. до н. э. сведения об истории древней Средней Азии содержат китайские летописи. В написанной Бань Гу «Истории старшего дома Хань» (Цянь-Хань-шу) среди пяти владений, зависимых от Кангюя, упоминается Юегянь (Бичурин Н.Я., 1950, с. 186), по единодушному мнению исследователей, отождествляемый с Ургенчем (Хорезмом). Те же сведения повторяет и другая китайская летопись — Таншу (Бичурин Н.Я., 1950, с. 315). Некоторые данные об истории Хорезма III–IV вв. н. э. содержат сасанидские письменные памятники. Несколько упоминаний о Хорезме и хорезмийцах имеются в пехлевийских текстах, где, в частности, упоминается о войне Шапура I (241–272 гг.) с хорезмийцами в первый год его правления (Пигулевская Н.В., 1956, с. 159). В надписи шахиншаха Нарсе (193–300 гг. н. э.) в Пайкули среди перечня «властителей, принявших повеления Нарсе и приславших ему послов», упоминается Хорезмшах (Herzfeld E., 1924, с. 119).

Некоторая информация имеется в сочинениях средневековых авторов — Бируни, Табари, которая может быть использована для понимания истории древнего Хорезма, однако интерпретация ее сложна и вызывает большие дискуссии. Ценна она в первую очередь для понимания некоторых аспектов культуры древнего Хорезма.

Однако при всей ценности научной информации, содержащейся в перечисленных источниках, основным источником по истории культуры и развитию экономики Хорезма рассматриваемого периода остается археологический материал.

История Хорезма во многом остается для нас еще неизвестной. Одной из самых сложных, если не самой сложной, является проблема происхождения культуры древнего Хорезма. Все исследователи, касавшиеся ранней истории древнего Хорезма, единодушно подчеркивали огромную разницу между Хорезмом VI–V вв. до н. э. («архаическая эпоха») и обществом предшествующего времени. Однако признание этого факта не сопровождалось специальным исследованием проблемы сложения культуры архаического Хорезма. Сравнение же материальной культуры тазабагьябских и амирабадских племен с культурой архаического Хорезма показывает столь глубокие различия, что их объяснить только стадиальными изменениями невозможно: бесспорно, что одной из причин должны быть и изменения этнической картины, в частности приход новых значительных групп населения. Только в последнее время эта проблема начинает находить свое решение. Б.И. Вайнберг, исследовавшая недавно открытые на Узбое памятники куюсайской культуры, предложила, как нам кажется, убедительное решение этой проблемы (Вайнберг Б.И., 1979).

Согласно этой концепции носители куюсайской культуры представляют собой часть населения Мидии (Хоарена), которые в VII в. до н. э. в результате политической нестабильности в этом районе были вынуждены двинуться на север, заселив берега недавно вновь обводненного Узбоя. Куюсайцы были частью тех хорасмиев, которые упоминаются на юге (на территории Северного Ирана) ранней античной традицией (см.: Пьянков И.В., 1972б). На берегах Узбоя куюсайцы вели оседло-земледельческое и скотоводческое хозяйство. Затем они передвинулись на территорию Хорезма, освоив первоначально только левый берег Амударьи. Именно с этим движением куюсайских племен связано освоение жителями Хорезмского оазиса ряда элементов культуры, свойственных традиционно земледельческому югу Средней Азии.

Эта концепция достаточно хорошо согласуется с данными ранней античной традиции о южном местонахождении хорасмиев и с данными более поздней традиции — об их местонахождении в устье Амударьи (Пьянков И.В., 1972б). Хотя имеются некоторые несоответствия между выводами И.В. Пьянкова и Б.И. Вайнберг, однако они носят второстепенный характер. Видимо, на современном уровне изученности проблемы решение ее может быть только таким. На протяжении VI в. до н. э. Хорезм оказывается под властью Ахеменидов, чему есть бесспорные свидетельства. Примерно на рубеже V и IV вв. до н. э. Хорезм добивается независимости — одним из подтверждений этому служит незаконченное строительство здания сатрапской резиденции на городище Калалыгыр. Как независимое государство со своим царем Хорезм предстает в эпоху завоеваний Александра Македонского. Изменения происходят в ту бурную эпоху, когда на юге Средней Азии гибнет Греко-Бактрийское царство под ударами кочевников. В это время правители одного из кочевых племен юечжииского круга смогли получить власть над Хорезмом (Вайнберг Б.И., 1977, с. 77). Во второй половине II в. до н. э. (не позднее начала I в. до н. э.) эта новая династия начинает чеканить свою монету. Сама чеканка, по мнению Б.И. Вайнберг, имела не экономическое, а только прокламативное значение. Необходимо отметить, что современные исследования не подтверждают активно разрабатывавшуюся С.П. Толстовым концепцию о существовании в первые века до н. э. мощного Кангюйского объединения, центром которого был Хорезм[71].

В первой половине I в. н. э. в Хорезме в силу неизвестных нам причин вводится новая система летосчисления (Вайнберг Б.И., 1977, с. 77 и сл.). Особой проблемой, чрезвычайно сложной и вызвавшей значительные дискуссии, является проблема взаимоотношения Хорезма и Кушанского царства. Видимо, все-таки есть основания полагать, что Хорезм не вошел в состав Кушанской державы и сохранил свою независимость (Вайнберг Б.И., 1977, с. 87 и сл.). В III в. н. э. в период завоеваний на востоке основателя Сасанидского государства Артапгара Хорезм на короткое время попадает в номинальную зависимость от Ирана. Хотя несомненно, что в Хорезме после юечжийского завоевания и вплоть до арабского завоевания правила одна династия, тем не менее, составить бесспорный список царей этой династии в настоящее время трудно, поскольку имеется довольно сильное расхождение между нумизматическими данными и сообщениями Бируни.

Чрезвычайно важным в истории Хорезма было взаимоотношение с кочевыми племенами. Для Хорезма, окруженного со всех сторон пустыней, эта проблема всегда имела первостепенное значение. В настоящее время вырисовываются только некоторые аспекты ее. В частности, не подлежит сомнению большое экономическое значение этих взаимоотношений.

Поселения. Насколько можно судить по имеющимся материалам, в Хорезме древней эпохи жизнь концентрировалась по сравнительно узким полосам (несколько км шириной) вдоль отдельных каналов. Вдоль магистрального канала создавался оазис, представлявший собой определенное экономическое и, видимо, административное (или политическое) единство. Материалы правобережного Хорезма, где памятники древности сохранились лучше, чем в других частях Хорезма, показывают это самым ярким образом. На территории правобережного Хорезма фиксируются следующие большие каналы, вдоль которых располагались оазисы: Кельтеминар (или Базаркалинский канал) с большим ответвлением в сторону Джанбаскалы; Тазабагьяб (Кырккызский, или Беркуткалинский); Якке-Парсанский (ответвляющийся от Тазабагьябского в районе крепости Большой Гульдурсун); Гавхорэ, орошавший окрестности Топрак-калы. По наблюдениям исследователей (Гулямов Я.Г., 1957, с. 99; Андрианов Б.В., 1969, с. 125), у истоков каждого из каналов находился большой укрепленный пункт (возможно, городской центр), а граница оазиса защищалась серией укреплений, возведенных на отрогах Султануиздага или отдельных возвышенностях (Бурлыкала, Аязкала 1, Большая Кырккызкала, Кургашинкала, Джанбаскала). Эта система сложилась по меньшей мере уже в IV–III вв. до н. э., т. е. в раннеканчюйское время (Неразик Е.Е., 1976, с. 14). Хотя материалов по левобережному Хорезму гораздо меньше, поскольку здесь (в отличие от правобережного Хорезма) жизнь продолжалась и в более поздние эпохи, исследования показали, что и здесь ситуация была аналогичной.

Данные принципы оставались неизменными на протяжении всей древней эпохи, что, однако, не означает отсутствия изменений внутри системы. Эти изменения проявлялись в том, что наряду с одним крупным городским центром в пределах оазиса возникало на протяжении древнего периода несколько более мелких. Кроме того, окраинные крепости иногда также превращались в небольшие городки.

Уже в архаическую эпоху можно говорить о существовании в Хорезме по крайней мере двух типов населенных пунктов. К первому типу относятся крупные, так называемые городища с жилыми стенами. Наиболее типичным среди них является Кюзелигыр (Толстов С.П., 1962, с. 94–104). Возведение его относится к периоду от рубежа VII–VI вв. до н. э. по V в. до н. э.[72] Зафиксировано два основных горизонта. Городище расположено на останцевой возвышенности вблизи большого канала. Оно имеет подтреугольную форму, протяженность с севера на юг около 1 км. Городище окружено стенами. Насколько удалось проследить, внутри стены проходит сплошное коридорообразное помещение шириной от 2,5 до 4 м. К нему примыкает в южной части городища один-два ряда помещений различных размеров и планировки. В центре городища располагалось крупное здание. Основной зал его имеет площадь 285 кв. м. Монументальная архитектура этого сооружения контрастирует с рядовой застройкой городища этого же горизонта. Невдалеке обнаружены остатки трех башнеобразных сооружений, назначение которых не ясно. Возможно, это культовые или погребальные сооружения. На городище зафиксированы также остатки медеплавильного и железоделательного ремесла и мастерской по обработке бирюзы.

К концу архаической эпохи относится городище Калалыгыр (Толстов С.П., 1962, с. 112 и сл.), доминирующее над древней ирригационной системой Черменяб. Городище в плане представляет собой прямоугольник (1000×700 м), имеет мощные укрепления (башни, предвратные лабиринты). В западной части городища непосредственно у стены находилось дворцовое здание, построенное в традициях ахеменидской монументальной архитектуры; по предположению исследователей, оно могло предназначаться для ахеменидского наместника Хорезма. Строительство дворца и укреплений не было завершено, что, возможно, связано с выходом Хорезма из-под власти Ахеменидов.

Хотя вопрос о характере этих населенных пунктов остается еще дискуссионным, все же вполне правомерным будет предположение о том, что они представляют собой рождающиеся городские центры.

Ко второму типу относятся сельские поселения. Они зафиксированы в зоне древнего канала Кельтеминар (Толстов С.П., Андрианов Б.В., 1957, с. 7–8), в районе городища Кюзелигыр, Базаркала и ряде других мест (Воробьева М.Г., 1970, с. 47). Разведочные исследования показали, что в системе расселения Хорезма существует определенная специфика. Здесь, как правило, не существовало сельских поселений с компактной застройкой. В состав поселения входило некоторое количество домов-усадеб, которые располагались на значительном расстоянии друг от друга: от 60 до 150 м. Иногда эту систему называют усадебной, что, с нашей точки зрения, не совсем верно, ибо усадьбы группируются в поселения, хотя и разреженные. Размеры усадеб сильно разнятся (Воробьева М.Г., 1970, с. 77). Уже в это время появляются усадьбы, которые резко отличаются (и по размерам, и по устройству, и по характеру находок) от рядовых крестьянских усадеб. К числу таких усадеб, например, принадлежит полностью раскопанная усадьба Дингильдже (Толстов С.П., 1962, с. 104 и сл.; Воробьева М.Г., 1973).

Памятники кангюйского периода представлены в Хорезме многочисленными укрепленными городищами, гораздо меньшими по площади, нежели городища архаического периода (от нескольких сот, до нескольких тысяч кв. м): Базаркала, Джанбаскала, Кюнерликала, Кургашинкала и др. Ряд городских центров, существовавших в течение всей античной эпохи и в средневековье, возник в это время (Джигирбент, Шах-Сенем, Хазарасп). Хотя слои кангюйского времени перекрыты мощными отложениями последующего времени, стратиграфические раскопы показали наличие здесь слоев этого времени, а на Джигирбенте — также и наличие укреплений, полностью отвечающих принципам хорезмийской городской фортификации кангюйской эпохи (Неразик Е.Е., 1981, с. 221). Они имели сложную систему фортификации, включавшую стены со стрелковыми галереями и валгангами, башни, предвратные лабиринты Городища, как правило, имели регулярную планировку жилых кварталов, культовые и административные здания внутри городских стен не выделялись монументальностью архитектуры среди прочих построек. Укрепленные городища этого периода располагались в центре сельской округи, очевидно выполняя административные и оборонные функции каждое для своего района и своего участка оросительной системы.

Проблема городов Хорезма древней эпохи уже неоднократно дискутировалась в литературе. Указывалось, в частности, что хорезмские города обладали определенной спецификой в системе древних городов Средней Азии: 1) цитадели очень редки; 2) отсутствуют пригороды, расположенные за городскими стенами; 3) отсутствуют следы ремесленных кварталов (Пугаченкова Г.А., 1958а, с. 58). Однако более углубленное исследование проблемы (Неразик Е.Е., 1981) показало, что не все эти тезисы верны. Если действительно цитадели в древнехорезмийских городах встречаются редко, то два других тезиса опровергаются археологическими материалами. Во-первых, еще ранние археологические исследования на территории Хорезма, когда современное хозяйственное освоение не привело к разрушению памятников на значительных площадях, показали наличие застройки вокруг укрепленных городских центров (Гульдурсун, Акча-Гелин, Куняуаз, Топрак-кала и т. д.) (Гулямов Я.Г., 1957, с. 83, 86, 101; Неразик Е.Е., 1981, с. 222). Во-вторых, как уже отмечалось, практически все эти городские центры существовали долгое время и поэтому ранние слои перекрыты мощными наслоениями последующего времени, что затрудняет решение вопроса об отсутствии или наличии ремесленных кварталов. Однако даже очень небольшие раскопки на городище Хазарасп открыли остатки гончарного производства внутри городских стен (Воробьева М.Г., Лапиров-Скобло М.С., Неразик Е.Е., 1963, с. 168–171). Кроме того, более правильным является рассмотрение города не изолированно, а в связи с его непосредственной округой. При таком рассмотрении выясняется, что в округе городских центров (в радиусе 3–4 км от них), как правило, располагаются районы ремесленного производства, прежде всего гончарного (Неразик Е.Е., 1981, с. 222). Таким образом, нет оснований преувеличивать специфику древнего хорезмийского города по сравнению с городами других областей Средней Азии.

Наряду с городами и крепостями в Хорезме кангюйской эпохи существуют и сельские поселения. Насколько можно судить по имеющимся материалам, по-прежнему господствующей формой являются разреженные поселения с отдельно стоящими домами-усадьбами, разделенными значительными свободными пространствами. Возможно, к этому времени относится появление отдельно стоящей (вне поселения) крупной укрепленной усадьбы.

Продолжают существовать и культовые сооружения, не входящие в систему застройки городов и поселений. Самым ярким примером служит Кой-Крылганкала в левобережном Хорезме — круглое в плане укрепленное здание, совмещающее в себе функции мавзолея, храма, астрономической обсерватории. По периметру центрального ядра сооружения располагалась жилая застройка. Небольшие, отдельно стоящие святилища зафиксированы в окрестностях Базаркалы.

В первые века н. э., насколько мы можем судить, никаких принципиальных изменений в системе расселения не произошло. Многие города, возникшие в кангюйское время, продолжали существовать и в первые века н. э. (так называемый кушанский период). Укрепленные города (иногда с неукрепленным пригородом) продолжают оставаться основным типом городского поселения. Продолжают существовать (а также строиться — например, Гяуркала) и крепости, предназначенные для защиты оазиса, расположенные на границах его и занятые гарнизонами. Самое крупное городское поселение этого времени — городище Топрак-кала, которое в течение недолгого времени было резиденцией хорезмийских царей. Топрак-калинский дворец в северо-восточном углу городища — трехбашенный замок, сохранившийся на высоту 25 м. Его центральная часть занимала площадь 80×80 м, северо-западный, северо-восточный углы и южная стена замыкались квадратными башнями (40×40 м) с многочисленными внутренними помещениями. При раскопках дворца были найдены фрагменты скульптуры и монументальной живописи, оружие, ювелирные изделия. Дворец, вероятно, был центром заупокойного культа хорезмийской царской династии. На городище Топрак-кала при раскопках вскрыты жилые кварталы, система укреплений, культовые сооружения. Рядом с городом располагался загородный дворец. Городища кушанского периода, как и более ранние, имели регулярную планировку жилых кварталов. Продолжали существовать два основных типа сельских поселений: крупные неукрепленные поселения, насчитывающие до нескольких десятков построек, и укрепленные дома-усадьбы.

Начиная с IV в. н. э. отмечается начало времени кризиса и упадка городов древнего Хорезма (табл. CLIV–CLVI).

Застройка. Имеющийся археологический материал позволяет наметить основные линии развития ряда типов сооружений древнего Хорезма. Наибольшее количество материалов имеется по проблеме сельского жилища (табл. CLVII, CLVIII).

Уже в так называемый архаический период истории Хорезма можно говорить о нескольких типах сельского жилища. Прежде всего необходимо отметить наличие жилищ типа полуземлянок. Такие жилища зафиксированы на поселении, расположенном в 6–8 км юго-западнее Турпаккалы на берегу архаического канала. Поселение (площадь 500×350 м) включало 10–12 жилищ, датируемых VI–V вв. до н. э. Было раскопано одно из них. Оно представляло собой округлую полуземлянку размером 8×10 м. Видимо, помимо таких однокамерных, были и двухкамерные жилища (Неразик Е.Е., 1976, с. 20). Предполагается, что жилища этого типа продолжают традиции предшествующей эпохи.

Второй тип представлен небольшими одно-двухкомнатными домами (площадь до 60 кв. м). Третий — обширными домами-усадьбами общей площадью до 3500 кв. м с одной-двумя постройками в пределах ограды этой усадьбы. Площадь основного дома достигала 370 кв. м. Характерным является сочетание в пределах одного поселения этих двух типов жилищ. Они зафиксированы в целом ряде пунктов (в районе городища Кюзелигыр, в урочище Дингильдже, в районах Базаркалы и Кой-Крылганкалы). Имеются также и дома-усадьбы, расположенные вне пределов поселений (Воробьева М.Г., 1970, с. 77). К сожалению, все эти жилища еще не подвергались раскопкам и поэтому наши знания о них очень ограниченны. Несколько более подробна наша информация об усадьбах самого конца архаической эпохи. Она получена благодаря тому, что полностью раскопана богатая усадьба Дингильдже (Толстов С.П., 1962, с. 104 сл.; Воробьева М.Г., 1973). Общая площадь усадьбы 3000 кв. м, а общая площадь дома (состоявшего первоначально из девяти помещений) — 816 кв. м. Здание располагалось в северо-восточном углу усадьбы. Главный вход находился в середине южной стены дома и вел в центральный коридор, делящий здание на две части. Здание содержит ряд прямоугольных комнат, расположенных по обе стороны этого коридора. В большинстве раскопанных комнат имелись квадратные и прямоугольные очажные выкладки. Интересны находки остатков круглых колонн из необожженной глины, внутри которых находился каркас из вертикальных жердей. На территории усадьбы раскопан также небольшой прямоугольный бассейн.

Кангюйская эпоха исследована еще недостаточно. Поэтому и наши знания о сельском жилище этого времени оставляют желать лучшего. Зафиксированы усадьбы различной величины общей площадью от 300 до 2000 кв. м. При заметном возрастании площади усадеб сами дома по величине мало отличаются от архаических. На небольших усадьбах дом занимает около 70 кв. м, на более крупных — 300–800 (Воробьева М.Г., 1970, с. 78). Примером большой усадьбы является здание Турпаккала III (Неразик Е.Е., 1976, с. 20 и сл.), к сожалению, сохранившееся очень плохо. На территории усадьбы (40×40 кв. м), окруженной мощными стенами (толщина внизу до 5 м), в северо-восточном углу ее располагается здание. Композиционным центром его является квадратное (7×7 м) помещение, окруженное с трех сторон прямоугольными помещениями, а с севера сообщающееся с прямоугольным айваном, открытым во двор. С южной стороны извне к стене усадьбы примыкало прямоугольное сооружение — возможно, башня.

В первые века н. э. увеличивается число типов сельских жилищ, что, с нашей точки зрения, чрезвычайно важно, ибо свидетельствует об усложнении социальной структуры общества. Отметим, однако, что существующая типология еще остается условной (Неразик Е.Е., 1976, с. 159).

1. Небольшие дома из одного-трех помещений, вытянутых в ряд. Площадь 30–50 кв. м.

2. Трехкомнатный дом, половину которого занимало одно большое помещение. В нем были сосредоточены очаги, закрома и прочие аксессуары хозяйственной деятельности жителей. Можно полагать, что оно было основным хозяйственным помещением в доме. Вероятно, именно здесь концентрировалась жизнь обитателей дома в зимнее время, но вообще оно, безусловно, было связано с деятельностью женщин. Две другие комнаты (меньших размеров), видимо, могут быть отнесены к чистой приемной части дома. Общая площадь домов этого типа — 104–140 кв. м. Важную роль в жизни обитателей дома играл довольно большой двор.

3. Жилище, помещения которого занимали две противоположные стороны двора. Вдоль одной из них располагалось большое помещение с несколькими очагами, закромами и хозяйственными ямами (как большое помещение домов первого типа). Вторая постройка состояла из трех помещений: кладовой; помещения с очагом — чистого, может быть, приемного; помещения, функции которого трудно определить. Площадь жилья 104 кв. м, общая площадь с двором 272 кв. м.

В жилых комплексах этих двух типов, как правило, имелась отдельно стоящая небольшая постройка, тщательно украшенная керамическими плитками. Судя по находкам фрагментов оссуариев, эта постройка, видимо, предназначалась для совершения обрядов, связанных с культом предков.

4. Постройки располагаются по периметру двора. Хотя дома такого типа не раскапывались, поверхностные наблюдения убеждают в том, что в состав его входило одно большое помещение специально складского назначения (сплошь занятое хумами). Площадь домов такого типа примерно 300 кв. м.

5. У домов этого типа могут быть различные внешние очертания (в одних случаях это — правильный четырехугольник, в других один из углов довольно сильно выступает). В планировке чередуются крупные и мелкие помещения, расположенные в несколько рядов. В самых крупных из домов этого типа имелись один или несколько «колонных» залов, а также большие помещения с нишей в одной из стен. Площадь до 1200 кв. м.

6. Близки предыдущему типу неправильные по очертаниям дома Турпак-калинского поселения. Они лишены единого композиционного центра, велики, с обширными помещениями, индивидуальны по плану. Кроме особенностей, отмеченных для типа 4, необходимо отметить наличие узких коридоров, больших парадных залов, украшенных росписью или имевших вид четырехколонного зала с открытой очажной центральной выкладкой и нишей в стене против нее. Площадь домов 500–700 кв. м.

7. Дома с композиционным ядром в виде двух смежных помещений, одно из них является вестибюлем. Длинные оси помещений параллельны фасаду. В составе дома имеются большие помещения с колоннами и небольшие дворики. Площадь 300–500 кв. м (Неразик Е.Е., 1976, с. 159–161).

Наконец, необходимо отметить существование в это время и отдельно стоящих укрепленных усадеб типа Ангкакала, имеющей размеры 75×75 м, снабженной прямоугольными башнями и внутристенным стрелковым коридором (Толстов С.П., 1948 а, с. 113–114, рис. 50; Неразик Е.Е., 1976, с. 14).

Таким образом, история развития сельского жилища Хорезма характеризуется следующими особенностями: 1) уже в архаическую эпоху исчезают жилища в виде полуземлянок — наследие предшествующей исторической эпохи; 2) дальнейшее развитие — это развитие, характеризующееся увеличением числа типов жилищ, отражающим усложнение социальной структуры общества, при этом разница между крайними точками в системе типов жилищ увеличивается, что отражает возрастание социальных противоречий в обществе.

Гораздо меньше материалов имеется для суждения о типах городского жилища. На территории городища Кюзелигыр, древнейшего из городищ Хорезма, зафиксированы следующие типы жилищ:

1) примыкающие друг к другу дома площадью 30–60 кв. м, расположенные по периферии у огораживающих городище стен (с межстенным узким коридором, также использовавшимся для жилья);

2) легкие постройки каркасного типа.

Еще меньше данных относительно жилища Кангюйской эпохи. Можно только указать на те наблюдения, которые были сделаны относительно Джанбаскалы (Толстов С.П., 1948а, с. 93 сл.). С.П. Толстов снял план руин городища и провел зачистки в двух помещениях. Он пришел к выводу, что на территории Джанбаскалы в сущности была только два огромных дома-массива, разделенных центральной улицей. На каждом из этих массивов было множество небольших по размерам комнат (более 200), имелось также несколько внутренних двориков. На основании этих наблюдений (а также привлекая этнографические параллели) С.П. Толстов пришел к выводу, что каждый из домов-массивов был занят особым родовым коллективом; он также особо подчеркивал значение дуальной организации в системе общественных отношений и глубокую архаичность этой структуры. К сожалению, раскопки Топрак-калы дали мало материала для суждения о характере городских жилищ Хорезма в самом конце эпохи древности. Можно думать, что основную часть городской застройки занимали очень большие по размерам дома-массивы. Над каждым из таких домов-массивов возвышалась на кирпичном цоколе башня главы домовладения. Одно из домовладений в Топрак-кале включало почти 20 помещений.

Предполагается, что именно такие дома-домовладения упоминаются в документах топрак-калинского архива. В составе такого домовладения насчитывалось не менее шести-семи жилых комнат (ГТК, с. 139–140).

Очень незначительный и достаточно противоречивый материал имеется по общественной архитектуре древнего Хорезма.

В данном разделе остановимся только на дворцах Хорезма, проблема же храмовой архитектуры будет освещаться в разделе, посвященном культам Хорезма.

Возможно, дворцовый характер имело уже центральное сооружение городища Кюзелигыр (Толстов С.П., 1958, с. 150). Здесь вскрыта часть большого сооружения. Особое внимание привлекает большой прямоугольный зал (площадь 285 кв. м) с многочисленными очагами. С юга к этому залу примыкала система длинных узких вымосток, возможно, остатков портиков-айванов.

Бесспорно дворцовый характер имело главное сооружение городища Калалыгыр I (Рапопорт Ю.А., Лапиров-Скобло М.С., 1963). Здание было практически полностью построено (на рубеже V и IV вв. до н. э.), но не обживалось. Считается, что оно должно было служить резиденцией представителя ахеменидской администрации, но изменение политической ситуации — отпадение Хорезма от Ахеменидов — привело к запустению здания. Здание была выполнено из пахсы и сырцового кирпича, в некоторых местах использовались и алебастровые кирпичи на известковом растворе. Использовались только плоские деревянные перекрытия. Обнаружены каменные подпятники.

Хотя раскопана только 1/6 часть здания, план его реконструируется практически полностью. Основной массив дворца в плане близок к квадрату (75×80 м). С востока и юга к центральному массиву примыкают два двора. Само здание состоит примерно из 30 комнат, располагавшихся вокруг двух больших внутренних дворов (помещения 19 и 16). Особое внимание привлекает второе из них (размеры 40×19 м), поскольку оно имеет в середине каждой из стен глубокие ниши (ширина 10,5 м, глубина 4,2 м). Частично раскопано также помещение 12, интересное тем, что в центре его по длинной оси располагалось четыре колонны. В помещении 23 важной конструктивной особенностью является наличие шести колонн, расположенных в два ряда (по три колонны в каждом ряду). Интересно также помещение 8, имеющее в интерьере две колонны и пристенную кирпичную выкладку, видимо, служившую подием для небольшого домашнего алтаря огня. В процессе раскопок были найдены базы колонн — каменные уступчатые (три уступа) и с тором сверху, а также (что привлекает особое внимание) — обломки гипсовой формы для отливки головы орлиноголового грифона, подобного грифонам, украшавшим капители персепольского дворца. Сопоставление плана помещения 16 с «двором приемов» в сокровищнице Персеполя и факт наличия данной отливки привели исследователей к выводу о влиянии ахеменидской архитектуры на архитектуру дворца в Калалагыре и выводу о функциональном назначении этого здания.

Еще одно дворцовое сооружение относится к самому концу древней эпохи в Хорезме — это известный дворец в Топрак-кале. Хотя материалы раскопок еще не изданы, однако наличие значительного числа предварительных публикаций позволяет получить представление об этом выдающемся памятнике зодчества Хорезма (Рапопорт Ю.А., 1981).

Ядро дворца — Центральный массив — был поднят на кирпичный цоколь, имевший форму усеченной пирамиды (высота 14,5 м, площадь поверхности 80×80 м). Стены дворца отступали от края платформы на 1,5 м. Они были обработаны системой ниш и выступов (в соответствии с традициями древневосточной архитектуры) и покрыты алебастровой побелкой. Высота дворца 8–9 м. В нем насчитывалось свыше 100 помещений (различного назначения) первого этажа, сохранились небольшие остатки и помещений второго этажа. Несколько позднее были пристроены три огромных башни, превосходивших по высоте сам дворец.

Невдалеке от входа в юго-восточной части массива находилась обособленная группа из 12 помещений. Характерной особенностью этого комплекса было отсутствие росписей. Выдвигалось предположение (на основании находок хумов и керамических тазиков), что эти помещения предназначались для омовений.

Особое место в структуре дворца занимал так называемый Зал царей. Вдоль его стен были расположены высокие суфы, разделенные перегородками на 23 части. В центре каждой из них находилась глиняная сидящая статуя, выполненная в 1,5 натуральной величины. Во всех группах расположение фигур было одинаковым: справа две женские горельефные фигуры (одна на пьедестале), слева — мужские (все фигуры в натуральную величину). Предполагается, что самая крупная фигура изображала царя. У входа в зал находилась большая кирпичная платформа — подиум алтаря, на котором возжигался огонь в честь всех обоготворенных царских предков (реальных или легендарных). Зал служил, видимо, династическим святилищем.

Планировочным центром дворца является комплекс, состоящий из парадного двора и айвана, который считается тронным ансамблем. Общая площадь его — около 450 кв. м. По обе стороны двора располагаются колонны, по четыре в каждом ряду. Часть айвана была отделена трехарочным порталом, облицованным алебастром и, вероятно, украшенным скульптурой. С этим айваном непосредственно связан так называемый Зал танцующих масок. В центре были обнаружены остатки алтаря. Стены же были украшены 16 барельефными панно, каждое из которых изображало пляшущую пару (мужчину и женщину с козлиными ушами). Между панно располагались фигуры танцовщиц. В трех стенах святилища имелись большие ниши, в которых находились главные изображения. В завале возле одной из ниш были обнаружены остатки большой скульптуры, видимо, изображение женщины с каким-то хищным зверем. Исследование, проведенное Ю.А. Рапопортом, привело его к выводу, что Зал танцующих масок представлял собой святилище Анахиты и что здесь происходила какая-то часть мистерии священной свадьбы царя Хорезма и царицы (которая отождествлялась с этой богиней) (Рапопорт Ю.А., 1978). Имеется также помещение с глубоким колодцем, комнаты, в которых возжигались священные огни в честь умерших, и т. д.

В настоящее время исследователи Топрак-калы считают, что это здание необходимо рассматривать прежде всего как священный дворец, где была сосредоточена группа святилищ, связанных с царским культом. Вместе с тем нам представляется, что ограничивать топраккалинский дворец этой функцией было бы неправильно. Поскольку при раскопках дворца были найдены документы финансового характера, несомненно, что дворец имел и административную функцию. Нам представляется, что топраккалинский дворец был центром царского культа, центром управления и местом пребывания царской семьи.

Фортификация. Многие черты фортификационного искусства древнего Хорезма восходят к архаическому периоду, к так называемым городищам с жилыми стенами (Кюзелигыр и Калалыгыр VI-У вв. до н. э. — Толстов С.П., 1948а, с. 77–82; 1948а, с. 93–109; 1958, с. 143–153). Городище Кюзелигыр в левобережном Хорезме — крепость подтреугольной формы, протяженностью с севера на юг около 1 км. Стены городища имеют в своей основе одно сплошное коридорообразное помещение — три коридора с плоским перекрытием, идущие параллельно друг другу, охватывающее весь его периметр. Толщина внешней стены 1,5 м, внутренней — 1 м. Основания стен сложены из пахсы, расположенные выше части — из сырцового кирпича. Стена имеет следы перестройки — на первом этапе она была возведена из прямоугольного кирпича 50×23×10 см; на втором этапе, при перестройке использовался кирпич размером 40×40×12 см. Внешняя стена прорезана многочисленными узкими бойницами с горизонтальным дном, отстоявшими друг от друга на 2 м. Вдоль стены через каждые 32–36 м расположены башни. Башни нижнего строительного горизонта — овальные, верхнего — прямоугольные. Сохранившиеся башни второго горизонта имеют в передней стене тройные бойницы. Учитывая огромную протяженность стен (около 2,5 км) и количество бойниц, можно предположить, что в обороне городища должно было принимать участие все его население. К концу архаического периода относится крепость Калалыгыр. Она представляет собой прямоугольник 1000×700 м. Внутри стен проходят два параллельных коридора. Стены усилены башнями. Четверо ворот городища защищены сложными предвратными лабиринтами — фортификационный прием, широко применявшийся в кангюйский период.

Укрепления кангюйского Хорезма характеризуются большим разнообразием фортификационных приемов и планировки крепостей. Географическое положение укрепленных городов Хорезма говорит о создании единой системы укреплений, защищавших линию оазиса: они расположены в основном в хвостовых частях арыков, замыкая полосы культурных земель, идущих вдоль каналов (Толстов С.П., 1948а, с. 122). Крепости этого времени обычно имеют мощные стены, сложенные из сырцового кирпича крупных размеров (40×40×10 см). В основе стен лежит цоколь из пахсы. В верхней части стены проходит одноэтажный или двухэтажный стрелковый коридор с многочисленными высокими и узкими бойницами, расширяющимися вниз с внешней стороны. В целом система обороны довольно архаична — некоторые крепости не имеют башен, крайне несовершенна система косых бойниц для защиты углов. В юго-западном Хорезме башни для защиты флангов появляются раньше. На правобережье долгое время держится традиция архаических укреплений (Толстов С.П., 1948а, с. 118–126). Почти все крепости имеют предвратные лабиринты — извилистый ход к воротам, обстреливаемый открытыми внутрь бойницами.

Одним из типичных памятников хорезмской фортификации этого времени является крепость Джанбаскала, расположенная на северо-восточной границе оазиса. В плане она представляет собой прямоугольник 200×170 м, ориентированный углами по сторонам света. Толщина стен с проходящими внутри двумя стрелковыми галереями 5 м. Мощность внешней стены увеличивается в ее нижней части; нижняя часть стен до уровня бойниц сложена из пахсовых блоков, верхняя — из сырцового кирпича. Внешняя стена прорезана двумя рядами узких стреловидных бойниц, расположенных в шахматном порядке. Расстояние между ними 120 см. Внутренний проход стены разделен на два яруса плоским перекрытием — в стенах сохранились гнезда его балок. Башни отсутствуют. Для защиты флангов использовалась система косых бойниц группами по три бойницы (примерно через каждые 20–25 простых бойниц). Ворота защищались сложным сооружением в виде прямоугольного выступа стены. Сквозь него к воротам вел извилистый ход, простреливающийся открывающимися внутрь хода бойницами. В двух местах в предвратное сооружение открываются арочные проходы из стрелковой галереи, предназначенные, видимо, для вылазок во время боя внутри ворот (Толстов С.П., 1948а, с. 90, рис. 28, 29, 29а).

Чтобы избежать слабых мест в обороне, каковыми являются не защищенные башнями углы, крепостям иногда придавалась круглая или овальная планировка. Овальную планировку имеет крепость Кырккыз (Толстов С.П., 1948а, с. 120); круглую — городище Турпаккала в левобережном Хорезме (Толстов С.П., 1958, с. 27–29, рис. 3). Она также лишена башен. Круглую планировку имеет и Кой-Крылганкала, внешние стены которой уже имеют башни. В последнем случае круглая планировка была обусловлена, видимо, не столько военными задачами, сколько культовым назначением памятника.

Ряд крепостей левобережья, восходящих к кангюйскому периоду, образуют в плане пятиугольник, повторяя очертания возвышенностей, на которых они расположены (Куюсайкала и Кангакала — Толстов С.П., 1958, с. 70–73, рис. 80). Кургашинкала на северо-восточной границе оазиса демонстрирует разные системы обороны углов: один угол не имеет башен и защищен системой косых бойниц, другой защищен двумя башнями, близко подвинутыми к углу. На третьем углу эти башни сближаются, образуя фигуру «ласточкиного хвоста» — фортификационный прием, восходящий к традициям классического Древнего Востока. Четвертый угол защищен одной башней, ось которой является продолжением одной из сходящихся здесь стен. Все башни прямоугольные в плане, одной высоты со стенами и обладают такими же бойницами (Толстов С.П., 1948а, с. 120; 1948а, с. 112–113).

К особому типу укреплений кангюйского времени следует отнести небольшие крепости — крупные укрепленные поселения, которые С.П. Толстов рассматривал как общинно-родовые укрепленные дома-массивы (Толстов С.П., 1948, с. 100). К ним относятся Кюперликала на Черменябе, Актепе (близ Кваткалы) и укрепленный дом к югу от Базаркалы (Толстов С.П., 1948а, с. 101, рис. 36–38). Кюнерликала — крепостной массив, 55×55 м, высотой около 8 м. В центре здания возвышается еще на 3 м башня. С юго-востока расположен укрепленный вход; посередине каждой из остальных трех сторон сохранились небольшие башни с бойницами. Вокруг видны следы мощных стен, окружающих здание двора (Толстов С.П., 1948а, с. 100–101).

Развитие осадной техники, связанное, вероятно, с походами Александра на Восток и знакомством народов Средней Азии с достижениями античного военного искусства, вызвало изменения ряда фортификационных принципов.

Существовавшие в этот период крепостные сооружения подвергаются перестройке применительно к новым условиям ведения войны. Следы такой перестройки отмечены на крепости Хазарасп на юге Хорезмского оазиса. Первоначально стены крепости, подквадратные в плане (280×294 м), были возведены в духе старых традиций: из пахсовых блоков, с двухъярусной стрелковой галереей и двумя рядами бойниц. Углы запирались квадратными башнями; по стенам в промежутках пристроено по три башни. Ширина куртин достигает 54–55 м — на расстояние полета стрелы. Перестройка началась вскоре после возведения первоначальных стен. Стена с внешней стороны была усилена мощным панцирем из сырцового кирпича; стрелковые галереи и башни заложены кирпичом. Образовавшийся при этом мощный цоколь должен был служить защитой против стенобитных машин. Вся система крепостных сооружений была обнесена по периметру дополнительной барьерной стеной, отстававшей от основных стен на 13,5 м. Барьерная стена имела два яруса обороны — стреловидные бойницы и открытый валганг и была укреплена башнями открытого типа. Пространство между основной и барьерной стеной было засыпано толстым слоем песка (до 1,5 м) для затруднения подхода стенобитных машин к стенам крепости (Воробьева М.Г., Лапиров-Скобло М.С., Неразик Е.Е., 1963, с. 195–197). Аналогичным перестройкам подвергались и некоторые другие крепости. Сырцовым кирпичом была заложена нижняя стрелковая галерея стен крепости Гяуркала, на Султануиздаге (Толстов С.П., 1958; Рапопорт Ю.А., Трудновская С.А., 1958, с. 192–199, 350–351), нижние галереи стен городища Топрак-кала (ГТК, с. 57) (Толстов С.П., 1948а, с. 104, рис. 41). Образовавшийся в основании стен мощный цоколь был менее уязвим для таранов, а центр тяжести фронтального обстрела переносился на верхние ярусы обороны — на валганг и верхнюю стрелковую галерею.

Наиболее детально системы укреплений кушанского периода обследованы на крепости Гяуркала и городище Топрак-кала. Гяуркала (Султануиздагская) — небольшая крепость, расположенная на прибрежной скале и перекрывавшая дорогу, проходившую по правому берегу Амударьи. Стены крепости, достигавшие у основания ширины 9 м, заключали двухъярусную стрелковую галерею. Внешняя и внутренняя стены опирались на пахсовые цоколи. Башни прямоугольной формы со слегка скругленными углами шириной 9 м выдвигались за линию стены на 7,5 м и располагались через каждые 20 м. Сообщение между башнями и стрелковой галереей осуществлялось, очевидно, при помощи приставных лестниц — система изоляции на случай проникновения противника в один из участков обороны. Через каждые два метра в стене прорезаны бойницы. Двойные бойницы расположены были по углам башен. Нижний ярус стрелковой галереи со временем был забутован сырцом (Толстов С.П., 1958, с. 192–194; Рапопорт Ю.А., Трудновская С.А., 1958, с. 348–354).

Вершиной крепостного строительства Хорезма конца античной эпохи считаются укрепления городища Топрак-кала. Фортификационное значение имеет его регулярная планировка: главная магистраль подводит к единственному входу в город, отходящие от нее боковые улицы — к участкам стен, защищать которые должны были жители близлежащих кварталов. Стены городища опирались на пахсовый цоколь высотой в среднем 3 м (средство защиты от стенобитных орудий). Внутри стен проходила двухъярусная галерея, бойницы были прорезаны только на уровне второго яруса. Прямоугольные башни расположены очень часто — через каждые 11 м и с большим выносом — 9 м. Они стоят на той же пахсовой платформе, что и стены. Угловые башни схватывали углы с двух сторон — прием, редко встречающийся в хорезмийском крепостном строительстве. Над стенами башни не возвышались. Вход в город защищался предвратным сооружением. Весь северо-западный угол городища занимает мощная цитадель (3,24 га). Дворец на высоком стилобате (14,5 м) в северо-западном углу цитадели входил в систему обороны городища. Стены прорезаны бойницами стрельчатой формы. Они имеют небольшое входное отверстие и очень широкий раствор — 3,5 м, который для увеличения сектора обстрела выведен в устроенные в стене ниши. По фасаду на каждую куртину приходилось по четыре ниши. Каждый такой участок дополнительно обстреливался из четырех боковых бойниц двух ограничивающих предстенное пространство башен и с расположенного на перекрытии стрелковой галереи валганга (ГТК, с. 56–69). При перестройке укрепления были усилены: весь город обведен по периметру новыми стенами, охватившими, как панцирем, старые. Старые башни срублены по уровень новой стрелковой галереи и вошли в ее цоколь. Внутристенный коридор был заложен и стрелковая галерея прошла уже не по перекрытию первого этапа, а по сплошному цоколю (ГТК, с. 57).

Строительная техника. Основным строительным материалом для Хорезма, как и для других районов Средней Азии, был лессовый суглинок. Он применялся или в виде пахсы, или шел на изготовление сырцового кирпича, а также употреблялся для связующих строительных растворов, обмазок и штукатурок. Кирпич изготовлялся в формах без дна. Сырцовый кирпич — обычно квадратный, больших размеров (40–45×40-45×12–16 см). Несколько меньший размер имеют употреблявшиеся наряду с сырцовыми кирпичи из самана (40×40×10 см). Специальные трапециевидные кирпичи формовались для сооружения сводов (ККК, с. 226–227). Обожженный кирпич применялся редко, в основном на вымостки. Камень шел на изготовление баз колонн, для выкладки стен использовался только в горных районах. Дерево широко применялось для связующих опорных конструкций. Фрагменты керамики использовались для расклинки при устройстве сводов бескружальным способом и для вымостки. Для облицовки и при оформлении архитектурного декора фасадов и открытых помещений применялся алебастр как материал, более стойкий к воздействию климата, чем лёссовая глина. Алебастровые облицовочные кирпичи античного стандарта толщиной около 5 см использовались при строительстве дворца архаического периода на Калалыгыр для выкладки верхней части стен, где на них опирались плоские перекрытия, и карнизов. Там же обнаружены фигурные алебастровые кирпичи и алебастровая форма для отливки головы грифона — очевидно, части скульптурной капители, аналогичной капители персепольского дворца (Рапопорт Ю.А., Лапиров-Скобло М.С., 1963). Алебастровыми кирпичами, декоративными элементами и скульптурой были оформлены фасады и некоторые внутренние помещения топрак-калинского дворца.

Сырцовые стены возводились либо совсем без фундамента, на пахсовых блоках, либо при строительстве капитальных сооружений — на сплошном массивном цоколе (Толстов С.П., 1952, с. 88). Сырцовая архитектура подвержена разрушению водой, поэтому большое внимание уделялось гидроизоляции и сооружению дренажных систем. Для защиты от грунтовых вод служили стилобаты, возвышающиеся над уровнем дневной поверхности, часто имевшие сплошную конструкцию: выложенная из сырца клеть заполнена песком (стилобат топрак-калинского дворца), прослойка из песка и тростника между рядами сырцовой кладки стен. Дренажная система изучена на примере крепости Гяуркала (Султануиздагская). Стены крепости возведены на скальном грунте, не дающем фильтрации. Поэтому дренаж был там особенно необходим. Дренажный лоток, вымощенный каменными плитами, вел от северо-восточной стены крепости к расположенной в ее центре котловине. Справа и слева к лотку подходили керамические дренажные трубы — кубуры, сложенные из отрезков усеченно-конусной формы, входивших один в другой (Рапопорт Ю.А., Трудновская С.А., 1958, с. 356, рис. 5). Аналогичные трубы применялись в дренажной системе Топрак-калы, Токкалы в Северном Хорезме (Ягодин В.Н., 1963, с. 251–253) и других памятников. С конца архаического периода на сырцовых кирпичах встречаются метки, различные тамгообразные знаки. Назначение их пока не ясно. Возможно, они служили для учета количества кирпича, формовавшегося отдельными мастерами или бригадами строителей (Гертман А.Н., 1979, с. 70–73).

Перекрытия помещений были либо плоские, деревянные, либо сводчатые, сырцовые. Для памятников архаического периода известны только плоские перекрытия (Толстов С.П., 1952, с. 152, рис. 58). Кровля плоских перекрытий из дворца Калалыгыр I состояла из камышовых фашин, перевязанных веревками и покрытых глиняной обмазкой. Поверх остатков обрушившейся кровли обнаружено много алебастровых кирпичей — возможно, ими была выложена крыша для предохранения ее от размывания (Рапопорт Ю.А., Лапиров-Скобло М.С., 1963, с. 144).

При перекрытии больших площадей (комнат и залов дворца) балки поддерживались деревянными колоннами, опиравшимися на каменные базы. Базы, найденные во дворце Калалыгыр, приготовлены из красного песчаника. Основания их квадратные, 70×70 см, трехступенчатые. На них ставилась верхняя часть базы, круглая в плане, со сложной профилировкой (так называемые торовидные базы) (Толстов С.П., 1962, с. 112). Такую же форму имеют базы колонн кушанского времени — с Гяуркалы и Топрак-калы (Рапопорт Ю.А., Трудновская С.А., 1958, с. 359–360).

Балочные перекрытия использовались при устройстве многоярусных стрелковых галерей — на малых крепостях античного времени ниже верхнего яруса бойниц в стенах видны гнезда от балок перекрытия (Джанбаскала, Базаркала, Топрак-кала).

Сводчатые перекрытия лучше всего сохранились на Кой-Крылганкале, Аязкале 1, Топрак-кале и Елхарасе. Помещения перекрывались двойными цилиндрическими сводами. Нижние своды выкладывались техникой наклонных поперечных отрезков и служили постоянным опалубком верхним — обыкновенным клинчатым сводам (ККК, с. 286; Толстов С.П. 1948а, с. 104, рис. 41; Воронина В.Л., 1953, с. 19, рис. 17). Примыкание отрезков свода к торцовой стене осуществлялось постепенным наращиванием наклонных частей дуги. В каждом последующем кольце — отрезке свода кирпичи для перевязки были сдвинуты по отношению к кирпичам предыдущего кольца на половину своей ширины. Техника сводчатых перекрытий уже в IV в. до н. э. достигла высокого уровня: в Кой-Крылганкале перекрывались пролеты до 4,5 м. Известен был прием взаимного пересечения сводов (ККК, с. 291). Своды как несущая конструкция чаще всего применялись для перекрытия помещений нижних этажей многоярусных построек: кровля верхнего яруса делалась плоской, на основе балочных конструкций (ККК, с. 292).

Во дворце на Калалыгыре обнаружены каменные подпятники для полотнищ дверей. Они состоят из полусферического нижнего камня с коническим углублением и такой же верхней полусферы с коническим выступом. Двери были одностворчатые. В том случае, если дверной проем располагался в углу, в боковой стене устраивалась неглубокая ниша, в которой помещалось полотнище открытой двери (Рапопорт Ю.А., Лапиров-Скобло М.С., 1963, с. 144). Почти полностью сохранилась обгоревшая при пожаре дверь в здании позднекушанского времени на Кангакале. Она была сделана из брусьев, скрепленных деревянными гвоздями. Дверной проем был укреплен деревянной рамой. Дверными скобами или накладками на засов, по-видимому, являются массивные железные скобы с городища Топрак-кала (ГТК, с. 104, рис. 50).

Освещение зданий осуществлялось преимущественно через световые люки, служившие одновременно дымоходами. Прорезанные в толще стен небольшие (40–50 см) оконные проемы обнаружены только в центральном здании на Кой-Крылганкале (ККК, с. 278). Стрелковые галереи крепостных стен освещались через бойницы — световые проемы устраивались во внутренней стене только в местах примыкания башен, где бойницы не могли служить для этой цели (Рапопорт Ю.А., Трудновская С.А., 1958, с. 335).

Хозяйство. Основой хозяйства древних хорезмийцев было земледелие, обслуживавшееся разветвленной сетью каналов и арыков. Остатки ирригационной сети античного времени прослеживаются на территории древних дельт Амударьи и Акчадарьи в правобережном Хорезме — здесь выявлены четыре наиболее мощные ирригационные магистрали. Ирригационная система левобережья представляла собой совокупность отдельных оросительных систем, бравших начало в протоках Присарыкамышской дельты, и постепенно, начиная с кангюйского времени, объединенная в одну большую систему (Толстов С.П., 1948а, с. 37 и сл.; Гулямов Я.Г., 1957; Толстов С.П., 1962, с. 89 и сл.; Андрианов Б.В., 1969).

Среди сельскохозяйственных культур преобладали, очевидно, злаковые — просо, ячмень, пшеница. Распространены были садовые и бахчевые культуры, традиционные и для современной Средней Азии. Важной была роль виноградарства. Основным пахотным орудием, видимо, служила соха с железным наконечником, известная еще народам классического Древнего Востока. Находки сельскохозяйственных орудий античного времени в Хорезме очень редки. Железные сельскохозяйственные орудия труда появились довольно рано. Самым ранним железным серпом считается найденный на городище Кюзелигыр в слое VI–V вв. до н. э. (Толстов С.П., 1958, с. 146), более поздние находили на Дингильдже, Кой-Крылганкале, Топрак-кале (Толстов С.П., 1958, с. 215; 1962, с. 106, 130), на Кой-Крылганкале были обнаружены железные ножи (Толстов С.П., 1962, с. 130). Зерно перерабатывалось в муку при помощи ручных каменных зернотерок, обычно имевших ладьевидную форму, с вогнутой рабочей поверхностью и высоко поднятыми концами (ККК, с. 171). В раннем средневековье зернотерки постепенно вытесняются более производительными ручными жерновами и жерновами типа «харос», приводившимися в движение силой животных (Неразик Е.Е., 1976, с. 96).

Свидетельством переработки винограда является находка винодельни в районе Аязкалы (Неразик Е.Е., 1976, с. 39 и сл.). Площадка, на которой давили виноград, была вымощена обожженными керамическими плитками и имела размеры 5×5 м. Она была ограничена пахсовой стенкой толщиной 0,5 м. По узкому с наклонным дном желобу, сделанному из таких же плиток, положенных плашмя и скрепленных алебастровым раствором, сок должен был стекать в огромный хум, врытый в землю. Рядом были зафиксированы остатки еще двух давильных площадок и не менее 20 закопанных хумов. Были зафиксированы следы виноделия и в других местах. Некоторые наблюдения подтверждают предположение, что виноделие в Хорезме имело товарный характер: виноград производился в огромных специализированных хозяйствах.

Важную роль играло и скотоводство. В архаический период в стаде преобладает крупный рогатый скот, лошади и верблюдицы — их кости, по материалам Кюзелигыр, составляют 52 %. В кангюйское и кушанское время основную часть стада составляет мелкий рогатый скот — находки костей домашних животных с Джанбаскалы и Топрак-калы дают только 25 % костей крупного рогатого скота (Толстов С.П., 1962, с. 104).

Следы крупного железоделательного производства — скопления металлургических шлаков и крицы — обнаружены в верхнем строительном горизонте Кюзелигыр. На Кой-Крылганкале и Топраккале найдены керамические сопла, применявшиеся при раздувании кузнечных горнов, литейные формочки. Железо обрабатывалось посредством ковки — изготовлялись орудия труда (серпы, ножи — ГТК, с. 105–106); оружие, в том числе железные наконечники стрел, вытеснившие бронзовые; мечи, панцирные чешуйки. На развитие цветной металлургии указывает большое число находок из меди и бронзы — украшений (перстни, серьги, подвески, булавки, пластинки поясных наборов, накладки) и предметов домашнего обихода, а также следы медеплавильного производства на Кюзелигыре (Воробьева М.Г., 1970, с. 78).

Следы керамического производства архаического периода обнаружены на одном из поселений в окрестностях Кой-Крылганкалы. Судя по остаткам печей, можно предполагать, что они были двухъярусными, округлой формы. Нижнюю топочную камеру вырывали в грунте и соединяли с верхней жаропроводящими каналами — отверстиями в дисковидной плите самана, разделявшей камеры. Верхние камеры, в которые загружалась предназначенная для обжига продукция, не сохранились (Воробьева М.Г., 1959, с. 180). Кварталы гончаров и гончарные печи известны на городище Джанбаскала, в окрестностях Кой-Крылганкалы, на городищах Канга-кала, Калалыкала, Кюзелигыр, в окрестностях Базаркалы (Толстов С.П., 1948а, с. 118; Воробьева М.Г., 1959, с. 199; 1978, с. 523). Самым ранним является гончарный квартал на городище Кюзелигыр. Производственный комплекс включал восемь печей, расположенных попарно. Печи двухъярусные — их конструкция аналогична архаическим печам. Обжигательные камеры выкладывались из сырца, в ряде случаев, очевидно, в виде ложного свода над врытой в грунт топочной камерой. Загрузочный люк находился с противоположной от устья топки стороны. Печи кушанского периода повторяют ту же конструкцию, но отличаются большим диаметром обжигательной камеры, наличием сложной системы жаропроводящих каналов и более узкой и вытянутой топочной камерой, снижавшей потери тепла при обжиге (Воробьева М.Г., 1959, с. 210–211). Следы керамического производства фиксируются и во многих других районах Хорезма — по гончарным отвалам. Гончарные отвалы IV в. до н. э. — II в. н. э. в районе Хумбузтепе в Хорезмской области тянутся вдоль берега Амударьи на километр (Мамбетуллаев М., Юсупов Н., 1974, с. 483). Гончары также производили и терракотовые статуэтки. Если производство форм для их изготовления (калыпов) было делом специальных мастеров-профессионалов, то тиражирование с помощью калыпа — делом рядового мастера-керамиста (Воробьева М.Г., 1981).

Костерезные мастерские функционировали в кушанский период на городище Топрак-кала (ГТК, с. 101–103), на крепости Капарас, в левобережном Хорезме (Коляков С.М., 1979, с. 48). Судя по отходам производства, основную их продукцию составляли костяные и роговые накладки для сложных луков. Возможно, что обе мастерские были филиалами государственных оружейных мастерских. Здесь же изготовлялись костяные булавки с фигурными навершиями, аналогичные булавкам кушанской Бактрии. Костяные статуэтки и пластинки с сюжетными композициями, скорее всего, привозные изделия, а не продукция местных мастеров (ГТК, с. 116; Неразик Е.Е., 1958, с. 218).

К числу типичных для античного времени изделий из камня относятся небольшие парфюмерные сосудики, цилиндрические коробочки-пиксиды, встречающиеся в слоях кангюйского времени, форма которых восходит, очевидно, к изделиям Ахеменидского Ирана (ККК, с. 140–145), прямоугольные блюда с полусферическими лунками, которые появляются в кушанское время (назначение их неизвестно) (ГТК, с. 107, рис. 53).

О развитии ткачества свидетельствуют многочисленные находки пряслиц — на Кой-Крылганкале их найдено около 300 штук. Преобладают керамические лепные пряслица или выточенные из черепков гончарной посуды (последних 258 экз.). Каменных пряслиц немного (ККК, с. 166). В кушанский период получают распространение профилированные каменные пряслица, аналогичные происходящим из Бактрии и со Средней Амударьи (ГТК, с. 107, рис. 52). Среди найденных на Топрак-кале фрагментов тканей хлопчатобумажные и шерстяные, очевидно, являются продуктами местного производства, шелковые привозные.

Стеклоделие, вероятно, уже было известно в Хорезме эпохи поздней античности, но его продукция, скорее всего, ограничивалась изготовлением вставок в перстни и наборные пояса и бус. Фрагменты стеклянной посуды с Кой-Крылганкалы по химическому составу стекла более сходны со стеклами античного мира, нежели с более поздними среднеазиатскими (ККК, с. 145–146); стеклянная посуда и бусы с городища Топрак-кала также, вероятнее всего, восточносредиземноморский и иранский импорт (ГТК, с. 111, 117–119, рис. 58).

Некоторые материалы имеются (помимо указанных выше) для суждения о проблеме развития обмена. В I в. н. э. в Хорезме начинает чеканиться медная разменная монета, что свидетельствует о развитии товарно-денежных отношений в обществе. Очень важную роль в жизни Хорезма играли взаимоотношения (в том числе и экономические) с кочевниками. Уже давно было обращено внимание на то обстоятельство, что целый ряд наиболее мощных очагов керамического производства располагался на границах со степью. Из этого был сделан вывод, что именно здесь производилась керамическая посуда, уходившая на обмен к кочевникам (Неразик Е.Е., 1976, с. 217).

Вооружение. Вопрос о характере и эволюции вооружения в древнем Хорезме подробно разбирался С.П. Толстовым (Толстов С.П., 1948а). По свидетельству Геродота (VIII, 64–67), хорезмийские отряды, входившие в состав ахеменидского войска, были вооружены акинаками и луками из тростника — сложный лук в V в. до н. э. еще не получил распространения. Тяжелого защитного вооружения они, видимо, также не имели. Изображение акинака, пристегнутого у правой ноги сидящего на верблюде всадника, имеется на фрагменте рельефной фляги с Калалы-гыр. На фрагменте другой фляги, с Кой-Крылганкала, изображен всадник в скифском головном уборе с тяжелым копьем наперевес (ККК, с. 203, рис. 75). В раннеантичное время в качестве наступательного оружия использовалась праща, впоследствии вышедшая из употребления. Глиняные и каменные ядра для пращи найдены на Кой-Крылганкале, Токкале и других памятниках кангюйского времени (ККК, с. 138, рис. 55).

Многочисленные бронзовые наконечники стрел скифского типа, трехлопастные, втульчатые найдены на памятниках Хорезма архаического и кангюйского времени (Толстов С.П., 1958, с. 146, рис. 56). С III в. до н. э. появляются железные черешковые трехгранные и трехлопастные наконечники (ККК, с. 133, рис. 53). С I в. до н. э. по IV в. н. э. распространяются крупные черешковые трехлопастные наконечники, известные по находкам на Кой-Крылганкале и Топрак-кале (ККК, с. 136). Многие исследователи связывают их появление с распространением нового типа сложного лука.

Представление о вооружении кушанского времени дают материалы Топрак-калы. В юго-восточных помещениях дворцового комплекса найдены фрагменты луков, стрел, колчанов, вызолоченные бронзовые пластины от поясов и панцирей. Луки сложные, укрепленные костяными накладками, около 160 см в длину. Древко сужается к середине и к концам. Между ними — плоская лопасть до 6 см шириной (Толстов С.П., 1952, с. 35, рис. 22). Найдены фрагменты четырех луков, один из них почти целый. Многочисленные накладки луков из оленьего рога найдены на городище Топрак-кала (очевидно, в качестве выбросов из ремесленной мастерской, изготовлявшей луки. ГТК, с. 101–103), а также на городище Куняуаз и на крепости Капарас (Коляков С.М., 1979, с. 49–50).

Стрелы изготовлялись из дерева и камыша — в камышовое древко вставлялась деревянная втулка, державшая в свою очередь железный трехгранный черешковый наконечник.

В «Зале темнокожих воинов» топрак-калинского дворца находились изображения воинов, реконструируемые по сохранившимся фрагментам, в железных чешуйчатых панцирях с плетеными из камыша щитами (Толстов С.П., 1952, с. 37–38). Панцирные чешуйки того же типа происходят из помещении дворца (Толстов С.П., 1958, с. 215).

Вооружение и военная тактика хорезмцев развивались под влиянием окружавшего их кочевого мира. Основной ударной силой в бою, видимо, была конница; могла применяться конно-стрелковая тактика, аналогичная скифской. Арриан, описывая визит хорезмского царя Фарасмана к Александру, говорит о сопровождавших царя 1500 хорезмских всадниках. Об их вооружении ничего не сообщается — это могла быть и легкая кавалерия и тяжеловооруженные катафрактарии. Соседи хорезмийцев — сакские племена восточного Приаралья — к концу IV в. уже знали военный доспех из железных чешуек и пластин — это подтверждается находкой значительных фрагментов такого панциря в погребальном комплексе Чирик-рабата (Толстов С.П., 1962, с. 150, рис. 82) и свидетельством Арриана о столкновении войск Александра со скифами на берегу Сырдарьи — при этом стрелой из стрелометной машины были пробиты щит и латы одного из скифских всадников. Появление тяжеловооруженной конницы катафрактариев С.П. Толстов связывал е Хорезмом и окружающим его степным миром (Толстов С.П., 1948а, с. 224–226; 1962, с. 149–150). Эта гипотеза пока не подтверждена фактическим материалом. В кушанское время на смену коротким акинакам приходят тяжелые длинные мечи. Среди скульптурных фрагментов «Зала царей» топрак-калинского дворца имеется изображение рукоятки такого меча (Толстов С.П., 1958, с. 196, рис. 91).

Керамика. Керамика древнего Хорезма условно делится на три хронологические группы. К первой относится керамика архаического периода. Она впервые была обнаружена на городище Кюзелигыр. Подобная керамика распространена по довольно широкой территории — от Таджикистана до южной Туркмении и от Хорезма до Афганистана. По форме и технике она резко отличается от более поздней керамики. Время ее бытования — VI–V вв. до н. э. Вторая группа включает керамику кангюйского времени — IV в. до н. э. — I в. н. э. Третья группа керамики кушанского времени — II–IV вв. н. э.[73]

Архаическая керамика. В Хорезме, кроме Кюзелигыр, она найдена во многих районах правобережья и левобережья. В комплексе с ней встречаются бронзовые втульчатые стрелы скифского типа, сердоликовые и бронзовые бусы. Большая часть столовой посуды, судя по равномерной толщине черепка, сделана на круге быстрого вращения. Тесто насыщено толченым гипсом. Черепок в изломе — красно-кирпичный или песочно-желтый, сверху желтоватый или беловатый. Иногда сосуды покрывались красным ангобом. Наиболее распространенная форма — цилиндрические сосуды с широким устьем, выпуклыми или вогнутыми посередине стенками и резким перегибом в нижней трети тулова, к небольшому плоскому дну. Сосуды такой формы бывали разных размеров и назначения: от хумов высотой до 1 м до небольших бокалов. Широко были распространены красноангобированные чашки со скошенными в нижней части стенками, плоскодонные высокие бокалы с небольшим дном и широким устьем, цилиндрические стаканообразные сосуды.

Керамика из двух строительных горизонтов Кюзелигыр в общем однотипна, но сосуды верхнего горизонта приближаются к формам, характерным для последующего времени. Меняется форма красноангобированных чаш — исчезает выделявшееся в нижней трети ребро. На плечиках некоторых хумчей появляется невысокий валик, венчик становится несколько толще. Появляются тонкостенные чаши с подкошенной нижней частью; ленточная роспись на хумах красной ангобной краской, неизвестная для сосудов того же типа из нижнего горизонта (Воробьева М.Г., 1959, с. 72–74). К более позднему по времени, но близкому к материалу верхнего горизонта Кюзелигыр, относится керамика с усадьбы Дингильдже (около середины V в. до н. э.). Увеличивается набор красноангобированной посуды. Хумчи, покрытые светлым ангобом, имеют окрашенный красной краской венчик и ленточную роспись на тулове. Кухонная посуда — лепные горшки и котлы из огнеупорной черной и серой глины и примесью дресвы и шамота — встречаются на протяжении всего архаического периода (Воробьева М.Г., 1959, с. 78 сл.).

Керамика Дингильдже отражает постепенный переход от архаических форм к формам так называемого кангюйского периода, сложившимся на местной основе, а не привнесенным извне. Керамика Хорезма кангюйского времени в противоположность архаической сильно отличается от керамики соседних территорий — в условиях относительной политической обособленности Хорезма в этот период развитие ее идет по своему пути (Воробьева М.Г., 1959, с. 85). Основную массу керамики этого времени составляет ремесленная гончарная посуда. Лишь незначительная часть (кухонные горшки) вылеплена от руки. Большинство сосудов покрыто светлым, красным или красно-коричневым ангобом. Встречается роспись в виде полос и спиралей более темной ангобной краской, лощение; многие сосуды орнаментированы нарезными линиями и рельефными валиками. Керамика включает довольно много видов, отличающихся большой стандартизацией форм на всей территории как правобережного, так и левобережного Хорезма. Различаются некоторые формы, типичные для начала и конца раннеантичного периода. Основные формы: хумы — грушевидной (высотой 95-115 см) и горшковидной (65–80 см) формы с ленточным орнаментом в виде спирали. Хумчи от 30 до 70 см высотой, диаметр горловины 28–35 см. Хумчи часто украшались орнаментом из прочерченных прямоугольников и треугольников, закрашенных через один темной ангобной краской (Воробьева М.Г., 1959, с. 95). Горшки — одна из самых распространенных форм. Преобладают сосуды средних размеров, приземистые, 16–20 см высотой. Иногда горшки расписывались короткими вертикальными линиями или «запятыми» красно-коричневой краской. Кувшины довольно мало изменяются на протяжении всей эпохи. Они появляются незадолго до кангюйского времени. Кувшины обычно имеют одну ручку, круглую или овальную в сечении, часто с налепами в виде головы льва наверху. Кувшины покрывались светлым желтым или красноватым ангобом и расписывались. В раннекангюйское время кувшинов сравнительно немного, в дальнейшем они распространяются шире. Вьючные фляги — асимметричные сосуды, одна сторона тулова почти плоская, другая — выпуклая, с узкой горловиной. По бокам имеются небольшие ручки с отверстиями, через которые при транспортировке продевались ремешки. Плоская сторона фляг часто украшалась оттиснутым по форме барельефным изображением, геометрическим или растительным орнаментом, сюжетными сценами. Значительное число фрагментов таких фляг найдено на Кой-Крылганкале. К концу раннекангюйского времени фляги с рельефом уже выходят из употребления. Емкость фляги средних размеров — 6–7 литров. Встречаются и сосуды гораздо большего объема.

Очень редко встречаются керамические ритоны, украшенные лошадиными или грифоньими головами. Они известны по находкам на Кой-Крылганкале и Калалыгыр. Прототипом их скорее всего являются металлические ритоны Ахеменидского Ирана (Воробьева М.Г., 1959, с. 169). Чаши появляются в архаический период и бытуют до конца античного времени. Они довольно однообразны. Все они покрыты красноватым ангобом изнутри и снаружи. К сосудам этого типа близки миски, отличающиеся большими размерами. Часто встречаются бокалы, или кубки — сосуды, восходящие к архаическому периоду. Верхняя часть их тулова обычно покрыта неглубокими горизонтальными рубчиками. Ножки бокалов невысокие, дисковидные, иногда чуть вогнутые посередине. Крышки (крупных сосудов) — сегментированные, конусообразные, уплощенные или со сложным профилем. Часто украшены нарезным орнаментом или росписью. Особую категорию составляют миниатюрные сосудики как лепные, так и гончарные — кувшинчики и коробочки, подражающие изделиям из камня (Воробьева М.Г., 1959, с. 119–123).

К рубежу н. э. исчезает ряд типов (хумы и хумчи, орнаментированные треугольниками, кувшины с львиноголовыми ручками, фляги с рельефными изображениями) и появляются новые формы, особенно среди кувшинов и мисок.

Керамика кушанского времени исследована по материалам сельской усадьбы в районе крепости Аязкала 3, Топраккала, многослойного памятника Куняуаз и др.

Раннекушанский материал представлен на усадьбе Аязкала — он датируется по монетам Канишки — и в ранних слоях Куняуаз. В этот период в керамическом производстве происходят некоторые изменения: меняется техника выработки хумов — появились сосуды, сделанные не на гончарном круге, а вылепленные от руки, ленточным способом. Гончарные хумы обрабатывались «под ручную лепку» так, что их порой трудно отличить от лепных. Появляются новые формы горшков, еще шире распространяются типы кувшинов. Качество теста слегка ухудшается, сокращается число расписных и увеличивается число лощеных сосудов. Продолжают существовать и старые формы — красноангобированные чаши; чаши на дисковидном низком поддоне, редкие в кангюйский период, в кушанских слоях попадаются чаще. Намечается различие между «городской» и «сельской» посудой — на поселениях гораздо больше сосудов, вылепленных от руки.

Между керамикой раннекушанского (I–II вв. н. э.) и позднекушанского времени очень мало общего. Меняется форма и отделка, а также приемы выработки. Большинство крупных сосудов (хумы, хумчи, горшки, вьючные фляги) стали изготовляться ручным способом. Появляется восстановительный обжиг, дающий светлый в изломе черепок, хотя в основном продолжает применяться окислительный (табл. CLIX).

Украшения. Бусы архаического периода VI–V вв. до н. э. известны по находкам на городище Кюзелигыр. Это крупные халцедоновые бусы бочкообразной формы с белым орнаментом; мелкие сердоликовые подпрямоугольные; миниатюрные бронзовые цилиндрические и бисер зелено-голубоватого стекла (Толстов С.П., 1958, с. 146; 1962, с. 99).

В кангюйскую эпоху основную массу бус, находимых на памятниках, составляет античный импорт — стеклянные и пастовые бусы, привезенные из Северного Причерноморья, Сирии и Египта. Каменных бус сравнительно мало — в основном гагат, пирит, бурый железняк (Толстов С.П., 1948а, с. 118–119). Бусы и подвески кангюйского времени представлены подъемным материалом с Джанбаскалы, Базаркалы и других памятников (Пташникова И.В., 1952, с. 105–118). В слое нижнего горизонта Кой-Крылганкала найдены бусы из синего и голубого стекла, аналогичные находкам из памятников IV–III вв. до н. э. на Нижней Сырдарье и из сарматских погребений прохоровской культуры (ККК, с. 154); из слоев среднего горизонта, III–I вв. до н. э. происходят бусы цилиндрической формы из бирюзы, гагата, розового коралла, стеклянные бусы с позолотой между слоями (они появляются в Египте в IV в. до н. э.), подвеска в виде амфоры из горного хрусталя (Северное Причерноморье, III в. до н. э. — I в. н. э.), амулеты из египетской пасты в виде сжатой руки (ККК, с. 148). Аналогичные амулеты часто встречаются в подъемном материале на других памятниках. Бусы позднеантичного периода изучены по находкам на Топрак-кале. Основная их масса — тоже стеклянные и пастовые, аналогичные бусам Северного Причерноморья и бусам из сарматских погребений Кубани и Нижней Волги (Трудновская С.А., 1952, с. 126). В одном из помещений топрак-калинского дворца найдено целое ожерелье из 300 бус из стекла, пасты, раковин каури, янтаря (Трудновская С.А., 1952, с. 119–134, табл. II), пирита, граната и сердолика. Найденные во дворце бусы из красного коралла имеют средиземноморское происхождение (Трудновская С.А., 1952, с. 124, табл. II, 5). Во дворце и на городище встречаются сердоликовые бусы как шлифованные эллипсоидной формы, так и с протравленным щелочью светлым геометрическим орнаментом (рисунок обычно состоит из пятиугольников с точкой посередине), бочковидной и сфероидальной формы. Последние, видимо, происходят из Ирана (ГТК, с. 112–113; Трудновская С.А., 1952, с. 124, табл. II, 7–8).

Перстни. Самые ранние типы представлены находками с Кой-Крылганкалы — железные или бронзовые перстни с горизонтальным овальным плоским щитком, который постепенно переходит в суживающуюся овальную в сечении шинку. По аналогии с античными перстнями они датируются серединой V — концом IV в. до н. э. (ККК, с. 154, табл. XVIII, 5). Более поздний вариант — перстни с вогнутым щитком и резной линией вдоль края — известны по находкам на Кой-Крылганкале и Джанбаскале (ККК, табл. XVIII, 1; Толстов С.П., 1948а, с. 89, рис. 26). Эти формы могли быть заимствованы через Ахеменидский Иран. В первых веках н. э. распространены были перстни с выступающими щитками, со вставками и без вставок. Вставки могли быть из цветного стекла или полудрагоценных камней (ККК, табл. XVIII, 6, 4). Для кушанского периода характерен щиток с круглым глазком для вставки, переходящий в плоскую в сечении шинку (находки на Аязкале, Кой-Крылганкале и Топрак-кале) (Толстов С.П., 1948а, с. 110, рис. 45; с. 121, рис. 63; с. 122, рис. 64; ККК, с. 155) и бронзовые перстни с небольшим расширением-щитком, аналогичные бактрийским (Толстов С.П., 1948а, с. 110, рис. 45; ККК, с. 155; ГТК, с. 114, рис. 54, 12). На Топраккале был найден обломок золотого перстня с гранатом — образчик полихромного стиля (Трудновская С.А., 1952, табл. III, 1) и бронзовое кольцо с четырьмя спиральными завитками (Трудновская С.А., 1952, с. 125, табл. III, 3).

Серьги. Один из самых распространенных в кушанский период типов серег — из круглых бронзовых проволок с расширяющимися, плоскосрезанными концами. Они известны по находкам на Кангакале (в верхнем слое III–IV вв.), в оссуарии на Калалыгыр (Рапопорт Ю.А., Лапиров-Скобло М.С., 1963, с. 143) на Кой-Крылганкале (ККК, с. 155–156). На росписях топрак-калинского дворца изображены серьги в виде пластинок с миндалевидными подвесками и кружками на концах (Трудновская С.А., 1952, с. 128–129, табл. III, 5).

Во дворце найдены фрагменты мужских наборных поясов — крупные граненые стеклянные пластины и пластины из позолоченной бронзы (Трудновская С.А., 1952, с. 129).

Печати. Значительная часть найденных в Хорезме печатей происходит из подъемного материала с такыров. Самые ранние датированные печати найдены на Кой-Крылганкале (ККК, с. 216, рис. 81, 1, 2). На одной изображен рогатый грифон с воткнутой в спину стрелой, на другой — олень, стоящий между схематично изображенными деревьями. Обе печати по форме — скарабеоиды. Эта форма могла появиться в Хорезме под влиянием позднеахеменидских печатей-скарабеоидов V–IV вв. до н. э. Сделаны они из местных пород мягкого камня (известково-железистой конкреции и сланца), а не из полудрагоценных камней, как печати Ахеменидского Ирана. Резьба ручная, преимущественно линейная. Условия находки печатей не позволяют определить их дату, стратиграфически их относят к IV в. до н. э. по сходству с ахеменидской глиптикой и на основании находки оттиска аналогичной по стилю печати с изображением фантастического крылатого животного на фрагменте хума из нижнего горизонта Кой-Крылганкалы (ККК, с. 217, рис. 82).

Две других печати с Кой-Крылганкалы относятся к более позднему времени — они двухсторонние, с изображениями на лицевой и оборотной стороне. Манера изображения — мелкими штрихами — утрачивает связь с ахеменидской традицией. На одной печати изображены птицы, на другой — козел и знак в виде двухстороннего трезубца. Обе печати сделаны из известняка. Плоские двухсторонние печати с отверстием по вертикальной оси употреблялись вплоть до первых веков н. э. (ККК, с. 218).

На Кой-Крылганкале найдено много кусков необожженной глины с оттисками печатей. Они находились по соседству с хумами, которые, очевидно, таким образом опечатывались. Значительная часть оттисков сделана печатями-скарабеоидами, но рядом с ними есть и другие, более крупные квадратные оттиски, чаще всего с орнаментальными мотивами (Толстов С.П., 1958, с. 181, рис. 77). Наиболее популярный сюжет каменных печатей раннеантичного времени, происходящих с такыров Беркуткалинского оазиса — грифон (Толстов С.П., 1948а, табл. 83, 2–5, 7). Оттуда же происходит печать с изображением всадника (Толстов С.П., 1948, табл. 83, 1–3). Всадник на печати IV в. до н. э. отличается по иконографическим деталям от изображении всадников на монетах хорезмийской чеканки, более поздних по времени (Вайнберг Б.И., 1977, с. 46–47).

На рубеже IV и III вв. до н. э. печать-скарабеоид в Средиземноморье и на Переднем Востоке вытесняется перстнем-печатью со вставным резным камнем. В Хорезме старые формы, видимо, долгое время продолжают существовать вместе с новыми. Для резных камней-вставок могли предназначаться углубления на щитках перстней, найденных на городище Топрак-кала и в его окрестностях, в окрестностях Аязкалы и Беркуткалы (Толстов С.П., 1948а, рис. 63, 64, 73). В кушанское время распространяется также восходящая к более ранней эпохе традиция перстней с металлическими щитками с вырезанным на них изображением.

В архиве топрак-калинского дворца вместе с документами была найдена глиняная булла с оттиском античной геммы, по всей видимости, распространенное в римскую эпоху изображение Венеры с павлином (Толстов С.П., 1952, с. 43, рис. 31).

Погребальные памятники и обряд захоронения. В античную эпоху в Хорезме господствующим является оссуарный обряд захоронения: выставление трупов для очистки с последующим погребением костей в специальных костехранилищах-оссуариях или в сосудах. Своеобразие этого обряда позволяет говорить об особом хорезмийском варианте зороастризма, своими корнями уходящим в местные первобытные верования. Хорезмийский оссуарный обряд имеет сложную историю и, очевидно, является контаминацией обряда трупосожжения и обряда выставления трупов на возвышенных местах (Толстов С.П., 1962, с. 133; Рапопорт Ю.А., 1971, с. 23 и сл.). К настоящему времени в Хорезме учтено около 40 мест находок погребений в оссуариях и один археологический объект, являющийся, по-видимому, дахмой — местом выставления трупов (Толстов С.П., 1948а, с. 71; Манылов Ю.П., 1972; 1981). По типу погребальные памятники древнего Хорезма можно разделить на следующие: 1) оссуарные некрополи; 2) домашние хранилища оссуариев; 3) места выставления трупов (дахмы); 4) погребальные храмы и святилища.

Оссуарные некрополи, как правило, располагались на возвышенных местах: на склонах гор, на холмах, в курганных насыпях более раннего времени, на возвышенностях, образованных руинами заброшенных городищ. Открыто и обследовано несколько некрополей: Кенкусай, в западной части хребта Султануиздаг, в одной из долин. Обломки оссуариев находятся здесь в многочисленных искусственных и естественных нишах на склонах (Манылов Ю.П., 1972, с. 91–98); некрополь Бештюбе — группа холмов в 20 км к югу от г. Нукуса (датируется II–IV вв. н. э. — Манылов Ю.П., 1972, с. 98); некрополь в юго-восточной части хребта Султануиздаг, IV в. до н. э. — IV в. н. э. — оссуарные захоронения в скальных нишах (Толстов С.П., Жданко Т.А., Итина М.А., 1963, с. 6; Манылов Ю.П., 1972, с. 87–91); большой городской некрополь древнего Миздакхана, на склонах холма, рядом с городищем Гяуркала. Погребения в нем совершались со II в. до н. э. — оссуарии и сосуды помещались в ямы, в песчаном грунте (Ягодин В.Н., Ходжайов Т.К., 1970); некрополь Каскажол в районе средневекового городища Кетенкала — курганная группа со впускными погребениями в оссуариях-сосудах и обломками статуарных оссуариев, устанавливающихся на вершинах курганов (Ягодин В.Н. и др., 1978, с. 146–147). Таким же образом статуарные оссуарии были установлены на склонах курганов группы Бернияз, на Устюрте (Ягодин В.Н., Юсупов Н.Ю., 1978, с. 542). Для некрополя было использовано городище Калалыгыр I (V–IV вв. до н. э.) — во II–IV вв. н. э. развалины дворцового здания были превращены в хранилище оссуариев. В стенах здания прорубались ниши, в которые ставились оссуарии или просто укладывались кости, завернутые в ткань. Оссуарии таким же образом устанавливались на крепостной стене (Рапопорт Ю.А., Лапиров-Скобло М.С., 1963, с. 151–156).

Домашние хранилища оссуариев. В ряде случаев статуарные оссуарии были обнаружены не в некрополях, а в развалинах усадеб. Очевидно, в Хорезме существовал обычай сохранения в течение определенного времени оссуария обожествленного предка (ККК, с. 249–250). Это подтверждается сообщением китайских хроник о церемонии поклонения установленным на троне останкам среднеазиатских правителей (Бичурин Н.Я., 1950, с. 272, 273, 282). Раскопки сельских усадеб древнего Хорезма позволяют выделить в их структуре особое изолированное помещение. С ним обычно связаны находки фрагментов оссуариев — вероятно, оно специально предназначалось для их временного хранения и совершения всего цикла ритуалов, связанного с культом предков (Неразик Е.Е., 1976, с. 24–25, 159, 161).

Местом выставления трупов — дахмой — является городище Чильпык в правобережном Хорезме. Оно расположено в 43 км к югу от г. Нукуса в пустынной местности на вершине холма. В плане оно имеет форму овала, 70×65 м. В центре его имеется площадка, окруженная вертикальными 15-метровыми обрывами пахсовых стен. По периметру она была обведена желобом, состоящим из керамических секции — видимо, для отвода дождевых вод за пределы сооружения. Вход в сооружение — пологий пандус, который затем переходил в лестницу, находился с западной стороны. Предположение, что Чильпык является дахмой, впервые было высказано С.П. Толстовым (Толстов С.П., 1948а, с. 71) и подтвердилось последующими исследованиями (Манылов Ю.П., 1972, с. 81 и сл.). Примечательно, что на всех возвышенностях, окружающих Чильпык, обнаружены оссуарные некрополи. В качестве дахмы, очевидно, использовались обжигательные камеры двух гончарных печей на северной стене Калалыгыр, в которых были обнаружены несколько черепов и отдельные кости скелетов (Толстов С.П., 1962, с. 115).

С заупокойным культом было связано городище Кой-Крылганкала, центральное здание которого, вероятно, было погребальным сооружением, построенным для какого-то знатного лица. Следы огня в здании говорят о том, что погребальный обряд был связан с трупосожжением. Впоследствии здание могло функционировать как заупокойный храм.

На городищах Куняуаз и Кангагыр в левобережном Хорезме были обнаружены погребальные святилища. На Куняуазе — помещение в замке III–IV вв. с вымосткой из сырцового кирпича в центре. Вокруг вымостки кучками на камышовой подстилке лежали черепа и кости. Стены помещения были расписаны. У юго-восточной и юго-западной стен находились остатки раскрашенных антропоморфных статуй — оссуариев (Неразик Е.Е., 1958, с. 375, 378; Рапопорт Ю.А., 1971, с. 76–77). Аналогичное помещение обследовано на городище Кангагыркала. Оно также содержало кости, фрагменты скульптуры, обломок алебастровой маски (Толстов С.П., 1955, с. 500; Рапопорт Ю.А., 1971, с. 80).

Среди оссуариев преобладают керамические. Реже встречаются алебастровые и каменные. Известны оссуарии из необожженной глины. Все многообразие их форм можно свести к нескольким типам:

1. Статуарные погребальные сосуды и керамические маски. Погребения в статуарных сосудах — наиболее ранние — IV–III вв. до н. э. Такие статуарные сосуды, основа для которых — сформованный на круге сосуд цилиндрической формы, известны по находкам на Адамликала. Один из них изображает стоящую женщину, другой — сидящего мужчину. Фрагменты аналогичного оссуария были найдены на такыре, в окрестностях Якке-Парсана и на Кой-Крылганкала (Рапопорт Ю.А., 1971, приложение). Статуарным сосудам синхронны керамические погребальные маски. Одна маска была найдена в кострище на берегу древнего канала в окрестностях Кой-Крылганкала, фрагмент другой — на Кой-Крылганкале. Первая маска изображает бородатое мужское лицо. Обе носят следы росписи по алебастровой подгрунтовке (Рапопорт Ю.А., 1971, с. 45). Следы огня на масках позволили предположить, что они связаны с обрядом кремации, с последующим помещением праха в оссуарий (Толстов С.П., 1962, с. 133; ККК, с. 227 и сл.).

2. Статуарные оссуарии генетически восходят к статуарным сосудам. Их использование продолжается до II в. н. э. — в некрополях III–IV вв. статуарные и архитектурные оссуарии уже не встречаются (Рапопорт Ю.А., 1971, с. 57–58; Ягодин В.Н., Ходжайов Т.К., 1970). Керамические статуарные оссуарии, как правило, ангобированные, иногда носят следы раскраски. Чаще всего они выполнены в виде фигуры женщины, сидящей на прямоугольном ящике — основании, либо в виде сидящего, скрестив ноги, мужчины. Они найдены на многих памятниках древнего Хорезма. Наиболее полно сохранился изображающий сидящего мужчину оссуарий, из усадьбы из окрестностей Кой-Крылганкалы (Рапопорт Ю.А., 1971, с. 70–73). Проработаны детали его костюма — пластинчатый панцирь и висящий у пояса меч с фигурной рукояткой. Статуарных оссуариев, изображающих всадника, сидящего на коне или на верблюде, очень немного. Обломки фигуры всадника на коне были собраны у гончарной печи, неподалеку от городища Уйкала (Рапопорт Ю.А., 1971, с. 73), в развалинах сельской усадьбы к юго-западу от Джанбаскала (Неразик Е.Е., 1976, с. 35) на такыре возле одного из замков Беркуткалинского оазиса (Рапопорт Ю.А., 1971, с. 75–76). Уникальна находка оссуария в виде лежащего верблюда в развалинах сельской усадьбы в районе городища Ангкакала. Оссуарий датируется рубежом эр. Круглый вырез на месте горба, очевидно, закрывался фигурой всадника (Рапопорт Ю.А., 1971, с. 76).

3. Архитектурные оссуарии, возможно, воспроизводят реально существовавшие архитектурные сооружения — мавзолеи. Строительство мавзолея было доступно далеко не для каждого хорезмийца, и архитектурные оссуарии как бы служили заменой такой гробницы. Все находки их были сделаны в правобережном Хорезме. Оссуарии имеют прямоугольную или цилиндрическую форму, с прорезанными квадратными оконцами и стреловидными бойницами, с парапетом, имитирующим стрелковую галерею. В ряде случаев сохранились крышки, имитирующие купольные перекрытия (Рапопорт Ю.А., Лапиров-Скобло М.С., 1968, с. 147–156) или зубчатый парапет открытой стрелковой галереи. Самые поздние оссуарии этого типа датируются рубежом IV–V вв. н. э. (Рапопорт Ю.А., 1971).

4. Ящичные оссуарии. В III в. н. э. происходит замена антропоморфных статуарных оссуариев вариантами ящичных; появляются погребения в бытовых сосудах и погребения очищенных костей в нишах на горных склонах, в стенах заброшенных зданий. Это могло быть связано с распространением в Хорезме канонического зороастризма, осуждавшего идолопоклонство (Рапопорт Ю.А., 1971, с. 89). Ящичные оссуарии разнообразны по форме: прямоугольные, с ножками и без ножек, с боковым сводчатым люком и крышкой для загружения костей и с купольной крышкой; бочонкообразной формы и др. Многие ящичные оссуарии найдены в непотревоженном виде, что дает возможность реконструировать погребальный обряд. В них укладывалось от одного до нескольких черепов, часто без нижней челюсти. В половозрастном составе погребенных не прослеживается никакой закономерности. Вместе с черепами укладывались отдельные кости скелета — обычно только кости конечностей. Находки инвентаря в оссуариях крайне редки. Наибольшее количество непотревоженных оссуариев найдено на Калалыгыр.

5. Сосуды-оссуарии и бытовые сосуды используются для погребений со II в. н. э. Это либо бытовые сосуды, часто с отбитой узкой горловиной, чтобы сделать возможным загружение костей, либо специально изготовленные сосуды-оссуарии, повторяющие форму бытовых. Находки сосудов-оссуариев отмечены на некрополях правобережного Хорезма, в левобережном — единичные на Калалыгыр и массовые — на некрополе древнего Миздакхана (Рапопорт Ю.А., Лапиров-Скобло М.С., 1963, с. 151; Ягодин В.Н., Ходжайов Т.К., 1970).

6. Оссуарии-саркофаги. Погребение молодой женщины в керамическом саркофаге вытянутой овальной формы (130×75 см, высота 60 см) в яме с подбоем, с камерой, выложенной сырцом, обнаружено на некрополе древнего Миздакхана. Кости были предварительно очищены, в саркофаге находился инвентарь (зеркало, стеклянный сосуд, перстни, подвески и серьги), позволяющий датировать его III в. н. э. Данный тип погребения не является исконно хорезмийским и, очевидно, принадлежит пришлому населению, попавшему под культурное и идеологическое воздействие хорезмийцев (Ягодин В.Н., Ходжайов Т.К., 1970, с. 57–59, 117–122, 162, 166; Ягодин В.Н., 1971, с. 103–107).

Хотя оссуарный обряд в Хорезме и являлся господствующим, все же зафиксировано в ряде мест наличие иного типа захоронений (в районе Кой-Крылганкалы; в Беркуткалинском оазисе, рядом с замком № 37; возле крепости Большой Кырккыз, в окрестностях городища Куняуаз, у городища Базаркала). Планомерные раскопки проводились только на могильнике у городища Базаркала (Гудкова А.В., Манылов Ю.П., 1981).

Могильник находился примерно в 120–160 м к востоку от городища Базаркала в зоне разрушающихся такыров среди барханных песков. Погребения оказались на поверхности в результате деформации, так что невозможно ничего сказать о том, были над ними какие-либо сооружения или нет. Для могильника характерен обряд трупоположения. Умерших хоронили в неглубоких ямах и засыпали землей. У погребенных преобладает вытянутая поза на спине, иногда с поворотом головы в сторону. Реже встречаются погребения на спине в позе всадника. Костяк чаще лежит черепом на юг, реже — на север или с незначительным отклонением на северо-северовосток. Захоронения содержат довольно скромный инвентарь, состоящий в основном из украшений и посуды. Сосуды почти всегда стояли в головах погребенного. Преобладают гончарные сосуды. Наконечник стрелы найден в одном захоронении, кости жертвенного животного отмечены в четырех случаях, в трех из них они лежали вместе с железным ножом. Очень редко встречаются погребения без инвентаря. Датируется могильник V–III вв. до н. э. (табл. CLX, CLXI).

Культовые памятники. Значительное место в религии древнего Хорезма играло почитание огня. Святилище огня кангюйского времени было открыто на Джанбаскале. Оно замыкало единственную идущую от городских ворот улицу. Середину одной из небольших комнат монументального здания занимало правильное овальное возвышение — видимо, основание для металлического жертвенника, на котором горел огонь. Вдоль стен шли узкие глинобитные возвышения-суфы. Пол помещения перекрыт слоем саксаульной золы, поверх которой была положена глиняная обмазка. Зола священного огня, по-видимому, не должна была выбрасываться из помещения, поэтому ее уплотняли и обмазывали сверху глиной (Толстов С.П., 1948а, с. 97). Большая комната в том же здании (8×14 м), очевидно, служила местом ритуальных трапез — пол его усеян черепками бытовой посуды и раздробленными костями животных. Святилище функционировало длительное время. С.П. Толстов выделяет три этапа перестройки хранилища священного огня (Толстов С.П., 1948а, с. 97, рис. 33).

Аналогичный храмовый комплекс того же времени находился в 1 км к югу от Базаркалы. В квадратном здании (49,5×44 м) в ямах, выложенных сырцом, были найдены многочисленные вотивные сосуды. Обычай сохранять таким образом приношения и пришедшую в негодность храмовую утварь, которую нельзя было просто выбрасывать, известен у многих народов. Рядом расположено было собственно хранилище священного огня: в помещении 6×5 м у северной стены было открыто возвышение со следами огня. В северо-западном углу находилось другое возвышение, огороженное столбовыми ямами, назначение которого не раскрыто (Воробьева М.Г., 1978, с. 523; 1978, с. 549). Обычным в зороастрийской практике было возжигание огня на жертвеннике во время празднеств, жертвоприношений или ритуальных трапез от вечного «чистого» огня, горевшего в специальном помещении (adurian). К «чистому огню» имели доступ лишь жрецы, поэтому он хранился в закрытом помещении.

О распространении культа огня и его ритуальном возжигании во время празднеств говорят квадратные очаги топрак-калинского дворца (Рапопорт Ю.А., 1978, с. 276), храм огня с окружающей его монументальной застройкой на городище Топрак-кала в жилом квартале (ГТК, с. 6, 42–50), очаги, окруженные черепами и фрагментами погребальных скульптур на Куняуазе и Кангакале (Неразик Е.Е., 1958, с. 375, 378; Рапопорт Ю.А., 1971, с. 76–79), указывающие на какую-то связь культа огня с погребальным культом. Почитание огня и очага в измененной форме просуществовало в Хорезме до средневековья (Вишневская О.А., Рапопорт Ю.А., 1979, с. 105–112). Ритуальное значение имел и комплекс Кой-Крылганкалы.

Сосредоточием нескольких культов или нескольких аспектов царского культа был дворцовый комплекс Топрак-кала. Их направление раскрывается живописным и скульптурным оформлением залов дворца: почитание обожествленных или героизированных предков, культ царского огня, заупокойный культ, мистерии дионисийского толка, почитание женских божеств или различных ипостасей одной великой богини (Рапопорт Ю.А., 1981, с. 228–240).

При раскопках городища Топрак-кала была исследована часть квартала, занятого храмами (ГТК, с. 41 и сл.). Исследования показали, что все время существования квартала он был занят монументальными постройками, те же здания, которые были полностью вскрыты, относятся к концу III или началу IV в. н. э. (ГТК, с. 55). Исследовано три храма, расположенных рядом друг с другом. Они занимали центральную часть квартала, возвышаясь посреди открытых площадей. Поздние храмы воздвигались на мощных платформах, в которые были превращены руины более древних. Все здания храмов имели одну и ту же схему планировки: цепочка помещений, соединенных широкими коридорами (в здании I и II — три помещения, в здании III — два). Самым монументальным было здание I. Авторы раскопок отмечают его близость (с точки зрения планировки) к месопотамским храмам и храму Джандиал в Индии. В то же время они предполагают, что он был храмом огня. Этот тезис подтверждает наличие особых ям-колодцев рядом со зданием, куда складывался пепел.

Среди находок, сделанных в «храмовом квартале», необходимо отметить фрагмент алебастровой статуи и декоративно оформленные рога архара.

Можно отметить также наличие комнат, игравших особую — видимо, сакральную — роль внутри больших сельских усадеб (Неразик Е.Е., 1976, с. 164). Иногда они имели планировку, напоминающую храмовую: четыре колонны и очаг в центре. Вполне вероятным кажется предположение о том, что эти помещения — место совершения домашнего культа.

Искусство. Самый ранний фрагмент миниатюрной настенной росписи, изображающей лучника (сохранилось только лицо и часть руки, держащей натянутый лук), найден на Кой-Крылганкале (Толстов С.П., 1962, с. 128, рис. 67). Он датируется в пределах IV–I вв. до н. э. — времени существования памятника. Почти все остальные известные хорезмийские настенные росписи происходят из дворца Топрак-калы. Роспись производилась минеральными красками по уложенной в несколько слоев ганчевой штукатурке: нерастертые кусочки минеральной краски были найдены в топрак-калинском дворце. Первоначально наносился красной краской контур изображения, затем оно раскрашивалось. В росписях топрак-калинского дворца преобладают коричневые и красные тона, употреблялась также черная краска (для проработки контуров), охра, зеленые и синие тона. Те же краски применялись для раскрашивания глиняной и алебастровой скульптуры.

Круг сюжетов топрак-калинских росписей очень разнообразен. Поскольку ни одна композиция не дошла до нас целиком, догадаться об их содержании трудно. Отдельные сохранившиеся фигуры и композиции получили условные наименования: «Червонный валет», «Червонная дама», «Арфистка», «Жрец, несущий свитки» и др. Почти во всех залах дворца присутствуют орнаментальные мотивы, изображения животных (тигра, фазана, грифонов), изображения музыкальных инструментов в росписях одного из залов. Роспись и скульптура залов дворца были задуманы, по всей видимости, как элементы единой композиции, связанной с различными культовыми сюжетами. Объемная и горельефная скульптура раскрашена. Вся скульптура была вылеплена из лёссовой глины, на деревянных каркасах и облицована ганчевой штукатуркой, поверх которой наносилась роспись.

Во дворце найдены также фрагменты алебастровой скульптуры и алебастровые формы для отливки отдельных деталей — мужская голова в остроконечном головном уборе, форма для отливки головы рогатого дионисийского персонажа и ряда других. Алебастровая скульптура, более стойкая к воздействию климата, могла украшать открытые помещения, а также фасад дворца. Как и глиняная, она раскрашивалась.

Скульптурное изображение головы мужчины в остроконечном головном уборе было найдено также на Гяуркала (Султануиздаг). Там же в центральном зале монументального строения сохранились незначительные фрагменты росписи, по-видимому, орнаментальной (Рапопорт Ю.А., Трудновская С.А., 1958).

Представление о развитии искусства в древнем Хорезме дают также статуарные оссуарии античной эпохи, терракотовые статуэтки, штампованные рельефные фляги.

Терракота. Терракотовые статуэтки появляются в Хорезме как бы внезапно, в начале IV в. до н. э., в период, когда Хорезм вышел из состава державы Ахеменидов. Видимо, к этому времени у хорезмийцев возникает потребность в создании изображений их богов — антропоморфные изображения и фигурки животных следует связывать, вероятно, с их религиозными представлениями — однотипные изображения, идентичные в деталях, были распространены на широкой территории и найдены на памятниках право- и левобережного Хорезма (Воробьева М.Г., 1981, с. 188).

К настоящему времени насчитывается около 400 антропоморфных терракотовых изображений античного периода; среди них преобладают женские статуэтки. Большая часть их оттиснута в матрицах (калыбах). С конца III в. н. э. терракотовые фигурки постепенно заменяются гипсовыми и в IV в. почти полностью исчезают. Среди материалов, относящихся к раннему средневековью, терракотовые фигурки единичны (Воробьева М.Г., 1981, с. 185–186).

Среди антропоморфных изображений фигурки женского божества, получившего условное название «богини с шарфом», преобладают с раннего периода. Ряд признаков — поза, положение рук, прическа, детали одежды — восходят к переднеазиатским типам. «Богиня с шарфом» была наиболее популярным иконографическим типом, сохранившимся на протяжении всего античного периода. Другие образы женского божества были менее распространены или существовали более короткое время: обнаженная богиня, богиня с зеркалом в руке (Воробьева М.Г., 1981, с. 190–191). Не исключено, что в «богине с шарфом» запечатлен образ Анахиты — богини водной стихии и плодородия.

В конце античного периода на всей территории Хорезма распространяется новый тип терракот — женщина с непокрытой головой, в длинном платье, сидящая в так называемой азиатской позе. Она частично вытесняет образ «богини с шарфом», частично сливается с ним (Воробьева М.Г., 1981, с. 192). Фигурки обнаженной богини, известные и для раннеантичного периода, чаще встречаются в более позднее время. Вероятно, обнаженная богиня и «богиня с шарфом» — две ипостаси одного божества. В позднеантичное время оба типа имеют одинаковые головные уборы, что еще больше подтверждает мысль о единстве этого образа (Воробьева М.Г., 1981, с. 193).

Многочисленны изображения коней, вылепленные от руки (в противоположность оттиснутым в форме антропоморфным изображениям). Встречаются изображения верблюдов, баранов, обезьян, налепы в виде головы льва на сосудах кангюйского времени, протомы животных на концах ритонов, очажные подставки, украшенные головами коней. Изображения на сосудах и подставках могли играть роль оберега. На Гяуркале (Султануиздагской) найдено изображение слона. Статуэтка довольно реалистична, но выполнена явно не с натуры (Рапопорт Ю.А., Трудновская С.А., 1958, с. 364, рис. 9).

Большим разнообразием отличаются сюжеты штампованных рельефов на керамических флягах, относящихся к раннекангюйскому периоду: всадник с копьем (Кой-Крылганкала, Джанбаскала) (ККК, с. 201; Толстов С.П., 1948а, табл. 82, 1), сборщик винограда (ККК, рис. 79), рельефы с растительным орнаментом, различные многофигурные сцены, которые можно толковать как мифологические сюжеты (возлежащий на ложе мужчина, позади которого стоит музыкант с арфой в руках; женщина, мужчина и ребенок, возлежащие на ложе) (ККК, рис. 76, 77). Космогонические сюжеты: грифон, терзающий фантастическую птицу (Рапопорт Ю.А., 1977, с. 67–71), лани, стоящие перед деревом жизни (ККК, с. 206, рис. 75). Изображения на флягах, вероятно, восходят к традициям древневосточного искусства, к торевтике; в частности, можно указать на сходство между некоторыми из них и барельефами, украшавшими вавилонские керамические плитки начала II тысячелетия до н. э. (Воробьева М.Г., 1981, с. 189) (табл. CLXII–CLXV).

Монеты. Хорезмийские монеты привлекают внимание исследователей с конца XIX в. Э. Томас считал их индо-парфянскими (Thomas, 1870, с. 139–163), А.К. Марков относил к кушанской «династии Турушки» (Марков А.К., 1982), Кэннингхэм и Рэпсон (Rapson Е.I., 1896, с. 246) — к чекану эфталитов. В 1937 г. с начала работ Хорезмской экспедиции появились находки этих монет из Хорезма, что позволило считать их хорезмийскими. В одно и то же время, в 1938 г., появились статьи С.П. Толстова (1938, с. 120–145) и М.Е. Массона (1938, с. 57–69), где монеты этого типа определяются как хорезмийские. Вопросам хорезмийской нумизматики по мере накопления материала было посвящено еще несколько работ С.П. Толстова (Толстов С.П., 1945, с. 275–286; 1948а, 1961, с. 54–71). О монетах древнего Хорезма писал В.М. Массон (1953а, с. 167–169; 1966, с. 76–84); ряд статей и монография «Монеты древнего Хорезма» принадлежат Б.И. Вайнберг (1962; 1971; 1972; 1977; 1979б). На материале всех известных к настоящему времени монет Б.И. Вайнберг построила их классификацию и установила наиболее вероятную последовательность типов — на основании иконографических признаков, перечеканок, совместных находок, палеографии (типология монет дается по кн.: Вайнберг Б.И., 1977).

Первые серебряные хорезмийские монеты чеканились по типу тетрадрахм Евкратида, правителя Греко-Бактрии (вторая половина II в. до н. э.) — группа А. Тип A.I полностью повторяет тип монет Евкратида, но на реверсе имеет хорезмийскую тамгу . Тип реверса — всадники Диоскуры и искаженная греческая легенда монет Евкратида. На типах A.II и A.III на лицевой стороне изображены уже хорезмийские цари в своих индивидуальных коронах. Происходит дальнейшее искажение греческой легенды. На реверсе типа A.III на смену Диоскурам появляется одиночный всадник. Парящая за головой царя на лицевой стороне Ника сближает монеты этого типа с бактрийским чеканом «Герая». Монеты группы A могут быть датированы в пределах конца II в. до н. э. — начала I в. н. э. (Вайнберг Б.И., 1977, с. 50–51).

Группа Б в отличие от предшествующей представлена не только серебряным, но и медным чеканом. Последовательность серебряных монет группы Б определяется тоже по степени искажения греческой легенды. Наряду с ней на реверсе, внизу, появляется арамейская легенда, состоящая из идеограммы MLK, передающей титул царя, и имени. Она делится на две подгруппы — Б₁ и Б₂, последняя отличается регулярным выпуском медной монеты. В этот период завершается становление основных элементов хорезмийского монетного типа, сохранявшихся до VII в., — портрет царя в индивидуальной короне, в профиль, вправо, на лицевой стороне, всадник, вправо и тамга на оборотной стороне. Тип — Б₁.I непосредственно связан с типом A.III и датируется около середины I в. н. э. На монетах типа Б₁.II читается имя царя — ᵓRTᵓW — «праведный». Следующие за ним типы Б₁.III и IV принадлежат чекану одного царя, носившего имя WRTRWHŠ; абсолютная датировка для монет этого типа не установлена: они чеканились до последней трети III в., когда на смену им появляется тип Б₂.V — монеты царя Вазамара, датируемые по типу короны и прическе, следующей сасанидской моде (а также совместной находке с драхмами Шапура I на Куняуазе).

При Вазамаре начинается регулярная чеканка медной монеты — типы Б₂.V/1-5. За образец медного номинала, видимо, была взята парфянская и раннесасанидская медь. При этом перечеканиваются медные кушанские монеты, в большом количестве ходившие в Хорезме, — выпуски Сотера Мегаса, Вимы Кадфиза, Канишки, парфянские монеты. По ним перечеканиваются уже эпизодические медные выпуски предшественников Вазамара — Артава и Артамуха — типы Б₂.20–21 и Б₂.22, а также предшествующий им Б,В/2, соответствующий, вероятно, серебряному номиналу неизвестного хорезмийского царя, Б₁.I (Вайнберг Б.И., 1979б, с. 47–48). Большое количество найденных в Хорезме медных кушанских монет Канишки и Хувишки надчеканены тамгой Артамуха-S. На следующих типах группы Б читаются имена царей Биварсара (Б₂.VI и VII), Санбара (Б₂.12), Раста (Б₂.13), Сиявуша (Б₂.14) и др. Относительная хронология их устанавливается по перечеканкам и совместным находкам, абсолютная — не ясна. Их предварительно датируют в пределах IV–V вв. Чекану одного царя принадлежит группа В (серебро и медь), которую отличает полное исчезновение следов греческой легенды. Хронологически она близка монетам типа Б₂.VIII.

Короны хорезмийских царей не отличаются большим разнообразием. Б.И. Вайнберг выделяет 10 основных типов для всего хорезмийского чекана. Ранние цари (типы А и Б₁) изображены в кулахах. Вазамар и его преемники обычно носят корону в виде головы орла, реже — в виде лежащего двугорбого верблюда (Вайнберг Б.И., 1977, с. 23 и сл.). Короны правителей, выпускавших типы B₂.VI и VII, — уплощенные, украшенные рядами перлов и расположенным над лбом полумесяцем. На монетах типа Б₂ встречаются также короны, напоминающие округлые шапки. Считается, что почти все типы корон содержат те или иные символы богини Ардвисуры-Анахиты, покровительницы Хорезма. Оригинальная корона в виде лежащего верблюда появляется в Хорезме в конце III в. н. э. Как правило, она сочетается с чуждыми для Хорезма тамгами и, возможно, связана с династией, происходящей из присырдарьинских районов — легендарным «домом Афрасиаба» (Вайнберг Б.И., 1977, с. 34) (табл. CLXVI).

Эпиграфические памятники. Древнехорезмийская письменность в настоящее время известна по ряду эпиграфических находок. В левобережном Хорезме памятники письменности обнаружены на городище Большая Айбугиркала, Гяуркала, в правобережном — на городищах Кой-Крылганкала, Аязкала I, Бурлыкала и Топрак-кала. В основе древнехорезмийской письменности лежит арамейский алфавит. Древнейшие памятники ее датируются в пределах IV в. до н. э. В Хорезме она употреблялась вплоть до арабского завоевания (VIII в.). Палеографические изменения хорезмийской письменности прослеживаются на материале монетных легенд и датированных по археологическим данным надписей. Древнехорезмийский язык относится к восточноиранской ветви иранской языковой группы. Арамейская основа письменности, вероятно, была заимствована через ахеменидский Иран, где на арамейском языке велось делопроизводство. Прочтение и интерпретация большей части древнехорезмийской письменности сделаны С.П. Толстовым и В.А. Лившицем. В.А. Лившицем в настоящее время подготавливается Свод памятников хорезмийской письменности. К числу дошедших до нас памятников относятся надписи на сосудах, выполненные тушью или процарапанные, как правило, хозяйственного содержания; остраконы — тушью на черепках сосудов; строительная надпись на обмазке стены; документы фискального характера на коже, дереве и кости — списки имен, иранских по этимологии, иногда перечисление членов семьи с указанием их родства и статуса (свободные и рабы). В древнем Хорезме, бесспорно, существовала своя сакральная, историческая и научная литература, до нас не дошедшая. Об этом свидетельствуют изображение царя или жреца, несущего свитки, в росписях Топрак-калы (Толстов С.П., 1958, рис. 99), сообщения Табари и Бируни об уничтожении хорезмийских книг в период завоевания Хорезма арабами и сохранившиеся в трудах Бируни следы хорезмийской исторической традиции (Толстов С.П., 1948а, с. 226). Древнейшей хорезмийской надписью считается надпись, процарапанная на стенке хума с Большой Айбугиркалы (Мамбетуллаев М., 1979, с. 47–48). По археологическим и палеографическим данным она датируется в пределах V–III вв. до н. э. В надписи указывается объем сосуда. Строительная надпись с Аяз-калы 1, процарапанная на обмазке сырцовой закладки, состоит из одного слова — HMR. Возможная этимология — «мягкий», «недостаточно прочный». Она, вероятно, относилась к сводчатому помещению, которое пришлось заложить из-за недостаточной прочности свода. Ее датируют II в. до н. э. (Манылов Ю.П., Ходжаниязов Г., 1980). Надпись с Бурлыкала, выполненная тушью на обломке верблюжьей челюсти, содержит список имен собственных. Она датируется II в. до н. э. (Манылов Ю.П., 1972, с. 7). Раскопки Кой-Крылганкалы дали серию из семи надписей на сосудах и терракотовых статуэтках. Они содержат в основном имена собственные и датируются в пределах IV–II вв. до н. э. (ККК, с. 220, сл.).

На Топрак-кале в завалах, образованных рухнувшими помещениями второго этажа дворца, в юго-восточном его углу, найдено около сотни документов на дереве и коже. 18 текстов на деревянных дощечках — списки иранских имен собственных, с указанием родства и статуса — очевидно, податные списки. Непосредственно на коже сохранились только восемь документов. Остальные представляют собой отпечатки на глиняных натеках между слоями истлевших кожаных свитков. Они написаны скорописным курсивом, и, по-видимому, являются хозяйственными документами дворцового архива (Толстов С.П., 1962, с. 215–222).

Более поздние, раннесредневековые, хорезмийские надписи — преимущественно надписи на оссуариях с Токкалы (Гудкова А.В., 1964), и из некрополя древнего Миздакхана (Ходжайов Т.К., Ягодин В.Н., 1970) и документы на коже с Якке-Парсана (Толстов С.П., 1962, с. 257) иллюстрируют дальнейшее развитие древнехорезмийской письменности и языка.