Смерть была за рулем изумрудно-зеленого «Лексуса». Машина заехала на станцию техобслуживания с улицы, миновала четыре заправочные колонки и остановилась на одной из двух дорожек с полным спектром услуг.

Джек Макгарвей, стоя у въезда на станцию, обратил внимание на машину — даже под опухшим синими тучами небом, которое спрятало солнце, «Лексус» блистал, как драгоценный камень, блестящая шикарная, машина. Окна были сильно затемнены, так что Макгарвей не смог бы разглядеть водителя, даже если бы и попытался.

Джек, полицейский тридцати двух лет, с женой, ребенком и и большой ипотекой, никогда даже и не мечтал купить такой роскошный автомобиль, однако и зависти к владельцу «Лексуса» у него не возникло. Он часто вспоминал фразу отца о том, что зависть — это мысленная кража. Если ты жаждешь имущества другого человека, говорил отец, тогда ты должен быть готов взять на себя все его заботы, проблемы, все тревоги и душевные страдания вместе с богатством.

Он немного полюбовался автомобилем, восхищаясь им точно так же, как и бесценной картиной в Музее Гетти[1] или первым изданием романа Джеймса М.Кэйна[2], в старом потемневшем переплете, — без особого желания обладать, просто получая удовольствие от одного факта его существования.

В обществе, которое, как часто казалось ему, катилось в яму безвластия, где уродство и страх каждый день все шире пробивали себе дорогу, его душа радовалась любому подтверждению того, что руки людей еще способны производить прекрасные и качественные вещи, что еще не все плохо в этом мире. «Лексус», конечно, был импортным, спроектирован и собран на чужих берегах, но ведь весь род людской казался ему проклятым, а не одни соотечественники, и поэтому радовали признаки существования какой-то нормы и самоотверженного следования ей независимо от того, где они находились.

Из конторы поспешно вышел служащий в серой форме, приблизился к блестящему автомобилю, и Джек снова повернулся к Хассаму Аркадяну.

— Моя станция — остров чистоты в море грязи, око разума в буре безумия, — Аркадян говорил серьезно, совсем не подозревая о мелодраматическом звучании этого своего заявления.

Он был строен, лет сорока, с темными волосами и аккуратно подстриженными усами. Складки на его серых рабочих хлопчатобумажных брюках были острыми, как лезвие ножа, а рубашка и пиджак его рабочей формы — без единого пятнышка.

— Я обработал алюминиевую облицовку и кирпич новым напылителем, — сказал он, указывая на фасад станции автосервиса взмахом руки. — К нему ничто не пристает, даже краска. Обошлось не дешево. Но теперь, когда эти малолетние гангстеры или тупоумные рекламщики приходят ночью и опрыскивают стены своими вздорными надписями, мы сметаем все это, сметаем прямо на следующее утро.

Тщательно причесанный и выбритый, энергичный с быстрыми тонкими руками, Аркадян казался хирургом, который начинает рабочий день в операционной. Но он был владельцем и управляющим станции автосервиса.

— Знаете ли вы, — спросил он печально, — что есть профессора, которые написали книги о ценности граффити?  Ценности граффити? Какая в них ценность?

— Они называют это уличным искусством, — сказал Лютер Брайсон, напарник Джека.

Аркадян глянул недоверчиво на черного верзилу-полицейского: 

— Вы думаете, то, чем занимаются эти подонки, — искусство?

— Э, нет, только не я, — сказал Лютер.

При росте метр девяносто сантиметров и  весе девяносто пять килограмм он был на восемь сантиметров выше Джека и на восемь килограмм тяжелее, а Аркадяна, может быть, превышал сантиметров на двадцать и килограмма на тридцать два. Хотя он был хорошим напарником и добрым парнем, его гранитная физиономия, казалось, совершенно не обладала подвижностью, необходимой для сотворения улыбки. Глубоко посаженные глаза смотрели строго вперед, и были непоколебимо откровенны. Взгляд «Малькольма Икса»[3], — так называл он эту манеру. В форме или без нее, Лютер Брайсон мог смутить кого угодно, от папы римского до карманного воришки.

Сейчас он не использовал свой взгляд, не пытался сконфузить Аркадяна и был с ним совершенно согласен.

— Не я. Я просто говорю, что уличным искусством это называет орава зажравшихся умников.

Владелец станции торжественно произнес:

— Они профессора. Воспитанные люди. Доктора искусств и литературы. Их родители дали им образование, роскошь, которая была непозволительной для моих папы и мамы, но все они — тупоумны. Другого слова не найти. Тупоумны, тупоумны, тупоумны! — Его выразительное лицо выдавало разочарование и злость, которые Джек встречал все чаще в этом Городе Ангелов. — Каких дурней производят университеты в наши дни!

Аркадян потрудился, чтобы превратить свою станцию в нечто особенное. По периметру, защищенные кирпичной низкой стеночкой,  росли королевские пальмы и азалии, гнущиеся под тяжестью красных, розовых, пурпурных бутонов. Не было ни грязи, ни мусора. Портик, прикрывающий бензоколонки, поддерживали кирпичные колонны, и в целом станция имела причудливый колониальный вид, и казалась неуместной в Лос-Анджелесе. Свежевыкрашенная, чистая, она выделялась на фоне запущенности, распространившейся по городу, как злокачественная опухоль в девяностых годах.

— Пойдемте я вам что-то покажу, — Аркадян кивнул на южную сторону здания и направился туда.

— У бедняги, должно быть, сосуды в мозгу скоро лопнут от всего этого, — заметил Лютер.

— Кто-то должен убедить его, что нынче не модно тревожиться по такому поводу.

Низкий, угрожающий рокот грома прокатился по нависшему небу.

— А метеоролог предсказал, что сегодня дождя не будет. — Заявил удивленно Лютер, поглядев на темные тучи.

— Может быть, это был не гром. Может быть, кто-то наконец подорвал мэрию.

— Ты думаешь? Ну, если там было полно политиков, — сказал Лютер, — тогда мы отыщем хороший бар и кое-что отпразднуем, отдохнем до конца дня.

— Сюда, офицеры, поглядите на это. Я хочу, чтобы вы увидели мои туалетные комнаты. — позвал их Аркадян. Он стоял у южного угла здания, рядом с тем местом, где они припарковали свою патрульную машину..

— Его туалетные комнаты? — удивился Лютер.

Джек рассмеялся:

— Черт возьми, ты можешь предложить занятие получше?

— Что ж пойдем глянем, покрайней мере это гораздо безопасней, чем охотиться за скверными парнями, — сказал Лютер и направился к Аркадяну.

Джек снова поглядел на «Лексус». Симпатичная машина. С места до ста километров за сколько секунд? Восемь? Семь? Руля слушается, должно быть, так покорно, как только может присниться.

Водитель вышел из автомобиля и стоял рядом. Джек мало что заметил в этом парне, разве только то, что он был одет в просторный двубортный костюм от Армани. А вот «Лексус» обладал модными колесами с проволочными спицами и хромовыми закрылками. Отражения грозовых облаков медленно двигались по его лобовому стеклу и создавали таинственные дымчатые узоры в глубине его драгоценно-зеленой отделки.

Вздохнув, Джек пошел за Лютером мимо двух открытых ремонтных отсеков гаража. Первая кабина была пуста, но во втором помещении на гидравлическом подъемнике стоял серый «БМВ». Молодой азиат в комбинезоне механика возился с машиной. Инструменты и различные приспособления были аккуратно разложены на полочках вдоль стены, от пола до потолка, и оба отсека выглядели чище, чем кухни в некоторых четырехзвездочных ресторанах.

На углу здания стояла пара аппаратов по продаже газированной воды. Они урчали и позвякивали, как будто производили и разливали напитки по бутылкам в собственной утробе.

За углом находились мужская и женская уборные, у которых Аркадян уже открыл двери.

— Поглядите, поглядите — я хочу, чтобы вы увидели мои туалеты.

В обеих комнатушках полы и стены были из белого кафеля, белые унитазы, белые мусорные баки с качающейся крышкой, белые раковины с блестящими хромом кранами и большие зеркала над раковинами.

— Ни единого пятнышка, — сказал Аркадян торопливо, сбиваясь от еле сдерживаемой злости. — Ни трещинки на зеркалах, чистейшие раковины — мы моем их после каждого клиента, дезинфицируем каждый день, вы можете есть с нашего пола, и это будет безопасней, чем есть с тарелки на кухне вашей матушки.

Поглядев на Джека поверх головы Аркадяна, Лютер улыбнулся и сказал:

— Мне кажется, я бы съел стейк с печеным картофелем. А ты?

— Только салат, — сказал Джек. — Мне надо похудеть на несколько фунтов.

Но Аркадяна не удалось вывести из мрачного настроения этой шуткой. Он звякнул связкой ключей:

— Я держу двери закрытыми и даю ключи только клиентам. Городской инспектор приезжает ко мне и говорит, что по новым правилам уборные — общественные сооружения, поэтому я должен держать их открытыми для всех — не важно, покупают ли они у меня что-нибудь или нет.

Он снова позвенел ключами, сильнее, злее, затем еще сильнее. Ни Джек, ни Лютер никак на это не отреагировали.

— Пусть штрафуют. Я буду платить. Я буду платить за чистоту. Ведь если их открыть, то пьяницы и наркоманы, которые живут в парках и развалинах, будут приходить в мои уборные, мочиться на пол и блевать в раковины. Вы не поверите, какой беспорядок тогда будет: отвратительные вещи, о которых мне стыдно говорить.

Аркадян и вправду покраснел при мысли о том, что он может рассказать. Он размахивал бренчащими ключами в воздухе перед каждой открытой дверью и напомнил Джеку жреца-вуду, произносящего заклинание, — в данном случае, заклинание отгоняющее сброд, могущий изгадить его уборные. Лицо его покрылось пятнами и стало похоже на предгрозовое небо.

— Позвольте мне вам кое-что сказать. Хассам Аркадян работает шестьдесят и семьдесят часов в неделю. Хассам Аркадян нанимает восьмерых рабочих на полную ставку и отдает в виде налогов половину заработанного, но Хассам Аркадян не собирается тратить свою жизнь, вытирая блевотину, только из-за того, что кучка тупых бюрократов больше сочувствует всяким ленивым пьянчугам-психам-наркоманам, чем людям, которые пытаются изо всех сил вести порядочную жизнь.

Он говорил быстро и закончил, задыхаясь. Прекратил бренчать ключами. Вздохнул. Затем затворил двери и запер их.

Джек чувствовал себя отвратительно. Он заметил, что и Лютеру было неловко. Иногда полицейский не может сделать для пострадавшего ничего большего, чем просто кивнуть и покачать головой от огорчения и изумления глубиной падения всего города. Это было чуть ли не самым скверным в его работе.

Мистер Аркадян пошел за угол, снова к выходу со станции. Теперь он шагал не так быстро, как раньше. Его плечи тяжело опустились, и он выглядел скорее подавленным, чем разгневанным, как будто решил, может быть и подсознательно, отказаться от борьбы.

Джек надеялся, что это не так. В своей каждодневной жизни Хассам постоянно боролся за осуществление мечты о лучшем будущем в лучшем мире. Он был одним из тех немногих, которых становится все меньше, что еще сохранили силы для сопротивления энтропии. Солдат цивилизации, сражавшихся на стороне надежды, было уже слишком мало для целой армии.

Поправив ремни портупеи, Джек и Лютер последовали за Аркадяном мимо автоматов с напитками.

Человек в костюме от Армани стоял у второго аппарата и изучал ассортимент. Он был ровесником Джека, высокий, светловолосый, чисто выбритый, с бронзовым лицом, чего в это время года можно было добиться, только загорая в солярии. Когда они проходили рядом с ним, он вынул из кармана мешковатых брюк горсть мелочи и принялся перебирать монетки.

Недалеко от бензоколонок служащий протирал ветровое стекло «Лексуса», хотя оно выглядело свежевымытым еще тогда, когда автомобиль свернул с улицы.

Аркадян остановился около окна с зеркальным стеклом, закрывающим половину передней стенки офиса станции.

— Уличное искусство, — произнес он тихо и печально, когда Джек и Лютер подошли к нему. — Только дурак может назвать это чем-то еще, кроме вандализма. Просто варвары сорвались с цепи.

Недавно в городе несколько вандалов испробовали свои пульверизаторы с шаблонами и кислотной пастой. Они вытравили свои символы и лозунги на стеклах припаркованных машин и окнах контор, которые не закрывались на ночь безопасными ставнями.

Фасадное окно станции Аркадяна периодически покрывалось полудюжиной личных отметок членов одной и той же банды, некоторые повторялись дважды и трижды. Буквами высотой десять сантиметров они также выгравировали: КРОВАВАЯ БАНЯ БЛИЗКО.

Эти антиобщественные акции часто напоминали Джеку события в нацистской Германии, о которых он когда-то читал: еще до начала войны головорезы-психопаты однажды целую ночь, позднее ее назвали Хрустальной,[4] бродили по улицам, пачкая стены словами, полными ненависти, и били стекла в окнах домов и лавочек евреев, до тех пор, пока улицы не заблестели так, словно они были вымощены хрусталем. Иногда ему казалось, что те варвары, о которых рассуждал Аркадян, были новыми фашистами, с обоих краев нынешнего политического спектра, ненавидящими не только евреев, но и всех, кто заинтересован в социальном порядке и культуре. Их вандализм был замедленной «Хрустальной ночью», растянувшейся на годы, а не часы.

— Следующее окно еще хуже, — сказал Аркадян, уводя их за угол к северной стороне станции.

Эта стена конторы была украшена другим огромным стеклом, на котором, в дополнение к символике банды, печатными буквами было выведено: АРМЯНСКИЙ УРОД.

Даже вид этого расового оскорбления не смог снова разжечь гнев Хассама Аркадяна. Он печально поглядел на обидные слова и произнес:

— Всегда пытался относиться к людям хорошо. Я не совершенен и не без греха. А кто без греха? Но я делал все, что мог, чтобы быть хорошим человеком, справедливым, честным — и теперь вот это.

— Это вас вряд ли утешит, — ответил Лютер, — но если бы все зависело от меня, то тогда закон позволял бы взять тех подонков, которые все это сделали, и написать прямо у них на лбу второе слово этой надписи. — УРОД. Вытравить это на их шкуре кислотой так же, как они сделали с вашим окном. Заставить их походить с этим пару лет и посмотреть, насколько исправились их мозги, прежде чем предложить им пластическую операцию.

— Вы думаете, что сможете найти тех, кто это сделал? — спросил Аркадян, хотя был совершенно уверен в ответе.

Лютер покачал головой, а Джек сказал:

— Невозможно. Мы, конечно, составим рапорт, но у нас не хватит людей, чтобы разбираться с таким мелким преступлением. Лучшее, что вы можете сделать, — это установить металлические раскатывающиеся шторы в тот же день, когда поменяете стекла, чтобы на ночь они все закрывали.

— Иначе придется ставить новые стекла каждую неделю, — добавил Лютер, — и очень скоро ваша страховая компания откажется от вас.

— Они уже не страхуют меня от вандализма, один иск удовлетворили и все, — сказал Хассам Аркадян. — Единственное, от чего меня еще страхуют, — это землетрясение, потоп и пожар. И от пожара только в том случае, если он начался не во время беспорядков.

Они постояли в молчании, глядя на окно, размышляя о своем бессилии.

Поднялся холодный мартовский ветер. Зашелестели королевские пальмы, оттуда, где стебли больших листьев соединялись со стволами, доносились тихие скрипучие звуки.

— Что ж, — наконец сказал Джек, — могло быть хуже, мистер Аркадян. Я имею в виду, что вы, по крайней мере, живете на Западной стороне, в довольно хорошей части города.

— Да, и разве это не разбивает вам сердце, — сказал Аркадян, — в хорошем районе такое творится.

Джеку даже думать об этом не хотелось.

Лютер начал было говорить, но был прерван громким треском и воплем гнева, донесшимися со стороны фасада. Они все трое поспешили за угол.

Зеркальные стекла окон дребезжали под неистовым порывом ветра. В пятнадцати метрах человек в костюме от Армани снова пнул автомат с напитками. Пенящаяся банка пепси валялась у него за спиной, ее содержимое вытекало на асфальт.

— Отрава, — кричал он аппарату, — отрава, черт тебя побери, отрава!

Аркадян бросился к клиенту.

— Сэр, пожалуйста, я очень сожалею, если машина неверно исполнила ваш заказ!

— Эй, подождите там! — Лютер обращался как к владельцу станции, так и к разъяренному незнакомцу.

Джек догнал Аркадяна у парадной двери, положил руку ему на плечо, остановил и сказал:

— Лучше позвольте разобраться нам.

— Чертова отрава, — злобствовал клиент, он сжал кулак, как будто хотел ударить торговый автомат.

— Опять этот аппарат, — жаловался Аркадян Джеку и Лютеру. — Меня уверяют, что автомат отлажен, но он выдает пепси, когда вы нажимаете кнопку «Апельсин».

Как бы ни были плохи дела в Городе Ангелов в эти дни, Джеку было трудно поверить, будто Аркадян уже свыкся со зрелищем людей, выходящих из себя всякий раз, когда неугодная им банка пепси выпадает на поднос автомата.

Клиент отвернулся от аппарата и от них, как будто собрался уйти и бросить «Лексус». Он, казалось, трясся от ярости, но, скорее всего, это буйный ветер колыхал его просторный костюм.

— Что здесь случилось? — спросил Лютер, направляясь к парню, в тот же миг гром раскатился по низкому небу и пальмы затрепетали на фоне черных туч.

Джек последовал за Лютером и заметил, что пиджак у блондина, стоявшего спиной, развевается в стороны, хлопая, как крылья летучей мыши. Но ведь только что пиджак был застегнут. Двубортный, застегнутый на две пуговицы.

Разозленный тип все еще стоял, отвернувшись от них, ссутулившись, наклонив голову. Из-за просторного и развивающегося костюма он напоминал не человека, а скорее горбатого тролля. Парень начал поворачиваться, и Джек не удивился бы, если бы увидел искаженную яростью морду зверя, но это было все то же загорелое и чисто выбритое лицо, что и прежде.

Зачем сукин сын расстегнул пиджак, если у него под ним нет ничего такого, что ему вдруг потребовалось? А что может требоваться безрассудному и разозленному человеку под пиджаком, таким свободным, просторным пиджаком костюма? Даже весьма вместительным, черт возьми?

Джек закричал, предупреждая Лютера.

Но Лютер и сам почувствовал что-то неладное. Его правая рука потянулась к пистолету в кобуре на бедре.

Нарушитель имел преимущество, потому что был зачинщиком. Когда он развернулся лицом к ним, держа оружие обеими руками, то Лютер и Джек даже не успели прикоснуться к своим револьверам. Они не были готовы к такому развитию событий.

Раздалась автоматная очередь. Пули ударили Лютера в грудь, сшибли великана с ног, отбросили его назад. Хассам Аркадян закрутился от одного-двух-трех страшных укусов и грузно упал, крича в агонии.

Джек рванулся ко входу в здание и почти добрался до укрытия, когда его ударило по левой ноге. Он почувствовал, будто по бедру с размаху саданули монтировкой, но это была пуля, а не удар.

Он упал лицом на пол конторы. Дверь захлопнулась за ним, выстрелы разнесли ее вдребезги, и липкие осколки закаленного стекла каскадом посыпались ему на спину.

Горячая боль, он весь в поту.

Играет радио. Золотое ретро. Дионна Уорвик поет о том, что миру нужна любовь, сладкая любовь.

Снаружи все еще стонал Аркадян, но не доносилось ни звука от Лютера Брайсона. Мертв? Не смей думать об этом. Мертв? Нельзя думать об этом.

Брызнула ешь одна очередь.

Еще кто-то закричал. Возможно, рабочий протиравший «Лексус». Это не был продолжительный крик. Короткий, быстро оборвавшийся.

Аркадян на улице тоже больше не кричал. Он рыдал и взывал к Господу.

Сильный, холодный ветер заставлял вибрировать зеркальные стекла окон и свистел сквозь разбитую дверь.

Скоро сюда придет человек с автоматом.

Джек был ошеломлен количеством собственной крови на линолеумном полу вокруг себя. Его подташнивало, по лицу струился липкий пот. Он не мог оторвать глаз от расползающегося пятна, которое темнело на его брюках.

Он никогда еще не был ранен. Боль была ужасной, но не настолько, насколько он ожидал. Хуже боли было чувство нарушения целостности и неуязвимости, жуткое, безумное осознание истинной хрупкости человеческого тела.

Вероятно он не сможет долго продержаться в сознании. Голодная темнота уже съедала края его поля зрения.

Он, вероятно, не сможет опираться на левую ногу, но ведь вставать вообще нельзя, — тогда он будет совсем беззащитен. Стряхивая битое стекло, как змея с блестящей чешуей сбрасывает свою кожу, оставляя за собой кровавый след, он быстро пополз на животе вдоль L-образной конторки, за которой у Аркадяна стоял кассовый аппарат. Надо за ней укрыться. — Скоро придет человек с автоматом.

По звуку, который производило оружие, и по тому немногому, что удалось разглядеть, Джек решил, что это был пистолет-пулемет — возможно, «мини-узи». Он был около двадцати пяти сантиметров в длину, с откидным прикладом, но гораздо мощнее пистолета. Около двух килограммов с одним магазином, еще тяжелее с двумя магазинами, приделанными парно под прямым углом, с сорока патронами в общей сложности. Это все равно что носить мешок сахара на шее: совершенно точно, что от такого в ней начнутся хронические боли. Но они будут не слишком сильны, если приспособить кобуру на плече под костюмом от Армани, а если у человека есть коварные враги, то про такую мелочь можно вообще забыть. Так же это мог быть «FN Р-90» или, возможно, британский «бушмен-2», но не чешский «скорпион», потому что тот стреляет патронами только калибра 32-АСР, а судя по тому, как легко пули повалили Лютера, это должен быть автомат с бо́льшей убойной силой, чем у «скорпиона», как раз такой, как у девятимиллиметрового «узи». Сорок патронов в «узи» было в начале, а сукин сын выстрелил раз двенадцать, максимум шестнадцать, так что по крайней мере двадцать четыре заряда осталось, и еще в кармане может быть полно запасных обойм.

Загремел гром, воздух отяжелел, набухая дождем, ветер визжал, прорываясь сквозь разрушенную дверь, и оружие снова загрохотало. Снаружи призывы Хассама Аркадяна к Господу резко оборвались.

Джек отчаянно и неуклюже протиснулся за угол конторки, думая о невероятном, но все же случившимся. Лютер Брайсон мертв. Аркадян мертв. Рабочий мертв. Похоже на то, что и молодой азиат-механик тоже. С ними все кончено. Мир перевернулся с ног на голову быстрее чем за минуту.

Теперь они один на один, выживет сильнейший, и Джек не боялся этой игры. Хотя дарвиновский отбор явно отдавал предпочтение этому парню с мощным автоматом и лучшим запасом боеприпасов, но хитрость и ум пересилят калибр. Джека и раньше спасали мозги, и они должны помочь ему снова.

Выжить было бы легче, если бы его спину кто-нибудь прикрывал, но, с другой стороны, это тоже хорошо, — не надо ни о ком заботиться, кроме себя. С одной-единственной, собственной задницей, поставленной на карту, он был свободен в своих действиях, свободен в рискованной пассивности или отчаянном безрассудстве, свободен быть трусом или дураком-камикадзе. Надо только полностью сконцентрироваться.

Добравшись до укромного местечка за конторкой, он обнаружил, что ему все же не придется наслаждаться свободой единственно выжившего. Там съежилась женщина: маленькая, с длинными темными волосами, довольно симпатичная. Серая рубашка, рабочие брюки, белые носки, черные туфли с тонкой резиновой подошвой. Она была лет тридцати пяти, может быть, на пять или шесть лет моложе Хассама Аркадяна. Вероятно, его жена. Нет, теперь уже не жена… Вдова сидела на полу, поджав колени к груди, тесно обняв руками ноги, пытаясь сделаться как можно меньше, сжаться до невидимости.

Ее присутствие все меняло для Джека, снова возвращало его к профессиональным обязанностям и сокращало собственные шансы выжить. Он не мог прятаться, не имел права действовать безрассудно. Ему надо думать упорней и яснее, определять лучший способ действия и делать только верные ходы. Он за нее в ответе, раз поклялся служить людям и защищать их и был достаточно старомоден, чтобы принимать эту клятву всерьез.

Глаза женщины были расширены от ужаса и мерцали непролитыми слезами. Даже охваченная страхом за собственную жизнь, она, казалось, поняла, почему неожиданно умолк Аркадян.

Джек вынул свой револьвер.

Служить и защищать.

Он не смог сдержать дрожи. Его левая нога была горячей, но остальная часть тела леденела, как будто все тепло вытекало через рану.

Снаружи непрерывный треск автоматной очереди завершился взрывом, который потряс всю станцию, опрокинув аппарат по продаже сладостей в офисе и выбив оба больших окна, на которых были выписаны знаки банды. Съежившаяся женщина закрыла лицо руками, Джек зажмурил глаза — стекло полетело через конторку туда, где они нашли убежище.

Когда он открыл глаза, бесконечные фаланги теней и лучей света шарили по конторе. Ветер, врывавшийся сквозь разбитую дверь, больше был не холодным, а горячим, и призраки, роившиеся на стенах, оказались отблесками огня. Маньяк с «узи» взорвал  одну из бензоколонок а может и не одну.

Осторожно, не опираясь на левую ногу, Джек передвинулся к конторке. Хотя рана его не выглядела столь серьезной, он понимал, что скоро и, вероятно, внезапно ему станет хуже. Он не хотел приближать это мгновение своими собственными действиями, опасаясь, что одной яростной вспышки боли будет достаточно, чтобы потерять сознание. Джек подтянулся и выглянул поверх стола:

Под большим давлением струи горящего бензина вырывались из изрешеченной колонки на асфальт, как расплавленная лава из жерла вулкана. Уклон шел в сторону деловой улицы и огненные реки текли в том направлении. От взрыва вспыхнула крыша портика над колонками. Пламя быстро переползло на основное здание. «Лексус» был в огне. Безумный ублюдок погубил свою собственную машину, что  сделало его еще более неуправляемым и опасным, чем все другое, совершенное им раньше. Его нигде не было видно. Может быть, в нем возобладали по крайней мере какие-то остатки здравого смысла и он убежал прочь из этого ада, который стал панорамным с того момента, когда горящий бензин устремился по асфальту?

Более вероятно, что он пробирается сюда через отсеки гаража, выбрав именно этот маршрут а не дерзкую атаку через разбитую переднюю дверь. Меньше чем в восьми метрах от Джека находилась крашеная металлическая дверь, соединявшая гараж с конторой. Она была закрыта, но вряд ли на ключ.

Привалившись к спиной конторке, он обеими руками сжал револьвер и прицелился в дверь, вытянув руки перед собой, готовый разнести преступника к чертям при первой же возможности. Его руки дрожали. Так было холодно. Он напрягся, чтобы держать пистолет ровно, что помогло, но полностью подавить дрожь не удалось. Темнота в углах поля зрения на какое-то время отступила. Теперь она начала вторжение заново. Он бешено заморгал, пытаясь смыть пугающую периферийную слепоту, как будто удаляя из глаза соринку, но бесполезно.

Воздух пах бензином и горячей смолой. Переменчивый ветер вдул дым в комнату — немного, но достаточно, чтобы захотелось прокашляться. Он сжал зубы, допуская лишь тихие удушливые хрипы в горле, ведь убийца мог быть и недалеко от двери, прислушивающийся, еще не решивший толком, что предпринять.

Все еще направляя револьвер прямо на дверь, ведущую из гаража, Джек бросил взгляд наружу, на вихри бушующего пожара и пенные клубы черного дыма, опасаясь ошибки, опасаясь что автоматчик может прийти, в конце концов, и оттуда, из огня, как демон смерти.

Снова взгляд на металлическую дверь, выкрашенную в бледно-голубой цвет. Цвет чистой воды, которую видишь сквозь тонкий слой льда.

От этого цвета опять стало холодно. От всего ему становилось холодно — от пустого металлического «тук-тук» работающего сердца, от тихого, как шепот, рыдания женщины, съежившейся на полу, от блестящих осколков битого стекла. Даже рев и треск огня студили его.

Снаружи бурлящее пламя обошло весь портик и достигло лицевой части станции. Крыша, должно быть, теперь в огне.

Бледно-голубая дверь.

Открой ее, ты, безумный сукин сын! Ну же, давай!

Другой взрыв.

Джеку пришлось отвернуться от двери гаража и глянуть наружу, чтобы разглядеть, что там случилось, потому что почти все его периферийное зрение его пропало.

Это рванул бак с горючим «Лексуса». Теперь от роскошной машины остался лишь черный скелет, охваченный жадными языками огня, которые содрали с него роскошную изумрудную краску, прекрасную кожаную обивку и другие шикарные аксессуары.

Голубая дверь оставалась закрытой.

Револьвер, казалось, весил двадцать килограмм. Руки заныли. Джек не мог держать оружие неподвижно. Он едва мог держать его вообще.

Захотелось лечь и закрыть глаза. Немного поспать. Увидеть недолгий сон: зеленое пастбище, полевые цветы, голубое небо, давно забытый город.

Когда поглядел вниз на свою ногу, то обнаружил, что стоит в луже крови. Артерия, должно быть, задета, может быть, разорвана. Он сжался, голова закружилась от одного взгляда вниз, снова подступила тошнота и дрожь внутри.

Огонь бушевал на крыше. Он мог слышать его над своей головой, по звуку, четко отличавшемуся от треска и рева пламени перед станцией: треск черепицы, скрип стропил. Возможно осталось всего несколько секунд, прежде чем потолок вспыхнет и обрушится на них.

Джек не понимал, как ему может становиться все холоднее в то время как огонь бушует вокруг. Пот, стекавший по лицу, был как ледяная вода.

Даже если крыша и не просядет в ближайшие пару минут, он умрет или слишком ослабнет для того, чтобы нажать спусковой крючок к тому времени, когда, наконец, убийца ворвется к ним. Ждать больше нельзя.

Оружие осталось в правой руке. Левая нужна для того, чтобы упереться в пластмассовую крышку конторки и разгрузить левую ногу.

Он достиг края конторки, голова кружилась страшно, до голубой двери еще шесть метров. Как их преодолеть? Пришлось опираться на носок левой ноги и будь, что будет. Удивительно, но ему удалось не упасть и боль была терпимой. А ведь это лишь потому, что левая нога одеревенела! Ощущалось лишь слабое покалывание. Теперь и сама рана не была горячей, даже не теплой.

Дверь. Его левая рука на ручке кажется такой далекой, как будто он глядит на нее не с того конца бинокля.

Револьвер в правой руке. Повис вдоль тела. Как массивная гантель. Усилия, необходимые для того, чтобы его поднять, заставили его желудок несколько раз перевернуться. Убийца, может быть, ждет с той стороны, глядит за ручкой, поэтому Джек распахнул дверь и быстро шагнул в проем, выставив револьвер впереди себя. Он споткнулся, почти упал, и пошел, водя револьвером справа-налево, сердце колотилось так яростно, что от этого тряслись слабеющие руки, но цели не было. Он видел весь путь через гараж, так как «БМВ» был поднят на гидравлическом подъемнике. Единственным человеком в поле зрения был механик-азиат, такой же мертвый, как и бетон, на котором он растянулся.

Джек повернулся к голубой двери. С этой стороны она была черной, что казалось зловещим, даже матово-черной. Теперь она затворилась за ним.

Он шагнул к ней, намереваясь открыть. И вместо этого повалился на нее.

Подгоняемая изменчивым ветром, волна горького смолянистого дыма влилась в гараж.

Закашлявшись, Джек дернул за ручку и открыл дверь. Контора была полна дыма — прихожая преисподней.

Он крикнул женщине, чтобы она подошла к нему, и испугался, обнаружив, что его голос оказался не громче тонкого хрипа.

Однако она уже раньше зашевелилась и еще до того, как он отважился крикнуть снова, появилась из мутного дыма, зажимая одной рукой и рот и нос.

Сначала, когда она привалилась к нему, Джек решил, что та ищет его поддержки, но затем осознал, что женщина предлагает ему опереться на нее. А ведь это он давал клятву, обещая служить и защищать. Он почувствовал печальную иронию в том, что не мог взять ее на руки и унести отсюда прочь, как должны делать герои, судя по фильмам.

Он оперся на женщину настолько, насколько мог себе позволить, и они пошли с ней в направлении входной двери гаража, дверь была открыта, но не видна из-за дыма. Левую ногу он волочил, в ней больше не было никаких ощущений — ни боли, ни даже покалывания. Мертвый груз. Шел, зажмурив глаза  от едкого дыма, вспышки света сверкали на тыльной стороне его век. Задерживал дыхание, сопротивляясь сильному позыву к рвоте.

Кто-то кричал резким и ужасным криком снова и снова. Нет, это не крик. Сирены машин, которые быстро приближаются. Затем Джек понял, что оказался снаружи, это он определил по смене ветра, и открыл рот, ловя воздух, поступавший в его легкие холодным и чистым.

Мир расплылся от слез, вызванных обжигающим дымом, и он принялся судорожно моргать, до тех пор, пока не смог хоть что-то разглядеть. Из-за потери крови или шока его зрение стало туннельным. Это было похоже на то, как виден мир сквозь дуло двустволки, потому что окружающая темнота была расплывающейся, мягкой, словно извивы стального канала ствола.

Дошли до угла здания. Слева все было в пламени: «Лексус», портик, станция автосервиса. Тело Аркадяна в огне. Лютера — еще нет, но полыхающие угли уже падали на него — куски черепицы и дерева, и в любой момент его униформа могла загореться. Горящий бензин все еще бил из изрешеченной колонки и тек к улице. Асфальт на всей площади, объятой пожаром, плавился и пузырился. Клубящиеся массы густого черного дыма поднимались над городом, смешиваясь с нависшими черными и серыми грозовыми тучами.

Кто-то выругался.

Джек резко дернул головой, прочь от ужасного, но гипнотически чарующего ада, и сфокусировал свой взгляд на автомате по продаже напитков. Убийца стоял там и, как будто забыв о разрушении, которое сотворил, скармливал монеты первому из двух автоматов.

Еще две неугодные банки пепси лежали на асфальте позади него. «Узи» он держал левой рукой, прижимая к боку, ствол был направлен вниз. Бандит треснул ребром кулака по одной из кнопок из ряда заказов.

Слабо оттолкнув женщину, Джек прошептал:

— Ложись…

Потом он неуклюже повернулся к убийце, качаясь, едва в силах оставаться на ногах.

Банка воды загремела на подносе. Автоматчик нагнулся вперед, прищурился, затем снова выругался.

Неудержимо дрожа, Джек сражался со своим револьвером, пытаясь поднять его. Тот, казалось, был прикован к земле короткой цепью, и ему требовалось вздернуть целый мир только для того, чтобы оружие оказалось на достаточно высоком уровне для прицеливания.

Заметив его, психопат в дорогом костюме отнесся к факту появления постороннего довольно высокомерно, не спеша повернулся и сделал пару шагов, поднимая собственное оружие.

Джек выдавил из пистолета пулю. Он был так слаб, что отдача толкнула его назад и сшибла с ног.

Убийца выпустил очередь из шести или восьми выстрелов.

Джек уже не был на линии огня. Пока пули разрезали воздух над его головой, он выстрелил еще раз, а затем третий, скорчившись на асфальте.

Невероятно, но третий выстрел ударил убийцу в грудь и оттолкнул его на автомат по продаже газировки. Бандит опрокинулся на него и упал на колени. Похоже, тяжело ранен, может быть, даже смертельно: белая шелковая рубашка становилась красной так же быстро, как и трюковой шарф в ловких руках фокусника, но пока он не был мертв и все еще держал «мини-узи».

Сирены гудели чрезвычайно громко. Помощь, вероятно, была близко, но, может быть, она придет слишком поздно.

Разрыв грома пробил небесную дамбу, и потоки ледяного дождя внезапно упали мегатонной.

С усилием, от которого почти лишился сознания, Джек сел и сжал револьвер обеими руками. Он выдавил еще пулю, которая пролетела далеко от цели. Отдача перешла в мышечный спазм кистей. Вся сила из рук ушла, и он выронил револьвер, который брякнулся об асфальт между его вытянутыми ногами. Убийца выстрелил два, три, четыре раза, и Джек дважды ощутил толчки в грудь. Его откинуло, он распростерся на земле. Затылок больно ударился о тротуар.

Попытался снова сесть, но смог только поднять голову, и не высоко, но достаточно, чтобы увидеть, как убийца упал сразу после своей последней очереди лицом на асфальт. Пуля в грудь все-таки выбила его из строя, хотя и не слишком быстро.

Голова Джека склонилась на левое плечо, он увидел, как черно-белый автомобиль свернул с улицы, на большой скорости въехал на станцию и остановился, когда водитель нажал на тормоза..

Джек почти что ослеп. Темнота одолевала его.

Он почувствовал себя беспомощным, как младенец, и заплакал.

Потом услышал, как открылись дверцы и зазвучали громкие возгласы полицейских.

Все закончилось.

Лютер мертв. Почти год прошел с тех пор, как рядом с ним был застрелен Томми Фернандес. Томми, затем Лютер. Два напарника, хороших друга в один год.

Но все закончилось.

Голоса. Сирены. Грохот, который, вероятно, произвел портик, обрушившись на бензоколонки.

Звуки быстро глохли, как будто кто-то упорно набивал его уши ватой. Его слух замирал почти точно так же, как и исчезало его зрение.

Другие чувства тоже. Он постоянно поджимал сухие губы, безуспешно пытаясь вызвать немного слюны и ощутить вкус чего-нибудь, хотя бы едкого дыма бензина и горящей смолы. И не мог уловить никакого запаха, хотя еще секунду назад воздух распирало отвратительной вонью.

Джек не чувствовал под собой тротуара. И порывистого ветра. Не чувствовал больше боли. Даже покалывания. Только холод. Глубокий, пронизывающий насквозь холод.

Полная глухота охватила его.

Отчаянно цепляясь за частички жизни в теле, которое стало для его мозга бесчувственным вместилищем, он подумал: а увидит ли он снова Хитер и Тоби? Затем попытался вызвать перед собой их лица, но не смог вспомнить, как они выглядят, его жена и сын, два человека, которых он любил больше самой жизни, не смог вспомнить их глаза или цвет их волос, и это пугало его, ужасало. Он осознал, что весь сотрясаем тоской, как будто они умерли, но не чувствовал самой дрожи, понял, что плачет, но не чувствовал слез, напрягался изо всех сил, чтобы увидеть их бесценные лица. Тоби и Хитер. Хитер и Тоби, но его воображение было так же слепо, как и глаза. Внутри его была не бездонная пропасть темноты, а пустая холодная белизна, как пелена метели — холодной, леденящей, безжалостной.

Сверкнула молния, за ней последовал грохот грома, настолько мощный, что задрожали окна на кухне. Буря началась не с мелкого моросящего дождичка, а с внезапного ливня, словно облака были полыми внутри и могли разбиться, как скорлупа яйца, и выплеснуть свое содержимое в один миг.

Хитер стояла за столом, у холодильника, перекладывая ложкой апельсиновый шербет из картонки в вазу, и повернулась к окну поглядеть, что творится снаружи. Дождь падал так быстро, что казался почти снегом, белым потопом. Листья фикуса Бенджамина[5] на заднем дворе осели под весом этой вертикальной реки, их длинные ветви касались земли.

— Заканчивай с этим, Хитер, успокойся. — Уговаривала она саму себя.

Закрыла картонку шербета и поставила ее на место, в холодильник.

Подойдя к раковине, она вымыла ложку.

Взяв из ящика ложку и захватив вазу, полную шербета, она пошла в гостиную и в этот момент осознала еще одну прелесть быть безработной — ей не нужно пропускать службу, чтобы заботиться о Тоби, когда он болеет, или нанимать сиделку приглядывать за ним. Она может быть там, где он в ней нуждается, и не страдать ни одним из комплексов вины работающей матери.

Конечно, их страховой полис покрыл только восемьдесят процентов стоимости визита к врачу утром в понедельник и двадцатипроцентный остаток занимал ее мысли больше, чем раньше, когда она не была безработной. Он казался огромным. Но это были бекермановские мысли, а не макгарвейские.

Тоби сидел в пижаме в кресле в гостиной перед телевизором, вытянув ноги на скамеечку. Закутанный одеялами, он смотрел мультфильмы по кабельному каналу для детей.

Хитер знала стоимость кабельного канала до последнего цента. В октябре, когда у нее еще была работа, ей и в голову бы не пришло обращать внимание на такие мелочи.

На экране крошечная мышь гналась за кошкой, которая определенно была загипнотизирована, полагая, что мышь — двухметрового роста, с когтищами и кроваво-красными глазами.

— Восхитительный апельсиновый шербет, — сказала она, подавая Тоби вазу и ложку, — лучший на всей планете, приготовленный лично мной за много часов тяжелой работы — пришлось убить и освежевать две дюжины веселых шербетов.

— Спасибо, мам, — сказал он, улыбнувшись ей, а затем еще шире — шербету, прежде чем поднять глаза на телеэкран и снова погрузиться в созерцание мультфильма.

С воскресенья по вторник он пролежал пластом в постели слишком ослабевший, чтобы даже смотреть телевизор. Сын спал так много, что она начала тревожиться, но, очевидно, именно сон и был ему нужен. Прошлой ночью, впервые с воскресенья, он смог удержать в своем желудке что-то посерьезнее жидкостей, попросил шербета, съел немного и плохо ему от этого не стало. Этим утром она рискнула дать ему две белые гренки без масла, а теперь снова шербет. Температура спала: грипп, похоже, шел на убыль.

Хитер устроилась в другом кресле. На столике рядом с ней стояли на пластиковом подносе термос в форме кофейника и тяжелая керамическая чашка, украшенная узором с красными и лиловыми цветами. Она открыла термос и наполнила чашку первоклассным кофе со вкусом миндаля и шоколада, наслаждаясь благоуханием и пытаясь не высчитывать, во что обошлось ей это удовольствие.

Подобрав под себя ноги, она положила на колени вязаный платок и взяла в руки роман Дика Фрэнсиса[7] в мягкой обложке. Открыла страницу, заложенную полоской бумаги, и, потягивая кофе, попыталась окунуться в мир английских манер, морали и тайн.

Хитер чувствовала себя виноватой, хотя ни от чего не отлынивала, проводя время за книгой. Никаких домашних дел ей на сегодня не осталось. Когда они оба работали, она и Джек делили домашние обязанности. Они и теперь все еще делят их. Когда ее уволили, она попыталась настоять на том, чтобы взять на себя все домашние хлопоты, но он отказался: вероятно, подумал, что если все ее время будет занято хозяйственными заботами, то от этого у нее возникнет угнетающее ощущение, что она никогда не найдет другой работы. Он всегда был так же внимателен к чувствам других людей, как и оптимистом в отношении осуществления своих собственных планов. В результате дом чист, белье выстирано, и ее единственной заботой было следить за Тоби, что совсем не было обязанностью, потому что он был таким славным ребенком.

Хитер чувствовала себя виноватой из-за того, что она, способная работать женщина, сидит дома. Это было не логично, ведь виновата была в этом эта проклятая глубокая депрессия, но Хитер ничего не могла с собой поделать, — чувство вины оставалось.

Она послала свои данные в двадцать шесть компаний. Теперь все, что можно сделать, — это ждать. И читать Дика Фрэнсиса.

Мелодраматическая музыка и комичные голоса в телевизоре не отвлекали ее. Действительно, ароматный кофе, удобное кресло и холодный звук зимнего дождя, барабанившего по крыше, соединялись во что-то уютное, что вымывало из ее головы все тревоги и позволяло погрузиться в роман.

Хитер читала целых пятнадцать минут, когда Тоби позвал ее:

— Мам!

— Хм-м-м? — сказала она, не отрывая взгляда от книги.

— Почему кошки всегда хотят убивать мышей?

Заложив страницу большим пальцем, она поглядела на телевизор, где на экране уже другие кошка с мышью занимались очередной комедийной погоней, на этот раз кот преследовал мышь.

— Почему они не могут дружить с мышами, — спросил мальчик, — а все время хотят их убить?

— Такова кошачья природа, — сказала она.

— Но почему?

— Такими уж их Господь сотворил.

— А Господь не любит мышей?

— Ну, должно быть, любит, раз он сотворил и их тоже.

— Тогда почему он заставляет кошек их убивать?

— Если у мышей не будет естественных врагов, таких, как кошки, совы или койоты, они заполонят весь мир.

— Почему они заполонят весь мир?

— Потому что они рожают сразу много детей, а не одного.

— Ну и что?

— Поэтому, если у них не будет врагов, чтобы контролировать их численность, станет триллион биллионов мышей, которые съедят всю еду на земле и ничего не оставят ни кошкам, ни нам.

— Если Господь не хочет, чтобы мыши заселили всю землю, почему он тогда не сделает так, чтобы у них каждый раз рождался один детеныш?

Взрослые всегда проигрывают в игру «Почемучку», потому что в конце концов длинная цепочка вопросов приводит в тупик без ответа.

— Вот этого-то я не знаю, малыш, — пожала плечами Хитер.

— Я думаю, что это подло — заставлять мышей рожать много детей, а потом заставлять кошек убивать их.

— Боюсь, тебе придется обсудить это с Богом.

— Ты имеешь в виду, когда я лягу и буду молиться?

— Отличное время, — сказала она, подливая в чашку кофе из термоса.

— Я всегда его спрашиваю, но все время засыпаю раньше, чем он мне ответит, — пожаловался Тоби. — Почему он заставляет меня засыпать до ответа?

— Такова его воля. Он говорит с тобой только во сне. Если ты прислушаешься, то проснешься с ответом.

Она была горда своим объяснением. Выкрутилась.

Тоби нахмурился.

— Но обычно я все еще не знаю ответа, когда просыпаюсь. Почему я не знаю, если он мне сказал?

Хитер сделала несколько глотков, чтобы оттянуть время.

— Ну, пойми. Бог просто не хочет давать тебе все ответы. Мы на земле должны отыскивать ответы сами, учиться понимать всё своими собственными  усилиями.

Хорошо. Очень хорошо. Она почувствовала скромную радость, как будто продержалась дольше, чем сама ожидала, в теннисном матче с игроками мирового класса.

— А ведь мыши не одни, на кого охотятся и кого убивают. На каждого зверя есть другой зверь, который хочет разорвать этого на куски. — Он поглядел в телевизор. — Смотри, там, похоже, собака хочет убить кошку.

Кошка, которая гналась за мышью, теперь в свою очередь убегала от свирепого бульдога в ошейнике.

Тоби снова взглянул на мать.

— Почему у каждого животного есть другое животное, которое он хочет убить? Что кошки тоже заселят всю землю без естественных врагов?

Поезд Почемучки заехал в другой тупик. О да! Она может обсудить с ним концепцию первородного греха, рассказать ему, что мир был ясным царством мира и изобилия, пока Ева и Адам не лишились благодати и не привели смерть на Землю. Но все это, кажется, слишком тяжело для восьмилетки. Кроме того, она не уверена в том, что сама верит во все это, хотя это было то объяснение существования зла, насилия и смерти, с которым ее воспитали.

К счастью, Тоби избавил ее от признания об отсутствии у нее толкового ответа.

— Если бы я был богом, я бы сделал только по одной маме, одному папе и одному ребенку каждому виду зверей. Ты понимаешь? Одна мама — золотистый ретривер, один папа — золотистый ретривер и один щенок — золотистый ретривер.

Он уже давно хотел золотистого ретривера, но они все откладывали, потому что их пятикомнатный дом казался слишком маленьким для такой большой собаки.

— Никто не будет умирать или стареть, — сказал Тоби, продолжая описывать мир, который он бы сделал, — так что щенок всегда будет щенком, и никогда не будет больше одного на весь вид, и мир не перенаселят, и тогда никому не надо будет убивать кого-то другого.

Это, конечно, был тот самый рай, который, как предполагают, когда-то существовал.

— Я вообще бы не стал делать пчел, пауков или тараканов, или змей, — произнес он, морщась от отвращения. — В них никогда не было смысла. Бог, должно быть, был тогда в дурном настроении.

Хитер рассмеялась. Она любила каждую черточку этого малыша.

— Ну, да. Он должен был быть чем-то расстроен, — настаивал Тоби, снова глянув на экран.

Он так похож на отца. У него прекрасные серо-голубые глаза Джека и его открытое простодушное лицо. Отцовский нос, но ее светлые волосы, и сын слегка маловат для своего возраста, так что, возможно, унаследовал больше физических черт от нее, чем от отца. Джек высокий, крепкого телосложения, Хитер стройная, всего метр шестьдесят. Тоби, конечно же, был сыном их двоих, и иногда, как теперь, его существование казалось чудом. Он был живым символом ее любви к Джеку и любви Джека к ней, и если смерть — это та цена, которую нужно платить за чудо рождения нового существа, тогда, вероятно, сделка, заключенная в Эдеме не была такой уж однозначно плохой.

На экране кот Сильвестр пытался убить канарейку Твити, но, в отличие от настоящей жизни, крошечная птичка одерживала верх над шипящей зверюгой.

Зазвонил телефон.

Хитер отложила книгу на подлокотник кресла, скинула платок и встала. Тоби уже съел весь шербет, и она по пути на кухню взяла пустую вазу с его колен.

Телефон был на стене рядом с холодильником. Она поставила вазу на стол и подняла трубку:

— Алло?

— Хитер?

— Да, говорите.

— Это Лайл Кроуфорд.

Это был капитан из отдела Джека, которому он непосредственно подчинялся.

Может быть, из-за того, что Кроуфорд никогда не звонил ей раньше, или что-то было в его голосе, или, может быть, это только инстинкт жены полицейского, но она сразу же поняла, что случилось что-то ужасное. Сердце начало колотиться, и на секунду у нее перехватило дыхание. Затем внезапно она задышала часто, выдыхая одно и то же слово: «Нет, нет, нет».

Кроуфорд что-то говорил, но Хитер не могла заставить себя слушать его, как будто то, что случилось с Джеком на самом деле, не случится, если она откажется слушать жуткие факты, обращенные в слова.

Кто-то постучал в заднюю дверь.

Она обернулась, посмотрела. Через окно в двери она разглядела мужчину в промокшей от дождя форме. — Луи Сильвермен, другой полицейский из отдела Джека, хороший ему друг уже восемь или девять лет, а может быть и дольше. У Луи было живое лицо и буйная рыжая шевелюра, он был другом и потому пришел к задней двери, вместо того чтобы стучаться в переднюю. — Не так официально, не так дьявольски холодно и ужасно, — о Боже, просто друг у задней двери с какими-то новостями!

Луи позвал ее. Имя, заглушенное стеклом. Он так печально его произнес.

— Подождите, подождите, — сказала она Лайлу Кроуфорду, отняла трубку от уха и прижала ее к груди.

Она закрыла глаза также, чтобы не видеть лица бедного Луи, прижатого к стеклу двери. Такое грустное лицо, мокрое и серое. Он тоже любил Джека, бедный Луи.

Она закусила нижнюю губу, зажмурилась сильнее в попытке найти в себе силы и молясь о том, чтобы ей хватило их.

Она услышала скрежет ключа в замке задней двери: Луи знал, где на крыльце они прячут запасной.

Дверь отворилась. Он вошел внутрь и вместе с ним усиливающейся звук дождя.

— Хитер!.. — начал он.

Звуки дождя. Холодный, безжалостный шум дождя.

Штат Монтана. Утро — высокое и голубое, пронзенное горами, чьи пики белеют, как одежды ангелов.  Горы украшены вечно зелеными хвойными лесами. Луга внизу в долине, спят под зимним покрывалом. Воздух — чист и так ясен, что кажется возможным разглядеть все вплоть до Китая, если бы Земля не была круглой.

Эдуардо Фернандес стоит на парадном крыльце своего ранчо, смотрит через, покрытое снегом поле, на лес в ста метрах к востоку. Там сосны Ламберта[11] и «желтые» сосны сбились тесной толпой и отбрасывают чернильные четкие тени на землю, как будто ночь никогда полностью не покидала их игольчатых объятий, даже с восходом яркого солнца в безоблачный день. Тишина — полная. Эдуардо жил один, — его ближайший сосед находился в четырех километрах. Ветер все еще дремлет, и, куда ни бросишь взгляд, не видно ни какого движения, лишь две  птицы, возможно, ястребы, беззвучно кружатся высоко над головой

Сегодня в час ночи, когда обычно стоит такая же тишина, Эдуардо был разбужен странным звуком. Чем дольше он слушал, тем более необычным казался звук. Когда старик слез с кровати, чтобы отыскать источник этого, то с удивлением понял, что боится. После семи десятилетий тревог, которые принесла ему жизнь, достигнув душевного покоя и смирившись с неизбежностью смерти, он уже давно ничего не боялся. Поэтому и занервничал, когда прошедшей ночью ощутил бешеное сердцебиение и посасывание в желудке, явно вызванные страхом перед странным звуком.

В отличие от других семидесятилетних людей, Эдуардо редко испытывал трудности с тем, чтобы поспать не просыпаясь в течение полных восьми часов. Его дни были наполнены физическим трудом, а вечера — удовольствием от хороших книг. Размеренная жизнь и умеренность оставили его энергичным и в старости, без тревожащего сожаления, вполне ею довольным. Одиночество было единственным его проклятьем с тех пор, как три года назад умерла Маргарита. Этим объяснялись редкие случаи пробуждения в середине ночи: грезы о потерянной жене вырывали его из сна.

Звук не то чтобы был громким, но всепроникающим. Тихий шум, который набегал, как череда волн, бьющихся о берег. Кроме этого шума, полутоном звучала, дрожащая, пугающая вибрация. Он не только слышал ее, но и ощущал телом — дрожали его зубы, его кости. Стекло окна гудело. Когда он приложил руку к стене, то мог поклясться, что чувствует, как волны звука вздымаются, протекают через дом, как будто медленно бьется чье-то сердце под штукатуркой. Сердце того кто ритмично нажимает на преграду, пытаясь пробиться прочь из некой тюрьмы или через барьер.

Но кто это?

Или что?

В конце концов он сполз с кровати, натянул брюки и туфли и вышел на крыльцо, откуда и увидел свет в лесу. Нет, нужно быть честным с самим собой. Это был не просто свет в лесу, не обычный свет.

Он не был суеверен. Даже в молодости он гордился своей уравновешенностью, здравым смыслом и не сентиментальным восприятием реальной жизни. Писатели, чьи книги заполняли его кабинет, обладали четким, простым стилем и не были склонны к фантазиям. С холодным ясным ви́деньем они описывали мир, какой он есть, а не такой, каким он мог бы стать. Это были Хемингуэй, Рэймонд Карвер[8], Форд Мэддокс Форд[9].

В этом лесном феномене не было ничего такого, что его любимые писатели — все, как один, реалисты — могли бы включить в свои романы. Свет исходил не от чего-то в лесу, что очерчивало бы контуры сосен. Нет, он исходил от самих сосен — красочный янтарный блеск, который, казалось, объявился внутри коры, внутри веток. Казалось, корни деревьев всосали воду из подземного бассейна, зараженного радием в большей степени, чем краска, которой когда-то был покрыт циферблат его часов, что позволяло им показывать время в темноте.

Группа из десяти или двадцати сосен была вовлечена в это свечение. Как сияющая усыпальница святого посередине черной крепости леса.

Без сомнения, таинственный источник света был также и источником звука с вибрацией. — Когда свет начал гаснуть, то начали слабеть и звук, и вибрация. Тусклее и слабее, тусклее и слабее, и вот наступил миг и  мартовская ночь вновь стала молчаливой, темной и тихой, не освещенной ничем странным, только серебряным полукругом луны в первой четверти и жемчужным блеском укутанных снегом полей. Лишь звуки его собственного дыхания нарушали тишину.

Происшествие длилось около семи минут.

А казалось, прошло гораздо больше времени.

Вернувшись в дом, Эдуардо встал у окна, надеясь увидеть, что произойдет дальше. Наконец, когда показалось, что все точно завершилось, залез обратно на кровать.

Но возвратиться в сон не мог, лежал бодрствуя… размышляя.

Мэ Хонг, которая жила через улицу, зашла присмотреть за Тоби. Ее муж тоже был полицейским, хотя и не в том же участке, что Джек. Хонги сами не имели детей, и поэтому Мэ была совершенно свободна и могла оставаться с Тоби так долго, сколько понадобится в том случае, если Хитер пробудет в больнице допоздна.

Пока Луи Сильвермен и Мэ оставались на кухне, Хитер приглушила звук телевизора и рассказала Тоби, что произошло. Она сидела на скамеечке, а он, отбросив одеяла, устроился на краешке кресла. Мать стиснула его маленькие руки в своих. Хитер не делилась с ним самыми мрачными деталями, частью потому, что и сама не знала их все, но также и потому, что считала: восьмилетка не справится со столь многим. С другой стороны, она не могла умолчать обо всем произошедшем, так как они были семьей полицейского и жили с потаенным ожиданием какого-то несчастья, и вот оно обрушилось на них этим утром. Даже ребенку было нужно, и он имел право, знать правду, когда его отца серьезно ранили.

— Я могу поехать с тобой в больницу? — спросил Тоби, сжимая ее руку несколько сильнее, чем он, возможно, собирался.

— Тебе лучше остаться дома, солнышко.

— Я больше не болен.

— Нет, болен.

— Я чувствую себя хорошо!

— Ты же не хочешь заразить своими микробами папу?

— С ним все будет хорошо, мам?

Она могла ему дать только один ответ, даже если и не была уверена, что он подтвердится потом:

— Да, малыш, с ним все будет хорошо.

Его взгляд был прямым: сын хотел правды. В этот момент он казался гораздо старше восьми лет. Может быть, дети полицейских растут быстрее прочих, быстрее, чем нужно?

— Ты уверена? — сказал он.

— Да, я уверена.

— К-куда он ранен?

— В ногу.

Не солгала. Это было одно из мест, куда попали пули. Одна в ногу и два попадания в корпус. Так сказал Кроуфорд. Боже! Что это значит? Прошли в легкие? В живот? В сердце? По крайней мере, его не ранили в голову. Томми Фернандес был поражен в голову и у него не было никаких шансов выжить.

Она почувствовала, как мучительный спазм рыдания поднимается в ней, и постаралась загнать его обратно, — нельзя рыдать в присутствии Тоби.

— Это не так плохо, в ногу, — Тоби говорил спокойно, но его нижняя губа дрожала. — Что с преступником?

— Он мертв.

— Папа прикончил его?

— Да, он его прикончил.

— Хорошо, — сказал Тоби.

— Папа сделал все так, как было нужно, и теперь мы тоже должны сделать все как нужно, мы должны быть сильными. Хорошо?

— Да.

Он был столь мал. Это нечестно, — взваливать такой груз на маленького мальчика.

— Папе нужно знать, что мы в порядке, что мы сильные, тогда ему не надо будет беспокоиться за нас и он сможет сосредоточиться на своем выздоровлении.

— Конечно.

— Какой ты у меня замечательный мальчик. — Она взяла его за руку. — Я и вправду горжусь тобой, ты знаешь это?

Внезапно застеснявшись, Тоби уставился в пол: 

— Ну… Я… Я горжусь папой.

— Ты и должен гордиться им, Тоби. Твой папа герой.

Он кивнул, но не смог ничего сказать. Лицо сморщилось, когда он попытался сдержать слезы.

— Тебе будет хорошо с Мэ.

— Да.

— Я вернусь скоро, как только смогу.

— Когда?

— Как только смогу.

Он спрыгнул с кресла к ней, так быстро и с такой силой, что почти столкнул ее со скамейки. Она крепко обняла его. Тоби дрожал, как будто от лихорадки, хотя эта стадия болезни прошла уже два дня назад. Хитер зажмурила глаза и прикусила язык почти до крови: надо быть сильной, быть сильной, даже если, черт возьми, никто никогда раньше не должен был быть таким сильным.

— Пора идти, — сказала она тихо.

Тоби отступил.

Она улыбнулась и пригладила его взъерошенные волосы.

Он устроился в кресле и снова положил ноги на скамеечку. Она обернула его одеялами, затем снова повысила звук телевизора.

Элмер Фадд[50] пытался прикончить Багз Банни. Трахтарарах. Бум-бум, бэнг-бэнг, ду-ду-ду, тук, звяк, ууу-хаа, снова и снова по вечному кругу.

На кухне Хитер обняла Мэ Хонг и прошептала:

— Не позволяй ему смотреть какой-нибудь обычный канал, где бывают выпуски новостей.

Мэ кивнула:

— Если он устанет от мультфильмов, мы с ним во что-нибудь поиграем.

— Эти ублюдки на телевидении всегда показывают насилие, повышают себе рейтинг. Я не хочу, чтобы он видел кровь своего отца на земле.

Гроза смыла все цвета дня. Небо было обуглено, как сгоревшие руины, и даже с расстояния одного квартала пальмы казались черными. Принесенный ветром дождь, серый, как железные гвозди, долбил по всем поверхностям, и сточные канавы переполнились грязной водой.

Луи Сильвермен был в форме и вел машину отдела, поэтому пользовался мигалкой и сиреной, чтобы расчистить дорогу впереди них.

Сидя рядом с Луи, зажав руки между колен, опустив плечи и дрожа, Хитер сказала:

— Ну, теперь мы одни. Тоби не услышит, поэтому говори мне все прямо.

— Дело плохо. Левая нога, нижняя правая часть брюшной полости, верхняя правая часть груди. У подонка был «мини-узи», девятимиллиметровый калибр, так что пули серьезные. Джек был без сознания, когда мы приехали, фельдшеры не смогли привести его в чувство.

— А Лютер мертв?

— Да.

— Лютер всегда казался…

— Похожим на скалу.

— Да. Всегда был таким. Как гора.

Они проехали квартал в молчании.

Затем она спросила:

— Сколько еще убито?

— Трое. Владелец станции, механик и заправщик. Но благодаря Джеку, жена владельца, миссис Аркадян, жива.

Они еще находились в километре или около того от больницы, когда «Понтиак» впереди отказался уступить им дорогу. У него были слишком большие колеса, завышенный капот и воздухозаборники спереди и сзади. Луи подождал разрыва во встречном движении и затем пересек сплошную желтую линию, чтобы объехать машину. Когда они проезжали мимо нее, Хитер увидела четырех злобных молодых людей внутри: волосы зачесаны назад и там завязаны, как у современных гангстеров, лица жесткие враждебные и вызывающие.

— Джек вытянет, Хитер, он стойкий.

Мокрые черные улицы мерцали извивающимися узорами морозного света, — отражениями фар машин из встречного потока.

— Мы все такие, — подтвердила Хитер.

Джек все еще был в операционной главной Вестсайдской больницы, когда в четверть одиннадцатого приехала Хитер. Женщина за справочным столом подсказала имя хирурга — доктор Эмиль Прокнов — и предположила, что ждать в комнате для посетителей, рядом с реанимационным отделением, будет гораздо удобней, чем в основном вестибюле.

Теория воздействия цвета на психику вовсю использовалась в холле. Стены были лимонно-желтые, а обитые винилом сиденья и спинки стульев из серых стальных трубок — ярко оранжевыми, как будто интенсивность тревоги, страха и горя могла быть уменьшена жизнерадостным декором.

Хитер была не одна в этой комнате с балаганной расцветкой. Рядом с Луи сидели трое полицейских — двое в форме, один в обычной одежде — их всех она знала. Они обняли ее, сказали, что Джек вытянет, предложили принести кофе и, в общем, пытались поднять ее дух. Это были первые в потоке друзей и коллег-полицейских из департамента, который не будет прекращаться пока Джек не поправится, на что все надеялись, потому что любили Джека. А также и потому, что в обществе с растущим насилием, где уважение к закону в некоторых кругах было не очень горячим, полицейские в своем кругу старались, чтобы уважение и защиту чувствовал каждый из них.

Несмотря на приятную компанию людей, в чьем добром к себе отношении она не сомневалась, ожидание было мучительным. Хитер чувствовала себя не менее одинокой, чем если бы была одна.

Купаясь в изобилии резкого флюоресцентного света, желтые стены и сияющие оранжевые стулья, казалось, становились все ярче с каждой минутой. Это цветистое украшение скорее изматывало ее, чем ослабляло беспокойство, и время от времени Хитер закрывала глаза.

К 11:15 она пробыла в больнице уже час, а Джек был в операционной полтора. Люди из группы поддержки — которых теперь насчитывалось шестеро, — были единодушны в своем мнении, будто столько времени под ножом — это хороший знак. Если Джек был бы ранен смертельно, говорили они, то пробыл бы в операционной совсем недолго и дурные вести пришли бы быстро.

Хитер не была так в этом уверена. Она не позволяла расти надежде, потому что понимала, что тогда будет гораздо больнее от разочарования, если новости все же окажутся плохими.

Потоки ливня разбивались об окна и стекали по стеклу. Сквозь искажающую линзу воды город снаружи казался совершенно лишенным прямых линий и острых краев — сюрреалистический мегаполис расплавленных форм.

Приходили незнакомые люди, кое-кто с красными от слез глазами. Все тихо напряженные, ожидающие вестей о других пациентах, их друзьях или родственниках. Некоторые, промокшие под дождем, приносили с собой запахи влажной шерсти и хлопка.

Хитер походила. Постояла, посмотрела в окно. Выпила горького кофе из автомата. Затем села с «Ньюсуик» месячной давности, пытаясь прочитать историю о новой «звезде» Голливуда, но каждый раз, когда она доходила до конца абзаца, то не могла вспомнить ни слова из того, что в нем описывалось.

В 12:15, когда Джек был под ножом уже два с половиной часа, все из группы поддержки продолжали делать вид, что отсутствие новостей — тоже хорошая новость и что шансы Джека растут с каждой минутой, которую проводит с ним врач. Однако некоторые, включая Луи, испытывали определенное неудобство, встречаясь с глазами Хитер,  и говорили тихо, как будто в похоронном бюро, а не в больнице. Серость дня за окном перетекла в их лица и голоса.

Уставившись в «Ньюсуик» и не видя букв, она начала размышлять, что ей делать, если Джек не вытянет. Такие мысли казались предательскими, и сначала Хитер подавляла их, как будто сам акт воображения жизни без Джека как-то мог способствовать его смерти.

Он не мог умереть. Она нуждалась в нем, и Тоби тоже.

От мысли о том, как она сообщит Тоби о смерти Джека, ее затошнило. Мелкий холодный пот выступил на шее и лице. Она подумала, что, должно быть, так ее организм избавляется от скверного кофе.

Наконец дверь в холл открыл человек в зеленой одежде хирурга.

— Миссис Макгарвей?

Когда все повернулись к ней, Хитер отложила журнал на край стола рядом со своим стулом и встала на ноги.

— Я доктор Прокнов, — сказал он, подходя к ней.

Хирург, который все это время трудился над Джеком. — Лет сорока, стройный, с вьющимися черными волосами и темными, но чистыми глазами, которые были — или ей это представилось? — сострадательными и мудрыми.

— Ваш муж сейчас в послеоперационной. Мы переместим его в реанимационную очень скоро.

Джек был жив.

— Он поправится?

— У него много шансов, — сказал Прокнов.

Группа поддержки отнеслась к этому сообщению с энтузиазмом, но Хитер была более осторожна и не спешила предаваться оптимизму. Тем не менее от облегчения у нее ослабли ноги. Она почувствовала, что сейчас рухнет на пол.

Как будто читая ее мысли, Прокнов усадил ее на стул. Он пододвинул другой стул поближе и сел к ней лицом.

— Две раны особенно серьезные, — сказал он. — Одна в ногу и другая — в брюшную полость, нижняя правая сторона. Он потерял много крови и был в глубоком шоке к тому времени, когда до него добрались фельдшеры.

— У него все будет хорошо? — спросила Хитер снова, чувствуя, что у Прокнова есть новости, которые ему не хочется сообщать.

— Как я сказал, у него много шансов. Я действительно так думаю. Но пока он еще не вышел из комы.

Глубокая озабоченность читалась на лице и в глазах Эмиля Прокнова, и Хитер не могла вынести того, что стала объектом столь глубокого сочувствия, потому что это означало, что что выживание после операции, возможно, было наименьшей из проблем, стоящих перед Джеком. Она опустила глаза, не в силах встречаться со взглядом врача.

— Мне пришлось вырезать ему правую почку, — сказал Прокнов, — но в остальном внутренних повреждений было на удивление мало. Еще меньше проблем с кровеносными сосудами. Задета толстая кишка. Мы все вычистили, подлатали, установили временные дренажные трубки брюшной полости  и держим его на антибиотиках, чтобы предотвратить инфекцию. Здесь никаких хлопот не будет.

— Человек может жить… может жить с одной почкой, правда?

— Да, конечно. Это никак не изменит его образ жизни.

Что же тогда изменит его образ жизни, какая другая рана, какое повреждение? — хотела спросить она, но не нашла в себе мужества.

У хирурга были длинные гибкие пальцы, его руки выглядели худыми, но сильными, как у концертирующих пианистов. Она сказала себе, что Джек не мог получить ни большей заботы, ни более чуткого милосердия от чьих-либо других, не этих, искусных рук, и они сделали для него все, что могли.

— Нас теперь больше тревожит, то что тяжелый шок в сочетании с большой потерей крови может иметь… последствия для головного мозга.

О Боже, пожалуйста, не это! Хитер закрыла глаза.

— Это зависит от того, как долго была снижена подача крови в мозг и насколько сильно было это снижение, насколько серьезно ткани лишились кислорода. Его электроэнцефалограмма выглядит хорошо, и, если основывать прогнозы на ней, я бы сказал, что никаких повреждений мозга нет и не будет. У нас есть все основания для оптимизма. Но точно мы не сможем узнать, пока он не придет в сознание.

— Когда? — Хитер открыла глаза

— Невозможно сказать. Нужно ждать, и тогда посмотрим.

Может быть, никогда — мелькнуло в голове. Она  пыталась сдержать слезы, но удалось это не совсем, — взяла свою сумочку со стола, открыла ее, высморкалась и промокнула глаза.

— И еще одно. Когда вы придете к нему в реанимационную, то увидите, что он обездвижен смирительной рубахой и постельными ремнями.

Наконец Хитер снова встретилась с ним взглядом.

Он продолжил:

— Пуля или ее кусок попал в спинной мозг. Есть ушиб позвоночника, но перелома не видно.

— Ушиб. Это серьезно?

— Зависит от того, были ли задеты нервы.

— Паралич?

— До тех пор, пока он без сознания и мы не можем провести некоторые простые тесты, нельзя определить, так это или нет. Если это паралич, мы мы еще раз поищем перелом. Важно то, чтобы спинной мозг не был поврежден, нет ничего хуже этого. Если это паралич и мы сможем отыскать перелом, то загипсуем все тело, приложим вытяжение к ногам, чтобы снять давление с крестца. Можно залечить перелом. Это не катастрофа. Есть много шансов, что мы снова поставим его на ноги.

— Но никаких гарантий, — сказала она тихо.

Хирург колебался. Затем ответил:

— Их никогда не бывает.

Большое окно палаты интенсивной терапии, где лежал Джек, выходило в зал центрального поста. Шторы на окне были раздвинуты, чтобы медсестры могли постоянно наблюдать за пациентом со своих рабочих мест в центре круглой комнаты. Окна восьми таких палат располагались по окружности центрального поста. 

Джеку был подключен кардиографу, который постоянно передавал данные на терминал центрального поста. Внутривенная капельница, обеспечивала его глюкозой и антибиотиками, а раздвоенная трубка, аккуратно прикрепленная к перегородке между ноздрями, снабжала его кислородом.

Хитер приготовилась к шоку при виде состояния Джека — но он выглядел еще хуже, чем она ожидала. Он был без сознания. Его лицо было вялое, бесчувственное, но это отсутствие одушевленности не было единственным поводом для страха. Его кожа была бела, как кость, с темно-синими кругами вокруг ввалившихся глаз. Губы были так серы, что она подумала о пепле, и библейская цитата прокралась к ней в голову, отдаваясь беспорядочным эхом, как будто ее и вправду произнесли громко, — прах к праху, пыль к пыли. Он казался похудевшим килограмм на семь с сегодняшнего утра, когда ушел из дому, как будто его борьба за выживание длилась больше недели, а не несколько часов.

Комок в горле мешал глотать. Она встала рядом с кроватью и не смогла говорить. Хотя он был без сознания, она не хотела с ним говорить до тех пор, пока не сможет управлять собственной речью. Хитер где-то читала, что даже в коме больные способны слышать людей вокруг них: на каком-то глубоком уровне они могут понимать, что сказано, и воспринимать слова ободрения. Она не хотела, чтобы Джек расслышал дрожь страха или сомнения в ее голосе — или что-нибудь другое, что может огорчить или усилить тот ужас и подавленность, которые его уже охватили.

В палате было успокаивающе тихо. У монитора кардиографа отключили звук, все данные подавались на экран и оценивались визуально. Насыщенный кислородом воздух, проходивший через трубку в нос свистел так слабо, что она могла слышать его только тогда, когда наклонялась близко, и звук неглубокого дыхания был так же мягок, как у спящего младенца. Дождь барабанил в мире снаружи, стуча по единственному окну, но это скоро стало белым шумом, просто другой формой тишины.

Хитер захотела взять мужа за руку, — вряд-ли в жизни когда-либо ей сильнее хотелось чего-то еще. Но его руки были скрыты в длинных рукавах смирительной рубахи. Внутривенная трубка, которая, вероятно, была подсоединена к тыльной стороне руки, исчезла под манжетой.

Она, поколебавшись, коснулась его щеки. Он выглядел холодным, но при прикосновении оказался горячим.

— Я здесь, мой мальчик. — Сказала она.

Он никак не показал, что слышит ее. Его глаза не двигались под веками, а серые губы оставались слегка открытыми.

— Доктор Прокнов говорит, что все выглядит хорошо, — сообщила она, — ты можешь из этого выбраться. Вместе мы с этим справимся, не беспокойся. Черт возьми, помнишь два года назад мои приехали к нам на две недели? Какая тогда была мука, мать ныла без остановки семь дней в неделю, а отец был вечно пьяный и мрачный. По сравнению с тем теперешние неприятности это же только пчелиный укус, тебе не кажется?

Никакого ответа.

— Я здесь, — сказала она. — И останусь, не собираюсь никуда уходить. Ты и я, ладно?

На экране кардиографа плывущая линия ярко-зеленого света показывала зубцы и впадины сердечной деятельности, которая проходила без каких-либо перерывов, слабая, но постоянная. Если Джек и слышал, что она сказала, то его сердце не откликнулось на ее слова.

Стул с прямой спинкой стоял в углу. Хитер пододвинула его к изголовью. Поглядела на мужа сквозь прутья спинки кровати.

Посетителям реанимационной давалось строго десять минут каждые два часа, так чтобы не утомлять пациента и не мешать медсестрам. Однако старшая медсестра, Мария Аликанте, была дочерью полицейского. Она разрешила Хитер не выполнять эти правила:

— Ты можешь оставаться с ним сколько захочешь, — сказала Мария. — Слава Богу, ничего похожего с моим отцом не случалось. Мы всегда ожидали, что такое произойдет, но ничего. Конечно, он уволился несколько лет назад, как раз тогда, когда все только начали сходить с ума!

Каждый час, или примерно так, Хитер уходила из реанимационной, чтобы провести несколько минут с членами группы поддержки в холле. Люди продолжали сменяться, но всегда их было не менее трех, иногда до шести-семи, мужчины и женщины-полицейские в форме или переодетые детективы.

Жены других полицейских тоже заходили. Каждая из них обнимала ее. Время от времени любая доходила до грани и была готова разрыдаться. Все искренне ей сочувствовали, разделяли ее боль. Но Хитер знала, что все до единой были рады, что это Джек, а не их муж оказался сегодня на станции автосервиса Аркадяна.

Хитер не осуждала их за это. Она бы продала душу дьяволу, чтобы Джек сейчас поменялся с мужем любой из них — и тоже поддерживала бы ту женщину с таким же точно искренним сочувствием и скорбью.

Департамент был тесно сросшимся сообществом, особенно в эту эпоху социального распада, но каждое общество формируется из маленьких группок, из семей, объединенных совместным опытом, взаимными нуждами, сходными ценностями и надеждами. Безотносительно тому, насколько тесно переплелась ткань сообщества, каждая семья сначала защищала и лелеяла себя. Без глубокой и всепоглощающей любви жен к мужьям, а мужей к женам, родителей к детям и детей к родителям не было бы никакого сочувствия и в большом сообществе, вне дома.

В реанимационной палате с Джеком Хитер восстанавливала в памяти всю их совместную жизнь. Первое свидание. Ночь, когда родился Тоби. Завтрак сегодня утром. Больше двенадцати лет. Но они казались короткими, как секунды. Иногда она прислоняла голову к прутьям кровати и говорила с Джеком, вспоминая особенные мгновения, напоминая, как много смеха их связывало, сколько радости.

Незадолго до пяти часов ее воспоминания прервало ощущение того, что что-то изменилось.

Встревоженная, она встала и склонилась над кроватью, чтобы посмотреть, дышит ли еще Джек. Затем, глянув на кардиограф, подумала, что с ним все должно быть в порядке, так как кардиограф показывал, что изменений в ритмах его сердца нет.

То, что изменилось, было звуком дождя. Он закончился. Гроза прекратилась.

Хитер поглядела на непрозрачное окно. Город за ним, которого она не могла видеть, должно быть, блестел после ливня, длившегося целый день. Ее всегда очаровывал Лос-Анджелес после дождя — искрящиеся капли воды, стекавшие с кончиков пальмовых листьев, как будто из деревьев выделялись драгоценные камни. Улицы чисто вымыты, воздух так ясен, что далекие горы снова появлялись из обычной мглы смога. Все свежо.

Если бы окно было прозрачным и можно было бы видеть город, спросила себя она, показался бы он ей очаровательным на этот раз? Теперь нет. Этот город больше никогда не засияет для нее, даже если дождь будет чистить его сорок дней и сорок ночей.

В это мгновение Хитер поняла, что их будущее — Джека, Тоби и ее собственное — должно проходить в каком-то месте далеко отсюда. Больше этот город не их дом. Когда Джек поправится, они продадут дом и уедут… куда-нибудь, куда угодно, к новой жизни, к новому началу. Это решение было печально, но давало также и надежду.

Когда она отвернулась от окна, то обнаружила, что глаза Джека открыты и он смотрит на нее.

Ее сердце на мгновение замерло.

Она вспомнила мрачные слова Прокнова — сильная потеря крови. Глубокий шок. Последствия отразятся на мозге.

Повреждение мозга.

Она боялась говорить из страха, что его ответ будет невнятным, мучительным, бессмысленным.

Джек облизнул серые, потрескавшиеся губы.

Его дыхание было хриплым.

Нагнувшись к нему через спинку кровати, собрав все свое мужество, она сказала:

— Милый?

Смущение и страх отразились на его лице, когда он повернул голову сначала чуть-чуть влево, потом вправо, оглядывая комнату.

— Джек? Ты со мной, мальчик мой?

Он задержал взгляд на мониторе кардиографа и, казалось, был заворожен двигающейся зеленой линией, которая теперь рисовала пики выше и гораздо чаще, чем во все время с тех пор, как Хитер вошла в палату.

Ее собственное сердце стучало так сильно, что ее затрясло. То, что он не отвечал, ужасало.

— Джек, ты в порядке, ты слышишь меня?

Медленно он повернул голову к ней снова. Облизал губы, лицо исказилось. Его голос был слаб, почти шепот:

— Извини за это.

Она сказала испуганно:

— Извинить?

— Я ведь предупреждал тебя. Той ночью, когда делал тебе предложение выйти за меня. Что я всегда был… слегка неудачником.

Смех, который вырвался у Хитер, был опасно близок к плачу. Она прижалась так сильно к спинке кровати, что прутья больно вдавились ей в диафрагму, но ей удалось поцеловать мужа в щеку, его бледную горячечную щеку, а затем и в уголок серых губ.

— Да, но ты мой неудачник, — сказала она.

— Пить хочется, — произнес он.

— Конечно, хорошо. Я позову медсестру, посмотрим, что тебе позволят.

Мария Аликанте уже спешила зайти, встревоженная данными об изменении в состоянии Джека, выведенными на монитор центрального поста.

— Он проснулся, встревожился, и сказал, что хочет пить, — сообщила Хитер, составляя слова вместе в спокойном ликовании.

— Мужчина имеет право немного выпить после тяжелого дня, не так ли? — сказала Мария Джеку, огибая кровать и подходя к ночному столику, на котором стоял термос с ледяной водой.

— Пива, — сказал Джек.

Постучав по пакету с внутривенным, Мария сказала:

— А что, вы думаете, мы накачиваем в ваши вены целый день?

— Не «Хайнекен».

— А вы любите «Хайнекен», да? Ну, у нас контроль медицинских расходов, знаете ли. Использовать импортные товары слишком накладно. — Сестра налила треть стакана воды из термоса. — От нас вы получаете внутривенно «Будвайзер»[14], хотите вы того или нет.

— Хочу.

Выдвинув ящик тумбочки, Мария  вытащила оттуда гибкую пластиковую соломинку и протянула ее Хитер:

— Доктор Прокнов прибыл в больницу на вечерний обход, доктор Дилани тоже здесь находится. Как только я заметила изменения в электроэнцефалограмме Джека, я сообщила им по сотовому.

Уолтер Дилани был их семейным врачом. Хотя Прокнов хорош и явно компетентен, Хитер чувствовала себя лучше, зная, что в медицинской бригаде, занимающейся Джеком, есть кто-то почти из их семьи.

— Джек, — сказала Мария, — я не могу поднять кровать, потому что вы должны лежать горизонтально. И не хочу, чтобы вы пытались сами поднимать голову, хорошо? Позвольте мне поднять ее за вас.

Мария подложила руку ему под шею и приподняла голову от тощей подушки. Другой рукой она взяла стакан. Хитер перегнулась через спинку кровати и поднесла соломинку к губам Джека.

— Маленькими глотками, — предупредила его Мария. — Если не хотите подавиться.

После шести или семи глотков, делая паузы для дыхания между каждой парой, он напился достаточно.

Хитер была в восторге сверх всякой меры от умеренных достижений своего мужа. Как бы то ни было, его способность пить не давясь, возможно, означала, что паралича горловых мышц нет, даже самого маленького. Она подумала, как глубоко изменилась их жизнь, если такое простое действие, как выпивание воды не давясь, является триумфом, но это печальное осознание не уменьшало радости.

Раз Джек был жив, у него появилась дорога к той жизни, которая у их была до этой трагедии. Дорога предстоит долгая. Это первый шаг по ней. Маленький-маленький шаг. Но дорога была, и ничто другое ее сейчас не волновало.

Пока Эмиль Прокнов и Уолтер Дилани осматривали Джека, Хитер воспользовалась телефоном на посту сиделок и позвонила домой. Сначала она поговорила с Мэ Хонг, потом с Тоби и сказала им, что с Джеком все будет хорошо. Она знала, что придает реальности розовую окраску, но маленькая доза оптимизма была нужна им всем.

— Я могу его навестить? — спросил Тоби.

— Через несколько дней, милый.

— Мне намного лучше. Весь день улучшение. Я теперь совсем не болен.

— Я сама об этом буду судить. Как бы то ни было, твоему папе нужно несколько дней, чтобы заново набраться сил.

— Я принесу мороженое из орехового масла с шоколадом. Это его любимое. У них нет этого в больнице, а?

— Нет, ничего такого.

— Передай папе, что я принесу ему.

— Хорошо.

— Я хочу сам купить. У меня есть деньги, я сэкономил карманные.

— Ты хороший мальчик, Тоби. Ты знаешь это?

Его голос стал тише и стеснительней:

— Когда ты вернешься?

— Не знаю, милый. Я здесь еще побуду. Наверное, тогда, когда ты будешь уже в постели.

— Ты принесешь мне что-нибудь из комнаты папы?

— Что ты имеешь в виду?

— Что-нибудь из его комнаты. Что угодно. Просто что-то из его комнаты, так чтобы я мог хранить это и знать, что оно оттуда, где он сейчас.

Пропасть неуверенности и страха, о которой ей вдруг напомнила просьба мальчика, стала много шире, чем Хитер могла вынести, не теряя контроля над эмоциями, который ей удавалось сохранить до сих пор так успешно лишь за счет жуткого напряжения воли. В груди сдавило, и ей пришлось тяжело сглотнуть, прежде чем она отважилась сказать:

— Конечно, хорошо, я тебе что-нибудь принесу.

— Если я буду спать, разбуди.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Обещаю, солнышко. Теперь мне надо идти. Слушайся Мэ.

— Мы играем в «пятьсот рамми»[15].

— И на что играете?

— Просто мятная соломка.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы ты обанкротил мою такую замечательную подругу, как Мэ, — сказала Хитер, и хихиканье мальчика прозвучало для нее сладкой музыкой.

Чтобы быть уверенной, что она не помешает медсестрам, Хитер прислонилась к стене сбоку от двери, которая вела из реанимационной. Она могла видеть отсюда палату Джека. Его дверь была закрыта, шторы на окне задернуты.

Воздух в реанимационной пах различными антисептиками. Она должна бы уже привыкнуть к этим вяжущим и металлическим ароматам, но вместо этого они становились все более нетерпимыми и оставляли во рту горький привкус.

Когда, наконец, доктора вышли из палаты Джека и направились к ней, они улыбались, но у Хитер было беспокоящее ощущение, что новости плохие. Их улыбки кончались в углах ртов, а в глазах было нечто похуже печали — возможно, жалость.

Доктор Уолтер Дилани был пятидесяти лет и прекрасно гляделся бы в роли мудрого отца на телевизионных посиделках начала шестидесятых. Каштановые волосы поседели на висках. Лицо — красивое хотя и с мягкими чертами. Он излучал спокойную уверенность и был так же расслаблен и умудрен опытом, как Оззи Нельсон[16] или Роберт Янг[17].

— Вы в порядке, Хитер? — спросил Дилани.

Она кивнула:

— Я держусь.

— Как Тоби?

— Дети не унывают. Он чувствует себя так хорошо, как будто увидит отца через пару дней.

Дилани вздохнул и махнул рукой:

— Боже. Я ненавижу этот мир, который мы сотворили! — Хитер никогда раньше не видела его таким разозленным. — Когда я был ребенком, люди не стреляли друг в друга на улицах каждый день. Мы уважали полицейских, знали, что они стоят между нами и варварами. Когда все это переменилось?

Ни Хитер, ни Прокнов ответа не знали.

Дилани продолжил:

— Кажется, я теперь живу в какой-то сточной канаве, в сумасшедшем доме. Мир кишит людьми, которые не уважают никого и ничего, но мы считаем нужным уважать их, сострадать убийцам, потому что с ними так плохо обращались в жизни. — Он снова вздохнул и покачал головой. — Извините. Сегодняшний день я обычно провожу в детской больнице, а там у нас два малыша, которые попали в центр гангстерской перестрелки, — одному из них три года, другому шесть. Младенцы, Боже мой! Теперь Джек.

— Я не знаю, слышали ли вы последние новости, — сказал Эмиль Прокнов, — но человек, который стрелял на станции автосервиса этим утром вез кокаин и «ангельскую пыль» в карманах. Если он использовал оба наркотика одновременно… тогда у него в душе была каша, точно.

— Как ядерной бомбой по собственным мозгам, Боже ты мой! — сказал Дилани с отвращением.

Хитер знала, что они на самом деле расстроены и разозлены, но также подозревала, что говоря все это, они оттягивали миг, когда должны будут сообщить ей плохие новости. Она обратилась к хирургу:

— Джек, как мне кажется, вынес все без повреждений мозга. Вы тревожились из-за этого, но он вынес.

— Да. У него нет афазии[18], — сказал Прокнов. — Он может говорить, читать, писать, делать элементарные расчеты в голове. Умственные способности, кажется, не ухудшились.

— Это означает, что не похоже, будто у него какие-либо физические способности ухудшились в связи с повреждением мозга, — добавил Уолтер Дилани, — но должны пройти еще день-два, прежде чем мы сможем быть уверены в этом.

Эмиль Прокнов быстро провел худощавой рукой по своим кудрявым черным волосам.

— Он справился с этим со всем действительно хорошо, миссис Макгарвей. Это правда.

— Но?.. — спросила она.

Врачи поглядели друг на друга.

— Прямо сейчас, — сказал Дилани, — у него паралич обеих ног.

— Всего ниже талии, — добавил Прокнов.

— А выше? — спросила она.

— Там все отлично, — уверил ее Дилани. — Все действует.

— Утром, — сказал Прокнов, — мы снова поищем перелом позвоночника. Если найдем, сделаем гипсовое ложе, подобьем его войлоком и обездвижим Джека ниже шеи вдоль всего пути нервных окончаний, ниже ягодиц, и присоединим его ноги к растягивающему механизму.

— Он сможет снова ходить?

— Почти наверняка.

Она перевела взгляд с Прокнова на Дилани и обратно на Прокнова, ожидая продолжения.

— Это все?

Врачи снова переглянулись.

Дилани сказал:

— Хитер, я не уверен, что вы представляете себе точно, что у вас с Джеком впереди.

— Так расскажите.

— Он будет в гипсе от трех до четырех месяцев. К тому времени, когда снимут гипс, у него разовьется серьезная атрофия мускулов ниже талии. Не будет сил ходить. Попросту его тело забудет, как надо ходить, так что ему придется провести несколько недель в реабилитационном центре. Это, видимо, будет тяжелее и болезненней, чем все то, с чем сталкивалось большинство из нас.

— И это все? — спросила она.

Прокнов ответил:

— Сказанного более чем достаточно.

— Но могло быть и намного хуже, — напомнила она им.

Снова, наедине с Джеком, она опустила одну сторону бокового ограждения кровати и погладила его влажные волосы надо лбом.

— Ты выглядишь прекрасно, — сказал он, его голос все еще был слабым и тихим.

— Лжец.

— Восхитительно.

— Я выгляжу как дерьмо.

Джек улыбнулся.

— Прежде чем отключиться, я подумал, увижу ли тебя снова.

— От меня так просто не избавишься.

— Нужно и вправду умереть, а?

— Даже это не спасет. Я найду тебя где бы то ни было.

— Я люблю тебя, Хитер.

— А я тебя люблю, — сказала она, — больше жизни.

К глазам подошла волна тепла, но она решила не реветь при нем. Демонстрировать положительные эмоции. Держаться.

Его веки задрожали и он сказал:

— Я так устал.

— Не могу понять почему.

Он снова улыбнулся:

— Сегодня был тяжелый день.

— Да? А я думала, вы, полицейские, ничего не делаете часами, только сидите и пончики жуете, да собираете деньги с воротил наркобизнеса.

— Иногда мы избиваем невинных граждан.

— Ну да, это утомляет.

Его глаза закрылись.

Хитер продолжала гладить волосы мужа. Его руки все еще скрывались под рукавами смирительной рубахи, и она отчаянно захотела коснуться их.

Внезапно его глаза распахнулись, и он спросил:

— Лютер умер?

Она поколебалась.

— Да.

— Я так и думал, но… надеялся…

— Ты спас женщину. Миссис Аркадян.

— Это что-то.

Его веки снова затрепетали, тяжело сомкнулись, и она сказала:

— Тебе лучше отдохнуть, малыш.

— Ты видела Альму?

Это была Альма Брайсон. Жена Лютера.

— Нет еще, малыш. Я была как будто привязана к этому месту, ты понимаешь.

— Пойди навести ее, — прошептал он.

— Схожу.

— Теперь я в порядке. Она… в тебе нуждается.

— Хорошо.

— Так устал, — сказал он и снова соскользнул в сон.

Группа поддержки в холле реанимационной насчитывала троих, когда Хитер покинула Джека на ночь — двое полицейских в форме, чьих имен она не знала, и Джина Тендеро, жена другого полицейского. У них сразу поднялось настроение, когда она сообщила, что Джек выбирается, и она знала, что они сообщат об этом в отдел.

— Мне нужен кто-то, кто отвез бы меня домой, — сказала Хитер. — Чтобы взять свою машину. Я хочу навестить Альму Лютер.

— Я отвезу тебя к ней, а потом домой, — сказала Джина. — Я сама хочу повидать Альму.

Джина Тендеро была самой яркой из жен полицейских в отделе и, может быть, во всем департаменте лос-анджелесской полиции. Ей двадцать три года, но выглядела она на четырнадцать. Сегодня она надела туфли на высоких каблуках, узкие черные кожаные брюки, красный свитер, черный кожаный жакет и огромный серебряный медальон с ярко раскрашенным эмалевым портретом Элвиса[19] в центре. Большие серьги из многих колец, настолько сложные и составные, что напоминали те головоломки, которые, как считается, помогают расслабиться измученным бизнесменам, заставляя их полностью сосредоточиться на разборке. Ногти выкрашены в неоново-малиновый цвет, оттенок которого чуть более тонко отражался в тенях для век. Черные как смоль волосы стекали сплошной массой мелких завитков ниже плеч: выглядели они как парик, который носила Долли Партон[20], но это были ее собственные волосы.

Хотя Джина была ростом что-то около метр шестьдесят без туфель и весила вряд ли больше пятидесяти килограмм, но всегда выглядела значительнее, чем кто-либо рядом. Когда она шла по коридору больницы с Хитер, ее шаги были громче, чем у мужчин вдвое ее выше, и сиделки оборачивались и неодобрительно хмурились, услышав это ток-ток-ток ее высоких каблуков по кафельному полу.

— Ты в порядке, Хит? — спросила Джина, когда они направились к четырехэтажной парковке, пристроенной к больнице.

— Да.

— Я имею в виду — на самом деле.

— Так и есть.

В конце коридора, через зеленую металлическую дверь они попали в парковку. — Голый серый бетон, низкий потолок, холод, треть флюоресцентных ламп была разбита, несмотря на проволочные сетки, защищавшие их, темные места среди машин предполагали неисчислимое множество мест для засады.

Джина выудила баллончик с аэрозолем из сумочки, и стиснула его в руке, положив указательный палец на спусковой механизм, а Хитер спросила:

— Что это?

— Красный перц. Ты не носишь?

— Нет.

— Ты думаешь, где живешь, девочка, — в Диснейленде?

Когда они поднимались по бетонному пандусу мимо припаркованных с обеих сторон машин, Хитер сказала:

— Я, может быть, куплю себе.

— Не сможешь. Эти ублюдки-политики признали их незаконными. Не хотят, чтобы у бедных насильников была сыпь на коже, так что… Попроси Джека или одного из этих парней — они еще могут достать его тебе.

Джина имела недорогой голубой маленький «Форд», у него была сигнализация, которую она отключила, не доходя до автомобиля, дистанционным управлением, висевшим как брелок на кольце для ключей. Фары вспыхнули, Сигнализация один раз пикнула, и двери отворились.

Поглядывая в темные опасные места, они забрались внутрь и тут же закрыли двери.

Джина завела мотор и немного задержалась перед тем как тронуть машину с места.

— Ты знаешь, Хитер, если хочешь поплакать у кого-нибудь на плече, моя одежда все равно насквозь вымокла.

— Я в порядке. Правда.

— Уверена, что не передумаешь?

— Он жив, Джина. Все остальное я могу перенести.

— Чуть за тридцать! И Джек в инвалидном кресле?

— Это не важно. Если так и произойдет, теперь, когда я говорила с ним, была с ним, все не важно.

Джина поглядела на нее долгим взглядом. Затем сказала:

— Ты так, значит. Знаешь, что это будет, но тебе все равно. Хорошо. Я всегда считала, что ты такая, но приятно знать, что я была права.

— Какая «такая»?

Отпустив с хлопком ручной тормоз и начав разворачивать «Форд», Джина усмехнулась:

— Такая упертая чертова сучка.

Хитер рассмеялась.

— Кажется, это комплимент?

— Да, черт возьми, это комплимент.

Когда Джина заплатила за стоянку в будке на выезде и машина покинула гараж, восхитительный золотисто-оранжевый закат окрасил золотым пятна облаков на западе. Однако, когда они пересекали центр города с его растущими тенями, то сумерки постепенно наполнялись кроваво-красным светом и знакомые улицы и дома показались Джине чужими, незнакомыми, хотя она прожила всю свою взрослую жизнь в Лос-Анджелесе. А Хитер Макгарвей вообще чувствовала себя чужаком на другой планете.

Испанский двухэтажный дом Брайсонов, со счастливым номером 777, находился на окраине Бёрбанка [21] на улице, обсаженной платанами. Ветки этих больших деревьев без листьев придавали им вид какого-то паукообразного, устремленного в грязно-желто-черное ночное небо, которое было слишком полно светом от городской застройки, чтобы быть совершенно чернильным. Машины, среди которых была одна черно-белая, стояли на подъездной дорожке к дому и на улице.

Дом был полон родственниками и друзьями Брайсонов. Несколько родственников и большинство друзей были полицейскими в форме или гражданской одежде. Чернокожие и латиноамериканцы, белые и азиаты — пришли все, чтобы оказать поддержку, им редко выпадала возможность собраться вместе.

Хитер почувствовала себя будто дома, когда пересекла порог: настолько здесь было безопасней, чем во внешнем мире. Проходя через гостиную и столовую, разыскивая Альму, она несколько раз остановилась, чтобы быстро переговорить со старыми друзьями, — и обнаружила, что сообщение об улучшении состояния Джека уже получено по внутренней связи.

Более резко, чем когда-либо, она осознала, насколько сильно свыклась с мыслью о себе как о части семьи полицейских, а не жительнице Лос-Анджелеса или Калифорнии. Это не всегда было так. Но слишком сложно поддерживать духовную связь с городом, погруженным в наркотики и порнографию, с городом, который раскалывается насилием банд и разъедается голливудским цинизмом, которым управляют политиканы, ровно настолько же продажные и демагогичные, насколько и некомпетентные. Разрушительные силы общества раздирали город и страну на кланы. Хитер чувствовала себя уютно в полицейской семье, но все-же понимала опасность перехода к взгляду на жизнь «мы против них».

Альма на кухне с сестрой Фэй и двумя другими женщинами была занята кулинарными делами. Резали овощи, очищали фрукты, терли сыр. Альма раскатывала тесто для пирога на мраморной плите, и трудилась над ним с большим вдохновением. Кухня пропиталась вкусными ароматами готовящихся пирожных.

Когда Хитер коснулась плеча Альмы, та оторвала взгляд от теста, и ее глаза были так же пусты, как у манекена. Затем она мигнула и вытерла свои покрытые мукой руки о фартук.

— Хитер, тебе не стоило приходить — тебе надо быть с Джеком.

Они обнялись, и Хитер сказала:

— Хотела бы я, чтобы ничего этого не случилось, Альма.

— И я тоже, девочка. И я тоже.

Они прижались друг к дружке.

— Что это за кулинария у тебя?

— Мы собираемся устроить завтра похороны. Никаких отсрочек. Покончим с самой трудной частью. Много родственников и друзей будут на панихиде. Надо покормить их.

— Другие сделают все за тебя.

— Я лучше обойдусь сама, — сказала Альма, — что еще я могу делать? Сидеть и думать? Думать я точно не хочу . Если ничего не делать руками, позволить занять себя мыслями, тогда я просто с ума сойду. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Хитер кивнула:

— Да, понимаю.

— Говорят что Джек должен пробыть в больнице, затем в реабилитационном центре, может быть, несколько месяцев, а ты и Тоби будете одни. Ты готова к этому?

— Мы будем видеться с ним каждый день. Мы будем там вместе.

— Это не то, о чем я говорю.

— Ну, я знаю, что будет одиноко, но…

— И это не то, что я имею ввиду. Пойдем, я хочу показать тебе кое-что.

Хитер прошла за ней в большую спальню и Альма закрыла дверь.

— Лютер всегда волновался о том, что будет со мной одной, если с ним что-то произойдет, поэтому он все сделал, чтобы знать точно: я смогу о себе позаботиться.

Сидя на скамейке, Хитер с изумлением наблюдала, как Альма вытаскивает кучу оружия из тайников. Она достала дробовик с пистолетной рукоятью из-под кровати.

— Это лучшее оружие для защиты дома, которое можно достать. Двенадцатого калибра. Достаточно мощное, чтобы свалить какого-нибудь кретина сидящего на «ангельской пыли», который воображает, что он супермен. Тебе не нужно уметь хорошо целиться, просто наведи его и нажми на курок, и разброс дроби сделает все как надо. — Она положила дробовик на бежевую ткань покрывала. Из глубины стенного шкафа Альма вытащила тяжелую зловещую винтовку с оптическим прицелом и большим магазином.

— «Геклер и Кох ГК-91», штурмовая винтовка, — сказала она. — Теперь ее нельзя купить в Калифорнии так просто. — Она положила винтовку на кровать рядом с дробовиком. Затем открыла тумбочку ночного столика и вытянула оттуда громадный пистолет. — «Браунинг» девятимиллиметровый, полуавтоматический. Есть еще один в другой тумбочке.

Хитер произнесла:

— Боже мой, да у тебя здесь целый арсенал!

— Просто разные стволы для разных целей.

Альма Брайсон была ростом метр семьдесят, но ни в коем случае не амазонкой. Она была привлекательной, гибкой, с нежными чертами, лебединой шеей и запястьями почти такими же тонкими, как у десятилетней девочки. Ее худые, изящные руки казались просто неспособными управляться с некоторыми видами тяжелого вооружения, которым она обладала, но, было видно, что она мастерски обращается с любым из них.

Поднявшись со скамеечки, Хитер заметила:

— Я могу понять — иметь ручное оружие для самозащиты, может быть, даже такой дробовик. Но штурмовая винтовка?

Поглядев на «Геклер-Кох», Альма сказала:

— Как раз то, что нужно, чтобы попасть с трех выстрелов со ста метров в сантиметровый кружок. Стреляет патронами NATO 7.62, и настолько мощно, что может пробить дерево, кирпичную стену, даже машину и все-таки достать того парня, который прячется с другой стороны. Очень надежна. Можешь стрелять сотни раз, пока не накалится так, что не прикоснешься, и все-таки она будет вполне пригодна, когда остынет. Я думаю, тебе стоит приобрести такую, Хитер. Ты должна быть готова.

У Хитер было чувство, что она устремилась за белым кроликом в колодец и попала в странный, темный мир.

— Готова к чему?

Нежное лицо Альмы окаменело, а голос стал напряженным от гнева:

— Лютер предвидел, что так может случиться, еще год назад. Говорил, что политики сносят по кирпичику цивилизацию, которую строили тысячелетиями, а сами ничего взамен не возводят.

— Довольно верно, но…

— Он говорил, что полицейские должны бы были держаться все вместе, когда начался кризис, но к тому времени полицейских обвиняли во многом и так часто изображали злодеями, что никто не уважал их настолько, чтобы позволить им держаться вместе. Так что, теперь каждый за себя.

Для Альмы ярость была укрытием от горя. — Она могла сдержать слезы только гневом.

Хотя Хитер забеспокоилась, что метод совладания со своими чувствами у подруги не такой уж здоровый, но не смогла придумать ничего взамен. Сочувствие здесь не подходило. Альма и Лютер были женаты шестнадцать лет и все время посвящали друг другу. Так как они не могли иметь детей, то были очень близки. Хитер могла только представить боль Альмы. Этот мир тяжел. Настоящую любовь, истинную и глубокую, было нелегко отыскать даже однажды. Почти невозможно найти ее во второй раз. Альма должна испытывать чувство, что лучшее время ее жизни прошло, хотя ей было только тридцать восемь. Она нуждалась в большем, чем слова, в большем, чем просто плечо на  котором можно поплакать. Ей нужен был образ того, на кого можно выплеснуть ярость, — образ бандита или политика.

Может быть, ее гнев и не был нездоровым — в конце концов, если бы достаточно много людей разозлилось хорошенько еще хотя бы десять лет назад, страна не оказалась бы сейчас в таком гибельном положении.

— У тебя есть оружие? — спросила Альма.

— Да.

— Какое?

— Пистолет.

— Ты знаешь, как им пользоваться?

— Да.

— Тебе нужно что-то еще, кроме пистолета.

— Я чувствую себя неловко с оружием, Альма.

— Сейчас это по телевизору, завтра будет во всех газетах — то, что случилось на станции Аркадяна. Скоро люди, которые не любят полицейских и их жен, узнают, что ты и Тоби одни. Некоторые суки-репортеры, может быть, напечатают твой адрес. Ты должна быть готова ко всему в эти дни, ко всему.

Паранойя Альмы, которая началась так неожиданно и которая казалась такой не подходящей к ее облику, вызвала у Хитер неприятный холод внутри. Вздрогнув от леденящего блеска в глазах подруги, она подумала: а так ли уж неразумна оценка ситуации, данная Альмой, как кажется? И подумав так, представив предсказываемые Альмой события, Хитер почувствовала дикий ужас.

— Ты должна приготовиться к худшему, — сказала Альма Брайсон, поднимая дробовик и вертя его в руках. — Это не только твоя жизнь на карте. У тебя есть Тоби, о котором ты тоже должна думать.

Это говорила ей стройная и красивая чернокожая, ценительница джаза и оперы, любительница музеев, образованная и утонченная, горячая и самая любящая женщина, какую только встречала Хитер. Способная улыбкой очаровать даже зверей и с таким музыкальным смехом, что ангелы могли позавидовать. Она стояла, держа в руках дробовик, который выглядел абсурдно огромным и злым в руках человека столь милого и нежного, но охваченного яростью, потому что единственной альтернативой ярости была суицидальная депрессия. Альма была похожа на фигуру с афиши, призывающую к революции: не живой человек, а чудовищно романтизированный символ. У Хитер возникло беспокойное чувство, что она видит не просто взволнованную женщину, борющуюся за то, чтобы подавить приступ горькой тоски и лишающей сил безнадежности, но мрачное будущее всего их беспокойного общества, видит предвестника все сметающей бури.

— Лютер прав. Сносят по кирпичику, — повторила Альма торжественно, — но ничего не возводят взамен.

Двадцать девять ночей прошли безо всяких событий. Тишина Монтаны нарушалась время от времени порывами ветра, криками сов, вылетевших на охоту, да жалобным воем лесных волков вдали. Постепенно к Эдуардо Фернандесу вернулась его обычная уверенность, и он прекратил с тихим ужасом ожидать каждый вечер наступления сумерек.

Он мог бы успокоиться и быстрее, если бы был больше занят какой-нибудь работой. Суровая погода мешала ему проводить наружные работы по поддержанию ранчо в нормальном состоянии. А внутри, с электрическим отоплением и большой поленницей дров для камина, ему ничего не оставалось делать в течение всех зимних месяцев, кроме как сидеть и ждать весны.

С тех пор как он получил ранчо во владение, оно перестало быть таковым по сути. Тридцать четыре года назад его и Маргариту нанял Стенли Квотермесс — богатый продюсер, влюбившийся в Монтану и пожелавший заиметь здесь второй дом. Ни скот, ни зерно не выращивались здесь для продажи — ранчо стало исключительно логовом для уединения.

Квотермесс любил лошадей, и поэтому возвел уютную, утепленную конюшню с десятью стойлами в ста метрах к югу от дома. Он проводил на ранчо около двух месяцев в году, приезжая на одну-две недели, и обязанностью Эдуардо было в отсутствие продюсера следить за тем, чтобы кони получали первоклассный уход и поддерживались в спортивной форме. Содержать животных и имение в хорошем состоянии было основной заботой Эдуардо. Маргарита хлопотала по дому.

Еще восемь лет назад Эдуардо и Маргарита жили в удобном одноэтажном флигеле управляющего с двумя спальнями. Это строение, сложенное из камней собранных с полей, находилось в восьмидесяти — девяноста метрах, строго на запад от главного дома на опушке леса, сосны укрывали его почти со всех сторон. Томми, их единственный ребенок, рос здесь до тех пор, пока городская жизнь не приманила его так фатально, когда ему исполнилось восемнадцать.

Когда Стенли Квотермесс погиб в аварии личного самолета, Эдуардо и Маргарита с удивлением узнали, что ранчо перешло к ним вместе с суммой, вполне достаточной, чтобы позволить больше нигде не работать. Продюсер заботился о своих четырех экс-женах, пока был жив, не имел детей ни в одном из браков, поэтому он использовал большую часть состояния на то, чтобы щедро обеспечить своих работников.

Они продали лошадей, заперли флигель и переехали в главный дом викторианского стиля, с фронтонами, декоративными ставнями, зубчатыми карнизами и широкими верандами. Было странно ощущать себя состоятельными людьми со своим имением, но невзирая на всю необычайность нового положения, оно горячо приветствовалось — и, может быть, особенно жарко именно в силу его позднего возникновения.

Теперь Эдуардо был стариком-вдовцом с большими деньгами, но ощутимым недостатком работы, для того чтобы чем-то занять себя. И с чрезмерным количеством странных мыслей, приходивших в голову. Светящиеся деревья…

Три раза за март он выезжал на своем джипе «Чероки» в Иглз Руст, ближайший городок. Он ел в «Ресторане Джаспера» потому, что любил тамошний стейк по-салисбургски, жаренную по-домашнему картошку и капустный салат с перцем. Приобретал журналы и кое-какие книги в бумажных обложках в магазинчике «Горные Долины» и закупал всякую снедь в единственном супермаркете. Его ранчо было всего в двадцать шести километрах от Иглз Руст, так что он мог наведываться туда и каждый день, если бы захотел, но три раза в месяц вполне достаточно. Городок был маленький, три-четыре тысячи душ населения, тем не менее, даже при таких масштабах, он являлся слишком значительной частью современного мира, с точки зрения человека, привыкшего к уединению.

Каждый раз, когда он отправлялся на закупки, то давал себе слово заехать в участок окружного шерифа и сообщить о загадочном шуме и странном свечении в лесу. Но останавливало то, что помощник шерифа примет его за обезумевшего старца и не сделает ничего путного, разве что заполнит рапорт и положит его в папку с пометкой «ЧОКНУТЫЕ».

В третью неделю марта весна официально началась — и на следующий же день буря навалила двадцать сантиметров снега. Зима не быстро ослабляла свою хватку на восточных склонах Скалистых Гор.

Эдуардо совершал ежедневные прогулки, как было заведено всю его жизнь, но теперь гулял только по автомобильной дороге, которую сам же расчищал после каждого снегопада, или бродил по полям к югу от дома и конюшни. Он избегал леса и того что к востоку от дома, и того что находился к северу, и даже чащоб на западе.

Его трусость раздражала его, и не в последнюю очередь потому, что ее причины были непонятны. Он всегда был сторонником разума и логики, всегда говорил, что в мире слишком мало того и другого. Относился насмешливо к тем, кто поступал руководствуясь больше эмоциями, чем разумом. Но теперь рассудок отказывал ему в поддержке, и никакая логика не могла пересилить инстинктивного чувства опасности, которое вынуждало его избегать деревьев и постоянных сумерек, царивших под их ветвями.

К концу марта Эдуардо начал думать, что тот феномен был единичным случаем без заметных последствий. Редкое, весьма занятное, но вполне объяснимое как-то, естественно явление. Может быть, какое-то электромагнитное колебание. И угрожает оно ему не больше, чем летняя гроза.

Первого апреля он разрядил обе винтовки и оба дробовика. Почистил их и уложил обратно в стенной шкаф своего кабинета.

Но тем не менее, все еще ощущая некоторое беспокойство, расставаться с последним оружием — пистолетом двадцать второго калибра — ему не хотелось, и он оставил его на прикроватной тумбочке. Никакой особенно страшной убойной силы у пистолета не было, но, заряженный патронами с полым наконечником [22], он все же мог причинить существенный вред.

Темной ночью четвертого апреля Эдуардо был вновь разбужен низкой пульсацией, которая разрасталась и исчезала, потом снова разрасталась и исчезала. Как и в начале марта, этот пульсирующий звук сопровождался внушающей ужас вибрацией.

Старик сел прямо в кровати и сощурился на окно. Три года со смерти Маргариты он проводил ночи не в главной спальне дома, которую они занимали с Маргаритой, а устраивался в одной из двух задних спаленок. Следовательно, окно выходило на запад и было обращено прямо в противоположную сторону от восточного леса, где он видел странный свет. Ночное небо за окном было густо-темного цвета.

Лампа на ночном столике включалась, если дернуть за шнурок. Как раз перед тем, как включить ее, он ощутил, будто нечто находится вместе с ним в комнате, нечто, чего ему лучше не видеть. Он заколебался, пальцы крепко вцепились в металлические бусинки шнурка.

Эдуардо пристально вглядывался в темноту, сердце стучало, как будто он проснулся не от кошмара в реальном мире, а в самом кошмаре, густо набитом разными монстрами. Наконец он решился — дернул за шнур и при свете лампы увидел, что в комнате он один.

Схватив наручные часы со столика, посмотрел, сколько времени. Девятнадцать минут второго.

Он отбросил одеяло и встал с кровати. Он был в своем длинном нижнем белье. Синие джинсы и фланелевая рубашка находились близко, на спинке кресла, рядом с которым стояла пара ботинок. Носки уже были надеты, так как по ночам ноги часто мерзли, если он укладывался спать без них.

Звук был громче, чем месяц назад, и пробивался сквозь дом с заметно большей силой. В марте Эдуардо ощущал давление на фоне ритмического биения — оно, как и звук, увеличивалось сериями волн. Теперь давление страшно возросло. Он не просто чувствовал его, а ощущал всем телом, — похоже на невидимый прилив холодного моря, проходящий сквозь него самого.

К тому времени, как он поспешно оделся и схватил заряженный пистолет с ночного столика, шнурок лампы бешено раскачался и начал со звяканьем биться о полированный латунный корпус лампы. Оконные стекла вибрировали. Картины перекашиваясь тряслись на стенах.

Он рванулся вниз, в холл, где уже не нужно было включать свет. — Стекло овального окна над парадной дверью блестело отражением таинственного свечения снаружи. Свечение было гораздо мощнее, чем в прошлом месяце. Дымчатое сияние всех цветов спектра, и яркие голубые, зеленые, желтые и красные тени преломленного света бродили по потолку и стенам, так что казалось, будто бы он попал в церковь с богатыми витражами.

В темной гостиной слева от него, куда не проникал свет снаружи, так как жалюзи были опущены, коллекция хрустальных пресс-папье и других безделушек, скакала и звенела о столики, на которых они стояли, и друг о друга. Фарфоровые статуэтки дрожали на стеклянных полках в шкафу.

Справа, в кабинете, заставленном полками книг, мраморно-медный письменный набор прыгал по стопке бумаги, выдвижной ящик с карандашами выдвигался и прятался обратно в стол в такт волнам давления, а вертящийся стул у стола качался так, что его колеса скрипели.

Когда Эдуардо открыл парадную дверь, большая часть дымчатого сияния  всех цветов спектра пропала, как будто канула в другое измерение, и осталась лишь на стене холла справа в виде  дрожащей мозаики.

Лес светился точно в том месте, где это происходило в прошлом месяце. Янтарное сияние исходило от той же самой группы тесно сбившихся деревьев и от земли под ними, как будто иглы и шишки, кора и грязь, камни и снег стали  элементами лампы накаливания, сияя ясно и ровно. На этот раз свет был более ослепительным, чем тогда, точно так же и звук был громче, а волны давления — мощнее.

Эдуардо обнаружил, что стоит на ступеньках крыльца, но не смог вспомнить, как покинул дом и оказался здесь. Оглянулся и увидел, что он даже закрыл за собой входную дверь.

Мучительные волны звука пробивались сквозь ночь в ритме, быть может, тридцать раз в минуту, но его сердце билось в шесть раз чаще. Ему захотелось развернуться и убежать обратно в дом.

Он поглядел вниз на пистолет в своей руке. И пожалел, что рядом с кроватью не было заряженного дробовика.

Когда он поднял голову, отведя взгляд от пистолета, то вздрогнул, увидев, что лес ближе придвинулся к нему. Светящиеся деревья угрожающе выросли.

Затем, бросив взгляд назад и увидев дом в десяти-двенадцати метрах сзади, осознал, что это он сам переместился сюда, сам того не сознавая, а не лес приблизился. — Его следы отчетливо виднелись на снегу. «Нет», — сказал он дрожащим голосом

Нарастающий звук был похож на прибой с отливом, который неумолимо утягивал его от безопасного берега. Электрическое завывание песней сирены проникало в него, говорило с ним на уровне столь глубоком, что он, казалось, воспринимал сообщение, не слыша слова, — музыка в крови, влекущая его к холодному огню в лесу.

Мысли становились все туманней.

Он поглядел вверх на усеянное звездами небо, пытаясь прояснить свой рассудок. Изящная филигрань облаков посреди черного свода блестела под серебристым сиянием Луны в первой четверти.

Старик закрыл глаза. Нашел в себе силы сопротивляться тянущей силе звука отлива.

Но когда открыл их, то обнаружил, что его сопротивление было воображаемым. Он был еще ближе к деревьям, чем раньше, всего в десяти метрах от опушки леса. Так близко, что приходилось щуриться от слепящей яркости веток, стволов и земли под соснами.

Угрюмый янтарный свет теперь был пронизан красным — как будто ниточки крови в желтке яйца.

Эдуардо был напуган: страх, давно перешедший в полнейший ужас. Он боролся со слабостью во внутренностях и мочевом пузыре, трясясь так яростно, что не удивился бы, услышав, как его кости стучат друг о друга, — но его сердце резко замедлилось и теперь соответствовало постоянному биению в тридцать раз за минуту, ритму того звука, который, казалось, шел от сияющей области.

Но ведь он не смог бы стоять на ногах, будь его пульс таким редким, если бы кровь подавалась в мозг столь медленно и помалу. Он давно бы потерял сознание. Значит и его собственному восприятию нельзя доверять. Может быть, наоборот, биение звука участилось в соответствии с ритмом его сердца.

Занятно, но он больше не чувствовал морозного воздуха. Хотя загадочное излучение не сопровождалось теплом, оно не было ни горячим, ни холодным.

Он не ощущал земли под ногами. Не испытывал силы гравитации, собственного веса или усталости мышц. Энергия извне затопляла его.

Зимние запахи больше не воспринимались. Пропал слабый, бодрящий, похожий на озоновый аромат снега. Исчезло легкое благоухание соснового леса, который поднимался прямо перед ним. Куда-то делась кислая вонь его собственного заледеневшего пота.

Никакого вкуса на языке. Это было самым странным. Он никогда раньше не осознавал, что всегда ощущал бесконечные и понемногу меняющиеся серии различных привкусов во рту, даже когда ничего не ел. Теперь же — пустота. Ни сладко, ни кисло. Ни солено, ни горько. Даже не безвкусие. Нечто за безвкусием. Ничто. Пустота. Он подвигал языком во рту, ощутил, как его заполнила слюна, но вкуса не было.

Вся его сила чувственного восприятия, казалось, сфокусировалась единственно на призрачном свете, шедшем от чего-то в деревьях, и на мучающем, настойчивом звуке. Он больше не чувствовал, как пульсирующий бас холодными волнами омывает его тело, похоже, что звук исходил теперь из него самого, вырывался из него так же, как из деревьев.

Вот он уже на опушке леса, на участке земли, светящейся, как расплавленная лава. Внутри феномена. Поглядев вниз, он увидел, что его ноги как будто стоят на листе стекла, под которым пенится океан огня. Океан, чья глубина сравнима с расстоянием до звезд. Мысль о размерах этой бездны вызвала у него панический вопль, хотя никакого, даже самого тихого шепота не вырвалось изо рта.

Со страхом и неохотой, но все еще с долей любопытства, Эдуардо оглядел всего себя с и увидел, что янтарный свет исходит и от него, и пронизан красными вспышками. Он казался человеком из другого мира, полным чужой энергией или святым духом индейцев, который явился с высоких гор на поиски древнего народа, когда-то царившего над обширной монтанской пустыней, но давно уже исчезнувшего: черноногих, кроу, сиу, ассинибойнов, чейеннов.

Он поднял левую руку, чтобы осмотреть ее более внимательно. Кожа стала прозрачной, плоть лучистой. Сначала он мог видеть кости руки и кисти, четкие серо-красные формы внутри расплавленной янтарной ткани, из которой теперь состояло его тело. Но пока смотрел, и кости сделались такими же прозрачными, и он целиком стал человеком из стекла, больше никакой материи в нем не было вовсе, он превратился в окно, через которое можно было видеть неземной огонь, и земля под ним была окном, и камни, и деревья.

Трещащие волны звука и волы пульсации рвались из потоков огня теперь еще более настойчиво. Как и в ту мартовскую ночь, у него было сверхъестественное ощущение: будто что-то бьется в неких границах, пытается пройти сквозь барьер, вырваться из тюрьмы.

Нечто пыталось открыть дверь.

Он стоял у этой самой двери.

На пороге.

Его охватила странная убежденность, что если дверь откроется, пока он стоит рядом, то он немедленно распадется на разобщенные атомы, как будто его никогда и не существовало. Сам станет дверью. Неизвестный гость пройдет через него, из огня и через него.

Боже, помоги мне, взмолился он, хотя никогда не искал в религии никакой опоры.

Он попытался шелохнуться.

Парализован.

Внутри его поднятой руки, внутри всего его тела, внутри деревьев и камней, и земли огонь становился все менее янтарным, но все более красным, горячим, целиком красным, алым, кипящим. Потом резко сделался мраморным с бело-синими прожилками, словно соперничая с блеском в самом сердце какой-нибудь гаснущей звезды. Зловещая пульсация давления росла, разрывалась, росла и разрывалась, как от толчков колоссальных поршней, звеня и громыхая. Это ход поршней вечных двигателей, которые вертели саму Вселенную, — все сильнее и сильнее. Давление возрастало, его стеклянное тело дрожало, хрупкое, как хрусталь. Давило со всех сторон, требуя, стуча молотом, огонь и гром, огонь и гром, огонь и гром…

Чернота.

Тишина.

Холод.

Придя в сознание, Эдуардо увидел, что лежит на опушке, под сиянием луны в первой четверти. Над ним стояли на страже деревья, темные и спокойные.

Он снова владел всеми своими чувствами. Ощутил запах озоновой бодрости снега, густой аромат сосновой хвои, своего собственного пота — и мочи, видимо он потерял контроль над своим мочевым пузырем. Вкус во рту был неприятный, но знакомый — кровь. От ужаса или в падении он, должно быть, прокусил язык.

Очевидно, дверь в другую вселенную не открылась.

Той же ночью Эдуардо вынул оружие из шкафа и снова зарядил. Разложил его по всему дому так, что одно или другое всегда оказывалось под рукой.

На следующее утро, четвертого апреля, он поехал в Иглз Руст, но не зашел в участок шерифа. У него все еще не было доказательств своей истории.

Вместо этого он заехал в «Электроприборы Кастера». Магазин размещался в здании из желтого кирпича, выстроенное когда-то в двадцатые годы, и новейшие образцы супертехники в его витринах казались таким же анахронизмом, как выглядели бы теннисные туфли в музее в разделе «Неандертальцы». Эдуардо купил видеокассетный магнитофон, видеокамеру и полдюжины чистых кассет.

Продавец был длинноволосый юнец, похожий на Моцарта [23], в ботинках, джинсах, ковбойской рубахе с декоративной строчкой и с узким веревочным галстуком на бирюзовой булавке. Он долго разглагольствовал о множестве достоинств предлагаемого снаряжения, так часто пользуясь особым жаргоном, что, казалось, говорил на иностранном языке.

Эдуардо был просто нужен аппарат, с помощью которого можно снимать и просматривать запись. Ничего больше. Его не волновало, что он сможет видеть одну пленку, пока прокручивается другая, или что все прочие дьявольские приспособления способны сготовить ему обед, застелить постель и даже сделать педикюр.

На ранчо уже давно можно было принимать множество каналов, потому что незадолго до своей смерти мистер Квотермесс установил спутниковую антенну за конюшней. Эдуардо редко смотрел программы, может быть, три или четыре раза в год, но знал, что телевизор работает.

Из магазина электроприборов он отправился в библиотеку. Выписал целую стопку романов Роберта Хайнлайна и Артура Кларка, плюс коллекцию новелл Г.П.Лавкрафта, Элджернона Блэквуда и М.Р.Джеймса.[24]

Он больше не чувствовал себя дураком, когда выбирал мрачные томики чепухи, содержащие в себе «непридуманные» рассказы о Снежном Человеке, Лохнесском чудовище, пропавшей Атлантиде, Бермудском треугольнике или «правдивые» истории о фальшивой смерти Элвиса Пресли и его операции по смене пола. Был в полной уверенности, что библиотекарша похихикает над ним или, по крайней мере, одарит его какой-нибудь жалостливой и покровительственной улыбкой, но она не позволила себе никаких фривольностей, ничего, что можно было понять как оценку его литературного вкуса.

Отоварившись хорошенько в супермаркете, Эдуардо вернулся на ранчо и распаковал приобретения.

Ему потребовалось целых два дня и бо́льшее количество пива, чем он обычно себе позволял, на то, чтобы постичь, как работает вся видеоаппаратура. Проклятое оборудование имело больше кнопок, переключателей и датчиков, чем панель управления авиалайнера, и иногда ему казалось, что производители выпускали все эти устройства не ради какой-то конкретной цели, а из одной любви к сложностям и загадкам. Инструкции были как будто написаны людьми, для которых английский — второй язык, что вполне могло оказаться правдой, так как и видеомагнитофон, и видеокамера были сработаны японцами.

— Или я становлюсь слабоумным, — ворчал он во время очередного приступа отчаяния, — или мир уже летит в тартарары, как в баскетбольную корзину. А может быть, и то, и другое.

Теплая погода наступила несколько раньше, чем обычно. Апрель на этой широте и высоте часто был вполне зимним месяцем, но в этот год дневная температура уже пару раз поднялась аж до пяти по Цельсию. Скопившийся за сезон снег таял, журчащие ручьи наполняли каждую лощину и разбегались по всем склонам.

Ночами все оставалось спокойно.

Эдуардо прочел большую часть книжек, которые взял в библиотеке. Блэквуд и особенно Джеймс писали в том стиле, который был тяжелым по атмосфере и легковесным по содержанию — слишком манерно на его вкус. Они поставляли читателям истории о привидениях и Эдуардо долго испытывал сложности, связанные с необходимостью убрать куда-то свое неверие и включиться в их сказки.

Он посчитал, что если ад существует, то неизвестное существо, пытавшееся открыть дверь в структуре ночи, было про́клятой душой или демоном, пробивавшим дорогу наверх из подземного огненного царства. Но был один скользкий момент: он не верил в ад, по крайней мере, в то карнавально-цветистое царство зла, каким его изображают в дешевых фильмах и книгах.

К своему удивлению, Фернандес обнаружил, что Хайнлайн и Кларк оказались занятными и даже наводили на некоторые размышления. Он предпочитал брутальность первого гуманизму, иногда наивному, второго, но оба представляли для него какой-то интерес и ценность.

Он точно не знал на что надеется, может надеется найти в этих книгах подсказку, которая поможет ему разделаться с феноменом в лесу? Или где-то в глубине его мозга таилось нелепое ожидание, что один из этих писателей уже выпустил историю о старике, который живет в очень уединенном месте и входит в соприкосновение с чем-то не от мира сего? Если так, то он, значит, весьма не далек от той грани, за которой встречаешь самого себя идущего навстречу.

Как бы то ни было, ему казалось, что существо, чье присутствие он ощущал за призрачным огнем и пульсирующим звуком, было происхождения скорее неземного, чем адского. Вселенная состояла из неисчислимого множества звезд. На бессчетном множестве планет, кружащихся вокруг них, могли создаться условия для возникновения жизни. Это научный факт, а не литературная выдумка.

Или, может быть, все это он только вообразил? Благодаря сужению и закупорке тех артерий, которые снабжают кровью мозг. Наведенная галлюцинация. Болезнь Альцгеймера. Ему было легче поверить в это объяснение, чем в демонов или инопланетян.

Видеокамеру Эдуардо купил больше для того, чтобы разделаться с сомнениями в, самом себе, чем собрать свидетельства для полиции. Если феномен проявится на пленке, значит, он вовсе не рехнулся и, в конце концов, вполне способен продолжать жить в одиночестве. До тех пор, пока нечто не убьет его, открыв адскую дверь.

Пятнадцатого апреля он отправился в Иглз Руст, чтобы купить свежего молока и других продуктов а также плеер «Сони» с качественными наушниками.

В магазине Кастера был неплохой выбор аудиокассет и компакт-дисков. Эдуардо попросил у двойника Моцарта самую громкую музыку, которую слушают тинейджеры.

— Подарок внуку? — спросил продавец.

Было легче подтвердить это, чем все объяснять.

— Именно так.

— Хэви-метал?

Эдуардо не имел ни малейшего понятия, о чем ему говорят.

— Вот новая группа, которая становится действительно популярной, — предложил продавец, доставая диск из ящика, — они себя называют «Сердце Червяка».

Вернувшись на ранчо и выложив все продукты, Эдуардо сел за кухонный стол, чтобы прослушать приобретение. Зарядил плеер батарейками, всунул диск, надел наушники и нажал на кнопку. Взрыв звука почти разорвал его барабанные перепонки и он поспешно понизил громкость.

Просидел с наушниками минуту или около того, почти убежденный, что купил бракованный диск. Но судя по чистоте звука, он слышал именно то, что «Сердце Червяка» намеревались записать. Послушал еще минуту или две, ожидая, когда же какофония станет музыкой, прежде чем понял, что это, очевидно, и было музыкой в ее современном определении.

Эдуардо почувствовал себя старым.

Вспомнил, как еще совсем молодым обнимался с Маргаритой под музыку Бенни Гудмена, Фрэнка Синатры, Томми Дорси. А нынешние молодые еще ухаживают? А знают ли, что это слово означает? Они обнимаются? Ласкают друг друга? Или парни сразу раздеваются сами и стаскивают одежду с подружки?

То, что громыхало в наушниках, определенно нельзя было назвать музыкой-фоном для любовных занятий. По его мнению, такая музыка вполне подходила в качестве аккомпанемента жуткому убийству: для создания должного настроения или просто для того, чтобы заглушить утомительные вопли жертвы.

Он почувствовал себя просто статуэткой из антикварного магазина.

Помимо того, что он не мог слышать музыку в этой «музыке», он не понимал, почему группа должна обзывать себя «Сердце Червяка». Группы должны носить такие имена, как «Четыре Новичка», «Сестры Эндрюс», «Братья Миллз». Можно принять даже такие названия, как «Четыре Макушки» или «Джеймс Браун» или «Знаменитые Страсти». Ему нравился «Джеймс Браун». Но «Сердце Червяка»? Это вызывало отвратительные образы.

Нет, он не был крутым и не пытался им быть. Они, возможно, уже даже не знают слова «хиппи». Правда, в этом Эдуардо сомневался — просто он не имеет ни малейшего понятия, что слово «хиппи» означает сейчас.

Он послушал «музыку» еще с минуту, затем выключил магнитофон и снял наушники.

«Сердце Червяка» как раз то, что нужно.

В последний апрельский день зимнее покрывало стаяло совершенно, за исключением больших сугробов, которые большую часть дня находились в тени, хотя даже и они неуклонно уменьшались. Почва была влажная, но больше не грязная. Мертвая коричневая трава, придавленная и спутанная весом исчезнувшего снега, покрывала холмы и поля, однако не позднее, чем через неделю, ковер нежных зеленых побегов украсит каждый уголок ныне угрюмой земли.

Ежедневная прогулка Эдуардо сегодня была  мимо конюшни на юг в поля. День солнечный, в одиннадцать утра температура достигала десяти градусов по Цельсию, и армада высоких облаков отступала на север. Он надел брюки цвета хаки и фланелевую рубашку и так согрелся быстрой ходьбой, что закатал рукава. На обратном пути посетил три могилы, которые располагались к западу от конюшни.

До недавнего времени штат Монтана весьма либерально относился к фамильным кладбищам в частных владениях. Вскоре после приобретения ранчо Стенли Квотермесс решил, что он должен провести вечность именно здесь, и добыл разрешение на целых двенадцать мест захоронения.

Кладбище располагалось на небольшом холме. Священная земля была обнесена низкой стеночкой из полевого камня высотой всего тридцать сантиметров, вход украшали пара колонн, которые были чуть выше метра. — Квотермесс не пожелал загораживать панораму долины и гор, как будто думал, что его душа будет сидеть на его могиле и любоваться открывающимся зрелищем, как призрак из старого развеселого фильма «Топпер» [25].

Только три гранитных надгробия занимали место, предназначенное для двенадцати могил. Квотермесс. Томми. Маргарита.

Согласно воле продюсера, надпись на первом памятнике гласила:

И дальше даты рождения и смерти. Ему было шестьдесят шесть, когда случилась авиакатастрофа. Однако будь ему даже пять сотен, он все равно бы счел, что жизненный срок несправедливо урезали, ибо был из тех людей, которые пользуются жизнью с великой энергией и страстью.

Надгробия Томми и Маргариты не содержали юмористических эпитафий, просто — «любимый сын» и «любимая жена». Эдуардо скучал по ним.

Сильнейшим ударом была смерть сына, который был убит, при исполнении служебных обязанностей чуть больше года назад, в возрасте тридцати двух лет. Ужасно, когда человек переживает своего ребенка.

Эдуардо хотел, чтобы они были с ним снова. Это было очень частым желанием, и понимание того факта, что оно никогда не сбудется, обычно приводило его в депрессивное настроение, от которого потом весьма трудно было избавиться. Но были и хорошие случаи, когда он страстно желая увидеть сына и жену, погружался в ностальгический туман, переживая заново самые приятные дни их прошедшей жизни, и не впадал при этом в депрессию.

На этот раз, однако, знакомое желание увидеть родных не успело окончательно оформиться в его голове, — его необъяснимо охватил ужас. Холодный ветер, казалось, просвистел снизу в верх по всему позвоночнику, как будто тот был пустой трубой.

Обернувшись, он был готов встретиться глазами с кем-то, кто стоит у него за спиной. Но за спиной никого не было.

Небо стало полностью голубым, последние облака ускользнули за северный горизонт, и воздух был теплей, чем когда-либо с осени. Но, тем не менее, внутренний холод заставил Эдуардо раскатать рукава, застегнуть манжеты. Когда же он снова посмотрел на надгробия, то воображение внезапно заполнилось неприятными образами Томми и Маргариты, какие они должно быть сейчас в своих гробах: гниющие, изъеденные червями, пустые глазницы, кости. Он непроизвольно задрожал и его охватила абсолютная уверенность, что земля перед гранитными глыбами вот-вот зашевелится и осядет, их руки вынырнут из осыпающейся почвы и начнут яростно отгребать ее в сторону, появятся их лица, их безглазые лица…

Он отшатнулся от могил и отступил на несколько шагов, но не побежал — был слишком стар, чтобы верить в оживающих мертвецов или в призраков.

Прошлогодняя трава и оттаявшая под весенним солнцем земля не шевелились. А через некоторое время он и перестал ожидать, что зашевелятся.

Снова взяв себя в руки, старик прошел между каменными столбиками вон с кладбища. Всю дорогу к дому ему хотелось резко обернуться и поглядеть, что у него за спиной. Но этого он не сделал.

Вошел в дом с черного хода и запер за собой дверь. Обычно он никогда не запирал дверей. Хотя настало время обеда, аппетита не было. Вместо того чтобы готовить еду, он открыл бутылку «Короны». Три бутылки в день — его обычная норма. Бывали дни, когда не пил вовсе, хотя не в последнее время. С недавних пор, забывая про свою норму, он осушал более трех бутылок за день. А в некоторые дни — значительно больше.

Чуть позже полудня, когда Эдуардо сидел в кресле гостиной, пытаясь прочесть Томаса Вулфа [26] и потягивая третью бутылку пива, он вдруг понял, пережитое на кладбище было предупреждением. Предчувствием. Но предчувствием чего?

Апрель миновал, феномен в лесу больше не повторялся, но Эдуардо стал более, а не менее, напряженным. Он обратил внимание на то, что каждое из предыдущих событий происходило, когда луна была в одной и той же фазе — в первой четверти. Лунный цикл может не иметь никакого отношения к этим необычным событиям, но может быть календарем, по которому их можно предвидеть.

Начиная с ночи первого мая, которая уже могла похвастаться кусочком новолуния, он спал полностью одетым. Пистолет в кобуре из мягкой кожи лежал на ночном столике. Рядом был плеер с наушниками и уже вставленным диском «Сердце Червяка». Двенадцатизарядный ремингтоновский дробовик лежал под кроватью, готовый к бою. Оставалось только протянуть к нему руку. Видеокамера была снабжена новыми батареями и чистой кассетой: Эдуардо приготовился действовать быстро.

Он спал урывками, но ночь прошла без инцидентов.

По правде говоря, он не слишком ожидал неприятностей до раннего утра четвертого мая.

Конечно, странный спектакль мог вообще больше не повториться. Он очень надеялся, что не станет его зрителем снова. Но, однако, сердце чувствовало то, чего не мог принять целиком его мозг: значительные события уже начались, они только набирают силу, и он не может избежать участия в них, как осужденный в кандалах не может избежать петли или гильотины.

Его расчеты оказались не совсем верными.

Второго мая он лег спать рано из-за того, что ему не удалось хорошо выспаться предыдущей ночью, и был разбужен после полуночи, в первые минуты третьего мая, всеми этими зловещими и ритмичными пульсациями.

Звук был не громче, чем в прошлый раз, но волна давления, которая сопровождала каждое биение пульсации, была раза в полтора мощнее, чем что-либо, что он переживал до сих пор. Дом сотрясался до основания, кресло-качалка в углу стремительно раскачивалось по дуге взад-вперед, как сверхактивный призрак, который впал в сверхчеловеческую ярость, а одна из картин свалилась со стены и с грохотом обрушилась на пол.

К тому времени, когда Эдуардо включил свет, откинул одеяло и встал с кровати, он обнаружил, что незаметно для себя погрузился в состояние полутранса, схожее с тем, которое захватило его в прошлом месяце. Если он поддастся этому целиком, то опять ослепнет и покинет дом, даже не помня, как сделал первый шаг от кровати.

Он схватил плеер, натянул наушники на голову и нажал кнопку. — Музыка «Сердца Червяка» хлынула в уши.

Было подозрение, что неземной дрожащий звук действует на особой частоте с естественным гипнотическим воздействием. Если так, то месмерические звуки, приводящие в этот транс, нужно блокировать подходящим хаотическим шумом.

Старик повышал громкость воя «Сердца Червяка» до тех пор, пока не перестал слышать низкочастотные звуки, а следовательно и лежащие в их основе электронные колебания перестали на него действовать. Он был уверен, что его барабанным перепонкам грозит опасность лопнуть, однако, вой хэви-металлической группы помог стряхнуть транс, прежде чем он полностью попал под его влияние.

Он все еще чувствовал волны давления, проходящие через него и видел их воздействие на предметы вокруг. Однако, как он и подозревал, только звук сам по себе вызывал в нем реакцию кролика перед удавом, заглушив его, он был в безопасности.

Прикрепив плеер к поясу, чтобы не держать его в руках, Эдуардо пристегнул к бедру кобуру с пистолетом. Потом извлек дробовик из-под кровати, повесил его на ремень через плечо, ухватил видеокамеру и поспешил вниз, наружу.

Ночь была холодной.

Сверкала половина диска луны.

Свет, исходящий от группы деревьев и от земли на опушке леса, был уже кроваво-красным, безо всякой янтарности.

Встав на крыльце, Эдуардо заснял жуткое свечение с расстояния. Он делал различные панорамные кадры, чтобы показать в перспективе и весь ландшафт.

Затем в азарте сбежал по ступенькам и поспешил через коричневую лужайку во дворе в поле. Он боялся, что феномен продлится меньше, чем в прошлом месяце, так как второе происшествие было короче, но интенсивней первого.

Он дважды задерживался посреди луга на несколько секунд, чтобы заснять все с иного расстояния. Настороженно остановившись в десяти метрах от центра сверхъестественного сияния, забеспокоился, а возьмет ли камера что-нибудь или пленка окажется засвеченной из-за невыносимой яркости?

Холодный огонь яростно пылал и было ясно, что вырывается он из какого-то совсем иного места, или времени, или измерения.

Волна давления ударила Эдуардо. Теперь она была гораздо жестче чем штормовой прибой и раскачивала его с такой силой, что ему потребовались большие усилия, чтобы сохранить равновесие.

Снова он ощутил, как нечто пытается освободиться от пут, пробиться, вырваться из границ и родиться, придя уже вполне развитым в этот мир.

Апокалиптический вой «Сердца Червяка» был идеальным аккомпанементом для всей сцены. Грубый, как кувалда, вибрирующий, атональный, гимн животных потребностей, освобождающий человека от всех ограничений. Это была мрачно-ликующая музыка Судного дня.

Низкочастотные звуки, а следовательно и лежащие в их основе электронные колебания, должно быть, возросли в соответствии с яркостью света и повысившейся силой давления волн. Он снова начал их слышать, понял, что его опять что-то манит, и еще повысил громкость «Сердца Червяка».

Сосны Ламберта и желтые сосны, до того спокойные, как деревья на театральной декорации, неожиданно затряслись, хотя ветра не было. Воздух заполнился вертящимися иголками.

Волны давления возросли так внезапно и яростно, что Эдуардо отбросило назад, он споткнулся и упал на задницу, выронив камеру, — съемка прервалась.

Плеер, прикрепленный к поясу, начал биться о левое бедро. Завывания «Сердца Червяка» увенчались пронзительным воплем, который сменил музыку и был так мучителен, как будто в уши кто-то принялся усердно вбивать гвозди.

Закричав от боли, старик сорвал с головы наушники. Плеер задымился. Он оторвал его, бросил на землю, обжигая пальцы о горячий металл.

Метрономное дрожание окружило его, как будто он очутился внутри колотящегося сердца великана.

Сопротивляясь той силе, что влекла его внутрь света, где бы он превратился навсегда в его часть, Эдуардо встал на ноги. Скинул дробовик с плеча.

Слепящий блеск заставлял его щуриться, серии ударных волн сбивали дыхание. Полыхание вечнозеленых веток, дрожь земли, электронный свист, похожий на усиленный визг пилы хирурга отпиливающего ногу, судорожное шевеление всей ночи, — небо и земля пульсировали, — нечто билось, билось, постоянно и безжалостно толкало ткань реальности.

— Вуууш!

Этот новый звук был похож — но гораздо громче — на хлопок открываемой банки с кофе или земляными орешками, законсервированными вакуумным способом: воздух рвется заполнить пустоту. Немедленно после этого одиночного короткого «вуууш» на ночь упал покров молчания, и неземной свет исчез в один миг.

Эдуардо Фернандес отупело стоял под луной, недоверчиво уставившись на совершенную сферу чистой черноты, которая возвышалась перед ним, как шар для Гаргантюа на столе космического бильярда. Она была так безупречно черна, что выделялась на фоне обычной темноты майской ночи рельефно, как вспышка ядерного взрыва на фоне самого солнечного, но привычного дня. Огромная: десять метров в диаметре. Она заполнила пространство, когда-то занятое светящимися соснами и землей.

Корабль.

Сначала Эдуардо некоторое время считал, что видит перед собой именно корабль, в чьем корпусе нет окон, — гладкий, как лужа нефти. И ждал, парализованный ужасом, когда появится рубец света, дверь с треском откроется и выдвинется трап.

Вдруг вместо страха, который уже обволок его мысли, к Эдуардо пришло ясное и внезапное осознание, что он смотрит не на твердый предмет. Лунный свет не отражался от его поверхности — просто уходил внутрь, как будто в колодец или туннель. Если бы не это, он смог бы представить, как выглядят изогнутые стенки этого корабля. Инстинктивно, не нуждаясь даже в прикосновении к этой поверхности, он понял, что у сферы нет веса, нет вообще массы, не возникало даже самого примитивного ощущения, что нечто нависает над ним и грозит обрушиться, которое должно было бы появиться, если бы сфера обладала массой.

Объект не был объемным, — это была не сфера, а круг. Не три измерения, а два.

Дверь.

Открытая.

Темноту за порогом не рассеивал ни блеск, ни самый слабый отсвет. Такая совершенная чернота не могла быть ни естественной, ни созданной человеческими руками, и за то время, что он смотрел на нее, глаза Эдуардо заболели от напряженного поиска измерений и деталей, которых не существовало.

Он захотел убежать. Но вместо этого приблизился к двери.

Его сердце колотилось, а кровяное давление, без сомнения, должно было скоро вылиться в инсульт. Он сжал дробовик с трогательной надеждой на его эффективность, выставив его впереди себя. Так первобытный троглодит, должно быть, совал в опасную сторону свой талисман, покрытый рунами, со вставками из зубов дикого зверя, лоснящийся от жертвенной крови и увенчанный клоком волос злого колдуна.

Однако страх перед дверью — и перед неизвестными царствами и существами — был не таким отупляющим, как страх перед старением и неуверенностью в себе, с которым он жил последнее время. Если есть возможность получить какие-то доказательства этого происшествия, необходимо продолжать исследовать так далеко и так долго, насколько выдержат его нервы. Тогда возможно, он не будет больше просыпаться по утрам с подозрением, что его мозг помутился и доверять ему нельзя.

Осторожно передвигаясь по мертвой и примятой траве луга, утопая ногами в разжиженной весенней почве, он оставался настороже, в ожидании любого изменения внутри круга: уменьшения черноты, появления теней внутри мрака, искры, намека на движение, чего-нибудь, что может сигнализировать о приближении… пришельца. Остановился в метре от этой сбивающей с толку мрачности, слегка вытянув голову вперед — изумленный, как бродяга из сказки, глядевший в самое большое волшебное зеркало, какое только могли вообразить себе братья Гримм, которое ничего не отражало. Оно было заколдовано или что-то в этом роде, но предоставляло замечательную возможность бросить взгляд, при котором дыбом встают волосы, — взгляд прямо в вечность.

Держа дробовик одной рукой, другой он нащупал и поднял с земли камень величиной с лимон. Осторожно бросил его в дверь: был уверен больше чем на пятьдесят процентов, что камешек отлетит от черноты с жестким металлическим лязгом. Было легче поверить, что он видит предмет, чем в то, что заглядывает в бесконечность. Но камень пересек вертикальную плоскость двери и исчез без звука.

Он придвинулся ближе.

В качестве эксперимента он просунул ствол дробовика через порог. Он не растворился во мраке. Вместо этого чернота настолько полностью поглотила переднюю ствола, что казалось, будто кто-то провел высокоскоростной пилой, аккуратно обрезав его.

Эдуардо потянул «Ремингтон» обратно, и снова появилась передняя часть ствола. Казалось, он был цел и невредим. Коснулся стали рукой. — На ощупь все было таким, каким оно и должно быть.

Глубоко вздохнув, точно не зная, храбрец он или безумец, старик поднял дрожащую руку, как бы говоря кому-то «привет», протянул ее вперед, и… ощутил место перехода между этим миром и тем… что бы там ни находилось за дверью! В ладони начало покалывать, а пальцы стали словно ватные. Холод. Ощущение было такое, будто ладонь касается поверхности лужи, — легко не преодолевая поверхностное натяжение.

Он колебался.

— Тебе семьдесят лет, — проворчал он. — Что тебе терять?

С трудом сглотнув, он просунул руку в портал, и она исчезла точно так же, как и дробовик. Ей не встретилось никакого сопротивления, и его запястье теперь кончалось аккуратным обрубком.

— Боже, — сказал он тихо.

Сжал кулак, разжал и снова сжал, но так и не смог определить, повинуется ли ему рука с той стороны барьера. Все чувства заканчивались в том месте, где эта адская чернота пересекала его запястье.

Вытащил руку. — Все мышцы действуют как и прежде, с рукой все в порядке.

Эдуардо поглядел вокруг — глубокая и мирная майская ночь. Лес вставал по бокам этого невозможного круга тьмы. Луг бледно-матовый в сиянии луны. Дом в конце луга. Некоторые окна темны, другие заполнены светом. Пики гор на западе, шапки снега сверкают в послеполуночном небе.

Сцена слишком полна деталями, чтобы снится или быть частью галлюцинации слабоумного старика. В конце концов, он не сумасшедший старый дурак. Старый, да. Дурак, наверное. Но не маразматик. 

Он снова обратил свое внимание на дверь и внезапно задумался, что же она может из себя представлять? Он представил себе длинную трубу из эбонита, совсем не отражающего свет, похожую на нефтепровод, который тянется отсюда по прямой, вися в воздухе,  не повторяя изгиба земной поверхности, через горы, над  тундрой Аляски и уходит в космос: туннель к звездам.

Когда Эдуардо подошел к правому краю десятиметрового пятна и поглядел на него сбоку, то обнаружил нечто совершенно отличное — но не менее странное — от образа трубопровода в своем мозгу. Лес лежал за огромным порталом, неизменный, насколько он это мог определить. Луна светила, и деревья тянулись к ней, словно стремясь как-то ответить на ласку этого серебристого сияния, а где-то вдалеке ухала сова, вылетевшая на охоту. Дверь исчезала, если смотреть на нее сбоку. Ее толщина, если она у нее была, оказалась меньше, чем у нитки или хорошо наточенного лезвия бритвы.

Эдуардо прошел за нее.

Поглядев оттуда, увидел дверь в виде того же самого десятиметрового круга. Отсюда казалось, что круг поглотил не часть леса, а луг и дом за ним. Портал был подобен огромной монете, толщиной с лист бумаги, стоящей на ребре.

Он вернулся, чтобы еще раз взглянуть на портал сбоку: отсюда нельзя было различить даже нить сверхъестественной черноты. Протянул руку, но она наткнулась только на пустой воздух.

Сбоку двери просто не существовало — от этой мысли замутило.

Старик приблизил лицо к невидимому краю этой круглой чертовщины, затем наклонился влево, поглядев на ту часть двери, которую обозначил как «переднюю». И погрузил левую руку в темноту настолько же глубоко, как и раньше.

Он удивился собственной смелости и подумал, что слишком уж быстро поверил в то, что феномен перед ним совсем безвреден, и это после всего того, что случилось. Любопытство, этот старый убийца котов — и не так уж малого числа людей, — поймало его в свои объятия.

Не вынимая левой руки, он выгнулся вправо и поглядел на «заднюю» часть двери. Его пальцы не проходили насквозь.

Он засунул руку глубже, но она все никак не появлялась с другой стороны. Дверь была тоньше бритвенного лезвия, но, куда же исчезла его рука?

Он вытянул руку из «загадки» и снова стал повернувшись лицом к «передней» части портала.

Он задавался вопросом, а что же случится с ним, если он шагнет внутрь обеими ногами, весь, и останется без какой-либо связи с тем миром, который он да сих пор знал. Что обнаружит за дверью? Сможет ли вернуться, если ему не понравится то, что там найдет?

Но дозы любопытства, необходимой, чтобы решиться на подобный риск, у него не нашлось. Эдуардо стоял, размышляя и постепенно все явственней ощущая, что «нечто» надвигается. Прежде чем он смог решить, что же делать, эта чистая эссенция темноты прорвалась, вытекла из двери — океан ночи, который одним глотком вобрал его в свое нутро.

Когда Эдуардо Фернандес пришел в себя, то обнаружил, что лежит животом на прошлогодней примятой траве, голова повернута вправо, а взгляд направлен на длинный луг перед домом.

Заря еще не занялась, но какое-то время явно прошло. Луна уже закатилась, и ночь была тусклой и бесцветной без ее серебристого колдовства.

Старик был глубоко, до самых изначальных своих недр потрясен, был в замешательстве, но затем его разум прояснился — он все вспомнил. Сел и огляделся вокруг. Монета из черноты толщиной с бритвенное лезвие исчезла. Лес стоял там же и такой же, какой всегда. Может быть дверь упала и лежит плашмя на земле, превратившись в бездонный колодец? Добравшись до того места, где находилась дверь, он обнаружил, что нет, — она просто пропала.

Дрожащий и обессиленный, ежась от головной боли, настолько сильной, что, казалось, что сквозь его мозг протянули раскаленную проволоку и теперь ее подергивают, он с трудом встал на ноги. Его качало, как пьяницу, после недельного запоя.

Доковылял до того места, где должна была лежать видеокамера.

Ее там не было.

Поискал вокруг, постепенно расширяя зону поисков, пока, наконец, не убедился, что ищет уже там, куда камера попасть никак не могла. Найти камеры он не смог.

Дробовик исчез точно так же. И отброшенный плеер с наушниками.

С неохотой старик вернулся в дом. Сварил крепкого кофе, почти такого же горького и черного, как эспрессо. С первой чашкой он выпил две таблетки аспирина.

Обычно он пил слабый кофе и ограничивал себя двумя-тремя чашками. Слишком много кофеина может спровоцировать неприятности с простатой. Но этим утром его вообще не волновала простата, даже то, что она может раздуться как баскетбольный мяч. Ему был нужен кофе.

Отстегнул кобуру, с пролежавшим в ней все это время пистолетом, и положил ее на кухонный стол. Затем сел на стул так, чтобы легко можно было схватить оружие снова.

Повторно осмотрел ту руку, которую засовывал в портал, подумав, а вдруг она может внезапно обратиться в прах. А почему нет? Было ли это более невероятным, чем то, что уже произошло?

С первыми лучами солнца Эдуардо пристегнул кобуру и отправился на луг, где снова долго искал камеру, дробовик и плеер.

Исчезли.

Можно обойтись и без дробовика. Это совсем не единственное его оружие.

Плеер уже выполнил свою задачу, больше не нужен. Кроме того, он вспомнил, как изнутри шел дым и как накалился корпус, когда он отстегнул плейер от пояса: наверняка плейер сломался.

Однако было ужасно жаль видеокамеры, так как без нее у него не оставалось свидетельств того, что он видел. Может быть, поэтому ее и забрали.

Снова в доме сварил свежий кофе. Для чего ему, черт возьми, вообще нужна эта простата?

Из кабинета он принес блокнот с листами желтой линованной бумаги и пару шариковых ручек.

Сидя за кухонным столом и потягивая кофе, принялся заполнять страницы своим четким почерком. На первой странице он вывел:

Он попытался передать всю свою необычную историю простыми словами, с минимумом прилагательных и без эмоций, даже избегал рассуждений о природе этого явления или силы, которая сотворила «дверь». По правде говоря, он сомневался, стоит ли называть это дверью, но в конце концов использовал именно этот термин, потому что знал, на каком-то глубинном уровне вне языка и логики, что портал был именно дверью. Если умрет — столкнувшись с этим, он может и погибнуть — прежде чем добудет доказательства того, что эти странные события действительно происходили, то теперь у него была надежда, что на того, кто прочитает его отчет, произведут должное впечатление его холодность, спокойный стиль, и этот неизвестный читатель не станет расценивать отчет как бред слабоумного старика.

Он так увлекся своим писательством, что проработал до полудня, прежде чем оторвался сготовить себе что-нибудь поесть. Из-за того, что завтрак он пропустил, аппетит у него был неплохой. Он отрезал холодной цыплячьей грудки, оставшейся от вчерашнего ужина, и построил пару высоких сэндвичей с сыром, помидорами, листьями салата и горчицей. Сэндвичи с пивом были идеальной едой потому, что их можно было есть, одновременно продолжая составлять отчет.

К сумеркам он закончил свой рассказ. Заканчивалось все так:

Хитер разбудил какой-то звук. Тихий глухой удар, затем непродолжительное царапанье. Откуда раздался звук определить было нельзя. Она села, выпрямившись на кровати, мгновенно насторожившись. Звук не повторялся, все было тихо.

Поглядела на часы. Десять минут третьего ночи.

Несколько месяцев назад она бы приписала свои опасения страхам из незапомнившегося сна, просто перевернулась бы на другой бок и попыталась бы снова заснуть. Но сейчас ситуация изменилась.

Уже несколько недель она спала в тренировочном костюме вместо обычных футболки и трусиков. Даже в пижаме чувствовала себя слишком уязвимой. Тренировочный костюм вполне годился для того, чтобы в нем спать, и плюс к этому она всегда была уже одетой, на тот случай, если какая-нибудь неприятность случится посреди ночи.

Как сейчас.

И вчера вечером она улеглась поверх покрывала. Потому выпутываться из одеял прежде чем встать с постели ей было не нужно.

Несмотря на продолжающуюся тишину, она взяла с тумбочки оружие. Это был сделанный в Германии «Корт.38», — может быть, самый лучший револьвер в мире.

Револьвер был только малой частью всего вооружения, постепенно закупленного по совету Альмы Брайсон. С того дня, когда ранили Джека, она провела много часов в полицейском тире. Поэтому сейчас револьвер казался естественным продолжением ее руки.

Размерами ее арсенал превосходил арсенал Альмы, которому она сама когда-то удивлялась. И теперь уже, ее тревожило, что Альма недостаточно вооружена для защиты от всяких неожиданностей.

Новые законы скоро вступят в действие, и это сделает закупку оружия затруднительной. Ей пришлось взвесить разумность траты большей части их ограниченного дохода на средства защиты, которые могли никогда не потребоваться, но перевесила та мысль, что все ее даже самые жуткие сценарии будущего могут оказаться слишком оптимистичными.

Когда-то она считала подобное настроение проявлением четко выраженной паранойи. Времена изменились. Что когда-то было болезнью, теперь стало трезвым реализмом.

Она не любила думать об этом. Это ее угнетало.

Ночь оставалась, как ей казалось, подозрительно тихой. Она прошла через спальню к двери в холл, ей не нужно было включать свет. За последние месяцы она провела так много ночей беспокойно расхаживая по дому, что теперь могла передвигаться из комнаты в комнату в темноте ловко и тихо, как кошка.

На стене прямо в спальне находилась панель управления сигнализацией, которую она установила через неделю после событий на бензозаправке Аркадяна. Лентой зеленых светящихся букв монитор сообщил ей, что все БЕЗОПАСНО.

Сигнализация проведена во все места, где дом соприкасался с внешним миром, магнитные контакты были установлены на каждой внешней двери и каждом окне, поэтому она могла быть уверена, что звук, разбудивший ее, не был произведен человеком, пробравшимся внутрь помещения. В подобном случае уже зазвучала бы сирена и записанный властный мужской голос произнес бы: ВЫ ВТОРГЛИСЬ В ДОМ, ПОСТАВЛЕННЫЙ НА ЗАЩИТУ. ПОЛИЦИЯ ВЫЗВАНА. УХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО.

Босиком Хит шагнула в темный коридор второго этажа и подошла к комнате Тоби. Каждый вечер она проверяла, открыты ли обе двери, в ее и его комнату, чтобы услышать, если он позовет.

Несколько секунд она простояла около его постели, слушая тихое сопение. Фигура мальчика под одеялом ясно вырисовывалась в слабом свете ночного города, падающем через узкие щели жалюзи окон. Тоби крепко спал и ни в коем случае не мог быть источником того звука, который прервал ее сон.

Хитер вернулась в холл, прокралась к лестнице и спустилась вниз, на первый этаж.

Обошла все окна, проверяя нет ли чего подозрительного снаружи. Тихая улица выглядела такой мирной, будто бы она находилась в маленьком городке Среднего Запада, а не в Лос-Анджелесе. Никто не крался вдоль стен, на лужайке перед домом не было заметно ничего подозрительного.

Хитер начала думать, что подозрительный звук был частью приснившегося ей кошмара.

Она теперь редко хорошо спала, но обычно помнила свои сны. Слишком часто в них были кошмары бензозаправки Аркадяна, хотя она проезжала около этого места только один раз, на следующий день после перестрелки. Сны были спектаклем со звуком, с пулями, кровью и огнем, в котором Джек часто сгорал заживо. Нередко она и Тоби присутствовали при всей пальбе, и одного из них или обоих часто ранили вместе с Джеком, один или оба сгорали. Иногда хорошо стриженный блондин в костюме от Армани вставал на колени рядом с ней, — лежащей, изрешеченной пулями, — прикладывал губы к ее ранам и пил кровь. Убийца мог быть слепым, вообще с безглазыми впадинами, полными мутного пламени. Его улыбка обнажала зубы, острые, как клыки гадюки, и однажды он сказал ей: «Я возьму Тоби с собой в ад — посажу маленького ублюдка на поводок, и он станет моей собакой-поводырем».

Хитер подумала, насколько страшен должен быть тот, сегодняшний сон, который она не могла вспомнить, если поддающиеся воспоминанию кошмары так ужасны?

Обойдя все, она уже решила, что ее воображение перестаралось. Не было никакой опасности, от которой надо срочно уберечь себя и сына. Она больше не держала «Корт» перед собой, а опустила руку, прижав его к ноге, дулом в пол, и ее палец был на скобе а не на спусковом крючке.

 Но тут она заметила кого-то снаружи, — кто-то передвигался вдоль окна столовой. И это снова привело ее в полную боевую готовность. Шторы были открыты, но занавески полностью задернуты. Освещенная уличным фонарем, фигура отбрасывал тень, — образовывалась рябь на мягких складках полупрозрачной ткани. Тень промелькнула быстро, как будто ее отбросила ночная птица в полете, но у Хитер уже не оставалось никаких сомнений, что она принадлежит человеку.

 Хитер поспешила на кухню. Кафельный пол под ее босыми ногами был холодным.

Еще одна панель управления сигнализацией находилась на стене рядом с дверью ведущей в гараж. Она быстро, тычками, набрала код.

Из-за того, что Джек находился в больнице, и неизвестно сколько еще продлится его лечение, а она сама без работы и их финансовое будущее было неясным, Хитер долго колебалась перед тем, как потратиться на дорогую сигнализацию для защиты от грабителей: всегда была убеждена, что подобные системы безопасности уместны в больших особняках в Бель-Эйр и Беверли-Хиллз, а не для семей среднего класса. Затем узнала, что шесть домов из шестнадцати в их квартале уже оборудованы высокотехничной защитой.

Теперь светящиеся зеленые буквы на полосе монитора изменились: с БЕЗОПАСНО на гораздо менее утешительное ГОТОВ К ЗАЩИТЕ.

Можно включить сигнализацию и вызвать полицию. Но если так сделать, подонки снаружи разбегутся. К тому времени как явится патрульная машина, арестовывать будет некого. Она была уверена в том, что знает, что они из себя представляют и что у них на уме, хотя, конкретно, кто это, она не знала. Надо ошеломить их и продержать на мушке до тех пор, пока не прибудет помощь.

Когда она, тихо отодвинув засов, открыла дверь и шагнула в гараж система безопасности предупредила: НЕ ГОТОВ К ЗАЩИТЕ. Хитер уже не контролировала себя.  Да она боялась, но не один страх заставил ее сердце биться сильнее и быстрее. Ярость была тем, что двигало ее вперед, ярость была сильнее страха. Она была разгневана новой попыткой сделать из нее жертву и решила расплатиться со своими мучителями, невзирая на риск.

Бетонный пол гаража был еще холоднее, чем кафель на кухне.

Хитер обошла сзади ближайшую машину. Остановившись между крыльями двух автомобилей, она ждала, напрягая слух.

Свет проходил только через ряд небольших, квадратных 15 на 15 сантиметров окошек, расположенных высоко в  верху двойных дверях гаража. Слабый желтый свет уличного фонаря. Густые тени, казалось, презирали его, отказывались отступить.

Прислушалась. Шепот. Мягкие шаги по дорожке вдоль дома. Затем раздалось знакомое ожидаемое шипение. Так, понятно, — баллончики с краской. Ублюдки!

Она быстро прошла между машин к двери в задней стене гаража. Замок был закрыт изнутри. Открыла его, приняв все меры предосторожности, чтобы это было бесшумно. Затем повернула ручку, осторожно потянула дверь на себя, и шагнула на дорожку за домом.

Майская ночь была нежна. Полная луна большей частью была скрыта облаками.

Она действовала безответственно. Если с ней что-нибудь произойдет, то  Тоби может оказаться в большой опасности. Сильный риск, очень сильный. Она была неуправляема. И знала это. Ничего не поделаешь: сколько можно терпеть, достаточно. Больше нельзя это выносить. Остановиться у нее не было сил!

Справа от нее было крытое заднее крыльцо, перед ним — патио. Дворик освещался пятнами лунного свечения, которое проникало сквозь рваную пелену облаков. Высокие эвкалипты и низкие кусты покрыты крапинками лунного серебра.

Она была на западной стороне дома. Кралась налево по дорожке, к югу.

На углу остановилась и прислушалась. Так как ветра не было, то отчетливо слышалось злобное шипение баллончика — звук, который только увеличивал ее ярость.

Обрывки разговора. Ни слова не разобрать.

Крадущиеся шаги к углу дома, за которым она стояла. Низкий подавлений смех, почти хихиканье. Они так отлично веселятся, так радостно играют!

Определив по звуку быстро приближающихся шагов, что чужак сейчас появится, и вознамерившись напугать его до чертиков, Хитер шагнула вперед. Момент был рассчитан превосходно — они встретились на повороте.

Она была удивлена, обнаружив, что он выше ее: думала, им лет по десять, одиннадцать, двенадцать самое большее.

Хулиган издал слабый возглас «Ах!» от неожиданности.

Напугать их хорошенько было бы легче, будь они помоложе. Но теперь никакого отступления: они довели ее. И затем…

Она столкнулась с ним, отбросила и прижала к увитой плющом бетонной стене, которая обозначала южную границу их собственности. Баллончик с краской вылетел из его руки и, звякнув, ударился о дорожку. Она с размаху ударила его коленом между раздвинутых ног и отвернулась, как только он упал и, хватая ртом воздух, принялся блевать на клумбу, идущую вдоль стены. Даже в темноте было видно, что ему лет шестнадцать или семнадцать, а может и больше. Достаточно, чтобы все понимать.

Шаги второго. Бегущего на нее.

Второй парень спешит на помощь первому. Он летел на нее быстро, не видел оружия, и у нее не было времени останавливать его угрозами.

Шагнула навстречу, вместо того, чтобы отскочить, крутанулась на левой ноге, и пнула его в пах правой. Из-за того, что она двигалась навстречу, а он бежал, удар получился мощный: она достала его лодыжкой и подъемом ноги, а не пальцами.

Он упал на дорожку и откатился к первому парню, захваченный таким же приступом рвоты.

Третий бежал к ним по дорожке, но затормозил в  пяти метрах от Хитер и и начал пятиться назад.

— Стой, где стоишь, — сказала она. — У меня оружие.

Хотя она подняла «Корт», держа его обеими руками, но голоса не повысила, и ее спокойный тон сделал приказ более грозным, чем если бы она прокричала его в ярости, но, возможно, он в темноте револьвер не видел и было видно, что собирается удрать.

— Не вздумай, пристрелю как собаку. — Сказала она почти ласково. И сама была удивлена прозвучавшей в голосе холодной ненавистью. Конечно, она его не застрелит, в этом была уверена. Но звук ее собственного голоса пугал… и заставлял задуматься. — Его плечи опустились. Вся поза изменилась. Он поверил ее угрозе.

Черная радость наполнила Хитер. Около трех месяцев интенсивных занятий тхэквондо и уроков самозащиты для женщин, которые проводили бесплатно для членов семей полицейских по три раза в неделю в гимнастическом зале отдела, оправдали себя. Ее правая нога адски болела, возможно, не меньше, чем пах у парня. И наверняка, придется прихрамывать с неделю, даже если трещины никакой нет, но все же она была очень рада, что схватила трех вандалов, и не жалела что пострадала за свой триумф.

— Подними руки, чтобы я видела, что в них.

Парень поднял руки над головой, в каждой было по баллончику спрея.

—  Брось банки и иди ложись на землю рядом со своими приятелями, — приказала женщина и он сделал все по ее словам.

Луна выплыла из-за облаков, что было похоже на то, как включают прожектора на сцене в четверть силы, после полной темноты. Она могла видеть достаточно хорошо, что всем им лет по шестнадцать-восемнадцать. Они не соответствовали популярному стереотипу шпаны: не были ни черные, ни латиноамериканцы. Белые парни и нельзя сказать, что из бедных семей. На одном  была хорошо скроенная кожаная куртка, на другом — свитер с крупными петлями, изделие явно дорогое, со сложным красивым узором.

Ночную тишину нарушали только жалкие позывы на рвоту и стоны тех двоих, которых она вывела из строя. Все произошло так быстро и без криков, что они даже не разбудили соседей.

Наставив на них револьвер, Хитер спросила:

— Вы приходили сюда раньше?

Двое все еще не могли отвечать, даже если бы захотели, но и третий молчал.

— Я спросила, были ли вы здесь раньше, — сказала она резко. — И занимались ли здесь уже подобными гадостями.

— Сука, — сказал парень, который пострадал меньше других.

Она осознала, что может потерять контроль над ситуацией, несмотря на пистолет, что пара пострадавших уже почти оправились, и скоро парни поймут, что стрелять она не собирается, это может случиться быстрее, чем она ожидает. Пришлось лгать, чтобы убедить их в том, что она нечто более страшное, чем просто жена полицейского:

— Слушайте, вы, сопляки, — я могу убить вас всех, вернуться в дом, принести пару ножей и вложить их вам в руки, прежде чем прибудет полиция. Может быть, они потащат меня в суд, а может быть — нет. Но какое жюри присяжных посадит в тюрьму жену героя-полицейского и мать восьмилетнего мальчика?

— Ты этого не сделаешь, — сказал третий, хотя произнес он это после некоторого колебания.  В его голосе чувствовалась неуверенность.

Она продолжала удивляться себе, тому с какой неподдельной яростью и ожесточенностью говорит.

— Не сделаю, да? Мой Джек, его двух партнеров застрелили рядом с ним за один год, он сам лежит в больнице с марта и пролежит там еще недели, а может быть, месяцы. Бог знает, как он будет страдать весь остаток своей жизни, даже если когда-нибудь сможет нормально ходить. Я без работы с октября, почти все деньги истрачены, не могу спать из-за ублюдков вроде вас. Ты думаешь, я не ищу кого-нибудь, чтобы заставить его помучиться в отместку, или считаешь, что не получу большого удовольствия, помучив вас, доставив вам настоящую боль? Не сделаю? А? А? Я не сделаю? сопляк! Вы были здесь раньше? Ну!

Боже! Ее трясло. Она даже не подозревала, что в ней есть подобная чернота. Почувствовала, как комок поднимается к горлу и была вынуждена тяжело бороться, чтобы отправить его обратно вниз.

Судя по всему их виду, она напугала трех хулиганов даже сильнее, чем напугалась сама. Их глаза расширились от ужаса под лунным светом.

— Мы… были здесь… раньше, — задыхаясь, проговорил парень, которого она пнула.

— Как часто?

— Д-дважды.

На дом нападали дважды, один раз в конце марта, другой в середине апреля.

Злобно посмотрев на них, Хитер спросила:

— Откуда вы?

— Отсюда, — ответил парень, которого она не трогала.

— Вы не из соседей, я знаю.

— Из Лос-Анджелеса.

— Это большой город, — настаивала она.

— С Хиллз.

— Беверли-Хиллз?

— Да.

— Все трое?

— Да.

— Не пытайтесь меня надуть.

— Это правда, мы оттуда — почему это не может быть правдой?

Непоколоченный парень положил руки на виски, как будто его вдруг охватили угрызения совести, хотя гораздо больше это походило на внезапный приступ головной боли. Лунный свет блеснул на его наручных часах и преломился на краях блестящего металлического ремешка.

— Что это за часы? — спросила она.

— А?

— Какая фирма?

— Ролекс.

Так она и думала, хотя все равно не смогла сдержать своего изумления:

— Ролекс?

— Я не вру. Подарили на Рождество.

— Боже!

Он начал снимать их.

— Вот, возьми.

— Оставь их, — сказала Хитер презрительно.

— Нет, правда.

— Кто подарил их тебе?

— Предки.Часы золотые. — Парень снял их и протянул ей, предлагая. — Камней нет, но все из золота, часы и браслет.

— Вот как, — сказала она недоверчиво, пятнадцать тысяч баксов, двадцать тысяч?

— Что-то вроде, — сказал один из покалеченных. — Это не самая дорогая модель.

— Можешь взять их, — повторил хозяин часов.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Ты все еще ходишь в школу?

— Старший класс. Вот, возьми часы.

— Ты все еще ходишь в школу, и получаешь часы за пятнадцать тысяч на Рождество?

— Часы твои.

Нагнувшись к съежившемуся трио, игнорируя боль в правой ноге, она нацелила «Корт» на лицо парня с часами. Все трое снова закаменели от страха.

— Я могу вышибить тебе мозги, ты, избалованный маленький подонок, я точно могу, но я не собираюсь красть твои часы, даже если бы они стоили миллион. Надень их.

Золотые звенья браслета «Ролекс» звенели, пока он нервно загонял его на запястье и нащупывал пряжку.

Хитер хотела знать, почему при всех привилегиях и преимуществах, которые давали им их семьи, эти три парня с Беверли-Хиллз шныряют ночью, портя дом полицейского, которого чуть не убили, когда он пытался сохранить ту самую социальную стабильность, которая позволяет им иметь все необходимое для жизни и даже часы «Ролекс». Откуда их убожество, искаженные ценности, нигилизм? Может быть, все дело в том, что они выросли в то время, когда масс-медиа атаковали всех сначала бесконечными пророчествами о ядерной войне, а потом, после падения Советского Союза, постоянными предупреждениями о быстро надвигающейся экологической катастрофе. Может быть, беспрестанные, профессионально сделанные сообщения о мраке и гибели в ближайшем будущем, убедили их, что у них нет ничего впереди. А у черных ребят еще хуже, потому что им твердят ко всему прочему, что им никогда не подняться, что система против них, что справедливости нет и нет даже смысла ее искать.

Или дело в чем-то другом. Она не знала. Она не была уверена, что ей вообще есть до этого дело. Ничего из того, что она может сказать или сделать, их не исправит и не переубедит.

— Покажите мне ваши бумажники, — сказала Хит резко.

Парни нащупали бумажники в задних карманах и протянули их ей. Каждый постоянно переводил взгляд с нее на ее «корт» и обратно. Дуло тридцать восьмого калибра, должно быть, казалось им жерлом пушки.

— Вынимайте все наличные.

Каждый парень держал наличные в одной руке, а бумажник в другой, ожидая чего-то с надеждой.

Хитер сначала решила не задавать этого вопроса, а потом передумала и все-таки спросила, сочтя, что так будет лучше:

— У кого-нибудь есть кредитные карточки?

Невероятно, но у двоих кредитки оказались. Парень, который получил коленом между ног, имел «Америкэн Экспресс» и «Виза-кард». У парня с «Ролексом» была «Мастер-кард».

Глядя на них, встречаясь с их встревоженными глазами в лунном свете, она находила утешение в уверенности, что большинство детей не похожи на этих троих.

Большинство сражается за то, чтобы просуществовать в безнравственном обществе, не теряя человеческого достоинства, и обычно вырастают в хороших людей. Может быть, даже эти ублюдки постепенно станут нормальными, или хотя бы один из них, в крайнем случае. Но каков процент тех, кто потерял свой моральный компас в настоящее время, не только среди тинэйджеров, но во всех возрастных группах? Десять процентов? Наверняка больше. Так много уличной преступности и преступности вообще, так много лжи мошенничества, жадности и зависти. Двадцать процентов? И какой процент может выдержать демократия, чтобы не погибнуть?

— Бросайте ваши бумажники на дорожку, — сказала она, указывая на место рядом с собой.

Они сделали, как она указала.

— Положите деньги и карточки в карманы.

Ошеломленные, они сделали и это.

— Мне не нужны ваши деньги. Я не преступная шваль, как вы.

Держа револьвер в правой руке, она собрала бумажники левой. Затем распрямилась и чуть отступила от них, стараясь не нагружать правую ногу, до тех пор пока не дошла до двери гаража.

Она не задала им ни одного вопроса из тех, что вертелись у нее в голове. Их ответы — если у них есть ответы — были бы очень витиеватыми и многословными. Хит терпеть не могла этой речистости! Современный мир скрипел, смазанный поверхностной ложью, маслянистыми увертками, ловкими самооправданиями.

— Все, что мне нужно, — ваши удостоверения личности, — сказала Хитер, поднимая кулак, в котором сжимала бумажники. — Это мне скажет, кто вы и где я могу найти вас. Если вы когда-нибудь причините нам вред, даже только проедете мимо и плюнете на лужайку, я явлюсь к вашим домам, подожду, но выберу нужный момент… — Она взвела курок «корта», и взгляды всех троих переместились с ее глаз на револьвер. — Оружие будет побольше, чем это, большего калибра, пули будут с полым наконечником, прострелю ногу — раздробит кость так сильно, что придется ее ампутировать. Если прострелю обе ноги, то проведете в инвалидной коляске остаток жизни. Может быть, кто-то из вас получит пулю в пах, и тогда не сможет принести в этот мир больше никого, похожего на себя.

Луна скользнула за облака. Глубокая ночь. С заднего двора доносится пение жаб.

Трое уставились на нее уверенные, что их передадут полиции. Но об этом не может быть и речи. Она травмировала двоих из них. Они еще держали руки на паху, и корчились от боли

Кроме того, она угрожала им оружием вне своего дома. Аргументом против нее было еще то, что они не представляли реальной угрозы потому, что не пересекли порога дома. Хотя они трижды разрисовывали ее дом ненавистными и непристойными граффити, хотя они нанесли финансовый и эмоциональный ущерб ей и ее ребенку, она знала, что быть женой героя-полицейского не является гарантией от судебного преследования по различным обвинениям, которые неизбежно приведут к тюремному заключению ее а не их.

— Убирайтесь!

Они поднялись на ноги, но застыли, как будто испугавшись, что им выстрелят в спину.

— Идите, — сказала она, — ну!

Наконец они поспешно прошли мимо нее, вдоль дома, а она следовала за ними на расстоянии, чтобы убедиться в том, что подонки на самом деле уйдут. Да, шли и оглядывались.

На лужайке перед домом, стоя в мокрой от росы траве, она смогла хорошенько разглядеть, что они сотворили с двумя стенами. Красные, желтые и кисло-зелено-яблочные надписи светились в свете уличных фонарей. Повсюду матерные слова с различными суффиксами и без них и в качестве существительных, и в качестве прилагательных, и в качестве глаголов. Основные надписи были те же, что и в предыдущие два раза:

ПОЛИЦЕЙСКИЙ-УБИЙЦА.

ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОВДОВЕЛА ЕГО ЖЕНА.

ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОСТАЛИСЬ СИРОТАМИ ДЕТИ.

ЭНСОН ОЛИВЕР ЖИВ!

Трое ребят — двое из них хромые — дошли до своей машины, которую припарковали недалеко от блока домов к северу. Они отъехали с визгом закрутившихся колес, оставляя облачко синего дыма позади.

Хитер была больше возбуждена иррациональностью граффити, чем схваткой с тремя хулиганами. — Ведь Джек не виновен: исполнял свой долг. Как он мог отнять автомат у маньяка-убийцы, не стреляя? Ее охватило ощущение, будто вся цивилизация тонет в море безумной ненависти.

ЭНСОН ОЛИВЕР и был тот маньяк с «мини-узи», многообещающий режиссер, выпустивший три картины за четыре последних года. Не удивительно, что он снимал злые фильмы о злых людях. Со времени перестрелки Хитер посмотрела все три. Оливер превосходно обращался с камерой, и у него был мощный стиль рассказчика. Некоторые его кадры потрясали. Он, должно быть, даже имел талант и в свое время мог быть удостоен Оскара и других наград. Но в его работах были: беспокоящее нравственное высокомерие, самодовольство и издевательство над простыми людьми. Это все, как теперь оказалось, было лишь внешними ранними признаками более глубоких проблем, вызванных чрезмерным увлечением наркотиками.

УБИЙЦА.

Она не хотела, чтобы Тоби увидел эти надписи. Ну и что из того, что он видел это раньше дважды повсюду на всех стенах дома. Он слышал это в школе, и также дважды дрался из-за этого. Он был маленький, но мужественный мальчик. Хотя он и проиграл обе схватки, но, без сомнения, отверг бы ее совет подставить другую щеку и продолжал бы драться с еще большей яростью.

Утром, после того как она отвезет его в школу, она закрасит все это безобразие, как и прежде, кое-кто из соседей поможет. Потребуется много, несколько слоев, краски, ведь дом выкрашен в светлый желто-бежевый цвет.

Но это будет временный ремонт, потому что надписи сделаны  краской с  каким-то химикатом, и она разъедала краску, которой был покрыт дом. Через несколько недель все это «художество» постепенно вновь проявится, как  послание от души из ада, на дощечке медиума во время спиритического сеанса.

Невзирая на то, что дом был испоганен, гнев прошел. У Хитер больше не оставалось сил на сильные чувства. Эти последние несколько месяцев ее совершенно подкосили. Она устала, так сильно устала.

Прихрамывая, она зашла в дом через заднюю дверь гаража и закрыла ее за собой. Также закрыла смежную дверь между гаражом и кухней и набрала код, чтобы поставить снова на охрану.

БЕЗОПАСНО.

Не совсем безопасно и не всегда.

Поднялась наверх проведать Тоби. Он все еще глубоко спал.

Стоя в дверном проеме комнаты сына, слушая его сопение, она поняла, почему мать и отец Энсона Оливера не могли поверить, что их сын был способен на массовую бойню. Для них он был их ребенком, их маленьким мальчиком, их красивым молодым человеком, воплощением лучших их собственных качеств, источником гордости и надежды. Она сочувствовала им в этом, жалела их, молилась, чтобы ей не пришлось испытать боль такую же, как и у них. Но страстно желала, чтобы они заткнулись и отстали от нее!

Родители Оливера проводили эффективную кампанию во всех средствах информации, чтобы представить своего сына как доброго, талантливого человека, не способного на то, что ему приписывают. Они утверждали, что «узи», найденный на месте преступления, не принадлежал ему. Никаких записей, которые подтверждали бы, что он покупал и регистрировал такое оружие, не существовало. Но полностью автоматический «мини-узи» был незаконным оружием. Оливер, без сомнения, платил за него наличными на черном рынке. И ничего загадочного в отсутствии чека или регистрации.

Хитер вышла из комнаты Тоби и, вернувшись к себе, села на край кровати и зажгла ночник.

Она отложила револьвер и занялась содержимым трех бумажников. Из водительских удостоверений узнала, что одному из ребят было шестнадцать, а двоим по семнадцать лет.[27] Они действительно жили в Беверли-Хиллз.

В одном бумажнике, среди фотографий миловидной блондинки школьного возраста и осклабившегося в ухмылке ирландского сеттера, Хитер нашла наклейку пяти сантиметров в диаметре, на которую глядела некоторое время с недоверием, прежде чем выудить ее из пластикового кармашка. Это была одна из тех вещиц, что часто продавались в канцелярских магазинчиках, аптеках, салонах аудиозаписей и книжных: дети украшали ими школьные тетради и бесчисленное множество других мелочей. Наклейка была глянцево-черная, с тиснеными серебряными буквами: ЭНСОН ОЛИВЕР ЖИВ.

Кто-то уже торговал его смертью. Безумно. Безумно и странно. Что более всего раздражало в этом Хитер, так это то, что существовал рынок Энсона Оливера — легендарной фигуры, возможно, даже мученика.

Может быть, это следовало предвидеть? Родители Оливера не были единственными людьми, которые старательно полировали его образ со времени перестрелки.

Невеста режиссера, беременная его ребенком, объявила, что он вообще не пользовался наркотиками. Хотя его дважды арестовывали за вождение в состоянии наркотического опьянения. Эти падения с пьедестала были названы чем-то давно пройденным и преодоленным. Невеста была актрисой, не просто красивая, но с ангельским, беззащитным личиком, которое гарантировало ей много места в теленовостях: ее большие, милые глаза всегда казались полными слез.

Различные сообщества кинодеятелей, связанных с этим режиссером, напечатали на целый лист некролог в «Голливуд Репортер» и «Дейли Вераети», скорбя об утрате такого творческого таланта. Утверждали, что его спорные фильмы разозлили многих людей из власть имущих и предполагали, что он умер из-за этого.

Говорили, что «узи» был вложен ему в руки, равно как кокаин и «ангельская пыль». Из-за того, что все те, кто были на улице рядом со станцией Аркадяна, едва заслышав звуки выстрелов, попрятались никто не мог свидетельствовать, что Энсон Оливер имел в руках оружие, кроме Джека. Миссис Аркадян не видела автоматчика, потому что скрывалась в конторе, а когда она вышла со станции с Джеком, то была практически слепа, так как дым и сажа испортили ее контактные линзы.

Через два дня после перестрелки Хитер была вынуждена поменять номер телефона на новый, нигде незарегистрированный, из-за того, что фанатичные обожатели Энсона Оливера звонили без перерыва. Многие из них вещали о преступном заговоре, в котором Джек фигурировал как наемный убийца.

Это было безумием.

Парень был всего навсего киношником, ведь не президентом же Соединенных Штатов! Если бы политики, шефы корпораций, военные лидеры и полицейское начальство дрожали от ужаса и замышляли бы убийства из-за страха, что какой-то голливудский режиссер-крестоносец собирается разоблачить их в своем фильме, то в стране не осталось бы ни одного режиссера.

И действительно ли все эти люди верили, что Джек застрелил своего собственного напарника и еще троих мужчин на станции, а затем пустил три пули в самого себя, (все среди бела дня, где вполне могли быть свидетели)? Смертельно рискуя, подвергая себя огромной боли, страданиям и тяжелой реабилитации только для того, чтобы история о смерти Энсона Оливера выглядела более правдоподобной?

Ответ, конечно, был — «да»! Они на самом деле верили в подобную чушь.

Она нашла доказательство этому в другом пластиковом кармашке этого же бумажника. Еще одна наклейка, тоже кружок пяти сантиметров в диаметре. Черный фон, красные буквы, три имени одно над другим: ОСВАЛЬД, ЧЭПМЕН, МАКГАРВЕЙ?

Ее переполнило отвращение. Сравнивать проблемного режиссера, который сделал три порочных фильма с Джоном Кеннеди (жертвой Освальда) или даже с Джоном Ленноном (жертвой Марка Дэвида Чэпмена) — это омерзительно. Но приравнивать Джека к парочке этих прославленных убийц было гадостью еще хуже.

ОСВАЛЬД, ЧЭПМЕН, МАКГАРВЕЙ??

Первой мыслью было позвонить с утра адвокату, выяснить, кто производит всю эту дрянь, и преследовать их за каждый цент, который они на этом заработали. Однако посмотрев внимательнее на ненавистную наклейку, она поняла, что поставщик всей этой гадости защитил себя с помощью этого вопросительного знака.

ОСВАЛЬД, ЧЭПМЕН, МАКГАРВЕЙ??

Предположение, размышление на тему — это не совсем то же, что обвинение. Знак вопроса делает это предположением и, возможно, гарантирует защиту от успешного судебного преследования за клевету.

Она собрала бумажники и бросила их на нижнюю полку ночного столика вместе с наклейками. Захлопнула дверцу, подумала — не разбудила ли Тоби?

Сейчас очень много людей с большим восторгом воспримут заведомо нелепую теорию заговора, чем потревожат себя поисками фактов или примут единственную, явную правду. Люди, казалось, смешали реальную жизнь с фантастикой, жадно ища византийские схемы и интриги, такие же как в их любимых романах. Но реальность была почти всегда менее театральной и неизмеримо менее красочной. Возможно, это просто такой механизм, способ, при помощи которого они пытаются привнести порядок в наш мир высоких технологий, в котором темпы социальных и технологических изменений вызывают у них ошеломление и страх.

Механизм это или нет, но это безумно и отвратительно!

Говоря о безумии, покалечила двоих этих ребят. Не важно, что они достойны этого. Теперь, когда напряжение момента спало, почувствовала… не угрызения совести, не совсем так, потому что они заслужили то, что она сделала с ними… но печаль от того, что это было необходимо. Хитер чувствовала себя замаранной. Ее возбуждение снижалась вместе с уровнем адреналина в крови.

Осмотрела свою правую ногу: та начинала распухать, но боль оставалась терпимой.

— Боже правый, дамочка, — упрекнула она себя, — кем ты себя возомнила, одной из черепашек ниндзя?

Затем взяла из медицинского шкафчика в ванной две таблетки экседрина[28] и запила их тепловатой водой.

В спальне выключила ночник.

Она не боялась темноты. — Боялась людей (им все равно когда творить зло в темноте или средь бела дня).

Десятое июня совсем не было таким днем, который нужно проводить дома взаперти. Небо фаянсово-голубое, температура колебалась около 26 °C, а луга все еще были ослепительно зелеными, потому что летний жар пока не иссушил трав.

Эдуардо провел большую часть теплого дня в кресле-качалке из гнутого орешника на парадном крыльце. Вновь купленная видеокамера, заряженная лентой и совершенно новыми батарейками, лежала на полу крыльца около кресла. Рядом с камерой дробовик. Пару раз мужчина вставал, чтобы взять свежего пива и принять ванну. Однажды совершил получасовую прогулку по ближайшим полям, неся с собой камеру. Но, однако, большую часть дня, провел в кресле, ожидая. — Оно было в лесу.

Эдуардо чувствовал костным мозгом, что нечто прошло через черную дверь третьего мая, более пяти недель назад. Знал это, ощущал его. Понятия не имел, что это было и где оно начало свое путешествие, но знал, что оно пришло из какого-то странного мира в ту ночь.

С тех пор оно, должно быть, нашло какую-то берлогу, где и укрывалось. Лес, огромный и густой, предлагал неисчислимое множество мест, где можно было укрыться. Все другие объяснения ситуации не имели смысла. Спряталось. Если бы оно хотело, чтобы о его присутствии стало известно, оно открылось бы ему той ночью или позже. Хотя та дверь была огромной, это совершенно не значило, что путешественник, или корабль, принесший его, если корабль существовал, был большим. Эдуардо однажды был в Нью-Йорке и проехал по туннелю, который был значительно просторней, чем нужно для любой машины. Что бы ни прошло через этот черный портал, оно могло быть не больше человека, может быть, даже меньше, и могло спрятаться где угодно в этих заросших лесом долинах и ущельях.

Дверь ничего не говорила о самом пришельце, кроме того, что он был, без сомнения, разумным. Развитая наука и изощренная инженерия лежали за созданием этой двери.

Эдуардо прочел достаточно у Хайнлайна и Кларка и у других им подобных, — чтобы натренировать свое воображение, и вполне понимал, что тот, кто вторгся, может иметь самое различное происхождение. Скорее всего, это было что-то внеземное. Однако оно может быть и из другого измерения или параллельного мира. Или даже человеком, открывшим проход в наше время из далекого будущего.

Многочисленные возможности были головокружительными, но он больше не чувствовал себя идиотом, когда размышлял о них. Также прекратил смущаться, когда брал фантастику в библиотеке, — хотя обложка часто бывала дрянной, его аппетит к ней стал ненасытным.

К тому же он обнаружил, что у него больше не хватает терпения читать реалистов, которые были его кумирами всю жизнь. Их произведения просто не казались ему такими, как раньше. Черт возьми, они теперь вовсе не были для него реалистическими! Стоило прочесть несколько страниц повести или рассказа, как Эдуардо явственно ощущал, что их точка зрения охватывает чрезвычайно маленький сектор реальности, как будто они глядят на мир через стекло маски сварщика. Они, конечно, писали хорошо, но писали только о том крошечном кусочке большого мира бесконечной вселенной, который на данный момент известен человеку.

Теперь Эдуардо предпочитал писателей, которые могли заглянуть за горизонт и верили, что когда-нибудь человечество вырастит из детских штанишек, что интеллект восторжествует над суевериями и невежеством.  Которые осмеливались мечтать.

Эдуардо подумал, что хорошо бы поверить в то, что существо, которое прошло через двери, было именно человеком из далекого будущего, или, по крайней мере, существом с добрыми намерениями. Но оно скрывается вот уже больше пяти недель, а такая скрытность явно не указывала на его благие намерения. Он пытался не быть ксенофобом. Но инстинкт подсказывал, что он столкнулся с чем-то не просто, отличным от человеческого, но и искони враждебным ему.

Хотя его внимание было сосредоточено чаще на на той части леса, где открылся портал, Эдуардо не чувствовал себя уютно, прогуливаясь вообще по лесу. Его вечнозеленая ширь окружала ранчо с трех сторон с единственным разрывом — полями на юге. Чужак мог затаиться в любом месте этой зеленой подковы.

Возможно конечно, что пришелец решил не прятаться где-нибудь поблизости, а покружил среди сосен и подался в горы. Возможно, он давным-давно в каком-нибудь уединенном ущелье или пещере в отдаленном районе Скалистых гор, за много километров от ранчо Квотермесса.

Но Эдуардо в это не верилось.

Иногда, прогуливаясь вблизи леса, изучая тени под деревьями, ожидая чего-нибудь необычного, он чувствовал… некое присутствие. Вот так просто. Объяснить словами не возможно. Чье-то присутствие! В эти моменты, хотя и не видя и не слыша ничего необычного, он ощущал, что больше не один.

Поэтому он ждал. — Рано или поздно произойдет что-то новое.

В эти дни, пока росло нетерпение, он напоминал себе о двух вещах. Во-первых, он уже привык ждать, с тех пор, как умерла три года назад Маргарита, он больше ничего и не делал, только ждал, когда придет ему время присоединиться к ней. Во-вторых, когда, наконец, что-то произойдет и путешественник выберет время, чтобы явить себя в том или ином виде, то хотелось бы чтобы при этом не было посторонних.

Эдуардо поднял пустую пивную бутылку, встал с качалки, намереваясь сварить кофе, — и увидел енота. Тот стоял во дворе, примерно в трех метрах от крыльца, и глядел прямо ему в глаза. Раньше он его не замечал, потому что был поглощен наблюдениями за дальними деревьями, которые когда-то светились.

Лес и поля были густо населены всяким зверьем. Частые встречи с белками, кроликами, лисами, опоссумами, оленями, большерогими козами и другими животными, было одной из самых привлекательных сторон такой отшельнической жизни вне города.

Еноты, может, самые предприимчивые и интересные из всех существ в округе, были весьма разумны и симпатичны. Однако беспрестанное копание в мусоре делало их надоедливыми, а все забавные выходки быстро надоедали, тем более что ум и проворство почти человечьих лап всегда помогало им легко избежать возмездия. В те дни, когда в стойлах держали лошадей, до смерти Стенли Квотермесса, еноты — хотя и бывшие по своей природе в основном хищниками — проявляли бесконечную изобретательность во время набегов, целью которых было слопать яблоки или другие лошадиные подкормки. Они и теперь, невзирая на то, что мусорные баки оборудовали крышками, время от времени брали контейнеры приступом, нахально, как у себя дома; иногда, озадаченные, пропадали, обдумывали ситуацию несколько недель, но в конце концов изобретали новые пути к овладению мусором, и рано или поздно все свои замыслы осуществляли.

Особь на дворе была взрослым зверьком, гладким и толстым, с блестящей шкуркой, мех которой был чуть менее пушистым, чем зимой. Он сидел на задних лапах, передние поджав к грудке, подняв высоко морду и глядя на Эдуардо. Хотя еноты не склонны к одиночеству и обычно бродят по двое или стайками, других не было видно ни на переднем дворе, ни на краю луга.

Они также ночные животные. Очень редко их можно видеть на открытом месте среди бела дня.

Старик перешел к началу ступенек крыльца, пользуясь необычной возможностью понаблюдать одного из «бандитов» при ярком солнечном свете с такого близкого расстояния.

Енот завертел головой, следя за ним.

Природа прокляла этих плутов, наградив прекрасным мехом, оказав тем самым трагическую услугу, ибо сделала их ценными для человеческого рода, который неустанно занимался нарциссическими поисками материалов для собственного украшения. У этого был особенно пушистый хвост, с черным кольцом, восхитительно-глянцевый.

— Что же тебя выгнало наружу в солнечное утро? — спросил Эдуардо.

Антрацитово-черные глазки животного смотрели на него с явным любопытством.

— Должно быть, вообразил, что ты белка или кто-нибудь в этом роде.

Примерно полминуты енот суматошными движениями лапок деловито расчесывал мех на мордочке, затем снова застыл и пристально уставился на Эдуардо.

Дикие звери — даже агрессивные еноты — редко входят в такой прямой контакт глазами, как этот плут. Обычно они следят за людьми воровато, искоса или кидая быстрые осторожные взгляды. Некоторые утверждают, будто животные неохотно встречаются с прямым взглядом человека, из-за понимания превосходства человека. Якобы, это животный способ выразить смирение простолюдина в присутствии короля; другие говорят, что это доказывает, будто животные — эти невинные создания Господа — видят в глазах человека пятно греха и стыдятся за людской род. У Эдуардо была собственная теория: животные осознают, что люди — это самые злые и жестокие твари, яростные и непредсказуемые, и избегают прямого столкновения взглядов из страха и благоразумия.

Не так вел себя этот енот. Казалось, что он вовсе не боится и, тем более, не чувствует никакой униженности перед человеком.

— Ты что не желаешь склонять голову перед таким жалким старикашкой, да?

Зверек только смотрел на него.

В конце концов, жажда пересилила интерес к еноту и Эдуардо пошел в дом за следующей банкой пива. Пружины на петлях сетчатой двери, которую он повесил на сезон всего две недели назад, пропели, когда он дверь открыл  и вновь пропели, когда пружины закрыли ее за ним. — Раздался стук захлопнувшейся двери

Ожидая, что эти звуки спугнут енота и тот унесется прочь, поглядел сквозь сетку, но увидел, что маленький мошенник подошел на метр ближе к ступенькам и, остановившись прямо напротив двери, держит его под наблюдением.

— Забавный негодник!

Затем прошел на кухню, в конец холла и первым делом поглядел на часы, висевшие над двухконфорочной плитой, так как наручных не носил: три двадцать.

Эдуардо был приятно возбужден и намеревался поддерживать в себе это состояние до самого сна. Он решил быть предусмотрительным и перенести ужин на час раньше, на шесть вместо семи, хорошенько поесть, заполнить желудок пищей, а не только пивом перед предстоящими ожидаемыми событиями. Надо будет взять книгу в постель и лечь как можно раньше.

Ожидание того, что должно что-то случиться, расшатывало нервы.

Он достал из холодильника еще бутылку «Короны».

Откручивая крышку с бутылки, он случайно бросил взгляд за окно поверх раковины — и увидел енота на заднем дворе. Тот был где-то в четырех метрах от крыльца. — Сидел на задних лапах, передние у груди, голова задрана кверху. Из-за того, что двор имел подъем к западному лесу, енот оказался в таком месте, откуда мог смотреть поверх перил крыльца, прямо в кухонное окно.

И он смотрел на него.

Эдуардо прошел к задней двери, открыл замок и отворил ее.

Енот перешел со своего места на другое, откуда мог продолжать свое наблюдение.

Эдуардо открыл сетчатую дверь, которая издала такой же скрипучий звук, как и та, что была в передней части дома, вышел на крыльцо, поколебался, затем спустился по трем ступенькам во двор.

Черные глаза зверька заблестели.

Когда Эдуардо преодолел половину расстояния между ними, енот встал на все четыре лапы и быстро пробежал метров шесть вверх по склону. Там он остановился, повернулся к мужчине, сел на задние лапы и уставился на него, как прежде.

До сих пор он думал, что это тот же самый енот, который разглядывал его на переднем дворе. Внезапно пришло в голову, что это может быть уже и другой зверь.

Эдуардо быстро обошел дом, стараясь держать енота в поле зрения. Дошел до той точки, с которой мог видеть одновременно и передний, и задний двор — и двух часовых с полосатыми хвостами.

Они оба глядели на него.

Он направился к еноту, который сидел перед домом.

Зверек развернулся к нему хвостом и побежал через двор. Там, где он счел себя в безопасности, остановился и сел спиной к высокой нескошенной траве луга, глядя на Эдуардо.

— Будь я проклят, — произнес Эдуардо.

Он вернулся к парадному крыльцу и сел в кресло-качалку.

Ожидание кончилось. Прошло чуть больше пяти недель, и события начались.

Тут он вспомнил, что оставил пиво у раковины на кухне и пошел внутрь, потому что теперь больше чем когда-либо нуждался в пиве.

Задняя дверь была открыта, хотя сетчатая дверь закрылась за ним, когда он вышел на улицу. Он закрыл дверь, взял банку и встал у окна, поизучал некоторое время енота на заднем дворе, а затем вернулся к переднему крыльцу.

Первый енот снова был в трех метрах от крыльца.

Эдуардо поднял видеокамеру и пару минут снимал маленького негодяя. Не было ничего достаточно убедительного для доказательства, что ночью третьего мая открылся портал, однако, для ночного животного было не обычным так долго позировать средь бела дня, столь явно встречаясь глазами с оператором камеры. Это могло оказаться первым маленьким фрагментом в мозаике доказательств.

Закончив съемку, старик сел в качалку, потягивая пиво и поглядывая на енота, наблюдавшего за ним самим. Начал ждать, что же произойдет дальше. Время от времени полосатохвостый часовой приглаживал усы, чесал мех на мордочке, скреб за ушами, и совершал прочие маленькие действия из своего туалетного ритуала. Но никаких необычных изменений не происходило.

Полшестого он пошел внутрь дома пообедать, захватил с собой пустую пивную бутылку, видеокамеру и дробовик. Прикрыл и запер на замок парадную дверь.

За кухонным столом Эдуардо воздал должное раннему ужину из макарон-ригатони с пряной колбасой и тоненькими кусочками густо намазанного маслом итальянского хлеба. Пока ел, описал интригующие события этого дня в блокноте.

Уже почти довел повествование до настоящего момента, когда услышал какие-то щелчки, бросил взгляд на электроплиту, затем в каждое из двух окон, чтобы посмотреть, не стучит ли что-нибудь по стеклу.

Когда повернулся на стуле, то увидел на кухне позади себя енота, сидящего на задних лапах, уставившегося на него.

Он отодвинул стул от стола и вскочил на ноги.

Очевидно, животное проникло на кухню из холла. Однако как оно сначала попало внутрь дома — было загадкой.

Звуки, которые привлекли его внимание, производил зверь, стуча когтями о дубовый пол. Енот снова забарабанил по дереву, но с места  не двинулся.

Эдуардо сначала подумал, что зверек напуган, оказавшись в доме, чувствует себя в опасности, загнанным в угол.

Старик отошел на пару шагов назад, стараясь успокоить зверька.

Енот издал тонкое мяуканье, которое не было ни угрозой, ни выражением страха, а вне всяких сомнений, голосом страдания. Ему было больно, он был ранен или болен.

Его первой мыслью было — енот болен бешенством.

Пистолет двадцать второго калибра лежал на столе: Эдуардо в эти дни постоянно держал оружие рядом с собой. Он взял его, хотя и не хотел убивать енота в доме и надеялся, что этого делать не придется.

Теперь он заметил, что глаза зверька неестественно выпучены и что мех под ними весь мокрый и слипшийся от слез. Маленькие лапки разрезали воздух, а хвост с черным кольцом бешено бился о дубовый пол и болтался из стороны в сторону. Задыхаясь, енот завалился на бок, забился в конвульсиях, бока тяжело вздымались при попытках вздохнуть. Внезапно кровь запузырилась из ноздрей и брызнула струйками из ушей. После последнего спазма, стукнув снова коготками о пол, зверек замер. Умер.

— Боже правый! — сказал Эдуардо, и поднял дрожащую руку к лицу, чтобы вытереть каплю пота  выступившую у него на лбу.

Мертвый енот выглядел не таким большим, как часовые снаружи, но понятно, что он кажется меньше не только из-за того, что смерть его съежила. Совершенно ясно, что это третий экземпляр, моложе тех двух, или, может быть, те были самцами, а это — самка.

Вспомнил, что оставлял кухонную дверь открытой, когда обходил все вокруг дома, чтобы поглядеть, является ли зверек на переднем посту и на заднем одним и тем же. Сетчатая дверь была закрыта. Но она легкая, всего лишь рама из сосновых реек и противомоскитная сетка. Енот вполне мог отжать ее, преодолев усилие пружин, просунуть морду, а затем все тело, и забраться в дом, прежде чем он вернулся и закрыл дверь.

Где зверек прятался в доме полдня, в то время пока я  просидел в кресле-качалке? Чем зверек занимался, пока я готовил ужин?

Эдуардо подошел к окну у раковины. Так как сегодня он ел раньше обычного, а летом солнце заходит поздно, то сумерки еще не наступили, и можно было ясно разглядеть наблюдателя. Тот был на заднем дворе, сидел на задних лапах, и присматривал за домом.

Осторожно обойдя бедное создание на полу, Эдуардо прошел в холл, отпер переднюю дверь и шагнул наружу, желая выяснить, караулит ли еще другой часовой. Зверь был не во дворе, где он оставил его, а на крыльце, рядом с дверью. Он лежал на боку, кровь натекла из того уха, которое было видно, она была на ноздрях, а глаза широко распахнулись и остекленели.

Эдуардо переключил внимание с енота на лес за лугом. Заходящее солнце, зависнув между двух горных пиков, бросало косые оранжевые лучи между стволов деревьев, но не могло разогнать непокорные тени.

Он вернулся на кухню и поглядел снова за окно, — енот на заднем дворе бешено носился по кругу,  скулил от боли, через несколько секунд, споткнувшись, упал, какое-то время лежал, вздымая бока, затем замер. Эдуардо поглядел вверх, мимо мертвого животного на луг, на каменный домик, в котором жил, когда был управляющим, на лес, его окружающий. Что-то было в лесу. 

Эдуардо не думал, что странное поведение енотов объясняется бешенством или вообще какой-то болезнью. Нечто… управляло ими. Может быть, средства, с помощью которых оно это делало, оказались настолько физически невыносимыми для животных, что привели к их внезапной, судорожной смерти?

А может быть, существо в лесу намеренно убило их, чтобы показать, насколько сильна его власть, продемонстрировать Эдуардо свою мощь и дать понять, что вполне может расправиться с ним так же легко, как оно погубило зверьков.

Он почувствовал, что за ним наблюдают — и не только глазами других енотов.

Голые вершины высоких гор можно было сравнить с волной из гранита. Оранжевое солнце медленно опускалось в это каменное море.

Все густеющая, как чернила, тьма поднималась над сосновыми ветками, но Эдуардо считал, что даже самая черная мгла в природе не может сравниться с мраком в сердце пришельца — если, конечно, у него вообще было сердце.

Хотя Эдуардо был убежден, что болезнь не играла никакой роли в поведении и не она довела до смерти енотов, он не мог быть совершенно уверенным в своем диагнозе, и поэтому предпринял кое-какие меры предосторожности, возясь с телами.

Повязал бандану на нос и рот и надел пару резиновых перчаток, не соприкасался прямо с тушками, а поднимал каждую лопатой с короткой ручкой и засовывал в большой пластиковый пакет для мусора. Закрутил и завязал узлом верх каждого пакета и положил их в багажник своего «Чероки» в гараже. Смыв водой из шланга небольшие пятна крови с парадного крыльца, извел несколько тряпок, чтобы оттереть лизолом пол на кухне. Бросил тряпки в ведро, содрал перчатки и швырнул их поверх тряпок, а ведро поставил на заднее крыльцо, чтобы разобраться с ним позже.

Также он положил в машину заряженный дробовик двенадцатого калибра и пистолет двадцать второго. Взял с собой видеокамеру, потому что не знал, когда точно она может понадобиться. Кроме того, находившаяся в ней лента содержала запись енота, разгуливавшего средь бела дня, а он не хотел потерять ее так же, как кассету, на которой он запечатлел светящийся лес и портал. Из тех же соображений захватил и блокнот, который содержал его рукописный отчет о недавних событиях.

К тому времени, когда он приготовился ехать в Иглз Руст, долгие сумерки сменились ночью. Ему не хотелось возвращаться в темный дом, хотя раньше он никогда не боялся этого. Поэтому включил свет в кухне и нижнем холле. Подумав еще немного, зажег лампы в гостиной и кабинете.

Он запер двери, вывел «Чероки» из гаража и решил, что дом недостаточно освещен. Вернулся в дом и включил еще пару ламп на втором этаже. Когда «Чероки» отправился по подъездной дороге на юг, то каждое окно на обоих этажах дома ярко сияло.

Просторы Монтаны казались еще более пустынными, чем когда-либо прежде, километр за километром, — с одной стороны черные холмы, с другой бесконечные равнины и крошечное соцветие огоньков неизвестного ему поселения, видное всегда на большом расстоянии.

Хотя луна еще не взошла, не думалось, что ее сияние сделает так, что ночь покажется менее ужасной и более приветливой. Чувство отчуждения, изоляции от мира людей, которое овладело им, вызывалось его внутренним состоянием а не природой Монтаны.

Он был вдовцом, бездетным, и в последнее десятилетие своей жизни был отделен от своих приятелей и приятельниц возрастом, судьбой и своими склонностями. Ему никогда никто не был нужен, кроме Маргариты и Томми. Потеряв их, он смирился с тем, что придется жить по-монашески, и был уверен, что сможет выдержать, не поддавшись скуке и отчаянию. До недавнего времени это удавалось достаточно успешно. Однако теперь ему захотелось завести друзей, хотя бы одного, и не оставаться столь преданным своему отшельничеству.

Один километр за другим, а он все ожидал особого шелеста пластика в багажнике за задним креслом.

Он был уверен, что еноты мертвы. Но не понимал, почему ждет, что они возродятся и вырвутся из мешков.

Хуже было то, что знал — если послышится звук пластика, деловито раздираемого острыми маленькими коготками, то он не удивится, значит, он погрузил в пакеты не обычных енотов, а каким-то образом измененных пришельцем.

— Глупый старый болван, — сказал он, пытаясь пристыдить себя за подобные нездоровые и несвойственные ему мысли.

Через восемь километров после того, как он выехал со своей подъездной дороги на трассу, наконец начали попадаться встречные машины. Чем ближе к Иглз Руст, тем оживленнее становилось двухполосное движение.

Ему пришлось ехать через весь город к доктору Лестеру Йитсу, чья лечебница и дом расположились на самой окраине, сразу за ними начинались поля. Йитс был ветеринаром, в течение нескольких лет он заботился о лошадях Стенли Квотермесса. Это был веселый человек с седой шевелюрой и с седой бородой из которого получился бы хороший Санта-Клаус, будь он толстым, а не сухим, как щепка.

Дом представлял из себя беспорядочное серое дощатое строение с голубыми ставнями и шиферной крышей. Поскольку в одноэтажном здании, похожем на сарай, в котором размещалась контора Йитса, и в примыкающей к нему конюшне, где содержались четвероногие пациенты, горел свет Эдуардо остановился  у конторы.

Когда Эдуардо вылез из «Чероки», передняя дверь сарая-конторы открылась и вышел человек, освещаемый лучами флюоресцентной лампы, так как дверь осталась полуоткрытой. Он был высок, лет тридцати, с грубоватым лицом и густой каштановой шевелюрой. На его лице появилась широкая и непринужденная улыбка:

— Привет! Чем могу вам помочь?

— Я ищу Лестера Йитса, — сказал Эдуардо.

— Доктора Йитса? — улыбка исчезла. — Вы его старый друг или как?

— Я по делу, — сказал Эдуардо. — У меня несколько животных, я хотел бы, чтобы он взглянул на них.

Явно заинтригованный, незнакомец произнес:

— Ну, сэр. Я боюсь, что Лес Йитс больше не занимается бизнесом.

— Как? Он оставил дела?

— Умер, — сказал молодой человек.

— Как так?

— Около шести лет назад.

— Мне жаль это слышать. — Это потрясло Эдуардо, он совершенно не осознавал, что прошло столько времени с тех пор, как они виделись с Йитсом.

Поднялся теплый ветерок и расшевелил лиственницы, которые расположились группками в разных местах по всему имению.

Незнакомец представился:

— Мое имя Тревис Поттер. Я купил этот дом и практику у миссис Йитс. Она переехала в дом в городе.

Они обменялись рукопожатиями, и вместо того, чтобы представиться, Эдуардо сказал:

— Доктор Йитс занимался лошадьми на ранчо.

— А какое это ранчо?

— Ранчо Квотермесса.

— Ага, — сказал Тревис Поттер, — тогда вы, должно быть, мистер Фернандес, так?

— Извините, да я Эд Фернандес, — у него возникло тяжелое чувство, что этот ветеринар собирался прибавить — «о котором говорили…» или что-то в этом роде, как будто он был местным чудаком.

Он подумал, что, должно быть, так и есть. Получивший имение в наследство от своего богатого нанимателя одиночка. Затворник, который редко обменивается словечком с кем-либо, даже когда выбирается в город, вероятно, он стал маленькой загадкой и темой для пересудов у жителей городка. От этой мысли Эдуардо поежился.

— И сколько прошло с тех пор, как на ранчо приезжал Йитс? — спросил Поттер.

— Восемь лет. — Он подумал, как все это покажется странным — не говорить с Йитсом восемь лет, затем появиться через шесть лет после его смерти, как будто прошла только неделя.

Они постояли некоторое время в молчании. Июньская ночь вокруг была полна стрекотания сверчков.

— Ну, — сказал Поттер, — где эти животные?

— Животные?

— Вы сказали, что у вас есть животные, которых вы бы хотели показать.

— А! Да!

— Он был хорошим ветеринаром, но уверяю вас, я не хуже.

— Я уверен в этом, доктор Поттер. Но это мертвые животные.

— Мертвые?

— Еноты.

— Мертвые еноты?

— Три.

— Три мертвых енота?

Эдуардо подумал, что если у него репутация местного чудака, то теперь он ее только увеличил: так долго не имел практики общения с людьми, что теперь не мог ничего толком объяснить.

Глубоко вздохнул и рассказал про то как вели себя еноты, не говоря ни слова об остальных происшествиях:

— Они вели себя забавно, бегали кругами среди бела дня. Затем померли один за другим. — Он сжато описал их смерть в агонии, кровь в ноздрях и ушах. — Я просто подумал — не было ли это бешенством?

— Вы живете наверху, в предгорьях, — сказал Поттер. — Там всегда встречался небольшой процент бешеных животных среди диких популяций. Это естественно. Но у нас не было таких случаев уже долгое время. Кровь в ушах? Это не симптом бешенства. А пена изо рта у них не текла?

— Этого я не видел.

— Они бегали по прямой?

— Кругами.

Мимо проехал пикап, музыка «кантри» неслась из радиоприемника. Это была громкая, но печальная музыка.

— Где они? — спросил Поттер.

— Я положил их в пакеты, они здесь, в машине.

— Они вас покусали?

— Нет, — ответил Эдуардо.

— Поцарапали?

— Никаких других контактов.

Эдуардо объяснил, какие меры предосторожности он предпринял: лопата, бандана, резиновые перчатки.

Тревис Поттер выглядел недоверчивым и удивленным, когда спросил:

— Вы рассказали мне все?

— Ну… Думаю, что да, — солгал старик. — То есть, их поведение вообще было так странно, но я вам сообщил все важное, никаких других симптомов я не заметил.

Взгляд у Поттера был испытующий и пронизывающий, и на мгновение Эдуардо захотелось раскрыться ему и рассказать всю причудливую историю.

Вместо этого сказал:

— Если это не было бешенство, тогда … может быть, чума?

Поттер нахмурился.

— Сомнительно. Кровь из ушей? Это несвойственный симптом. Вас не кусали блохи, когда вы были рядом с ними?

— Никакого зуда не чувствую.

Слабый ветер перерос в порывистый, закачал лиственницы и спугнул ночную птицу с ветки. Она пролетела низко над их головами с резким криком, от которого они вздрогнули.

Поттер сказал:

— Что ж, оставляйте этих енотов у меня, я потом посмотрю.

Они вынули три пластиковых пакета из машины и перенесли их внутрь. Приемная была пуста, Поттер, наверно, занимался бумажной работой в своем кабинете. Они прошли через дверь и по короткому коридору в отделанную белой плиткой операционную, где поставили пакеты на пол рядом со столом из нержавеющей стали.

В комнате было прохладно, и выглядела она холодной. Резкий белый свет падал на эмалированные, стальные и стеклянные поверхности. Все блистало, как снег и лед.

— Что вы с ними сделаете? — спросил Эдуардо.

— У меня нет препаратов, чтобы провести тест на бешенство. Возьму образцы тканей, и отошлю их в государственную лабораторию, получим результаты через несколько дней.

— Это все?

— Что вы имеете в виду?

Пихнув один из пакетов носком ботинка, Эдуардо спросил:

— Вы не собираетесь вскрывать хотя бы одного из них?

— Я помещу их в холодильник и подожду анализа из лаборатории. Если результаты теста на бешенство будут отрицательные, тогда сделаю аутопсию одному.

— Дадите мне знать, если что найдете?

Поттер снова бросил на него пронизывающий взгляд.

— Вы уверены, что вас не укусили и не поцарапали? Потому что, если — да и есть хоть какая-то причина подозревать бешенство, вам придется отправиться к врачу и начать вакцинацию, прямо сейчас.

— Я не дурак, — сказал Эдуардо. — И сказал бы вам, если бы подозревал, что как-то заразился.

Поттер продолжал пристально смотреть на него.

Оглядев операционную, Эдуардо заметил:

— Вы и вправду модернизировали помещение по сравнению с тем, каким оно было.

— Пойдемте, — позвал ветеринар, поворачиваясь к двери. — У меня кое-что есть, что я хочу вам дать.

Эдуардо прошел за ним в коридор и последовал в личный кабинет Поттера. Ветеринар порылся на полке белого стенного шкафа из эмалированного металла и подал ему пару брошюр — одна о бешенстве, другая о бубонной чуме.

— Прочтите симптомы обеих болезней, — произнес Поттер. — Если заметите что-нибудь у себя, даже отдаленно похожее, сразу идите к врачу.

— Я не очень люблю врачей.

— Это не правильно. У вас есть личный врач?

— Никогда не требовался.

— Тогда позвоните мне, и я так или иначе вызову к вам врача. Договорились?

— Хорошо.

— Вы сделаете так?

— Конечно.

Поттер сказал:

— У вас есть там телефон?

— Разумеется. У кого сегодня нет телефона?

Вопрос, казалось, подтверждал, что у него репутация отшельника и чудака. Что он, может быть, и заслужил. Так как он теперь об этом подумал, то вспомнил, что не звонил сам и ему не звонили по крайней мере уже пять или шесть месяцев. Это вообще случалось не больше чем три раза за все прошедшие годы, а один из этих звонков произошел из-за неправильного соединения.

Поттер подошел к своему столу, взял ручку, вытащил блокнот и записал номер, который продиктовал ему Эдуардо. Затем Поттер протянул Эдуардо карточку с напечатанными адресом офиса и номерами телефонов, служебным и домашним.

Эдуардо положил карточку в бумажник.

— Сколько я вам должен?

— Нисколько, — ответил Поттер. — Это же не ваши домашние еноты, так почему вы должны платить? Бешенство — проблема всей общины.

Поттер проводил его до автомобиля.

Лиственницы шелестели под теплым ветром, сверчки трещали, а лягушки квакали, как мертвец из фильма ужасов, пытающийся заговорить.

Открыв дверь со стороны водителя, Эдуардо повернулся к ветеринару и сказал:

— Когда вы будете делать вскрытие…

— Да?

— Вы будете искать только признаки известных болезней?

— Ну еще патологии, травмы.

— Это все?

— А что еще я могу искать?

Эдуардо поколебался, пожал плечами и произнес:

— Что-нибудь… странное.

Поттер снова пристально посмотрел на Эдуардо и сказал:

— Хорошо, сэр, теперь я это сделаю.

Весь обратный путь по темному безлюдному краю Эдуарда размышлял, правильно ли поступил. Насколько он понимал, существовало только две альтернативы той тактике, которую он выбрал, и обе были проблематичны.

Во-первых он мог избавиться от енотов на ранчо и ждать дальнейших происшествий. Но тем самым уничтожил бы важное свидетельство того, что нечто внеземное прячется в лесах Монтаны.

Во-вторых мог рассказать Тревису Поттеру о светящихся деревьях, пульсирующих звуках, волнах давления и черном портале. Поведал бы ему о том, как еноты держали его под наблюдением, — и свое чувство, будто они служили глазами неизвестному наблюдателю в лесу. Если его действительно считают за старого отшельника и чудака, то Поттер всерьез этих слов не воспримет. Хуже того, когда эта история дойдет до властей, какому-нибудь деятельному чиновнику может прийти в голову, что бедный старый Эд Фернандес впал в маразм или даже сошел с ума, опасен для себя и общества. Со всей мыслимой сострадательностью, с печалью в глазах и тихими голосами, грустно качая головами и говоря себе, что делают это для его же блага, они могут устроить ему против воли психиатрическое освидетельствование.

Ему была отвратительна одна мысль о том, что его уволокут в больницу, будут обследовать, обращаясь с ним так, как будто он впал в детство. Он не будет хорошо себя вести: знал себя. Будет отвечать им с упрямством и презрением, раздражая благодетелей до такой степени, что те могут захотеть побудить суд заняться его делами и распорядиться перевести его в дом престарелых или какое-нибудь другое учреждение до конца его дней.

Он много прожил и видел, как много жизней было погублено людьми, действовавшими из лучших побуждений и из самодовольной уверенности в собственном превосходстве и мудрости. Гибель еще одного старика не будет замечена, а у него нет ни жены, ни детей, ни друзей и ни родственников, которые могли бы поддержать его в борьбе с убийственной добротой государства.

Передать Поттеру для осмотра и вскрытия мертвых животных — это было все, на что Эдуардо осмелился. Его тревожило только, что если действительно енотами управлял инопланетянин, то Тревис Поттер мог подвергнуться возможному риску.

Однако Эдуардо ведь намекнул на странность дела, и у Поттера, похоже, есть изрядная доля здравого смысла. Ветеринары знают о риске, связанном с болезнями. Он предпримет все меры против заражения, которые, вероятно, будут эффективны и против какой бы там ни было неземной опасности.

Вот опять видно за окном крошечное соцветие огоньков неизвестного ему поселения. Свет горит в домах незнакомых ему семей, далеко в море ночи. Впервые в своей жизни Эдуардо пожалел, что не знает их имен, лиц, что ничего о них не знает.

Представил себе, как сидит какой-нибудь ребенок на далеком крыльце или у окна, глядя вдаль через равнины на фары «Чероки». Маленький мальчик или девочка, полный планов и мечтаний, может задаться вопросом — а кто там сидит в машине за этими огоньками, куда он направляется и чем наполнена его жизнь.

Мысли об этом ребенке где-то в ночи придали Эдуардо странное чувство общности, совершенно неожиданное — будто он является, хочет этого или нет, частью семьи человечества. Частью этого разочаровывающего и противоречивого рода, много ошибающегося и часто бестолкового, но также периодически благородного и восхитительного. И что общую судьбу он разделяет с каждым членом этой большой семьи.

Для него такой взгляд на мир был необычно оптимистичным и великодушно философским, правда неприятно близким к сентиметализму. Но это не только удивило, но и согрело его.

Он был убежден, что то что прошло сквозь дверь, было враждебно человечеству — а то как это произошло свидетельствовало, что и вся земная природа была враждебна пришедшему. Пришелец был представителем холодной и равнодушной вселенной, которую Бог сделал такой для того, чтобы отличать добро от от зла. Почти каждый человек на Земле живет в постоянной борьбе со злом и с трудом достигает в этом успеха. Если новое зло сошло на землю и при этом общий объем зла на Земле станет таким, что бороться с ним поодиночке станет невозможно, то человечеству потребуется чувство общности, и нужда в этом чувстве будет гораздо острее, чем когда-либо за все время долгого и тревожного существования человека. Тем более с инопланетной добавкой бороться смогут лишь немногие.

Дом он увидел, когда до него оставалось шестьдесят — восемьдесят метров, и понял, что что-то не так. Резко нажал на тормоза.

Перед тем как уехать в Иглз Руст, он зажег свет во всех комнатах из-за иррационального нежелания возвращаться в темный дом. Он ясно помнил, что когда отъезжал все окна горели. Что ж, теперь он темен. Черен, как тьма у дьявола в животе.

Прежде чем осознать, что делает, Эдуардо нажал кнопку блокировки, одновременно запирая все двери автомобиля.

Он посидел немного, просто глядя на дом. Парадная дверь была закрыта, и ни одно из тех окон, которые он мог видеть, не было разбито. Казалось, все было в порядке.

Исключая то, что все лампы во всех комнатах были выключены. Кем? Чем?

Предположил, что это произошло из-за аварии на электростанции, — но сам этому не поверил. Иногда гроза в Монтане была причиной отключения: зимой пурга и скопившийся лед могли разрушить систему энергоподачи, оборвать провода, свалить столб. Но сегодня не было непогоды, и ветер был самый тихий и нежный. Он не заметил ни одного поваленного столба по дороге.

Дом ждал.

Нельзя же сидеть всю ночь в машине. Нельзя же в ней жить, черт возьми!

Он медленно проехал оставшийся путь и остановился перед гаражом. Взял пульт дистанционного управления и нажал на единственную кнопку.

Автоматическая дверь гаража поднялась. Внутри помещения, рассчитанного на три автомобиля, лампа, на потолке, снабженная таймером на три минуты, давала достаточно света, чтобы увидеть, что в гараже все в порядке и что теория аварии на станции несостоятельна.

Вместо того чтобы въехать внутрь, он остался на месте. Поставил «Чероки» на тормоз, но не выключил двигатель и оставил включенными фары. Взяв дробовик и пистолет,  вышел из автомобиля, оставив дверь со стороны водителя открытой настежь.

Дверь открыта, фары включены, двигатель работает.

Ему не хотелось думать, что он струсит и побежит при первом же неблагоприятном признаке. Но если придется выбирать между бегством и смертью, то он хотел быть уверенным, что окажется быстрее чего-либо, что побежит за ним.

Хотя в дробовике было только пять патронов — один уже в стволе, а четыре других в магазине, — его совершенно не волновало, что он не захватил еще запасных патронов. Если ему так не повезет, что при встрече с чем-то он не свалит это пятью выстрелами почти в упор, то ясно, что сам он не проживет достаточно долго для того, чтобы перезарядить ружье, быстрее будет выхватить пистолет.

Подойдя к дому, поднялся по ступенькам крыльца и дернул за ручку парадной двери. Она была заперта.

Ключи от дома висели на цепочке из бусин, отдельно от автомобильных ключей. Он выловил цепочку из джинсов и открыл дверь.

Стоя снаружи, Эдуардо сжал дробовик в правой руке, а левую протянул через порог, за полуоткрытую дверь, ища ощупью выключатель, ожидая, что нечто бросится на него из угольно-черной прихожей или положит свою руку на его, пока он будет шарить по стене в поисках выключателя.

Щелкнул выключатель, и свет наполнил весь холл, выплеснулся мимо него на крыльцо. Он пересек порог и сделал несколько шагов в глубину дома, оставив дверь позади себя открытой.

В доме было тихо.

Темные комнаты по обе стороны коридора. Кабинет слева. Гостиная справа.

Ему не хотелось поворачиваться спиной к любой из этих комнат, но, наконец он двинулся направо, выставив ружье перед собой. Когда включил верхний свет, просторная гостиная оказалась пустой. Никаких следов вторжения. Ничего необычного. Затем заметил нечто черное, лежащее на белой кайме китайского ковра. Сначала ему пришло в голову, что это испражнения, которые оставил зверек, бывший в доме. Но когда он нагнулся над этим и присмотрелся повнимательнее, то увидел, что это всего лишь затвердевший комок мокрой земли. Из него торчала пара травинок.

Вернувшись в коридор, увидел, то что пропустил в первый раз: маленькие крошки грязи усеяли полированный дубовый пол. Осторожно ступил в кабинет, где люстры на потолке не было. Приток света из коридора позволил отыскать и включить лампу на столе.

Крошки и пятна грязи, уже высохшие, запачкали промокательную бумагу. Еще больше ее было на красном кожаном сиденье стула.

— Что за черт? — поинтересовался он тихо.

Быстро распахнул стеклянные дверцы стенного шкафа, но там никто не скрывался.

В коридоре тоже проверил шкаф. Никого.

Парадная дверь была все еще открыта. Он никак не мог решить, что с ней делать. Ему нравилось, что она открыта, потому что это обеспечивало ему беспрепятственный выход, если понадобится бежать. С другой стороны, если он поднимется на второй этаж, то что-то может проскользнуть в дом, пока он будет наверху. С неохотой закрыл дверь и задвинул засов.

Бежевый широкий ковер от стены до стены спускался сверху по лестнице с дубовым паркетом и тяжелыми перилами. В центре нескольких нижних ступеней лежали шматки сухой земли. Немного, но достаточно, чтобы привлечь его внимание.

Поднял взгляд на второй этаж.

Нет. Сначала внизу.

Он ничего не нашел ни в дамской туалетной, ни в шкафу под лестницей, ни в большой столовой, ни в гардеробной, ни в технической мойке. Но на кухне грязь была снова, и больше, чем где-либо еще.

Недоеденный ужин из макарон, колбасы и хлеба с маслом оставался на столе, так как его прервало внезапное появление енота и смерть зверька в конвульсиях. Комки высохшей грязи покрывали ободок тарелки. Стол вокруг тарелки был покрыт горошинами сухой земли. Засохший лист клена (откуда в краю хвойных деревьев?), рядом мертвый жук.

Жук лежал на спинке, шесть окостеневших лапок задраны в воздух. Когда он перевернул его осторожно пальцем, то увидел, что панцирь был радужно-сине-зеленого цвета.

Два сплющенных комка грязи, прилипли к сиденью стула. На дубовом полу вокруг стула было еще больше грязи.

Еще одна куча грунта лежала перед холодильником, в ней было несколько травинок, еще один засохший лист и дождевой червяк. Червяк был все еще жив, но бешено извивался, видимо, страдая.

Ощущение мурашек на затылке и внезапная убежденность в том, что за ним кто-то наблюдает, заставили Эдуардо сжать дробовик обеими руками и резко обернуться к окну, затем к другому. Никакого бледного ужасного лица, прижатого к стеклу с той стороны, какое он ожидал увидеть.

Только ночь.

Хромированная ручка холодильника была запачкана, и он не стал ее касаться. Открыл дверь, ухватившись за край. Еда и напитки внутри казались нетронутыми, все было точно так же, как он оставил.

Дверцы обоих духовок были распахнуты. Он закрыл их, не трогая ручек, которые тоже в некоторых местах были покрыты непонятной грязью.

За острый край дверцы духовки зацепился обрывок ткани шириной чуть больше сантиметра и менее трех сантиметров в длину. Ткань была бледно-голубая с узором кривых линий темно-синего цвета.

Эдуардо смотрел на обрывок ткани целую вечность, время, казалось, остановилось, и вселенная зависла так же неподвижно, как маятник разбитых дедушкиных часов, — пока льдинки глубокого страха не образовались в его крови, отчего он задрожал так безудержно, что застучали зубы. Он снова посмотрел на одно окно, на другое, там ничего и не кого не было..

Только ночь. Ночь. Слепое, бесцветное, равнодушное лицо ночи.

Эдуардо пошел на второй этаж. Отмечал комья, крошки и пятна земли — когда-то влажной, а теперь высохшей — их можно было найти в большинстве комнат. Еще один лист. Еще два жука, высохших, как древний папирус. Камешек, размером с вишневую косточку, гладкий и серый.

Заметил, что некоторые выключатели тоже были запачканы. После этого он включал свет, натягивая на кисть рукав или пользуясь прикладом дробовика.

Он осмотрел все комнаты, обыскал все шкафы, посмотрел внимательно за и под каждым предметом мебели, где пустое пространство могло быть достаточными, для того чтобы там могло спрятаться даже такое большое, как шести-восьмилетний ребенок, и когда окончательно убедился, что никто не прячется на втором этаже, то вернулся в конец верхнего коридора. Дернул за свисавшую веревку, — закрыл люк на чердаке. Включил на чердаке свет, свет включался из коридора,  и забрался на чердак. Он осмотрел каждый темный, пыльный угол чердака, где повисли в паутине мотыльки похожие на снежинки  и черные, как тени, кормящиеся ими пауки.

Снова спустившись на кухню, Эдуардо отодвинул медный засов на двери погреба. Она открывалась только с кухни. Ничто не могло спуститься вниз и закрыться изнутри. Но ведь и парадная, и задняя двери дома были заперты, когда он выехал в город. Никто не мог проникнуть внутрь и снова закрыть, уходя, — без ключей, а единственно существующие ключи были у него. И все эти проклятые замки́ были заперты, когда он пришел домой, а во время осмотра не обнаружилось ни одного выбитого или незапертого окна. Но нечто все же определенно проникло внутрь и потом ушло.

Он спустился в погреб и обыскал две огромные комнаты без окон. Они были холодные, слегка заросшие плесенью и пустые.

В настоящий момент дом был в безопасности.

И он был в нем единственным живым существом.

Выйдя из дома через переднюю дверь, старик запер ее за собой, загнал «Чероки» в гараж. Опустил дверь гаража при помощи дистанционного управления, прежде чем выйти из автомобиля.

Следующие несколько часов он отскребал, пылесосил и мыл с такой настойчивостью и неослабевающей энергией, что внешнему наблюдателю наверняка показался бы с виду безумцем. Использовал жидкое мыло, сильный раствор аммония, распрыскивал лизол, считая, что каждая испачканная поверхность должна быть не просто чистой, но продезинфицированной — по возможности настолько же стерильной, как поверхности больничной операционной или лаборатории. Он обливался потом, рубашка им пропиталась насквозь, волосы приклеились к коже головы. Мышцы шеи, плеч и рук начали ныть. Артрит — суставы распухли и покраснели, но он сжимал щетки и тряпки еще сильнее, с почти маниакальной свирепостью, пока от боли не закружилась голова и не потекли слезы из глаз.

Эдуардо знал, что пытается не просто санировать дом, но и очистить себя самого от некоторых ужасных мыслей, которые не мог вынести, и идей, верность которых не сможет исследовать, совершенно точно не сможет. Для этого он превратил себя в чистящую машину, бесчувственного робота, полностью сосредоточившись на выполняемой черной работе. Глубоко вдыхал пары аммиака, как будто они могли продезинфицировать его мозги. Стремился устать так основательно, чтобы потом удалось заснуть и, возможно, даже забыть все это. Когда он все вычистил, то уложил использованные бумажные полотенца, тряпки, щетки и губки в пластиковый пакет. Покончив с этим, завязал верх пакета и отнес его наружу, в мусорный бак. Обычно он использовал губки и щетки не единожды, но не в этот раз.

Вместо того чтобы вынуть одноразовый бумажный пакет из пылесоса, он выбросил весь аппарат вместе с мусором. Он не хотел задумываться о происхождении микроскопических частиц, застрявших в его щетках, во всасывающем шланге, большей частью настолько крошечных, что он никогда не будет уверен, что они удалены, что пылесос безопасен, даже если он разберет пылесос до винтика, вымоет каждый сантиметр и каждую доступную впадинку с хлоркой.

Вынул из холодильника всю еду и напитки, которых могла коснуться… мог коснуться «гость». Все, что было завернуто в полиэтилен или фольгу, даже если казалось нетронутым: швейцарский сыр, чеддер, остаток ветчины, половинка луковицы, распечатанные контейнеры, пакеты и пачки — следовало выбросить. Следовало выбросить: пятьсотграммовую банку сливочного масла с защелкивающейся пластиковой крышкой, открывающиеся банки с укропом и сладкими огурчиками, оливками, вишнями, майонезом, горчицей, бутылки с отвинчивающимися крышками — соусом для салата, соевым соусом, кетчупом, открытую коробку изюма, открытый пакет молока. От мысли о том, что его губы коснуться чего-то, чего прежде касался «гость», тошнило, и он вздрагивал. Когда покончил с холодильником, там осталось немного: несколько закрытых банок безалкогольных напитков и бутылки пива.

Но в конце концов, он же имеет дело с осквернением. Осторожность и еще раз осторожность. Никакая акция сейчас не черезмерна.

Здесь не просто бактериальное заражение, нет. Если бы только все было так просто. Боже, если бы только! Духовное заражение. Темнота, способная просочиться в сердце, протечь глубоко в душу.

Даже не думай об этом. Не думай. Не надо.

Слишком устал, чтобы думать. Слишком стар, чтобы думать. Слишком напуган.

Из гаража он принес небольшой холодильник и сложил в него все оставшиеся годные продукты, — восемь бутылок пива удалось втиснуть  в морозильную камеру. Консервный нож положил в задний карман брюк.

Оставив везде зажженным свет, перенес холодильник и дробовик наверх, в спальню, где спал последние три года и разместил их рядом с кроватью.

Хлипкая, ненадежная дверь спальни. Все, что требовалось для того, чтобы зайти в комнату из коридора, — это хороший удар ногой. Поэтому он пододвинул кровать ближе к двери и расклинил между дверью и кроватью стул с прямой спинкой.

Не думай о том, что может пройти сквозь дверь. Отключи разум. Все внимание на артрит, боль в мышцах, в шее — пусть это вытеснит все мысли.

Эдуардо принял душ и мылся так же тщательно, как оттирал запачканные места в доме. Закончил только тогда, когда обнаружил, что израсходовал весь запас горячей воды.

Оделся, но не для сна: носки, брюки, футболка. Ботинки поставил рядом с кроватью, около дробовика.

Хотя часы на тумбочке и его наручные были согласны в том, что сейчас без десяти три утра, Эдуардо не брал сон. Он сел на постель, упершись спиной в подушку, прижав ее к изголовью кровати.

Дистанционным управлением включил телевизор и перебрал, кажущуюся бесконечной, череду каналов, которые передавались по спутниковой антенне, установленной позади конюшни. Нашел боевик, полицейские против наркобандитов — много беготни, прыжков, стрельбы, потасовок, погонь и взрывов. Выключил полностью звук, потому что хотел слышать, когда где-нибудь в доме раздастся подозрительный шум.

Пил пиво, уставившись в экран, даже не пытаясь следить за сюжетом, просто позволив своим мозгам заполнится абстрактным мельтешением картинок и яркими вспышками меняющихся цветов. Они понемногу стирали темные пятна тех ужасных мыслей. Тех упрямых мыслей.

Что-то стукнулось о стекло окна, выходящего на запад.

Поглядел на жалюзи, которые были плотно закрыты.

Еще раз стукнуло. Как будто камешек по стеклу.

Его сердце бешено заколотилось.

Заставил себя снова поглядеть на экран. Картинки. Цвета. Он допил бутылку. Открыл вторую.

Тук. И снова, почти сразу. Тук.

Возможно, это просто мотылек или жук-скарабей, летит на свет, пробивающийся даже сквозь закрытые жалюзи.

Может быть встать, подойти к окну и убедиться, что это всего лишь летающий жук колотится о стекло, и успокоиться.

Даже не думай об этом!

Большой глоток из бутылки.

Тук.

Видимо что-то стояло на темной лужайке внизу и глядело на окно. Нечто такое, что точно знало, что он здесь и хотело вступить в контакт.

Но на этот раз не енот.

Нет, нет, нет!

Теперь не хитрая пушистая мордочка с маленькой черной маской. Не прекрасная шкурка и хвост с черным колечком.

Мельтешение картинок , цвета, пиво. Выскребать нелегкие мысли, очищаться от заразы.

Тук.

Если он не избавит себя от чудовищной мысли, которая пачкает его мозг, то рано или поздно обезумеет и скорее рано.

Тук.

Если он подойдет к окну, уберет жалюзи и увидит внизу на лужайке чужака, то даже безумие не будет спасением. После этого у него будет единственный выход. — Дуло дробовика в рот, и палец ноги на спусковой крючок.

Тук.

Он повысил громкость телевизора. Еще. Еще. Прикончил вторую бутылку. Громкость прибавил до максимума, — от хриплых звуков бешеного фильма, казалось, затряслась вся комната. Сдернул крышку с третьей бутылки, — нужно  напиться. Может быть, тогда утром он забудет о болезненных, безумных мыслях, которые так настойчиво ему досаждали сегодня, может быть алкоголь их смоет. Или, возможно, он умрет во сне, — его это почти не волновало. Он надолго присосался к горлышку бутылки, стремясь к забвению.

Март, апрель и май Джек пролежал в гипсе, страдая от боли, судорог, мышечных спазм, неконтролируемых нервных тиков и зуда кожи в тех местах, которые нельзя было почесать под гипсом. Он переносил все эти неудобства и многие другие почти безропотно и благодарил Бога за то, что будет жить и сможет снова обнимать свою жену и видеть, как растет сын.

Сложностей со здоровьем было даже больше, чем мелких неудобств. Риск пролежней сохранялся всегда, хотя гипсовый панцирь был сформован с большой тщательностью и большинство сиделок были заботливы, внимательны и опытны. Если пролежень допустить, вылечить его нелегко: могла быстро начаться гангрена. Из-за того, что он периодически пользовался катетером, шансы получить инфекцию мочеиспускательного канала повышались, что могло привести к весьма серьезным формам цистита. Любой пациент, находящийся без движения долгое время, был в опасности из-за возможного образования тромбов в сердце или мозге, что могло убить его или спровоцировать серьезные мозговые повреждения. Хотя Джеку постоянно давали лекарства, чтобы сократить возможность такого осложнения, это было именно то, что его пугало сильнее всего.

И он волновался за Хитер и Тоби. Они были одни, это тревожило, несмотря на то, что Хитер, под руководством Альмы Брайсон, кажется, приготовилась справиться с чем угодно, от одинокого грабителя до нападения враждебного государства. Все это оружие в доме, говорило об душевном состоянии Хитер, — эта мысль волновала его едва ли не больше чем тревога о чьем-либо вторжении.

И деньги, вернее их нехватка, заботили его сильнее, чем возможность закупорки сосудов. Он был нетрудоспособен и понятия не имел, когда сможет снова работать. Хитер была без работы, экономика не показывала признаков выхода из депрессии, а их сбережения постепенно истощались. Друзья из департамента открыли специальный счет на его семью в филиале «Уэллс Фарго Банк», и взносы от полицейских и частных лиц теперь составляли уже более двадцати пяти тысяч долларов. Но медицинские и реабилитационные расходы никогда целиком не покрывались страховкой, и он ожидал, что даже этот фонд не вернет им тот скромный уровень финансовой безопасности, который у них был до перестрелки на станции Аркадяна. К сентябрю или октябрю платить по ипотеке будет нечем. 

Однако Джек был в силах хранить все эти тревожные мысли при себе, частично потому, что знал, что у других людей есть свои тревоги, которые у них могут быть посерьезней, чем у него. А также и потому, что был оптимистом, верующим в целительную силу смеха и позитивного мышления. Хотя некоторые его друзья думали, что его отношение к напастям — это бравада, но он с этим ничего не мог поделать. Насколько себя помнил, таким родился. Когда пессимист глядел на стакан вина и видел его полупустым, Джек не только видел его наполовину полным, но и сознавал, что еще предстоит выпить бо́льшую часть бутылки. Он был в гипсовом панцире и временно нетрудоспособен, но чувствовал, что спасен и избежал постоянной нетрудоспособности и смерти. Он испытывал боль, конечно, но многие люди в этой же больнице страдали от боли пострашней. До тех пор, пока стакан не опустеет и бутылка тоже, он всегда будет предвкушать следующий глоток вина, а не сожалеть о том, что так мало осталось.

После той июньской ночи, когда он обнаружил посещение его дома представителем иного мира, Эдуардо жил не желая размышлять о своей дальнейшей судьбе. Впервые за свою жизнь он не желал смотреть в лицо реальности, хотя и знал, что сейчас это важнее, чем когда-либо прежде. Для него было просто необходимо посетить одно место на ранчо, где нашел бы — или, наоборот, не нашел бы — доказательства, подтверждающие его самые черные подозрения о природе «гостя», который зашел в его дом, когда он сам находился в конторе Тревиса Поттера. Но он старательно избегал этого места, даже не глядел в сторону того холма.

Пил слишком много и совершенно об этом не тревожился. Семьдесят лет жил под девизом «Умеренность во всем», но сейчас, находясь в состояния унизительного одиночества и страха, он отверг этот рецепт. Он хотел, чтобы пиво — которое он время от времени перемежал хорошим бурбоном — оказывало на него максимально возможное отупляющее действие. Но он приобрел жуткий иммунитет к алкоголю. И даже когда заливал в себя дозу, достаточную для того, чтобы ноги и позвоночник стали резиновыми, то мозг все еще оставался слишком ясным.

Теперь Эдуардо читал исключительно книги того жанра, к которому недавно пристрастился: Хайнлайн, Кларк, Брэдбери, Старджон, Бенфорд, Клемент, Уиндем, Кристофер, Нивен, Желязны. Точно так же, как он когда-то обнаружил к своему удивлению, что фантастика может быть стимулирующей размышления и содержательной, теперь он узнал, что она может быть и наркотической, лучшим наркотиком, чем любой объем пива, и менее обременительной для мочевого пузыря. Эффект — просветление и удивление, или интеллектуальное и эмоциональное отупение — зависел строго от желания читателя. Космические корабли, машины времени, кабины телепортации, инопланетные миры, колонизированные луны, инопланетяне, мутанты, разумные растения, роботы, андроиды, клоны, разумные компьютеры, телепатия. Флот военных космических кораблей, отправленный сражаться далеко в другую галактику, гибель вселенной, обратное течение времени, конец всего! Он терялся в этом тумане фантастики, в этом завтра, которого никогда не будет, только чтобы не думать о немыслимом в настоящем.

Пришелец никак не проявлял себя, затерявшись в лесу, и дни проходили без новых происшествий. Эдуардо не понимал, неужели тому потребовалось преодолевать миллиарды километров пространства или тысячелетия времени только для того, чтобы завоевывать Землю черепашьими темпами..

Конечно, пришелец мог быть настолько чуждым человеку, что мотивации его поступков могли быть загадочны и даже совершенно непостижимы для человека. Завоевание Земли, возможно, вообще никак не интересует того, кто прошел через дверь, а его концепция времени может быть так радикально отличной от концепции Эдуардо, что дни для пришельца похожи на секунды.

В фантастических рассказах существовало три вида пришельцев. Хорошие желали помочь человечеству достичь полной реализации своего потенциала как разумного вида, чтобы тогда уж им сосуществовать, как приятелям,  вечно. Плохие хотели поработить людей, употреблять их в пищу, откладывать в них яйца, охотиться ради спорта, или уничтожить человечество из-за трагического непонимания или же по одной только злобности натуры. Третий — и реже всего встречающийся — тип пришельцев был ни плохим, ни хорошим, но настолько чуждым, что его цели и предназначение были для человечества так же загадочны, как и существование Бога. Этот тип обычно оказывал человеческой расе большую услугу или причинял жуткое зло, просто проходя мимо, по краю своей галактической трассы (как автобус проезжает по колоннам деловитых муравьев на дороге) и даже не подозревал о встрече, не говоря уже о том, что она повлияла на жизнь других разумных существ

Эдуардо ничего не знал о дальнейших намерениях существа-наблюдателя в лесу, но инстинктивно, на подсознательном уровне ощущал, что тот не желает ему добра. Оно не искало вечного товарищества. Оно явно знало о его существовании, так что к третьему типу пришельцев не относилось. Оно было странным и недоброжелательным и собиралось, рано или поздно, убить его.

В романах добрые пришельцы встречались чаще злых. Фантастика в основном была литературой надежды.

Но пока длились июньские теплые дни, надежды на ранчо Квотермесса явно было меньше, чем на страницах этих книг.

После полудня семнадцатого июня, когда Эдуардо сидел в кресле в гостиной, потягивая пиво и читая Уолтера М.Миллера, зазвонил телефон. Он отложил книгу, но не пиво, и прошел на кухню, чтобы снять трубку.

Звонил Тревис Поттер:

— Мистер Фернандес, вам не о чем волноваться.

— Не о чем?

— Я получил факс из гослаборатории — результаты тестов с образцами ткани этих енотов: они не были инфицированы.

— Но от чего они умерли: 

— Не от бешенства. И не от чумы. Ни от чего такого, что можно назвать инфекцией и что передается через укусы блох.

— Вы сделали вскрытие?

— Да, сэр.

— Так что, их скука убила, что ли?

Поттер ответил помолчав:

— Единственное, что я смог найти, — воспаление и сильный отек мозга.

— Но это не было инфекцией?

— Не было. Ни ран, ни нарывов или гноя, просто воспаление и сильный отек. Чрезвычайно сильный.

— Может быть, гослаборатория сможет протестировать мозговую ткань?

— Мозговая ткань входила в тот набор, что я послал им в первый же раз.

— Понятно.

— Я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Очень странно — недоумевал Поттер. — А сколько их было?

— Мертвых енотов? Только три.

— Я собираюсь провести некоторые токсикологические исследования, посмотреть, не имеем ли мы здесь дело с ядом.

— У меня нет никаких ядов.

— Это может быть промышленный токсин.

— Может быть? Да здесь, черт возьми, нет никакой промышленности!

— Ну… тогда природный.

Эдуардо сказал:

— Когда вы их вскрыли…

— Да?

— …то открыли череп и увидели воспалившиеся и распухшие мозги…

— Очень сильное давление, даже после смерти, кровь и спинномозговая жидкость била струей, когда я распилил череп.

— Живой образ.

— Извините. Но именно поэтому у них были выпучены глаза.

— Так вы просто взяли образцы мозговой ткани или…

— Да?

— …действительно вскрывали мозг?

— Я действительно провел церебротомию двум из них.

— Вскрыли целиком им мозги?

— Да.

— И ничего не нашли?

— Только то, о чем я уже вам сказал.

— И ничего… необычного?

Озадаченность в молчании Поттера была почти слышимой. Затем он спросил:

— А что вы думали, я должен был найти, мистер Фернандес?

Эдуардо не отвечал.

— Мистер Фернандес?

— Что с их позвоночником? — спросил Эдуардо. — Вы осматривали их позвоночник, по всей длине?

— Да, осматривал.

— Вы нашли что-нибудь… присоединенное?

— Присоединенное? — переспросил Поттер.

— Да.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, могло выглядеть… могло выглядеть как опухоль.

— Выглядеть как опухоль?

— Скажем так — опухоль… что-то в этом роде?

— Нет. Ничего похожего. Вообще ничего.

Эдуардо отнял трубку телефона от головы на время, достаточно долгое, чтобы глотнуть немного пива.

Когда он снова поднес ее к уху, то услышал слова:

— …знаете что-то, что не сказали мне?

— Сказал все, что знал знал, — солгал Эдуардо.

Ветеринар на время умолк. Может быть, он сам баловался пивом. Затем сказал:

— Если вы наткнетесь еще на таких животных, то позво́ните?

— Да.

— Не только енотов. Вообще любых животных

— Хорошо.

— Не трогайте их, — сказал Поттер. — Я хотел бы увидеть их на месте, прямо там, где вы их увидите.

 — Как скажете.

— Что ж…

— До свидания, доктор.

Эдуардо повесил трубку и пошел к раковине. Он поглядел за окно на лес. Он задавался вопросом, как долго ему придется ждать. Ему до смерти надоело ждать.

— Ну давай, вперед — сказал он тихо спрятавшемуся в лесу наблюдателю.

Он был готов. Готов к аду, или раю, или вечному ничто, ко всему, что бы ни случилось..

Он не боялся умереть.

Его пугало только то, как он умрет. Что ему придется выдержать. Что с ним сделают в последние минуты или часы его жизни. Что он может увидеть.

Утром двадцать первого июня Эдуардо завтракал и слушал мировые новости по радио. Он поднял глаза от тарелки и увидел в окно белку. Она сидела на подоконнике с внешней стороны и глядела через стекло на него. Очень спокойно. Пристально. Как еноты.

Он смотрел на нее некоторое время, затем снова сконцентрировался на своем завтраке. Каждый раз поднимая глаза, видел, что белка по-прежнему на своем посту.

Вымыв посуду, он подошел к окну, пригнулся, и оказался лицом к лицу с белкой. Только стекло было между ними. Зверя, казалось, не встревожило подобное бесцеремонно-близкое рассматривание.

Постучал ногтем по стеклу прямо перед мордой белки. Зверь не шелохнулся.

Поднялся, открыл щеколду, и начал приподнимать нижнюю часть фрамуги.

Белка соскочила с подоконника, немного отбежала, развернулась и снова уставилась на него.

Эдуардо закрыл на задвижку окно и вышел на парадное крыльцо. Две белки уже были здесь, в траве, ожидая его. Когда Эдуардо сел в кресло-качалку из орешника, одна из маленьких тварей осталась в траве, но другая взобралась на верхнюю ступеньку крыльца и продолжила наблюдение за ним с этого места.

Ночью, лежа в кровати в своей снова забаррикадированной спальне, пытаясь заснуть, он слышал, как белки носятся по крыше. Маленькие коготки царапали черепицу.

Когда он наконец засунул, ему приснились грызуны.

Следующий день, двадцать второго июня, белки были постоянно с ним. У окна. Во дворе. На крыльце. Когда он выходил прогуляться, они следовали за ним на расстоянии.

Двадцать третьего было то же самое, но утром двадцать четвертого он нашел мертвую белку на заднем крыльце. Сгустки крови в ушах. Высохшая кровь в ноздрях. Глаза, вывалившиеся из впадин. Он нашел двух других на дворе и четвертую на ступенях переднего крыльца, всех в таком же состоянии.

Они выжили под контролем больше, чем еноты.

Очевидно, что пришелец учился.

Эдуардо подумал, не позвонить ли доктору Поттеру. Но вместо этого, собрал четыре тельца и отнес их в центр восточного луга и бросил в траву, где любители падали могли их легко найти и пожрать.

Подумал еще о воображаемом ребенке на далеком ранчо, который мог видеть фары «Чероки» две недели назад, когда он возвращался от ветеринара. Он сказал себе, что должен ради этого ребенка — или других детей, которые действительно существуют, — рассказать Поттеру всю историю. Да, он должен попытаться ввести власти в курс дела, даже если для того, чтобы ему кто-либо поверил, придется пережить бесполезные и унизительные обследования.

Может быть, дело было в пиве, которое он все еще глотал с утра до ночи, но он больше не мог вызвать в себе то чувство общности, которое испытывал той ночью. Он провел всю свою жизнь, избегая людей. Он не мог внезапно найти в себе желание слиться с ними.

Кроме того, все изменилось, когда он вернулся тогда домой и нашел свидетельства присутствия «гостя»: крошащиеся шмотки земли, мертвых жуков, земляных червей, полоску голубой ткани на углу дверцы духовки. — Его охватил ужас, его измученный мозг в ужасе отказывался размышлять. Ужас был слишком личным, он не мог разделить его с незнакомыми людьми. Когда, наконец, эта страшная схватка произойдет, пусть он будет один.

Он все еще записывал в дневник происходящее, и в желтом блокноте появился отчет от бе́лках. Но ни желания, ни сил фиксировать свои наблюдения так же детально, как делал это вначале, у него не осталось: писал так сжато, как возможно, не отбрасывая ни одной имеющей отношение к делу информации. Считая всю свою жизнь ведение дневника обременительным, теперь он был неспособен прекратить писать.

Записывая все это, он пытался понять пришельца. Пришельца… и себя.

В последний день июня он решил съездить в Иглз Руст — купить продуктов и кое-что еще. Теперь, когда он считал, что живет глубоко в тени неизвестного и фантастического, ему казалось, что каждое обыденное действие — готовка пищи, заправка постели каждое утро, покупки — какая-то бессмысленная, пустая трата времени и сил, абсурдные попытки придать вид нормальности странной и скаженной действительности. Но жизнь брала свое.

Когда Эдуардо выводил «Чероки» из гаража на дорожку, большая ворона соскочила с перил парадного крыльца и пролетела над капотом машины, широко размахивая крыльями. От неожиданности он нажал на тормоза и заглушил мотор. Птица взмыла высоко в пятнистое серое небо.

Позже, уже в городе, когда Эдуардо вышел из супермаркета, толкая впереди себя тележку с покупками, ворона сидела на капоте его автомобиля. Он подумал, что это та же самая птица, что напугала его два часа назад.

Она оставалась на капоте, разглядывая его через ветровое стекло, когда он подошел к «Чероки» сзади и открыл багажник. Пока он запихивал сумки, ворона не спускала с него глаз. Она продолжала смотреть и тогда, когда Эдуардо отогнал пустую тележку в супермаркет, вернулся и сел за руль. Птица поднялась в воздух, только когда он завел двигатель.

Весь обратный путь ворона следовала за ним. Он мог видеть ее либо нагибаясь к рулю и глядя вверх через лобовое стекло, либо просто выглянув в боковое окно, в зависимости от того откуда существо наблюдало за ним в данный момент. Иногда она летала параллельно, рядом, а иногда уносилась вперед так далеко, что превращалась в пятнышко, почти исчезая в облаках, только затем, чтобы снова вернуться.

Пока Эдуардо ужинал, птица сидела на подоконнике с внешней стороны  окна кухни, там же, где он видел белку-часового. Когда он оторвался от еды, чтобы поднять нижнюю половину фрамуги, ворона убралась с окна, подобно белке.

Он оставил окно открытым, пока заканчивал ужин. С сумеречных лугов подул освежающий ветерок. Прежде чем Эдуардо съел свой последний кусочек, ворона вернулась. Птица продолжала сидеть на открытом окне, пока он мыл посуду, вытирал ее и ставил на место. Она отслеживала каждое его движение блестящими черными глазками.

Он взял бутылку пива из холодильника и вернулся за стол. Уселся на другой стул, не тот, на котором был во время ужина, а ближе к вороне. Они сидели на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

— Чего ты хочешь? — спросил старик, удивляясь, что не видит ничего дурацкого в подобной беседе с мерзкой птицей.

Конечно, он разговаривал не с вороной. Он обращался к тому, кто ей управлял. К пришельцу.

— Ты хочешь просто смотреть на меня? — поинтересовался он.

Птица глядела.

— Тебе хочется поболтать?

Птица подняла одно крыло и, засунув под него голову, клювом принялась перебирать перья.

Глотнув еще пива, Эдуардо произнес:

— Или ты хочешь управлять мною так же, как этими тварями?

Ворона попереминалась с ноги на ногу, встряхнулась, вздернула голову и уставилась на него одним глазом.

— Ты можешь вести себя как обычная пичуга сколько хочешь, но я-то знаю, что ты не такой, совсем не такой.

Ворона сохраняла спокойствие.

За окном сумерки уступили место ночи.

— Ты можешь управлять мной? Или, может быть, только простыми существами, с менее сложной нервной системой?

Черные глаза блеснули. Острый клюв слегка раскрылся.

— Или ты, может быть, изучаешь пока экологию, флору и фауну. И только примеряешь, как твоя сила работает здесь, оттачиваешь мастерство? Может быть, ты прокладываешь себе путь ко мне? Так?

Ворона смотрела.

— Я знаю, что в птице нет ничего от тебя, ничего физического. Так же, как и в енотах. Вскрытие это установило. Не оправдалось мое предположение, что ты помещаешь что-то в животных, чтобы управлять ими, какой-нибудь электронный приборчик, не знаю, может быть, что-то биологическое. Могло быть и так, что вас там много в лесу — целый улей, и, может быть, один из вас действительно входит в животное, чтобы управлять. Я, честно говоря, ожидал, что Поттер найдет что-нибудь странное — личинку, живущую в мозгах енота, какую-нибудь сороконогую тварь или неземного вида паука, который впился в позвоночник, что-нибудь такое. Но ты так не работаешь, да?

Он глотнул немного «Короны».

— А… Хороший вкус.

Он протянул пиво вороне.

Птица уставилась на него поверх бутылки.

— Трезвенник, да? Это я запомню. Очень любопытные твари мы, люди. Быстро учимся и хорошо используем то, что выучили, умеем отвечать на вызов. Тебя это ничуть не волнует?

Ворона подняла хвост и обосралась.

— Это был комментарий, — удивился Эдуардо, — или просто часть имитации птичьего поведения?

Острый клюв открылся и закрылся, открылся и закрылся, но никакого звука птица не издала.

— Как ты управляешь на расстоянии? Телепатия, что-то в этом роде? На приличном расстоянии, в случае с этой птичкой. Двадцать шесть километров до Иглз Руст. Ну, может быть, двадцать три километра полета вороны.

Если пришелец и понял, что Эдуардо произнес скверный каламбур[36], то никак не дал об этом знать через птицу.

— Ты умен, если это телепатия или что-то такое. Но ведь это очень сказывается на объектах управления, не так ли? Однако, ты улучшаешь свои знания о возможностях местных обитателях.

Ворона вновь занялась чисткой перьев.

— Ты уже делал попытки управлять мной? Если и делал, то я этого не замечал. Не чувствовал никакого зондирования моего разума, не видел инопланетных образов перед глазами, ничего такого, о чем пишут в этих романах.

Ворона продолжала заниматься туалетом.

Эдуардо вытряс остатки «Короны» в рот. Вытер губы рукавом.

Птица безмятежно наблюдала за ним, как будто готова была сидеть всю ночь и слушать его болтовню.

— Мне кажется, что ты двигаешься слишком медленно в своих экспериментах. Этот мир кажется достаточно нормальным для тех, кто родился здесь, но, может быть, для тебя это одно из самых странных мест, которые ты видел. Наверное, ты чувствуешь себя здесь не очень уверенно.

Он не начинал разговор в надежде, что ворона станет ему отвечать. Это же не какой-то диснеевский фильм. Но ее продолжающееся молчание начинало расстраивать и раздражать его, возможно, потому, что весь день он провел накачиваясь пивом и теперь был полон пьяной злости.

— Ну же! Кончай тут вынюхивать. Давай — действуй.

Ворона просто смотрела.

— Иди сюда сам, нанеси мне визит, ты — настоящий, не в виде птицы или белки, или енота. Приходи сам. Никаких костюмов. Сделай это. Давай покончим с этим.

Птица взмахнула крылом, раскрыв его наполовину.

— Ты хуже, чем ворон у По. Ты даже ни единого слова не скажешь, просто сидишь. Что ты за тварь?! Смотришь и смотришь. Как там у Эдгара По:

Хотя По и не был никогда его любимцем, но у По были места, которые ему нравились, и он начал громко читать пернатому часовому, придавая словам страсть, которая обуревала персонажа, созданного гением поэта:

Внезапно он осознал, слишком поздно, что птица и стих, и собственные предательские мозги привели его к встрече с той ужасной мыслью, которая давила на него с тех пор, как он убедился, что пришелец действительно появился на Земле. В центре поэмы По «Ворон» был  молодой человек, потерявший свою возлюбленную, юную Линору, и чувство безнадежности и невозможности счастья, которым переполнена поэма, перекликалось с тем, что ощущал Эдуардо, только он распространял это чувство безнадежности и невозможности счастья на все человечество.

Зарычав от ярости, он швырнул пустую бутылку из-под пива. Он попал в ворону.

Птица и бутылка полетели в ночь.

Он вскочил со стула и бросился к окну.

Птица потрепыхалась на лужайке, затем взмыла, бешено размахивая крыльями, в темное небо.

Эдуардо закрыл окно с такой силой, что едва не разбил стекло, и обхватил руками голову, как будто хотел вырвать из нее страшную мысль.

Этой ночью он был очень пьян. Сон, который наконец к нему пришел, был сродни смерти.

Если птица и приходила к нему на внешний подоконник окна спальни, пока он спал, или прогуливалась по крыше над ним, он ничего этого не слышал.

Первое июля, полдень. Эдуардо проснулся только в десять минут первого. Остаток дня прошел в борьбе с похмельем, что удержало его мозг от мрачных строк давно умершего поэта.

Ворон был с ним и первого июля, и второго, и третьего: с утра до ночи, без перерывов, но старик пытался его не замечать. Больше никаких игр в гляделки, как с другими часовыми, никаких односторонних разговоров. Эдуардо не сидел на крыльце. Почти не выходил наружу. Находясь внутри дома не глядел в окна. Его жизнь стала еще более ограниченной, чем когда-либо. А в его голове, почти беспрестанно:

В три часа дня четвертого числа, измучившись клаустрофобией от стольких дней, проведенных в четырех стенах, он решил совершить прогулку, спланировал маршрут и, захватив с собой ружье, вышел наружу. Он не глядел в небо над собой, а только вперед — на далекий горизонт. Дважды, однако, видел быструю тень, проскользнувшую по земле перед ним, и знал, что гуляет не один.

Возвращался домой и был лишь в двадцати метрах от крыльца, когда ворона рухнула с неба. Ее крылья беспомощно бились, как будто она разучилась летать. Она врезалась в землю как камень, упавший с той же высоты. Она  кричала в траве, но была уже мертва, когда он подошел к ней.

Не вглядываясь, Эдуардо поднял ее за кончик крыла и отнес на луг, решив бросить там же, где оставил четырех белок двадцать четвертого июня.

Он ожидал найти зловещую кучку останков, расчлененную любителями мертвечины, но белки исчезли. Он не удивился бы, если бы кто-то утащил одну или даже две тушки, чтобы сожрать их где-то в другом месте. Но большинство падальщиков разорвали бы белок там, где их и нашли, оставив несколько косточек, несъедобные лапки, куски покрытой мехом кожи и хорошо поклеванные и поцарапанные зубами черепа.

Полное исчезновение останков, означало только то, что белок или сам утащил пришелец, или  управляемые им колдовским образом животные.

Вероятно, путешественник хотел изучить их тела, чтобы выяснить, почему именно они погибли, — чего он не сделал с енотами, поскольку Эдуардо успел отвезти их ветеринару. А может быть, он считал, что белки, как и еноты, — свидетельство его присутствия и он хотел чтобы таких свидетельств было как можно меньше, до тех пор, пока его положение в этом мире не станет более уверенным.

Он стоял посреди луга, уставившись в то место, куда бросил белок. Размышлял. Потом поднял левую руку, в которой болталась разбившаяся ворона, и только теперь поглядел в ее незрячие глаза, — блестящие, как полированное черное дерево, и выпученные.

— Ну что же, посмотрим, — прошептал он и понес ворону в дом. У него были на нее виды. Был план.

Эдуардо достал из кладовки  дуршлаг объемом три литра из проволочной сетки и конструкцию из нержавеющей стали — прочное кольцо на трех ножках. Эдуардо использовал их для сцеживания макарон, когда готовил макароны в большом количестве просто про запас. Две длинные стальных ручки с теплоизолированными местами для рук  были прикреплены к верхнему кольцу дуршлага, за ручки он тряс дуршлаг, когда тот наполнялся парящими макаронами. При работе дуршлаг клался сверху на кольцо, стоящее на трех ножках на столе.

Покрутив дуршлаг в руках, Эдуардо обдумал свой план еще раз и затем начал действовать.

Стоя у кухонного стола, он сложил крылья мертвой вороны и засунул птицу целиком в дуршлаг.

С помощью иглы и нитки он прикрепил ворону в трех местах к сетке. Когда он отложил иголку с ниткой в сторону, ворона вдруг вяло дернула головой и вздрогнула.

Эдуардо отшатнулся и удивленно отступил на шаг от стола.

Ворона издала слабый, дрожащий крик.

Он знал, что птица была мертва. Как камень. Хотя бы оттого, что ее шея была сломана, а разбухшие глаза фактически вывалились из глазниц. Очевидно, что она умерла еще в полете, от обширного апоплексического удара. Такого же, как и те, что убили енотов и белок. Свалившись с большой высоты, она ударилась о землю с жуткой силой, получив еще другие повреждения. Была мертва, как камень.

Теперь, пришитая к сетке дуршлага, ожившая птица была не способна оторвать голову от груди не потому, что этому мешали нити, которыми он ее закрепил, а потому, что ее шея была сломана. Переломанные лапы бесцельно трепыхались. Искалеченные крылья пытались биться и в этом им опять больше, чем стягивающие нити, мешали повреждения.

Преодолевая страх и отвращение, Эдуардо прижал руку к груди вороны. Он не почувствовал сердцебиения.

Сердце каждой маленькой птицы должно биться чрезвычайно часто, чаще, чем сердце любого млекопитающего. Маленький мечущийся мотор: пых-пых-пых! Всегда легко это определить по тому, как дрожит тельце от быстрых ударов.

Сердце вороны определенно не билось. Насколько он мог определить, птица также и не дышала. И шея была сломанной.

Он надеялся, что станет свидетелем способности пришельца чудесным образом возвращать мертвых к жизни, такого рода чуда. Но правда была гораздо мрачнее. — Ворона была мертва, но шевелилась.

Дрожа от омерзения, Эдуардо отнял свою руку от маленького корчащегося тельца.

Пришелец мог управлять трупом, не оживляя. В какой-то степени он обладал властью как над живым, так и над неживым.

Эдуардо отчаянно пытался не думать об этом.

Но он не мог выключить свой мозг. Не мог больше не задавать себе вопросы. Ведь если бы он не отвез енотов тогда к ветеринару, они бы тоже начали шевелиться и снова бы встали на ноги. Холодные, но двигающиеся, мертвые, но выполняющие команды?

В дуршлаге голова вороны свободно крутилась на сломанной шее, и ее клюв открывался и закрывался со слабым клацанием.

Вероятно, никто вовсе не утаскивал четырех белок с луга. Может быть, их тела уже были охвачены трупным окоченением, когда прозвучал настойчивый зов «кукольника». Тут их холодные мышцы напряглись, засокращались, суставы захрустели и трупики, дергаясь и поднимая головы, поползли конвульсивными толчками с луга в лес, к берлоге того, кто им дал команду.

Может отвязать ворону от дуршлага и вынести ее наружу, — она на своих сломанных ногах и крыльях отправится в путь к своему хозяину? Осмелится ли он пойти за ней в сердце тьмы?

Нет, что за страшные мысли. Нет, если должна быть последняя встреча, то пусть она произойдет на его территории, а не в каком-нибудь странном логове, что устроил себе пришелец.

Эдуардо неожиданно был поражен леденящим кровь подозрением, что пришелец был до такой степени чужд, что даже не разделял человеческое понимание жизни и смерти, не проводил черты между ними вообще. Вероятно, его род никогда не умирает, или они умирают в подлинном биологическом смысле, но снова возрождаются в какой-то другой форме из собственных гниющих останков — и пришелец ожидает, что то же самое окажется правдой и для созданий в этом мире. Тогда природа их вида — по одному этому их отношению к смерти — должна быть невообразимо более чуждой, извращенной, отталкивающей, чем он мог себе представить.

В бесконечной вселенной потенциальное число форм разумной жизни тоже бесконечно — этому его научили книги, которые он читал в последнее время. Теоретически, все, что можно вообразить, должно существовать где-то в безграничной реальности. Когда говоришь о внеземной форме жизни, чужое значит чужое, максимально непохожее на привычное. Одна странность, обернутая в другую, вне легкого понимания и, возможно, вне всех надежд на понимание.

Он размышлял на эту тему и раньше, но только теперь отчетливо осознал, как мало у него шансов понять этого путешественника, реально понять его, — примерно столько же сколько шансов у мыши понять человека, понять его душу, его мысли.

Мертвая ворона подрагивала, шевеля сломанными лапами.

Из ее искалеченного горла вырывалось несуразное карканье, гротескная пародия на крик живой птицы.

Мрак заполнил душу Эдуардо. Он знал о «госте», убедился в его о существовании, с той ночи, десятого июня когда был оставлен отвратительный след в доме. Пытался заглушить свой страх перед пришельцем алкоголем. Пытался гнать от себя мысли о том, что неизвестное скрывается в соседнем лесу. Но до сих пор Эдуардо не боялся умереть. Он был почти рад смерти. И вдруг, глядя на эту птицу, слыша это карканье мертвеца, испугался умереть.  Это был даже не страх, а неконтролируемый животный ужас. Эдуардо задрожал и вспотел. — Хотя пришелец не демонстрировал способности управлять живым человеком, но что произойдет, когда он умрет?? Нет, умирать здесь нельзя

Старик взял ружье со стола, снял ключи от «Чероки» с крючка и пошел к двери, соединяющей кухню и гараж. Он должен уехать немедленно, не теряя времени, убраться подальше. К черту дальнейшее изучение пришельца. К черту надежды на встречу. Ему нужно просто сесть в «Чероки», вдавить педаль газа в пол и, сметая все на своем пути, оказаться как можно дальше от того, что вышло из черной двери в ту монтанскую ночь.

Распахнув дверь, он остановился на пороге между кухней и гаражом. — Ему некуда было бежать. Семьи не осталось, друзей нет, он слишком стар, чтобы начинать новую жизнь. И ведь с Земли не убежишь, а путешественник останется в этом мире, проводя свои извращенные, оскверняющие эксперименты.

Нет, бежать нельзя. Он никогда не бегал ни от чего в своей жизни. — Гордость мешала ему шагнуть в гараж, гордость и чувство, что неправильно трусливо перекладывать на других проблему с пришельцем. Если он побежит, то потеряет уважение к себе и больше не сможет глядеть на себя в зеркале. Быть старым и одиноким плохо. Но быть старым, одиноким и снедаемым ненавистью к самому себе — лучше умереть. Отчаянно хотелось уехать, но это невозможно.

Отступил с порога. Закрыл дверь в гараж и вернул ружье на стол. В душе — мрак, сущий ад. Интересно, такое кто-нибудь когда-нибудь испытывал?

Мертвая ворона билась, стараясь вырваться из дуршлага. Эдуардо использовал толстую нитку и вязал надежные узлы, а мышцы и кости птицы были слишком сильно повреждены, чтобы разорвать их.

Его план показался теперь глупым. Акт бессмысленной бравады и безумия. Но однако он продолжил его воплощение, предпочитая делать что-то, а не ждать смиренно конца.

На заднем крыльце прижал дуршлаг вплотную к внешней стороне двери на кухню. Пленная ворона царапалась и трепыхалась. Эдуардо отметил карандашом места на двери по отверстиям в ручках.

Затем вбил в те места два стандартных гвоздя и повесил на них дуршлаг.

Ворона все еще слабо сопротивлялась, она была видна сквозь проволочную сетку. Но дуршлаг можно легко снять с гвоздей.

Загнул концы гвоздей на которых висел дуршлаг, так чтобы они впились в дерево. — Вот теперь дуршлаг надежно прибит к массивной дубовой двери. Стук молотка разнесся по двору и отразился эхом от близстоящих стеной сосен  леса.

Чтобы сдвинуть дуршлаг и забрать ворону, путешественнику или его посланцу придется отжать гвозди-скобы. Единственной альтернативой было разрезать сетку большими ножницами и забрать пернатый трофей.

В любом случае, мертвую птицу нельзя вытащить быстро и бесшумно. Эдуардо казалось, что многое подтверждает чужую заинтересованность в содержимом дуршлага, — поэтому он собирался провести на кухне всю ночь, если потребуется.

Хотя не было уверенности, что путешественник жаждет получить мертвую ворону. Может быть, существу  нет никакого дела до вороны. Однако птица прожила дольше чем белки, которые прожили дольше енотов, и «кукольник», должно быть, найдет поучительным исследование тела птицы, чтобы выяснить почему она погибла, в чем его недоработка.

Если он пришлет кого-нибудь вместо себя это будет не белка и даже не хитрый енот. Гораздо большая сила и проворство требуются для решения задачи, которую предложил ему Эдуардо. Он молил Господа, чтобы сам пришелец принял вызов и явился. А вдруг, он пришлет мертвеца  — приковыляет Линора из поэмы По… Ведь и такой какой вариант возможен. Но он выдержит. Удивительно, что может выдержать человек, даже в состоянии животного ужаса, наполненный глубочайшим отчаянием. 

Ворона больше не двигалась. Мертвая, как камень. Тишина.

Ну же. Иди, ты, ублюдок. Покажи мне свое лицо, покажи мне свою вонючую уродливую морду. Ну же, выползай туда, где я могу тебя видеть. Не будь таким трусливым, ты, проклятый урод.

Эдуардо зашел внутрь. Закрыл дверь, но не запер ее. Опустил жалюзи на окнах так, что никто не мог заглянуть к нему без его ведома, сел за кухонный стол, чтобы сделать запись в дневнике . Заполнив еще три странички ровным почерком, он подумал, что, должно быть, это его последняя запись.

В случае, если с ним что-нибудь произойдет, он хотел, чтобы этот блокнот нашли, — но не слишком легко. Он положил блокнот в пластиковый пакет на молнии, застегнул его, чтобы не попала влага, и  положил в морозильник, среди пакетов с замороженной едой.

Наступили сумерки. Момент истины приближался. Он не ждал, что существо из леса явит себя при дневном свете. Чувствовал, что оно привыкло к ночи и предпочитает ночь — существо, порожденное во тьме.

Эдуардо взял из холодильника пива. Какого черта? Это первая бутылка за несколько часов!

При предстоящей конфронтации нельзя быть абсолютно трезвым, лучше пусть чувствительность будет немного притуплена.

Сумерки едва опустились и он не успел разделаться даже с первой бутылкой пива, как услышал какое-то движение на заднем крыльце. Тихий глухой звук и скрип, потом снова глухой звук. Определенно, это шевелилась не ворона. Что-то неуклюже и неловко взбиралось по трем деревянным ступенькам крыльца.

Эдуардо встал на ноги и взял ружье. Его ладони стали липкими от пота, но он мог держать оружие.

Еще один глухой звук.

Его сердце билось со скоростью птичьего, быстрее чем у вороны, когда та была жива.

Гость — откуда бы он ни был, как бы он ни звался, живой или мертвый — достиг верхней ступеньки и двинулся по крыльцу к двери. Больше никаких глухих звуков. Только волочение и шарканье, скольжение и скрип.

Видимо, благодаря литературе того сорта, что он читал все последние несколько месяцев, голова Эдуардо наполнилась образами различных неземных созданий, которые могли бы производить такие звуки вместо обычных шагов. Каждый был более зловещим по виду, чем предыдущий, и в конце концов от всех этих монстров у него закружилась голова. Одно из этих чудовищ не было неземным, образ был навеян скорее  По, чем Хайнлайном или Брэдбери. Готическим, а не футуристическим, не только с Земли, но и из-под земли.

Оно шло к двери: все ближе и ближе. И, наконец, достигло ее и замерло у двери. Незапертой двери. Тишина.

Эдуардо нужно было сделать только три шага, схватиться за ручку и дернуть ее на себя, и тогда он бы оказался лицом к лицу с «гостем». Но он не мог сдвинуться с места, словно врос в пол, как дерево в землю. Хотя он сам придумал такой план, который ускорил встречу, хотя не убежал, когда у него была возможность, хотя он убедил себя, что чтобы не сойти с ума и жить дальше достойно, он должен встретить этот беспредельный ужас лицом к лицу. Но сейчас «лицом к лицу» не получалось — он был почти парализован и совсем не уверен, что бегство было таким уж неправильным вариантом.

«Это» молчало. Оно было там, но молчало. В нескольких сантиметрах от двери.

Что оно делало? Просто ждало, что Эдуардо двинется первым? Или изучало ворону в дуршлаге? Крыльцо было темным, и только свет с кухни просачивался через закрытые окна. Может ли оно вообще видеть ворону?

Да! О да, оно видит в темноте! Можно держать пари, оно видит в темноте лучше чем самая глазастая кошка, потому что оно само из темноты.

Услышал, как тикают кухонные часы. Хотя они всегда были здесь, он не слышал их годами, — тиканье стало частью фона, белым звуком. Но теперь он его слышал, громче, чем когда-либо. Этот звук вызвал у Эдуардо ассоциацию с ударами барабана в похоронном марше.

— Ну же, ну, давай! — На этот раз он не призывал пришельца показаться, а подгонял себя самого. — Давай, ты, ублюдок, ты трус, ты старый тупой дурак, шевелись!

Он двинулся к двери и остановился так близко, что мог бы открыть ее одним движением.

Чтобы взяться за ручку, надо было держать ружье только одной рукой, но он не мог сделать этого. Никак не мог.

Его сердце болезненно билось среди ребер, в висках стучало, — пульс зашкаливал.

Он ощутил «это» через закрытую дверь. — Тошнотворная вонь, запах кислого и гниющего. Такого ему, не доводилось ощущать никогда в жизни.

Ручка двери перед ним, за которую он мог заставить себя ухватиться, — круглая, полированная, желтая и блестящая, — начала поворачиваться. Сверкнувший свет, отражение кухонных ламп потек по мягкому изгибу ручки, пока она медленно вращалась. Очень медленно. С едва слышным скрежетом работал механизм.

Стучало в висках, гулко стучало в груди, дыхание стало затрудненным, болезненным. Вот, вот, — сейчас…

Но ручка вернулась в прежнее положение, и дверь осталась неоткрытой. Миг появления откладывался, может быть, навсегда, может быть, гость уходит!

С мучительным криком, который удивил его самого, Эдуардо крутанул ручку и распахнул дверь одним бешеным, судорожным движением и оказался лицом к лицу со своими самыми худшими страхами. — Мертвая женщина. Жесткая, скрученная масса серых волос с грязью, безглазые впадины. Мясо отвратительное, сгнившее и потемневшее, невзирая на сохраняющее действие бальзамирующей жидкости, проблески чистых костей посреди иссохшей воняющей ткани. Губы, обнажившие зубы в широкой, но не веселой улыбке. Труп стоял в своем рваном и изъеденном червями саване: сине-голубая материя, покрытая пятнами трупной жидкости. Она потянулась к нему рукой. Ее вид вызвал не просто ужас и отвращение, но и отчаяние. Боже! Он погрузился в море холодного черного отчаяния — это Маргарита. Она превратилась в это, согласно непреклонной судьбе всех живых существ.

Нет! Это не Маргарита — она не эта грязная кукла. Его жена давно в лучшем месте, на небесах, у Бога. Может быть, сидит рядом с Богом! Маргарита это заслужила и сидит рядом с Богом, далеко от своего тела. Сидит рядом с Богом!

Прошли первые мгновения столкновения, и он подумал, что с ним теперь все будет в порядке, что он сохранит рассудок и сможет поднять ружье и снести ненавистную тварь с крыльца. Слать в нее пулю за пулей, пока она не потеряет последнее сходство с Маргаритой, пока не станет просто кучей из крошева костей и кусков мяса, не способных повергнуть его в отчаяние.

Затем он увидел, что к нему пришел не только этот отвратительный заменитель, но и сам путешественник: две встречи вместо одной. Пришелец был вплетен в труп, повис на спине, и проник во все впадины, уселся на мертвую женщину как на лошадь и залез ей внутрь. Его собственное тело казалось каким-то мягким и плохо приспособленным для столь сильной гравитации, которую он здесь встретил. В этих условиях он нуждался в подпорке, в некоем транспортном средстве. Сам был черным, черным и гладким, кое-где покрытый красными пятнами. Казалось, состоял только из массы вплетенных и извивающихся отростков, которые казались то текучими и гладкими, как змеи, то такими же шипастыми и суставчатыми, как ноги краба. Не мускулистые, как змеиные кольца, и не бронированные, как у краба, а сочащиеся и желеобразные. Эдуардо не успел разглядеть ни головы, ни рта, никаких знакомых черт, которые могли подсказать, где низ, а где верх, за те несколько секунд, которые у него были.

Увидев эти блестящие черные щупальца: как они шевелятся в грудной клетке трупа, он понял, что на трупе после трех лет могилы осталось гораздо меньше плоти, чем ему показалось вначале и что большая часть, того что он видел перед собой, было пришельцем, оседлавшим скелет. Его переплетенные щупальца выпирали от туда, где когда-то были ее сердце и легкие, обвивались, как виноградная лоза вокруг ключиц и лопаток, вокруг плечевой и лучевых костей, вокруг берцовых. Даже заполняли пустой череп и вращались в пустых глазницах!

Это было больше, чем он мог выдержать, страшнее, чем та чужеродность к которой его приготовили книги. Он слышал свой крик, слышал его, но не мог остановиться, не мог поднять ружья, потому что вся его сила ушла в этот крик.

Хотя казалось, что прошла вечность, на самом деле миновало только пять секунд с тех пор, как он распахнул дверь, до того, как сердце сжал смертельный спазм. Несмотря на страшную картину за порогом, невзирая на мысли и ужасы, которые пронеслись в его мозгу за этот момент времени, Эдуардо знал, что секунд было ровно пять. Потому что-то в нем продолжало слышать тиканье часов, — похоронный марш, — пять тиканий, пять секунд. Затем опаляющая боль взорвалась в нем, мать всех болей, вызванная не силой пришельца, но поднявшаяся изнутри. — Белый свет, яркий, как вспышка ядерного взрыва. Все стирающая белизна, которая смыла и пришельца и все тревоги мира из сознания. Покой. Мрак. Тишина…

Оттого, что в дополнение к перелому позвоночника у него было повреждение нервов, Джеку пришлось пробыть в «Реабилитационном Центре Феникса» дольше, чем он рассчитывал. Моше Блум, как и обещал, научил его дружить с болью, воспринимая ее как свидетельство выздоровления. К началу июля, через четыре месяца после того, как его ранили, постепенно уменьшающаяся боль так долго уже была его постоянным компаньоном, что стала не только другом, но и сестрой.

Семнадцатого июля, когда его выписали из Феникса, Джек мог снова ходить, хотя все еще нуждался в поддержке не одной, а двух тросточек. В действительности он редко использовал обе, иногда вообще ни одной, но всегда боялся без них упасть, особенно на лестнице. Хотя и медленно, он обретал прежнюю устойчивость, однако под случайным воздействием блуждающих нервных импульсов одна из двух ног время от времени начинала подволакиваться, заставляя с усилием сгибать колено. Подобные неприятные сюрпризы делались все реже с каждой неделей. Он надеялся избавиться от одной тросточки к августу, а от второй к сентябрю.

Моше Блум, могучий, как скальная скульптура, но умудрявшийся двигаться легко, как на воздушной подушке, сопровождал Джека к главному выходу, пока Хитер подгоняла машину со стоянки. Терапевт как обычно, был одет во все белое, но его ермолку украшала разноцветная вышивка:

— Слушай, тебе придется следить за собой и делать все эти упражнения ежедневно.

— Обязательно.

— Даже после того, как избавишься от тростей.

— Конечно.

— Обычно рвение у всех ослабевает. Иногда пациент, когда к нему возвращаются все функции и он снова доверяет телу, начинает воображать, что больше над собой работать не надо. Но болезнь продолжается даже тогда, когда он об этом не подозревает.

— Я тебя понял.

Придерживая для Джека входную дверь, Моше сказал:

— А еще ты должен помнить, что у некоторых от этого частенько возникают серьезные проблемы. И они вновь оказываются здесь, чтобы восстановить утраченное.

— Это ко мне не относится, — уверил его Джек, выхрамывая со своими тросточками в славный теплый летний день.

— Регулярно принимай прописанные лекарства.

— Хорошо.

— И теплые ванны с английской солью, когда будут боли.

Джек торжественно кивнул:

— И клянусь Господом, каждый день я буду есть куриный суп.

— Я не собирался изображать твою няньку, — рассмеялся Моше?

— Разве?

— Правда нет.

— Но ты нянчился со мной все эти недели!

— Ты прав. Я действительно по инерции продолжаю это делать.

Джек повесил одну тросточку на запястье, и протянул освободившуюся руку:

— Спасибо тебе, Моше.

Физиотерапевт сжал его кисть, затем крепко обнял:

— Ты добился больших успехов. Я тобой горжусь.

— А ты отлично справился со своим делом, дружище.

— Конечно, я хорошо с ним справился, ведь мы, евреи, все знаем о страдании. — Ухмыльнулся Моше.

Подъехали Хитер и Тоби.

Несколько дней, просто находясь в своем доме и засыпая в своей собственной кровати, Джек испытывал такой восторг, что больше не нуждался ни в каких усилиях, чтобы поддерживать оптимизм. Сидеть в любимом кресле, есть тогда, когда хочется, а не когда велит жесткий распорядок дня. Помогать Хитер с готовкой, читать Тоби на ночь, смотреть телевизор после десяти вечера, не надевая при этом наушников, — все это удовлетворяло его гораздо больше, чем любая роскошь и удовольствия, которые он мог получить, будучи принцем Саудовской Аравии.

Джек продолжал размышлять о финансах семьи, но и на этом фронте положение было обнадеживающим. Он рассчитывал, что сможет вернуться на работу в каком-то качестве к августу и наконец-то снова получит зарплату. Прежде чем снова станет патрульным на улице, конечно же, придется пройти жесткие физические и психические тесты, чтобы определить, не может ли сказаться его травма на работе, следовательно, еще много недель ему придется работать за письменным столом.

Так как депрессия проявляла очень мало признаков выздоровления, а каждая инициатива правительства казалась направленной на сокращение рабочих мест, Хитер перестала ждать от широко разосланных анкет какого-либо урожая. Пока Джек был в реабилитационном центре, она стала бизнесвумен:

— «Говард Хьюс без безумств»[38] — шутила она, — занимаясь бизнесом, основав фирму «Макгарвей Ассошиэйтс». Десять лет работы с программным обеспечением для IBM принесли ей некоторый авторитет у клиентов. К тому времени как Джек вернулся домой, у Хитер уже был контракт на разработку программ инвентаризации товаров и бухгалтерского учета для хозяина сети из восьми таверн: одного из немногих предприятий, процветающего в современной экономике продажей выпивки в соответствующей для этого атмосфере. Ее работодатель уже не мог вручную контролировать  свои салуны, деятельность которых становилась все более и более бурной.

Выручка от ее первой сделки никак не будет сравнима с той зарплатой, которую она перестала получать в прошлом октябре. Однако Хитер была уверена, что «сарафанное радио» принесет ей и другие заказы, более выгодные заказы, если работа для трактирщика будет сделана на высшем уровне.

Джек был рад видеть ее снова довольной своей работой. Компьютеры выстроились на двух больших раскладных столах в резервной спальне, где кровати были поставлены стоймя у стены. Она была счастливее всего, работая с  компьютером, а его уважение к ее интеллекту и трудолюбию было таким, что он не удивился бы, увидев, как скромная домашняя фирма «Макгарвей Ассошиэйтс» превратилась бы со временем в соперника корпорации «Майкрософт». — Он сказал ей об этом. Она откинулась на спинку офисного кресла и выпятив грудь, раздувшись от гордости, произнесла:

— Да, я умна, как Билл Гейтс, но пока не известна широкой публике .

Прислонившись к дверному косяку, уже только с одной тростью, Джек сказал:

— Я предпочитаю думать о тебе как о Билле Гейтсе с потрясающими ногами.

— Ты, женоненавистник, думаешь что женщина не может быть умна?

— Виноват.

— Кроме того, откуда ты знаешь, что у Билла Гейтса ноги хуже моих? Ты его хоть когда-нибудь видел?

— Хорошо, я беру свои слова обратно. У тебя такой же ум, как и, по общему мнению, у Билла Гейтса.

— Спасибо.

Джек:

— Пожалуйста.

Хитер:

— А они действительно потрясающие?

— Что?

Хитер:

— Мои ноги.

Джек:

— А у тебя есть ноги?

Хотя Джек и сомневался в том, что «сарафанное радио» позволит ей приобрести деловую популярность настолько быстро, чтобы они сумели оплатить счета и выплатить ипотеку, но чересчур об этом не волновался — до двадцать четвертого июля, когда он пробыл дома уже неделю. Но затем его настроение начало незаметно изменяться. Его знаменитый оптимизм, но тот не то чтобы стал спотыкаться на каждом шагу, а просто сломался по середине и разрушился.

Теперь и ночи не проходило без жутких снов, которые становились все кровавей раз от раза. Он постоянно просыпался в холодному поту от ужаса через какие-нибудь три-четыре часа после того как лег, и не мог снова даже задремать независимо от того, насколько устал за день.

Быстро наступило общее недомогание. Еда, казалось, потеряла большую часть вкуса. Он торчал все дни в доме, потому что летнее солнце стало раздражительно ярким, а сухая калифорнийская жара, которую он раньше находил приятной, теперь его утомляла и злила. Хотя он всегда был любителем чтения и обладал внушительной библиотекой, теперь не мог найти ни одного писателя — даже среди своих старых любимцев, — чья книга его увлекла бы. Ни один рассказ, не важно, как щедро он был разукрашен похвалами критики, не захватывал, и ему часто приходилось перечитывать один абзац по три или даже четыре раза, пока содержание не пробивалось через туман в его голове.

Двадцать восьмого, на одиннадцатый день после реабилитации, недомогание Джека перешло в обессиливающую депрессию. Он обнаружил, что размышляет о будущем гораздо больше привычного — и не способен разглядеть в нем ни одной перспективы, которая полностью его бы устраивала. Когда-то ловкий и проворный пловец по океану оптимизма, он стал съежившимся и испуганным существом в омуте отчаяния.

Он читал ежедневные газеты слишком тщательно, размышляя о текущих событиях слишком глубоко и затрачивая чересчур много времени на просмотр теленовостей. Войны, геноцид, бунты, теракты, схватки политиков, гангстерские сражения, уличные перестрелки, детская преступность, развлечения убийц, угоны машин, сценарии экологического судного дня. Молодой продавец продуктового магазина, застреленный ради пятнадцати долларов и сдачи в его кассе, изнасилование, удушение и смерть от ножа. Он знал, что современная жизнь проявляется не только в этом. Но масс-медиа концентрировались на самых мрачных аспектах каждой проблемы, то же делал и Джек. Хотя он пытался оставлять газеты нераскрытыми и отключать телевизор, но оказался затянутым в их азартный счет последних трагедий и насилий, как алкоголик привязан к бутылке или заядлый игрок к волнениям скачек.

Отчаяние, внушаемое новостями было эскалатором, увлекающим вниз, с которого, как ему представлялось, нельзя сойти. И он набирал скорость.

Когда Хитер случайно упомянула, что Тоби переходит через месяц в третий класс, Джек начал волноваться из-за наркомании и насилия, которым охвачено так много школ. Появилась ужасающая уверенность, что Тоби убьют прежде, чем они найдут возможность, невзирая на финансовые проблемы, заплатить за образование в частном лицее. Убежденность в том, что когда-то такое безопасное место, как классная комната, теперь стало опасным, как поле битвы, быстро и неизбежно привела его к заключению, что для его сына нигде не будет безопасно. Если Тоби могут убить в школе, то почему не на его собственной улице, когда он будет играть в своем дворе? Джек стал чрезмерно заботливым родителем, каким никогда не был, с неохотой отпуская мальчика куда-то вне зоны своей видимости.

К пятому августа, когда прошло два дня с его восстановления на работе и возвращение к более нормальной, старой жизни было близко, время от времени его настроение улучшалось, но в основном ему было тоскливо мрачно. При мысли о рапорте с просьбой вернуть его на уличные патрулирования, у него потели ладони, хотя по крайней мере еще месяц его бы и не отпустили с конторской работы в патруль.

Джек считал, что успешно скрывает ото всех свои страхи и подавленность. В ту ночь он узнал совсем обратное.

В кровати, выключив лампу, ему удалось найти мужество, чтобы произнести в темноте то, что он не мог сказать на свету:

— Я не хочу возвращаться в патруль.

— Знаю, — спокойно сказала Хитер.

— Имею в виду не только сейчас. Никогда.

— Знаю, малыш, — сказала она нежно, ее рука нашла и сжала его ладонь.

— Это было так ясно?

— Уже пару недобрых недель.

— Извини.

— Уж в этом ты не виноват.

— Я думал, что буду на улице, пока не уволюсь. Мне казалось, это то, чего я хочу.

— Все меняется, — сказала Хитер.

— Не могу теперь рисковать. Я потерял уверенность.

— Она еще вернется.

— Может быть.

— Точно вернется, — настаивала жена. — Но ты все равно не вернешься на улицу. Все, хватит. Ты сделал свое, испытал свое везение больше, чем можно ожидать от любого полицейского. Пускай кто-нибудь другой спасает мир.

— Я чувствую себя…

— Я знаю.

— …пустым…

— Это пройдет. Все пройдет.

— …как слюнявый трус.

— Ты не трус. — Хитер провела кончиками пальцев по его боку и положила руку ему на грудь. — Ты хороший человек и смелый — слишком смелый, черт возьми, мне так кажется. Если бы ты не решился уйти с патрульной работы, я решила бы это за тебя. Так или иначе. Заставлю тебя это сделать, потому что следующий раз я стану Альмой Брайсон, а жена твоего напарника будет приходить сюда посидеть со мной, подержать меня за руку. Будь я проклята, если допущу чтобы такое случилось. За год рядом с тобой застрелили двух твоих напарников, а с января убили уже семь полицейских. Семь. Я не хочу тебя потерять, Джек.

Он привлек Хитер к себе и крепко обнял, глубоко благодарный судьбе, что нашел эту женщину в жестоком мире, где все так сильно зависит от нелепого случая. Некоторое время он не мог говорить: голос совсем сел от волнения.

Наконец произнес:

— Я думаю, что теперь навеки приклею свою задницу к стулу и стану конторской крысой того или другого сорта.

— Я куплю тебе целый чемодан крема от геморроя.

— Мне придется завести именную чашку для кофе.

— И запас папок с надписью: «Со стола Джека Макгарвея».

— Это будет означать понижение жалованья. Мне не будут платить столько же, сколько патрульным.

— Мы справимся.

— Точно? Я не уверен. Это будет очень тяжело.

— Ты забыл о «Макгарвей Ассошиэйтс». — «Новейшие гибкие программы по заказу, приспособленные для ваших нужд. Разумные цены. Выполнение в срок. Лучше чем у Билла Гейтса».

Той ночью во мраке спальни казалось, что и в Лос-Анджелесе можно обрести надежность и счастье. Однако следующие десять дней показали, что это не так:

 Очередной дефицит городского бюджета был частично устранен, за счет урезания жалования уличным полицейским на пять процентов, а конторским служащим департамента на двенадцать. Таким образом, зарплата Джека стала гораздо меньше прежней. На следующий день опубликованные данные статистики показали, что состояние экономики снова ухудшается, и новый клиент собиравшийся подписать контракт с «Макгарвей Ассошиэйтс» был настолько впечатлен этими цифрами, что решил на несколько месяцев отказаться от инвестиций в новые компьютерные программы. Инфляция росла. Налоги тоже. Цены за воду уже подскочили, очередь была за природным газом и электричеством. Ко всему прочему, оглушил чек за ремонт автомобиля в шестьсот сорок долларов, пришедший в тот же самый день, когда фильм Энсона Оливера, первая версия которого не пользовалась успехом, переснятый «Парамаунт», вновь вышел на экраны, разжигая угасший было интерес средств массовой информации к перестрелке и лично к Джеку. Ричи Тендеро, муж блистательной Джины Тендеро, обладательницы черной кожаной одежды и баллончика с красным перцем, был ранен выстрелом из дробовика, приехав по вызову на домашнюю ссору, что привело к ампутации левой руки и пластической операции на левой стороне его лица. Пятнадцатого августа одиннадцатилетняя девочка попала под перекрестный огонь банд в одном квартале от школы, которую скоро должен был начать посещать Тоби. Она умерла на месте.

Но иногда жизнь преподносит нам приятные сюрпризы. События разворачиваются в сверхъестественной последовательности. Давно забытые знакомые появляются с новостями, которые меняют судьбу. Приходит незнакомец, произносит пару слов, которые решают прежде неразрешимые проблемы, что-то замечательное из недавнего сна становится явью. Все подтверждает существование Бога.

Утром восемнадцатого августа, когда Хитер стояла на кухне ожидая порцию свежего кофе от мистер Кофе-машины и разбирая только что пришедшую почту, она наткнулась на письмо от Пола Янгблада, адвоката из Иглз Руст, штат Монтана. Конверт был тяжелым, как будто содержал не только письмо, но и некие документы. Согласно почтовому штемпелю, оно было отправлено шестого числа, что заставило призадуматься о цыганском маршруте доставки, выбранном почтовой службой.

Хитер что-то слышала об Иглз Руст, но не могла вспомнить, когда и в связи с чем.

Разделяя почти всеобщее отвращение к адвокатам, и ожидая от юридических фирм только неприятностей, она положила письмо в самый низ стопки, намереваясь разобраться с ним в последнюю очередь. Выбросив рекламные объявления, она обнаружила, что четыре оставшиеся, послания были счетами. Когда же, наконец, прочла письмо от Пола Янгблада, то оказалось, что его содержание настолько отличалось от дурных новостей, которых она ожидала, и было так удивительно, что она села за кухонный стол и перечитала его с самого начала.

Эдуардо Фернандес, клиент Янгблада, умер четвертого или пятого июля. Он был отцом Томаса Фернандеса. Того самого Томми, убитого на глазах Джека за одиннадцать месяцев до событий на станции Хассама Аркадяна. Эдуардо Фернандес назвал Джека Макгарвея своим единственным наследником. Выступая душеприказчиком мистера Фернандеса, Янгбланд пытался уведомить Джека по телефону, но обнаружил только то, что его номер нигде не значится. В имущество входил страховой полис, покрывающий пятьдесят пять процентов федерального налога на наследство. Джеку достается незаложенное ранчо Квотермесса, площадью шестьсот акров, главный дом с четырьмя спальнями и мебелью, дом смотрителя, конюшня на десять лошадей, различные инструменты и оборудование и «значительная сумма наличностью». 

Вместо официального юридического документа к письму на одну страницу прилагалось шесть фотографий. Трясущимися руками Хитер разложила их в два ряда на столе перед собой. Осовремененный викторианский дом был восхитителен, его декоративная отделка очаровывала, не подавляя готической угрюмостью. Он казался в два раза больше, чем тот, в котором они жили теперь. От видов на горы и долину захватывало дух.

Никогда раньше Хитер не переполняли столь сильные смешанные чувства. — В час отчаяния им было ниспослано спасение, указан выход из мрака, избавление от безнадежности. Она не имела понятия, что разумел под словами «значительная сумма наличностью» адвокат, но полагала, что одно ранчо, если его продать, принесет достаточно денег для того, чтобы оплатить все их счета и ипотеку, и еще останется ощутимый счет в банке. Она почувствовала головокружение от дикого возбуждения, которого не знала с тех пор, как была маленьким ребенком и верила в сказки и радостные чудеса.

С другой стороны, это наследство должен был получить Томми Фернандес, если бы его не убили. Эта мысль уменьшала радость от подарка.

Некоторое время она размышляла, разрываясь между радостью и чувством вины, и наконец решила, что реагирует, как Бекерман, а нужно позитивно, как Макгарвей. Она сделала бы что угодно, чтобы вернуть Томми Фернандеса к жизни, даже если бы это означало, что наследство никогда не перейдет к ней с Джеком. Но холодная правда была в том, что Томми мертв, лежит в земле уже шестнадцать месяцев, и никто тут не поможет. Судьба ведь так часто зла и скупа, а так редко щедра и было бы глупо не радоваться этому потрясающему благодеянию.

Ее первой мыслью было позвонить Джеку на работу. Она даже пошла к настенному телефону, начав набирать номер, но затем повесила трубку.

Такое уникальное событие случается раз в жизни. Никогда у нее не будет другой возможности сообщить ему что-то настолько же восхитительное. Нет, к черту телефон, — она должна видеть глаза Джека в тот момент, когда он услышит эту новость.

Взяв блокнот и карандаш с полки под телефоном, вернулась к столу, где снова перечитала письмо. Написала вопросы для Пола Янгблада, затем вернулась к аппарату и позвонила ему в Иглз Руст, штат Монтана.

Когда Хитер представлялась секретарю адвоката и затем ему самому, ее голос дрожал из-за боязни, что вот сейчас ей сообщат, что все было ошибкой, что кто-то оспорил завещание, или, что найдено более позднее, а это, которое называло Джека единственным наследником, аннулировано. Ведь все могло быть.

Ужинать сели позже из-за того, что Джек задержался на полтора часа, застряв в пробке. Усталый и измотанный он изображал из себя человека влюбленного в свою работу и довольного жизнью.

Закончив есть, Тоби попросил разрешения посмотреть любимую телевизионную программу, и Хизер отпустила его. Она хотела сообщить новости Джеку, оставшись с ним наедине, пусть будут только они двое, Тоби узнает позже.

Как обычно, Джек помог убрать со стола и загрузить посудомойку. Когда они с этим покончили, он сказал:

— Пройдусь, потренирую ноги.

— У тебя боли?

— Только небольшие судороги.

Хотя Джек и прекратил пользоваться тростью. Хит боялась, что он не скажет ей, если возникнут проблемы с равновесием или какие-нибудь другие.

— Ты уверен, что все в порядке?

— Совершенно. — Он поцеловал ее в щеку. — Ты и Моше Блум никогда не смогли бы пожениться. Вам пришлось бы вечно ссориться, решая, кто из вас должен быть Матерью, чья прерогатива проявлять  заботу.

— Присядь на минутку, — сказала она, подталкивая мужа к столу и усаживая. — Нам нужно кое о чем поговорить.

— Если дело в зубах Тоби, я сам этим займусь.

— Не в зубах.

— Ты видела этот последний счет?

— Да. Я его видела.

— Кому вообще нужны зубы? У моллюсков нет зубов, и они превосходно справляются. У устриц нет зубов. И у червяков. Очень многие не имеют зубов, но они совершенно счастливы.

— Забудь о зубах, — сказала Хитер, беря письмо Янгблада и фотографии с холодильника.

Он взял протянутый конверт:

— Что ты такая радостная? Что здесь?

— Прочти…

Хитер села напротив Джека, поставив локти на стол, подперев голову ладонями, и принялась пристально глядеть на него, пытаясь отгадать по выражению лица, какое место письма он сейчас читает. Зрелище мужа, впитывавшего в себя новости, доставляло ей удовольствие, которого она уже давно не испытывала.

— Так это… я… но почему, черт возьми?.. — Он оторвал взгляд от письма и посмотрел на нее. — Это правда?

Она радостно рассмеялась. Так она не смеялась уже целую вечность.

— Да. Да! Это правда, невероятно, но каждое слово — правда. Я звонила Полу Янгбладу. Судя по голосу, он очень хороший человек. Он был соседом Эдуардо и его адвокатом, ближайшим соседом, всего в четырех километрах. Он подтвердил все, что написано в письме. Спроси меня, сколько это — «значительная сумма наличностью»?

Джек глуповато моргнул, ошеломленный и тупо спросил:

— Сколько? — Было впечатление, что он получил пыльным мешком по голове и еще не пришел в себя.

— Он еще не совсем уверен, пока не получил окончательную цифру налогов, но приблизительно это будет триста пятьдесят — четыреста тысяч долларов.

Джек побледнел:

— Этого не может быть!

— Так он мне сказал.

— Плюс ранчо?

— Плюс ранчо.

— Томми рассказывал о местечке в Монтане, говорил, что отец любит это место, а он — ненавидит. Мол, скука, ничего не происходит, полный отстой. Он любил своего отца, рассказывал про него смешные истории, но никогда не говорил, что тот богат. — Джек снова взял письмо, которое дрожало в его руке. — Почему отец Тома оставил все мне, ради Бога?

— Это было в числе вопросов, которые я задала Полу Янгбладу. Он сказал, что Томми, бывало, писал отцу о тебе, какой ты отличный парень. Рассказывал о тебе как о брате. Поэтому, когда Томми погиб, его отец решил оставить все тебе.

— А что скажут на это другие родственники?

— Нет никаких других родственников.

Джек потряс головой.

— Но я никогда не видел… — он глянул в письмо, — Эдуардо. Боже. Это безумие. Я имею в виду это чудесно, но это безумие. Он оставил все тому, кого даже не видел?

Не в силах усидеть на месте, в волнении, Хитер вскочила и подошла к холодильнику.

— Пол Янгблад говорит, что эта идея пришла Эдуардо в голову потому, что он сам унаследовал все восемь лет назад от своего хозяина, и это было тоже для него полной неожиданностью.

— Черт меня побери! — воскликнул Джек с удивлением. — Надо же.

Она достала бутылку шампанского, которую спрятала в отделении для овощей, чтобы Джек не увидел ее раньше времени.

— Я думаю, Эдуардо решил преподнести тебе сюрприз… ну, ему наверно казалось, что его хозяину понравился бы такой поступок.

Когда она вернулась к столу, Джек нахмурился на бутылку шампанского.

— Я переполнен счастьем и как воздушный шарик готов взлететь к потолку, но… в то же время…

— Ты думаешь о Томми, — произнесла она.

Он кивнул.

Сняв фольгу с горлышка бутылки, она сказала:

— Мы не можем его воскресить.

— Нет, но…

— Он бы порадовался нашему счастью.

— Да. Я знаю. Томми был отличным парнем.

— Поэтому давай быть счастливыми.

Джек ничего не ответил.

Раскручивая проволочную сеточку, которая которая удерживала пробку, она сказала: — Мы были бы идиотами, если не были бы счастливы.

— Я знаю.

— Это чудо, и как раз такое, в котором мы нуждаемся.

Он уставился на шампанское.

Хитер напомнила: — Это не только наше будущее. И Тоби тоже.

— Да, теперь он может уладить все с зубами.

Смеясь, она согласилась:

— Это замечательно, Джек.

Наконец его улыбка стала широкой и ни чем не сдерживаемой:

— Ты права, черт возьми, — это замечательно. Теперь нам не нужно будет слушать, как малыш мелет еду деснами.

Сняв проволоку с пробки, она заявила:

— Даже если мы не заслужили такую удачу, Тоби заслужил.

— Мы все заслужили. — Джек встал, подошел к ближайшему шкафу, и взял чистое посудное полотенце с полки. — Вот, давай мне. — Он взял у Хитер бутылку, обернул полотенцем. — Может взорваться. — Вытащил пробку, хлопок прозвучал, но пена выше горлышка не пошла.

Хитер принесла пару рюмок, Джек их наполнил.

— За Эдуардо Фернандеса, — сказала она вместо тоста.

— За Томми.

Они выпили, стоя у стола, и затем Джек ее поцеловал. Его быстрый язык был сладким от шампанского. Они снова сели.

— Боже мой, Хитер, ты понимаешь, что это все означает?

— То, что когда мы пойдем ужинать в следующий раз, это будет ресторан, где еду подают на настоящих, а не на бумажных тарелках.

Его глаза сияли и она радовалась, видя мужа таким счастливым.

— Мы сможем оплатить ипотеку, все счета, отложить деньги на учебу Тоби в колледже после окончании школы. Можем даже поехать путешествовать — и это на одни эти наличные. А если мы продадим ранчо…

— Погляди на фото, — перебила она его, схватила фотографии и разложила на столе.

— Очень мило!

— Больше, чем мило. Это роскошно, Джек. Погляди на эти горы! А сюда — гляди, это снято, стоя перед домом, да на это все можно любоваться вечность!

Он оторвал взгляд от снимков и встретился с ней взглядом:

— Что я слышу?

— Нам не обязательно продавать ранчо.

— И жить там?

— Почему бы и нет?

— Мы люди города. Прожили в Лос-Анджелесе всю жизнь.

— Это легко может стать прошлым.

Хитер видела, что эта идея его захватывает, и ее собственное возбуждение росло, по мере того, как Джек начинал соглашаться с ее точкой зрения.

— Мы так давно хотели перемен. Но я никогда не думал, что они будут так радикальны.

— Погляди на фото.

— Хорошо, да, это роскошно. А что мы будем там делать? Куча денег, но на всю жизнь не хватит. Кроме того, мы молоды — не можем же мы всю оставшуюся жизнь прожить как растения!

— Может быть, сможем начать бизнес в Иглз Руст.

— Какой бизнес?

— Я не знаю. Какой-нибудь. Давай съездим, посмотрим и определимся там на месте, может быть, сразу же найдем возможность. А если нет… ну, поживем год, два, и если не понравится, продадим.

Он допил свое шампанское и налил снова в оба бокала: 

— Тоби идет в школу через две недели…

— В Монтане тоже есть школы, — ответила она, хотя и знала, что это не то, о чем он хотел сказать.

Джек без сомнения, думал об одиннадцатилетней девочке, которую застрелили насмерть в квартале от начальной школы, куда должен был пойти Тоби.

Она слегка подтолкнула его локтем:

— У него будет шестьсот акров для игр, Джек. Он так долго хотел собаку, золотистого ретривера, там мы сможем ему это позволить.

Поглядев на один из снимков, Джек сказал:

— Сегодня на работе мы говорили о всех кличках, которые есть у этого города, их больше, чем у всех других. Ведь Нью-Йорк — это Большое Яблоко. Но Лос-Анджелес имеет кучу имен — и ни одно из них ему не подходит, они все ничего не значат. Например, Большой Апельсин. Но здесь больше нет апельсиновых рощ, все вырубили под дома, магазины и стоянки машин. Называют его Городом Ангелов — но в нем нет ничего ангельского, слишком много на улице чертей.

— Город, где Рождаются Звезды, — подсказала она.

— Лишь один из тысячи претендентов становится кинозвездой, а что происходит с остальными? Ломаются, становятся наркоманами, бандитами.

— Город, где Садится Солнце.

— Да, с этим не поспоришь, оно все еще садится на западе, — признал он, взяв в руки фотографию. — Говоришь, Город, Где Садится Солнце… Это заставляет вспоминать о тридцатых и сороковых. О джазе, мужчинах, приподнимающих шляпы друг перед другом и придерживающих двери для дам в черных вечерних туалетах. Элегантные ночные клубы, окнами выходящие на океан. Богарт[39] и Гейбл[40]. Люди потягивают мартини и глядят на золотой закат. Все прошло. Большей частью. Сегодня его надо звать Городом Умирающего Дня.

Джек умолк. Тасуя фотографии, рассматривая их.

Наконец он поднял глаза и сказал:

— Давай сделаем это!

В далекие времена динозавры, ужасные создания,  гибли проваливаясь в коварные ямы со смолой первобытных болот, над которыми строители Лос-Анджелеса позже возвели автострады, торговые центры, дома, здания разных офисов, театры, топлес бары — то есть бары, в которых вас обслужат обнаженные до пояса девушки,  рестораны в форме хот-дога или котелка, церкви, автомойки, и все прочее. Глубоко под линиями метро, эти окаменевшие монстры лежат в вечном сне.

Весь сентябрь и октябрь Джек ощущал, что город — та же яма, в которой он серьезно завяз, подобно доисторическому ящеру. Он предупредил Лайла Кроуфорда о своей отставке за тридцать дней. По совету своего агента по недвижимости, прежде чем выставить дом на продажу, они выкрасили его изнутри и снаружи, положили новый ковролин и сделали мелкий ремонт. Джек уже мысленно упаковал вещи и снялся с места. Теперь его сердце было в горах Монтаны , а он сам все еще пытался вытянуть ноги из лос-анджелесской трясины.

Макгарвеям теперь не требовалось считать за каждый доллар, и дом, чтобы его быстрее продать, они оценили ниже его рыночной стоимости. И уже к двадцать восьмому октября был заключен договор с покупателем, который казался надежным, и завершение продажи можно было доверить риэлтору.

Четвертого ноября Макгарвеи отбыли к своему новому дому на «Форд Эксплорер», купленном на деньги из наследства. Джек настоял на том, чтобы выехали в шесть утра, заявив, что их последний день в городе не должен содержать утомительное ползание в час пик.

Взяли с собой только несколько чемоданов с личными вещами и немного коробок, загруженных по большей части книгами. Фотографии, которые дополнительно прислал Пол Янгблад, убеждали, что их новый дом уже меблирован в том стиле, к которому они смогут легко привыкнуть. Предстоит лишь кое-где заменить обивку, но в целом вся мебель была антиквариатом высокого качества и немалой стоимости.

Выехав из города по федеральному пятому шоссе, они не оглядывались назад. С каждым километром Джек чувствовал, как все выше поднимается из эмоционального и духовного мрака. Он был как пловец, отягощенный железными кандалами и наручниками, тонувший в океанских глубинах, а теперь освободившийся и оказавшийся на поверхности, увидевший свет, глотнувший воздух. 

Тоби был очарован сельскохозяйственными угодьями, прилегающими к шоссе, и Хитер зачитывала ему пассажи из справочника для туристов:

— Мы сейчас едем по долине Сан-Хоакин. Ее длина более двухсот сорока километров. Эти тысячи квадратных километров самые плодородные в мире, на них выращивается восемьдесят процентов всех овощей и дынь страны, половина фруктов и миндаля и многое другое.

Они остановились на обочине около ларька и купили жареного миндаля за четверть той цены, которую пришлось бы платить в супермаркете. Джек стоял у машины, поедая орехи и глядя на просторы плодородных полей и садов. День был благословенно спокоен, а воздух чист.

Живя в городе, легко забыть, что есть еще и другая жизнь, другой мир, вне пределов переполненных улиц человеческого улья. Он словно спал, а теперь проснулся в этом другом, настоящем мире, более разнообразном и интересном, чем тот, в котором он жил прежде, да и была ли та жизнь настоящей, может это был просто дурной сон, сон, а не реальность.

Заночевали в Рино, на следующий день были в  Солт-Лейк-Сити а в три часа дня шестого ноября прибыли в Иглз Руст, штат Монтана.

«Убить пересмешника» была одной из любимых книг Джека, а Аттикус Финч, отважный юрист из повести Харпер Ли, чувствовал бы себя как дома в конторе Пола Янгблада на верхнем этаже единственного трехэтажного здания в Иглз Руст. Деревянные ставни середины века. Панели из красного дерева, книжные полки и шкафы с гладкими, как стекло, поверхностями после многих десятилетий полировки человеческими руками. В комнате царила атмосфера аристократизма и занятий наукой, на полках рядом с книгами по юриспруденции стояли томики по истории и философии.

Поверенный встретил их фразой: «Привет, соседи! Рад вас видеть, очень рад». У него было твердое рукопожатие и мягкая улыбка.

В Лос-Анджелесе Пола Янгблада никто не принял бы за адвоката. В шикарных конторах юридических фирм, расквартированных в небоскребах Сенчури-Сити таких не водилось. Ему за пятьдесят. Высокий, долговязый, с когда-то пшеничными, а теперь все больше серо-стальными волосами. Его лицо было морщинистым и румяным от многих лет на свежем воздухе, а кожа ладоней больших рук загрубела от физического труда. Он носил потертые ботинки, коричневые джинсы, белую рубашку и галстук-шнурок с серебряной застежкой в виде вставшей на дыбы дикой лошади. В Лос-Анджелесе дантисты, бухгалтера или администраторы так наряжались, собираясь на вечер в Кантри-Вестерн бар, но по ним все равно было видно кто они такие на самом деле. Янгблад же выглядел так, как будто он родился в такой одежде, где-то между зарослями кактусов и походным костром, а рос верхом на коне.

Обладая достаточно внушительной внешностью для того, чтобы захаживать в бар байкерам или общаться без опаски с ковбоями, адвокат говорил тихим голосом и был так вежлив, что Джек почувствовал, насколько дурны его собственные манеры, ухудшившиеся под постоянным воздействием повседневной жизни в городе.

Янгблад покорил сердце Тоби, назвав его скаутом и предложив учиться верховой езде: «Придет весна, начнем с пони, конечно… убедим сначала твоих, что все безопасно!» Когда юрист надел замшевую куртку и ковбойскую шляпу чтобы проводить их на ранчо Квотермесса, Тоби уставился на него, раскрыв широко глаза от благоговения.

Они проехали за белым «Форд Бронко» Янгблада двадцать шесть километров по земле, даже более прекрасной, чем казалось по фотографиям. Две каменные колонны, увенчанные деревянной аркой, отмечали въезд в их имение. Выжженная на арке надпись: «Ранчо Квотермесса». Свернули с трассы и направились вверх.

— Это все наше? — спросил Тоби с заднего сиденья, в восторге от вида всех этих полей и лесов. Прежде чем Джек или Хитер ему ответили Тоби задал вопрос, который, без сомнения, хотел задать уже несколько недель:

— Могу я завести собаку?

— Только собаку? — спросил Джек.

— А?

— У нас так много земли, что мы можем завести ручную корову.

Тоби засмеялся:

— Коровы не бывают ручными.

— Ты ошибаешься, — сказал Джек, пытаясь говорить серьезным тоном. — Они отлично поддаются дрессировке.

— Коровы?! — воскликнул Тоби недоверчиво.

— Да, правда. Ты можешь научить корову носить тапочки, толкать что-нибудь носом, просить есть, здороваться и выполнять все другие обычные собачья трюки — плюс корова дает молоко к хлопьям на завтрак.

— Ты меня разыгрываешь. Мам, он серьезно?

— Единственная проблема в том, сказала Хитер, — что тебе может попасться корова, которая любит гоняться за автомобилями, в этом случае от нее будет гораздо больше вреда, чем от собаки, представляешь сколько придется платить за поврежденные чужие машины.

— Да, это ужасно, — сказал Джек. — Тогда я за собаку.

— Ты вправду? Я могу завести собаку? — Спросил Тоби, все еще не веря.

Хитер удивилась:

— Не понимаю, почему бы нет.

Тоби завопил от восторга.

Подъехали к дому, перед домом луг с золотисто-коричневой травой. В последний час своего путешествия к западным горам солнце осветило все поместье и дом отбросил длинную тень со стороны парадного крыльца. Они припарковали машину в этой тени за фордом Янгблада.

Они начали осмотр дома с подвала. Он был расположен полностью под землей. В первой комнате находились стиральная машина, сушилка, двойная раковина и ряд шкафов. Углы потолка были оживлены паутиной с мотыльками в коконах. Во второй комнате стояла электрическая печь, водонагреватель и японский генератор, размером со стиральную машину. Казалось, он способен производить энергии достаточно, чтобы обеспечить светом небольшой город.

— Зачем он нам нужен? — спросил Джек, указывая на генератор.

Пол Янгблад пояснил:

— Буря может прервать подачу электричества на пару дней. Так как природного газа у нас тут нет, а прокладка газопровода влетит в копеечку и не окупится, то мы пользуемся электричеством для отопления, приготовления пищи и всего остального. Для отопления можно конечно пользоваться каминами, но это не идеальный вариант. А Стэн Квотермесс был из тех людей, которые не желают обходиться без комфорта цивилизации.

— Но ведь это — чудовище, — сказал Джек, похлопывая по покрытому пылью генератору.

— Это чудовище обеспечивает основной дом, домик управляющего и конюшню. Если у вас есть бензин, вы можете продолжать жить со всеми удобствами, как будто никакой аварии нет.

— Это, должно быть, забавно, потерпеть иногда пару дней без удобств, — предположил Джек.

Поверенный нахмурился и покачал головой:

— Только не тогда, когда температура ниже нуля, — минус тридцать, да еще с ветром. Я назвал бы это трудным делом.

Джек согласился:

— Я назвал бы это самоубийством. Надо проверить, достаточно ли у нас бензина.

— Ух, — сказала Хитер. Она поежилась и обхватила себя за плечи при мысли о таком арктическом холоде.

Температура в доме, простоявшем порядочное время необитаемым, была низкой, так как термостат был установлен на минимально допустимое значение. Холод постепенно отступал, — Пол включил систему электрообогрева, когда они поднялись из подвала и осмотрели половину первого этажа. Несмотря на утепленную лыжную куртку, Хитер дрожала все это время.

Дом был превосходно приспособлен для жизни и удобен: в нем даже легче устроиться, чем они рассчитывали. Личные вещи и одежда Эдуарда Фернандеса лежали на своих местах, придется им очистить шкафы, прежде чем заполнить их собственными вещами. Четыре месяца со дня смерти старика поместье было закрыто и не посещалось: тонкий слой пыли укутал все. Однако Эдуардо вел упорядоченную и аккуратную жизнь: нигде не было большого бардака.

В последней спальне на втором этаже медный вечерний солнечный свет косо падал через западные окна, и это было похоже на открытую дверцу печи, но это был свет без тепла и Хитер продолжала дрожать.

— Это здорово, да? — не выдержал Тоби. — Потрясающе!

Комната была более чем в два раза больше той, в которой спал мальчик в Лос-Анджелесе, но Хитер знала, что он взволнован не ее размерами, а причудливой архитектурой, которая поразила бы воображение любого ребенка. На высоте в пять с половиной метров потолок был разделен на четыре вогнутые свода, и тени, которые лежали на этих поверхностях, затейливо переплетались.

— Отлично, — сказал Тоби, глазея на потолок. — Как будто висишь под парашютом.

В стене, слева от двери в холл, была ниша почти два метра в глубину и почти три в длину, в которой располагалась сделанная по заказу кровать. За изголовьем кровати слева и в задней стене ниши располагались книжные полки, шкафчики для хранения моделей космических кораблей, солдатиков, игр и других вещей, которые так ценит маленький мальчик. Занавески были раздвинуты, а когда задергивались, то ниша превращалась в купе железнодорожного спального вагона.

— Можно это будет моей комнатой, можно, пожалуйста? — взмолился Тоби.

— Мне так кажется, она для тебя и была сделана, — сказал Джек.

— Отлично!

Открыв одну из двух дверок в комнате, Пол сказал:

— Этот стенной шкаф настолько глубок, что вы можете его считать почти что за комнату.

За последней дверью было начало винтовой лестницы, такой же как в  башне маяка. Деревянные ступени скрипели, когда они четверо спускались по ней.

Хитер сразу же невзлюбила лестницу. Может быть, она испытывала некоторую клаустрофобию в этом стесненном пространстве без окон, следуя за Полом Янгбладом и Тоби, а Джек шел следом. Может быть, недостаточное освещение — две большие голые лампочки под потолком — так ее тяготило. Заплесневелость и смутный запах разложения не прибавляли очарования. Не прибавляли этого и пауки со своими пленниками: мертвыми мотыльками и жуками. Какова бы ни была причина, но ее сердце заколотилось так, словно они поднимались, а не спускались. Хитер охватил безотчетный страх, похожий на ужас в кошмарном сне, — нечто враждебное и бесконечно чуждое ожидает их внизу.

Спустившись, попали в вестибюль без окон с двумя дверьми. Пол открыл ключом первую:

— Кухня.

Ничего страшного Хитер там не увидела,  — кухня, как кухня.

— Пойдемте сюда, — произнес Пол открывая вторую дверь, которая с внутренней стороны не нуждалась в ключе.

От долгого бездействия ручка замка проворачивалась туго и эти несколько секунд неожиданной заминки Хитер смогла выдержать с большим трудом. Теперь она была совершенно убеждена, что нечто спустилось по ступенькам за ними вслед: призрак-убийца из скверного сна. У нее возникло желание сломя голову убежать отсюда, немедленно.

Дверь со скрипом отворилась.

Они вышли наружу вслед за Полом и оказались на заднем крыльце в пяти метрах от главного заднего входа в дом, который вел на кухню.

Хитер несколько раз глубоко вздохнула, очищая легкие от заразного воздуха лестницы. Ее страх улегся, а бешено колотившееся сердце вернулось к нормальному ритму. Она оглянулась в вестибюль, где ступеньки, изгибаясь, уходили вверх, скрываясь из виду. Конечно, никакого обитателя кошмара там не было, и ее недавняя паника показалась глупой и беспричинной.

Джек, положив руку на голову Тоби, сказал:

— Ну парень, знай: я не хочу ловить тебя, крадущимся вверх по этой винтовой лестнице с девчонками в свою комнату.

— Девчонками? — Тоби опешил. — Хм. А девушки то меня совсем не интересуют, зачем они мне?

— Я подозреваю, что ты сам разберешься в этом, дай только время, — сказал адвокат, забавляясь.

— И слишком скоро, — сказал Джек. — Еще пять лет, и нам придется залить эту лестницу бетоном и опечатать ее навсегда.

Адвокат закрыл дверь.  Хитер нашла в себе силы повернуться к ней спиной. Она была расстроена недавним эпизодом и радовалась, что никто не заметил ее странной реакции.

 Это Лос-Анджелес ее держит. Она еще не рассталась с городом. Ведь это сельская Монтана, где, возможно, убийств не случалось уже лет десять, где большинство людей оставляют двери не закрытыми ни днем ни на ночь. Но психологически она оставалась в тени Большого Апельсина, живя в подсознательном ожидании внезапного, бессмысленного насилия. Это просто привет из Лос-Анджелеса.

— Пойдем-те я покажу вам остальную часть поместья, — сказал Пол. — У нас еще полчаса до темноты.

Они последовали за ним вниз по ступенькам крыльца и вверх по лужайке к маленькому каменному флигелю, окруженному соснами. Хитер узнала его по фотографии, присланной Полом: домик управляющего.

Темнело. Небо далеко на востоке становилось все более темно-синим. На западе, где солнце скрывалось за горами, небо меняло светло-голубой цвет на темно-голубой.

Температура опустилась ниже плюс 10 °C. Хитер шла, засунув руки в карманы куртки и сдвинув плечи.

Она была рада видеть, как Джек бодро поднялся на холм, совсем не прихрамывая. Иногда его левая нога побаливала, и он берег ее, но не сегодня. Она подумала, что трудно поверить в то, что только восемь месяцев назад их жизнь, казалось, изменились в худшую сторону навсегда. Не удивительно, что она все еще нервничает. Такие ужасные восемь месяцев. Но все теперь хорошо. Действительно хорошо.

Лужайку после смерти Эдуардо никто не подстригал. Трава выросла на пятнадцать — двадцать сантиметров, прежде чем жар конца лета и холод начала осени сделали ее коричневой и прервали рост до весны. Она слабо хрустела под ногами.

— Эд и Маргарита переехали из домика, когда унаследовали ранчо, восемь лет назад, — сказал Пол, когда они подошли ближе к каменному бунгало, — продали содержимое, забили фанерой окна. Не думаю, чтобы кто-то здесь был с тех пор. Если планируете сами заниматься хозяйством, возможно, он вам вообще не понадобится. Но вы все равно должны взглянуть.

Сосны окружили домик с трех сторон. Лес был дремучий, солнце еще не село, а там уже было темно. Ощетинившаяся зелень тяжелых ветвей, пурпурно-черные тени, было красиво но таинственно  и Хитер забеспокоилась, какие звери могут время от времени появляться из этой глуши во дворе. Волки? Медведи? Пумы? Будет ли Тоби здесь в безопасности?

Ох, Бога ради, Хитер! Ты думаешь  как горожанка, ведь дикие звери избегают людей и бегут прочь при встрече, — успокаивала она себя и спрашивала саркастически: «Чего ты ожидаешь?  — Что вы будете забаррикадированы в доме, и банда медведей будет ломиться в двери, а стаи рычащих волков будут вышибать в окна, как в плохом телевизионном фильме об экологической катастрофе??»

Вместо крыльца у домика управляющего была большая, выложенная плоскими плитками площадка перед входом. Они стояли там, пока Пол подыскивал нужный ключ на кольце, которое нес с собой.

Вид отсюда ошеломлял. — Подобно пейзажу на картине Максфилда Пэрриша,[41] спускающиеся поля и леса отступали в далекую фиолетовую дымку под темно-светящимся синим небом..

Уходящий день был безветренным, а тишина такой глубокой, что Хит могла подумать, что оглохла, — если бы не звяканье ключей адвоката. После городской жизни, такая тишина казалась жуткой.

Дверь открылась со скрипом и скрежетом. Пол вошел внутрь и стал щелкать выключателем, но свет не зажегся.

Выйдя наружу, Пол сказал:

— Понятно. Эд, должно быть, отключил питание на распределительном щите. Я знаю, где это. Подождите здесь. Я скоро.

Адвокат скрылся за углом дома. Его уход наполнил Хитер необъяснимой тревогой, почему-то ей подумалось, что ему не стоило уходить одному.

— Когда я заведу собаку, можно, она будет спать в моей комнате? — спросил Тоби.

— Конечно, — ответил Джек, — но не в постели.

— Не в постели? Тогда где же?

— Обычно собаки спят на полу.

— Это несправедливо.

— Никогда не слышал, чтобы они жаловались.

— А почему не на кровати?

— Из-за блох.

— Я буду хорошо ухаживать за ней. У нее не будет блох.

— Ну тогда будут клочья шерсти.

— Это не важно, пап. С шерстью можно справиться.

— Как это — ты собираешься ее стричь, сделаешь ее лысой собакой?

— Я просто буду ее причесывать каждый день.

Слушая беседу мужа и сына, Хитер следила за углом дома, с растущей уверенностью, что Пол Янгблад никогда не вернется. С ним случилось что-то ужасное. Что-то…

Он появился.

— Все в порядке. Давайте попробуем сейчас.

Да что это со мной? — подумала Хитер. — Пора стряхнуть к черту эту нервозность, ты уже не в Лос-Анджелесе.

Зайдя опять внутрь, Пол пощелкал выключателем, но без успеха.

— Может быть, произошел обрыв на линии? — предположил Джек.

Адвокат покачал головой:

— Нет. Исключено.  Это на той же линии, что и главный дом и конюшня.

— Лампочки могли перегореть, или заржаветь патроны за это время.

Сдвинув назад свою ковбойскую шляпу, Пол почесал бровь, нахмурился и сказал:

— На Эда непохоже — позволять вещам настолько изнашиваться. Я ожидал, что он скорее поддерживает тут все в рабочем состоянии на случай, если следующему владельцу это понадобится. Он был таким. Хорошим человеком был Эд. Не слишком общительным, но хорошим парнем.

— Ну что ж, — сказала Хитер, — мы сможем с этим разобраться позже, когда устроимся основательно.

Пол захлопнул дверь и закрыл ее на замок.

— Вам, должно быть, придется позвать электрика, чтобы он проверил проводку.

Вместо того чтобы вернуться той дорогой, которой пришли сюда, они двинулись к конюшне, которая находилась южнее, чуть выше и дальше. Тоби побежал вперед, расставив руки, смешно рыча, как будто он — самолет.

Хитер оглянулась пару раз на домик управляющего и на лес по обе стороны от него. Она чувствовала странное покалывание в затылке.

— Холодновато для начала ноября, — заметил Джек.

Поверенный рассмеялся:

— Это же не южная Калифорния. На самом деле сегодня хороший денек. А вот ночью температура упадет значительно ниже нуля.

— У вас здесь бывает много снега?

— А в аду бывает много грешников?

— А когда можно ожидать первый снег — до Рождества?

— Задолго до Рождества, Джек. Если завтра случится буря, никто из наших не подумает, что это раньше, чем должно быть.

— Но у нас «Форд Эксплорер», — сказала Хитер. — Четыре ведущих колеса. Он сможет возить нас всю зиму, да?

— Большую часть зимы, — ответил Пол, надвигая шляпу на лоб, которую он приподнял ранее, чтобы почесаться.

Тоби добежал до конюшни и скрылся за углом прежде, чем Хитер успела попросить его подождать.

Пол сказал:

— Ведь каждую зиму раз или два случаются снежные бури, длящиеся дня три, и иногда дом заносит до половины его высоты.

— Заносит? До половины высоты дома? — удивился Джек, и его вопрос прозвучал немного по-детски, — правда?

— Когда буря обрушивается со Скалистых гор, за двадцать четыре часа может выпасть до метра снега. А ветра такие, что кожу сдирает. Окружные бригады не могут быстро расчистить дороги. У вас есть цепи для машины?

— Два комплекта — сказал Джек.

Хитер пошла скорее к конюшне, надеясь, что мужчины тоже убыстрят шаг вслед за ней, что они и сделали.

Тоби все еще не было видно.

— Что вам еще надо завести и чем скорее тем лучше, так это хороший отвал для вашего «Форд Эксплорер». Даже когда окружные бригады очистят трассу, у вас остается километр вашей частной подъездной дороги.

Если мальчик просто «летал» вокруг конюшни, расправив руки как крылья, то ему уже пора появиться.

— Обращайтесь в городе в «Гараж Лекса Паркера», — продолжал Пол. Там сделают все, что нужно, прикрепят и отвал, и гидравлический подъемник для него. Отличное устройство, правда. Ставите его на зиму, — снимаете весной. С ним вы готовы ко всему, что только есть для всех нас гадкого в запасе у матери-природы.

Никаких признаков появления Тоби.

Сердце Хитер снова заколотилось. Солнце уже почти село. Если Тоби… если он заблудится или… или что-то еще… им будет очень сложно отыскать его ночью. Она еле сдержалась, чтобы не рвануться вперед бегом.

— Знаете, последняя зима, — продолжал Пол мягко, не подозревая о ее смятении, — была малоснежной, а это, означает, что в этом году нас засыпет с головой.

Когда они дошли до конюшни и Хитер уже собралась позвать Тоби, он появился. Он больше не изображал самолет. Он мчался к ней по нескошенной траве, светясь от радости и улыбаясь:

— Мам, здесь так здорово, ух, просто класс! Может быть, я заведу себе пони, а?

— Может быть, — сказала Хитер, проглатывая комок, прежде чем ответить. — Не убегай больше, как сейчас, ладно?

— Почему?

— Просто не убегай.

— Хорошо, — сказал Тоби. Он был послушным мальчиком.

Она бросила взгляд назад, на домик управляющего и чащу за ним. Усевшись на зубчатые пики гор, солнце, казалось, подрагивало, как желток сырого яйца, перед тем, как растечься по зубчикам колющей вилки. Вершины скал были серыми, черными и розовыми. За каменным бунгало выстроились сомкнутые ряды деревьев.

Все было тихо и спокойно.

Конюшня оказалась одноэтажной постройкой с шиферной крышей. В длинных боковых стенах не было дверок для каждого стойла, а только маленькие окошки высоко под карнизами. В конце были белые ворота и в них дверь, которая легко распахнулись, и свет включился от первого же щелчка.

— Как видите, — сказал поверенный, приглашая их внутрь, — это ранчо истинного джентльмена, а не ферма, которая должна приносить прибыль.

Бетонный порог был на одном уровне с полом, земляным, утоптанным, светлым, как песок. По пять стойл с полуоткрытыми дверками находились с каждой стороны от широкого центрального прохода. Стойла были гораздо просторнее, чем обычно в конюшнях. Бронзовые бра, отбрасывали янтарный свет как на потолок, так и на пол, они были необходимы, потому что высоко расположенные окна были слишком маленькими — каждое десять на пятьдесят сантиметров — чтобы пропускать достаточно наружного света даже в самый солнечный полдень.

— Стэн Квотермесс обогревал конюшню зимой и охлаждал летом, — сказал Пол Янгблад. Он указал на вентиляционные решетки под потолком. — Редко пахло как в стойле, он постоянно вентилировал воздух, нагнетая свежий. И все части кондиционера имели шумо-изоляцию, при работе звук был настолько тихим, что лошади совсем не беспокоились, даже, наверное, и не слышали.

Слева, за последним стойлом, находилась большая комната для снаряжения, где хранились седла, уздечки и другое снаряжение. Там было пусто, если не считать встроенной раковины, длинной и глубокой, как корыто.

Справа, напротив этого помещения, стояли ящики, где хранились овес, яблоки и другие корма, но теперь все они тоже были пусты.  На стене рядом с закромами были развешены инструменты: вилы, две лопаты и грабли.

— Пожарная сигнализация, — сказал Пол, указывая на устройство, укрепленное над воротами напротив тех, через которые они вошли. — Подсоединена к электросети. Исключено несрабатывание из-за севших батарей. Звенело в самом доме, так что Стэн не волновался, что может не услышать.

— Он, похоже, очень любил лошадей, — заметил Джек.

— О да, очень. И мог все это себе позволить, ведь в Голливуде он зарабатывал денег столько, что не знал куда их девать. После смерти Стэна Эд потратил много усилий, чтобы продать животных таким людям, которые будут с ними хорошо обращаться.

— Я могу завести десять пони, — сказал Тоби.

— Ну уж нет, — ответила Хитер. — Каким делом мы тут точно не будем заниматься, так это производством удобрений в промышленных масштабах.

— Ну, я только имел в виду, что места хватит, — произнес мальчик.

— Собака, десять пони, — подсчитал Джек. — Ты превращаешься в настоящего маленького фермера. Что дальше? Цыплята?

— Корова, — хитро сказал Тоби, — я подумал над тем, что ты рассказывал о коровах, и я согласен.

— Умник, — сказал Джек, шутливо пихая мальчика кулаком в бок.

Успешно увернувшись, Тоби рассмеялся и заявил:

— Каков отец, таков и сын. Мистер Янгблад, а вы знаете, мой отец сказал, что корова может проделывать те же трюки, что и собака, — кататься по земле, притворяться мертвой и так далее?

— Ну, — задумчиво сказал адвокат и направился чуть впереди них к воротам, через которые они зашли. — Я знаю одного быка, который может ходить на задних лапах.

— Правда?

— Даже больше. Он может решать математические задачки так же, как ты и я.

Заявление было сделано с такой спокойной убедительностью, что мальчик остановился и уставился, широко распахнув глаза, на Янгблада:

— Вы хотите сказать, что вы задаете ему вопрос, а он может отстучать ответ копытами?

— Конечно, может и так. Или просто его скажет.

— А?

— Этот бык умеет говорить.

— Чепуха, — заявил Тоби, выходя за Джеком и Хитер наружу.

— Честно. Он может говорить, танцевать, водить машину, и он ходит в церковь по воскресеньям, — заверил его Пол, выключая свет в конюшне. — Его фамилия Бык — Лестер Бык, он владелец «Главной Закусочной Города».

— Так он человек!

— Ну конечно, человек, — признался Пол, закрывая ворота. — Никогда бы не сказал, что он не человек.

Поверенный подмигнул Хитер, и она вдруг поняла, что он успел ей ужасно понравиться за такое короткое время.

— А вы ловкач, — сказал Тоби Полу. — Папа, он ловкач.

— Я говорил правду, скаут. Ты обманулся сам.

— Пол — адвокат, сынок, — сказал Джек. — Ты всегда должен быть настороже с адвокатами или останешься и без пони и без коров.

Пол рассмеялся:

— Слушай папу. Он у тебя мудрый. Очень мудрый.

Лишь оранжевая корка осталась от солнца, а через несколько секунд зазубренное лезвие горных пиков срезало и ее. Тени упали одна на другую. Угрюмые сумерки, все синее и похоронно-пурпурное, намекающее на неизбежный мрак ночи в этой безлюдной шири.

Поглядев, куда-то вдаль Пол сказал:

— Вон там на холме кладбище, но его в этом освещении не разглядеть. Но там и днем не на что смотреть.

— Кладбище? — переспросил Джек, нахмурясь.

— У вас здесь официально разрешенное частное кладбище, — ответил адвокат. — Двенадцать мест, хотя заняты только четыре.

Посмотрев на холм, где смутно виднелось то, что могло быть низкой каменной стенкой, Хитер спросила:

— А кто там похоронен?

— Стэн Квотермесс, Эд Фернандес, Маргарита и Томми.

— Томми, мой бывший напарник, похоронен здесь?

— Частное кладбище? Это немного жутковато — Хитер попыталась уверить себя, что дрожит только потому, что с каждой минутой становится все холоднее. 

— Не так необычно для здешних мест, — уверил ее Пол. — Частных кладбищ много на ранчо вокруг, у семей, которые живут тут уже несколько поколений. Ранчо это не только их дом, это их родина, единственное место, которое они любят. Иглз Руст — просто нечто, где можно сделать покупки. Когда приходит время для вечного покоя, они все хотят стать частью той земли, на которой прожили жизнь.

— У-у, — сказал Тоби. — А не страшно? Жить рядом с кладбищем?

— Вовсе нет, — заверил его Пол. — Мои предки и родители захоронены рядом с нашим домом, и ничего вызывающего дрожь в этом нет. Дает ощущение преемственности, непрерывности. Каролин и я собираемся тоже упокоиться здесь, хотя я не могу сказать, что наши дети этого хотят, они теперь учатся — в медицинском колледже и юридическом. У них новая жизнь, и с ранчо их ничего не связывает.

— Ах, черт, мы только что пропустили Хэллоуин, — сказал Тоби больше для себя, чем для них. Он уставился в сторону холма, поглощенный личной фантазией, которая, без сомнения, включала в себя смелую прогулку по кладбищу в канун Дня Всех Святых. Теперь ему придется ждать тридцать первое октября следующего года.

Постояли некоторое время в молчании.

Сумерки были густые, тихие, спокойные.

Вверху кладбище, казалось, отталкивало от себя весь угасающий свет и опускало ночь, как саван, покрывая себя мраком быстрее, чем любой другой уголок земли рядом.

Хитер взглянула на Джека, опасаясь увидеть в его поведении какие-нибудь признаки беспокойства по поводу того, что останки Томми Фернандеса похоронены в такой близости. Томми убили у него на глазах за одиннадцать месяцев до того, как был застрелен Лютер Брайсон и ранен сам Джек. В соседстве с могилой Томми Джек не мог не вспомнить, и, возможно, слишком живо, ужасные события, которые лучше отправить в самые глубокие закоулки памяти.

Как будто уловив ее тревогу, Джек улыбнулся:

— Приятно знать, что Томми нашел покой в таком красивом месте, как это.

Когда они пошли обратно к дому, адвокат пригласил их поужинать и переночевать у них с женой. «Во-первых, вы приехали сегодня слишком поздно, чтобы прибраться и сделать дом пригодным для жизни. Во-вторых, здесь нет никаких свежих продуктов, только то, что может быть в морозильнике. И, в-третьих, вам, наверное, неохота готовить еду после целого дня в дороге. Почему бы не расслабиться сегодня вечером и заняться делами с утра, когда отдохнете?»

Хитер была благодарна за приглашение, но не только по причинам, которые перечислил Пол: ей по-прежнему было неприятно тягостно в доме и не нравилась его оторванность от всего мира. Она решила, что ее нервозность — не что иное как первая реакция горожанки на отсутствие вокруг домов и обилие открытого пространства полей, лесных дебрей. Это пройдет. Ей просто нужно день или два, а может быть, и несколько часов на то, чтобы привыкнуть к новому ландшафту и образу жизни. Вечер с Полом Янгбладом и его женой может стать хорошим лекарством.

Включили, задействовав имеющуюся автоматику, обогрев повсюду в доме, даже в подвале, чтобы быть уверенными, что завтра утром в нем будет тепло, заперли двери, сели в «Форд Эксплорер», и поехали за «Фордом Бронко» Пола. Выехав на трассу, он повернул на восток, к городу, и они сделали то же самое.

Луна еще не взошла. Темнота со всех сторон была так густа, что, казалось, она никогда не исчезнет, даже с восходом солнца.

Ранчо Янгблада было названо в честь дерева, которое преобладало в его владениях. Маленькие прожекторы по краям въездной арки освещали зеленые буквы на белом фоне: «ЖЕЛТЫЕ СОСНЫ». А под этими двумя словами, маленькими буквами: «Пол и Каролин Янгблады».

Поместье адвоката было действующим ранчо и значительно бо́льшим, чем их собственное. По обеим сторонам подъездной дороги располагались конюшни, манежи для верховой езды, огороженные пастбища. Постройки освещались низковольтными ночными фонарями. Белые ограды разделяли поднимающиеся в гору луга, эти геометрические узоры исчезали в темноте, напоминая загадочные иероглифы на стенах гробницы.

Главный дом, перед которым затормозили, был большим низким зданием из речного камня и окрашенного в темный цвет дерева. Он казался почти естественным продолжением земли.

Пока Пол вел гостей к дому, отвечая на вопрос Джека о хозяйстве в «Желтых соснах»:

— У нас тут два главных направления. Выращиваем и тренируем лошадей для скачек, что является популярным видом спорта на всем Западе, от Нью-Мексико до канадской границы. Мы также разводим и продаем некоторые виды породистых лошадей, в основном  арабских. У нас самые чистокровные арабские скакуны в стране, наши питомцы так совершенны и красивы, что могут надорвать ваше сердце и заставить вас вытащить кошелек, если вы одержимы этой породой.

— А коров нет? — спросил Тоби, когда они подошли к ступенькам, ведущим на длинную просторную веранду перед домом.

— Извини, скаут, коров нет, — сказал поверенный. — На многих ранчо вокруг есть скот, но не у нас. Зато есть ковбои. — Он указал на соцветие огоньков приблизительно в двухстах метрах к западу от дома. — Восемнадцать ковбоев постоянно живут на ранчо со своими женами. Собственный маленький город.

— Ковбои… — повторил Тоби благоговейно, таким же тоном, каким рассуждал о кладбище и о перспективе завести пони. Монтана оказалась для него настолько же экзотичной, как планета из комиксов и фантастических фильмов, которые он любил. — Настоящие ковбои!

Каролин Янгблад тепло встретила их у дверей и пригласила в дом. Чтобы быть матерью детей Пола, которые как он сказал учились в университете, ей должно быть лет сорок, но выглядела гораздо моложе. На ней были узкие джинсы и декоративно простроченная красно-белая рубашка-вестерн, подчеркивающие стройную, гибкую фигуру спортивной тридцатилетней женщины. Белоснежные волосы — коротко подстриженные в мальчишечьем стиле, не требующем особого ухода, — не были ломкими, что обычно бывает с белыми волосами, а были густыми, мягкими и блестящими Черты лица — гораздо менее резкие, чем у Пола, а кожа гладкая, как шелк.

 Хизер решила, что если жизнь на ранчо в Монтане так благоприятно влияет на женщину, то она должна обязательно преодолеть  свое отвращение к большим открытым пространствам и мрачным лесам, к необъятности ночи и даже к кладбищу в дальнем углу ее двора

После ужина, Джек и Пол остались одни в кабинете, каждый со стаканом портвейна в руке. Пол разглядывал фотографии лошадей-призеров, которые почти полностью закрывали одну из стен, а Джек давал свои пояснения. Адвокат вдруг сменил тему разговора, перестал говорить о породистых лошадях и завел речь о ранчо Квотермесса:

— Я уверен, что вы, ребята, будете здесь счастливы.

— Я тоже так думаю.

— Это отличное место для такого мальчишки, как Тоби.

— Да. Собака, пони — для него это как сбывшаяся мечта.

— Это прекрасный край, Джек.

— Здесь так мирно по сравнению с Лос-Анджелесом. Черт, да даже и сравнивать нельзя.

Пол открыл рот, чтобы сказать что-то, но заколебался, и вместо этого уставился на фотографию лошади, о которой он говорил последней. Когда адвокат все-таки заговорил, у Джека было чувство, что он говорит совсем не то, о чем собирался, когда открывал рот.

— И хотя мы не такие уж близкие соседи, Джек, я надеюсь, что мы будем близки в другом смысле — хорошо узнаем друг друга.

— Я бы хотел этого.

Адвокат снова колебался, потягивая портвейн из стакана, чтобы скрыть свою нерешительность.

Пригубив свой, Джек спросил:

— Что-то не так, Пол?

— Нет, не то чтобы… просто… А почему ты спросил?

— Я был долгое время полицейским. Я как будто шестым чувством чую, когда люди что-то скрывают.

— Понятно. Ты, вероятно, станешь хорошим бизнесменом, когда решишь, чем заняться.

— Так что такое?

Вздохнув, Пол сел на край своего большого стола.

— Даже не знаю, стоит ли упоминать. Ведь я не хочу, чтобы ты слишком много об этом думал, кажется, и повода-то особого нет.

— Да?

— Эд Фернандес действительно умер от разрыва сердца, как я тебе говорил. Обширный инфаркт свалил внезапно и наверняка, как выстрел в голову. Коронер не смог найти ни какой другой причины, только сердце.

— Коронер? Ты хочешь сказать, что делали вскрытие?

— Да, конечно, — сказал Пол и глотнул портвейна.

Джек был уверен, что в Монтане, как и в Калифорнии, вскрытие не делают каждый раз, когда кто-нибудь умирает, особенно если покойник — в возрасте Эда Фернандеса и вполне может окончить жизнь по естественным причинам. Старикам делают аутопсию только при особых обстоятельствах, в первую очередь, когда видимое повреждение указывает на возможность смерти от чужих рук.

— Но ты же сказал, что коронер не смог ничего найти, кроме разрыва сердца, никаких ран. Так что же  здесь не так?

Уставившись на блестящую поверхность портвейна в стакане, адвокат произнес:

— Видишь ли, тело Эда было найдено на пороге между кухней и задним крыльцом, он лежал на правом боку, так, что дверь было нельзя закрыть. И держал обеими руками дробовик.

— И, это достаточно подозрительно, чтобы дать санкции на вскрытие? А может быть, он просто решил выйти поохотиться.

— Был не охотничий сезон.

— Ты хочешь сказать, что маленькое браконьерство — неслыханное дело в этих краях, особенно, когда человек охотится не в сезон на своей собственной земле?

Поверенный покачал головой.

— Вовсе нет. Но Эд не был охотником. Никогда.

— Ты уверен?

— Да. Стэн Квотермесс был охотник, а Эд только унаследовал оружие. И другая странность — в том дробовике магазин был не просто полон. Он даже впихнул еще один заряд в ствол. Никакой охотник, даже полоумный, не будет таскаться с ружьем готовым к выстрелу. — Можно споткнуться, упасть и прострелить себе голову. Да и в доме его держать заряженным тоже нет смысла. Если только, — сказал Пол, — не было какой-то постоянной угрозы.

 — Ты имеешь в виду, какого-нибудь грабителя?

— Может быть. Хотя в здешних краях это бывает реже, чем бифштекс по-татарски.

— Никаких следов ограбления, обыска в доме?

— Нет. Ничего похожего.

— Кто нашел тело?

— Тревис Поттер, ветеринар из Иглз Руст. Что напоминает о еще одной странности. Десятого июня, больше чем за три недели до своей смерти, Эд привез мертвых енотов к Тревису, и попросил их осмотреть.

Адвокат рассказал Джеку о енотах столько же, сколько Эдуардо рассказал Поттеру, а затем и о выводах Поттера.

— Разбухание мозгов? — с тревогой спросил Джек.

— Но никаких следов инфекции или какой-то болезни, — заверил его Пол. — Тревис попросил Эда сообщать о всех других животных в поведении которых он заметит что-нибудь странное. Но, когда они беседовали еще раз, семнадцатого июня, у него возникло чувство, что Эд видел что-то еще, но скрыл это от него.

— Почему ему было нужно скрывать что-то от Поттера? Ведь Фернандес сам к нему обратился.

Адвокат пожал плечами:

— Как бы там ни было, но утром шестого июля Тревиса все еще мучило любопытство, — что же не договаривает Эд? Он отправился на ранчо Квотермесса чтобы поговорить и нашел тело. Коронер сказал, что Эд был мертв в пределах от суток до полутора суток.

Джек прошелся вдоль стены с фотографиями лошадей, потом вдоль другой стены, с книжными полками, вернулся и медленно поворачивая в руке стакан с портвейном спросил:

— Так что, — ты думаешь Фернандес увидел в поведении животных что-то действительно странное, что-то такое, что напугало его настолько, что он решил зарядить дробовик?

— Может быть.

— Возможно, он пошел наружу, что бы пристрелить это животное, потому что оно вело себя как-то агрессивно, или выглядело бешеным?

— Так нам и кажется, точно. И, вероятно, он был очень взволнован, взбудоражен, что и вызвало инфаркт.

Из окна кабинета Джек посмотрел на огоньки ковбойских бунгало, которые не могли разогнать мрак. Он допил портвейн:.

— Мне показалось из всего того, что вы говорили, Фернандес не был особенно впечатлительным человеком или истериком.

— Напротив. Эд был не более впечатлителен, чем пень.

Отвернувшись от окна, Джек спросил:

— Так что же он должен был увидеть такое, отчего его сердце разорвалось? Насколько необычно должно было действовать животное, какую угрозу он мог в этом разглядеть, чтобы это стало причиной инфаркта?

— Вот тут мы и дошли до главного, — признался поверенный. — Звучит бессмысленно.

— Кажется, что мы имеем дело с какой-то тайной.

— К счастью, ты ведь был детективом.

— Не был. Я был патрульным полицейским.

— Ну, теперь, в связи с обстоятельствами, ты повышен. Слушай. Я уверен, что здесь не о чем беспокоиться. Мы знаем, что эти еноты не были больны. И, возможно, существуют какие-то объяснения, зачем Эду было надо схватиться за ружье. Это мирный край. Черт меня побери, если я вижу во всем этом хоть какую-то опасность.

— Полагаю, ты прав, — согласился Джек.

— Я завел об этом разговор только потому… ну, это показалось странным. Я подумал, если ты действительно увидишь что-то необычное, тебе нужно все это знать, просто чтобы не пропустить. Если увидишь, звони Тревису или мне.

Джек поставил пустой стакан на стол рядом со стаканом Пола.

— Так и сделаю. Да, вот еще… я бы попросил тебя не упоминать обо всем этом при Хитер. У нас был очень скверный год в Лос-Анджелесе. Здесь — новое начало, во многих смыслах, и я не хочу омрачать его. Она немного нервничает. Нужно чтобы она жила спокойно, воспринимала все позитивно.

— Вот почему я улучил время и сказал только тебе.

— Спасибо, Пол.

— И ты сам не тревожься об этом.

— Не буду.

— Потому что я уверен, ничего такого тут нет. Просто одна из многих маленьких загадок жизни. Люди, не привыкшие к этому краю, иногда нервничают из-за его просторов, из-за лесных дебрей. Я не имею в виду, что вас это тоже затронет.

— Не волнуйся, — заверил его Джек. — После того, как ты поиграешь в биллиард пулями со всякой безумной падалью в Лос-Анджелесе, тебе никакой енот настроения не испортит.

В течение первых четырех дней на ранчо Квотермесса — со вторника по пятницу — Хитер, Джек и Тоби чистили дом сверху донизу. Они мыли стены и рамы, полировали мебель, пылесосили обивку и ковры, перемывали посуду и кухонную утварь, навели порядок в кухонных шкафах, раздали одежду Эдуардо через городскую церковь нуждающимся и, наконец-то, обжили дом.

Они не собирались записывать Тоби в школу до следующей недели, давая ему время привыкнуть к новой жизни. Он был в восторге от того, что свободен, когда все другие ребята его возраста уже заперты в классах.

В среду прибыл транспорт от компании по перевозке из Лос-Анджелеса: остальная их одежда, книги, компьютеры Хитер и дополнительное оборудование к ним, игрушки и игры Тоби, все другие вещи, которые они не захотели выбросить или продать. Присутствие большого числа знакомых предметов делало их новый дом более похожим на что-то родное.

Хотя дни стали холоднее и мрачнее за одну неделю, настроение у Хитер оставалось веселым и легким. Ее больше не беспокоили приступы тревоги, как тот, который она пережила, когда Пол Янгблад показывал им их поместье в первый раз вечером в понедельник: с каждым днем этот параноидальный эпизод уходил все дальше из ее мыслей.

Она смела все паучьи сети с их высохшими жертвами на задней лестнице, вымыла спиральные пролеты едкой аммиачной водой и, таким образом, избавила это место от затхлости и слабого запаха разложения. Никаких непривычных ощущений она больше не испытывала, и теперь было нелегко поверить, что у нее был какой-то суеверный ужас перед этой лестницей, когда она впервые спускалась по ней за Полом и Тоби.

Сразу из нескольких окон первого этажа она могла видеть кладбище на холме. Оно совсем не казалось ей чем-то мрачным, вероятно, из-за объяснений Пола, что такая привязанность фермеров к земле поддерживается в семьях целыми поколениями. В неблагополучной семье, в которой она выросла, и в Лос-Анджелесе было так мало традиций и было так слабо чувство привязанности к чему-либо, что теперь подобная любовь к дому у фермеров казалась трогательной — даже душевно возвышенной, — а не жуткой и странной.

Хитер вычистила и холодильник, и они забили его здоровой пищей для быстрых завтраков и ленчей. Отделение морозилки было уже наполовину заполнено упакованными обедами, но она все откладывала их инвентаризацию, так как ее всегда ждали какие-то более важные дела.

Четыре вечера подряд, слишком уставшие от трудов, чтобы готовить, они отправлялись в Иглз Руст поесть в «Главной Закусочной Города» — ресторане, принадлежавшем Быку, который умел водить машину, решать задачки и танцевать. Еда была первоклассной деревенской кухней.

Путешествие в двадцать шесть километров не было чем-то значительным. В южной Калифорнии путь измерялся не расстоянием, а временем, которое затрачивалось на него. Даже поездка на рынок, расположенный в двух шагах, в потоке городского транспорта занимала полчаса, а двадцать шесть километров в Лос-Анджелесе могли занять час, два часа, или вечность, в зависимости от транспортного потока и степени неистовства других автомобилистов. Однако они могли совершенно спокойно добраться до Иглз Руст за двадцать пять — тридцать минут. Постоянно мало-загруженное шоссе только глаз радовало.

Ночью в пятницу, как и в каждую ночь с тех пор, как они приехали в Монтану, Хитер заснула без труда. Но в первый раз ее сон был прерван.

Во сне она очутилась в каком-то холодном месте: более темном, чем в безлунная облачная ночь, более темном, чем в комната без окон. Она ощупью продвигалась вперед, — с любопытством, без боязни, улыбаясь, убежденная, что темнота и холод вот-вот закончатся, станет тепло, светло и она обретет там нечто чудесное. Сокровище. Удовольствие. Просветление, покой и радость. Сладкий покой, свобода от страха, свобода навсегда, просветление, радость, удовольствие более сильное, чем она когда-либо знала, — оно ждет, ждет ее. Нужно только найти верный путь. Но она брела сквозь беспросветную тьму, протягивая вперед руки и чувствовала, что идет в неправильном направлении. Она сворачивала то в одну сторону, то в другую, но все было бесполезно.

Желание стало пересиливать любопытство. Она хотела получить этот приз, хотела так сильно, как никогда ничего не хотела в своей жизни, — сильнее, чем еду, или любовь, или богатство и счастье, потому что приз содержал в себе все эти вещи сразу. Найти дверь, дверь и свет за ней, чудесную дверь! Прекрасный свет, мир и радость, свобода и удовольствие, освобождение от печали, преображение — все так близко, так мучительно близко, только руку протянуть. Желание стало жизненной необходимостью, стало навязчивой идеей. Она должна обладать тем, что там ее ожидало, — радость, покой, свобода, — она бежала в темноте, не думая о возможной опасности. Бросалась вперед, обуянная жаждой найти путь, тропинку, истину, дверь, радость навеки, не боясь смерти, ничего не боясь. Она искала рай со все возрастающим отчаянием, но неизменно удалялась от него.

К ней взывал голос, вывал без слов, это было странно и пугало. Он пытался объяснить ей, что для того чтобы получить приз, нужно, чтобы она повернулась в нужную сторону, нашла его, прикоснулась к нему, обняла его, приняла его и конец всем печалям. Просто прими. Прими!

Она остановилась. Внезапно осознала, что бежать никуда больше не надо, а все, что она должна сделать, это открыть, открыть дверь внутри себя и впустить это, впустить это, — открыть себя непостижимой радости, раю, раю, раю, отдаться удовольствию и счастью. Она хотела этого, она действительно так страстно этого хотела, потому что жизнь была трудной, а этого не должно было быть. Но какая-то упрямая часть души сопротивлялась дару, сопротивлялась всему этому, какая-то гордая часть ее сложного «Я». И ведь это похоже а измену Джеку.

Она почувствовала разочарование того, кто хотел дать ей этот дар, Дарителя из темноты. Почувствовала разочарование и, возможно, гнев поэтому сказала: «Извини, прости, мне на самом деле очень жаль, прости».

Теперь дар — радость, покой, любовь, удовольствие — стал навязываться ей со страшной силой, с жестокой и неумолимой настойчивостью ее, душило, ломало, темнота вокруг приобрела вес. И она почувствовала, что скоро не выдержит. А по ее душе бьют тараном, колотят изо всех сил — подчинись, бессмысленно сопротивляться, дай этому зайти! Подчинись и настанет покой, радость, рай. Откажешься — боль, отчаяние и агония, какие знают лишь обитатели преисподней. Стучат! Открой дверь внутри себя, впусти меня, впусти, впусти: ДАЙ… МНЕ… ВОЙТИ. Вот дверь, потяни за ручку — и радость, покой, любовь, удовольствие.

Она ухватилась за ручку, повернула, услышала, как лязгнул язычок замка, убираясь внутрь, потянула, дрожа от предвкушения. Через медленно растущую щель: облик Дарителя. Сверкающий и черный. Извивающийся и стремительный. Торжествующее шипение. Холод на пороге.

Нет! Нет! Захлопнуть дверь, захлопнуть, захлопнуть, захлопнуть…

Хитер вырвалась из сна, откинула одеяло, скатилась с кровати на ноги одним плавным и неистовым движением. Колотящееся сердце не давало дышать.

Сон. Только сон. Но ни один сон в ее жизни не был таким реальным, так ясно ощущаемым.

Может быть, то, из-за двери, прошло за ней вслед из сна в настоящий мир?

Сумасшедшая мысль. И ее не отбросить.

Часто и тяжело дыша, она нащупала ночник, нашла выключатель. Свет не выявил никаких кошмарных созданий. Только Джек, спящий на животе. Голова отвернута от нее, тихо сопит.

Ей удалось справиться с дыханием, хотя сердце и продолжало колотиться. Она промокла от пота и не могла прекратить дрожать.

Боже!

Не желая будить Джека, Хитер выключила свет — и вздрогнула когда темнота сомкнулась вокруг.

Она села на край кровати, дала сердцу успокоится, уняла нервную дрожь. Затем решила накинуть халат поверх пижамы и спуститься вниз, чтобы почитать до утра.

Зеленые цифры будильника показывали 3:09. Ночь, но она не собиралась снова засыпать. Ни в коем случае. Возможно, она не сможет заснуть даже завтра ночью. Она вспомнила блестящее, извивающееся, наполовину видимое существо из сна и пронизывающий холод, который исходил от него. Отвратительно. Она чувствовала себя запачканной, грязной внутри, там, где никогда ничего невозможно вымыть. Решив, что ей необходим горячий душ, встала с кровати.

Отвращение моментально переросло в тошноту.

В темной ванной ее вывернуло наизнанку, от рвоты остался горький привкус. Найдя бутылку с полосканием для рта, она смыла всю горечь, несколько раз умыла лицо пригоршнями холодной воды..

Села на край ванной. Вытерла лицо полотенцем. Ожидая возвращения спокойствия, она пыталась понять, почему простой сон мог оказать на нее такое сильное воздействие, но понять не смогла.

Через несколько минут успокоилась и вернулась в спальню. Джек все еще тихо посапывал.

Взяла халат со спинки кресла и вновь выскользнула из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Надела халат и задумалась. Раньше она собиралась спуститься, сварить себе кофе и почитать.Теперь же вместо этого направилась к комнате Тоби в конце коридора. Как ни старалась подавить страх, пришедший из кошмара, это не удавалось, и она начала бояться за сына.

Дверь в комнату Тоби были приоткрыта, и там было не совсем темно. Переехав на ранчо, он снова решил спать с ночником, хотя и отказался от этой меры предосторожности уже год назад. Хитер и Джек были удивлены, но не особенно тревожились из-за того, что мальчик потерял какую-то долю уверенности. Решили, что как только он привыкнет к новому окружению, то снова начнет предпочитать темноту красному отблеску маломощной лампочки.

Тоби лежал под одеялом, только голова торчала на подушке. Его дыхание было таким тихим, что Хитер пришлось наклониться, чтобы услышать его.

В комнате не было ничего вызывающего беспокойство, но она не решалась уйти. Необъяснимые страхи продолжали ее терзать.

Когда Хитер наконец с неохотой подошла к открытой двери в коридор, она услышала тихий скрип и остановилась. Повернулась к кровати, но Тоби не проснулся и не шевелился, значит скрип не отсюда. И она поняла, что шумит за дверью, которая ведет на винтовую лестницу. Шум похожий на то, что кто-то поднимается по деревянным ступеням.

Ее мгновенно охватило то же самое отчаяние, которое мучило ее в понедельник, когда она спускалась за Полом Янгбладом и Тоби по винтовой лестнице. — Полная параноидальная убежденность, что кто-то или что-то ждет за следующим поворотом. Или спускается следом. Враг, обуянный исключительной яростью и способный на чрезвычайное насилие.

Дверь на лестницу, выкрашенная белой краской, отражала красный отблеск ночника, падающий из комнаты Тоби и, казалось, при этом неверном свете, что дверь слегка дрожит.

Хитер стояла,глядя на дверь, и  ждала следующего звука.

Тоби вздохнул во сне. Просто вздохнул. Ничего больше.

Снова молчание.

Хитер предположила, что ошиблась, услышав какой-то невинный звук снаружи, — может быть, ночная птица села на крышу, и шуршит крыльями, или даже скребет когтями по кровле — и неверно поняла его как шум на лестнице. Она нервничала из-за кошмара. Ее нынешнему восприятию нельзя полностью доверять. Ей очень хотелось, чтобы она в самом деле ошиблась.

Крак-крак.

На этот раз никакой ошибки. Новый звук был тише первого, но определенно шел из-за двери.

Ей захотелось схватить Тоби с кровати и утащить его из комнаты, а потом быстро по коридору в спальню и разбудить Джека. Но за время того, что случилось в течение последних восьми месяцев, она обрела весьма значительную внутреннюю силу и уверенность в себе. И хотя кожу на затылке покалывало от волнения, она покраснела, представив, как побежит, будто истеричная дамочка из дурного готического романа, напуганная до смерти ни чем не угрожающим странным звуком. Преодолев свой страх,  Хитер подошла к двери на лестницу. Замок была надежно закрыт. Она приложила ухо к щели между дверью и рамой. Слабый поток холодного воздуха издалека, но никакого звука. Ей подумалось, что «гость» уже на верхней площадке, в нескольких сантиметрах от нее, и между ними — одна дверь. Она представила его там: темная странная фигура, голова, прижата к двери, он так же как и она приложил ухо к щели, прислушивается.

Чушь. Этот скрежет и скрип объясняются просто. Даже старые дома проседают под бесконечным давлением гравитации. Это чертов сон ее так взбудоражил.

Тоби что-то пробормотал во сне. Она повернула голову, чтобы посмотреть. Он не шевелился, а через несколько секунд его бормотание прекратилось.

Хитер отступила на шаг от двери. Она не хотела подвергать Тоби опасности, но теперь эта ситуация представлялась нелепой, а не страшной. Просто дверь. Просто лестница в углу дома. Просто обычная ночь, дурной сон, нервный срыв.

Разозлившись на саму себя, она разблокировала замок и резко распахнула дверь.

Она забыла, что свет на лестнице выключен. Эта узкая шахта была без окон и слабый свет ночника в комнате Тоби мало чем могло помочь. Она стала лицом к лицу с совершенной темнотой, не видя ничего даже на площадке прямо перед ней. Ударил в нос отвратительный запах, который она уничтожила два дня назад затратив много труда с помощью аммиачной воды. Запах был сильнее чем тогда — мерзкий аромат гниющего мяса..

Может быть, ей только снится, что она проснулась, а на самом деле кошмар все еще длится? — Сердце бешено заколотилось в груди, дыхание перехватило. Она нащупала выключатель, который находился рядом с дверью в коридоре, а не в шахте. Если бы он был там, ей могло не хватить мужества для того, чтобы сунуть руку в эту темноту и нащупывать его там. Она промахнулась мимо выключателя с первой и второй попытки, не осмеливаясь отвести взгляд от темноты перед собой, слепо ощупывала то место, где, как она помнила, видела его. Захотелось крикнуть Тоби, чтобы он проснулся и бежал прочь. Наконец, — вот он выключатель, слава Богу.

Свет. Пустая площадка. Там ничего, конечно. — Пустые ступени винтовой лестницы спускались, пропадая из виду. Внизу опять скрип. О, Господи. Она вышла на лестничную площадку. На ней не было тапочек. Дерево было прохладным и шершавым под ее босыми ногами.

Другой скрип, тише, чем прежде.

Может быть, все-таки, дом проседает?

Пошла вниз, держась за перила, с опаской глядя перед собой, готовая, как только увидит кого-то, повернуться и, сломя голову,  бежать на верх, там закрыть дверь на замок. Его не открыть с лестницы, только изнутри дома, и они будут в безопасности.

Снизу донесся тихий щелчок, слабый глухой стук — как будто дверь закрывали как можно тише.

Да что же там происходит? Внезапно он стала меньше бояться встречи с кем-то, а больше того, что не узнает ответа на этот вопрос. Ей нужно узнать это. Хитер стряхнув с себя робость, бросилась вниз по лестнице, не таясь, не заботясь, что ее кто-то может услышать. Вестибюль внизу. Дверь наружу. Дверь на кухню. Пусто. Никого.

Она подергала ручку двери на кухню. Та была закрыта, и требовался ключ, чтобы открыть ее. У нее не было ключа. Предположительно, у «гостя» тоже.

Дверь на заднее крыльцо открывалась изнутри одним поворотом ручки. И была закрыта. Она крутанула ручку, распахнула дверь и шагнула на крыльцо.

Пусто. И насколько она могла видеть — никто не улепетывал от нее через двор.

Кроме того, хотя «гостю» и не нужен был ключ, чтобы выйти в эту дверь, но он не мог обойтись без него, закрывая ее за собой, поскольку закрыть замок снаружи можно было только ключом.

Где-то угрюмо заухала сова. Безветренно, холодно и сыро. Ночной воздух казался похожим не на обычный наружный, а на промозглую, слегка зловонную атмосферу погреба.

Она была одна. Но не чувствовала себя в одиночестве. Она ощущала, что… за ней наблюдают.

— Бога ради, Хит, — сказала она, — что за бред с тобой приключился?

Отступила в коридор и заперла дверь. Затем впилась взглядом в блестящую латунную ручку, размышляя, а не ее ли собственное воображение, потревоженное вполне естественными шумами, выдумало какую-то угрозу, которая была еще менее возможной, чем появление привидения?

Вновь появился запах гниения? — Объясняется просто. Аммиачная  вода оказалась не в силах заглушить запах больше чем на два дня, вероятно крыса сдохла и разлагается в своей норе внутри стены.

Стала подниматься по лестнице и на что-то наступила. Поглядела на пол. — Комок сухой земли размерами с грушу, раздавленный ее голой пяткой.

Шматки земли были разбросаны на ступеньках на всем протяжении до второго этажа, она их не заметила, когда неслась вниз. Но этой грязи здесь не было, — в среду лестница была  убрана тщательно. Но это можно объяснить и без посещения «гостя». Более вероятно, что это Тоби затащил грязь с заднего двора. Обычно он аккуратен, чистоплотный от природы мальчик, но в конце концов, ему только восемь лет.

Хитер закрыла на замок дверь на лестницу и выключила там свет. Вошла в комнату Тоби, ее сын спал глубоким сном.

Чувствуя себя довольно глупо, но не очень смущаясь по этому поводу, она спустилась по парадной лестнице на кухню.

Если отвратительный запах — это знак присутствия «гостя» и если эта вонь почувствуется и на кухне, то это будет значить, что у него есть ключ и значит с лестницы он ушел туда. В этом случае она собиралась разбудить Джека и настоять на обыске всего дома сверху донизу — с заряженным оружием в руках.

На кухне пахло свежо и чисто. Никаких комочков сухой почвы на полу.

Она была почти разочарована. Претила сама мысль о том, что все произошло только в ее воображении, но судя по-всему это было именно так.

Воображение это или нет, но она не могла избавиться от ощущения, что совсем недавно находилась под наблюдением. Поэтому закрыла жалюзи на кухонных окнах.

Возьми себя в руки, посоветовала она себе. Уже пятнадцать лет как твоя жизнь изменилась, ты стала леди, теперь нет никакого извинения этим диким скачкам настроения.

Попыталась читать, но была слишком взбудоражена, чтобы сосредоточиться на содержании книги. Необходимо было заняться каким-то другим делом.

Пока машина варила кофе, Хит провела инвентаризацию содержимого морозильника. Здесь было полдюжины замороженных обедов, пачка сосисок, две коробки кукурузных хлопьев «Зеленый Великан», коробка зеленых бобов, две коробки моркови и пачка орегонской черники. Эдуардо Фернандес не открыл ничего, и все это можно было употребить.

На нижней полочке, под коробкой вафель «Эгго» и полкило сала нашла пластиковый пакет на молнии, в котором оказался блокнот из желтой бумаги. Пластик стал едва прозрачным от мороза и она смутно видела рукописный текст, заполнявший первую страницу.

Расстегнула молнию, но затем заколебалась. Держать блокнот в таком необычном месте явно означало скрывать его. Фернандес, должно быть, считал его содержание очень важным и личным, а Хитер не хотела вторгаться в частные дела. Хотя он и умер, но он — благодетель, который в корне изменил их жизнь, он заслужил их уважение и они должны считаться с его желаниями.

Она прочла первые несколько слов вверху страницы: «Мое имя Эдуардо Фернандес…» — и, пролистав блокнот, убедилась, что это написано Фернандесом и является довольно длинным документом. Более двух третей страниц были заполнены аккуратным почерком. Поборов любопытство, Хитер положила блокнот на верх холодильника, намереваясь передать его Полу Янгбладу при ближайшей встрече. Поверенный был ближе всех к понятию «друг» для Фернандеса, и по своей профессии допускался ко всем делам старика. Если содержание блокнота важно и лично, только Пол имеет право его прочесть.

Закончив осмотр замороженных продуктов, она налила в чашку свежего кофе, села за кухонный стол и начала составлять список необходимых продуктов и предметов домашнего обихода. Утром им нужно будет съездить в супермаркет Иглз Руст и заполнить не только холодильник, но и полупустые полки кладовой. Хотелось быть совершенно готовыми, если зимой их отсечет снежными заносами на какое-то время.

Она прервала составление своего реестра, чтобы написать записку, напоминающую Джеку о необходимости назначить встречу на следующей неделе в гараже Паркера для установки отвала на их «Форд Эксплорер».

Глотая свой кофе и сочиняя список, она все еще была настороже и вслушивалась, ожидая странных звуков. Но, однако, ее занятие было таким обыденным, что постепенно Хит успокоилась, а некоторое время спустя чувство необычайности происходящего у нее пропало.

Тоби во сне тихо застонал:

— Уходи… уходи… прочь…

Умолкнув на некоторое время, он сбросил с себя одеяло и поднялся с кровати. В румяном отблеске ночника его бледно-желтая пижама казалась покрытой полосками крови.

Он встал рядом с кроватью, качаясь, как будто следуя ритму музыки, которую слышал лишь он один.

— Нет, — прошептал он, без тревоги, спокойным голосом, лишенным эмоций: — Нет… нет… нет… — Снова замолчав, подошел к окну и поглядел в ночь: угнездившийся среди сосен на краю леса, домик управляющего больше не был темным и пустым. Странный свет, чисто-голубой, как пламя газовой горелки, выбивался в ночь через щели по краям фанерных прямоугольников, которыми были забиты окна, из-под двери, и даже из трубы дымохода камина.

— Ах, — сказал Тоби.

Свет не был постоянной интенсивности, но чем-то мигающим, иногда пульсирующим. Периодически даже самые узкие из исчезающих лучей были так ярки, что смотреть на них было больно, хотя иногда они становились настолько смутными, что почти растворялись. Даже в самые яркие моменты это был холодный свет, не дающий никакого ощущения тепла.

Тоби смотрел долго.

Постепенно свет погас. Домик управляющего снова стал темным.

Мальчик вернулся в постель.

Ночь продолжалась.

Субботнее утро началось солнечно. Холодный ветер дул с северо-запада, и время от времени стаи темных птиц проскальзывали по небу из лесов Скалистых Гор на восток к равнинным местам, как будто спасаясь от хищника.

Синоптик со станции в Бутте — Хитер и Джек слушали его, пока принимали душ и одевались, — обещал снег к ночи. Это будет, как он заявил, одна из самых ранних бурь за многие годы, и толщина покрова может достичь двадцати сантиметров.

Судя по тону репортажа, погода, при которой снег так заносит землю, не являлась чем-то необычным в этих северных краях. И речи не шло о перекрытии дорог, никто не предупреждал фермеров об опасности заносов. Следующая метель ожидается утром в понедельник, но она будет слабее.

Сидя на краю кровати, наклонившись, чтобы завязать шнурки своих кроссовок, Хитер заявила:

— Слышишь, нам надо купить пару санок, будем кататься с горки.

Джек стоял у своего открытого шкафа, снимая с вешалки фланелевую рубашку в красно-коричневую клетку.

— Ты веселишься, как младенец, — заметил он.

— Ну и что, ведь это мой первый снег!

— Точно. Я и забыл.

В Лос-Анджелесе зимой, когда смог рассеивался, становились видны горы с их белыми вершинами, и Хитер в своей жизни видела только такой снег — вдали, на склонах гор. Она не была лыжницей. Никогда не ездила в Эрроухед или в Биг Бир зимой, только иногда летом, и надвигающаяся снежная буря действительно взволновала ее как ребенка.

Покончив со шнурками, она напомнила:

— Нужно будет договориться в гараже Паркера о установке на «Форд Эксплорер» этого отвала для расчистки дороги от снега, прежде чем начнется настоящая зима.

— Уже сделано, — сказал Джек. — В десять утра в четверг. — Застегивая рубашку, он подошел к окну, чтобы поглядеть на восточный лес и северные долины. — Это зрелище меня гипнотизирует. Я бываю чем-то занят, очень занят, и вдруг, случайно, вижу вот это в окне, или с крыльца и смотрю, и насмотреться не могу.

Хитер подошла к нему сзади, обняла, посмотрела мимо него на поразительную панораму лесов, полей и широкого голубого неба.

— Ты думаешь нам здесь будет хорошо? — спросила она, чуть помедлив.

— Будет здорово. Вот где наше место. Разве ты этого не чувствуешь?

— Да, — сказала она, лишь на мгновение поколебавшись. — Ты прав, наше место здесь. 

При свете дня события предыдущей ночи казались ей плодом чрезмерно активного воображения. В конце концов, ведь она ничего не видела и даже точно не знает, что ожидала увидеть. Остаточные страхи города, осложненные ночным кошмаром. Ничего больше. 

Он повернулся, обнял ее, и они поцеловались. Она медленно водила руками по его спине, нежно массируя мышцы, — они уже восстановились благодаря упражнениям. И видно было что чувствует он себя хорошо. Утомленные путешествием и домоустройством, они не занимались любовью с той самой ночи, как выехали из Лос-Анджелеса. Как только они таким образом сделают дом своим, — Любовь страшная сила, он будет принадлежать им и во всех других отношениях, и ее странное беспокойство, вероятно, исчезнет.

Он скользнул своими сильными руками по ее бокам к бедрам, притянул ее к себе. Перемежая слова, произносимые шепотом, поцелуями в шею, щеки, глаза и уголки рта, он сказал:

— Как насчет сегодня… когда начнется снегопад… когда мы выпьем… стаканчик-два вина… у огня… романтическая музыка… по радио… когда мы расслабимся…

— Расслабимся, — повторила она мечтательно.

— И будем с тобой вместе…

— …м-м-м-м вместе…

— Бросаться снежками.

Она  игриво шлепнула его по щеке:

— Животное! В моих снежках будут камни.

— Ну… можем заняться любовью.

— А ты уверен, что не захочешь вместо этого выйти наружу и скатать снежную бабу?

— Знаешь, пока не знаю, там будет видно.

— Одевайся, умник. Поехали по магазинам.

Хитер нашла Тоби в гостиной. уже одетого. Он уже встал с постели, оделся и сидел на полу перед телевизором, глядя программу с отключенным звуком.

— Сегодня вечером будет сильный снегопад, — сообщила она сыну, стоя в дверях и ожидая что восторг мальчика превзойдет ее, потому что это будет и его первая встреча со снегом.

Он ничего не ответил.

— Мы собираемся купить санки, будешь кататься с горки. 

Он сидел, окаменев, уставившись в экран.

Оттуда, где она стояла, ей не было видно, что такое захватило его внимание.

— Тоби? — Она зашла в гостиную. — Эй, малыш, что ты там смотришь?

Он заметил ее, только когда она приблизилась.

— Я не знаю, что это. — Взгляд бессмысленный, глаза, казалось, ее не видят. И он снова повернулся к телевизору.

Экран был заполнен постоянно изменяющимся потоком светящихся амебовидных пятен, всех цветов спектра, то темных, то ярких. Постоянно изменяющиеся формы сливались вместе, извивались и изгибались, текли и били струями, моросили и летели вниз ливнем. Пульсировали в бесконечной круговерти аморфного хаоса, вздымаясь в неистовом ритме на какое-то время, потом вяло замедлялись, затем дергаясь снова быстро.

— Что это? — спросила Хитер.

Тоби пожал плечами.

Беспрерывно перестраиваясь, цветные абстракции были интересны для взгляда, часто даже красивы. Чем дольше, однако, Хит смотрела на них, тем тревожнее ей становилось, хотя причин этого она не могла понять. — Ничего в этих картинках не было очевидно злого и угрожающего.

— Почему ты отключил звук?

— Я не отключал.

Она села на корточки рядом с ним, подняла дистанционное управление с ковра и нажала на кнопку громкости. Единственным звуком было слабое шипение динамиков. Переключила на один канал вперед и громоподобный голос взволнованного спортивного комментатора и одобрительные вопли толпы на футбольном матче взорвались в гостиную. Хит быстро снизила громкость.

Когда она переключила на прежнюю программу, странного хаоса там не было,  а шел мультфильм про утенка Даффи и, судя по безумному ритму действия, уже подходил к завершению.

— Это было странно, — заметила она.

— А мне понравилось, — сказал Тоби.

Она пробежалась по другим программам, но нигде не смогла найти странного калейдоскопа и выключила телевизор:

— Ладно, время завтракать и отправляться в город, там у нас много дел, опять же санки нужно купить. 

— Санки? — спросил мальчик, вставая на ноги.

— Ты что не слышал, что я говорила раньше?

— Нет.

— И о снеге?

Его лицо засияло:

— А что, пойдет снег?

— У тебя должно быть, восковые затычки в ушах были, на самую большую свечу в мире хватило бы, — сказала Хитер, направляясь на кухню.

Следуя за ней, Тоби канючил:

— Когда? Когда пойдет снег? Мам! А? Сегодня?

— Мы можем вставить по фитилю тебе в каждое ухо и устраивать ужины при свечах до конца десятилетия, просто поднося к фитилям спичку,

— И как много снега?

— Возможно, у тебя там и мертвые улитки.

— Просто снегопад или большая буря?

— А может быть, и мертвые мыши.

— Мам?! — сказал он сердито, заходя на кухню вслед за ней.

Она резко обернулась, присела на корточки перед ним, и приставила ладонь к его коленке:

— Снега выпадет вот столько, а может быть и выше.

— Правда?

— Мы собираемся кататься на санках.

— Ого-го!

— Делать снеговиков.

— Будем в снежки играть! — предложил он.

— Хорошо, я с папой против тебя.

— Нечестно! — Тоби подбежал к окну и прижался лицом к стеклу. — Но небо голубое.

— Скоро не будет. Гарантирую, — сказала она, направляясь к буфету. — Ты будешь гречневую кашу с молоком или хлопья на завтрак?

— Пончики и шоколадное молоко.

— Будешь жирным.

— Ну хорошо, гречневую кашу

— Хороший мальчик.

— Во! — сказал он удивленно, отшатнувшись от окна. — Мам, погляди на это.

— Что там?

— Гляди, быстрее, гляди на эту птицу. Она села прямо напротив меня.

Хитер присоединилась к нему и увидела ворону, севшую на подоконник снаружи. Ее голова была поднята, и она с любопытством озирала, их одним глазом.

Тоби сказал:

— Она прямо мчалась на меня, ууух, я подумал, что она собирается врезаться в стекло. А что она там делает?

— Возможно, ищет червяков или жучков.

— Я не похож на жука.

— Может быть, она увидела этих улиток в твоих ушах, — сказала она, возвращаясь к буфету.

Пока Тоби помогал Хитер накрыть стол к завтраку, ворона сидела у окна, время от времени чистя перья, но в основном наблюдая за ними то одним угольно-темным глазом то другим.

— Она должно быть, очень тупа, — сказал Тоби, — если думает, что у нас здесь есть червяки и жуки.

— Может быть, она утонченная птица, цивилизованная, и слышала, как я произнесла «хлопья».

Насвистывая, Джек вошел на кухню:

— Я так голоден, что могу съесть целую лошадь. Нельзя ли на завтрак яйца и лошадь?

— Как насчет яиц и вороны? — спросил Тоби, указывая на наблюдательницу.

Джек, подошел к окну и присел на корточки, разглядывая птицу. — Очень жирный и нахальный экземпляр, не правда ли?

— Мам, гляди! Папа играет в гляделки с вороной, — сказал Тоби, развеселившись.

Лицо Джека было не больше чем в сантиметре от стекла, и птица уставилась на него своим черным глазом. Хитер вынула четыре куска хлеба из пакета, засунула их в большой тостер, установила режим, нажала кнопку и увидела, что Джек и ворона все еще глядят друг на друга.

— Я думаю, папа проиграет, — сказал Тоби.

Джек щелкнул пальцем по стеклу напротив головы вороны, но птица даже не шелохнулась.

— Смелый чертенок, — сказал Джек.

Со стремительностью молнии дернув головой, ворона клюнула в стекло прямо перед лицом Джека с такой силой, что вздрогнув, он отшатнулся и потерял равновесие. А так-как он был на корточках, то упал задницей на кухонными пол. Птица отпрыгнула от окна, широко замахала крыльями и исчезла в небе.

Тоби взорвался от смеха.

Джек пополз к нему на четвереньках:

— А, ты думаешь, это смешно? Я покажу тебе, что на самом деле смешно. Я покажу тебе страшную китайскую пытку щекоткой.

Хитер тоже рассмеялась.

Тоби подбежал к двери в коридор, обернулся, увидел, что Джек приближается, и побежал в другую комнату, хихикая и визжа от восторга.

Джек вскочил на ноги. Сгорбившись, рыча, как тролль, он помчался за сыном.

— У меня один маленький мальчик или два? — крикнула ему вслед Хитер.

— Два! — ответил он.

Гренки выскочили. Она положила четыре хрустящих ломтика на тарелку и засунула еще четыре куска хлеба в тостер. До нее доносились радостные крики и громкое хихиканье.

Хитер подошла к окну. Стук клюва птицы был так громок, что она ожидала увидеть трещину в стекле. Но стекло было цело. Снаружи на подоконнике, покачиваясь на ветру,  лежало  черное воронье перо. Она прижалась к стеклу носом и поглядела вверх. Высоко в голубом небе черная птица выписывала круг за кругом. Было слишком далеко, чтобы она могла сказать, та ли это ворона, или совсем другая птица.

В магазине спортивных товаров они купили двое санок (широкие, плоские полозья из натуральной сосны с полиуретановым низом) и утепленные лыжные костюмы, ботинки и перчатки для всех. Тоби увидел тарелку «Фрисби»[42], специально раскрашенную под желтое летающее блюдце пришельцев, с иллюминаторами по кайме и низким красным куполом, и они купили ее тоже. На заправке заполнили бензином весь бак и затем отправились в марафонскую закупочную экспедицию по супермаркету.

Вернулись на ранчо Квотермесса в час пятнадцать, — только восточная треть неба оставалась голубой. Массы серых облаков клубились над горами, несомые свирепым высотным ветром, — хотя на уровне земли ветер лишь слегка шевелил сосны и колыхал коричневую траву. Температура упала ниже нуля — точность прогноза синоптиков подтверждалась.

Тоби немедленно отправился к себе в комнату, надел свой новый красно-черный лыжный костюм, ботинки и перчатки. Вернулся на кухню с «Фрисби», и объявил, что пойдет во двор  поиграть и пождать, когда выпадет снег.

Хитер и Джек все еще распаковывали продукты и раскладывали припасы в кладовке. Хитер сказала:

— Тоби, солнышко, ты же еще не обедал.

— Я не голоден. И возьму с собой печенье с изюмом.

Она накинула Тоби капюшон на голову и завязала его у него под подбородком.

— Ну, ладно, только не гуляй долго, замерзнешь — заходи погрейся, затем можешь снова идти. Я не хочу чтобы твой нос замерз и отвалился, — мать легко ущипнула его за нос. Он выглядел таким милым, как гномик.

— Не бросай «Фрисби» в дом, — предупредил Джек. — Если выбьешь стекло, мы будем беспощадны. Вызовем полицию и тебя отправят в Тюрьму Монтаны Для Преступно Безумных.

Хитер протянула сыну два печенья с изюмом:

— И не ходи в лес.

— Хорошо.

— Оставайся во дворе.

— Ладно.

— Я серьезно говорю. — Лес ее тревожил. Это было совсем другое, не давешний иррациональный приступ паранойи. Было достаточно причин для осторожности в том, что касается леса. Дикие звери, например. А горожанину легко потерять ориентацию и заблудиться среди деревьев и в сотне метров от дома. 

— Ладно, ладно, перестань. Я не маленький.

— Нет, конечно, — согласился Джек, выуживая консервную банку из сумки. — Но для медведя ты очень вкусный на вид.

— А что, в лесу есть медведи? — спросил Тоби.

— А, как ты думаешь, в небе есть птицы? — переспросил Джек. — А в море — рыбы?

— Так что оставайся во дворе, — напомнила ему Хитер. — Там я тебя легко смогу найти.

Открывая дверь, Тоби повернулся к отцу:

— Тебе тоже лучше быть поосторожней.

— Мне?

— Ворона может вернуться и снова сбить тебя с ног.

Джек сделал вид, будто собирается метнуть в сына банку консервированных бобов, и Тоби, хихикая, выбежал из дома. Дверь за ним  захлопнулась.

Позже, когда они разложили все покупки, Джек отправился в кабинет Эдуардо, осмотреть его библиотеку и выбрать себе какую-нибудь книгу почитать, а Хитер поднялась в гостевую спальню, где принялась размещать свое войско компьютеров. Они вытащили оттуда кровать в подвал. Два  складных стола, которые находились среди вещей, привезенных транспортной компанией, теперь стояли на месте кровати и образовывали L-образную рабочую зону. Она уже распаковала свои три компьютера, два принтера, лазерный сканер и сопутствующее оборудование. Но до сих пор у нее не было времени привести их в рабочее состояние.

В настоящий момент все это, в сущности, ей было не нужно, но она работала над программным обеспечением и разработкой программ практически всю свою взрослую жизнь, поэтому чувствовала себя не в своей тарелке, видя ее машины отключенными. Она принялась за работу, устанавливая, подключая оборудование, напевая песенки Элтона Джона. Ведь они с Джеком должны изучить возможности для бизнеса, решить, чем им занять остаток жизни. В этих исследованиях ее техника очень даже пригодится, с ее помощью она сможет найти ответы на сотни, если не тысячи вопросов, которые помогут принимать им правильные решения и увеличат шансы их преуспевания в любом виде деятельности. Да и о фирме «Макгарвей Ассошиэйтс» не стоит забывать.

В три часа, проработав около часа, — оборудование подключено, все работает, — Хитер поднялась со стула и потянулась. Разминая мышцы спины, подошла к окну, чтобы посмотреть, не начался ли снегопад раньше расписания.

Ноябрьское небо было низким, однородно свинцово-серым, выглядело холодным как лед. Ей подумалось, что она и сама бы предположила, что пойдет снег даже если бы и не слышала метеопрогноза. В этом блеклом свете лес казался более серым, чем зеленым. Задний двор и коричневые поля казались безжизненными, а не заснувшими в ожидании весны. Хотя ландшафт и был почти одноцветным, как рисунок углем, он был прекрасен. — Суровый, мрачный, задумчиво величественный. 

Она увидела маленькое ярко красное пятнышко на юге, на кладбищенском холме. Это был Тоби в новом лыжном костюме. Он стоял внутри низкой, высотой сантиметров тридцать, каменной изгороди.

Нужно было сказать ему держаться оттуда подальше, подумала Хитер. Затем она удивилась своему беспокойству. Почему кладбище должно казаться ей более опасным, чем двор? Неужели она стала верить в призраков и места с привидениями?

Мальчик стоял у самых могил совершенно не двигаясь, она наблюдала за ним минуты полторы, — для восьмилетнего, у которого энергии больше, чем у атомной станции, это было чем-то весьма необычным.

Серое небо стало еще ниже.

Земля слегка потемнела.

Тоби стоял не двигаясь.

Арктически холодный воздух не беспокоил Джека — он наполнял его силой — за исключением того, что проникал особенно глубоко в бедренную кость и тревожил едва зарубцевавшуюся ткань на левой ноге. Но он не хромал, пока поднимается на холм к кладбищу.

Вот и каменные столбики высотой чуть выше метра, которые, без створок ворот, отмечали вход на священную землю. Дыхание вырывалось изо рта морозным облачком.

Тоби стоял у третьей от входа могилы. Его руки повисли по бокам, голова опущена, а глаза застыли, устремленные на надгробие. «Фрисби» лежал на земле рядом с ним. Тоби дышал неглубоко, слабые струйки пара изо рта тут же испарялись, когда короткий выдох переходил в мягкий вдох.

— Что случилось? — спросил Джек.

Мальчик не ответил.

На надгробии, на которое смотрел Тоби, было высечено: ТОМАС ФЕРНАНДЕС и даты рождения и смерти. Джек не нуждался в этой надписи, чтобы вспомнить дату смерти, она врезалась в его собственную память глубже, чем цифры, вырезались в гранит.

С тех пор как они прибыли сюда, проведя ночь у Пола и Каролин Янгбладов, Джек был слишком занят, чтобы посетить кладбище. К тому же, он не очень хотел постоять перед могилой Томми, где на него, безусловно, накинулись бы воспоминания о крови, потере и отчаянии.

Перед могилой Томми была двойная могила, на ее надгробии  были выбиты имена родителей Томми: ЭДУАРДО и МАРГАРИТА ФЕРНАНДЕС.

Хотя Эдуардо был в земле только несколько месяцев, Томми год, а Маргарита три года, все их могилы выглядели свежевырытыми и на них не росло никакой травы, что казалось странным, потому что четвертая могила выглядела нормально, была вся в шелковистой коричневой траве. Джек мог предположить, что могильщики потревожили поверхность участка Маргариты когда закапывали гроб Эдуардо рядом с ее гробом, но не мог объяснить состояния могилы Томми. Джек сделал мысленную заметку спросить об этом Пола Янгблада.

Могила, выглядевшая нормально, принадлежала Стенли Квотермессу, благодетелю их всех. Надпись на потемневшем от погоды камне гласила:

 Надпись вызвала у Джека смешок, которого он не ожидал.

Тоби не двигался.

— Что с тобой случилось? — спросил Джек.

Никакого ответа.

Он положил руку Тоби на плечо:

— Сынок?

Не отрывая взгляда от надгробия, мальчик сказал:

— Что они делают там, внизу?

— Кто? Где?

— В земле.

— Ты имеешь в виду — Томми, его родителей, и мистера Квотермесса?

— Что они делают там, внизу?

Не было ничего странного в том, что ребенок хотел лучше понять смерть. Для молодых это было не меньшей загадкой, чем для стариков. Что показалось Джеку необычным, так то, _к_а_к_ этот вопрос был задан.

— Ну, — сказал он, — Томми, его родители, Стенли Квотермесс… они на самом деле не здесь.

— Они здесь.

— Да нет, только их тела здесь, — сказал Джек, нежно поглаживая плечо мальчика.

— Почему?

— Потому что они с ними расстались.

Мальчик молчал, размышляя. Думал ли он о том, как близко был отец к тому, чтобы оказаться под таким же камнем? Может быть, для Тоби с той перестрелки прошло достаточно времени, чтобы он мог об этом рассуждать? Раньше, конечно, мысли об этом он инстинктивно подавлял в себе.

Слабый ветер подул с северо-востока сильнее.

Рукам Джека стало холодно. Он засунул их в карманы куртки и сказал:

— Их тела — это не они, не они настоящие.

Беседа приняла странный оборот:

— Ты имеешь в виду, что это не их настоящие тела? Это куклы? Марионетки?

Нахмурившись, Джек присел на корточки рядом с мальчиком:

— Что за странные вещи ты говоришь?

Как будто в трансе, мальчик впился глазами в надгробие Томми. Его серо-голубые глаза смотрели не мигая.

— Тоби, с тобой все в порядке?

Тоби все еще не глядел на отца:

— Суррогаты?

Джек моргнул от удивления:

— Суррогаты?

— Да?

— Это весьма умное слово. Откуда ты его знаешь?

Вместо ответа, Тоби сказал:

— Почему им больше не нужны эти тела?

Джек засомневался, потом пожал плечами:

— Ну, сынок, ты знаешь, почему — они закончили свою работу в этом мире.

— В этом мире?

— Они ушли.

— Куда?

— Ты же был в воскресной школе. Ты знаешь, куда.

— Нет.

— Уверен, что знаешь.

— Нет.

— Они ушли на небеса.

— Ушли?

— Конечно.

— В каких телах?

Джек вынул правую руку из кармана и ухватил мальчика за подбородок. Он отвернул его голову от надгробия, так что они оказались лицом к лицу.

— Что случилось, Тоби?

Они были глаза в глаза, несколько сантиметров, но Тоби все еще глядел куда-то вдаль, сквозь Джека, на горизонт.

— Тоби?

— В каких телах?

Джек отпустил подбородок мальчика и поводил рукой перед его лицом. Тот не мигал. Его глаза не следили за рукой.

— В каких телах? — повторил Тоби нетерпеливо.

С мальчиком что-то случилось. Внезапная психическая болезнь? С мышечными спазмами?

Тоби произнес:

— В каких телах?

Сердце Джека забилось быстрее и сильнее, когда он заглянул в глаза сына, пустые, безразличные, которые больше не были окнами в душу, но зеркалами, чтобы отгородиться от мира. Если это была психологическая травма, то не было никаких сомнений в ее причине. Они пережили тяжелый год, достаточно страшный, чтобы довести до нервного расстройства взрослого — не говоря о ребенке. Но что оказалось спусковым крючком, почему теперь, почему здесь? Почему после всех этих месяцев, во время которых бедный ребенок, казалось, так хорошо справлялся с проблемами?

— В каких телах? — резко потребовал Тоби.

— Ну, — сказал Джек, беря мальчика за руку в перчатке. — Давай пойдем домой.

— В каких телах они ушли на небеса?

— Тоби, прекрати.

— Мне нужно знать. Скажи сейчас. Скажи мне!

О, Боже мой, не дай этому случиться.

Все еще на корточках, Джек сказал:

— Слушай, давай вернемся в дом со мной и там мы сможем…

Тоби вырвал свою руку из его, оставив у Джека в ладони перчатку.

— В каких телах?

Маленькое лицо ничего не выражало, было бесстрастным, спокойным как стоячая вода, но слова вырвались у мальчика с ледяной яростью. У Джека возникло жуткое ощущение, что он беседует с куклой чревовещателя, деревянные черты которой не соответствуют общему смыслу произносимых слов.

— В каких телах?

Это не может быть расстройством. Душевный кризис не случается с такой внезапностью, он обычно развивается постепенно и признаки этого можно заметить. Но ничего странного не было в предыдущие дни.

— В каких телах?

Это не был Тоби. Совсем не Тоби. Смешно. Конечно, это Тоби. Кто же еще? Но такое впечатление, что кто-то говорит через Тоби. Безумная мысль, невероятная. Через Тоби?

Тем не менее, сидя на корточках посреди кладбища, глядя в глаза сыну, Джек больше не видел пустоты зеркала, хотя по-прежнему смотрел на удвоенное изображение своего испуганного лица. Он не видел невинности ребенка и других знакомых качеств. Он ощущал — или воображал, что ощущает, — присутствие чужака, выглядывающего на него изнутри Тоби. Кого-то, стоящего по развитию одновременно и выше человека, но в чем-то и ниже.

— В каких телах?

В горле пересохло. Язык шевелился с трудом. Глотать трудно. Внезапно он почувствовал сильный внутренний холод и погода была здесь не причем. Он никогда не испытывал ничего подобного прежде. Пытался убеждать себя, что все эти иррациональные страхи оттого, что он не может поверить в психическое расстройство Тоби, в то, что его сын соскользнул в душевный хаос. Но неопровержимый животный инстинкт, какое-то первобытное чувство опровергало все доводы разума, убеждало его, что нечто чужое оказалось в теле его сына, он даже как будто уловил запах феромонов врага: кожа зудела от вибраций нечеловеческой ауры.

Внутренности сжало от страха. Пот выступил на лбу и кожа на затылке съежилась.

Захотелось вскочить на ноги, схватить Тоби в охапку и побежать с холма к дому, вырвать сына из-под влияния существа, которое держит его в плену. Кто это? Призрак, демон, древний индейский дух? Нет, это смешно. Но ведь что-то, черт возьми. Что-то!

Джек колебался, частью потому, что его напугало до онемения то, что он, как ему показалось, увидел в глазах мальчика. Отчасти потому, что боялся, как бы форсирование разрыва связи между Тоби и тем чужим, что оказалось внутри, не повредило мальчику, не спровоцировало страшную психическую травму.

В этих колебаниях нет смысла, нет никакого смысла! Но тогда и все это не имеет смысла. Вся ситуация, и время, и место походили на сказочный сон.

— В каких телах они ушли отсюда?

Это был голос Тоби, да, но без его обычных оборотов речи и интонаций. Джек решил ответить. Держа в руке пустую перчатку Тоби, он с ужасом понял, что должен ответить, или, в противном случае, его сын останется навсегда таким — безвольным и пустым, как перчатка, родным по форме, но без содержания, с тусклыми глазами.

Насколько это бессмысленно? Мысли скакали, словно балансировали на краю пропасти, слепо нащупывая опору. Джек, может быть, это у тебя помутнение рассудка?

Он сказал:

— Им не нужны были тела, Шкипер. Ты это знаешь. Никому не нужны тела на небесах.

— В этих телах, — сказало то, в Тоби, загадочно. — Там они в этих телах.

— Больше нет. Теперь они — души.

— Не понимаю.

— Уверен, что понимаешь. Их души отправились на небеса.

— Но есть тела.

— Они ушли на небо, чтобы быть с Богом.

— Но есть тела.

Мальчик глядел сквозь него. Но глубоко в глазах Тоби что-то задвигалось, как извивающаяся нитка дыма. Джек почувствовал, что нечто пристально на него смотрит.

— Есть тела. Есть марионетки. Что еще?

Джек не знал, как отвечать.

Дувший ветер был таким холодным, как будто он скользил по леднику на своем пути к ним

То-в-Тоби вернулось к первому вопросу, который он о задавало:

— Что они делают там, внизу?

Джек поглядел на могилы, затем в глаза мальчика, решив быть прямолинейным. Он ведь на самом деле говорит не с мальчиком, поэтому ему не нужно пользоваться эвфемизмами. Или он сошел с ума, вообразив себе всю беседу и это нечеловеческое присутствие. В любом случае, слова не имеют значения:

— Они мертвы.

— Кто мертвы?

— Они. Эти три человека, зарытые здесь.

— Что значит мертвы?

— Без жизни.

— Что значит жизнь?

— Противоположность смерти.

— Что значит смерть?

В отчаянии Джек сказал:

— Пустота, отсутствие, гниение.

— Но тела есть.

— Не всегда.

— Тела есть всегда.

— Ничто не длится вечно.

— Все длится вечно.

— Ничто не длится вечно.

— Нет. — Все становится.

— Становится чем? — спросил Джек. Теперь он был уже не в состоянии давать ответы, его переполняли собственные вопросы.

— Все становится, — повторяло То-в-Тоби.

— Становится чем?

— Мной. Все становится мной.

Джек подумал, о чем, черт возьми, ОНО говорит, и имеет ли сказанное для ЭТОГО больше смысла, чем для него самого? Начал сомневаться в том, что сегодня проснулся. Может быть, он задремал? Если не сошел с ума, то, вероятно, заснул. Захрапел в кресле в кабинете, с книгой на коленях. Может быть, Хитер и не приходила, чтобы сказать ему о Тоби на кладбище, и в этом случае все, что ему нужно сделать, — проснуться.

Ветер ощущался, как всамделишный. Не похожий на ветер во сне: холодный, пронизывающий. И он набрал достаточно силы, чтобы шептать в траве, шелестеть в деревьях.

То-в-Тоби сказало: — Приостановлены.

— Что?

— Вид сна.

Джек поглядел на могилы.

— Нет.

— Ожидание.

— Нет.

— Марионетки ждут.

— Нет. Мертвы.

— Расскажи мне их секрет.

— Мертвы.

— Секрет!

— Они просто мертвы.

— Скажи мне.

— Здесь нечего говорить.

Речь мальчика все еще была спокойной, но его лицо покраснело. Артерии так пульсировали на висках, как будто кровяное давление поднялось выше обычного.

— Скажи мне!

Джек непроизвольно задрожал, все больше страшась загадочного характера их разговора, встревоженный тем, что он разбирается в ситуации меньше, чем думал, и что его невежество может привести к тому, что он скажет что-то не то и каким-то образом подвергнет Тоби еще большей опасности, чем он уже был.

— Скажи мне!

Охваченный страхом, смущением и разочарованием, Джек схватил Тоби за плечи, посмотрел в его чужие глаза:

— Кто ты?

Никакого ответа.

— Что случилось с моим Тоби?!

После долгого молчания:

— В чем дело, папа?

Кожа на голове Джека зудела. То, что его назвало «папой» _э_т_о_, ненавистный чужак, было самым худшим оскорблением.

— Папа? Прекрати это.

— Папа, что случилось?

Но это был не Тоби. Нет. Голос все еще не нес его естественных интонаций, лицо было вялое, а глаза по-прежнему были «не такими».

— Папа, что ты делаешь?

То-в-Тоби очевидно не осознавало, что его маскарад разоблачен. До сих пор оно думало, что Джек верит, будто говорит с сыном. Паразит боролся за продолжение спектакля.

— Папа, что я сделал? Почему ты сердишься? Я ничего не сделал, папа, правда!

— Кто ты такой? — требовал Джек.

Слезы побежали из глаз мальчика. Но за этими слезами чувствовалась уверенность кукольника в силе своего обмана.

— Где Тоби? Ты, сукин сын, кто бы ты ни был, верни мне его!

Прядь волос упала Джеку на глаза. Пот заливал лицо. Любому, кто появился бы сейчас рядом с ними, его чрезвычайный страх показался бы слабоумием. Может быть, и так. Или он говорит со злым духом, который управляет его сыном, или он сошел с ума! В чем больше смысла?

— Отдай его мне, я хочу, чтобы он вернулся!

— Папа, ты пугаешь меня, — сказало То-в-Тоби, пытаясь вырваться от него.

— Ты не мой сын.

— Папа, пожалуйста!

— Прекрати! Не играй со мной — тебе не обмануть меня, ради Бога!

ЭТОТ вырвался, развернулся убегая и упал на  надгробие Томми.

Джек, сидевший до этого на корточках, упав на колени от рывка, с которым мальчик вырвался от него, крикнул яростно:

— Отпусти его!

Мальчик взвизгнул, подпрыгнул, словно от неожиданности, и повернулся лицом к Джеку:

— Папа! Что ты здесь делаешь? Зачем кричишь? Ты меня напугал.

Он снова говорил как Тоби.

— Что за дела, что ты тут выискивал на кладбище? Парень, это не место для игр!

Они не были так близко друг от друга, как недавно, но Джеку показалось, что глаза ребенка больше не кажутся ему чужими: Тоби снова его видит, а не смотрит сквозь.

— Папа, а почему ты на четвереньках? Ко мне подкрадывался, хотел напугать?

Мальчик снова был Тоби, все в порядке. То, что управляло им, было не достаточно хорошим актером, чтобы так играть.

Или, может быть, он всегда был Тоби. Пугающая возможность временного безумия и галлюцинации снова встала перед Джеком

— Ты в порядке? — спросил, он, снова садясь на корточки и вытирая руки о джинсы.

— Я чуть в штаны не наложил, — сказал Тоби и захихикал.

Этот чудесный звук. Это хихиканье. Сладкая музыка.

Джек сжал бедро рукой, сильно сдавил, пытаясь успокоить дрожь. — Что ты?.. — Его голос задрожал. Он прочистил горло. — Что ты делал здесь?

Мальчик указал на «Фрисби» на коричневой траве. — Ветер унес сюда летающую тарелку.

Оставаясь на корточках, Джек сказал:

— Иди сюда.

Тоби явно колебался.

— Зачем?

— Иди сюда, Шкипер, просто иди сюда.

— А ты не собираешься кусать меня за шею?

— Что?

— Ну, ты не собираешься притвориться, что хочешь укусить меня за шею или что-то такое и снова испугать меня, как сейчас, когда ты подкрался?

Очевидно, что мальчик не помнил их беседы, пока был… под контролем. Его осведомленность о появлении Джека на кладбище возникла тогда, когда он, испугавшись, повернулся на крик.

Вытянув руки, Джек раскрыл ладони и сказал:

— Нет, я не буду ничего такого делать. Просто иди сюда.

Сомневаясь, осторожно, с озадаченным лицом, обрамленным красным капюшоном лыжного костюма, Тоби подошел к нему.

Джек схватил мальчика за плечи, поглядел в его глаза. Серо-голубые. Ясные. Никаких дымных спиралей за радужкой.

— Что такое? — спросил Тоби, хмурясь.

— Ничего. Все нормально.

Импульсивно Джек прижал мальчика к себе, крепко обнял.

— Папа?

— Ты не помнишь, да?

— А?

— Ну и хорошо.

— Ты какой-то дикий, — сказал Тоби.

— Все в порядке со мной, все хорошо, действительно все хорошо.

— А я чуть в штаны не наложил от испуга. Один — ноль в твою пользу!

Джек отпустил сына и с трудом встал, пот на лице казался маской изо льда. Он откинул волосы назад и протер ладони о джинсы.

— Давай пойдем домой и выпьем немного горячего шоколада.

Подняв «Фрисби», Тоби сказал:

— А может поиграем сначала, ты и я? Вдвоем в «Фрисби» играть лучше.

Кидать тарелку, пить шоколад. Нормальность не просто вернулась, она обрушилась как десятитонная. Джек усомнился, что сможет кого-то убедить в том, что Тоби совсем недавно был глубоко в грязном омуте сверхъестественного. Его собственный страх, его восприятие чужой силы исчезало быстро и он уже не мог точно вспомнить эту силу, чье действие он испытывал на себе. Тяжелое серое небо, все клочки голубого бегут за восточный горизонт, деревья дрожат на ледяном ветру, жухлая трава, игра с «Фрисби», горячий шоколад. Весь мир ожидал первого снега, и ничто в ноябрьском дне не допускало возможности существования призраков, бестелесных существ, чужой силы и других потусторонних явлений.

— Поиграем, пап? — спросил Тоби, размахивая тарелкой.

— Хорошо, немного. Но не здесь. Не на этом…  …Не так близко к лесу. Может быть… Внизу, около конюшни.

Размахивая летающим блюдцем «Фрисби», Тоби промчался между столбиками ворот без створок, вон с кладбища.

— Чур, кто прибежит последним, — обезьяна!

Джек не погнался за мальчиком.

Сжав плечи под холодным ветром, засунув руки в карманы, он уставился на четыре могилы, снова обеспокоенный тем, что только могила Квотермесса был ровной и покрытой травой. Причудливые мысли мелькали у него в голове. Сцены из старых фильмов, в которых играл Борис Карлофф.[43] Грабители могил и упыри. Осквернение. Сатанинские ритуалы на кладбищах при лунном свете.

Даже учитывая тот опыт, который он только что пережил с Тоби, его мрачные мысли казались слишком причудливыми, чтобы объяснить, почему только одна могила из четырех оказалась нетронутой, однако он сказал себе, что объяснение, когда он его узнает, будет совершенно логичным и ни в малейшей степени не жутким.

Фрагменты беседы, которую он вел с Тоби, вразнобой зазвучали у него в голове: Что они делают, там, внизу? Что значит смерть? Что значит жизнь? Ничто не длится вечно. Все длится вечно. Нет. — Все становится. Становится чем? Мной. Все становится мной!

Джек почувствовал, что у него в руках достаточно фрагментов, чтобы сложить хотя бы часть ребуса. Он просто не мог разглядеть, как они соединяются. Может быть, он боится складывать их, потому что даже несколько кусочков, которые у него есть, соединившись, проявят такую жуть, с которой лучше не встречаться. Хотел ли он разгадать этот ребус, или думал, что хотел, но трусливое подсознание пересиливало.

Его внимание привлекло что-то трепещущее на надгробии Томми, застрявшее в узкой щели между горизонтальной и вертикальной плитами гранита. Черное воронье перо дрожало на ветру!

Джек откинул голову назад и беспокойно прищурился, вглядываясь в зимний свод прямо над головой. Небеса нависли низко. Серые и мертвые. Как пепел. Небо крематория. Однако наверху ничего не двигалось кроме огромных масс облаков. Приближалась большая буря.

Джек прошел мимо столбиков и поглядел вниз, на Тоби бежавшего по направлению длинного прямоугольного здания конюшни. Тоби резко остановился, оглянулся на своего заторможенного отца и, помахав рукой, запустил «Фрисби» в воздух.

Диск взлетел высоко, поймав порыв ветра. Словно космический корабль из другого мира, он кружил по мрачному небу.

Намного выше «Фрисби», под нависшими облаками, одинокая птица кружила над мальчиком, как ястреб над своей добычей, хотя птица более походила на ворону, чем на ястреба. Кружит и кружит кусочек ребуса в виде черной вороны, скользящей в восходящем потоке. Безмолвный, собеседник из сна,терпеливый и таинственный.

Послав Джека выяснить, что Тоби делает среди могил, Хитер вернулась к своими компьютерам. Она видела из окна, как Джек взобрался по холму на кладбище. Минуту он постоял с мальчиком, затем сел рядом с ним на корточки. Издалека все казалось в порядке, никаких признаков беды.

Очевидно, она волновалась совершенно беспричинно. Слишком много чего происходило в совсем недавнее время.

Она села в свое офисное кресло, вздохнула по поводу своей чрезмерной материнской заботы и занялась компьютерами. Некоторое время исследовала каждую машину, прогоняла тесты, чтобы убедиться в том, что все программы на месте и ничего не случилось во время перевозки.

Потом ей захотелось пить, и прежде чем пойти на кухню за пепси, она подошла к окну, посмотреть, как там Джек и Тоби. Они были почти вне зоны видимости, около конюшни, перекидывались «Фрисби».

Судя по тяжелому небу и по тому, каким ледяным оказалось окно, когда она его тронула, снег начнет падать весьма скоро. Ей этого ужасно хотелось. — Может быть, перемена погоды изменит и ее настроение и поможет ей стряхнуть с себя городскую горячку, которая никак не отпускала. Глупо продолжать цепляться за старые параноидальные ожидания от жизни, привычные для Лос-Анджелеса, ведь они живут в белой стране чудес, сверкающей и нетронутой, как картинка на рождественской открытке.

Открыв банку с пепси и налив шипящую жидкость в стакан, она услышала рокот мотора приближающейся машины. Решив, что это Пол Янгблад наносит неожиданный визит, она взяла блокнот с верха холодильника и положила его на стол, так было меньше шансов забыть его отдать.

К тому времени, когда она спустилась в холл, открыла дверь и вышла на крыльцо, автомобиль уже остановился у гаража. Это была не машина Янгблада, а металлически-синий фургон, незнакомой ей модели.

Стало любопытно, а в этих краях легковые автомобили вообще водятся? — Даже в городе, около супермаркета пикапы и грузовички с четырьмя ведущими колесами превосходили числом легковушки.

Она спустилась по ступенькам и пересекла двор, направляясь к посетителю, чтобы поприветствовать его, сожалея, что не задержалась в доме и не накинула куртку. Жгучий воздух проникал даже сквозь ее удобную толстую фланелевую рубашку.

Мужчина, который вылез из фургона, был лет тридцати, с беспорядочной копной каштановых волос, с резкими чертами лица и светло-карими глазами, смягчающими его суровую внешность. Захлопнув за собой дверцу, он улыбнулся и сказал:

— Привет. Вы, должно быть, миссис Макгарвей?

— Да, это я, — сказала она, пожимая протянутую ей руку.

— Тревис Поттер. Рад с вами встретиться. Я ветеринар в Иглз Руст. Один из ветеринаров. Даже на краю земли, у человека есть конкуренты.

Большой золотистый ретривер стоял в грузовом отсеке автомобиля. Его пышный хвост беспрерывно мелькал, и он весело скалился на них через стекло.

Проследив направление взгляда Хитер, Поттер сказал:

— Прекрасен, да?

— Роскошная собака. Он чистопородный?

— Чище не бывает.

Джек и Тоби обогнули угол дома. Белые облачка дыхания разлетались от их лиц, они, очевидно, бежали с холма от конюшни, где раньше играли. Хитер представила их ветеринару. Джек отбросил «Фрисби» и пожал гостю руку. Но Тоби был так очарован видом собаки, что забыл о хороших манерах и направился прямиком к машине и восхищенно уставился через окно на обитателя грузового отсека.

Подрагивая, Хитер начала:

— Доктор Поттер… — и запнулась

— Тревис. — Подсказал гость.

— Тревис, не зайдете выпить кофейку?

— Да, зайдите, посидите у нас хоть чуток, — сказал Джек, словно всю свою жизнь был деревенским парнем. — И на ужин останьтесь, если сможете.

— Увы, не могу, — сказал Тревис. — Но спасибо за приглашение. Я загляну в другой раз, если вы не возражаете. А сейчас мне нужно по вызовам — пара больных лошадей и корова с больным копытом. Буря приближается и нужно обернуться как можно скорее, чтобы оказаться дома до того, как она разгуляется. 

— Двадцать сантиметров снега навалит, мы слышали, — сказал Джек.

— Вы не слышали последних известий. Первый шторм набирает силу, а второй отстает от него уже не на день, как ожидалось, а скорее на пару часов. Может намести слой в шестьдесят сантиметров, прежде чем все закончится.

Хитер была теперь рада, что они закупили этим утром все возможное и что теперь полки буфета ломятся от провизии.

— Вообще-то, — сказал Тревис и указал на собаку, — я заехал из-за этого вот приятеля. И он присоединился к Тоби у окна автомобиля.

Джек обнял Хитер, чтобы ей было теплее, и они встали позади Тоби.

Тревис положил два пальца на стекло, и собака лизнула другую сторону с большим энтузиазмом, завыла и замахала хвостом еще яростней, чем прежде. — У этого миляги отличный характер. Не так ли, Фальстаф? Его зовут Фальстаф.

— Правда? — сказала Хитер.

— Кажется, не очень справедливо, называть его так, да?[44] Но ему уже два года, и он уже привык к этой кличке. Я слышал от Пола Янгблада, что вы хотите как раз такого зверя, как Фальстаф.

Тоби открыл рот и ошалело уставился на Тревиса.

— Если ты будешь держать рот распахнутым так широко, — предупредил его Тревис, — то туда заберутся какие-нибудь маленькие летучие твари и выстроят себе гнездо. — Он улыбнулся Хитер и Джеку. — Вы о таком думали?

— Почти о таком, — сказал Джек.

Хитер сказала:

— Вообще, мы думали о щенке…

— С Фальстафом вы получите всю радость от хорошей собаки и никакого щенячьего беспорядка. Ему два года, он взрослый, домашний, хорошо воспитанный. Не будет гадить на ковер или грызть мебель. Но он все еще молодой пес и будет радовать вас еще долго. Как, подходит?

Тоби смотрел на родителей с тревогой, как будто не верил, что такое огромное великое событие может произойти. — Или родители не согласятся  или даже земля разверзнется и проглотит его заживо.

Хитер взглянула вопросительно на Джека и тот сказал:

— А почему бы и нет?

— Мы согласны, — Хитер приняла решение. — Почему бы и нет.

— Й-а-а! — Тоби удалось выразить весь свой щенячий восторг в этом крике.

Они подошли к фургону и Тревис открыл заднюю дверь.

Фальстаф выскочил из автомобиля на землю и немедленно начал взволнованно обнюхивать ноги всех, вертясь по кругу, туда-сюда, шлепая по ногам хвостом, вылизывая им руки, когда они пытались его погладить. Ликование горячего языка, холодного носа и надрывающих сердце карих глаз. Когда он утихомирился, то предпочел сесть перед Тоби, предложив ему поднятую лапу.

— Он умеет здороваться! — завопил Тоби и поспешил взять лапу и помять ее.

— Он знает кучу разных трюков, — пояснил Тревис.

— А откуда он? — спросил Джек.

— Жил у одной пары в городе. Леона и Гарри Сиквист. У них всю жизнь были золотистые ретриверы. Фальстаф — их последний.

— Он кажется таким милым — не жалко им его отдавать?

Тревис кивнул.

— Тут печальный случай. Год назад у Леоны нашли рак, и она умерла уже как три месяца. А несколько недель назад с Гарри случился инфаркт, и у него теперь парализована левая рука. Речь плохая, да и с памятью проблемы. Пришлось ему переехать в Денвер к сыну, но семья того не хотела собаку. Гарри плакал как ребенок, когда прощался с Фальстафом. Я обещал ему, что найду для пса хороших хозяев.

Тоби был уже на коленях, обняв ретривера за шею, и тот лизал его в лицо.

— Мы будем ему самыми лучшими хозяевами, которых не было никогда ни у одной собаки, правда, мам, пап?

Хитер сказала Тревису:

— Как мило, что Пол Янгблад сказал вам о нас.

— Ну, он услышал, как ваш мальчик говорил, что хочет собаку. А у нас тут ненастоящий город, все живут в двух шагах друг от друга. И у всех очень много свободного времени, чтобы вмешиваться в чужие дела. — У Поттера была широкая, очаровательная улыбка.

Холодный ветер становился все сильнее, пока они разговаривали. Внезапно он засвистел пригибая потемневшую траву и сдувая волосы Хитер ей на лицо, пронизывая ледяными иголками.

— Тревис, — сказала она, снова пожимая ему руку, — когда вы сможете заехать к нам на ужин?

— Ну, может быть, в следующее воскресенье…

— В следующее воскресенье, в шесть часов, будем ждать. — Уточнила Хитер и сказала Тоби:

— Орешек, иди в дом.

— Я хочу поиграть с Фальстафом.

— Ты можешь познакомиться с ним и внутри, — настаивала она. — Здесь слишком холодно.

— Но у него же мех, — запротестовал Тоби.

— Я о тебе забочусь, глупышка. Ты отморозишь нос, и он станет черным, как у Фальстафа.

На полпути к дому, вертясь между Тоби и Хитер, пес остановился и оглянулся на Тревиса Поттера. Ветеринар помахал рукой, делая ему знак идти дальше, и это оказалось вполне достаточным разрешением для Фальстафа. Он сопроводил их вверх по ступенькам и вбежал в теплый холл.

Тревис Поттер привез с собой двадцатикилограммовый пакет сухой собачьей еды. Он выгрузил его из багажника и поставил на землю у заднего колеса:

— Я подумал, что у вас не будет собачьего корма под рукой на случай, если кто-то случайно пройдет мимо с золотистым ретривером. 

Тревис объяснил, чем и как следует кормить собаку.

— Сколько мы вам должны? — спросил Джек.

— Забудьте. Он мне ничего не стоил. Это была просто услуга бедному Гарри.

— Это понятно. Спасибо. Но собачья еда?

— Об этом не беспокойтесь. Пройдет несколько лет, и Фальстафу понадобятся регулярные осмотры. Когда вы привезете его ко мне, я уж с вас возьму побольше. — Усмехаясь, он захлопнул дверцу багажника.

Они обошли фургон и встали, используя машину как укрытие от пронизывающего ветра.

Тревис сказал:

— Я знаю, Пол вам рассказал о Эдуардо и его енотах наедине, он не хотел волновать вашу жену.

— Ее нелегко взволновать.

— Так вы сказали ей?

— Нет. Не знаю почему. Хотя… у нас уже и так слишком много всего в голове, целый год нервотрепки, куча неприятностей. Да и в любом случае, Пол мне мало что рассказал. Только то, что еноты вели себя странно, средь бела дня бегали кругами а потом просто упали замертво.

— Я не думаю, что это все, что произошло — Тревис замялся. Он согнул колени и немного ссутулился, чтобы спрятать голову от пронизывающего ветра. — Я думаю, Эдуардо скрывал что-то от меня. Эти еноты делали что-то гораздо более странное, чем то, о чем он рассказал.

— Зачем ему было скрывать?

— Сложно сказать. Он был такой старик, с причудами. Может быть… я не знаю, может быть, он видел что-то, о чем ему казалось смешным говорить, что-то, во что я не поверю. Он был большой гордец, этот старик, не хотел говорить ничего такого, из-за чего его могли бы осмеять.

— А какие-нибудь догадки у вас есть?

— Нет.

Голова Джека находилась над крышей машины и от ветра лицо не только немело, но, казалось, что с него слой за слоем сдирают кожу. Он согнул колени и наклонился, подражая ветеринару. Дальнейший разговор они вели не глядя друг на друга, каждый смотрел вдаль.

Джек сказал:

— Вы, как и Пол, думаете, что было что-то такое, от одного взгляда на которое Эдуардо схватил сердечный приступ и это что-то связано с енотами?

— И это заставило его зарядить ружье? Я не знаю. Может быть. Не могу с этим разобраться. Более чем за две недели до его смерти я говорил с ним по телефону. Занятная была беседа. Я позвонил, чтобы сообщить результаты анализов. Не найдено следов никакой известной болезни. Был только…

— Отек мозга?

— Точно. Но никакой очевидной причины. Он хотел знать, я делал полное вскрытие или только взял образцы ткани мозга.

— Вскрытие мозга?

— Да. Он спросил, полностью ли я исследовал мозг, — казалось, он ожидал, что если бы я так сделал, то нашел что-то, кроме опухоли. Но я ничего не нашел. Тогда он спросил меня об их спинном мозге, не было ли чего-нибудь там постороннего.

— Постороннего?

— Странно звучит, да? Спросил, осмотрел ли я их позвоночники по всей длине и не заметил ли чего-нибудь присоединенного. Когда я спросил, что он имеет в виду, он сказал, что это может выглядеть как опухоль.

— Выглядеть как опухоль?

Ветеринар повернул голову, чтобы посмотреть Джеку в глаза, но Джек продолжал смотреть вдаль на панораму Монтаны.

— Вы тоже удивились. Очень занятно звучит, да? Не опухоль. Может выглядеть как опухоль, но не настоящая. — Тревис снова отвернулся. — Я спросил его, не скрывает ли он чего-нибудь, но он поклялся, что нет. Попросил его позвонить мне сразу же, как только он увидит, что какой-нибудь зверь ведет себя похожим на енотов образом — белки, кролики, что угодно, — но он не звонил. И меньше чем через три недели умер.

— Вы его обнаружили?

— Не мог дозвониться до него по телефону. Приехал сюда, чтобы навестить. Он был там, лежал у открытой двери и сжимал ружье. Его свалил обычный инфаркт.

От ветра высокие травы луга зарябили коричневыми волнами. По́ля напоминали колышущееся грязное море.

Джек мучился, раздумывая, стоит ли рассказать Тревису о том, что случилось на кладбище совсем недавно. Однако описать пережитое было бы сложно. Он мог перечислить сухие факты, пересказать странный диалог между ним и Тем-в-Тоби. Но у него не находилось слов — а может быть, и не могло найтись, — чтобы точно передать, что он чувствовал, а именно его ощущения были ядром происшедшего. Он не мог передать и малой доли сути сверхъестественной природы этой встречи. Чтобы выиграть время, он сказал:

— А какие-нибудь теории у вас есть?

— Подозреваю, что, быть может, в деле замешан какой-то яд. Знаю, здесь, в этих краях, нет гор промышленных отходов. Но существуют натуральные яды, которые могут спровоцировать бешенство у диких зверей, заставить их действовать необычно, как и людей, между прочим. А что у вас? Видели вы что-нибудь странное за то время, что вы здесь?

— По правде говоря, да. — Джек чувствовал облегчение от того, что позы, которые они приняли по отношению друг к другу, позволяли избегать встречаться взглядом с ветеринаром, не вызывая подозрений. Он рассказал Тревису о вороне на окне этим утром — и то, как позже, она летала малыми кругами над ним и Тоби, пока они играли с «Фрисби».

— Занятно, — сказал Тревис. — Это может быть связано, мне тоже так кажется. С другой стороны, ничего странного в ее поведении нет, даже в том, что она клевала стекло. Вороны могут быть чертовски смелыми. Она все еще где-то здесь?

Они оба отошли от фургона и встали, задрав головы, разглядывая небо. Ворона исчезла.

— При таком ветре, — заметил Тревис, — птицы обычно стараются укрыться. — Он повернулся к Джеку. — А кроме вороны?

Это рассуждение о токсических веществах убедило Джека отказаться от мысли пересказать Тревису Поттеру все, что касалось кладбища.  Это было два совершенно разных вида загадок: яд против сверхъестественного, ядовитые вещества в противовес призракам, демонам и тому, что происходит ночью. Случай на кладбищенском холме был субъективного свойства: он не давал никаких доказательств, что нечто необъяснимо странное происходит на ранчо Квотермесса. У Джека не было никаких подтверждений того, что это вообще все происходило. Тоби определенно ничего не помнил и не мог ничего подтвердить. Если Эдуардо Фернандес видел что-то необычное и скрыл это от Тревиса, то Джек теперь понимал старика. Ветеринар явно склонялся к идее, что случилось нечто экстраординарное, из-за отека мозга, который он обнаружил при вскрытии енотов. Но совсем не было похоже, что он серьезно собирается поучаствовать в разговорах о духах, закабалении души и жутких беседах, проводимых на кладбище с существом из другого мира.

— А, что-нибудь, кроме вороны? — спросил его Тревис.

Джек покачал головой.

— Это все.

— Ну, может быть, то, что убило енотов, уже прекратило действовать. Возможно, нам никогда этого не узнать. Природа полна такими странными маленькими загадками.

Чтобы не встречаться с ветеринаром глазами, Джек оттянул рукав своей куртки и поглядел на часы.

— Я задержал вас слишком надолго. Если вы собираетесь закончить свой объезд до снегопада…

— Да у меня и надежды на это не было, — признался Тревис. — Мне нужно вернуться домой до того, как на дороге возникнут заносы, с которыми фургону не справиться.

Они пожали друг другу руки, и Джек сказал:

— Не забудьте, через неделю, в воскресенье, ужин в шесть. Если у вас есть подруга, приводите.

Тревис улыбнулся.

— Вы угадали, хотя и не могу понять как. Глядя на эту рожу, в это трудно поверить, но есть одна молодая леди, которой очень хочется, чтобы ее видели со мной. Ее зовут Джанет.

— Буду рад познакомиться с ней.

Джек оттащил мешок собачьего корма от машины и встал у подъездной дорожки, наблюдая, как ветеринар разворачивается и уезжает.

Посмотрев в зеркало заднего вида, Тревис Поттер помахал рукой.

Джек помахал в ответ и смотрел пока фургон не скрылся за поворотом, за невысоким холмом прямо перед трассой.

День стал еще более серым. Опускающееся небо и темно-зеленые фаланги деревьев казались такими же твердыми, как стены из бетона и камня.

С северо-запада налетел жгучий холодный ветер, насыщенный ароматом сосен и слабым запахом озона с высокогорных перевалов. Ветви хвойных деревьев издавали низкий скорбный звук под напором воздуха. Трава на лугах — свист. Карнизы дома издавали тихие ухающие звуки, похожие на слабые стоны умирающих сов со сломанными крыльями.

 Сельская местность была прекрасна даже в этом предгрозовом мраке и, возможно, она была такой же мирной и безмятежной, какой они ее впервые увидели. Однако в тот момент ни одно из обычных прилагательных не всплывало в его голове, кроме одного. — Заброшенная. Это было самое одинокое, самое заброшенное место, которое Джек Макгарвей когда-либо видел. Самое безлюдное во всех направлениях. Надвигается большая буря.

Он взвалил сумку с собачьей едой на плечо, зашел внутрь, запер за собой дверь, услышал смех на кухне и прошел туда, чтобы поглядеть, что происходит. Фальстаф сидел на задних лапах, подняв передние перед собой, и тоскливо косился на кусок болонской колбасы, который Тоби держал в руке над головой.

— Пап, смотри, он умеет просить, — сказал Тоби.

Ретривер с жадностью облизнулся.

Тоби бросил колбасу.

Пес поймал кусок в воздухе, заглотил и стал просить добавки.

— Разве он не молодец? — сказал Тоби.

— Молодец, — согласился Джек.

— Тоби должен быть еще более голодным, чем собака, — заявила Хитер, вытаскивая из шкафа большую кастрюлю. — У него не было ленча, и он даже не съел печенье, которое я ему давала. Так что — ранний ужин?

— Отлично, — сказал Джек, бросая пакет с собачьей едой в угол с намерением найти для него место в шкафу позже.

— Спагетти?

— Превосходно.

— У нас есть буханка жесткого французского хлеба. Ты сделаешь салат?

— Конечно, — сказал Джек, а в это время Тоби скормил Фальстафу еще один кусок колбасы.

Наливая в кастрюлю воды, Хитер сказала:

— Тревис Поттер, кажется, очень милым.

— Да, он мне понравился. Привезет свою девушку к нам на ужин в воскресенье. Ее имя Джанет.

Хитер улыбнулась и показалась счастливее, чем когда-либо с тех пор, как они приехали на ранчо.

— Мы заводим друзей?

— Кажется, да.

Доставая из холодильника сельдерей, помидоры и кочан салата, он с облегчением отметил, что ни одно из кухонных окон не выходило на кладбище.

Затянувшиеся и приглушенные сумерки отсчитывали свои последние минуты, когда Тоби ворвался на кухню с веселящимся псом за спиной, и прокричал, запыхавшись:

— Снег!

Хитер оторвала взгляд от кастрюли с пузырящейся водой и размякающими спагетти, повернулась к окну над раковиной, и увидела, как снежные хлопья, кружась, вылетают из темноты. Они были огромные и пушистые. Ветер затих на неопределенное время, и большущие снежинки опускались ленивыми спиралями.

Тоби поспешил к окну. Пес последовал за ним, шлепнул передними лапами о подоконник и, встав рядом с ним, уставился на чудо.

Джек отложил нож, которым нарезал помидоры, и тоже пошел к окну. Встал за Тоби, положив руки на плечи мальчика. — Твой первый снег.

— Но не последний! — восторженно крикнул Тоби.

Хитер помешала соус в кастрюльке, чтобы он не пригорел, и затем притиснулась к своему семейству у окна. Обвила правой рукой Джека, а левой принялась бездумно почесывать голову Фальстафа.

Давно она не чувствовала себя так покойно. Никаких больше финансовых волнений, они всего за неделю полностью устроились в новом доме. Джек окончательно поправился, здесь нет никаких опасностей городских школ и улиц, угрожающих Тоби. Весь негатив Лос-Анджелеса остался позади. Появилась собака. У них есть новые друзья. Была уверенность, что эти странные приступы тревоги, которые беспокоили ее с момента их приезда на ранчо Квотермесса, теперь больше не будут ее волновать.

Она так долго жила в городе со своими страхами, что почти превратилась в нервную истеричку. В сельской Монтане ей незачем волноваться из-за гангстерских перестрелок, угонов машин и грабежей, которые часто кончаются убийствами, из-за продавцов наркотиков, которые предлагают свое зелье на каждом перекрестке, из-за налетов на дома, из-за малолетних хулиганов, которые шляются по окрестностям, выглядывая, что бы украсть, а затем исчезают с добычей в городском болоте. Видимо, привычная потребность чего-то бояться породила неясные страхи и призрачных врагов, которые досаждали ей первые несколько дней в этом мирном крае.

Теперь все это позади. Глава прочитана.

Тяжелые мокрые хлопья снега спускались целыми батальонами, армиями, быстро захватывая темную землю: редкие воины высаживались на стекло окна и таяли. На кухне было уютно и тепло, от плиты шел аромат варящихся спагетти и томатного соуса. Ничто так не вызывает ощущение довольства и умиротворенности, как хорошо прогретая уютная комната, когда за окном виден мир, охваченный леденящим прикосновением зимы.

— Прекрасно, — сказала она, очарованная начавшейся метелью.

— Ух ты! — все не мог успокоиться Тоби. — Снег. Настоящий, самый настоящий снег!

Они были крепкой нормальной семьей. Жена, муж, ребенок и собака. Вместе и в безопасности. Отныне она будет думать только как Макгарвей и никогда — как Бекерман. Будет придерживаться позитивного мировоззрения и будет остерегаться негативизма, который был и наследством от ее родителей, и отравляющим наследством от жизни в большом городе. Наконец-то она чувствовала себя свободной.

Жизнь была прекрасна.

После ужина Хитер решила расслабиться, принять горячую ванну, Тоби остался в гостиной с Фальстафом смотреть по видео «Бетховена», а Джек направился прямиком в кабинет, чтобы осмотреть имеющееся у них оружие. В дополнение к оружию, которое они привезли из Лос-Анджелеса, (коллекция, которую Хитер завела после трагедии на станции Аркадяна) угловой шкаф был забит — охотничьи ружья, дробовик, пистолет двадцать второго калибра, Кольт сорок пятого, боеприпасы.

Из коллекции Хитер он отобрал себе револьвер «Корт.38», помповое ружье «Моссберг» двенадцатого калибра с пистолетной рукоятью и «мини-узи», такой же как использовал Энсон Оливер — специфическое, полностью автоматическое оружие. Узи был куплен на черном рынке. Было странно, что жена полицейского испытывала необходимость приобрести оружие нелегально, — и тем более странно, что для нее это было так легко сделать.

Он закрыл дверь кабинета, встал у стола и стал приводить оружие в боевое состояние, работал быстро — не хотел, чтобы Хитер знала об этих предосторожностях. Тогда ему пришлось бы объяснять, почему он чувствует необходимость приготовиться к защите.

Она была счастливей, чем когда-либо в обозримом прошлом, и он не видел смысла портить ей настроение до тех пор, пока — и если — это не станет необходимым. Инцидент на кладбище пугал, но, хотя он и чувствовал угрозу, но ведь им не было причинено никакого вреда. Он испугался больше за Тоби, чем за себя, но мальчик был сейчас не в худшем состоянии, чем до того, как все произошло.

А что, собственно, произошло? Совсем не улыбалось объяснить Хитер то, что он ощущал тогда, а не то, что видел: присутствие кого-то призрачного и загадочного. С каждым часом встреча все меньше походила на реально случившуюся и все более походила на сон.

Он зарядил «Корт.38» и положил его на край стола.

Конечно, он мог рассказать ей о енотах, хотя сам их никогда не видел и они никому не причинили вреда. Мог рассказать и о дробовике, который яростно сжимал Эдуардо перед смертью. Но старик не был убит врагом — его поразил сердечный приступ. Обширный инфаркт так же жуток, как и ад, это точно, но это не тот убийца, которого можно сразить огнестрельным оружием.

Джек полностью зарядил и «Моссберг», Эдуардо приготовил свой дробовик точно таким же образом незадолго до смерти…

Можно попытаться объяснить все это Хитер, ссылаясь на Эдуардо, но вряд ли стоит это делать, может быть, никаких бед не случится, и он больше никогда не столкнется лицом к лицу с тем, чье присутствие он ощущал на кладбище. Одного такого эпизода ведь вполне достаточно для обычного человека. Осталось ждать развития событий и надеяться, что их больше не будет. Только когда он получит твердые доказательства опасности, только тогда он скажет Хитер, что, может быть (только может быть), их год несчастий еще не окончен.

«Мини-узи» имел два магазина, приделанных под прямым углом, значит всего сорок патронов.

Более двух кило смерти ожидали часа, чтобы быть выпущенными. Нельзя представить себе врага — дикую тварь или человека, — с которой не справился бы «узи».

Джек положил револьвер в верхний правый ящик стола, — засунул поглубже. Закрыл ящик и вышел из кабинета, неся в руках оружие, «Мини-узи» и помповое ружье.

Прежде чем проскользнуть мимо гостиной, Джек подождал, пока не раздался смех Тоби, а затем осторожно заглянул в комнату. — Мальчик сосредоточил свое внимание на экране, Фальстаф с ним рядом.

Джек поспешил по коридору на кухню, где положил «узи» в буфет, за груду коробок дробленой пшеницы, которые не собирались вскрывать еще по крайней мере неделю.

Поднялся на второй этаж в спальню. Из-за закрытой двери ванной комнаты доносилась музыка. Отмокая в в ванне, Хитер включила радио и слушала старые песни.

Джек засунул помповое ружье под кровать. Достаточно далеко, чтобы  его не было видно, но так чтобы он мог его схватить в любую минуту.

«Поэзия в движении». Джонни Тиллотсон.[45] Музыка из далекой невинной эпохи. Джек даже не родился, когда была сделана эта запись.

Сел на край кровати, слушая музыку, и ощущая себя немного виноватым за то, что не разделил свои страхи с Хитер. Он просто не хотел ее расстраивать без надобности: она так много пережила. В каком-то смысле его ранение и лечение в госпитале дались ей тяжелее, чем ему. Она в одиночку, день за днем переносила все тяготы, пока он в госпитале пользовался внимательным уходом. Ей нужна передышка.

Возможно и беспокоиться вообще не о чем.

Какие-то больные еноты. Какая-та Смелая ворона. Странное переживание на кладбище было вполне пригодным жутковатым материалом для телешоу «Неразгаданные Тайны», но не было такой же угрозой жизни и здоровью, как сотня вещей, которые могут произойти в течение рабочего дня среднего полицейского.

Зарядка и припрятывание оружия, возможно, окажутся перестраховкой, но он сделал то, что должен был сделать полицейский. — Приготовился служить и защищать.

По радио в ванной комнате Бобби Ви [46] пел «У ночи тысяча глаз».

За окном спальни снег валил сильнее прежнего. Хлопья, раньше пушистые и сырые, теперь были маленькие, сухие и многочисленные. Ветер снова усилился. Прозрачные завесы снега колыхались и вздымались в черной ночи.

После того как мама напомнила ему о запрещении брать Фальстафа в кровать, после ее поцелуев на ночь, после того, как папа велел ему держать собаку на полу — на коврике, после того, как погас свет (за исключением красного ночника), после того, как дверь в прихожую была наполовину закрыта, после всего этого прошло достаточно времени и было понятно, что ни мама ни папа больше не придут с проверкой. Тоби сел на кровати и, погладив приглашающе матрас, прошептал:

— Сюда, Фальстаф. Давай, приятель!

Пес деловито обнюхивал дверь, ведущую на винтовую лестницу и скулил тихо и несчастно.

— Фальстаф, — позвал Тоби громче, — сюда, малыш, иди сюда, быстрее.

Фальстаф взглянул на него, затем снова уткнулся мордой в дверной косяк, сопя и скуля одновременно..

— Иди сюда — мы сыграем в закрытую повозку, или в космический корабль, или во что захочешь, — уговаривал Тоби.

Внезапно, учуяв что-то, что ему не понравилось, пес дважды чихнул, потряс головой так энергично, что его длинные уши громко захлопали, и отскочил от двери.

— Фальстаф! — прошипел Тоби.

Наконец пес пошел к нему, освещенный красным светом, — такой свет бывает в машинном отделении космического корабля или у костра в пустынной прерии, где на ночь остановился обоз, или в храме Индии, где вы с Индианой Джонсом крались, пытаясь избежать встречи с бандой жутких типов, которые поклоняются Кали, Богине Смерти. После некоторых колебаний, Фальстаф запрыгнул в постель.

— Хорошая собака, — обнял его Тоби. Затем сказал таинственным заговорщическим тоном:

— Отлично, смотри, мы на мятежном звездном истребителе на краю Крабовидной туманности.[47] Я капитан и ас-стрелок. А ты — супер-сверхразумный инопланетянин с планеты, которая вращается вокруг Звезды Собаки, и еще ты телепат. Да, ты можешь читать мысли плохих пришельцев с других звездных истребителей, которые пытаются разорвать нас на части, но не знают, кто ты. Они не знают. Они такие крабы с руками вроде клешней. Слушай, точно, у них крабьи руки, — скрак-скрик-скрак-скрик, — и они ужасно, ужасно злобные. Ну, например, когда самка рожает их сразу восемь или десять, они набрасываются на нее и съедают ее живьем! Понимаешь? Просто сгрызают ее. Питаются ею. Думаю, они просто дерьмо, эти ребята. Ты понимаешь, что я говорю?

Фальстаф смотрел ему в лицо во время всей этой речи, а затем, когда мальчик закончил, облизал его от подбородка до носа.

— Отлично, ты понимаешь! Хорошо, давай посмотрим, нельзя ли сбросить с хвоста этих дрянных крабов, убравшись в гиперпространство, — прыгнем через половину галактики и оставим их в космической пыли. Итак, что мы должны сделать в первую очередь? Да, верно, установить электронные щиты от космического излучения, чтобы нас не прикончили все эти субатомные частички, через которые мы будем пролетать с жуткой скоростью. Они же нас пробьют!

Тоби включил лампочку у изголовья, ухватился за шнурок.

— Щиты поднять! — и задернул все занавески вокруг кровати. Мгновенно кровать в алькове превратилась в закрытую капсулу, которая могла быть любым транспортным средством, древним или из будущего, путешествующим так же медленно, как паланкин, или быстрее света, через любую часть мира или даже за его пределами.

— Лейтенант Фальстаф, ты готов? 

Прежде чем игра началась, ретривер соскочил с кровати и проскользнул через занавески, которые снова за ним запахнулись.

Тоби дернул за шнурок и раскрыл занавески.

— Да что там с тобой?

Пес был снова у двери на винтовую лестницу и нервно втягивал ноздрями воздух.

— Ты знаешь, дышать по-собачьи — это можно рассматривать как бунт.

Фальстаф оглянулся на него, затем продолжил изучать тот запах, который его так приворожил.

— Нас тут крабулоны хотят убить, а ты в собаку играешь! — Тоби слез с кровати и подошел к ретриверу у двери. — Я знаю, что ты не должен хотеть в туалет. Папа тебя уже выводил, и ты весь снег желтым сделал.

Пес снова заскулил, затем угрожающе зарычал и отступил от двери.

— Да там никого нет, просто ступеньки и все.

Фальстаф оскалился, его черные губы обнажили зубы, он пригнулся, как будто приготовившись к битве с крабулонами, которые прямо сейчас войдут в эту дверь, — скрак-скрик-скрак-скрик, — глаза на полуметровых стеблях вертятся над головой.

— Глупый пес. Смотри!

Он открыл замок и повернул ручку.

Собака заскулила и попятилась.

Тоби открыл дверь. На лестнице было темно. Он щелчком зажег свет и шагнул на площадку.

Фальстаф заколебался, оглянулся на полуоткрытую дверь в спальню, как будто ему хотелось туда удрать.

— Да ведь ты сам интересовался, — напомнил ему Тоби. — Теперь давай, смотри никого нет — только ступеньки.

Как будто устыдившись, пес, поджав хвост, присоединился к Тоби на площадке. Кончик его хвоста обвился вокруг задней лапы.

Тоби спустился на три ступеньки, морщась, когда они скрипели, сначала первая, а затем и третья. Если мама или папа сейчас внизу на кухне, его могут поймать, и тогда они подумают, что он крадется, чтобы набрать немного снега, — с босыми-то ногами! — и принести его в комнату, чтобы посмотреть, как он будет таять. Вообще-то, неплохая идея. Интересно, а вкусный ли снег? Пройдя три ступеньки и услышав два скрипа, он остановился и оглянулся на пса.

— Ну?

С неохотой Фальстаф двинулся к нему.

Они пытались ступать как можно тише. Ну, во всяком случае, один из них пытался держаться поближе к стене, где ступени не так сильно скрипели. Но у другого-то были когти, которые стучали и царапали дерево.

Тоби прошептал:

— Лестница. Ступеньки. Видишь? Ты можешь спуститься. Можешь подняться. А ты думал, что там за дверью? Собачий ад?

Спускаясь, из-за того что лестница была винтовая, Тоби видел перед собой лишь несколько ступенек со стертой краской и много теней из-за тусклых ламп, площадки первого этажа видно не было. Она могла быть и через десять ступенек или через сто. А, может он будет спускаться ниже и ниже, кружа, пока не  окажется в центре Земли, с динозаврами и затерянными городами.

— В собачьем аду, — рассказывал Тоби Фальстафу, — дьявол — это кот. Ты знаешь, какой? Большой кот, по-настоящему огромный, стои́т на задних лапах, а когти как бритвы…

 Все вниз и вокруг, медленными шагами.

— …этот большой дьявольский кот носит кепку, сделанную из собачьей шерсти, ожерелье из собачьих зубов…

Все вниз и вокруг.

— …а когда он играет в шарики…

Дерево скрипело под ногами.

— …то пользуется собачьими глазами! Да-да, так и есть…

Фальстаф заскулил.

— …он очень подлый кот, большой подлый кот, гадкий, как дерьмо.

Первый этаж. Вестибюль. Две двери.

— Кухня, — прошептал Тоби, указывая на одну. Он повернулся к другой. — А эта на заднее крыльцо.

Наверное, можно открыть замок, проскользнуть на крыльцо, набрать две горсти снега, даже если для этого придется спуститься во двор! Но он же вернется и прибежит в свою комнату так, что ни мама, ни папа даже не узнают. Сделает настоящий снежок, попробует его на вкус. Когда тот начнет таять, положит его в угол комнаты и утром от него и следа не останется. Просто вода. Если кто-нибудь ее и заметит, все можно будет свалить на Фальстафа.

Тоби взялся правой рукой за дверною ручку, а левой — за замок.

Ретривер подпрыгнул, уперся обеими лапами в стену рядом с дверью и сомкнул челюсти на левом запястье Тоби.

Тоби издал тихий вопль изумления.

Фальстаф держал руку крепко, но не кусал, и вообще не было больно: просто держал и смотрел на Тоби, как будто то, что он сказал бы, если бы мог говорить, было что-то вроде: «Нет, не открывай, это безумие, забудь об этом, ни за что.»

— Что ты делаешь? — прошептал Тоби. — Отпусти.

Но Фальстаф не отпускал.

— Ты пускаешь на меня слюни, — ручеек густой слюны потек по его левой руке в рукав пижамной курточки.

Ретривер пошевелил зубами, не сильно, не причиняя никакого вреда своему хозяину, но ясно показывая, что он может сделать больно в любое время, если захочет.

— Что, тебя мама подкупила, да?

Тоби отпустил ручку двери.

Пес покосился на это, ослабил захват, но не отпускал запястья, пока Тоби не снял руку с замка и не опустил руку. Фальстаф съехал по стене лапами и снова встал на все четыре.

Тоби смотрел на дверь, размышляя, сможет ли он действовать так быстро, чтобы открыть дверь прежде, чем собака успеет вскочить и снова схватить его за руку.

Ретривер пристально смотрел на него.

Затем мальчик задумался: а почему Фальстаф не хочет его выпускать наружу? Ведь собаки умеют чувствовать опасность. Может быть, снаружи бродит медведь, про которых папа говорил, что они живут в лесу. Медведь может распотрошить тебя и откусить голову так быстро, что и крикнуть не успеешь. Хрустнет черепом, как карамелью, вцепится зубами в кости, и все, что найдут от тебя утром, — кровавая полоска пижамы и, может быть, палец ноги, который медведь проглядел. — Сам себя напугал.

Проверил щель между дверью и косяком, чтобы убедиться, что запор задвинут, как надо. Он мог видеть его тусклый медный блеск там, внутри. Хорошо. Безопасно.

Конечно, Фальстаф чувствовал запах врага, даже находясь на втором этаже, и спускаться не хотел. Но никто их на лестнице не поджидал. Уж не медведь-то точно.

Может быть, это была бродячая собака, которую он сможет легко напугать?

— Мой папа герой, — прошептал Тоби.

Фальстаф, слушая, склонил голову набок.

— Герой-полицейский. Он ничего не боится, и я ничего не боюсь тоже.

Пес уставился на него, как будто говоря: да? Ну так и что же?

Тоби снова посмотрел на дверь перед собой. Может открыть ее чуть-чуть, быстро глянуть и, если медведь на крыльце, быстро захлопнуть дверь перед его носом?

— Если захочу выйти и погладить медведя, то я так и сделаю.

Фальстаф ждал.

— Но сейчас поздно. Я устал. Если там есть медведь, ему придется подождать до утра.

Они с Фальстафом стали подниматься по лестнице. На ступеньках была разбросана  грязь. Он ощущал ее под своими босыми ногами еще спускаясь. Поднявшись на верхнюю площадку, он очистил ступни ног. Переступил через порог. Закрыл дверь. Запер ее. Выключил свет на лестнице.

Фальстаф был у окна, положив передние лапы на подоконник и глядя во двор. Тоби подошел к нему.

Снег валил так яростно, что, вероятно, к утру его насыпет три метра, а может быть, и пять. Крыша крыльца была белой. Земля была белой повсюду, где он только мог видеть, но далеко ему углядеть не удавалось, потому что снег действительно валил. Леса видно не было, не было видно даже домика управляющего. Невероятно!

Пес убежал, но Тоби смотрел на снег еще долго. Когда его начало клонить в сон, он обернулся и увидел, что Фальстаф сидит на кровати и ждет его. Тоби скользнул под одеяло, ретривера туда он не пустил. Позволить собаке забраться под одеяло было бы нарушением посерьезней. Надежный инстинкт восьмилетнего мальчика говорил ему это. Если мама или папа обнаружат такое — мальчик головой на одной подушке, а пес на другой, и одеяло у них обоих до щек — будут большие неприятности.

Он протянул руку за шнурком, чтобы задернуть занавеску так, чтобы он и Фальстаф смогли спать, как в купе поезда, который несется через Аляску зимой в страну золотой лихорадки, чтобы сделать заявку на участок. После они сменят имя Фальстаф на Белый Клык.[48] Но как только занавески начали задвигаться, пес вскочил на лапы, намереваясь спрыгнуть на пол.

— Хорошо, ладно. Боже ты мой, — сказал Тоби и оставил занавески широко открытыми.

Ретривер улегся у него под боком снова, мордой к двери, ведущей на винтовую лестницу.

— Глупая собака, — пробурчал Тоби, засыпая. — У медведей нет ключей от дверей…

В темноте, когда Хитер прижалась к нему, слабо пахнущая мылом после горячей ванны, Джек понял, что ему придется разочаровать ее. Он хочет ее, видит Бог, но желание остужали размышления о смерти, могилах и разлагающихся телах старых друзей. Разговор с существом, которое говорило через Тоби был о смерти, загадочный, непостижимый, но определенно о смерти. Он рассматривал разговор снова и снова под разными углами, пытаясь извлечь из него хоть какой-то смысл, прежде чем забудутся все подробности. — Вот что крутилось у него в голове, когда Хитер гладила его, целовала и бормотала всякие нежности. Нет, он ее, скорее всего, разочарует.

 Вместо этого, к своему удивлению, он был не только готов, но и безудержен. Не просто способен, но полон страстью большей, чем у него бывало до ранения в марте. А Хитер была такой податливой и в то же время требовательной. — То покорной, то агрессивной, а то застенчивой и целомудренной, как невеста в брачную ночь, бархатной, шелковой и живой, такой удивительно живой!

Позже, когда он лежал на боку, а она засыпала, прижавшись грудью к его спине, он понял, что занятие любовью с ней было способом уйти от мыслей о произошедшем  на кладбище, избавится от пугающих призывов того существа. И еще он подумал, что все эти его размышления о смерти оказались своеобразным афродизиа́ком.[49]

Посмотрел на окна. Шторы были раздвинуты. Снежные призраки кружились за стеклом, танцующие белые фантомы кружились под музыку ветра. Вальсирующие духи, бледные и холодные. И кружащиеся, кружащиеся…

…Во сне он очутился в каком-то холодном темном месте. Он ощупью продвигался вперед, почему-то убежденный, что вот-вот получит нечто чудесное. Сокровище. Удовольствие. Просветление, покой и радость. К нму взывал голос, вывал без слов, это было странно и пугало. Голос объяснял, что для того чтобы получить приз, нужно, чтобы он открыл дверь внутри себя и впустил  Дарителя. Впустить это значит открыть себя непостижимой радости, раю, раю, раю, отдаться удовольствию и счастью. И никаких земных забот… Просто открыть дверь внутри себя и впустить это, впустить. Так просто: только впустить! Он хотел принять, включить это в себя, потому что жизнь была так тяжела, она не должна такой быть. Но какая-то упрямая часть его сопротивлялась, ведь никаких земных забот, это значит что не будет забот и о Хитер с Тоби. Нет, решил Джек, такого счастья мне не нужно.  Он почувствовал огорчение Дарителя за дверью. Огорчение и нечеловеческую ярость. Резко тьма набрала вес, возникло сокрушающее и безжалостное давление, а с ним в голову пришло яростное утверждение Дарителя: «Все становится, все становится мною! Все, все становится мною, мною! Должен подчиниться… бессмысленно сопротивляться… впусти меня… рай, рай, радость навсегда… впусти меня!» Ломится в его душу. — «Все становится мной». Резкие таранящие удары, сотрясающие самые глубины его души. — «Впусти меня, впусти меня, впусти меня! ВПУСТИ ЭТО, ВПУСТИ МЕНЯ, ВПУСТИ МЕНЯ, ВПУСТИИИИИ»…

В мозгу — краткое шипение и треск, как электрический разряд, — Джек проснулся. Его глаза распахнулись. Сначала лежал неподвижно тихо, напуганный так, что не мог пошевелиться.

Есть тела.

Все становится мною!

Марионетки.

Суррогаты.

Джек никогда не просыпался так резко. Одна секунда — и он лежит совершенно проснувшийся, настороженный и яростно думающий.

Вслушиваясь в свое обезумевшее сердце, он понимал, что сон не был сном, в привычном смысле слова, а… вторжением. Коммуникация. Контакт. Попытка разрушить и подавить его волю, пока он спит.

Все становится мною!

Эти три слова были теперь не так загадочны, как казалось раньше, они были надменным утверждением превосходства и претензией на властвование. Он говорил с невидимым Дарителем во сне и с ненавистным существом, которое общалось через Тоби вчера на кладбище. В обоих случаях, и бодрствуя и во сне, Джек чувствовал присутствие чего-то нечеловеческого, отвратительного, враждебного и жестокого, чего-то, что убивало невинных без угрызений совести, но предпочитало подчинять и властвовать.

Попытка Дарителя подчинить его своей воле, поселиться в нем не удалась. Но Джек почувствовал себя замаранным этой попыткой, внутри воцарились холод и такая грязь, что его чуть не вырвало.  

Теперь он знал точно, что враг реален: не призрак, не демон, не просто параноидально-шизофреническая иллюзия взбудораженного мозга, но существо из плоти и крови. Без сомнения, из бесконечно странной плоти. И крови, которую, вероятно, не признает таковой ни один врач. Но тем не менее из плоти и крови.

Он не знал, что это за существо, откуда оно взялась или из чего родилось, он знал только, что оно существует. И что оно где-то на ранчо Квотермесса.

Джек лежал на боку, Хитер больше не прижималась к нему, она ночью перевернулась на другой бок.

Тик-так, тик-так — кристаллики снега стучали в оконное стекло, как точно откалиброванные астрономические часы. Ветер, гнавший снег, издавал низкий жужжащий звук. — Джеку казалось, что это работает космический механизм, который движет всей Вселенной.

Дрожа, он откинул одеяло, сел, затем встал. Хизер не проснулась.

Все еще царила ночь, но слабый серый свет на востоке намекал на предстоящую коронацию нового дня.

Пытаясь побороть тошноту, Джек простоял в одном нижнем белье, пока его дрожь не стала более серьезной проблемой, чем тошнота. В спальне было тепло. Холод был внутренним. Он подошел к своему шкафу, тихо приоткрыл дверцу, снял с вешалки джинсы, натянул их, затем рубашку.

Ужас, вырвавший его из сна, не ослаб, теперь Джек боялся и беспокоился за Тоби. Он вышел из спальни, намереваясь проверить, как там его сын.

Фальстаф стоял в темном холле верхнего этажа, пристально вглядываясь в открытую дверь рядом с комнатой Тоби, где Хизер установила свои компьютеры. Слабый свет падал через дверной проем и мерцал на собачьей шкуре. Пес был неподвижен, как статуя, весь напрягся, массивная голова была низко опущена и выдвинута вперед. Его хвост не вилял. Когда Джек приблизился, ретривер посмотрел на него и приглушенно, тревожно заскулил.

Из комнаты донеслось тихое щелканье компьютерной клавиатуры. Быстрый набор текста. Тишина. Затем опять быстрый набор.

Тоби сидел за столом Хитер перед одним из компьютеров. Мерцание большого монитора, было единственным источником света в комнате. Мальчик купался, в быстро меняющихся тенях голубого, зеленого, фиолетового, во внезапных вспышках красного, оранжевого, а затем снова синего и зеленого. За окном — темная, глубокая ночь  потому что с той стороны дома еще не было видно серого настойчивого рассвета… 

Падающие за окном густой пеленой снежинки переливались почти всеми цветами радуги в свете монитора.

Шагнув через порог, Джек сказал:

— Тоби?

Мальчик не отрывал взгляда от экрана. Его маленькие руки летали над клавиатурой, вызывая бешеный поток приглушенных щелчков. Никаких других звуков компьютер не издавал.

Умел ли Тоби печатать? Нет. По крайней мере, не так, не с такой легкостью и быстротой.

Глаза мальчика отражали искаженные образы на дисплее перед ним: фиолетовые, изумрудные, мерцания красного.

— Эй, малыш, что ты делаешь?

Он не отвечал. Лицо мальчика переливалось всевозможными оттенками цветов — голубого, зеленого, фиолетового, как и кружащиеся за окном снежинки

Джек с дрожью пересек  комнату, чувствуя, что нормальность не возвратилась, когда он очнулся от кошмара. Пес поплелся за ним. Вместе они обогнули конец L-образного рабочего стола и встали рядом с Тоби.

Буйство постоянно меняющихся цветов плескалось по экрану компьютера, то исчезая, то усиливаясь, то становясь ярким, то темным, извиваясь, пульсируя. — Электронный калейдоскоп, в котором ни один из непрерывно преображающихся узоров не имел прямых краев.  Джек никогда ничего подобного не видел.

Он положил руку на плечо сына.

Тоби не поднял глаз и не заговорил, но едва заметная перемена в его поведении показывала, что он уже не так заворожен монитором, как тогда, когда Джек впервые заговорил с ним с порога.

Его пальцы снова застучали по клавишам. 

— Что ты делаешь? — спросил Джек.

— Разговариваю.

Валы желтого и розового, спиральные нити пульсирующих лент пурпурного и голубого. Формы, узоры, и ритм изменений гипнотизировали — и когда они складывались прекрасным и изящным способом, и когда они были уродливы и хаотичны.

Джек почувствовал движение в комнате. Ему потребовалось усилие, чтобы отвести взгляд от подчиняющих образов на экране.

Хитер со взъерошенными волосами стояла в дверях, одетая в свой стеганый красный халат. Она не спрашивала, что происходит, как будто уже знала. Она смотрела мимо Джека и Тоби на окно за ними.

Джек повернулся и увидел ливень снежинок, постоянно меняющих цвет, в то время как на дисплее монитора продолжались быстрые и плавные метаморфозы.

— Говоришь с кем? — спросил он у Тоби.

После колебания, мальчик сказал:

— У него нет имени.

Его голос был не ровный и бездушный, как на кладбище, но и не был вполне нормальным.

— Где он? — спросил Джек.

— Не он.

— Где она?

— Не она.

Нахмурившись, Джек спросил:

— Тогда что?

Мальчик ничего не сказал, и снова, не мигая, стал глядеть на экран.

— Оно? — полюбопытствовал Джек.

— Да, — ответил Тоби.

Приблизившись к ним, Хитер подозрительно посмотрела на Джека:

— Оно?

Джек обратился к Тоби:

— Что оно такое?

— То, чем хочет быть.

— Где оно?

— Там, где оно хочет быть, — сказал мальчик таинственно.

— Что оно делает здесь?

— Становится.

Хитер обошла вокруг стола и встала по другую сторону от Тоби, глянула на монитор:

— Я видела это раньше.

Джек почувствовал облегчение, узнав, что странный калейдоскоп не был уникальным, и его не нужно связывать с переживанием на кладбище. Но поведение Хитер было таким, что его облегчение долго не продлилось.

— Когда видела?

— Вчера утром, перед тем как мы отправились в город. На телеэкране в гостиной. Тоби смотрел на это… так же околдованный, как сейчас. Странно. — Она поежилась и протянула руку к выключателю. — Выруби это.

— Нет, — сказал Джек, наклоняясь перед Тоби, чтобы задержать ее руку, — подожди. Давай посмотрим.

— Дорогой, — обратилась она к Тоби, — что здесь происходит, что за игра?

— Никакой игры. Я увидел это во сне, и во сне пришел сюда, затем проснулся и уже был здесь, и начал говорить.

— Ты в этом что-нибудь понимаешь? — спросила она у Джека.

— Да. Кое-что.

— Что происходит, Джек?

— После.

— Я чего-то не знаю? Что все это значит? — Когда он не ответил, она сказала: — Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал Джек. — Но давай посмотрим, куда это приведет, сможем ли мы это побороть.

— Побороть что?

Пальцы мальчика деловито забарабанили по клавишам. Хотя ни слова не появилось на экране, но на нем обнаружились новые цвета и картинки и они развивались в ритме, с которым он печатал.

— Вчера, когда Тоби смотрел подобное на телеэкране, я его спросила, что это, — сказала Хитер. — Он не знал. Но он сказал… что ему это нравится.

Тоби прекратил печатать. — Цвета поблекли, затем внезапно усилились и заиграли совершенно новыми узорами и оттенками…

— Нет, — сказал мальчик.

— Что «нет»? — спросил Джек.

— Не тебе. Я говорю… этому, — и к экрану: — Нет. Уходи.

 Волны кисло-зеленого цвета. Кроваво-красные цветы появлялись в случайных точках экрана, чернели, снова становились красными, затем увядали, струились вязким желтым гноем. Бесконечно мутирующий калейдоскоп  ошеломлял Джека и он понимал, как это могло полностью захватить незрелый разум восьмилетнего мальчика, загипнотизировать его.

Когда Тоби снова начал стучать по клавиатуре, цвета на экране померкли, а затем снова резко посветлели, хотя и в новых оттенках и в еще более разнообразных и плавных формах.

— Это язык, — тихо воскликнула Хитер. Джек непонимающе посмотрел на нее. Она пояснила:

— Цвета, узоры. Это язык.

Он посмотрел на монитор:

— Как это может быть языком?

— Может, — настаивала она.

— Но здесь нет повторяющихся образов, ничего, что может служить буквами, или словами.

— Да. Я разговариваю, — подтвердил Тоби. Он вновь застучал по клавиатуре. Как и прежде, узоры и цвета имели ритм, соответствующий темпу, с которым он стучал по клавишам, ведя свою часть разговора.

— Чудовищно сложный и выразительный язык, — сказала Хитер, — по сравнению с ним английский, французский, да и китайский примитивны.

Тоби прекратил печатать, и ответ от другого собеседника был темным и бурлящим, черным и желчно-зеленым, с красными сгустками.

— Нет, — сказал мальчик экрану.

Цвета стали еще более мрачными, ритм более яростным.

— Нет, — повторил Тоби. — Бурлящие, бурлящие, закручивающиеся в спираль красные пятна.

И в третий раз:

— Нет!

Джек спросил:

— На что ты говоришь «нет»?

— На то, что оно хочет, — ответил Тоби.

— Чего оно хочет?

— Оно хочет, чтобы я его впустил, просто впустил.

— О Боже! — сказала Хитер, и снова потянулась к рубильнику выключателя.

Джек остановил ее руку, как и раньше. Ее пальцы были бледные и холодные.

— Что с тобой? — спросил он, хотя опасался, что уже понял. Слова Тоби «чтобы я его впустил, просто впустил» подействовали на его почти так же, как и пули Энсона Оливера.

— Прошлой ночью, — сказала Хитер, глядя в ужасе на экран, — я слышала такое во сне. — Может быть, его рука, которая касалась ее руки похолодела или задрожала. Но она догадалась: — У тебя тоже был этот сон!

— Да. Только что. Я проснулся от него.

— Дверь, — сказала она. — Оно хотело, чтобы ты нашел дверь в себе, открыл ее и впустил его? Джек, черт возьми, что здесь происходит, что за ад здесь творится?

Хотел бы он это знать! Или, может быть, не хотел. Он боялся этого существа больше, чем кого-либо из тех, с кем сталкивался в качестве полицейского. Он убил Энсона Оливера, но не знал, удастся ли ему даже прикоснуться к этому врагу, не знал, сможет ли вообще найти его или увидеть.

— Нет, — сказал Тоби экрану.

Фальстаф завыл и забился в угол, напряженный и настороженный.

— Нет. Нет!

Джек нагнулся к сыну.

— Тоби, прямо сейчас ты можешь слышать и этого и меня, нас обоих?

— Да.

— Ты не целиком под его влиянием?

— Только немного.

— Ты… где-то посередине?

— Да. Между. — подтвердил мальчик.

— Ты помнишь вчерашний день на кладбище?

— Да.

— Ты помнишь как оно… говорило через тебя?

— Да.

— Что? — спросила Хитер, удивляясь. — Что там, насчет кладбища?

На экране: волнистая чернота, разрываемая пузырями желтого, выступающие пятна красного.

— Джек, ты же говорил, что на кладбище все было в порядке. Объяснил, что Тоби просто грезил — просто стоял там и грезил. — Хитер была очень сердита.

Но Джек продолжал говорить с Тоби:

— Но ты не помнил ничего о кладбище прямо после того, как это произошло?

— Нет.

— Что помнил? — потребовала Хитер. — Что, черт возьми, он должен был помнить?

— Тоби, — спросил Джек, — ты теперь все помнишь, потому что… потому что ты снова под его чарами, но только наполовину… ни там и ни здесь?

— Да, — подтвердил мальчик.

— Расскажи мне, об этом существе, — сказал Джек.

— Джек, не надо, — попросила Хитер. Она выглядела загнанной. Он знал, что она чувствовала, но сказал:

— Мы должны узнать о нем как можно больше.

— Зачем?

— Может быть, чтобы выжить.

Ему не потребовалось объяснять. Она поняла, что он имеет в виду: тоже пережила некоторую степень контакта во сне — враждебность этого, его нечеловеческую ярость.

Он попросил Тоби:

— Расскажи мне о нем все.

— Что ты хочешь знать?

На экране: синий всех оттенков, развертывающийся, как японский веер, но без резких переходов, один синий на другом и проходящий через него.

— Откуда оно пришло, Тоби?

— Извне.

— Что ты имеешь в виду?

— Вне пределов.

— Пределов чего?

— Этого мира.

— Это... инопланетное существо?

Хитер простонала:

— О Боже…

— Да, — подтвердил Тоби. — Нет.

— Так что же, Тоби?

— Не так просто. Не просто инопланетянин. — И да. И нет.

— Что оно делает здесь?

— Превращается.

— Превращается во что?

— Во все.

Джек потряс головой.

— Я не понимаю.

— Я тоже, — признался мальчик, его взор был прикован к калейдоскопу на мониторе компьютера.

Хитер стояла, прижав кулаки к груди.

Джек сказал:

— Тоби, вчера на кладбище, ты не был посередине, как сейчас.

— Ушел.

— Да, ты ушел на все время.

— Ушел.

— Я не мог достучаться до тебя.

— Черт, — сказала Хитер яростно, но Джек не поднял глаз на нее, потому что знал, как она смотрит на него, — что случилось вчера, Джек? Почему ты не сказал мне, ради Бога? Что-то, как сейчас? Почему ты мне не рассказал?

Не встречаясь с ее глазами, он ответил:

— Расскажу, расскажу тебе, только дай мне сейчас покончить с этим.

— О чем еще ты мне не рассказал? Что, во имя всего святого, происходит, Джек?

Но Джек продолжал допрашивать Тоби:

— Когда ты ушел вчера, сынок, где ты был?

— Ушел.

— Ушел куда?

— Под.

— Под? Подо что?

— Под это.

— Под…?

— Под контроль.

— Под эту тварь? Под его разум?

— Да. В темное место. — Голос Тоби задрожал от страха при воспоминании. — Темное место, холодное, сжатое, причиняющее боль.

— Выключи это, выключи! — просила Хитер.

Джек глянул на нее. Жена выглядела явно в норме, лицо покраснело больше от ярости, чем от страха.

Молясь, чтобы ей хватило терпения, сказал:

— Мы можем отключить компьютер, но не можем заставить монстра отказаться от его намерений. Подумай, Хитер. Он может приходить к нам по множеству маршрутов — через сны, через телевизор. Очевидно, даже когда мы бодрствуем, как-то тоже. Тоби вчера не спал, когда это вошло в него.

— Я впустил это, — сказал мальчик.

Джек решился задать вопрос, который был, пожалуй, самым важным из всех:

— Тоби, послушай… когда это контролирует… оно реально в тебе? Физически? Часть этого где-то внутри тебя?

Смыл вопроса заключался в том, что можно ли это обнаружить при вскрытии. Что-то в голове, или присоединенное к спинному мозгу. По мысли Эдуардо, это должен был обнаружить Тревис Поттер.

— Нет, — сказал мальчик.

— Никаких семян… никаких яиц… никаких личинок… ничего, что можно поместить внутрь?

— Нет. Только… мысли. Ничего внутри, кроме мыслей.

Это было хорошо, очень хорошо. Слава Богу и всем его ангелам, это было очень хорошо. Потому что если что-то имплантировано, как удалить это из своего ребенка? Как освободить его? Что вскрывать ему голову?

— Ты имеешь в виду, что оно использует телепатический контроль?

— Да.

Как внезапно невозможное становится неизбежным. Телепатический контроль. Что-то извне, враждебное и чужое, способно контролировать другие существа телепатически. Безумие, прямо из фантастических фильмов, но теперь это стало их реальностью.

— И теперь оно хочет, чтобы ты снова его впустил? — спросила Хитер у Тоби.

— Да.

— Но ты не впустишь? — спросила она.

— Нет.

Джек сказал:

— Ты действительно можешь его не впускать?

— Да.

У них есть надежда. С ними еще не все покончено!

Джек спросил:

— Почему оно оставило тебя вчера?

— Я вытолкнул его.

— Ты вытолкнул его из себя?

— Да. Вытолкнул. Оно ненавидит меня.

— За то, что вытолкнул?

— Да. — Его голос снизился до шепота. — Но оно… оно… ненавидит… ненавидит вообще все.

— Почему?

С неистовством алых и оранжевых витков на лице и вспышками в глазах, мальчик, все еще шепча, сказал:

— Потому что… оно такое.

— Это ненависть?

— Да, оно такое.

— Почему? — повторил Джек нетерпеливо.

— Потому что оно знает.

— Что знает?

— Что ничего не имеет смысла.

— Знает… что ничего не имеет смысла?

— Да.

— Что это означает?

— Ничего не означает.

Чувствуя головокружение от этого полусвязного обмена фразами, Джек сказал:

— Я не понимаю, ненавидит, потому, что ничего не имеет смысла? Как это? Может быть не имеет смысла сопротивляться, потому что все равно не сможем?

Руки Хитер все еще были сжаты в кулаки, но теперь она поднесла их к глазам, как будто не могла вынести вида своего сына в полутрансе.

— Я ничего не понимаю, — снова пробормотал Тоби.

Расстроенный, Джек сказал:

— Но оно понимает нас.

— Нет.

— Чего он в нас не понимает?

— Много. В основном… Мы сопротивляемся.

— Сопротивляемся?

— Мы сопротивляемся ему.

— И это для него ново?

— Да. Никогда раньше не было.

— Все другие впускали это, — подсказала Хитер.

Тоби кивнул:

— Кроме людей.

Это достоинство человеческой природы, подумал Джек. Старый добрый хомо сапиенс, упертый до последнего. Мы просто не достаточно беззаботны, чтобы позволить кукольнику тащить нас туда, куда ему хочется, слишком напряжены, слишком упрямы и не любим быть рабами.

— Ох, — сказал Тоби спокойно, больше для себя, чем для них или для существа, которое контролировало компьютер. — Я вижу.

— Что ты видишь? — спросил Джек.

— Интересно.

— Что там интересного?

— То, что…

Джек поглядел на Хитер, но она, казалось, понимает загадочные реплики не лучше его.

— Я чувствую это, — сказал Тоби.

— Тоби?

— Давайте не будем говорить об этом, — ответил мальчик, отворачиваясь от экрана на мгновение, чтобы направить на Джека взгляд, который тому показался то ли испытующим, то ли предупреждающим.

— Говорить о чем?

— Забудь это, — произнес Тоби, снова глядя на монитор.

— Что забыть?

— Я лучше буду послушным. Вот, слушай, оно хочет знать… — затем, приглушенным голосом, как вздох через носовой платок, что заставило Джека наклониться, Тоби, казалось, намеренно сменил тему: — Что они делали там, внизу?

Джек спросил:

— Ты имеешь в виду на кладбище?

— Да.

— Ты знаешь.

— Но оно не знает. Оно хочет знать.

— Оно не понимает, что такое смерть? — спросил Джек.

— Нет.

— Как такое может быть?

— Есть жизнь, — сказал мальчик, явно интерпретируя точку зрения, которой придерживалось существо, державшее его под своей полувластью. — Нет смысла. Нет начала. Конца не будет. Ничто не имеет значения. 

— Уверена, что это не первый мир, в котором оно находит, что существа умирают, — подытожила Хитер.

Тоби начал дрожать и его голос стал слышнее, но только чуть-чуть:

— Они тоже сопротивляются, те, под землей. Оно может использовать их, но не может понять их.

Джек застыл ошеломленный. —  Оно может использовать их, но не может понять?! — Несколько кусочков головоломки внезапно сошлись воедино, раскрывая лишь малую часть правды, чудовищную, ужасную часть правды

Джек продолжал стоять, наклонившись к мальчику. Наконец он тихо переспросил:

— Использует их?

— Но не может понять.

— Как оно их использует?

— Как кукол, как марионеток.

Хитер поперхнулась:

— Запах! О, боже мой. Запах на задней лестнице…

Хотя Джек не совсем понимал, о чем она говорит, но сообразил, что это она о своем столкновении на ранчо с этой тварью, которая может посылать одинаковые сны им обоим, с этой непостижимой инопланетной тварью, чьи цели — стать и ненавидеть.

Тоби прошептал:

— Но оно не может понять их, даже нас оно понимает лучше. Но использовать оно может их  лучше, лучше, чем нас. И оно хочет понять их. Стать ими. А они сопротивляются.

Джек услышал достаточно. Слишком много. Потрясенный, он щелкнул выключателем, и экран погас.

— Оно собирается прийти за нами, — сказал Тоби и было видно, что он становится собой, выходи из своего полутранса, он повернулся в офисном кресле и бросил озадаченный взгляд сначала на мать, потом на отца.

Резкий штормовой ветер выл за окном, но даже если бы он проник в комнату, то Джеку не стало бы от этого еще холоднее. Пес выбрался из угла.

Хотя никто не трогал компьютера, он вдруг заработал. Экран залили отвратительные извивающиеся красочные волны.

Все вздрогнули от неожиданности, включая Фальстафа.

Хитер наклонилась, схватила шнур и вырвала вилку из розетки в стене.

Монитор потемнел и оставался таким же темным.

— Этим его не остановить, — сказал Тоби, вставая со стула.

Джек повернулся к окну и увидел, что наступил рассвет, тусклый и серый. Снаружи бушевала буря. За последние двенадцать часов выпало от тридцати пяти до сорока сантиметров снега, глубина его была в два раза больше там, где ветр намел сугробы. Или это была первая буря задержавшаяся над ними, вместо того, чтобы двигаться дальше на восток, или вторая буря задула скорее, чем ожидалось, придя вслед за первой.

— Нет. Это не остановится, — повторил Тоби торжественно. И он говорил не о снеге.

Хитер притянула его к себе, подняла и обняла так крепко и заботливо, как обняла бы младенца.

Все становится мною! — Джек не понимал всего того, что эти слова могли означать, какие ужасы они предвещали, но он знал, что Тоби прав. Это не остановится до тех пор, пока не станет ими, а они не станут частью его.

Внизу на оконном стекле замерз конденсат. Джек коснулся его кончиком пальца, — лед показался ему не холоднее его собственной кожи. За окном белый мир был полон холодного движения — безжалостными вихрями бури.

Не находя себе места, Хитер ходила взад-вперед от одного окна к другому, нервно ожидая появление чудовищно отвратительного «гостя».

Они надели новые лыжные костюмы, которые купили прошлым утром, приготовившись покинуть дом как можно быстрее в том случае, если на них нападет отвратительная тварь и они поймут, что не могут защитить свои позиции.

Заряженный «Моссберг» лежал на столе. Джек мог бросить желтый блокнот и схватить ружье в случае, если что-то начнет атаку. «Мини-узи» и «Корт.38» лежали на стойке у раковины.

Тоби сидел за столом, потягивая горячий шоколад из чашки, а пес лежал у его ног. Мальчик больше не был в полубессознательном состоянии, совершенно отключившись от таинственного посетителя снов, но был все еще непривычно подавлен.

Хотя Тоби был в хорошем состоянии, но Хитер беспокоилась о нем. Очевидно гораздо более серьезному нападению он подвергся на кладбище, он вышел из той схватки не сохранив ее в памяти, но ощущение полного мысленного рабства должно было оставить травмы глубоко в мозгу. Действие их могло стать очевидным только через какое-то время — неделю или месяц. Сегодня ночью «кукольнику» не удалось полностью восторжествовать над ним или даже подавить память телепатическим приказом. Встреча, которую она имела с существом во сне предыдущей ночью, напугала ее и была так отвратительна, что ее стошнило. Переживания Тоби после гораздо более тесного контакта, чем у нее, должны были быть неизмеримо более сильными и ужасными, чем у нее, трудно даже представить на сколько.

Расхаживая от окна к окну, Хитер остановилась за стулом Тоби, положила руки на его худые плечи, сжала их, пригладила волосы, поцеловала в макушку. С ним ничего не должно случиться. Невыносимо думать о том, что к нему прикасается эта штука, чем бы она ни была и как бы ни выглядела, или одна из ее марионеток. Она  что угодно сделает, она умрет, чтобы предотвратить это!

Джек поднял глаза от блокнота, быстро прочитав первые три или четыре страницы. Его лицо было белым, белее снега за окном.

— Почему ты не сказала мне о блокноте, когда нашла его?

— Потому что он был запрятан в морозильник, и я решила, что в нем, должно быть, очень личные записи, не нашего ума дело. Мне показалось, что прочитать их может только Пол Янгблад.

— Ты должна была показать мне.

— Эй, ты же не рассказал мне о том, что случилось на кладбище, — напомнила она, — а это секрет гораздо поважнее.

— Извини.

— И ты не захотел поделиться тем, что сказали тебе Пол и Тревис.

— Я поступил неправильно. Но… теперь ты знаешь все.

— Теперь — да. Наконец-то.

Она была в ярости оттого, что он скрыл от нее такие вещи, но не могла поддерживать в себе гнев долго, не могла разжечь его снова. Потому что, конечно, она в равной степени была виновата: не рассказала ему о странной тревоге, которую испытала во время их обхода в понедельник утром. О предчувствии насилия и смерти. О беспрецедентной интенсивности кошмара. Об уверенности в то, что нечто было на задней лестнице, когда она зашла в комнату Тоби предыдущей ночью.

За все годы, что они прожили вместе, они никогда ничего не скрывали друг от друга.  Им мечталось, чтобы на ранчо Квотермесса их новая жизнь была без забот и без проблем. Поэтому, щадя нервы друг друга, они утаивали все свои сомнения и наблюдения. Хотя их взаимная скрытность и мотивировалась лучшими намерениями, она могла стоить им жизни.

Указав на блокнот, Хитер спросила:

— Там есть что-нибудь об этом кошмаре?

— Да. Описано, как все это началось. Это отчет о том, что Фернандес видел.

Он зачитал им выборочно отрывки о явственно ощущаемых волнах звука, которые разбудили Эдуардо Фернандеса ночью, о призрачном свете в лесу.

— Я думаю, оно явилось с неба, на корабле, — задумчиво сказала Хитер. — Во всех этих фильмах и книжках говорится, что они прибудут на большом корабле.

— Когда говоришь об инопланетянах, надо понимать что «чужой» означает совсем отличный, совершенно непонятный для нас, — ответил Джек. — Эдуардо отметил это на первой странице. Совсем отличный от нас, странный, абсолютно непонятный, и его корабль — такой никто из землян представить себе не может, а увидев, никогда не догадается, что это космический корабль.

— Я боюсь, что оно может заставить меня делать что-нибудь, — вдруг произнес Тоби.

Порыв ветра пронесся под крышей заднего крыльца, пронзительный, как электронный визг.

Хитер нагнулась к Тоби.

— С нами все будет в порядке, малыш. Теперь мы знаем, о том, что нам угрожает какая-то тварь, и немножко о том, что она такое, и мы разберемся с этой тварью. — Хитер хотела бы хоть наполовину быть уверенной в том, что она сказала.

— И я не должен бояться?

Подняв взгляд от блокнота, Джек сказал:

— Нет ничего постыдного в боязни, малыш.

— Вот ты никогда не боишься, — ответил мальчик.

— Ошибаешься. Вот сейчас я напуган до полусмерти.

Это откровение поразило Тоби:

— Ты? Но ты же герой!

— Может быть, и герой, а может — и нет. Но ничего уникального в героизме нет, — сказал Джек. — Многие люди — герои. Твоя мама герой, и ты тоже.

— Я?

— Конечно. По тому, как ты перенес весь этот год. Ведь нужно было много мужества, чтобы со всем справиться.

— Я не чувствую себя смелым.

— По-настоящему смелые люди никогда этого и не чувствуют. Многие люди герои, даже если они никогда не увертывались от пуль и не ловили злых парней. Люди, которые работают каждый день, не щадя своего здоровья, чтобы их семьи были в достатке, живут всю жизнь, не причиняя вреда другим людям, помогают им, если могут,  — вот они настоящие герои, — доказывал Джек. — Их много. И время от времени каждый из них боится чего-нибудь.

— Значит, все нормально, если я боюсь? — спросил Тоби.

— Более чем нормально, — заявил Джек. — Если ты никогда ничего не боишься, значит, ты или глуп, или безумен. Ты не можешь быть глупым, ведь ты мой сын. А безумным… ну, в этом я не очень уверен, а вдруг ты подхватил эту черту у кого-нибудь из семьи твоей мамы. — Джек улыбнулся.

— Значит, я могу быть и сумасшедшим, — обеспокоился Тоби.

— Мы с этим справимся, — уверил его Джек.

Хитер нашла глаза Джека и улыбнулась ему, как бы говоря: ты так отлично все уладил, что должен стать Отцом Года. Он подмигнул ей. Боже, она его любит.

— Тогда это безумно, — сказал мальчик.

Нахмурившись, Хитер спросила:

— Что?

— Пришелец. Оно не может быть глупым. Оно умнее, чем мы, и может то, чего мы не можем. Так что оно должно быть безумно. Оно никогда не боится.

Хитер и Джек поглядели друг на друга. На этот раз без улыбок.

— Никогда, — повторил Тоби, крепко сжимая обеими руками чашку с шоколадом.

Хитер пошла к окнам, сначала к одному, потом в другому.

 Джек просмотрел страницы блокнота, которые он еще не читал, нашел описание двери и процитировал ее. — Стоящая на ребре гигантская монета мрака. Тоньше бумаги. Достаточно большая, чтобы сквозь нее прошел поезд. Чернота исключительной чистоты. Эдуардо отважился засунуть в нее руку. Он чувствовал, что нечто вышло из этого страшного мрака.

Отложив блокнот, Джек поднялся со стула и сказал:

— Этого достаточно. Мы можем прочесть остальное и позже. Отчет Эдуардо подтверждает наш собственный опыт. Это важно. Они могли решить, что он сумасшедший старикашка, а мы горожане, которые заболели тяжелым случаем неврастении из-за переезда в непривычное место, но им не так-то просто будет отмахнуться от нас всех вместе.

Хитер поинтересовалась:

— Так кому будем звонить, шерифу округа?

— Полу Янгбладу, затем Тревису Поттеру. Они уже подозревают, что здесь что-то неладно, — хотя, кто знает, ведь никто из них толком не понимает, что именно здесь не так. Когда на нашей стороне окажется пара местных жителей, то появится шанс, что помощник шерифа воспримет нас достаточно серьезно.

С ружьем в руке Джек подошел к настенному телефону. Он снял трубку, послушал, постучал по рычажкам, затем набрал пару номеров, и повесил трубку:

— Линия не работает.

Хитер подозревала это еще тогда, когда он направился к телефону. После случая с компьютером ей стало понятно, что получить помощь будет нелегко, хотя ей и не хотелось думать о том, что они пойманы в ловушку.

— Может быть, буря повредила провода, — сказал Джек.

— Разве у телефонных проводов не те же столбы, что у линии электропередач?

— Да, а энергия у нас еще есть, значит, это не буря. — Он снял с крючка ключи от машин, своей и  Эдуардо. — Ладно, давайте отсюда выбираться. Поедем к Полу и Каролин, от них позвоним Тревису.

Хитер засунула желтый блокнот за ремень на брюках, застегнула лыжную куртку, взяла со стойки у раковины «Мини-узи» в одну руку и «Корт.38»  в другую. Тоби соскочил со стула, Фальстаф вылез из-под стола и направился прямо к двери, соединяющей кухню и гараж. — Пес, казалось, понял, что они уезжают, и полностью согласился с их решением.

Джек отомкнул дверь, открыл ее быстро, но осторожно, переступил порог, держа ружье перед собой, как будто ожидал, что враг уже будет в гараже. Щелкнул выключателем, зажегся свет. Поглядел направо, налево, и только потом потом сказал:

— О'кей.

Тоби последовал за отцом следом, сбоку от него — Фальстаф.

Хитер уходила последней, оглядываясь на окна. — Снег. Ничего, кроме холодных каскадов снега.

Даже с включенным светом, гараж был темноват. В нем было холодно, как в морозильной камере. Большая, откатывающаяся вверх, дверь дергалась под ветром, но она не нажимала кнопку, чтобы поднять ее. Они будут в большей безопасности, если откроют ее уже из машины.

Пока все усаживались, Джек убеждался, что Тоби сел сзади и пристегнул ремень безопасности, и, что  с собакой все в порядке, — Хитер поспешила к автомобилю. Она с опаской смотрела на пол, когда шла, убежденная, что нечто спряталось под машиной и сейчас ухватит ее за щиколотку.

Вспомнила мелькнувшее смутно и на миг существо с другой стороны от порога, когда она чуть открыла дверь в своем пятничном сне. Сверкающий и черный. Извивающийся и стремительный. Торжествующее шипение.  Всю его форму разобрать было нельзя, хотя она осознала, что это нечто большое, со смутно видными змеиными кольцами на теле. И этот холодный свист триумфа, раздавшийся перед тем, как она захлопнула дверь и вырвалась из кошмара.

Однако ничто не выскользнуло из-под машины и не стало хватать ее за ногу, она спокойно села на свое место в «Форд Эксплорер» и положила тяжелый «Мини-узи» между ног на пол. В руках у нее оставался револьвер.

— Снег может оказаться слишком глубоким, — сказала она тревожно, когда Джек открыл дверцу и протянул ей свое ружье. Она зажала его между колен, прикладом к полу, дулом в потолок. — Буря была много сильнее, чем предсказывали.

Сев за руль, он захлопнул дверь:

— Это-то ничего. Мы можем растолкать какое-то количество снега бампером. Я не думаю, что он такой глубокий, с этим больших проблем не будет.

— Жаль, что мы сразу не приделали снегоочиститель.

Джек вставил ключ зажигания, провернул его, но был вознагражден только молчанием: даже стартер не заворчал. Попробовал снова. Ничего. Попробовал в третий раз. Без успеха.

Хитер была удивлена не больше, чем когда обнаружилось, что не работает телефон. Хотя Джек ничего не сказал и избегал ее взгляда, она поняла, что он тоже этого ожидал, почему и захватил ключи и от машины Эдуардо.

Пока Хитер, Тоби и Фальстаф выбирались из «Форда Эксплорера», Джек сел за руль другого автомобиля. Мотор не заводился и здесь.

Джек поднял капоты обеих машин. Но не смог найти никаких неисправностей.

Они вернулись в дом.

Хитер закрыла на замок дверь в гараж. Она сомневалась, что замки в силах помешать чем-то существу, которое теперь властвовало на ранчо Квотермесса. Судя по всему, оно могло проходить через стены, когда желало, но замок она все же закрыла.

Джек выглядел мрачно:

— Давайте приготовимся к самому худшему.

Лишь немного дневного света проникало через окна в кабинет на первом этаже. — За стеклами пелена густо падающего снега. Были включены лампы искусственного освещения.

Пересмотрев все имеющееся в шкафу оружие, Джек решил дополнительно зарядить револьвер «Кольт-45».

— Я возьму «Моссберг» и кольт, — сказал он Хитер. — У тебя будет «Мини-узи» и «Корт.38», но им ты пользуйся только во вторую очередь, после узи.

— Автомат, револьвер и все, не маловато? — спросила она.

Он поглядел на нее угрюмо:

— Если мы не сможем остановить такой огневой мощью то, что скоро попрет на нас, то дополнительное оружие нам не поможет, просто не будет времени им воспользоваться.

В одном из двух ящиков в оружейном шкафу, среди других спортивных принадлежностей он нашел три кобуры, которые пристегивались к поясу. Одна была сделана из искусственной ткани, похоже из нейлона — самоделка, конечно же, а другие две из кожи. Нейлоновая кобура на морозе остается мягкой, не затвердевает, в отличие от кожаной, — та становится твердой. А из твердой кобуры револьвер выхватить гораздо труднее. Так как ему предстояла прогулка по морозу, а Хитер останется дома, то ей он дал кожаную, а себе взял нейлоновую.

Их лыжные костюмы были обильно оснащены карманами на молниях, почти все карманы они наполнили запасными боеприпасами, хотя было слишком оптимистично ожидать, будто у них найдется время перезарядить оружие во время штурма.

В том, что штурм будет, Джек не сомневался. Он не знал, в какой именно форме, — полностью физическая атака или комбинация физических и мысленных ударов. Не мог и предугадать, придет ли существо само или пошлет заменителей, и когда это случится и откуда начнется нападение тоже не представлял, но знал точно, что все равно, рано или поздно, на них нападут. Терпение существа явно подходило к концу из-за их упрямства, из-за их сопротивления. Оно жаждало управлять ими, стать ими. Требовалось немного воображения, чтобы понять, что теперь оно к тому же захочет изучить их поближе, возможно, препарировать их и исследовать их мозг и нервную систему, чтобы узнать секрет их способности сопротивляться.

У Джека не было никаких иллюзий относительно легкой смерти: ни убивать их специально, ни, тем более, анестезировать, прежде чем подвергнуть этой исследовательской операции, пришелец не станет.

Джек положил помповое ружье на кухонный стол, вытащил из шкафа жестяную банку, снял с нее крышку, достал оттуда коробку спичек и положил ее на стол.

Хитер стояла на страже у одного окна, Тоби и Фальстаф — у другого.

Джек спустился в подвал. За неработающим электрогенератором, стояли восемь двадцатилитровых канистр с бензином. — Запас горючего, который они приобрели по совету Пола Янгблада. Он перенес две канистры наверх и поставил их на пол в кухне рядом со столом.

— Если оружие его не остановит, — сказал он, — и если оно попадет внутрь и загонит тебя в угол, тогда можно попробовать его поджечь.

— И сжечь дом? — спросила Хитер недоверчиво.

— Это просто дом. Его можно выстроить заново. Если у тебя не, будет другого выхода, тогда черт с этим домом. Это только если пули не помогут. — Он уловил дикий ужас в ее глазах. — Но они должны сработать, я уверен в этом, оружие его остановит, ведь это «узи». Но если все же так случится (один шанс на миллион), что пули ему не повредят, то огонь уж точно поможет. По крайней мере, огонь может помочь тебе выиграть время, отвлечь его, удержать на расстоянии и покинуть дом, выскочить из ловушки.

Она поглядела на мужа с сомнением:

— Джек, почему ты говоришь «тебе» а не «нам»?

Он замялся. Ей это не понравится. Ему самому это не очень нравилось. Но альтернативы не было.

— Ты останешься здесь с Тоби и собакой, пока я…

— Ни за что!

— …пока я попытаюсь дойти до ранчо Янгблада и привести помощь.

— Нет, мы не должны расставаться.

— У нас нет выбора, Хитер.

— Ему будет легче расправиться с нами поодиночке.

— Возможно, для него нет никакой разницы.

— Нет. Я думаю, разница будет.

— Это ружье многого к «узи» не прибавит.  А нам всем вместе не удастся  пробиться через такую бурю. — Он кивнул на пелену густо падающего снега за окном.

Она угрюмо уставилась на стену летящего снега, не в силах спорить с этим, — возразить было нечего.

— Я смогу пройти, — вступил в разговор Тоби, достаточно сообразительный, чтобы понять, что именно он является слабым звеном. — Я правда смогу. — Собака почувствовала тревогу мальчика, прижалась к нему, и стала тереться о его ноги. — Папа, пожалуйста, дай мне шанс!

Четыре километра это не большое расстояние для теплого весеннего денька, — легкая прогулка. Но снаружи такой холод, от которого их лыжные костюмы не могли защитить полностью. Да и ветр такой сильный, что мороз будет им казаться по крайней мере на десять градусов сильнее, чем на самом деле. Да и сбивать с ног будет ветер, залеплять глаза кружащимися тучами снега.

Джек прикинул, что у него и Хитер, возможно, хватит сил и выносливости, чтобы пройти четыре километра в таких условиях — по колено в снегу, а кое-где и выше, при таких температуре и ветре. Но он был уверен, что Тоби не пройдет и четверти пути, даже по тропе, которую они для него пробьют. Им придется по очереди нести его. Из-за этого они быстро ослабеют и наверняка погибнут

— Я не хочу оставаться здесь, — сказал Тоби. — Не хочу делать то, что оно может меня заставить.

— И я не хочу оставлять тебя здесь. — Джек сел перед ним на корточки. — Я не брошу тебя. Ты знаешь, что я никогда так не сделаю, да?

Тоби мрачно кивнул.

— И ты можешь положиться на свою маму. Она сильная и не допустит, чтобы что-то случилось с тобой.

— Я знаю, — сказал бравый солдат Тоби.

— Я вернусь быстро, только к «Желтым Соснам», и обратно — с подмогой, на коне. Ты видел это в старых фильмах. Кавалерия всегда появляется вовремя, да? С тобой все будет в порядке. С нами со всеми все будет в порядке.

Мальчик посмотрел ему в глаза. Джек встретил страх в глазах сына фальшивой ободряющей улыбкой и почувствовал себя самым лживым подонком, который когда-либо только рождался. Он не был уверен в том, что говорил, даже наполовину. И чувствовал, что действительно  бросает их. А что, если он приведет помощь, а они уже будут мертвы к тому времени? — Он убьет себя. Никакого смысла продолжать жить тогда не будет.

Правда, все может случится и не так: умрут не они, а он. В лучшем случае, у него пятьдесят процентов, что удастся невредимым пройти весь путь до «Желтых Сосен». Если буря не повалит его, это может сделать кое-что другое. Ведь он понятия не имел, насколько пристально за ними наблюдают, и узнает ли их враг о его уходе. Если оно заметит его снаружи, то далеко не отпустит.

Тогда судьба Хитер и Тоби будет зависеть только от них самих.

Но ничего другого он сделать не может. Никакой другой план смысла не имеет. Других вариантов просто нет. И время играет против них. Но прежде чем уйти, он должен приготовить дом к обороне, сделать это максимально надежно.

Удары молотка отдавались во всем доме. Тяжелые, гулкие, пугающие звуки.

Джек использовал десятисантиметровые стальные гвозди, самые большие, которые ему посчастливилось отыскать в гараже. Стоя в вестибюле винтовой лестницы на первом этаже, он вбивал гвозди под острым углом в наружную дверь и в косяк. — два над ручкой и два ниже. Рама была из крепкого дуба, и гвозди входили в дерево, только если бить по ним с отчаянной силой. Дверные петли были изнутри и с заднего крыльца их не сбить, то он решил прикрепить дверь к косяку сбоку и с этой стороны, но  лишь двумя гвоздями вместо четырех. Он вогнал еще два гвоздя и в верхнюю часть двери — для надежности.

Любой злоумышленник, выломавший эту дверь, дальше мог двигаться двумя путями. Отсюда существо могло ворваться на кухню и атаковать Хитер в лоб — или же быстро подняться в комнату Тоби. Джеку хотелось не дать врагу возможности подняться на второй этаж, потому что оттуда оно могло проскользнуть сразу в несколько комнат. И избегая лобовой атаки, вынудить Хитер, которая услышит, как он выламывал дверь, искать его, пока у него не появится шанс напасть на нее сзади. Поэтому, закончив с наружной дверью, он займется дверью винтовой лестницы, ведущей в коридор второго этажа.

После того как вбил последний гвоздь, отпер замок и попытался открыть дверь. Он не смог и пошевелить ее, как ни старался. Никто не пройдет здесь бесшумно: придется выламывать дверь, и Хитер услышит это, где бы она ни была.

Он повернул ручку. Ригель щелкнул, заходя в свое гнездо.

Надежно.

Пока Джек забивал двери, Тоби помогал Хитер сложить кастрюли, сковородки, блюдца, тарелки и стаканы перед дверью между кухней и задним крыльцом. Эта аккуратно сбалансированная башня должна была рухнуть с оглушительным грохотом, если бы дверь попытались отворить даже очень медленно. Звук предупредил бы их об опасности, где бы они ни были.

Фальстаф держался подальше от шаткой конструкции, как будто понимал, что у него будут большие неприятности, если он столкнет всю пирамиду.

— Как насчет двери в подвал? — сказал Тоби.

— Там безопасно, — уверила его Хитер, — нет никакого хода в подвал снаружи.

Фальстаф с интересом наблюдал, как они сооружали аналогичное защитное устройство перед дверью между кухней и гаражом. Тоби увенчал ее стаканом полным ложек на перевернутой металлической миске

Они натаскали посуды в фойе: миски, блюдца, кастрюли, сковороды и вилки… Когда Джек уйдет, им придется соорудить башню и у входной двери.

Хитер не могла избавиться от чувства, что сигнализация была неадекватной, жалкой, на самом деле

Они не могли забить все двери, первого этажа, потому что им, возможно, придется бежать через одну из них. В этом случае им просто нужно будет оттолкнуть пирамиду, открыть замок и уйти. Да у них и времени на то не было.

Даже если бы Джек чувствовал, что у него достаточно времени, чтобы попытаться обезопасить дом немного лучше, он бы не стал этого делать. Поскольку сделать это было просто невозможно, сколько дверей не забивай. — Множество окон делало это почти бесполезным.

Самое большее, что он мог сделать, — быстро осмотреть окна наверху, пока Хитер проверяла их на первом этаже — и убедиться, что они закрыты. Большинство окон оказались закрашенными и открыть их было не легко в любом случае. За каждым открывалась взгляду только злая игра снега и ветра. Он не заметил снаружи ничего необычного.

В спальне в шкафу Хитер Джек перебрал ее шерстяные шарфы и выбрал один, с самой крупными петлями вязки. Нашел свои солнцезащитные очки в ящике комода. Жаль, что это были не лыжные, солнцезащитных может быть недостаточно, но вообще без защиты глаз он рискует получить снежную слепоту. 

Когда он вернулся на кухню, где Хитер проверяла запоры на последнем из окон, то снова поднял трубку телефона, надеясь услышать гудки. Глупо, конечно. Линия отрезана.

— Пора идти, — сказал он.

Сколько у них оставалось времени, до того как враг придет за ними? Сколько часов? А может быть минут?!

У них могло остаться несколько часов или только несколько бесценных минут, прежде чем враг решит прийти за ними. У Джека не было ни малейшей возможности понять его мыслительные процессы или узнать, значит ли что-нибудь вообще для него время. Чужак. Эдуардо был прав. Совершенно чуждый. Загадочный. Бесконечно странный.

Хитер и Тоби проводили его до парадной двери. Он обнял Хитер быстро, но крепко и страстно. Поцеловал ее только один раз. И так же быстро попрощался с Тоби.

Он не отваживался задержаться в прихожей подольше, потому что в любую секунду мог решить не уходить совсем. Ранчо «Желтые Сосны» — это единственная надежда, которая у них есть. Не уйти — значило признать, что они обречены. Но и смириться с необходимостью покинуть жену и ребенка одних в этом доме было для него самым тяжелым из того, что он испытал за всю жизнь. Тяжелее, чем видеть, как умирали Томми Фернандес и Лютер Брайсон, тяжелее, чем сражаться с Энсоном Оливером перед той горящей станцией техобслуживания, тяжелее, чем возвращаться к нормальной жизни после повреждения позвоночника. Он признался сам себе, что ему нужно больше мужества чтобы уйти, чем остаться с ними. Не из-за тягот, которые на него обрушит метель и не потому, что нечто необъяснимое может ожидать его снаружи. А потому, что если они умрут, а он останется жив, его тоска, вина и ненависть к самому себе сделают его дальнейшее существование страшнее смерти.

Он обернул шарфом лицо, от подбородка почти до глаз. Хотя получилось два слоя, вязка была достаточно свободной, чтобы позволять дышать. Надел поверх капюшон и стянул шнурок под подбородком, чтобы закрепить шарф. Чувствовал себя рыцарем, готовящимся к смертельному турниру.

Тоби глядел на него, нервно кусая нижнюю губу. Слезы заблестели на его глазах, но он старался не заплакать, старался остаться маленьким героем.

Джек надел перчатки и взял в руки помповое ружье. Кольт сорок пятого калибра висел в кобуре на его правом бедре.

Миг настал.

Хитер выглядела разбитой параличом. Ему было невыносимо смотреть на нее. Она открыла дверь, порыв ветра швырнул снег через все крыльцо и порог в прихожую..

Джек вышел из дома и с трудом отвернулся от всего, что любил, услышал, как она сказала ему «Я люблю тебя»! — Слова исказил ветер, но смысл был именно такой.

В конце крыльца, у ступенек, он приостановился, повернулся к ней, увидел, как она сделала шаг из дома, сказал «Я люблю тебя, Хитер!», спустился с крыльца и пошел, не уверенный в том, что она услышала его, не зная, сможет ли он когда-нибудь говорить с ней, обнять ее, увидеть любовь в ее глазах или улыбку, которая для него значила больше, чем место на небесах и спасение души.

Снегу на дворе было по колено, но дальше было хуже. Джек шел, не отваживаясь оглянуться, пробиваясь через сугробы и ветер. Знал, что покинуть их было необходимо. Это  было мужественно. Это было мудро, благоразумно, в этом была их главная надежда на спасение. Но, все-таки, это было очень похоже на то, что он их бросил.

Ветер свистел за окнами, как будто обладал сознанием и теперь решил приглядеть за ними. Стучал в кухонную дверь, как будто проверял замок, выл со всех сторон в поисках слабины в их защите.

Не желая расстаться с «узи», несмотря на его вес, Хитер ходила от одного окна к другому. Время от времени она поднимала голову, и внимательно прислушивалась к этим звукам, которые казались слишком целенаправленными, чтобы быть просто голосами бури.

За столом Тоби, взяв игровую приставку «Game Boy» и надев наушники, увлекся игрой,  он не ерзал, не наклонялся, не качался из стороны в сторону, не подпрыгивал на месте, — что было совсем на него не похоже. Он играл, чтобы просто убить время.

Фальстаф лежал в самом теплом углу, подальше от окон. Время от времени он задирал свою благородную голову, принюхиваясь и прислушиваясь. Но большей частью просто валялся на боку, озирая комнату и позевывая.

Время текло медленно. Хитер, чтобы уточнить время, посмотрела на настенные часы. Походила полчаса, как ей показалось, но, снова глянув на часы, увидела, что прошло всего лишь пять минут.

Четыре километра пешком до «Желтых Сосен» заняли бы двадцать пять минут при хорошей погоде. Джеку могло потребоваться час или даже полтора в бурю, так как нужно идти по глубокому снегу, и непрестанно сопротивляться штормовому ветру. Затем ему придется потратить минут сорок, сорок пять, чтобы объяснить ситуацию и собрать спасательную команду. На обратную дорогу потребуется меньше пятнадцати минут, даже если им придется расчищать заносы на дороге. Значит он вернется не раньше, чем через два с половиной часа.

Пес зевнул. Тоби был так неподвижен, что, казалось, что он уснул.

Она отрегулировала термостат так, чтобы было не жарко сидеть в лыжных костюмах и быть готовыми покинуть дом немедленно, если понадобиться, — но все же было слишком тепло. Лицу и рукам было прохладно, но по спине и по бокам стекал пот. Она расстегнула молнию на куртке, хотя, когда куртка висела свободно, ее пола накрывала кобуру с пистолетом на бедре и мешала быстро выхватить оружие.

Когда пятнадцать минут прошло без происшествий, Хитер начала думать, что их непредсказуемый противник не собирается немедленно двинуться против них. Или существо не осознавало, что они были значительно уязвимей без Джека, или ему было все равно. Из того, что сказал о существе Тоби, оно было воплощением высокомерия — никогда ничего и ни кого не бояться и действовать всегда руководствуясь только своими планами и желаниями.

Ее уверенность начала расти — когда вдруг Тоби сказал спокойно, и явно не ей:

— Нет, я так не думаю.

Хитер отошла от окна, стала перед сыном, окликнула она его:

— Тоби!

Он пробормотал:

— Ну… может быть.

Не слыша и не замечая ее, он уставился на экран игрушки. Его пальцы не управляли кнопками. Никакая игра не шла: фигуры и яркие цвета переливались на миниатюрном мониторе, похожие на те, которые она видела уже дважды, — на мониторе компьютера и экране телевизора.

— Почему? — спросил он.

Она положила руку ему на плечо.

— Может быть, — сказал он крутящимся цветам на экране.

Всегда раньше, отвечая существу, он говорил «нет». Это «может быть» встревожило Хитер.

— Может быть, — повторил он.

Он сняла с него наушники, и он наконец взглянул на нее.

— Что ты делаешь, Тоби?

— Разговариваю, — сказал он полусонным голосом.

— Кому ты сказал «может быть»?

— Дарителю, — объяснил он.

Она вспомнила это имя из своего сна, попытку ненавистной твари представить себя источником огромного облегчения, покоя и удовольствия:

— Это не даритель. Он лжет. Он не дарит, а отнимает, продолжай говорить ему «нет».

Тоби поглядел на нее.

Ее трясло:

— Ты понимаешь меня, солнышко?

Он кивнул.

Она все еще не была уверена, что он воспринимает ее.

— Продолжай говорить «нет», ничего, кроме «нет».

— Хорошо.

Она бросила игровую приставку в мусорный бак, но затем выхватила ее оттуда, бросила на пол, ударила по нему каблуком раз, еще раз. Хитер била до тех пор, пока не осознала, что больше не контролирует себя, так серьезно ополчившись на безвредную игрушку только оттого, что не могла добраться до Дарителя. А он-то и был тем самым, кого она по-настоящему хотела растоптать.

Несколько секунд простояла, тяжело дыша, глядя на пластмассовые обломки. Она начала было наклоняться, чтобы собрать обломки, затем решила, что не время наводить порядок, и отшвырнула большие куски ногой к стене.

Фальстаф, заинтересованный всем происшедшим, вскочил. Когда Хитер вернулась к окну над раковиной, ретривер посмотрел на нее с любопытством, затем подошел к осколкам и стал обнюхивать их, как будто стараясь определить, чем они вызвали такую ярость.

За окном ничего не изменилось. Снежная круговерть обволокла все вокруг почти так же основательно, как туман с Тихого океана обволакивает улицы калифорнийского приморского городка.

Она посмотрела на Тоби:

— Ты в порядке?

— Да.

— Не впускай его!

— Я и не хочу.

— Не впускай. Будь тверд. Ты можешь.

На полке под микроволновкой вдруг включилось радио. Само по себе, как будто в нем был будильник, и это играла музыка перед сигналом пробуждения. Это был большой приемник, размерами с две коробки кукурузных хлопьев, он принимал на шести диапазонах, включая обычные АМ и FM. Однако в нем не было будильника, и его нельзя было запрограммировать включаться в заранее выбранное время. Но шкала осветилась зеленым и странная музыка полилась из динамиков.

То, что раздавалось, было ненастоящей музыкой, были слышны инструменты: — флейты, гобои, кларнеты, рожки всех видов, скрипки, барабаны. Но мелодии не было. Не было идентифицируемой целостной структуры, она абсолютно не воспринималась. Волны звука были иногда приятными, а иногда раздражающими, то громкими, то тихими — убывающими, текучими.

— Может быть, — пробормотал Тоби.

Внимание Хитер было приковано к радио. Услышав сына, она с удивлением повернулась к нему. Тот стоял у стола,  глядя через комнату на радио, раскачиваясь, как тонкий тростник на ветру. Глаза Тоби остекленели.

— Ну… да, может быть… может быть…

Стало ясно, что немелодичный ряд звуков из радиоприемника, был слышимым эквивалентом калейдоскопа цветов, который она наблюдала на экранах телевизора, компьютера и игровой приставки, — это был язык, обращавшийся прямо к подсознанию. Она и на себе чувствовала гипнотическое воздействие этого языка, хотя существо, очевидно, распространило на нее только часть своего влияния, беседуя с Тоби.

Тоби был уязвим. Дети всегда самая легкая добыча, закономерная жертва в жестоком мире.

— …Мне нравится это… хорошо… мило, — сказал мальчик сонно, а затем вздохнул.

Если он скажет «да», если откроет внутреннюю дверь, то на этот раз уже не сможет выселить существо. Будет потерян навсегда.

— Нет! — закричала Хитер.

Она схватилась за шнур приемника, и выдернула вилку из розетки так резко, что оранжевые искры полетели из розетки дождем на кафель полки.

Но и лишенное электричества, радио продолжало издавать завораживающие звуковые волны.

Она глядела на это, пораженная и непонимающая.

Тоби оставался в трансе, говоря с невидимым существом, как будто с воображаемым товарищем по играм:

— Мне можно? Хмммм? Я могу… ты хочешь… ты хочешь?

Проклятая тварь была назойливей продавцов наркотиков в городе, которые подкарауливали детей у школьных оград или на перекрестках, в салонах видеоигр, у кинотеатров, в парках, — везде, где только можно. Неутомимые, въедливые, как клещи!

Батарейки. Конечно же! Радиоприемник работал или от электросети или от аккумулятора.

— …может быть… может быть…

Она бросила «узи» на разделочный стол, схватила радио, открыла пластиковую крышку на задней панели, вырвала две аккумуляторные батареи и выбросила их в раковину. Песня сирен из радио прекратилась и Тоби не успел сказать «да» Дарителю, так что этот кон остался за Хитер. На какое-то время Тоби в безопасности.

— Тоби? Тоби, посмотри на меня.

Он повиновался. Он больше не раскачивался, его глаза были ясными и он, казалось, вернулся в реальность.

Фальстаф залаял и Хитер сначала подумала, что он взволнован всем этим шумом. Но затем увидела, что все его внимание сосредоточено на окне над раковиной. Он лаял тяжело, злобно, предупреждающе, словно надеясь напугать врага.

Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как что-то на крыльце скользнуло влево от окна, что-то темное и высокое, но все произошло слишком быстро, чтобы она смогла понять, что это было.

Ручка двери на крыльцо задребезжала. Все ясно, радио было просто отвлекающим маневром.

Хитер схватила «узи» с разделочного стола, ретривер пронесся мимо и остановился перед пирамидой из посуды у двери и яростно залаял на медную ручку, которая поворачивалась то в положение «открыто», то «закрыто»

Хитер схватила Тоби за плечо и подтолкнула его к двери в хол: 

— В холл, но но держись поближе ко мне! 

Спички были уже в кармане ее куртки. Ухватила ближайшую двадцатилитровую канистру с бензином за ручку и подтащила ее по полу к двери в холл. Она могла взять только одну, потому что не хотела выпускать из рук «узи».

Фальстаф обезумел, он рычал как бешенный, слюна летела из пасти, шерсть дыбом, хвост поджат. Казалось он собирался бросится на дверь, не дожидаясь, чтобы кто-то вошел.

Ригель щелкнул, замок открылся. У злоумышленника был ключ. Или, быть может, он ему был и не нужен. — Хитер вспомнила, как радио включилось само по себе.

Она стала на пороге между кухней и холлом первого этажа и взяла «узи» обеими руками. Блики света от лампы плясали на медной дверной ручке, пока она поворачивалась.

— Фальстаф, убирайся оттуда! Фальстаф!

Дверь начала открыться внутрь, башня из посуды зашаталась.

Пес отскочил, она снова позвала его.

Охранное сооружение пошатнулось, опрокинулось, рухнуло. Кастрюли, сковороды и блюдца заскакали, громыхая, по полу кухни. Вилки и ножи звенели, ударяясь друг о друга, как колокольчики. Стеклянные стаканы разбивались вдребезги.

Пес пятился задом  к Хитер, но продолжал яростно лаять, оскалив клыки, выпучив глаза.

Она уверенно, сняв его с предохранителя, держала «узи», ее палец лежал на спусковом крючке. Что если заклинит? Забудь об этом, не заклинит! Все должно сработать так же как несколько месяцев назад, когда она испытывала автомат в горах. Эхо автоматных выстрелов отражалось от стен узкого ущелья. Стреляные гильзы выплевывались в воздух. Кусты разлетались в клочья — пули неслись карающим потоком, легко, как вода из шланга. Автомат не заклинит, никогда за миллион лет. Но боже, что если все-таки?…

Дверь продолжала открываться. Узкая щель. Три сантиметра. Еще больше.

Что-то появилось из щели в десятке сантиметров выше ручки. В это мгновение кошмар подтвердился, нереальное сделалось реальным. Невозможное стало явью, потому что то, что проникло, было щупальцем, почти все черное, с беспорядочными красными пятнами, блестящее и мягкое, как мокрый шелк. Может быть, сантиметров пять в диаметре в самом толстом месте, которое она могла видеть. Конец щупальца был тонкий, не толще земляного червя на конце. Оно плавно и отвратительно извивалось в теплом воздухе кухни.

Этого было достаточно. Она не хотела больше на это смотреть, поэтому открыла огонь. Короткое нажатие на спусковой крючок. — Чу-чу-чу-чу! Вылетело шесть или семь пуль, пробив дыры в дубовой двери, раздробив и расколов ее края. Оглушающее эхо от выстрелов заполнило кухню, звуки, отражаясь от стен, накладывались друг на друга.

Щупальце выскользнуло из дома, как его и не было. Не слышно ни крика, ни стона. Вообще не понятно, задела ли она этого гада или нет.

Она не собиралась идти и смотреть на крыльцо: ни за что! Но и стоять на месте, и ждать следующей атаки не разумно. Не было ни малейшей догадки, как быстро способно двигаться это существо, но от двери, за которой оно находится надо быть как можно дальше.

Хитер схватила канистру с бензином одной рукой, в другой у нее был «узи», и не сводя глаз с двери, таща канистру волоком по полу, попятилась в холл, чуть не споткнувшись о пса. Уперлась спиной в сына.

— Мама? — выговорил он хриплым от страха голосом.

Дверь оставалась приоткрытой, никто пока не пытался проникнуть внутрь. Существо, должно быть, все еще на крыльце, держит дверь за ручку, потому что иначе ветер давно бы распахнул дверь полностью.

Почему оно ждет? Боится ее? Нет. Тоби говорил, что оно никогда не боится.

Другая мысль вдруг огорошила ее: если оно не понимает, что такое смерть, тогда это должно значить, что оно само не может умереть и его нельзя убить. В этом случае оружие совершенно бесполезно против него.

Оно все еще ждет, все еще колеблется. Может быть, то, что оно позволило узнать о себе Тоби, — все ложь, и оно уязвимо так же, как они, или даже более уязвимо? Хотелось бы на это надеяться. Это все, что у нее осталось.

Она была в двух шагах от середины холла, между арками входов в кабинет и гостиную, слева и справа от нее. — Это, наверно, достаточно далеко от двери, за которой зверь, чтобы успеть уничтожить его, если оно атакует, правда неизвестно с какой скоростью. Она остановилась, оставив канистру рядом с собой, и снова сжала «узи» двумя руками.

— Мам!

— Ш-ш-ш.

— Что мы будем делать? — взмолился Тоби.

— Ш-ш-ш. Дай мне подумать.

Внешность «гостя» напоминала нечто змеиное, хотя она не могла знать, относится ли это только к его отросткам или ко всему телу. Большинство змей движутся очень быстро, извиваются или прыгают на значительные расстояния со смертельной точностью.

Дверь оставалась приоткрытой и не двигалась. Снег залетал в дом, кружась и мерцая на кафельном полу.

Быстро двигался враг или нет, он был крупным. Она заметила это, когда мельком увидела его окном ускользающим в сторону. Он был больше ее.

— Ну же, — пробормотала она, не отрывая взгляда от двери, — ну же, если ты никогда не боишься, давай.

И она, и Тоби вскрикнули от неожиданности, когда в гостиной включился телевизор, включился на максимальную громкость.

Безумная, скачущая музыка из мультфильма. Визг тормозов, треск, гул, с комическим аккомпанементом флейты. Затем голос расстроенного Элмера Фадда [50] загрохотал по дому:

— ООООО, Я НЕНАВИЖУ ЭТОГО БОЛВАНА! УУУХ, КАК Я НЕНАВИЖУ ЭТОГО КРОЛИКА!

Хитер не отводила глаз от двери, до нее было примерно пятнадцать метров. — Половина длины холла и кухня.

Так громко, что от каждого слова вибрировали окна, Багз Банни сказал:

— ЭЙ, ЧТО ТАКОЕ, ДОК? — и затем звук чего-то прыгающего: БУМ, БУМ, БУМ, БУМ, БУМ.

— ПРЕКРАТИ ЭТО, ПРЕКРАТИ ЭТО, ТЫ, ЧОКНУТЫЙ КРОЛИК!

Фальстаф вбежал в гостиную, залаял на телевизор, а затем выскочил снова в холл, вглядываясь вслед за Хитер туда, где, как знал и он, все еще ждал настоящий враг.

 Слегка открытая дверь на заднее крыльцо. Снег летит через нее в дом.

В гостиной телепрограмма умолкла на середине комического, все возрастающего по силе, звучания тромбона, от которого даже теперь, в этих условиях, в голове сразу возникал живой образ Элмера Фудда, двигавшегося от одной передряги к другой. Тишина. Лишь вой сильного ветра снаружи. Одна секунда. Две. Три.

Затем телевизор снова заревел, но на этот раз не голосами Багза Банни и Элмера. — Неслись те же волны немелодичной музыки, что звучали недавно из радиоприемника на кухне.

Хитер резко крикнула Тоби:

— Сопротивляйся!

Задняя дверь. Хлопья снега летели, кружась, через щель в дом.

Ну же. Давай!

Не спуская глаз с задней двери в дальнем конце освещенной кухни, она сказала:

— Не слушай этого, солнышко, просто гони его, говори ему «нет»! Нет, нет, нет ему!

Музыка без мелодии, то раздражающая, то успокаивающая, казалась обладала реальной физической силой. Когда громкость увеличивалась, она толкала ее, когда убывала — притягивала. И Хитер обнаружила, что раскачивается, как Тоби раскачивался на кухне, когда находился под чарами радио.

Во время одного из тихих пассажей, она услышала бормотание Тоби, но слов было не разобрать .

Хитер взглянула на него. — Вид потрясенный, такой, как будто он находится где-то очень далеко отсюда, и губы его шевелятся, а вдруг он говорит «да»? 

— Черт!

Она отступила на два шага, повернулась направо к арке в гостиную и открыла огонь по телевизору. Короткая очередь, шесть или восемь выстрелов, разорвала телевизор. Вакуумная трубка рванула, тонкий белый пар или дым от разрушенной электроники заструился в воздух, мрачно-обманчивая песня сирены умолкла — «узи» заткнул ей глотку.

Сильный, холодный порыв воздуха обдал ее со стороны кухни, Хитер обернулась. Задняя дверь была распахнута настежь. Было видно заснеженное крыльцо, а за крыльцом бурлил молочно-белый день.

Даритель нырнул из метели в дом, он где-то на кухне, слева или справа от двери в холл, и она упустила шанс повалить его при входе.

Если оно за дверью между холлом и кухней, то теперь между ними осталось максимум восемь метров. Снова опасно близко.

Тоби стоял на первой ступени лестницы на второй этаж. Снова с ясными глазами, но дрожащий и бледный от ужаса. Пес рядом с ним настороженно нюхал воздух.

Внезапно другая пирамида из кастрюль и сковород рухнула за ее спиной с громким звоном металла и бьющегося стекла. Тоби вскрикнул, Фальстаф разразился свирепым лаем. Хитер обернулась, ее сердце заколотилось так сильно, что задрожали руки, и ствол автомата задергался вверх-вниз. Передняя дверь выгибалась дугой внутрь. Лес длинных, лоснящихся красно-пятнистых черных щупалец извивался в щели между дверью и косяком. — Итак,нападающих двое, один спереди, другой сзади. Заработал «узи», выпустив шесть или восемь пуль. Дверь, с громким стуком о косяк, заняла нормальное положение. В стеклянное окошко в верхней части двери было видно, что кто-то там стоит.

Не теряя время на то чтобы посмотреть, действительно ли она попала в сукина сына или попала только в дверь и стену, она снова резко повернулась к кухне, послав туда, не глядя, три или четыре пули. — Она была уверена, что оттуда на нее кто-то летит. Но ошиблась, там никого не было.

Сколько пуль осталось в двойном магазине «узи»? Двадцать? Пятнадцать? Одна тварь на кухне, другая на переднем крыльце. — Им нельзя оставаться в холле. Почему она думала, что существо только одно? Потому что во сне было одно существо? Потому что Тоби говорил только об одном Дарителе? Может быть, их и больше двух? Сотни? Куда дальше, в гостиную? В кабинет? Но не в ловушке ли они окажутся и там, и там?

 В конце концов, это место все более походило на ловушку.

В комнатах по всему первому этажу стекла лопнули одновременно.

Звон бьющегося стекла и вой ветра в каждом проломе заставили ее решиться. — Они с Тоби поднимутся вверх, на второй этаж и там будут защищаться. Она крикнула Тоби:

— Давай вверх и жди меня там!

Мальчик и пес рванулись на второй этаж.

Схватила канистру с бензином и потащила ее вверх по лестнице, со ступеньки на ступеньку, — все-таки двадцать литров.

Переднюю дверь снова начали выламывать за ее спиной, но она не стала оглядываться, некогда. Даритель засвистел. Как во сне.

На площадке между этажами Хитер остановилась, оглянулась и увидела, как по холлу идет мертвец, Эдуардо Фернандес. Она узнала его по фотографиям, которые они нашли, разбирая его вещи. Мертвый и похороненный более четырех месяцев назад, он тем не менее двигался, неуклюже волоча ноги, загребая ими блюдца и сковороды, направляясь к подножию лестницы, в сопровождении хлопьев снега, похожих на пепел от адского пламени.

Но, в этой кукле от  Эда Фернандеса осталась лишь разлагающаяся материя. — Ум старика и душа его ушли в лучшее место. Даритель реквизировал только его тело. Труп очевидно управлялся той же силой, что включала радио и телевизор издалека, открывала замки без ключа и заставила окна взорваться. Можно назвать это и телекинезом, торжеством разума над материей. Внеземного разума над земной материей.

У подножия лестницы труп остановился и посмотрел на нее снизу вверх. Лицо было лишь слегка распухшим, хотя и покрытым темными с желтизной пятнами здесь и там. Корка зловещего зеленого цвета под забитыми землей ноздрями. Одного глаза не доставало. Другой был покрыт желтой пленкой, выпирающей из-под века, которое, хотя и было зашито могильщиками, полуоткрылось, когда нитки ослабли.

Хитер услышала, как она быстро и ритмично что-то бормочет себе под нос. Через мгновение поняла, что лихорадочно читает длинную молитву, которую выучила ребенком, но не повторяла уже лет восемнадцать-двадцать. При других обстоятельствах, сделай она сознательное усилие, чтобы вспомнить слова, ей бы удалось восстановить едва ли половину. Но теперь они просто слетали с губ, так же, как тогда, когда она была маленькой девочкой, стоящей на коленях в церкви.

Однако ходячий труп был менее чем половиной причины ее страха и гораздо менее чем половиной причины острого отвращения, которое скрутило ее желудок, затруднило дыхание и вызвало рвотный рефлекс… Это было ужасно, но плоть еще не отделилась от костей. От мертвеца все еще пахло скорее бальзамирующей жидкостью, чем гнилью, резкий запах бальзамирующей жидкости поднимающийся по лестнице напомнил Хизер о давних уроках биологии в средней школе, о лягушках, выловленных из банок с формальдегидом для вскрытия.

В основном, страх и отвращение вызывал Даритель, который ехал на трупе, как на лошади. Хотя освещение в холле было достаточно ярким, чтобы хорошо разглядеть инопланетянина, Хитер не смогла точно определить его физическую форму. Большая часть пришельца, висела на спине мертвеца, уцепившись щупальцами за бедра, талию, грудь и шею. Некоторые из его щупалец были толщиной с карандаш, другие такие же, как собственное предплечье Хитер.  Даритель был большей частью черным, в некоторых местах этот чернильный блеск смягчался кроваво-красными пятнами.

Не будь Тоби, которого надо защищать, она не выдержала бы этой встречи, не смогла бы встретиться с этим лицом к лицу. Да и сейчас, при виде этого у нее закружилась голова, как от веселящего газа, и она чуть не разразилась отчаянным головокружительным смехом, безрадостным весельем, опасно близким к безумию.

Она не осмеливалась оторвать взгляд от трупа и его отвратительного наездника, из страха обнаружить его потом в одной ступеньке от себя.

За спиной мертвеца, в центре пенящейся массы щупалец, должно было быть центральное тело, похожее на мешок кальмара, со светящимися нечеловеческими глазами и искривленным клювом. Но если оно и было там, она не могла его разглядеть. 

Существо, казалось, состояло из одних щупалец, непрерывно дергающихся, скручивающихся, сворачивающихся и разворачивающихся. Несмотря на мягкую кожу, Даритель иногда ощетинивался колючими формами, которые заставляли думать об омарах, крабах, раках, но в следующее мгновение все это снова становилось прежним.

Мертвец начал взбираться по ступенькам к Хитер.

Она подняла «узи».

Даритель оседлал труп и самым отвратительным в этом было то,  как он это сделал. Картина выглядела весьма интимной. Похоронная рубашка была расстегнута, щупальца высовывались из разрезов груди, сделанных коронером во время его вскрытия, эти покрытые красными пятнами придатки исчезли внутри трупа, проникая глубоко в тело, болтаясь и между ног. Существо, казалось, наслаждалось своей связью с мертвой плотью, объятием, которое было столь же необъяснимым, сколь и непристойным, и агрессивным. Это могло служить доказательством того, что вселенная является большим сумасшедшим домом, полным миров без смысла и ярких галактик, населенных существами без цели.

Мертвец преодолел две ступени вверх. Три. Четыре. Пять. — До Хитер осталось семь.

Изо рта мертвеца высунулись несколько щупалец, похожих на черные языки, испачканные кровью.

Хитер открыла огонь, и жала на курок чересчур долго, тратя слишком много боезапаса, десять-двенадцать патронов, может быть, даже четырнадцать. Хотя было удивительно — учитывая ее душевное состояние — что она не опустошила оба магазина. Девятимиллиметровые пули прочертили бескровную диагональ на груди мертвеца, через тело и вплетенные в него щупальца.

И кукла и хозяин были сброшены вниз, на пол холла, на лестнице остались валяться два обрубка щупалец. Один около двадцати сантиметров в длину, другой около шестидесяти. Ни одна из этих ампутированных конечностей не кровоточила. Обе продолжали двигаться, извиваясь, как тело змеи извивается долго после того, как ей отсекли голову. Но очень скоро это движение перестало быть результатом остаточного возбуждения отсеченных нервов, простыми спазмами, оно стало целенаправленным. Хитер охватил ужас при этом зрелище. — Обрубки искали друг друга, как будто каждый знал о существовании другого. Один свесился со ступеньки, пока второй грациозно, как зачарованная дудочкой змея, поднялся ему навстречу, они соприкоснулись и случилось превращение, которое по существу было черной магией и выходил за рамки понимания Хитер. Два обрубка стали одним, не просто переплелись, но стали одним организмом. Как только это произошло, получившаяся новый организм  выпустил восемь маленьких щупалец и начал толчками спускаться по ступенькам к тому организму, от которого его отсекли, при этом приняв угловатую, как у краба форму, но более гибкую.

Менее полминуты прошло с тех пор, как два отдельных отростка принялись искать друг друга. И тут Хитер вспомнила, как Джек ей рассказывал о происшествии на кладбище и привел непонятные им слова, которые Даритель сказал через Тоби: «Тела есть всегда». Теперь эта фраза потеряла свою загадочность. Все стало ясно, даже слишком. Тела есть всегда и конца у них нет. Их можно разодрать на куски без вреда для их разума или памяти, они бесконечно возрождающиеся и приспосабливающиеся ко всему.

Мрачность ее внезапного озарения, понимание того, что они не смогут победить, как бы храбро ни боролись и каким бы мужеством ни обладали, на короткое лишило ее рассудка. Вместо того чтобы бежать от этого чудовища спускающегося по ступенькам, как поступил бы любой здравомыслящий человек на ее месте, она с криком ярости бросилась за ним, выставив перед собой «узи» и не понимая, зачем ей нужно оказаться к нему вплотную. Хотя и знала, что подвергает жуткому риску себя и Тоби, оставляя его одного, но не могла остановиться. Их разделяло четыре ступени, когда существо вдруг резко и гораздо быстрее, чем спускалось, направилось к ней, даже не затрудняя себя разворотом, как будто для него что зад, что перед, что бок было одним и тем же.

Три ступени между ними. Две. Она нажала на спусковой крючок, и выпустила последние пули из «узи» в тварь, разрубив ее на шесть бескровных кусков, которые разлетелись вниз по ступенькам, и тут же стали, извиваясь искать друг друга. Опять гибкие и змеиные. Нетерпеливо. Молча.

Это молчание было самым пугающим и необычным. Никаких криков боли, никаких воплей ярости. Терпеливое и молчаливое возрождение. А эта дерзкая атака обрубка, ведь он на нее бросился, выглядит насмешкой над ее надеждами на победу.

В холле тело Эдуардо Фернандеса опять стояло на ногах. — Даритель, все еще безобразно сплетенный с трупом, снова направился к лестнице.

Приступ безумия Хитер прошел. Она побежала вверх, схватила канистру с бензином, и потащила, надрываясь, из последних сил на второй этаж, где ее ждали Тоби и Фальстаф.

Пес дрожал. Скорее воя, чем лая, он выглядел так, как будто понимал то же самое, что и Хитер: эффективная защита невозможна. Это был враг, которого не могут свалить ни зубы, ни когти, ни человеческое оружие.

Тоби спросил:

— Я должен это делать? Я не хочу.

Она не поняла, что он имеет в виду, а времени спросить не было:

— Все будет в порядке, малыш, мы справимся.

С первого марша лестницы, вне зоны видимости, донесся звук поднимающихся тяжелых ног. И свист. Это было похоже на шипящий прорыв струи пара из отверстия в трубе.

Она отложила «узи» и стала откручивать крышку на носике канистры с бензином.

Огонь сработает. Она должна верить в это. «Тела есть всегда». Но тела, превращенные в пепел, не смогут снова проявить свою форму и функции, не важно, как чужды их плоть и метаболизм человеческому пониманию. Черт возьми, огонь должен сработать.

— Оно никогда не боится, — сказал Тоби голосом, который раскрывал всю глубину его страха.

— Уходи отсюда, малыш! Иди! Иди в спальню! Быстро!

Мальчик побежал, и пес за ним следом.

Иногда Джек чувствовал себя пловцом в белом море под белым небом в мире, столь же странном, как и планета, с которой явился незваный гость на ранчо Квотермесса. Хотя и ощущал землю под ногами все то время, что преодолевал километр до федеральной трасы, но ничего не было видно в этой снежной круговерти, в постоянной борьбе с бурей. Земля казалась ему такой же нереальной, как дно Тихого океана пловцу, плывущему по его поверхности, в километре над ним.

Опасность потерять верное направление была постоянно угрозой в этом белом мире. Он дважды сбивался с курса, пока шел по территории ранчо. Каждый раз обнаруживал свою ошибку только потому, что примятая трава луга под снегом пружинила ощутимо сильнее, чем твердая поверхность дорожки.

Каждый шаг давался с большим трудом и Джек все время ожидал, что нечто вот-вот появится из-за пелены снега или подымется из сугроба, в котором затаилось. Даритель собственной персоной или один из его заменителей, до того смирно лежавший на кладбище. Он постоянно оглядывался по сторонам, готовый расстрелять из ружья все что угодно, чему вздумается напасть на него.

Он был рад, что надел солнцезащитные очки. Даже с ними блеск снега был едва выносим, ведь ему постоянно приходилось всматриваться в ветреную белую муть, чтобы уберечься от нападения и разглядеть что-нибудь знакомое вокруг, что помогло бы ему придерживаться верного пути.

Он старался не думать о Хитер и Тоби. Однажды ему это не удалось и он едва не повернул назад, решив забыть о «Желтых Соснах» навсегда. Ради них и себя самого он гнал от себя эти мысли, сосредоточиваясь только на ходьбе, постепенно превращаясь в робота.

Зловещий ветер выл без перерыва, забивал снегом лицо и приходилось идти постоянно нагнув голову. Ветер дважды сбивал его с ног, один раз при этом Джек уронил «Мосберг» в сугроб, и ему с трудом удалось найти оружие. Он стал воспринимать ветер как достойного противника, которого нужно победить любой ценой, противника не слабее, а сильнее любого из тех, с кем ему приходилось вступать в единоборство в своей жизни. Когда Джек достиг федеральной трасы и остановился перевести дух между каменными столбами под деревянной аркой обозначающей въезд на ранчо Квотермесса, он проклинал ветер последними словами, как будто тот мог его слышать.

Стал тереть рукой в перчатке солнцезащитные очки, чтобы соскрести снег, налипший на линзы. Глаза жгло так же, как бывало, когда окулист капал в них, чтобы расширить зрачки перед обследованием. Без очков он, возможно, уже давно бы ослеп.

Его мутило от привкуса во рту и вони мокрой шерсти, ведь приходилось дышать через шарф, а при каждом выдохе, ткань впитывала влагу выдыхаемого воздуха и обмерзала. Джек принялся тереть свое кашне, отламывая тонкие, хрупкие льдинки и удаляя налипший снег. Он очистил весь шарф и дышать стало гораздо легче.

Хотя ему было сложно поверить в то, что Даритель не знает о его уходе из дома, но границы ранчо он достиг, не подвергшись нападению. Значительная часть пути была еще впереди, но самая опасная зона осталась за спиной. Может быть, кукольник не так всеведущ, каким казался.

Вытянутая зловещая тень была видна на стене: труп с его страшным всадником медленно, но упорно преодолевали первый пролет лестницы. Поднимаясь, существо, без сомнения, поглотило фрагменты своей плоти, вырванные из него пулями, но для этого даже не потрудилось остановиться. Хотя подъем был медленным, для Хитер он был слишком, слишком быстрым. Ей казалось, что существо просто несется по ступеням к ней.

Несмотря на трясущиеся руки, она наконец открутила упрямую крышку на носике канистры с бензином. Взяв канистру одной рукой за ручку, другой за дно, подняла ее и залила бензином всю верхнюю площадку и почти весь верхний пролет лестницы с лежавшим на ней ковром.

Вслед за своей тенью на лестничной площадке возник Даритель — эта, сводящая с ума фигура, из трупа и скользких извивающихся щупалец.

Хитер поспешно закрутила крышку почти пустой канистры и отодвинула ее недалеко от себя в коридор. Даритель уже прошел площадку и повернулся, собираясь преодолевать  второй пролет.

Хитер рылась в кармане куртки, куда, как ей казалось, она положила спички, но находила только запасные патроны для «узи» и кольта. Она нащупала другой карман, запустила туда руку — опять патроны, но спичек все нет.

На площадке мертвец поднял голову и уставился на нее, что означало — Даритель тоже смотрит, но глазами, которые она не могла увидеть.

Мог ли он почувствовать запах бензина? Понимало ли оно, что бензин легко воспламеняется? Он ведь разумен. Даже слишком, увы. Может ли он оценить это как нечто, грозящее ему разрушением?

Третий карман. Еще пули. — Она ходячий склад боеприпасов, черт возьми.

В воздухе пахло бензином. Хизер с трудом перевела дыхание, она хрипела. Дающий, казалось, не возражал против изменений в атмосфере, а труп вовсе не дышал.

Слишком много карманов. Боже! Четыре снаружи, три внутренних, карманы, карманы, по два на каждом бедре и все на молниях. Хитер бросила взгляд вниз. — Из черепа трупа высунулся кончик щупальца, все остальные отростки задергались оживленней, существо полезло вверх.

Спички! Маленькая картонная коробочка деревянных спичек. Она нашлась!

Преодолев первые две ступеньки, Даритель тихо зашипел.

Хитер открыла коробок, чуть не рассыпав спички.

Существо поднялось еще на одну ступеньку.

Когда мама сказала ему идти в спальню, Тоби не понял, что она имела в виду, — свою спальню или его. Он хотел убраться как можно дальше от того, что со скрипом поднималось по парадной лестнице. Поэтому направился в свою спальню в конце коридора, хотя и остановился пару раз и оглянулся на Хитер, даже чуть было не вернулся к ней. Он не хотел оставлять ее там одну. Ведь она была его мама. Он не видел всего Дарителя, только виток щупалец, пролезший в щель парадной двери, но знал, что тот гораздо больше, чем то, с чем она может справиться.

Оно  было так ужасно, что он забыл о том, что должен сделать. Он и думать о каком-либо действии не осмеливался, для этого был слишком испуган. Это в порядке вещей, потому что даже герои иногда боятся. Потому что только сумасшедшие никогда не боятся. И прямо сейчас он был уверен, что не обезумел ни на каплю, потому что был напуган очень сильно. Так сильно, что ему захотелось в туалет. Эта штука была похожа на Терминатора и Хищника, и на пришельца из фильма «Чужой». На акулу из «Челюстей», на динозавра из «Парка Юрского Периода» и на многих других монстров одновременно. Может быть, он тоже герой, как сказал его папа, даже если не чувствует себя таким. Но если он и был им, то все равно не мог совершить то, что, как понимал, был должен совершить.

Он дошел да конца коридора, там стоял, дрожа и скуля, Фальстаф.

— Ну давай, приятель, — сказал Тоби.

Он прошел мимо собаки в спальную комнату, где горел свет, потому что они с мамой зажгли все лампы в доме, прежде чем папа ушел, хотя за окном еще был день.

— Выходи из коридора, Фальстаф. Мама хочет, чтобы нас в коридоре не было. Давай!

Когда он повернулся к собаке, зовя ее за собой, то заметил, что дверь на винтовую лестницу распахнута, а должна была быть заперта, они же сделали крепость. Папа забил нижнюю дверь, но и эта тоже должна быть закрыта на замок. Тоби подбежал к ней, и захлопнул ее. Задвинул засов и почувствовал себя чуть уверенней.

Фальстаф стоял у двери в спальню и не заходил. Он прекратил выть. Он рычал.

Джек был у выезда с ранчо. Он решил слегка отдохнуть после первой и самой напряженной части пути.

Вместо мягких хлопьев, снег падал жгучими кристаллами, как крупная соль. Гонимые ветром, они больно жалили, попадая в незащищенный лоб.

Дорожная бригада уже успела побывать здесь, по крайней мере один раз, потому что полуметровая стена отброшенного снега высилась у самой арки, перегораживая въезд. Он перебрался через нее на двухполосную трасу.

Пламя вспыхнуло на головке спички. На секунду Хитер замерла, ожидая, что взорвутся пары бензина, но их концентрация оказалась недостаточной для возгорания.

Даритель верхом на трупе поднялся еще на одну ступеньку, очевидно, не подозревая об опасности. Или убежденный, что ее вообще нет.

Хитер отступила назад и бросила спичку. Продолжала отступать, пока не уперлась спиной в стену коридора, наблюдая, как пламя бьется в арке перед лестницей. Тут ее охватил приступ почти безумного смеха, который грозил закончиться рыданием. Она кричала :

— Сжигаю свой собственный дом! Добро пожаловать в Монтану, прекрасные виды, ходячие мертвецы и твари из других миров! А вот и я с огнем! Гореть тебе тварь в аду, сжигаю свой собственный дом, и не мне придется делать это в Лос-Анджелесе, другие устроят это там для тебя…

УУУШ!

Пропитанный бензином ковер взорвался пламенем поднявшимся до потолка. Огонь не распространялся по лестнице: просто вдруг стал повсюду. Одновременно — на стенах, перилах и всех ступенях .

Жгучая волна жара ударила Хитер, заставив ее прищуриться. Ей следовало отодвинуться подальше от пламени, потому что воздух был достаточно горячим, чтобы покрыть ее кожу волдырями, но она должна была видеть, что случится с Дарителем.

Лестница стала адом. Ни одно человеческое существо не смогло бы выжить там дольше нескольких секунд. В этом пламени мертвец и живая тварь были единой темной массой, поднимающейся еще на ступеньку. И еще на одну. Ни крики, ни стоны боли не сопровождали этот подъем. Только рев и треск яростного огня, который теперь вырвался с лестницы и забрался в коридор второго этажа .

Тоби запер дверь винтовой лестницы, повернулся. Фальстаф продолжал рычать и тут в коридоре за собакой вспыхнул оранжево-красный свет. Рычание перешло в визг. Вспышку сменили мерцающие фигуры света,затанцевавшие по стенам — отблески пламени.

Тоби понял, что его мама подожгла пришельца. Она была смелая, она была умная! Как будто горячий поток надежды пронизал его. Подойдя к двери спальни Тоби заметил, что занавески ниши, за которой находилась его кровать задернуты. Но он задергивал их только на ночь или когда играл. Этим утром он их открыл, и с тех пор у него не было времени для игр. Двинулся к кровати. Один шаг, другой. Воздух пах чем-то мерзким.Чем ближе он подходил к нише, тем хуже становился запах. Это было похоже на вонь на винтовой лестнице в первый день, когда они осматривали дом. Но на этот раз намного отвратительней.

Тоби остановился в нескольких шагах от кровати. Напомнил себе, что он герой. Для героев нормально бояться, но даже когда они боятся, им нужно что-то делать.

У открытой двери, Фальстаф сходил с ума от лая.

Асфальт проглядывал в нескольких местах, обнаженный ветром, но большая часть дороги была покрыта слоем свежевыпавшего снега толщиной сантиметров пять. По обочинам высились  снежные стены, созданные отвалом снегоочистителя.

Судя по этому, Джек решил, что бригада была в этом месте часа два назад, а возможно и полтора. Они запаздывали со следующим рейсом, — вон сколько насыпало.

Он повернул на восток и поспешил к поместью Янгблада, надеясь встретить бригаду, прежде, чем та уйдет дальше. У них обязательно должен быть микроволновый передатчик — связь с их диспетчером. Он позвонит шерифу и  постарается убедить в том, что его история не просто бред сумасшедшего. А рабочих заставит отвезти его к Хитер и Тобии и забрать их оттуда. И неважно, сможет ли он убедить их или нет ведь у него есть «Мосберг», в крайнем случае, он просто принудит их  сделать километр дороги до гаража ранчо Квотермесса чистым, как совесть монашки. Представляю себе как они на это отреагируют: «Это все, что ты от нас хочешь, — расчистить? Пожалуйста!». Работать будут конечно от начала до конца с саркастическими ухмылками на лицах, но какое ему до этого дело? 

Каким бы это не было невероятным, но существо на лестнице выглядело еще более гротескным и жутким в дыму и пламени, чем когда она могла видеть его ясно. Пришелец поднялся еще на одну ступеньку. Медленно-медленно. Еще на одну. Он поднимался из пламени с высокомерием его Величества Сатаны, совершающего ежедневный выход из ада.

Тварь горела, по крайней мере, та его часть, которая была телом Эдуардо Фернандеса, но омерзительный демон взобрался еще на одну ступеньку выше. Теперь он был почти на самой верхней площадке.

Хитер не могла больше терпеть. Жар был невыносим. Вероятно, очень скоро лицо запузырится от ожогов.  Огонь пожирал потолок коридора, лизал штукатурку над головой, и ее положение было опасным. Кроме того, Даритель не собирался падать вниз в самое пекло, как она надеялась. Он достигнет второго этажа и откроет ей свои объятья, протянет пучок горящих щупалец, пытаясь обвиться вокруг нее — стать ею.

Сердце заколотилось еще неистовей. Хитер поспешно отступила на несколько шагов по коридору, прихватив канистру с бензином. Одной рукой. — Должно быть, там вообще ничего не осталось. Оглянулась:

Чудовище появилось уже в коридоре. И труп и Даритель были в огне.  Не просто  тлеющий клубок обугленных организмов, но ослепительный столб бурного пламени, как будто их вплетенные тела были сделаны из сухого дерева. Некоторые из более длинных щупалец извивались и хлестали, как кнуты, разбрасывая струи и сгустки огня, которые разбрызгивались по стенам и полу, воспламеняя ковер и обои.

Когда Тоби сделал еще шаг к закрытой занавесками нише, Фальстаф бросился с порога в комнату. Пес пересек ему дорогу и гневно залаял, предупреждая о необходимости отступить.

Что-то шевелилось на кровати за занавесками, терлось о них, и каждая из следующих нескольких секунд была для Тоби часом, как будто время замедлило свое движение. Спальный альков был похож на сцену кукольного театра чуть-чуть осталось до начала представления. Но вовсе не куклы готовились выйти. Было ясно, что начинающейся спектакль не будет веселым, никакого смеха во время этого странного представления не услышишь. Тоби захотелось закрыть глаза и убедить себя, что ничего этого в действительности нет. Может быть, если бы ты не верил в эту штуку, то ее бы и не существовало. Может, ОНО только и живет там потому что веришь в него. Может, если закрыть глаза и хорошенько представить себе кровать пустой, и представить себе воздух, благоухающий свежеиспеченным печеньем, тогда ЭТОГО больше там не окажется, и ничто не будет вонять.

Это не был идеальный план, может быть, это был даже глупый план, но, по крайней мере, это было что-то, что можно было сделать.  Он должен что-то сделать или сойдет с ума, потому что не может сделать больше ни единого шага к кровати, и не потому, что ретривер блокировал путь, а из-за страха. Просто оцепенел. Папа ничего не говорил о том, что герои цепенеют на месте. Или о том, что их рвет. Героев когда-нибудь тошнит? Он что чувствовал, что его сейчас вытошнит. Он не мог убежать, потому что убежать — значит повернуться спиной к этой кровати. Он не сделает этого, не сможет.

А это означает, что закрыть глаза и представить, что этого всего не существует, — это все-таки план, лучший и единственный. Если бы не одно препятствие, — он не сможет закрыть глаза, из-за страха.

Фальстаф оставался между Тоби и альковом, но повернулся мордой к тому, что бы там ни скрывалось. Тоже застыл, не лая, не рыча и не скуля. — Оскалил зубы, дрожа от страха, но готовый сражаться.

Из-за занавески алькова высунулась рука. Это была почти что голая кость в разорванной перчатке из сморщенной кожи, покрытой пятнами плесени.  Конечно, такое не может существовать, если вы не верите в это, потому что это более чем невозможно. Пара ногтей все еще сохранилась на гниющей руке, но они почернели и напоминали панцири жирных жуков. Если он не может закрыть глаза, не может бежать, то, по крайней мере, должен был позвать свою мать, как бы унизительно это ни было для ребенка, которому было почти девять. Но ведь в конце концов, у нее автомат, а не у него. Появилось запястье, потом вся рука с клочками мяса. Рваный, в огромных прорехах, рукав голубого платья или блузки.

— Мама!!! — Он выкрикнул это слово, но услышал его только в своей голове, потому что никакого звука с его губ не сорвалось. На мертвой руке был черный браслет с красными пятнышками. Блестящий. Очень новый. Затем он задвигался и оказался не браслетом, а жирным червяком, нет, щупальцем, обернутым вокруг запястья и исчезающим под гниющим мясом, под грязным голубым рукавом. — Мама, помоги!

Главная спальня. Тоби нет. Под кроватью? В шкафу, в ванной? Нет, нет времени искать. Мальчик может спрятаться, но не собака. Должно быть, убежал в свою спальню.

Обратно в коридор. Волны жара. Дико скачущие огни и тени. Треск, грохот, вой, свист огня. Шипение. — Надвигается Даритель. Яростное мелькание горящих щупалец. Кашляя от едкого дыма, Хитер направляется в спальню Тоби, держа канистру в левой руке. Правая рука свободна. Она не должна быть свободна!

Черт!

Остановилась около комнаты Тоби и повернулась, посмотрела в огонь и дым. Она забыла «узи» на полу недалеко от начала лестницы. Двойной магазин был пуст, но карманы куртки оттопыривались от запасных патронов. Идиотка.

Не то чтобы от автомата было много пользы против этой твари. Пули не причиняли ей ощутимого ущерба, только задерживали. Но, по крайней мере, «узи» это что-то, гораздо более мощнее, чем жалкий «Корт.38» в набедренной кобуре.

Она не сможет вернуться за автоматом. Дышать трудно, и становится все труднее. — Огонь высасывает весь кислород. А к тому же,  горящая нечисть уже стоит между ней и «узи».

Клубящийся дым внезапно вырвался из пламени, от стены до стены, от пола до потолка, в нем исчез Даритель. А через несколько секунд и она перестала что-нибудь видеть в этом дыму.

Задержав дыхание, ощупью по стенке она нашла дверь комнаты Тоби  и перешагнула порог, захлопнув за собой дверь, спасаясь от сильного дыма, как раз в тот момент, когда он закричал.

С «моссбергом» двенадцатого калибра наперевес, Джек двигался на восток рысцой, как пехотинец под обстрелом. Он не ожидал, что шоссе окажется таким чистым, поэтому теперь надеялся добраться быстрее, чем планировал. Шел постоянно шевеля пальцами в ботинках, поддерживая в них кровообращение. Несмотря на две пары толстых носков и утепленные ботинки, ноги мерзли и все сильнее с каждой минутой. Рубцовая ткань и недавно сросшиеся кости  левой ноги ныли от напряжения, однако передвигаться эта боль не мешала. По правде говоря, он оказался в лучшей форме, чем ожидал.

Хотя видимость по-прежнему не превышала двадцати метров, а иногда и вообще нельзя было ничего рассмотреть на расстоянии вытянутой руки, он больше не рисковал заблудиться. Стены отброшенного снега весьма четко указывали, где проходит дорога. Столбы  линий электропередач и телефонных линий служили другим безошибочным ориентиром.

Он считал, что уже покрыл почти половину дистанции до «Желтых Сосен», но ноги понемногу слабели и темп его передвижения замедлился. Выругав себя за слабость, он усилием воли увеличил скорость.

Из-за секущего ветра и колющего лицо снега Джек передвигался, ссутулив плечи и опустив голову, глядя на дорогу прямо под ногами. Поэтому он не сразу заметил золотистый свет, сначала это был только намек на желтизну, а затем вдруг он осознал, что бежит через круговерть золотой пыли, а не простую метель.

Когда он поднял голову, то увидел впереди золотистое свечение, интенсивно желтое в центре. Оно таинственно пульсировало, источник терялся в снежной завесе. И он вспомнил свечение леса, которое Эдуардо описал в блокноте. Оно пульсировало точно так же — жуткое свечение, которое объявляло об открытии двери и прибытии пришельца.

Он резко остановился, чуть не упав, пульсация света внезапно усилилась, и он подумал: может быть спрятаться в снегу на обочине дороги? Но не было басовых колебаний звука, которые слышал и ощущал Эдуардо, только резкий вой ветра. Однако загадочный свет был повсюду, ослепляя. Джек стоял по щиколотку в золотой пыли, расплавленное золото текло по воздуху, сталь «моссберга» блистала, как будто собиралась превратиться в золотой слиток. Теперь он видел не один источник света, а несколько огней, пульсирующих несинхронно, — непрерывные желтые вспышки, накладывающиеся одна на другую. И слышал звук, перекрывающий шум ветра. Гул, быстро перерастал в рев могучего мотора. Из белой пелены падающего снега, появилась огромная машина. Он обнаружил, что стоит прямо перед дорожным грейдером, переоборудованным в снегоочиститель: стальной корпус,  маленькая кабина высоко вверху, толкающее снег изогнутое стальное лезвие выше его роста.

Войдя в более чистый воздух комнаты сына, смаргивая слезы, вызванные едким дымом, Хитер увидела две расплывчатые фигуры, одну маленькую, а другую… — нет этого не может быть! Так вот почему мальчик кричал.

Нависшая над Тоби фигура принадлежала жуткому, полуразложившемуся мертвецу, обернутому в куски истлевшего голубого савана, со вторым Дарителем на спине, который живо шевелил черными щупальцами.

Фальстаф прыгнул на ночной кошмар, но извивающиеся щупальца у этого Дарителя были быстрее, чем у прежнего. Они ухватили пса в полете и отбросили его прочь так же просто и действенно, как коровий хвост  расправляется с докучливой мухой. Взвыв от ужаса, Фальстаф пролетел через комнату, врезался в стену рядом с окном и свалился на пол, скуля от боли.

«Корт.38» был в руке Хитер, хотя она не помнила, как выдернула его из кобуры.

Прежде, чем она успела нажать на курок, новый Даритель — или новое тело того же самого (зависит от того, был ли пришелец одним существом со множеством тел или самих пришельцев было много) — схватил Тоби тремя маслянистыми черными щупальцами, оторвал его от пола и понес к злобному оскалу давно умершей женщины, как будто хотел, чтобы они поцеловались.

С диким криком, ярости и ужаса, Хитер бросилась на тварь, поняв, что не может стрелять даже с близкого расстояния, потому что пули могли задеть Тоби. Она ощутила, как одно из щупалец (прикосновение было леденящим даже сквозь ее лыжный костюм) обвилось вокруг ее талии. Зловоние трупа. Боже! Внутренности уже давно сгнили, и щупальца пришельца извивались в полостях тела. Хитер оказалась лицом к лицу с трупом. Множество тонких щупалец высовывались из рта, из ноздрей, из глазниц. Холод растекался повсюду от талии. Она ткнула стволом кольта под подбородок, заросший кладбищенским мхом. Она стреляла в голову, как будто это имеет значение, как будто мозги все еще содержались в черепе мертвеца. Крик Тоби, шипение Дарителя. Пистолет гремит, гремит, гремит, старые кости рассыпаются, ухмыляющийся череп отваливается от позвоночника и обвисает на сторону. Оружие снова грохочет (она потеряла счет патронам), затем щелкает — сводящий с ума щелчок бойка, патроны закончились. 

Когда существо неожиданно отпустило ее, Хитер упала на задницу, потому что перед этим отталкивалась от трупа, пытаясь вырваться. Она выронила оружие и пистолет поскакал по ковру.

Даритель рухнул перед ней, не потому что умер, а потому что его кукла, поврежденная пулями, развалилась  и теперь не могла оказать достаточной поддержки мягкому, тяжелому хозяину.

Тоби тоже был свободен. Лицо его было белым-бело, глаза широко раскрыты. Он прокусил губу, по подбородку текла кровь. Но в остальном, казалось, был в порядке.

Дым начал проникать в комнату — немного, но она знала, как внезапно он может стать слепяще-густым. 

— Иди! — сказала она, подталкивая Тоби к двери винтовой лестницы. — Иди, иди, иди!

Они  поползли по полу на четвереньках, низведенные ужасом до подобного младенческого способа передвижения, который, впрочем, в данной ситуации был безопасней всего. Добрались до двери.

За ними разыгрывалась сцена из кошмарного сна сумасшедшего. Даритель распластался на полу, больше всего напоминая огромного осьминога, хотя гораздо более странный и зловещий, чем любая тварь, что проживает в океанах Земли. — Клубок извивающихся щупалец. Вместо того, чтобы попытаться дотянуться до них, он старался отремонтировать рассыпавшийся труп и затем вновь оседлать его.

Она ухватилась за круглую ручку двери, и дернула.

Дверь на лестницу не открывалась. — Заперта.

На полке у кровати включились на полную громкость сами собой радио-часы, и секунд пять «рэп» терзал уши. Затем началась эта другая музыка. Без мелодии, непонятная, гипнотическая.

— Нет! — кричала она Тоби, борясь с ручкой замка, пытаясь ее повернуть. Тот не желал отпираться, сводя ее с ума своим упрямством, ведь с этой стороны ключа не надо, ведь никогда раньше он не заедал, черт возьми!  — Нет! Говори ему «нет»! 

Дверь в коридор открылась и из горящего коридора вместе с облаком дыма  в комнату, пошатываясь,  вошел труп Эдуардо, весь обгоревший, обглоданная пламенем, обвитый щупальцами. 

Ручка медленно поворачивалась, как будто весь механизм заржавел. Медленно. Медленно. Затем: клак! — Открыто! Но дверь распахнуть она не успела, ручка против ее воли, пальцам не хватило сил ее удержать, провернулась в ладони и ригель сова вошел в гнездо косяка. —Закрыто!

Тоби что-то бормотал. Разговаривал. Но не с ней.

— Нет! — закричала она. — Нет, нет! Говори ему «нет»!

Рыча от напряжения, Хитер пыталась повернуть ручку, но все было бесполезно, ей противодействовала та же сила, что могла включить радио. Или оживить труп. — Даритель!

 Она сдалась. Закрыв собой Тоби, прижав его спиной к двери, она повернулась к двум тварям. Безоружная.

Массивная стальная рама, на ней могучий дизельный двигатель и кабина оператора, защищенные от непогоды, колеса диаметром полтора метра, резина колес выглядела жестче гусеницы танка. Конструкция простая без излишеств. — Дорожный грейдер, выкрашенный в желтый цвет, напоминал большое экзотическое насекомое.

Грейдер сбавил скорость, вероятно водитель увидел, что посреди дороги стоит человек, но Джеку пришло в голову, что парень может скорость и прибавить, если увидит ружье. Он приготовился бежать рядом и запрыгивать в машину на ходу, но она остановилась.  Джек побежал туда, где он различил дверь кабины. До нижней кромки двери было примерно три метра.

Парень там, наверху, вряд ли откроет дверь и спустится поболтать. Он, вероятно, просто откроет окно, не желая сокращать дистанцию между ними.Тогда придется кричать вверх сквозь завывания ветра, и если водитель услышит что-то, что ему не понравится, он нажмет на акселератор и беги тогда за ним. В случае, если водитель не прислушается к доводам разума или будет тратить слишком много времени на расспросы, Джек был готов подняться к двери и сделать все, что ему нужно, чтобы получить контроль над грейдером, все за исключением убийства.

К его удивлению, водитель открыл дверь нараспашку, высунулся наружу и поглядел вниз. Это был полнощекий парень с густой бородищей и длинными волосами, выбившимися из-под шапки. Он прокричал, перекрикивая и мотор и бурю:

— У тебя неприятности?

— Моей семье нужна помощь!

— Какая?

Ну, не рассказывать же ему в нескольких словах о встрече с внеземным, и  Джек крикнул:

— Они могут умереть, скорее, ради Бога!

— Умереть? Где?

— Ранчо Квотермесса!

— А, так это ты недавно приехал?

— Да!

— Забирайся сюда!

Парень даже не спросил его зачем у него ружье, как будто все в Монтане разгуливают с двенадцатым калибром помпового действия и пистолетной ручкой. Черт возьми, может так оно и есть. Джек,  держа ружье одной рукой, стал взбираться по ступенькам, они были покрыты коркой льда и он пару раз поскользнулся, но не упал, удержался, добрался до кабины. Как только Джек оказался рядом, водитель, желая помочь, протянул руку к ружью. Ружье Джек отдал, хотя на секунду у него мелькнула мысль, что, расставшись с «Моссбергом», запросто может получить ботинком в грудь и полететь на обочину.

Но водитель оказался добрым самаритянином до конца. Он убрал ружье и сказал:

— Это не лимузин, только одно место, придется потесниться. Пролезай мне за спину.

Ниша между водительским сиденьем и задней стеной кабины была около шестидесяти сантиметров в глубину и полтора метра в ширину. На полу стояли два прямоугольных ящика с инструментами и расстояние между ними и потолком было весьма. весьма небольшим. Водитель нагнулся вперед, Джек извиваясь, заполз в это пространство, подтянул ноги и скорчился там, лежа на боку.

Шофер захлопнул дверь, от этого рокот двигателя свист ветра стали слышны не намного меньше и разговаривать приходилось повышая голос.

Согнутые колени Джека упирались прямо в спину водителя, а если подать голову немного вперед то можно говорить прямо в ухо своему спасителю.

— Ну, как устроился? — спросил тот.

— Да.

Водитель завел мотор:

— Нам в Ранчо Квотермесса до особняка владельца?

— Точно.

Грейдер дернулся и мягко покатил вперед. Отвал, изогнутое стальное лезвие, издавал скребущий звук, скользя по асфальту, вибрация через раму грейдера глубоко проникала в кости Джека.

Безоружная. Спиной к двери на винтовую лестницу.

Огонь виден сквозь дым в дверном проеме коридора.

Снег за окном. Холодный снег. Выход. Спасение. Разбить стекло — открыть окно им не успеть. Вывалиться прямо через него на крышу крыльца и скатиться во двор, на лужайку. Опасно, но может сработать. Но, даже если падение будет удачным, далеко по такой погоде им не уйти. Вулканическое извержение звука из радио оглушало. Хитер не могла думать.

Ретривер дрожал сбоку от нее, рыча и щелкая зубами на демонические фигуры, которые угрожали им. Хотя и знал не хуже, чем она, что уж ему-то защитить их не удастся.

Труп Эдуардо превратился в обугленные кости и горящий на них жир. Вся одежда и волосы сгорели. Даритель мог удерживать все кости скелета вместе, казалось, с большим трудом, но тем не менее это жуткое создание ковыляло к ней, хотя многие щупальца обгорели. Очевидно, пока хоть малая часть тела чужака жива, все его тело способно действовать через этот последний дрожащий комок плоти.

Безумие. Хаос.

Даритель был хаос, само воплощение бессмысленности, безнадежности, зла и безумия. Хаос во плоти, сводящий с ума, само существование которого непостижимо. Потому что в нем вообще не было ничего такого, что можно постичь. Вот что она теперь поняла. У него не было никакой цели, только существование. Он жил лишь чтобы жить. Никаких надежд на будущее. Никакого смысла кроме ненависти. Движимый жаждой становиться кем-то и разрушать, оставляя хаос за собой.

Порыв воздуха занес в комнату облако дыма.

Пес захрипел и Хитер услышала, как Тоби кашляет за ее спиной.

— Натяни куртку на нос, дыши через куртку!

Но какое значение имеет то, умрут ли они от огня или каким-то другим способом, менее чистым? Может быть, огонь как раз предпочтительней.

Даритель, растекшийся по полу спальни среди останков мертвой женщины, внезапно выбросил извилистое щупальце и схватил Хитер за лодыжку. Хитер закричала. Наездник на трупе Эдуардо, пошатываясь и шипя, подошел ближе.

У нее за спиной Тоби вдруг крикнул:

— Да! Я согласен, да!

Было уже слишком поздно, но она все-таки крикнула ему, чтобы он это исправил:

— Нет!!!

Водителя грейдера звали Харлан Моффит, и он жил в Иглз Русте с женой Синди и дочерьми, Люси и Нэнси — все трое с одним «и» на конце. Синди работала в Животноводческом кооперативе. Они всю жизнь прожили в Монтане и не хотели жить нигде больше. Однако они здорово повеселились, когда поехали в Лос-Анджелес пару лет назад и увидели Диснейленд, киностудию «Universal Pictures», и как одного старого опустившегося бездомного мужика, грабили двое подростков на перекрестке, когда их машина остановилась перед светофором. Да, поехать посмотреть неплохо, но жить там — ни за что. Все это водитель рассказывал, пока они ехали до поворота на ранчо Квотермесса, как будто чувствовал необходимость объяснить Джеку, что тот среди друзей и добрых соседей в эту злую пору, независимо от того, что за беда приключилась.

Повернув на территорию ранчо грейдер развил такую скорость, какую Джек не ожидал от грейдера, ведь снега навалило за последние шестнадцать часов очень прилично.

Но Харлан объяснил, что, чтобы увеличить скорость, он поднял отвал над землей:.

— Нам ведь не нужно вычерпывать тут все до асфальта, сантиметров десять, пятнадцать можно оставить — главное, чтобы твоя машина прошла, да на обратном пути можно и почище постараться. 

— Откуда ты знаешь, где здесь дорога? — забеспокоился Джек, потому что падающая стена снега закрывала всю видимость.

— Да я был здесь раньше. Что-то вроде инстинкта.

— Инстинкта?

— Инстинкт чистильщика!

— А машина не завязнет?

— С такими колесами? С таким мотором? — Харлан гордился своей машиной. И на самом деле она мчалась вперед, разбрасывая нетронутый снег, как будто перед ней был только воздух. — Не увязнет, ведь я за рулем. Могу провести этого малыша через ад, если понадобится, разбросать по дороге всю серу и показать нос самому дьяволу. Так что случилось с твоей семьей?

— Попали в ловушку.

— В снежную, ты имеешь в виду?

— Да.

— Чего-то я не вижу здесь ничего похожего на следы лавины.

— Лавины и не было, — признался Джек.

Они добрались до холма, сейчас будет поворот, а там и дом.

— Так что же за снежная ловушка? — Харлан, явно был встревожен. Он не отрывался от своей работы, но нахмурился, как будто хотел посмотреть Джеку в глаза.

Показался дом, за пеленой падающего снега плохо видный. Их новый дом. Новая жизнь. Новое будущее. — Дом был в огне.

Еще раньше, у компьютера, когда Тоби был мысленно связан с Дарителем, но не совсем в его власти, он, будучи любопытным, изучал инопланетянина, — продолжая говорить «нет», прощупывал его разум, позволяя мыслям твари проникать в него, и мало-помалу он узнал об инопланетянин довольно много. И одно из его открытий было то, что пришелец никогда не встречал ни одного разумного вида, который мог проникнуть внутрь его мозга точно так же, как он сам проникал в мозги других существ. Поэтому он даже и не осознал, что Тоби там оказался, не почувствовал этого, продолжая мнить, что у них односторонняя связь. Сложно объяснить как это у него получилось, но он смог это сделать. — Просто проскользнуть в мозг пришельца, поглядеть на все эти ужасы! Конечно, это не лучшее место: темное и страшное. Он не считал это каким-то особенно смелым поступком. Надо было сделать, то что Капитан Кирк или Мистер Спок, или Люк Скайуокер, [51] или каждый из таких парней сделал бы на его месте, встретив новый и враждебный разум с другого конца галактики. Они бы использовали любую возможность увеличить свои знания о нем. Он так и сделал. Не велика заслуга.

Теперь, когда шум, исходящий от радио уговаривал его открыть дверь: «Только открой дверь и впусти! Впусти, прими удовольствие и покой, впусти!» — Тоби сделал так, как оно хотело. Хотя и не позволил ему зайти далеко, не глубже и половины от того, насколько он сам проник в ЭТО. Как у компьютера этим утром, он теперь находился посередине между полной свободой и рабством. Шел по краю бездны, — осторожно, ничем не выдавая своего присутствия до тех пор, пока не приготовился ударить. Когда Даритель разгуливал по его мозгу, уверенный в том, что теперь это его владения, Тоби вдруг смешал всю игру твари. Он представил, что его собственный разум имеет колоссальный вес, биллион миллионов тонн, даже тяжелее. Как все планеты Солнечной Системы вместе, и даже в биллион раз тяжелее! Представил… и навалился на разум Дарителя всем этим жутким весом! Давя, ломая, превращая в блин и сжимая его со всех сторон! — Теперь тварь еще могла думать, быстро и яростно, но не могла действовать в соответствии со своими мыслями.

Тварь отпустила лодыжку Хитер. Все ее дергающиеся щупальца сжались и свились в один клубок, застыли, — массивный шар блестящих кишок диаметром где-то с метр или чуть больше.

Другой Даритель потерял контроль над горящим телом, которое оседлал. Паразит и мертвец рухнули одной грудой и тоже закаменели.

Хитер встала в отупелом неверии, не понимая, что произошло. Клубы дыма врывались в комнату.

Тоби открыл замок и дверь на лестницу. Потянул ее за собой :

— Быстрее, мама!

Недоумевая, в состоянии полного замешательства, она последовала за сыном и собакой и захлопнула за собой дверь, — дым не успел просочиться следом.

Тоби понесся вниз по винтовой лестнице, собака за ним по пятам, Хитер подумав, что нельзя это делать так безрассудно, — вдруг третья тварь поджидает там внизу, ведь три могилы были потревожены на кладбище, закричала:

— Малыш, подожди!

— Нет времени, — ответил он ей.

— Тоби! — И Хитер кинулась догонять.

В холле, внизу, дверь на заднее крыльцо была забита гвоздями. Но дверь на кухню была распахнута настежь, и Тоби ждал ее на пороге вместе с псом.

Когда она бежала по лестнице, стараясь догнать сына, ее сердце билось так быстро и сильно, что казалось быстрее невозможно.  Но увидев лицо Тоби, поняла, что случилось невозможное, и пульс так участился, что еще чуть-чуть и оно выскочит из груди. — Если раньше он был бледен от страха, то теперь та бледность казалась лишь жалкой тенью нынешней. Его лицо вообще, казалось, принадлежало не живому мальчику, а было посмертной маской из гипса, только что застывшей, но уже холодной. Белки глаз были серыми. Один зрачок огромен, другой превратился в точку, губы стали голубоватыми. Он был объят ужасом, но не только это казалось причиной его столь дикого вида, — он выглядел странно, призрачно. Тут она осознала, что таким же Тоби был перед компьютером этим утром: не совсем в подчинении у Дарителя, но и не полностью свободный. «Между»! — как он это назвал.

— Мама, мы можем справиться с ним!

Поняв, его состояние, она услышала ту же глухоту в его голосе, что и сегодня утром, когда он был в плену у бури красок на мониторе.

— Тоби, что случилось?

— Я поймал его.

— Кого поймал?

— Это.

— Поймал его где?

— В себе.

Ее сердце было готово взорваться:

— В себе?

— Да, он подо мной.

Она заморгала, пораженная:

— Оно под тобой? Ты управляешь им?

— Пока да.

— Как это может быть? — спросила она.

— Времени нет. Оно хочет освободиться. Очень сильно. Пытается выбраться наружу.

На лбу Тоби выступили блестящие капельки пота. Он закусил нижнюю губу, появилась кровь.

Хитер потянулась к нему, чтобы коснуться его, обнять, но затем остановилась, подумав, что прикосновение может сбить его власть над Дарителем.

— Мама, мы можем справиться с ним! 

Грейдер едва не снеся перила, обрушил на парадное крыльцо целую гору снега. Харлан подался вперед на своем сиденье, давая возможность Джеку выползти из той норы, где Джек лежал.

— Ты иди, позаботься о своих. Я позвоню в депо, и вызову сюда пожарную команду.

Когда Джек спускался с грейдера, он слышал, как Харлан Моффит по по сотовой связи говорит с диспетчером. Он не испытывал такого страха, даже когда Энсон Оливер открыл огонь на станции автосервиса Аркадяна. — Его желудок скрутило так сильно, что стало больно, волна горькой желчи подступила к горлу, в ушах лишь грохот его собственного сердца. Потому что на кону была не только его жизнь, а жизни двух людей, за которых он всегда готов пожертвовать своей жизнью. Его жена, в которой все его прошлое и будущее, — хранительница всех его надежд. Его сын, которого он любил больше, чем себя, неизмеримо больше.

Было видно, что горел (по крайней мере, пока) только второй этаж. Взбираясь на крыльцо, Джек молился, чтобы Хизер и Тоби не было там, наверху, чтобы они были на нижнем этаже или вообще вышли из дома.  Дверь была распахнута настежь и болталась на ветру. Когда он переступил через порог, то увидел маленькие сугробы, которые выросли среди кастрюль, сковородок и осколков посуды, наваленных на полу в холле.

Оружие! У него не было оружия. Он оставил его в грейдере. Не важно. Если они умерли, это значит — он тоже уже мертв.

Огонь целиком захватил лестницу от площадки между этажами — до второго этажа и быстро распространялся вниз.  Видно все было довольно хорошо, потому что тяга высасывала почти весь дым наверх и через крышу: ни в кабинете, ни за арками гостиной и столовой огня не было.

— Хитер! Тоби!

Нет ответа.

— Хитер!!! — Джек распахнул дверь в кабинет и заглянул туда, просто чтобы убедиться.

— Хитер!!! — От арки он мог видеть всю гостиную. Никого. Арка столовой. — Хитер!!! — Никого нет и в столовой. Он поспешил обратно в холл, на кухню. Задняя дверь была закрыта, хотя, очевидно, ее открывали, потому что башня из посуды была разрушена.

— Хитер!

— Джек!

Он повернулся на звук ее голоса, не понимая, откуда он доносится:

— Хитер!!!

— Здесь внизу. Помоги!

Дверь в подвал была прикрыта. Он открыл ее и посмотрел вниз.

Хитер стояла на лестнице, рядом на ступеньке две двадцатилитровые канистры бензина. Видимо, она их поднимала со ступеньки на ступеньку попеременно.

— Нам нужен весь бензин, что там есть, Джек. — сказала она задыхаясь.

— Что ты делаешь? Дом в огне! Выбирайся оттуда!

— Нам нужен бензин, чтобы кое-что сделать.

— О чем ты говоришь?

— Тоби поймал его.

— Кого поймал? — спросил он, спускаясь к ней.

— ЭТО. Он поймал его. И держит под собой.

— Под собой? — спросил он, забирая канистры из ее рук.

— Точно так же, как ЭТО держало его на кладбище.

Джек почувствовал себя так, словно в него выстрелили.

— Но как же… Ведь он маленький мальчик, просто маленький мальчик. Боже мой!

— Он парализовал саму тварь и всех ее заменителей. Ты бы видел это! Тоби говорит, что у нас не так много времени. Эта чертова штука сильна, Джек, она могущественна. Тоби не может долго держать ее под собой, а когда она окажется сверху, она никогда его не отпустит. Тварь причинит ему боль, Джек… Тварь заставит его заплатить за это. Так что мы должны сделать все быстро. У нас нет времени допрашивать его, сомневаться в нем, мы просто должны делать то, что говорит Тоби.  — Она отвернулась от мужа и стала спускаться. — Я принесу еще канистру.

— Дом в огне! — запротестовал он.

— Только наверху. Пока еще не здесь.

«Это безумие». — Билось в голове у Джека.

— Где Тоби? — крикнул он ей в спину.

— На заднем крыльце!

— Поторопись и убирайся оттуда! — крикнул он и потащил канистры вверх по лестнице, а в глазах — пылающие реки бензина перед станцией Аркадяна.

Он вышел на крыльцо. Огня нет и не видно. Значит, горит, пока еще, только передняя часть дома.

Тоби стоял на ступеньках крыльца в своем красно-черном лыжном костюме, спиной к двери, в вихрях снега вокруг него. Маленький помпон на капюшоне придавал ему вид гнома. Фальстаф был рядом с ним. Пес повернул свою большую голову и, поглядев на Джека, замахал хвостом.

Джек, поставив канистры с бензином, присел на корточки рядом с сыном. Если его сердце и не провернулось в груди, когда он увидел лицо мальчика, то ему показалось, что так оно и было. — Тоби выглядел как смерть.

— Шкипер?

— Привет, пап.

Голос был почти без оттенков. Мальчик выглядел оцепеневшим, таким же, как сегодня утром перед компьютером. Тоби не взглянул на Джека, а продолжал смотреть вверх по склону в сторону домика управляющего, который был виден только тогда, когда завесу падающего снега разгонял на секунду капризный ветер.

— Ты «между»? — спросил Джек, пытаясь подавить дрожь в голосе.

— Да. Между.

— Ты уверен в том, что задумал?

— Да.

— Ты не боишься его?

— Боюсь. Это нормально.

— На что ты смотришь?

— На голубой свет.

— Я не вижу никакого голубого света.

— Когда я спал.

— Ты видел голубой свет во сне?

— Да, он был в домике управляющего.

— Голубой свет во сне?

— Это, вероятно, было больше, чем сон.

— Так оно там?

— Да. И часть меня тоже.

— Часть тебя во флигеле?

— Да. Держит его под контролем.

— Мы действительно можем поджечь его?

— Не знаю. Но попытаться нужно.

Подошел Харлан Моффит, неся две канистры бензина.

— Мне дала это леди, и сказала нести сюда. Она ваша жена?

Джек поднялся на ноги.

— Да. Хитер. Где она?

— Пошла вниз еще за двумя, — сказал Харлан, — как будто она не знает, что дом в огне.

На снегу появились отблески огня, возможно с крыши или из комнаты Тоби. Даже если пламя еще не распространилось вниз на первый этаж, все равно весь дом скоро окажется в огне. — Крыша упадет на второй этаж, а второй этаж на первый.

Джек рванулся к кухне, но Харлан Моффит, поставивший канистры, схватил его за руку.

— Что черт возьми, здесь происходит?

Джек попытался вырваться. Полнощекий бородатый парень оказался сильнее, чем можно было подумать, глядя на него.

— Вы сказали, что ваша семья в опасности, может погибнуть в любую минуту, попала в какую-то ловушку. Но теперь я вижу, что ваша семья действительно в опасности, потому что жжет свой собственный дом.

Со второго этажа раздался громкий треск и грохот, как будто что-то обрушилось, стена или потолок.

Джек вырвался из хватки Харлана и вбежал на кухню как раз когда Хитер выбралась из погреба с двумя канистрами. Выхватил одну из них и приказал:

— Теперь прочь из дома! 

— Да, — согласилась она. — Больше там не осталось.

Джек остановился у вешалки, чтобы взять ключи от домика управляющего, затем вышел за Хитер наружу.

Тоби уже начал подниматься вверх по склону холма, снега было ему по колено, так немного, потому что ветер постоянно сдувал снег  со склона и даже обнажил в некоторых местах голую землю.

Фальстаф бежал рядом с ним. Собака, совсем недавно появившаяся в доме, но преданная, как будто они дружили с самого ее рождения. Странно. Лучшие качества так редки в людях и, может быть, еще более редки во всей разумной вселенной, но обычны для собак. Джек спрашивал себя, может быть, по образу и подобию Божьему созданы совсем не те, что ходят на двух ногах, а те, которые бегают на четырех лапах и машут хвостом?

Хитер, схватив канистру в охапку  поспешила за Тоби.

— Вы собираетесь теперь поджечь тот дом на холме? — спросил сухо Харлан Моффит, очевидно, разглядев флигель сквозь завесу снега.

— Да. И нам нужна твоя помощь. — Джек взял в каждую руку по канистре, решив, что Моффит, должно быть, думает, что они все сошли с ума.

Бородач, очевидно, был заинтригован этим заявлением, но оставался по-прежнему напряжен и подозрителен.

— Вы, ребята, совсем свихнулись или считаете, что это лучший способ избавиться от муравьев?

Не было никакой возможности объяснять ситуацию рассудительно и методично. Особенно когда дорога каждая секунда, поэтому Джек решил объясниться напрямую, коротко по-простому:

— Я был полицейским в Лос-Анджелесе. Заметь, ни каким-то сценаристом-киношником с дикими идеями — а простым патрульным, работягой вроде тебя. Это звучит как бред, но мы сражаемся здесь с чем-то, что не из этого мира, с чем-то, что пришло сюда, когда Эд…

— Ты говоришь об инопланетянах? — перебил его Харлан Моффит.

Джек подумал, что, если не вдаваться в долгие объяснения, лучше и не скажешь:

— Инопланетяне. Они…

— Да черт меня раздери! — завопил Харлан Моффит и шлепнул мясистым кулаком о свою другую ладонь. Из его глотки хлынул стремительный поток слов:

— Я знал, что когда-нибудь увижу одного из них. В газетах о них все время пишут, и в книгах, я читал. Некоторые инопланетяне хорошие, некоторые плохие, а есть и такие, про которых никогда и не подумаешь, что они не наши, — ходят себе среди бела дня совсем как люди. Вот эти-то и есть самые настоящие ублюдки, да? Прилетают, понимаешь, на своих тарелках, да? Святое дерьмо со святой крыши. Я уж им покажу! — Он схватил две канистры, спрыгнул с крыльца, и побежал вверх по склону, по ярким отблескам пламени, которые колыхались на снегу, как призрачные флаги. — Давай, давай-давай уничтожим этих ублюдков!

Джек рассмеялся бы, если психическое здоровье и жизнь его сына не повисли бы сейчас на тоненькой нитке, на самом волоске. Но все равно он едва не сел на заснеженное крыльцо и чуть не разразился хихиканьем и гоготом. Юмор и смерть почти родственники. Невозможно бороться со смертью  без юмора, можно сойти с ума. Любой полицейский это знает. Жизнь абсурдна до самых ее основ. Всегда можно найти что-то забавное в ситуации, когда вокруг творится ад. Мир покоится не на мускулистых, могучих руках Атлантов с большим чувством ответственности.  Мир балансирует на пирамиде клоунов, которые гудят в рожки, шатаются и дурачат друг друга. Но, хотя жизнь могла быть ужасной и смешной в одно время, люди умирали. Тоби мог все еще умереть. Хитер. Все они. Лютер Брайсон шутил и смеялся за секунду до того, как получил очередь из автомата в грудь.

Джек поспешил за Харланом Моффитом.

Ветер был холодный. Холм — скользкий. А день тяжелый и серый.  Взбираясь по склону, Тоби воображал, что плывет в зеленой лодке по холодному черному морю. Зеленой — потому что это был его любимый цвет. Никакой земли не видать. Только его маленькая зеленая лодка и он сам в ней. Море старое, древнее, старше чем человечество. Такое старое, что может ожить, может думать, может хотеть чего-то и добиваться этого. Это море хотело подняться со всех сторон над маленькой зеленой лодкой, захлестнуть ее волной. Утащить вниз на тысячу саженей в чернильную воду, и Тоби вместе с ней. Десять тысяч саженей, двадцать тысяч — ниже и ниже. Туда, где нет света, но звучит странная музыка. В лодке у Тоби лежали целые тюки Успокоительного Порошка, который он получил от кого-то очень важного, может быть, от Индианы Джонса, а может, от Аладдина — вероятно, от Аладдина, — а тому дал его сам Джинн. Он разбрасывал Успокоительный Порошок в море, между тем как маленькая зеленая лодка медленно двигалась вперед. И хотя порошок казался  легким и серебристым в его руках, легче птичьих перьев, он становился колоссально тяжелым, когда падал в воду. Но тяжелым по-странному, по-смешному, потому что не тонул этот волшебный Успокоительный Порошок, а заставлял море утихомириться. Делал его мягким и ровным, без ряби, как зеркало. Древнее море хотело подняться, поглотить его лодку, но Успокоительный Порошок давил на него. Сильнее, чем утюг, сильнее чем свинец. Давил и успокаивал, усмирял. Глубоко внизу в темных и холодных ущельях море вздымалось, яростно рвалось к Тоби, желая больше, чем когда либо, убить его, утопить, разбить его тело на куски о прибрежные скалы и тереть о берег, пока он не станет мелкой песчаной пылью. Но оно не могло подняться, не могло, все было спокойно на поверхности, мирно и спокойно. Спокойно.

Может быть, потому что Тоби сконцентрировался так сильно на том, чтобы удержать Дарителя под собой, ему не хватило сил взобраться на холм и треть пути до домика управляющего Джеку пришлось нести Тоби на руках, бросив канистры с горючим. Затем Джек сходил за канистрами, вернулся.  Все остальные ждали его у флигеля. Джек открыл ключом дверь. Внутри было темно, окна снаружи были забиты щитами фанеры, а электричество в доме Полу Янгбладу включить не удалось, тогда в понедельник, теперь было понятно почему, Даритель не хотел.

  К счастью, Хитер не забыла о проблемах с электричеством во флигеле и приготовилась. Из двух карманов своего лыжного костюма она достала вместо пуль по фонарику.

Почему-то так бывает почти всегда, подумал Джек, даже когда полицейский гонится за преступником посреди бела дня и все проходит на свету, снаружи, в самом конце схватки, когда ты лицом к лицу сталкиваешься со злом, это всегда происходит в темном месте. Как будто солнце просто не в силах смотреть на это.  Тоби зашел в дом впереди них, забыв о своей боязни темноты, горя желанием сделать свое дело.

Две канистры с бензином они оставили снаружи, у двери. У Хитер в руке был фонарик, у Джека в одной руке фонарик, в другой канистра. Харлан Моффит шел замыкающим и нес еще две канистры с бензином.

— А на что эти подонки похожи? Они все безволосые и большеглазые, как те придурки, которые похитили Уитли Стрибера? [52]

В пустой и неосвещенной гостиной Тоби стоял перед темной фигурой. Когда они посветили туда фонарями, то обнаружили то, что мальчик обнаружил до них. Харлан Моффит получил ответ. Не безволосое и не большеглазое. Не милые, юркие ребятишки из фильмов Спилберга. Разлагающийся мертвец  стоял, расставив ноги, немного накренившись, но без всякого риска рухнуть на пол. Совершенно отвратительное существо обернулось вокруг спины трупа, соединенное с ним несколькими жирными щупальцами, которые скрывались в гниющем мясе, как будто оно пыталось стать единым с мертвой плотью. Пришелец был  неподвижен, но явно жив: непонятные импульсы были видны пробегающими под его влажно-шелковой кожей, а кончики некоторых щупалец дрожали. Мертвец, с которым соединился инопланетянин, был старый друг и партнер Джека — Томми Фернандес.

Хитер поняла слишком поздно, что Джек еще не видел ни одного из ходячих мертвецов с кукловодом в седле. Одного этого зрелища было достаточно, чтобы опровергнуть большую часть его предположений о врожденной доброте или, по крайней мере, нейтральности Вселенной и неизбежной справедливости мира. Не было ничего доброго или справедливого в том, что сделалось с останками Томми Фернандеса. То же Даритель сделает с ней, Джеком, Тоби и остальным человечеством, пока еще живыми людьми, если у него будет такая возможность. Откровение было для Джека особенно болезненно, потому что именно над телом Томми Вселенная и Даритель так надругались, а не над трупом какого-нибудь незнакомца!

Она отвернула свой фонарь от Томми и испытала облегчение, когда и Джек быстро опустил свой. Не в его характере долго рассматривать подобные ужасы, это не должно ему нравиться. Хотелось верить в то, что несмотря на все, что ему пришлось испытать только что, он будет крепко держаться за свой оптимизм и любовь к жизни, что и делало его таким особенным.

— Эта штука должна умереть, — сказал Харлан холодно, утратив свою естественную жизнерадостность. Он больше не был Ричардом Дрейфусом  увлеченным поиском близкого контакта третьей степени. [53] Самые страшные фантазии по поводу злых пришельцев, которые предлагали ему дешевые комиксы и фантастические фильмы, казались Харлану не просто глупыми при взгляде на чудовище, которое стояло перед ним. Они были по-детски наивны, потому что их представления о зле извне ограничивалось лишь жалкими за́мками с привидениями, что не выдерживало никакого сравнения с бесконечно отвратительными созданиями и мучениями, которые имела в запасе эта темная, холодная Вселенная. — Должна умереть прямо сейчас!

Тоби отошел от тела Томми Фернандеса, — Хитер проследила за ним лучом фонарика: 

— Малыш, куда ты идешь?

— Нет времени, — сказал он.

Они двинулись за ним через кухню, через то, что, должно быть, когда-то представляло собой прачечную, но теперь превратилось в хранилище пыли и паутины. В одном углу лежала высушенная туша крысы, ее тонкий хвост был изогнут вопросительным знаком.

Тоби указал на пятнисто-желтую дверь которая, без сомнения, когда-то была белой:

— В подвале, — сказал он. — Оно в подвале.

Прежде чем спуститься вниз к тому, что их там ждало, они отвели Фальстафа на кухню и закрыли дверь в прачечную, — решили с собой его не брать. Ему это не понравилось, и когда Джек открыл желтую дверь, неистовое царапанье собачьих когтей наполнило комнату позади них.

Следуя за папой вниз по качающимся ступенькам, Тоби что было сил сосредоточился на маленькой зеленой лодке в своей голове, которая и вправду была хорошо сделана, — никаких щелей, непотопляема. Палуба была завалена тюками серебристого Успокоительного Порошка. Его было достаточно, чтобы удержать поверхность этого злого моря в спокойствии и тишине еще тысячу лет! Не важно, что оно там хочет, не важно, насколько оно разозлилось и разволновалось в глубоких ущельях. Он плыл по нему, по воде без волн и ряби, разбрасывая свой волшебный порошок. Солнце светило в вышине, все было так, как он любил, — тепло и безопасно. Древнее море показывало ему собственные картины на своей жирной черной поверхности, которыми хотело его напугать и сделать так, чтобы он забыл разбрасывать порошок. — Его мама, которую объедают крысы. Голова его папы, расколотая посередине, а внутри ничего, кроме тараканов. Собственное тело пронзают щупальца Дарителя, который сидит на спине. Но Тоби быстро отворачивался от этих картин и поднимал лицо к голубому небу, не позволяя этим картинам сделать из него труса.

Подвал представлял из себя одну большую комнату, со сломанной печью, ржавым водонагревателем и настоящим Дарителем, от которого отделились другие, маленькие Дарители. Он заполнял собой всю заднюю половину комнаты, до самого потолка, он был больше чем даже два слона. Это было страшно. Но это нормально. Не бежать. Только не бежать.

Оно было во многом похоже на свои меньшие вариации: повсюду щупальца, но плюс сотня, или больше морщинистых ртов, без губ, просто трещины. И все они медленно двигались при общем застылом спокойствии Дарителя. Тоби знал, что оно говорит с ним этими ртами. Оно хочет его. Хочет разорвать его, вырвать внутренности, и влезть в него.

Тоби начало трясти, он очень старался заставить себя остановиться, но не мог.

Маленькая зеленая лодка. Полная Успокоительного Порошка. Надо медленно плыть и разбрасывать, плыть и разбрасывать!

Как только лучи фонаря попали на Дарителя, Тоби увидел гло́тки цвета сырого мяса в глубине ртов. Скопления красных желез сочились прозрачным сиропообразным веществом. Повсюду у твари были шипы, острые, как на кактусе. Не было ни верха ни низа, ни переда, ни зада, ни головы. Просто все вместе, везде одновременно, все смешано. И медленно двигавшиеся рты пытались сказать ему, что оно хочет погрузить щупальца в его уши. Смешать его с собой, вытрясти его мозги, стать им, использовать его. Потому что он, Тоби был просто вещью, которую можно использовать, просто мясом, просто мясом для использования.

Маленькая зеленая лодка.

Полная Успокоительного Порошка.

Плыть не спеша и разбрасывать, плыть и бросать.

Логово зверя, его чудовищная громада, нависла над Джеком. В самые недра этой твари, Джек лил бензин, лил на парализованные питоноподобные отростки, на другие отвратительные и жуткие части этого существа, которые он не хотел рассматривать, потому что надеялся когда-нибудь снова заснуть.

Он содрогнулся при мысли, что единственное, что сдерживает этого демона, это маленький мальчик и его живое воображение.

Может быть, когда здесь все будет закончено и станет известным всему Миру, воображение признают самым мощным из всех видов оружия. Именно воображение человеческой расы позволило ей мечтать о жизни за пределами холодных пещер и о возможном будущем среди звезд.

Он посмотрел на Тоби. Такой бледный в свете лучей фонарика. Как будто его маленькое личико было вырезано из чистого белого мрамора. Он, должно быть, был в эмоциональном смятении, напуган до полусмерти, но внешне оставался спокойным, отстраненным. Со своим безмятежным выражением лица и мраморно-белой кожей он  напоминал статую святого в кафедральном соборе. И он действительно был их единственным спасением.

Внезапная вспышка активности Дарителя. Рябь движения по щупальцам. — Хитер ахнула, а Харлан Моффит выронил свою полупустую канистру с бензином.

Еще одна рябь, сильнее первой. Отвратительные рты широко раскрылись, словно собираясь закричать. Густой, влажный, отвратительный запах.

Джек повернулся к Тоби. — Страх исказил спокойное лицо мальчика, как будто тень боевого самолета прошла над летним лугом. Но она мелькнула и пропала. — Тоби вновь расслабился, Даритель замер.

— Давайте быстрее! — сказала Хитер.

Харлан настоял на том, что выйдет последним. Он шел оставляя за собой дорожку бензина, во дворе останется только поднести к ней спичку, проходя через гостиную, он облил бензином и труп и его наездника..

Никогда в своей жизни он не был так напуган. Он не удивился бы, обнаружив, что испортил прекрасную пару вельветовых брюк. Никаких особых причин, по которым он должен был выходить последним, вроде бы не было. Он мог оставить это дело и полицейскому. Но та тварь, там, внизу… Он решил, что именно он должен сделать эту дорожку бензина, протянуть этот бикфордов шнур и поднести к нему горящую спичку. Из-за Синди, Люси и Нэнси. Из-за всех соседей по Иглз Руст. Из-за того, что, только увидев это существо, смог осознать, как сильно он любил их, гораздо сильнее, чем думал раньше. Даже тех, которых раньше терпеть не мог, — миссис Керри из закусочной, Боба Фалькенберга из лавки «Зерно и корма». Он жаждал увидеть их снова, потому что внезапно ему показалось, что у него с ними целый мир общего и так много, о чем можно поговорить! Сколько же нужно пережить, что же надо увидеть, чтобы напомнить самому себе о том, что ты человек.

Папа чиркнул спичкой. Снег вспыхнул. Змейка огня побежала в домик управляющего через открытую дверь.

Черное море поднялось и покатилось.

Маленькая зеленая лодка. Плыть и бросать. Плыть и бросать.

Взрывом выбило стекла и даже сорвало некоторые щиты фанеры, которыми были забиты окна, из окон вырывались языки пламени.

Море было черным и густым, как грязь, оно бурлило полное ненависти, хотело утянуть его вниз, это был зов ЗИМНЕЙ ЛУНЫ. ЗИМНЯЯ ЛУНА манила его из лодки, суля всевозможные блага, в темноту внизу, и Тоби почти захотел этого, но переборол себя и остался в маленькой зеленой лодке, крепко держась за борт, вцепившись в него ради самой жизни. И разбрасывал Успокоительный Порошок свободной рукой: тяжесть падала на холодное море. Он крепко держался и делал то, что был должен делать, просто то, что он должен!

Позже, когда Хитер и Харлан давали показания помощнику шерифа в патрульной машине, а другие помощники шерифа и пожарные рыскали по руинам в поисках доказательств, Джек стоял с Тоби на конюшне, где было тепло от работающих электронагревателей. Некоторое время они просто смотрели через полуоткрытую дверь на падающий снег и время от времени один из них гладил Фальстафа, когда тот особенно настойчиво терся о ноги.

Наконец Джек спросил:

— Оно погибло?

— Может быть.

— Ты не знаешь точно?

— Очень вероятно, что погибло, — сказал мальчик, — когда оно сгорало, оно сделало из себя маленьких червей, злых тварей. И они полезли в щели стен подвала, пытаясь выбраться из огня. Но может быть, они всё же все сгорели.

— Мы должны отыскать их. Или не мы, а военные и ученые, которые будут здесь уже скоро. Нужно попытаться отыскать их всех до одного.

— Да. Потому что оно может вырасти снова, — сказал мальчик.

Снег шел не так сильно, как всю ночь и утро. Ветер тоже стихал.

— Ты как, приходишь себя? — спросил Джек.

— Да.

— Уверен?

— Таким, как раньше, я никогда уже не стану, — сказал Тоби торжественно, — таким же нет… но я в порядке.

 Такова жизнь, подумал  Джек. Кошмар изменяет нас, потому что мы не можем его забыть. Мы прокляты своей памятью. Это приходит, когда мы становимся достаточно взрослыми, чтобы понять, что существует смерть и то, что рано или поздно потеряем всех, кого любим. Мы постоянно меняемся. Но, справляемся с трудностями, остаемся «в порядке». Продолжаем жить дальше.

За одиннадцать дней до Рождества они перевалили через холмы Голливуда и приехали в Лос-Анджелес. День был солнечный, воздух необычно чист, а пальмы величавы.

На заднем сиденье «Форд Эксплорер» Фальстаф ерзал от окна к окну, озирая город. Иногда он пофыркивал, обнюхивая воздух, как будто пробовал город на запах.

Хитер очень хотела увидеть Джину Тендеро, Альму Брайсон и многих других друзей, старых соседей. Она чувствовала, что возвращается домой после многих лет, проведенных в другой стране, и ее сердце переполняла радость.

Этот дом не был совершенством. Но это был их единственный дом, и они могли надеяться сделать его получше.

Этой ночью полная зимняя луна плыла по небу и океан блестел серебром.