Раздался звонок. Цветков поднял от книги рыжеволосую голову. На экране видеофона[1] он увидел своего друга Гущина.

— А, Сурок! Добрый день!

Еще в школе Гущина прозвали Сурком за небольшой рост, худощавое лицо и острые зубы.

— Привет, Юра! Послушай, какую заметку я нашел в газете «Ильинская звезда».

Ты ведь специалист в этом деле. Может ли быть такой вздор? Послушай, я тебе прочту:

Когда путешественники вышли из редакции, уже наступили бледные северные сумерки.

Через полчаса они были у дома Якушева. Дом находился на краю города и стоял среди обширного сада. Сразу было видно, что хозяин — знаток и любитель цветов. Пышными кустами разрослись золотые шары, рядом с ними темнели пурпурные георгины. Бледно-розовые флоксы перемежались на клумбах с синими гелиотропами и пестрыми астрами. Огоньки настурций, от бледно-желтых до почти алых, пылали среди поздней зелени. И тонкий, едва уловимый аромат растворялся в воздухе.

Двор был окружен невысоким забором. Гущин постучал в калитку. Никто не отозвался. Он стал стучать настойчивее.

— Погоди, не шуми так, — остановил его Цветков.

Он нащупал с внутренней стороны задвижку, отвел ее и легонько толкнул калитку. Она открылась. Цветков и Гущин пошли по тропинке к дому. Позади дома поднимался густой столб дыма, в нем мелькали искры.

Зайдя за угол, они увидели хозяина. Согнувшись над самоваром, он энергично раздувал его.

Рядом лежала кучка сосновых шишек.

— Добрый вечер, Сергей Иваныч! — громко сказал Гущин. (Имя и отчество Якушева сообщил Путятин.)

Якушев неторопливо выпрямился. Это был мужчина средних лет, высокий, плечистый, смуглый и черноволосый, как цыган.

— Добрый вечер, — медленно ответил он. — А что за люди? Откуда меня знаете?

— Да мы только сегодня приехали из Москвы, — сказал Цветков, — и главным образом, чтобы вас повидать, Сергей Иваныч.

— Вот как! — недоверчиво отозвался Якушев и внимательно посмотрел на гостей.

Они смущенно замолчали. Наконец охотник сказал:

— Ну что ж! Поговорим. Пойдемте в дом.

И громко произнес:

— Елена Михайловна! Пойди-ко сюда!

На крылечко вышла пожилая женщина, невысокая и полная. Увидев незнакомых, она сдержанно поздоровалась.

— Погляди-ко за самоваром, Елена Михайловна, — сказал Якушев.

И обратился к гостям:

— Прошу.

И с простотой человека, очевидно мало привыкшего бывать на людях, он первый вошел в дверь.

После нарядного цветника Якушева жилье его казалось особенно скромным.

Дощатые стены, стол и лавки по обеим сторонам, два стула, шкаф, комод — вот и вся мебель. На стенах несколько фотографий и два ружья. Только широкая кровать с пышной пирамидой подушек нарушала спартанский стиль комнаты.

— Прошу, садитесь к столу, — пригласил Якушев гостей; у него был северный окающий выговор.

— Мы к вам по делу, Сергей Иваныч, — начал Гущин.

— Понимаю, — сказал Якушев. — О деле и поговорим.

Гости представились. Но разговор вначале не ладился, Якушев держался настороженно.

Вскоре вошла хозяйка с кипящим самоваром.

Была неуловимая спорая быстрота в неторопливых на взгляд движениях этой женщины. Не успели москвичи оглянуться, как на столе появились кринка с топленым молоком, домашние сдобные булки, старинная резная деревянная сахарница, масленка.

Москвичи даже смутились: вышло, будто они напросились на угощение.

Но хозяева были так деловито радушны, что неловкость гостей быстро сгладилась. Сергей Иванович намазывал ломти пушистой булки толстым слоем масла, Елена Михайловна разливала крепкий чай.

— Мы были в редакции газеты, видели Путятина, — говорил Гущин, — от него и адрес ваш узнали. Мы насчет необыкновенной утки, которую вы убили.

Наливая чай в блюдце, Якушев спросил:

— На что же вам эта утка?

— Знаете, — пояснил Цветков, — мы предполагаем, что с этой уткой кто-то опыт производил. Наши ученые добились искусственной линьки живых птиц, и теперь это широко применяют в птицеводстве. Но нам хотелось бы выяснить, откуда взялась такая птица в этих краях.

— Чего же от меня хотите?

— А мы хотели расспросить вас подробнее, как у нее с перьями, — сказал Цветков.

— И как она без перьев летала, — добавил Гущин.

— Без перьев птицы не летают, — сказал Якушев.

Он объяснил, что перья на утке были, но их было мало, а пуха почти вовсе не было. И летала утка плохо — неровно, будто слепая.

— А не заметили вы, — спросил Гущин, — с какой стороны она летела?

Подумав, Якушев ответил:

— Помню: с полуночи.

— Но вряд ли она издалека летела? — полувопросительно заметил Цветков.

— Да нет, не могла! — убежденно ответил Якушев.

Гущин даже вскочил со стула: выходит, разгадка где-то здесь, близко! И даже направление поисков ясно. Он готов был тотчас же отправиться дальше. Но прежде всего надо было выяснить, куда и как ехать. А кроме того, Якушев и его жена так заинтересовались линькой птиц, что уйти тут же от новых знакомых было неловко.

— Ну, что ж мы будем делать дальше? — спросил Гущин, как только они вошли к себе в номер.

— А ты как думаешь?

— Думаю, что надо ехать дальше на север. Ведь оттуда летят птицы.

— Пожалуй, ты прав. Но мне необходимо связаться с Рашковым. Предупредить его, что моя командировка может затянуться.

— Еще бы! Ведь здесь мы узнали только, куда направить поиски, а этого мало.

— Правда, не очень мало, но не все.

— Ну, и что ж ты думаешь делать? — повторил Гущин.

— Спрошу хозяина.

Цветков вызвал Рашкова по междугородному видеофону. На экране показалось широкое лицо академика, его доброжелательно-насмешливые глаза и густые русые волосы с сединой. Он с большим интересом выслушал Цветкова.

— Ну, конечно, — сказал он, — след найден, грешно было бы не идти по нему дальше. Командировку вашу придется продлить. А как ваш спутник?

— Его не нужно уговаривать. Он горит желанием, — ответил Цветков.

— Понятно — на то он и газетчик. Вот что, Юрий Михайлович… Помните, я вам говорил о Миронове?

— Это председатель рыболовецкого колхоза?

— Да. От него недалеко наши рыбные и тюленьи хозяйства. Я там бывал, и он хорошо меня знает. Уверен, что он охотно вам поможет. Поезжайте к нему.

Севернее его колхоза уже ничего нет, он находится на самом берегу моря.

— Отлично, Николай Фомич, рад буду с ним познакомиться.

— Может быть, там вы найдете разгадку. Запомните: Миронова зовут Сергей Петрович. Ну, желаю вам… ни пуха ни пера!

— То есть уток без пуха и перьев? Спасибо, Николай Фомич.

Гущин обрадовался, когда узнал, что им предстоит побывать в рыболовецком колхозе; это было ново для него. Он сообщил в редакцию о том, что они продолжают поиски. Потом забежал к Путятину, но не застал его: репортер выехал в район по срочному заданию. Гущин оставил ему записку, в которой сообщал о беседе с Якушевым и о дальнейшем путешествии.

На следующее утро Цветков и Гущин вышли на маленькой станции железной дороги. Это была конечная станция на берегу моря. День был тихий и прозрачный. Над необъятным простором моря сияло голубое небо без единой тучки. Только похожий на клочок облачка, еле видный днем месяц затерялся вверху. Здесь было уже не так жарко, как в Ильинске.

Вплотную к морю подходила ровная зеленая гладь тундры; на востоке, у самого горизонта, темнела длинная цепь холмов.

Колхоз оказался близко от станции. Это было большое селение с крепкими бревенчатыми домами. Затейливая резьба украшала наличники окон, на крышах скучали в неподвижности нарядные флюгера. Посредине улицы друзья усидели странное сооружение: гладкие столбы, соединенные перекладинами, а поперек перекладин длинные жерди. К ним были подвешены крупные рыбины, связанные попарно хвостами.

Около этого сооружения сидел на лавочке очень древний старик. Несмотря на теплый полдень, он был одет в меховые сапоги и тулуп. Старик задремал на солнышке, но при появлении незнакомцев сразу пробудился и стал смотреть на них с откровенным детским любопытством.

— Сторожишь рыбу, дедушка? — обратился к нему Цветков.

— А как же, — сказал старик, — треску сторожим. Вишь, елуй[3] для рашкерки[4]. На елунцах — палтухи, — старик указал на перекладины, а потом ткнул в длинную, метров в десять, жердь, — на палтухах решетины[5] висят. Как бы собаки не сцапали… А вам кого? — вдруг спросил он.

— Нам председателя, — ответил Цветков. — Где бы его найти?

— А вот он сам, — сказал старик.

На крыльцо нового дома вышел человек небольшого роста. На его выцветшей гимнастерке виднелись одна желтая, две красные нашивки и две планки с цветными полосками орденских ленточек.

Приезжие подошли к крыльцу.

— Сергей Петрович Миронов? — обратился к нему Цветков.

— Точно. А вы кто будете и откуда? — спросил председатель.

У него был тот же окающий говор, что и у Якушева.

Цветков назвал себя, сославшись на Рашкова, затем познакомил председателя с Гущиным.

— Ученику славного Николая Фомича привет и почет! — обрадованно сказал Миронов, явно гордясь знакомством с академиком. — Как же, бывал он у нас.

Вам, товарищ журналист, тоже интересно будет познакомиться с нашей работой.

— Еще бы!

— Вот что, Сергей Петрович, — сказал Цветков, — мы к вам по особому поручению Николая Фомича.

— Отлично! — ответил Миронов. — Чем надо — помогу.

Он пригласил их в дом. Тут помещалось правление колхоза. Пройдя через большую комнату, где несколько человек щелкали на счетах, гости вошли в светлую угловую комнатку. Там у стен стояли две аккуратно застланные койки, в одном углу — одностворчатый книжный шкаф, а в другом — знамя из темно-алого бархата с густой золотой бахромой. На столе лежало несколько брошюр.

— Это у вас красный уголок? — спросил Гущин.

— Нет, комната для приезжающих, — ответил Миронов. — У нас тут не красный уголок, а целый клуб есть. Сейчас вас будут кормить обедом, — добавил он без всякого перехода.

— Спасибо, Сергей Петрович, мы недавно в поезде основательно закусили, — возразил Цветков. — А не выслушаете ли вы нас сначала? Есть у вас сейчас время?

— Говорите, говорите!

Цветков рассказал, зачем они приехали.

— Вам такие утки не попадались? — спросил Гущин.

— Нет. Не встречались. Так вот вам охотник говорил, что эти птицы летят с полуночи. А сегодня как раз с нашей брюги пойдет в море дрифтер…

— Что с чего пойдет? — не понял Гущин.

Миронов засмеялся:

— С непривычки наших поморских слов не поймешь. Брюга — это пристань по-вашему. А дрифтер — тоже москвичам в новость. Судно, которое тянет плавные сети. Пойдет дрифтер на полночь. Если эти птицы вправду с той стороны летят, — кто знает, может, вам и повезет. А потом я думаю, что вам поплавать интересно будет.

— Конечно! — согласился Гущин.

— Ну да. Увидите, как работаем. Наш Север дает большую часть рыбы для Советского Союза, да еще на экспорт отправляем. И с каждым годом больше будем давать!

Он стал словно выше, прямее. Гости с удовольствием смотрели на него.

— Я тоже на дрифтере пойду с вами вместе, — продолжал Миронов и вдруг направился к двери. — Сейчас обед пришлю. Мы уже обедали, так что вам вдвоем придется.

— Да ведь я вам только что говорил, Сергей Петрович, — мы сыты! — крикнул ему вдогонку Цветков.

Но Миронов не слушал его.

— Отдохните, — сказал он, обернувшись, — а через полчасика поднимем якорь.

— Вот и материал для очерка! — обрадовался Гущин. — Председатель-то, видно, энтузиаст своего дела.

— Ну что же, — улыбнулся Цветков, — ни пера, ни чернил!

— Что такое? — удивился Гущин.

— А как же, — пояснил Цветков, — ведь охотнику говорят: ни пуха ни пера! Мне этого пожелал Рашков. А литератору надо говорить: ни пера, ни чернил!

Гущин рассмеялся:

— Уж ты скажешь!

Тихонько постучали в дверь.

— Войдите, — сказал Цветков.

Вошла высокая девушка с толстой русой косой. Она застенчиво поздоровалась с гостями, поставила на стол обед и, пожелав приятного аппетита, ушла.

Обед состоял из кетовой икры, лапши, вареной рыбы и овощей — салата, редиса и моркови.

— Отметь-ка, Сурок, в своем очерке, — сказал Цветков, — свежие овощи на Севере стали будничным явлением.

Не успели они кончить с обедом, пришел Миронов.

— Ну как, товарищи, вы очень устали с дороги? Дрифтер скоро поднимет якорь.

— Ничуть не устали, — возразил Гущин. — А разве колхоз имеет собственное судно?

— Нет, пока не имеет, — ответил Миронов, — но обязательно заведем. А дрифтер нам дает МРС.

— Ну, уж расшифровывайте сразу, — попросил Гущин.

— Моторно-рыболовецкая станция, — пояснил Миронов. — Эти станции для нас — то же, что МТС для земледельческих колхозов.

Они втроем вышли на залитую солнцем улицу. Ребятишки стайкой бежали из школы. Белые куры леггорны деловито рылись в земле. Давешняя девушка с косой сидела на крыльце.

— Сонюрка, убери в приезжей, — негромко сказал ей Миронов.

До гавани было не близко, и по дороге москвичи расспрашивали Миронова о колхозе.

Оказалось, что правление помещалось в старой части колхоза. За последние годы село сильно разрослось. Новая часть прилегала к морю и резко отличалась от старой.

Очень широкие и прямые, усаженные деревьями и кустарниками улицы пересекались под прямыми углами, разбивая поселок на правильные квадраты. На небольших площадях зеленели скверы. Сквозь поредевшие и пожелтевшие кусты были видны белые и зеленые скамьи, маленькие фонтаны и клумбы с яркими осенними цветами.

На усыпанных желтым песком площадках играли маленькие дети.

Возле самой пристани возвышались два новых больших кирпичных здания.

— Вот и наш клуб! — гордо сказал Миронов, указывая на дом с садом, где среди зелени и цветов белели статуи. — Жаль, что сейчас не успеете все осмотреть — дрифтер скоро отойдет… А это наша сушилка и консервный завод.

Только-только ввели в эксплоатацию.

— Какая сушилка? — не понял Цветков.

— Электрическая, рыбу сушить, — ответил Миронов.

— А как же старик? — удивился Гущин.

— А вы с ним познакомились? — засмеялся Миронов. — Это музейная редкость.

Старик заслуженный, о покое и слушать не хочет. Ну, мы и решили оставить ему такой… как бы островок прошлого. Пусть считает себя полезным для колхоза.

Да оно и впрямь полезно: молодежь будет видеть, как раньше работали и чего теперь достигаем!

У пристани стояло небольшое судно с отклоненной назад трубой. У кормы и носовой части высились мачты, соединенные антенной. На корме белели крупные буквы: «Арктика». Море было так спокойно, что корабль казался вплавленным в синее стекло. Кто-то закричал с палубы:

— Катай якорь!

Когда гости и Миронов поднялись на палубу, завизжала лебедка, накручивая якорный трос. На палубе началось оживление. Немного спустя дрифтер стал чуть вздрагивать. Солнце едва заметно повернуло к западу.

— Вы очень заняты, Сергей Петрович? — спросил Гущин, привычным движением доставая блокнот и плохо очиненный карандаш: у него никогда не хватало терпения аккуратно очинить.

— Нет, не очень, — ответил Миронов. — Можете, если хотите, спрашивать. Тут в основном техник из МРС распоряжается.

— А скажете, почему вы так поздно выходите в море?

— Как «поздно»? — не понял Миронов.

— Ну, не ранним утром.

— А… сети долго будут выметывать. К ночи кончат… Так это и надо. Днем плавными сетями не ловят: рыба видит сеть… А за ночь ее много наберется.

На восходе сети выбирают.

Миронов родился и вырос здесь, на побережье. Всю свою жизнь, кроме четырех лет, проведенных на войне, он занимался рыболовством; немудрено, что дело свое он знал и мог немало порассказать приезжим.

— Вот, например, сельдь, — говорил Миронов. — Она может край обогатить, а то вдруг исчезнет, и несколько лет подряд ее нет.

— А почему же исчезает сельдь, это известно? — спросил Гущин.

— Не совсем, — ответил Миронов. — Одно можно сказать: лов сельди неодинаковый. В разные годы вода в море бывает теплей или холодней. А от этого зависит питание сельди. Знаете, чем она питается?

— Какими-нибудь рыбешками… — замялся Гущин.

— Нет, — сказал Миронов. — Питается она планктоном. Это самые мелкие твари, их только в микроскоп видно. Море прямо кишит ими. Они для многих рыб главная пища. Думаем так: в какой год больше планктона — больше и сельди.

Карандаш Гущина летал по бумаге.

Внезапно Миронов встал.

— Пойдемте — посмотрите, как выметывают сети.

Дрифтер шел на небольшой скорости, и за кормой завивались круги небольших водоворотов. Цветков и Гущин только теперь увидели, что часть сетей уже спущена. А дрифтер безостановочно шел вперед, оставляя за собой все новые сети.

— Давай конец! — раздался низкий мужской голос, оглушительный среди безмятежного моря.

— Я помню, как удивился в детстве, когда узнал, что моряки называют концом канат, — шепнул Гущин Цветкову.

Миронов услышал. С улыбкой, которая казалась неожиданной на его худощавом лице, он сказал:

— Нет, так у нас зовут сети.

— А какие они огромные! — заметил Гущин, глядя на опускающиеся сети.

— Да, по двадцать пять — тридцать метров ширины, — ответил Миронов. — У них и грузил нету. Они грузнут от своего же веса. Видите, как натягивается вожак?

— Какой вожак? — спросил Гущин.

— А вон тот канат, к которому сеть прикрепляют. — Тут Миронов резко повернулся и указал куда-то в сторону: — Смотрите!

Над водой летало множество птиц. Они чертили темнеющее небо во всех направлениях. Солнце медленно уходило к западному краю горизонта.

Птицы слетались с разных сторон. В воздухе поднялся гортанный, резкий, оглушительный крик. Громадные, величиной с гуся, буревестники, чайки, чистики, маленькие поганки метались в воздухе, быстро спускались к самой поверхности воды и еще стремительнее взлетали вверх.

— Ловко охотятся! — весело воскликнул Гущин.

В воздухе порой сверкала серебряная чешуя рыбины, выхваченной птицей из воды. Птица тут же уносилась со своей добычей. Но иногда ее настигала другая, более крупная и с ловкостью профессионального грабителя вырывала у нее из клюва рыбину. Птичьи крики все усиливались.

— А посмотри вниз! — сказал Цветков.

В воде мелькали спины и плавники рыб. Чувствовалось движение густой, огромной живой массы.

— Сельдь идет! — взволнованно произнес Миронов.

— Но откуда вы знали, что она пойдет сегодня и именно здесь? — спросил Цветков. — Ведь совсем недавно ее не было.

— Мы не наугад шли, — ответил Миронов. — Вы знаете, что такое асдик либо дракон?

— Асдик… — повторил Цветков. — Это что-то военное.

— Да, вначале было военное. Его изобрели в последнюю войну. Подводные лодки им нащупывали. Тот же гидрофон, или эхолот. Посылают звуковую волну. Она отражается от всего, что встретит в воде. Это дело так усовершенствовали, что прямо на экране видно, где, скажем, эта лодка и как она выглядит. После войны эту штуку применили к разведке рыбы — и даже на далекое расстояние.

Сидит работник в своем кабинете, а на экране видит, как рыбные косяки идут в море. Есть районы моря, где часто проходит рыба. Там стоят буйки. На буйках — асдики. И тут же маленькие автоматические радиостанции. Асдик нащупает косяк, радиостанция передаст — и за сотни километров на экране видно, какой косяк и где он. Так и насчет этого косяка нам сообщили вполне точно.

От солнца осталась на западе только узкая пылающая полоска. Через несколько секунд и она упала в море. Наступили сумерки. Луна проступила ярче, словно проявили пластинку, на которой она была снята. Судно шло очень медленно — очевидно, в самой гуще сельдяного косяка. «Вожак» тянулся за ним, и, насколько хватал глаз, один за другим позади судна виднелись «концы». В перспективе расстояния между сетями постепенно уменьшались, и самые дальние сети, казалось, сходились вплотную.

— Сколько же тут сетей?! — изумился Гущин.

— Побольше сотни, — ответил Миронов.

— Как же далеко они растянулись?

— Порядок — до трех километров, — ответил Миронов.

Влажной свежестью веяло от моря. Хотелось без конца стоять неподвижно и дышать. Воздух, море и небо еще потемнели, светло было только там, где от луны по спокойной воде тянулась широкая световая дорога. Мелькали и вскрикивали птицы, но их уже стало меньше и летели они тяжело. То ли ночь их успокаивала, то ли они уже пресытились.

Усевшись на ящики и подчиняясь царившей кругом глубокой тишине, Цветков, Гущин и Миронов беседовали вполголоса. Впрочем, говорил главным образом Миронов.

— Вы возраст спиленного дерева как узнаете? По годовым кольцам. Вот так же и возраст сельди можно узнать по кольцам на чешуе. Сосчитайте под микроскопом и поймете, сколько лет рыбе. И слои эти растут, как у дерева: в сытные годы они шире, в скудные — уже. По ним вроде как по книге прочитать можно, какие из прожитых лет были для рыбы богаче пищей, лучше по температуре.

— И долго живут сельди? — заинтересовался Гущин.

— Не особенно. Лет десять-двенадцать, до двадцати.

— И что ж, большая бывает двадцатилетняя селедка?

— Нет, — сказал Миронов, — величина ее от породы зависит. Есть породы крупные и мелкие… Простите, заболтался с вами: надо пойти узнать, как там дело идет… А вы на море полюбуйтесь…

— Смотри-ка, Юра! — воскликнул Гущин.

Море опять изменилось. Луна светила уже слабо. Но все море сияло бледно-зеленоватым светом — неярким и призрачным. Нос судна резал жидкое сияние, оно тихо переплеталось за кормой. Порой отливала этим сиянием рыбья спина.

Море было как расплавленный, но холодный металл. Цветков взглянул на Гущина: его лицо казалось мертвенно-зеленоватым от морского свечения.

— Ну, нравится? — тихо спросил опять незаметно подошедший Миронов.

Гости молчали под впечатлением беззвучной и недвижной сияющей дали.

— Краше моря ничего на свете нет, — еще тише, убежденно сказал Миронов. — И богаче моря ничего нет.

* * *

Кто-то настойчиво трогал Гущина за плечо. Он нехотя раскрыл глаза: Миронов.

— Пойдемте! Выбирают сети.

Гущин и Цветков быстро оделись и вышли на палубу. Солнце только что показалось из-за горизонта. Оно было алое и неяркое, как на погожем закате.

Там, на востоке, нельзя было отличить, где кончается море и где начинается небо. Исчезла, растаяла линия небосклона. Даль отливала всеми оттенками янтаря — от молочно-матового до ярко-оранжевого. Солнце заметно на глазах наливалось жаром и блеском. И вот море отделилось от неба. Вода засверкала ярче солнца. Солнечный диск уже только касался поверхности нижним краем.

Вода отняла блеск и алое сияние у неба, оно бледнело, переходя в синеву.

Потом солнце уменьшилось, перестало быть огненно красным и совсем оторвалось от линии горизонта. Восход кончился, начался день.

— Вира! — кричали на палубе.

Моряки подымали сеть на тросе. Две или три сети уже опростали. Палуба сверкала скользкой перламутровой чешуей. Густая масса сельди шевелилась, медленно разливаясь по палубе. Подняли новую сеть, и хлынул новый поток рыбы.

Миронов напряженно следил, как моряки одну за другой поднимали тяжелые, наполненные бьющейся рыбой сети, как все гуще и шире заливал палубу поток живого серебра — быстрее, чем его успевали убирать. Миронов оживленно заговорил о том, как на месте нынешних колхозов и на пустынных пока берегах возникнут большие рыбопромышленные города. Траулеры[6] будут пересекать море во всех направлениях, заваливая пристани грудами рыбы. Зоны парников окружат города, стеклянные крыши теплиц и оранжерей будут сверкать в лучах арктического лета. А в полярную ночь зарево электрических огней будет видно далеко с моря, с земли и с воздуха. По рекам и железным дорогам пойдут сюда широким потоком лес, фрукты, мясо, ткани, обувь, книги…

— …топливо, — вставил Цветков.

— Никакого топлива! — обиделся Миронов. — У нас море. В нем энергии краю нет, а мы будем возить сюда уголь и дрова? Если хотите знать, то нашей электроэнергии хватит для всего архангельского и мурманского побережья, а пожалуй, что и для Ленинграда.

— Но из чего вы будете вырабатывать энергию? — спросил Цветков.

— Я же говорю вам, вот оно, — Миронов сделал широкий жест, — море! В Архангельске инженеры уже работают над проектом приливно-силовой станции. А сколько таких станций можно настроить! Без конца по всему побережью! Это ведь почти даровое электричество!

Он говорил о городе, который возникнет на месте его колхоза. Электричество согреет и осветит этот город, даст энергию множеству предприятий, растопит льды, и круглый год сюда, в порт, будут идти суда. Смотря по времени года, они будут везти сельдь, треску, семгу, пикшу[7], зубатку[8], окуня, морского зверя[9]. Громадный рыбокомбинат будет безостановочно выпускать миллионы банок консервов, икры, бочки с соленой и копченой рыбой, витаминизированным рыбьим жиром, техническими жирами, выделанные шкуры тюленя, моржа, акулы, зубатки, рыбью муку, клей. В городе построят верфи, судоремонтные заводы, заводы для выработки сетей и тары, театры, клубы, институты для подготовки специалистов рыбного хозяйства, гостиницы для приезжих…

— Вы, небось, думаете, — перебил он сам себя, — чудак Миронов! Смотрит со своей колокольни и преувеличивает, мол, значение рыбного дела. Ну, хорошо, я вам скажу только две-три цифры. Знаете, сколько рыбы выловлено в Советском Союзе в этом году? Около трех миллионов тонн! В полтора раза больше, чем заготовлено мяса. А знаете…

В этот момент что-то мягко шлепнулось о палубу. Собеседники обернулись.

Цветков быстро нагнулся.

— Лысая утка… — растерянно сказал он.

Гущин подбежал к товарищу. Цветков держал в руках птицу. Она была не совсем оголена, но все же бросался в глаза недостаток перьев и особенно пуха.

Несмотря на ясный теплый день, ее покрытая пупырышками кожа посинела от холода. Утка беспомощно трепыхалась в руках Цветкова.

— Вот и исполнилось пожелание Рашкова, — весело сказал Цветков, — ни пуха ни пера!

— Оно только наполовину исполнилось, — живо возразил Гущин. — Утку мы нашли, но не знаем, откуда она.

Миронов с интересом рассматривал необыкновенную утку.

— Надо, надо узнать, — медленно сказал он. — Да как это сделать?

Больше всего была оголена спина птицы — здесь совсем не было перьев и очень мало пуха. Немного пуха и больше перьев сохранилось на груди. На шее покров почти не был тронут. Маховые и рулевые перья на месте.

— А ты не видел, как она летела? — спросил Гущин.

— Нет. Я только услышал, как она упала…

— Такая птица не может хорошо летать. Наверно, сопротивление воздуха иное, и зябнет она и вообще должна чувствовать себя в полете неважно. Так?

— Конечно, так, — ответил Цветков.

— Значит, искать нужно поблизости… Может быть, недалеко есть остров…

Есть? — обратился Гущин к Миронову.

Тот медленно ответил:

— Тут в разных местах есть острова, и на всех наши поморы побывали, но не слышал, чтобы они где видели таких птиц.

— А дрифтер пойдет дальше к северу? — спросил Цветков.

— Нет. Надо итти назад с грузом.

— Неужели теперь так и бросить поиски? — воскликнул Гущин. — Теперь, когда мы держим утку в руках!

Взгляд его упал на небольшой катер, укрепленный на борту дрифтера.

— Сергей Петрович, — воскликнул он, — нельзя ли нам воспользоваться этим катером?

— Зачем?

— Пока дрифтер выбирает сети, мы бы сделали маленькую прогулку к каким-нибудь ближайшим островам…

— Да ведь Сергей Петрович говорит, что поблизости не видели таких птиц, — возразил Цветков.

— А может быть, они только недавно появились…

— Откуда же?

— Да ведь это-то нам и надо выяснить!

— Здесь есть, пожалуй, логика, — согласился Цветков и вопросительно взглянул на Миронова, как бы без слов поддерживая просьбу друга.

— Вот капитан, — сказал Миронов, — он здесь хозяин — спросите его.

К ним подошел высокий худощавый человек в форме капитана гражданского флота.

Миронов представил ему москвичей и изложил их просьбу.

Капитан помолчал.

— А вы умеете обращаться с катером?

— Я член Московского водномоторного клуба! — с гордостью ответил Гущин.

Капитан одобрительно кивнул, но опять задал вопрос, теперь уже Миронову:

— Вы барометр видели, Сергей Петрович?

— Видел. Хорош.

— Разрешить им?

— Разрешите, товарищ Платов, — сказал Миронов.

— Ну, вот что, — произнес капитан, — катер вам спустят. Идите на полунощник, — он показал рукой на северо-восток, — по прямой, никуда не сворачивайте, чтоб не сбиться, — в этой стороне ни мелей, ни камней нет…

— А острова есть? — спросил Гущин.

— Есть группа маленьких островов. За полчаса быстрого хода вы до них дойдете. Там не задерживайтесь больше получаса, сейчас же обратно — дрифтер ждать не может. А главное, запомните: чуть погода начнет портиться — здесь это может случиться неожиданно, — тут же поворачивайте назад.

По команде капитана матросы стали спускать катер.

— Аварийный запас там? — крикнул капитан.

— Сейчас кладем, — отозвался матрос.

— Впрочем, незачем. Самое большее, через полтора часа они будут обратно.

Эти слова капитана прозвучали, как категорическое приказание.

— Чудно прокатимся, Юрка! — воскликнул Гущин, усаживаясь в катере.

Он сел на корму, Цветков — на скамью, у приподнятого над водой носа. Гущин дал газ и, отведя немного катер от дрифтера, стал, сверившись с компасом, поворачивать на северо-восток. Гулко затрещал мотор, катер вспенил воду.

Расходясь под острым углом, волны побежали от кормы.

Гущин помахал рукой стоявшим на корме Миронову, Платову и матросам. Платов высоко поднял руку с часами, указывая на них пальцем.

Солнце еще поднималось. Оно дробилось в воде ослепительным отражением. Катер шел в противоположную сторону. Гущин не оборачивался, стараясь не нарушать направления. Ему хотелось мчаться без конца по гладкой морской шири. Быть может, там, впереди, и очень близко, их ждет разрешение загадки! Вдруг сейчас покажется остров, и на нем они увидят… Что? Обиталище бесперых уток? Человека, который повинен в их появлении? Что-нибудь да увидят! Как же может быть иначе?

Цветков, щурясь от солнечного блеска, смотрел назад, на волны, разбегающиеся от стремительно уходящей кормы. Они расходились все шире и шире, пенясь и будоража безмятежную гладь моря.

Гущин ускорил ход. Легкий рывок — и суденышко понеслось еще быстрее.

Мельчайшие брызги по временам били в лицо. Цветков поднял глаза. Дрифтер вдали стал почти неразличим.

— Лева! — крикнул Цветков, напрягая голос, чтобы перекрыть треск мотора. — Следишь за компасом?

Гущин кивнул, улыбнулся — зубы его сверкнули на солнце. Он поглядел на компас, вделанный в приборную доску катера. На два-три румба[10] катер уклонился к западу. «Успею выправить», — подумал он. Впереди ровный простор — до безукоризненно правильной линии горизонта ни пятнышка. Гущин оглянулся назад: дрифтер скрылся.

Цветков посмотрел на ручные часы.

— Двадцать минут прошло! — громко сказал он, но по выражению лица Гущина увидел, что тот не расслышал.

Цветков поднял обе руки, растопырил пальцы, сжал в кулаки и опять растопырил.

Гущин кивнул в знак того, что понял, и огорчился: «Неужели уже двадцать минут?»

Гущин дал максимальную скорость. Опять вздрогнул катер, еще ниже опустилась корма, еще выше поднялась над водой носовая часть. Это была великолепная лодка — полуглиссер, очень легкая и быстрая, спокойная на ходу и послушная.

Она шла плавно, и только по силе встречного ветра чувствовалась огромная быстрота.

Там вдали, на северо-востоке, куда они неслись, показалась точка.

«Остров! Или это группа островов, о которых говорил Платов…»

Гущин уже почти видел, как через несколько минут они пристанут к тому берегу, и там…

— Юра! — крикнул он так громко, что Цветков услышал и оглянулся.

Он показал Цветкову рукой вперед. Тот всмотрелся, потом стал делать знаки: поверни, мол, обратно.

С удивлением взглянул на него Гущин: зачем же поворачивать, если остров уже на виду?

Он вгляделся: остров ли это? Похоже и на тучку вблизи горизонта. А впрочем, трудно разобрать… Надо подойти ближе…

Но почему Цветков не успокаивается? Он делает резкие сердитые движения — это даже не похоже на него. Почему он злится?

Напрягая голос, перекрывая шум мотора, Юрий кричит:

— Туча! Туча!

Ну да, теперь Гущин и сам видит, что это, может быть, и не остров, а тучка.

Впрочем, неизвестно. Надо бы еще приблизиться хоть немного. И потом, если и тучка, то небольшая. Что же Юра нервничает?

А Цветков уже поднялся со скамейки и хочет пробираться к нему.

— Да не надо! Поворачиваю…

Он делает поворот широким плавным полукругом, не уменьшая скорости.

Вдруг ветер с силой бросил им брызги в лицо.

Это ветер от движения, но ведь до сих пор он был спокойнее…

Лодка уже шла обратно.

— Погляди, Лева! — крикнул Цветков.

Гущин обернулся назад и увидел, что облако сильно выросло. Вот-вот око закроет солнце.

Он озабоченно посмотрел на компас. Ему было неясно, куда брать направление: ведь от курса на северо-восток он уклонился… Ну, ничего, если они и пройдут мимо дрифтера, — его далеко видно, можно будет опять повернуть.

Только бы и вправду не испортилась погода… Да и это облако, как оно быстро ширится…

Вдруг резкий порыв ветра ударил в катер. Он ударил, как камень, пущенный из пращи, и трудно было понять, с какой стороны он налетел. Но Гущин недаром был одним из лучших рулевых Московского водномоторного клуба. Он твердо держал направление.

Но сейчас же налетел второй порыв. И третий и четвертый. И все они с размаху били в крошечный катер, эту пылинку, затерянную в необозримом море. Туча закрыла солнце, потом все небо. Уже нет ни клочка голубизны. И нет ровной водной глади. Она вся измялась волнами — еще невысокими, но уже с белыми гребешками. Ветер гудел. Начался шторм.

Внезапно посыпались крупные хлопья. Снег с силой летел в лицо, залеплял глаза. Его несло огромными слипшимися комьями. И сразу стало холодно.

Гущин резко сбавил ход. Волны быстро увеличивались, и когда катер перескакивал с одной волны на другую, они сильно ударяли в него. Эти удары могли бы разбить судно, но в умелых руках Гущина катер делал такие ловкие маневры, за которые его похвалил бы любой инструктор водного клуба.

Наступила темнота, насыщенная воем, ревом, водяными горами, белыми гребнями, хлопьями тяжелого, мокрого снега, бьющего в лицо и засыпающего лодку. Видно было на несколько метров впереди, и то смутно. И Гущин понял, что при такой видимости он не заметит дрифтера, даже если пройдет совсем рядом с ним. А яростный ветер бросает суденышко в разные стороны. Теперь только держать его, чтоб не разбилось, не перевернулось, — где уж тут направлять его по курсу!

Гущин держал руль, и руки его коченели от напряжения и холода.

Темнота и сокрушающие удары волн и ветра… Оглушительный рев, вой и грохот, словно живые чудовища моря сбежались со всех концов, чтобы поглотить это ничтожное суденышко.

Вода хлещет через борта. Снег засыпает лодку, белеют скамьи, дно, борта.

Чудес не бывает. Но если случится чудо и лодку не перевернет, если она не затонет от тяжести воды и снега, сколько времени смогут они носиться по такой стуже легко одетые? Холодный ветер обжигает лица, хватает за уши.

И если они не замерзнут — у них нет ни крошки пищи, ни капли пресной воды.

Цветков едва различал Гущина. Но ему ясно было, что товарищ борется из последних сил. Юрий нашарил под скамьей большой черпак и стал вычерпывать из лодки воду и тяжелый, мокрый снег. Руки замерзли и устали, болели мышцы. Он менял руки, стараясь работать равномерно.

Ветер поминутно сбивал катер с направления. И куда держать? Только наперерез волнам. Хватит ли горючего?

Да, пожалуй, оно еще останется после того, как…

Гущин продолжал править катером и удивлялся, откуда берутся у него силы.

Сколько раз приходилось ему читать и слышать, что в предсмертные минуты прожитая жизнь вспыхивает в памяти яркими картинами! Но не прошлое, а будущее мелькало перед ним — то будущее, которое погибло: жизнь, работа, может быть подвиги; неведомые страны, которых он не увидит, — пальмы и ласковые моря тропиков; города будущего — в густой зелени, цветах, кружевном камне и сверкающем стекле; арктический город Миронова, ослепительно сияющий среди полярной ночи; друзья и близкие… Лена… Ее такое милое и такое обыкновенное лицо с немного вздернутым носом, короткими светлыми бровями, ее улыбка…

И среди этих образов в снежной мгле он уже смутно различает Цветкова, который согнулся и ритмично и беспрестанно двигает рукой.

«О чем думает Юра? Что он чувствует? Это я, я привел его к гибели! Я затеял эту прогулку. Я вообразил, что найду остров… Если б я вовремя повернул…»

И он сжимает руки, он крепко держит руль. Бешеные водяные холмы мчат лодку на своих хребтах — куда?

«Бедный Лева! — думает Цветков. — У него, верно, руки окоченели. И сколько в человеке силы, если он может так долго держать руль наперекор всей неисчерпаемой силе океана!»

Но сменить друга он не может: за те мгновения, пока он проберется к нему, океан обрушит в лодку новые водопады. Каждый из них может стать последним.

Да и все равно: работа по вычерпыванию не легче, ее нельзя прекратить ни на секунду.

И поразительно, что он сам может работать не переставая, как неутомимая машина.

Гул урагана страшен — такой мощный и непрерывный, что, кажется, способен заглушить все звуки в мире. Но нет, слышны голоса! Откуда они? Они похожи на голоса чудовищных зверей или каких-то несуществующих людей — разве у людей бывают металлические глотки? Или все это обман, игра измученного слуха и изнуренного воображения?

Словно чья-то злая воля хочет уничтожить их и играет с ними, прежде чем убить. И еще какой-то странный голос…

Это голос сирены!

Дрифтер близко! Он сигналит. Вот он, в этом направлении!

Изо всей силы борясь с ветром, чтобы править на звук сирены, Гущин вглядывается в равномерно двигающуюся расплывчатую фигуру Цветкова. Слышит ли он? Понял ли?

Гущин кричит:

— Юра! Сирена! Дрифтер!

И еще громче, срывая голос, до боли в горле, стараясь пересилить все ураганные звуки, он кричит что-то нечленораздельное, чтобы услышали на судне.

Надо править туда. Но куда? Звук сирены, кажется, слышен с другой стороны.

Нет… Он доносится разом со всех сторон. Он слит с голосами шторма и почти неотличим от них.

А может быть, это просто один из голосов урагана?

Гущин напрягает слух.

Гудят и ревут вода и воздух, воют по-волчьи, вопят человеческими голосами, в них гул, и рокот, и звук сирены — звуки множества сирен с разных сторон…

Руки совсем закоченели. Он дышит на них, но дыхание не греет. Он машет руками, сгибает и разгибает пальцы, но двигать ими трудно, страшно трудно! И все же он держит руль. «Если я уж ничего не сделаю, если нам придется умереть, пусть Юра не знает, что сирена только почудилась… Может быть, он не понял этого? И умереть легче с надеждой…»

Он не знает, что думает в этот момент Юрий. Но поражается, как может Юрий работать. Кажется, перешли уже все пределы выносливости…

«Словно ему адреналин впрыснули! Или воля к жизни, ответственность за жизнь друга сильнее всяких впрыскиваний и сами повышают отделение адреналина в организме, если нужно? Конечно, так. Он ведь говорил: отделение адреналина увеличивается в моменты боя, опасности, состязаний…»

А лодку несет — она взлетает на головокружительную высоту и падает и бездну.

Гущин сидит, как на гигантских качелях. Вверх-вниз. Еще. Напротив мелькает, поднимаясь и опускаясь, фигура Цветкова…

Пустота, полная тьма, тишина. Потом опять явь. Гул, рев, тьма, взлет и падение. И руки все-таки держат руль, правят машинально.

И опять провал.

Вот уже не так страшно ревет ураган. Мягче, плавнее качают качели.

Становится теплее. Да, ласковая теплота… Неодолимый сон… И качка не мешает. И зачем бороться со сном?

И вот полное небытие…

Гущин застонал от боли.

Он лежал с закрытыми глазами и прислушивался, где болит. Но это нелегко было определить. Нестерпимо саднило все тело. Кажется, сильнее всего болели спина, руки и ноги.

Он осторожно дышал. Когда лежишь совсем неподвижно, сдерживая дыхание, не открывая глаз, как будто боль легче.

Но как спокойно! Лодку уже не качает. Неужели кончился шторм?

Полная тишина. И как тепло!

Он чуть-чуть приоткрыл глава. Дрожащая радужная сетка ресниц мешает смотреть. Неужели он увидит опять синеву моря и блеск солнца?

Нет. Вообще нельзя сразу понять, что он видит.

Дневной свет. Комната. Обыкновенное прямоугольное окно, нисколько не похожее на иллюминатор. Грубо сколоченный деревянный стол… Стулья… Нет, табуретки.

…Так, значит, их все-таки спасли… Надо сейчас же связаться с редакцией!

Он широко раскрывает глаза. Оштукатуренные, не очень светлые стены. Разве на судах бывают такие?

Он слегка поворачивается. И вскрикивает от пронизывающей боли.

Открывается дверь. Входит капитан Платов и говорит:

— Ну, очнулись? Очень больно?

— Да, — со стоном отвечает Гущин и видит, что это вовсе не Платов. Это даже ничем, кроме роста, не похожий на него человек.

С виду он пожилой, сухой и крепкий, синие глаза неподвижны, а голос напряжен, негибок, как у научившегося говорить глухонемого. Одет он в черный, наглухо застегнутый сюртук.

Человек подходит к Гущину улыбаясь, но улыбка у него какая-то неподвижная.

— Где мой товарищ? — тревожно спрашивает Гущин.

— Недалеко, — отвечает вошедший, — в соседней комнате. Он отделался легче, чем вы. Вы когда-нибудь выигрывали крупно в лотерею?

— При чем здесь лотерея? — удивляется Гущин.

— При том, что вам невероятно повезло, — говорит незнакомец. — Вы выиграли жизнь, тогда как был один шанс из миллиона.

У него заметный иностранный акцент, но говорит он по-русски довольно правильно.

— У меня сильные боли, — пожаловался Гущин.

— Пустяки, — отвечает собеседник. — У вас только все тело покрыто ссадинами, ушибами. Но ни вывиха, ни перелома, никакого серьезного повреждения, Я сделал вам перевязку. Вот примите-ка вторую порцию лекарства — это будет и последняя.

Он берет со стола склянку и наливает из нее в столовую ложку бесцветную жидкость. Гущин проглатывает безвкусное лекарство. При этом ему приходится высоко поднять голову — опять очень больно, он с трудом подавляет стон.

— Вы судовой врач? — догадывается Гущин.

— Почему судовой? — удивляется собеседник. — Я никогда с судами дела не имел.

— Как не имели? Ведь вы и сейчас на судне?

— На каком судне? — изумляется собеседник. — Я говорю: с судами дел не имел, где судятся.

— Да не судебный, а судовой!.. О, как больно!

— Потерпите, скоро пройдет.

— А где Миронов? И куда мы идем?

— Никуда не идем. Вы лежите…

Превозмогая боль, Гущин сел на койке.

— …теперь вы сидите, а я стою. И никакого Миронова здесь нет. Вашего товарища зовут Юрий Михайлович Цветков.

— Совершенно верно! Он жив?

— Вполне. Здоровье удовлетворительное. Даже лучше вашего.

— Я могу его видеть?

— Обязательно. Сейчас будем обедать. Вы ведь еще ничего не ели.

— О да!

Несмотря на боль, Гущин почувствовал сильный голод.

— Но мы не на дрифтере? — осторожно спросил он, уже догадываясь, что тут что-то не так.

— На каком дрифтере? Вы у меня в доме.

— В доме?

Гущин огляделся. Как же он раньше не сообразил! Действительно, ничего похожего на судно.

…Гудел и бесновался шторм, была морозная мгла, бешеные валы, смерть летела в лицо. Потом — провал, пустота. И пробуждение здесь… Но где же?

Хозяин как-то странно улыбнулся и пристально посмотрел на него неподвижными глазами.

— Вы мой гость, — ровным голосом произнес он, — а я еще не слышал от вас вашего имени.

Гущин смутился.

— Ничего, — сказал хозяин, — я уже знаю от Юрия Михайловича, что вас зовут Лев Петрович Гущин. А меня… Пойдемте обедать! — перебил он себя, открывая дверь в соседнюю комнату.

Боль как будто и вправду стала легче. Во всяком случае, Гущин забыл о ней, когда увидел Цветкова, живого и невредимого, если не считать большого сизого подтека под заплывшим левым глазом и крупной шишки с той же стороны. Минуту они смотрели один на другого, потом бросились друг другу в объятия. Может ли быть большая радость, чем увидеть живым друга, с кем уже простился навсегда?! Резкое движение вызвало сильную боль, но Гущин не обращал на нее внимания и смотрел, смотрел на Цветкова, в его светлые внимательные и ласковые глаза.

Руки Цветкова, покрытые веснушками и рыжеватыми волосками, были в нескольких местах перевязаны, рукава были высоко засучены.

— Тебе очень больно, Юра?

— Нет, не очень. Тебе, как видно, хуже.

Цветков сочувственно смотрел на резко похудевшее, заострившееся лицо товарища, его померкшие глаза.

— Нет, как будто начинает проходить.

Хозяин смотрел на них неподвижным взглядом и улыбался.

— Ну, сядем, — сказал он. — Сейчас нам подадут обед… А пока вам, видно, не терпится узнать, где вы.

Цветков и Гущин напряженно вглядывались в лицо хозяина.

Где же они, в самом деле?

Комната не больше десяти квадратных метров. Деревянная кровать, аккуратно застланная, небольшой круглый столик, за которым они не очень просторно поместились втроем; видимо, самодельный, некрашеный шкаф. Стол накрыт чистой, но вылинявшей светлой клеенкой. На стене — выцветший от времени портрет. Это женщина, пожилая, но моложавая, с добрым и в то же время энергичным лицом, с густыми, в разлет бровями.

— Вы находитесь на острове, — сказал хозяин.

— На каком? — удивился Гущин.

— Как мы здесь очутились? — спросил Цветков.

— Очутились вы здесь очень просто и вместе с тем весьма необыкновенно: вас выбросило на берег волной вместе с вашим катером. От него остались только щепки.

— Но что же это за остров? Где он находится? Как называется? — расспрашивал Гущин.

— Где он, это я вам как-нибудь покажу на карте, — ответил хозяин, — хотя он на ней и не обозначен. И названия он до сих пор никакого не имеет.

— Вот так приключение, Юра! — воскликнул Гущин. — Попали на никому неизвестный остров!

— Никому не известный, кроме нашего любезного хозяина и, очевидно, спасителя, имени которого мы пока не знаем, — добавил Цветков.

Но хозяин не торопился отвечать на дипломатический полувопрос. К тому же в этот момент постучали в дверь. Вошла низенькая женщина с лицом монгольского типа. Она поздоровалась с гостями и молча, осторожно ступая на коротких, словно подпиленных ногах, подошла к столу. В руках у нее был железный поднос, а на нем — помятые алюминиевые тарелки. Женщина поставила перед каждым тарелку с рыбой и положила вилки — старые, немного погнутые.

Гости поблагодарили кивками. Хозяин произнес несколько непонятных слов, и женщина вышла, тихо притворив за собой дверь.

— Ну, прошу кушать без стеснения, — сказал хозяин, принимаясь за еду.

Голодные гости тут же последовали его примеру.

На каждой тарелке лежал сбоку маленький ломтик хлеба.

— Хлеба у нас мало, — сказал хозяин, — извините, а вот рыбы сколько угодно.

«Итак, он здесь не один, — подумал про себя Цветков. — Да кто же он, наконец?»

Слова хозяина о том, что хлеба на острове мало, смутили Гущина. Но есть хотелось сильно, и он отложил свои сомнения до другого раза. Очевидно, Цветкову тоже стало неловко.

Не совсем искренним движением он, не прекращая еды, немного отодвинул от себя тарелку. Хозяин это заметил.

— Да вы не стесняйтесь, — сказал он. — Проголодались вы, конечно, сильно, а пищи у нас вполне достаточно. Вот потом посмотрите мое хозяйство и убедитесь. Если захотите, и сами примете в нем участие.

Гущин вспыхнул. «Что, ему кажется — мы тут жить останемся?» — подумал он, но промолчал.

Хозяин, не вставая с места, выдвинул ящик стола, вынул из него стеклянную трубочку, заткнутую пробкой, и высыпал на стол шесть маленьких пилюль.

— Комбинация витаминов, — пояснил он. — Фруктов у нас почти нет, овощей не так уж много, — это очень хороший набор. Я в течение десяти лет испытываю его на себе, своих сотрудниках и детях. Суточная порция — две штуки.

— Десять лет! — воскликнул Гущин. — Да в чем же тут, наконец, дело?

Женщина вошла снова. На этот раз в тарелках аппетитно дымилось вареное мясо, тут же лежал гарнир: алые помидоры и мелко нарезанный зеленый лук.

«Неплохо, — подумал Гущин. — Какой-то необитаемый остров в Арктике, а подают говядину и свежие овощи».

— Нравится мясо? — спросил хозяин.

— Очень! — ответил Цветков. — Но это, кажется, не говядина…

— Вы правы, — подтвердил хозяин, — это мясо белого медведя.

Короткий северный день уходил, сгустились сумерки. Хозяин встал и подошел к двери. Щелкнул выключатель, вспыхнула под потолком яркая лампочка.

— А я думал, вы здесь освещаетесь какими-нибудь коптилками из ворвани! — воскликнул Гущин. — Откуда вы получаете энергию?

— Вот что, — сказал хозяин, — это утомительно для вас будет, если я вам буду рассказывать. Сегодня еще отдохните, а завтра сделаем экскурсию по острову, я вам покажу все хозяйство. Так и начнете свое знакомство с новым местожительством.

— Но мы не собираемся оставаться здесь надолго, — вежливо сказал Цветков. — Мы вам бесконечно благодарны за гостеприимство, не говоря уже о том, что, по-видимому, обязаны вам жизнью, — и все же нам нужно возвращаться.

— Или продолжать путешествие, — добавил Гущин.

— Куда возвращаться? Какое путешествие? — спросил хозяин.

— Какое путешествие — этого в двух словах не объяснишь, — сказал Цветков, — а возвращаться домой, в Москву.

— Зачем? — спросил хозяин, и в голосе его прозвучала недружелюбная нотка.

Гости опешили.

— То есть, как «зачем»? — воскликнул Гущин. — Зачем люди стремятся на родину?

— Разная бывает родина! — резко сказал хозяин.

Лицо его стало жестким и словно покрылось тенью. Он махнул рукой и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

Гущин и Цветков, ошеломленные, безмолвно смотрели друг на друга.

— Ну, Юрка, кажется, влипли, — сказал Гущин.

— Похоже, — согласился Цветков.

— К сумасшедшему попали.

— Тише! — Цветков подошел к двери, послушал. — Во всяком случае, — понизив голос, сказал он, — если и сумасшедший, то очень практичный. Смотри, как он устроился. Дом, прислуга, хорошая пища, даже электричество.

— Но что ж это за остров? — нетерпеливо сказал Гущин. — И как попасть на Большую землю?

— Наверно, завтра узнаем, — успокоил Цветков.

— А если он не захочет отпустить нас? Что тогда делать? — тревожился Гущин.

— Надо бежать!

— На чем бежать? На щепках, что остались от нашего катера? И в какую сторону?

Гущин взглянул на свою левую руку. Часов не было. Очевидно, они разбились при аварии, а ремешок снял хозяин, когда делал перевязку.

На руке Цветкова тоже не было часов. Наверно, их постигла та же участь.

— Да… — сказал Цветков, — неизвестно, ни который час, ни даже какое число и месяц — кто знает, сколько времени мы носились по морю и долго ли были без сознания!

Он огляделся — календаря нигде не было видно.

— И радио не слышно, — сказал Гущин. — Должен же здесь быть передатчик! Надо нам, наконец, связаться с людьми!

— Ну, положим, если он не захочет, не свяжешься, — возразил Цветков.

— А может быть, не такой уж это необитаемый остров? Может быть, здесь целый город?

— Не похоже. Он держится так, как будто он тут полновластный хозяин.

— Но не один же он тут живет, вроде Робинзона! Вот женщина какая-то… И он говорил о сотрудниках.

— Я думаю, для такого сложного хозяйства обязательно нужны люди. Ну, завтра, наверное, так или иначе все узнаем…

— Это еще неизвестно! И потом — жди до завтра!

Уже совсем стемнело, и незанавешенное окно выделялось на фоне освещенной комнаты черным бархатным прямоугольником, испещренным крупными мерцающими звездами.

— Смотри, Лева! — сказал Цветков, взяв друга за руку и подводя к окну.

Вдали на небе проступила бледная световая дуга. Она постепенно разгоралась, звезды около нее меркли.

— Полярное сияние, — почему-то шепотом сказал Цветков.

Он на цыпочках подошел к выключателю и погасил лампу.

Дуга на небе разгоралась все ярче и ярче. Она протянулась от края до края горизонта. В ней горели и переливались разные цвета — пурпурно-алый, изумрудно-зеленый, темно-синий, оранжевый. Вот внизу зажглась вторая дуга, поменьше, как бы вложенная в первую, такая же яркая и многоцветная. Третья и четвертая, одна под другой — рдеют, синеют, желтеют большие и малые дуги, а по краям извиваются гигантские блистающие разноцветные фонтаны огня и рассыпаются брызгами… Исчезли звезды. И вот уже все небо залилось многоцветным сиянием. Оно волнуется, трепещет, по нему бегут цветные волны, его пронизывают длинные лучи, будто чьи-то блистающие гигантские пальцы. И вдруг лучи рвутся, рассыпаются, словно клочья огненной ленты.

И внезапно картина меняется. Нет дуг, нет лучей, нет световых волн. Огромные огненные завесы ниспадают с неба, дрожа, извиваясь, сворачиваясь в спираль и вновь расправляясь. Их бахромчатые края непрерывно колеблются — ослепительное сияние наполняет мир.

И — полное безмолвие. Ни единого звука. Все огненное великолепие совершается в глубочайшей, словно навсегда ненарушимой тишине.

Ярко освещена даль. Но странно: нет снежной белизны. Серая даль, а там, в глубине, какие-то неровные возвышения, и от них ложатся пляшущие тени.

Но вот сразу все поблекло. Исчезло кипящее море пламени. Опять ночь, и непривычно крупные звезды вздрагивают в черном небе, и тянется через него раздваивающаяся пепельная полоса Млечного пути.

Цветков подошел к двери, нащупал выключатель. Зажглась по-будничному лампа, и свет ее показался скучным, мертвым.

— Я много читал о полярных сияниях, — взволнованно сказал Гущин, — и представлял их себе, но пока сам не увидишь…

Глаза его влажно блестели, он весь был под обаянием только что виденного феерического зрелища и забыл о невольном заключении, о странностях хозяина, о невозможности возвращения. Так всегда у него быстро менялись настроения, и Цветков подумал в эту минуту, что по возбужденному лицу Гущина можно принять его за больного Базедовой болезнью. Он знал, что у Гущина ее нет, но решил про себя: «Очевидно, есть люди, у которых содержание в крови гормона щитовидной железы меняется более резко, чем у других, — и Лева такой. Надо будет поговорить об этом с Рашковым, как он думает».

Дверь тихо открылась, и вошла давешняя женщина. Возможно, она предварительно постучалась, а друзья не расслышали.

Она произнесла что-то приветливое и улыбнулась, показав узкие, редкие зубы.

Затем сделала им знак следовать за собою и ввела их в ту комнату, где Гущин пришел в себя. Теперь там стояли две койки.

Женщина вышла.

— Как в тюрьме! — зло сказал Гущин. — Привела надзирательница в камеру…

— Но не заперли, — возразил Цветков.

— Так ты же сам говоришь, что бежать некуда!

Женщина опять вошла, неся поднос с тарелками.

Ужин состоял из незнакомого, но вкусного рыбного блюда. Хлеба опять было по одному ломтику.

Не успели они поесть, как женщина принесла электрический чайник и маленький металлический чайничек с заваренным чаем. Цветков включил электрический чайник с холодной водой. Лампочка под потолком слегка потускнела. На подносе лежал небольшой пакетик с сахаром. Когда Цветков развернул пакет, из него выпала маленькая бумажка. На ней было написано твердым угловатым почерком:

«Это ваша порция на неделю. Сахару, извините, у нас мало».

Пока Цветков хозяйничал, Гущин подошел к этажерке и стал рассматривать книги. Все они были напечатаны латинским шрифтом, но язык был ему незнаком — не французский, не немецкий и не английский. Он вернулся к столу. Чайник начинал полегоньку шуметь.

— Знаешь, — сказал он, — я и забыл о боли. Совсем прошло.

— Значит, он и врач хороший, — улыбнулся Цветков.

— Да кто же все-таки он? — воскликнул Гущин. — И чего он от нас хочет? И почему разозлился?

— Кто его знает? — ответил Юрий. — Может быть, и впрямь сумасшедший. Ну, да мы уж сегодня ничего не узнаем. Утро вечера мудренее. Выпьем чаю — и на боковую. Спать безумно хочется!

Гущин тоже чувствовал сильную усталость, и она наконец победила его нетерпение и любопытство.

* * *

Было еще темно, когда Гущин открыл глаза. В окно видны были звезды.

«Может быть, уж утро? Ведь здесь осенью длинные ночи».

Он вспомнил все вчерашние впечатления. Надо немедленно повидать хозяина и связаться с Большой землей!

Включить свет? Но Юрий еще спит. Жалко будить.

Тихо постучали в дверь. И неожиданно, совсем не сонным голосом, отозвался Юрий:

— Войдите!

«Тоже не спал и боялся меня разбудить», — подумал Гущин. В комнату вошел хозяин.

— А товарищ ваш не спит? — спросил он Гущина.

— Не спит, — отозвался Гущин. — Сейчас встану.

— Подождите.

Хозяин включил лампу. Он был уже вполне одет. Его сюртук, хотя и заметно поношенный, был аккуратно разглажен. Лицо, как и вчера, свежевыбрито.

— Сейчас посмотрю ваши ушибы! — Он подошел к постели Гущина и склонил над ним свое сухощавое лицо.

Повязки были на обеих руках, на ногах, на спине и груди. Гущин повернулся с опаской, но нигде не болело. Хозяин начал снимать повязки одну за другой.

Пальцы его двигались ловко, уверенно.

Затем он подошел к Цветкову:

— Ну, а как ваши дела, Юрий Михайлович?

— О, все в порядке!

— Ну, вставайте, позавтракаем, а потом будем осматривать остров.

Он говорил вежливо, даже доброжелательно, но было в его голосе что-то отчужденное — не та бесцветность, отсутствие интонаций, что вчера, — а именно какая-то отчужденность, скрытая внешней учтивостью.

Взгляд у него был настороженный, пытливый, словно изучающий.

«Впрямь, как тюремщик смотрит», — подумал Гущин.

Он хотел задать вопрос, но Цветков предупредил его.

— Простите, — сказал Юрий, — вы не сказали нам, как мы должны вас звать.

— Меня все зовут господин Орнульф, — сухо ответил хозяин.

«Судя по имени — норвежец», — подумал Цветков и сказал:

— Так вот, господин Орнульф… У нас нет часов.

Хозяин вынул плоские карманные часы:

— Девять часов по местному солнечному времени. Скоро рассвет.

— И еще, — добавил Гущин, — какой месяц и число?

— Восемнадцатое августа, — ответил Орнульф.

«Восемнадцатое… — подумал Гущин. — А выбросило нас сюда вчера, что ли…

Значит, мы около трех суток носились по морю».

Он хотел спросить, что же все это значит, до каких пор их будут держать здесь, как связаться с людьми, но вспомнил вчерашнюю внезапную вспышку хозяина. Да, придется ждать благоприятного момента. Однако ему стоило большого труда сдерживаться. Цветков это понял и, когда хозяин прошел вперед, крепко сжал руку приятеля и умоляюще прошептал:

— Потерпи, Лева! Сегодня ведь все должно выясниться!

Простой умывальник висел на стене в коридоре. Кран нужно было подталкивать рукой кверху. На крышке лежал кусок мыла с неприятным запахом.

— Мыло у нас, — сказал хозяин, — извините, самодельное, из тюленьего жира.

Он принес два стареньких, не раз заплатанных, но чистых полотенца.

Завтракали опять втроем. Вчерашняя женщина подала какую-то свежую рыбу ярко-красного цвета.

Гущин вопросительно посмотрел на хозяина.

— Не стесняйтесь, — сказал хозяин, — вижу ведь, что эта рыба для вас новость и вы хотите спросить, что это такое. Но скажите, вкусно?

— Очень! — отвечали гости в один голос.

— Морской окунь, — пояснил Орнульф. — Он живет на большой глубине — двести-триста метров.

— А чем он питается? Наверное, планктоном? — спросил Гущин, вспомнив рассказ Миронова о сельди и желая блеснуть своими знаниями.

— Совсем нет. Он ест мелких ракообразных и всякую рыбешку. Но я вижу, что морской окунь вас заинтересовал. Он этого заслуживает. Ведь он принадлежит к редкой разновидности рыб — живородящих. Вместо икры в его самках — зародыши; в некоторых до тысячи штук.

Пока завтракали и пили чай, стало рассветать. Окно посерело, потом побледнело.

Хозяин встал:

— Сейчас начнем экскурсию по острову.

Он вышел.

— Итак, — сказал Цветков, — мы уже знаем его имя…

— Но не знаем фамилии, — заметил Гущин.

— Зато знаем национальность: судя по имени, норвежец.

— Верно. И знаем, что он врач.

— И что он живет здесь десять лет, — продолжал Цветков, — да не один, а с какими-то людьми. Хорошо владеет русским языком…

— Но, — заметил Гущин, — все-таки он какой-то… очень странный! Чтобы не сказать больше.

Хозяин вошел, неся ворох теплой одежды.

— У нас еще не очень холодно, — сказал он, — но ветер. Это и хорошо, что здесь много ветров…

— Почему? — спросил Гущин.

— Увидите. А одеваться надо теплее. Сыро.

Когда они вышли из дому, было уже светло. День был пасмурный. Нависли низкие, тяжелые облака. Дул не холодный, но очень сильный ветер.

Друзья огляделись. Пейзаж не походил на арктический. До горизонта тянулась зелень, правда неяркая. Ночью, при свете полярного сияния, через окно она казалась серой. У самого дома росли кустики. И недалеко поднималась очень высокая, толстая мачта.

— Радио! — воскликнул Гущин.

— Нет, — резко сказал хозяин, — это ветросиловая станция.

Действительно, наверху мачты вращался ветряк — так быстро, что лопасти нельзя было различить.

— Так вот откуда ваше электричество! — заметил Цветков.

— Да, — сказал хозяин, — это удобный двигатель. Я привез его с собой. Он очень простой конструкции, портативен, работает безотказно.

— У нас много таких установок, — сказал Гущин. — По-моему, при этом двигателе должна быть динамомашина.

— Конечно, — подтвердил Орнульф, — и сила двигателя меняется в зависимости от силы ветра. Правда, здесь ветры на редкость равномерные и очень сильные.

Идти против ветра было трудно. Он дул ровно, без порывов.

— У нас редкий день совсем без ветра, — продолжал хозяин, — но все же установка имеет батарею аккумуляторов на три-четыре дня работы. С изменением силы ветра меняются скорость динамо и напряжение. Этот двигатель работает совершенно автоматически. Динамомашина соединена с аккумуляторной батареей при помощи реле и автоматического выключателя и заряжает ее, когда увеличиваются скорость и напряжение. А если скорость ветра уменьшается, динамо отъединяется от батареи, и она не может разрядиться. Ток от батареи можно брать в любое время.

Гущин, подняв голову и придерживая от ветра меховую шапку, внимательно смотрел на электростанцию.

— Мачта разборная, — продолжал Орнульф. — Лопасти штампованные, из листовой оцинкованной стали и очень прочны. Их всего две, они похожи на лопасти воздушного винта самолета. Имеется руль, при помощи которого они устанавливаются по направлению ветра.

В его деревянном голосе прозвучала чуть заметно нотка гордости.

«И впрямь он практический человек, — подумал Цветков. — Но есть в нем все-таки что-то странное. Уж очень он хвастает своим ветряком, а ведь эта конструкция давно устарела!»

Но он вежливо спросил:

— Итак, эта установка вас освещает?

— И греет и готовит пищу, — добавил хозяин. — А вот и наш электромонтер!

Навстречу им шел человек почти такого же низкого роста, как и домашняя работница Орнульфа. Ветер дул ему в спину, подталкивал, и он должен был невольно ускорять шаги. Приблизившись, он поклонился и посмотрел на них с любопытством, но без удивления: очевидно, население острова уже знало об их прибытии. Гущин и Цветков ответили на поклон, а хозяин обменялся с монтером несколькими фразами. Гостям понравилось лицо этого человека: оно было, как и у женщины, монгольского типа, широкое, с острым подбородком, выдающимися скулами и узкими глазами. В нем было что-то открытое, простодушное и вместе с тем мужественное. Возраст его трудно было определить. Он казался молодым, но выражение лица было несколько усталое, как у много пожившего человека.

Тон его в разговоре с хозяином был почтительный, но без подобострастия.

Когда он пошел дальше, Цветков спросил:

— Скажите, пожалуйста, какой национальности эти люди?

— Саамы, — ответил хозяин, — или, как их еще называют, лапландцы, лопари.

Помолчав, он добавил:

— Хорошие люди, хорошие друзья. Единственные.

— А много их здесь с вами? — спросил Гущин.

— Две семьи. Они приехали со мной. Было четверо взрослых и столько же детей.

Потом еще родились дети. Теперь всего, кроме меня, четырнадцать человек, в том числе трое совсем маленьких. — Орнульф нахмурился. — Были еще два подростка, — продолжал он, — они были бы теперь юношами.

— Они умерли? — участливо спросил Гущин.

— Да, — односложно ответил Орнульф.

— От какой-нибудь инфекции?[11]

— Здесь инфекции не бывает, — задумчиво сказал Орнульф. — Болезнетворных бактерий почти нет, как повсюду в Арктике — исключительно чистый воздух.

— Мы создадим здесь прекрасный курорт! — вырвалось у Цветкова.

Орнульф поглядел на него с недоумением: мысли хозяина были где-то далеко.

— Один из этих мальчиков утонул во время рыбной ловли, когда поднялся шторм, — продолжал он, — другой погиб при охоте на белого медведя. Наша жизнь полна трудов и опасностей. Природа Севера сурова.

«Вот потому-то ее и нужно завоевывать силами коллектива, — подумал Гущин, — а не кучкой людей».

Они подошли к длинному деревянному одноэтажному дому.

— Вот в этом доме живут саамы, — сказал Орнульф. — Тут же и кухня.

Он повел их дальше.

Кругом расстилалась равнина, на востоке всхолмленная; вдали, на юго-западе, виднелась возвышенность.

Низко стоявшее, почти у самого горизонта, солнце вдруг проглянуло сквозь облака. Словно распахнулась дверь в светлую комнату. Но скоро опять небо затянулось облаками, и снова все помрачнело. А ветер дул не переставая, и люди старались поворачиваться к нему спиной.

— А велик ваш остров? — спросил Гущин.

— Не очень, — ответил хозяин, — тридцать девять километров в длину и двадцать два в ширину.

— А кажется, будто мы на материке, — сказал Цветков. — Куда ни посмотришь, моря не видно.

— Это оттого, — объяснил Орнульф, — что мы находимся в низине, почти в центре острова. Стоит только подняться на крышу — и увидите море.

— А почему вы живете именно здесь? — спросил Гущин. — Разве нет тут какой-нибудь бухты?

— Есть очень удобная бухта.

— Так вам бы около нее жить!

— Зачем?

— Как зачем? Чтобы удобнее было плавать на материк. Вы же привозите оттуда что-нибудь?

Хозяин вдруг заговорил сердито, почти злобно:

— Никогда и никуда на материк мы не плаваем и ничего оттуда не привозим! А кроме того, — немного спокойнее добавил он, — до материка доплыть отсюда очень сложно… Но бухтой мы, действительно, пользуемся для морского промысла. И вначале мы там, около нее, установили дома. Но потом перенесли их сюда — здесь имеется кое-что, около чего нам важно быть поблизости.

Сейчас увидите.

Они обогнули большой дом, и вдруг перед ними блеснула вода. Глазам открылось озеро.

— Вот отсюда мы берем пресную воду, — сказал Орнульф.

— А верно! — спохватился Гущин. — Я и не подумал, как вы снабжаетесь водой.

Ну, конечно, вам надо жить здесь, а не у бухты!

— А реки на острове есть? — спросил Цветков, — Нет. Только ручьи, когда тает снег.

— Но чем же тогда питается это озеро?

— Сейчас увидите, — сказал Орнульф.

Они подошли ближе к воде. Крупные птицы плавали по озеру, совсем как где-нибудь в средней полосе России, а не на далеком Севере. Ветер рябил воду, гнал в одну сторону мелкие волны. Птицы взъерошились, нахохлились от ветра, но занимались своим делом: опускали головы в воду, вытянув шеи, что-то доставали снизу, потом закидывали головы, глотали, крякали.

Одна птица, широко расправив крылья, взвилась — и вдруг, словно сорванные ветром, с нее посыпались перья, полетели одно за другим. Птица не могла бороться с ветром и беспомощно опустилась у самого берега. Гущин бросился к ней, нагнулся. На лице его последовательно сменялись недоумение, изумление, восторг.

Подошли Орнульф и Цветков. Хозяин осторожно взял в руки жалкую птицу; она мелко дрожала, но не сопротивлялась.

— Она, она! — закричал Гущин.

Так вот куда занес их шторм! Прямо к цели их поисков!

В сильном волнении смотрел Гущин на птицу. Кто здесь может заниматься научными экспериментами? Не саамы же? Значит, этот «господин Орнульф», этот странный отшельник, — ученый? Это он и есть тот самый, кого они разыскивали?

Глаза Гущина встретились со взглядом хозяина, столь же удивленным.

— Кто это «она»? — спросил Орнульф.

— Лысая утка, — пояснил Гущин.

— Как это «лысая»? — не сразу понял Орнульф. — Ах, вы хотите сказать, что у нее мало перьев?

— Вот именно.

— Но почему она вас так заинтересовала? Однако здесь, на ветру, трудно разговаривать. Пойдемте сюда.

Неподалеку от озера находилась постройка вроде длинного сарая.

— Это наше подсобное помещение, — сказал Орнульф.

Он открыл дверь, и они очутились в темном тамбуре. Хозяин прикрыл наружную дверь и открыл внутреннюю. Они вошли в помещение, плотно притворив дверь.

— Ну вот, мы здесь можем поговорить, — сказал Орнульф.

Он открыл большую проволочную клетку, стоявшую у стены, и посадил в нее птицу.

Она забилась в угол и нахохлилась.

— Ничего, отойдет, — сказал хозяин, — привыкнет. А перья скоро вырастут.

— Вы ее кормили щитовидной железой? — спросил Цветков.

— Э, да вы разбираетесь в этом! — удивился Орнульф. — Вы биолог, эндокринолог?

— Да, — коротко ответил Цветков и, не находя нужным умалчивать, добавил: — Я ученик Рашкова.

Холодные синие глаза хозяина вдруг сверкнули:

— Рашкова?! Как… как он живет?

— Разве вы знакомы с ним? — удивился Цветков.

— Нет. Но, конечно, знаю. Как же его не знать!

— Николай Фомич живет отлично, — сказал Цветков.

— Не может быть! — вырвалось у хозяина.

— Да почему же? — удивился Цветков.

— А если отлично, — я его не уважаю!

Цветков оторопел. Ведь он десять лет назад прочитал в газетах о смерти Таусена! Это был один из известнейших эндокринологов Западной Европы. В 1939 году было напечатано сообщение о его самоубийстве. Он оставил мрачное письмо. Цветкову даже запомнились некоторые выражения из этого письма. В нем говорилось, что для человечества наступает «беспросветная ночь». Так вот откуда уверенность Таусена в том, что фашисты владеют миром! Но почему же он не знает, что происходит на свете? И как он оказался в живых?

Цветков пристально глядел на Таусена.

«Итак, Рашков и в этом был прав! Действительно мы имеем дело с выдающимся ученым».

— Лева, — взволнованно сказал Юрий, — оказывается, наш хозяин — крупнейший ученый! И в некотором роде — воскресший из мертвых!

— Да, — безразличным тоном подтвердил Таусен и добавил: — За десять лет я вчера впервые увидел вас, людей с Большой земли.

— Как же вы сюда попали? — нетерпеливо спросил Гущин.

— И почему вы оторваны от всего мира? — недоумевал Цветков.

— Господа, — сказал Таусен, — я не могу вам ответить в двух словах, это история многих лет. И мне даже трудно привыкнуть к мысли, что я могу об этом кому-нибудь рассказывать. Знаете что? Сегодня нам, как видно, не придется больше осматривать остров. После обеда я постараюсь вам рассказать все. А с островом вы еще успеете познакомиться детально, у вас будет очень много времени…

— Почему же? — подозрительно спросил Гущин. — Разве вы собираетесь надолго задержать нас здесь?

— Я совсем не хочу делать ничего против вашего желания, — сказал Таусен, — но не думайте, что отсюда можно выбраться в любой момент. У нас еще не холодно, но кругом пловучие льды. Только весной — и то не каждый год — можно доплыть до Большой земли.

— Но мы можем радировать нашему правительству! — воскликнул Гущин.

— Здесь нет радио, — медленно произнес Таусен.

— Мы так и думали, — сказал Цветков. — Но почему же?

— Так вышло, — ответил хозяин. — Я потом расскажу вам. Да… радиостанции у нас нет, и построить ее мы не сможем. Нет ни материалов, ни знающих людей. Я биолог, а не техник. Из моих помощников только Эрик, которого вы видели, справляется с электростанцией, но о радиотехнике он понятия не имеет. А вы?

— Я, как вы уже знаете, тоже биолог, — сказал Цветков.

— А я — журналист, — сказал Гущин. — Кое-какое представление о радиотехнике имею, но поэтому-то мне и ясно, что радиостанции нам не построить.

Внезапно раздался резкий гортанный крик. Гущин вздрогнул.

— Что вы? — невесело улыбнулся Таусен. — Это ведь утка, которая так заинтересовала вас.

Птица оправилась в тепле. В клетке стоял большой таз с водой. Она начала было плескаться в нем. Полетели брызги. Птица выскочила, стала отряхиваться.

И тут же принялась за корм.

Однако сейчас уже не она интересовала москвичей. Им хотелось поскорее узнать про судьбу Таусена. Что заставило его пойти на такую странную мистификацию[12] и скрыться от людей?

Они нетерпеливо ждали, когда Таусен начнет рассказывать о себе.

Быстро потускнел короткий полярный день. Сразу же после обеда пришлось включить свет. И до поздней ночи гости Таусена слушали его необычайное повествование.

— Я начну издалека, — говорил он, — так будет яснее. Я уроженец Осло.

Родился в богатой семье. Тогда еще наша столица называлась Христианией. У моего отца был довольно крупный маргариновый завод. Жили мы в собственном небольшом, но комфортабельном особняке. В столице Норвегии я и провел большую часть своей жизни.

Когда я кончил гимназию, отец настаивая, чтобы я поступил в политехникум в Тронхейме[13]. Но у меня уже тогда появился интерес к биологии. Я поступил на медицинский факультет университета, окончил его и перешел на биологический.

Я был оставлен при университете, стал доцентом, а потом вскоре и профессором. Я очень увлекся самостоятельными исследованиями.

Особенно меня интересовала внутренняя секреция. Я много работал над гипофизом — нижним придатком головного мозга. Ну, вы не специалист, — обратился он к Гущину, — скажу вам немного подробнее. Этот орган залегает на нижней поверхности головного мозга, на дне черепной коробки, где есть углубление. Оно называется благодаря своей форме «турецким седлом». Так вот гипофиз заполняет это углубление. Один из гормонов передней доли гипофиза имеет огромное значение для роста организма.

— Мы видели в Ильинске акромегалика, — заметил Гущин.

— А где это Ильинск? — спросил Таусен и, не дожидаясь ответа, сказал: — Вы знаете, отчего это бывает? Человек до зрелого возраста развивается нормально, и вдруг гипофиз у него начинает разрастаться и отделять в кровь повышенное количество гормона. Тогда, хотя общий рост уже не может увеличиться, уродливо разрастаются отдельные части тела — особенно кисти рук, ступни, язык, нос, скулы и другие части лица. Ученые выяснили, что акромегалия связана с разрастанием гипофиза. Если гипофиз чрезмерно разрастается в ранней юности, то человек будет великаном, а если недоразовьется — выйдет карлик.

Вдруг Таусен прервал себя и обратился к Цветкову:

— Простите меня, коллега, я увлекся и рассказываю вашему товарищу.

— А я слушаю с интересом, — не совсем искренне сказал Гущин: на самом деле его гораздо больше интересовала необычайная судьба Таусена, чем происхождение и лечение акромегалии.

Затем Таусен погрузился в воспоминания и, не глядя на своих слушателей, рассказывал, словно сам перед собой воскрешал прожитые годы. В его приглушенном голосе чувствовалась грусть.

— Я добился серьезных результатов в этом направлении. Я работал над опытными животными, как скульптор. Это было особенно увлекательно, потому что моим материалом были не глина и камень, а живое, чувствующее, подвижное тело…

И мне удалось сделать для лечения больных людей кое-что полезное.

В то же время я занимался и другими физиологическими, в частности эндокринологическими, проблемами.

Конечно, работы вашего великого Павлова[14] — по физиологии головного мозга, по вопросам сна — произвели на меня огромное впечатление. Я изучил русский язык, чтобы читать его труды в подлиннике. Я даже поехал к Павлову в Колтуши[15] и некоторое время работал там как один из его внимательнейших учеников. Я многому у него научился. Меня всегда поражали своеобразие и смелость его исследовательских методов. Весь мир это должен признать: без Сеченова[16], без Павлова разве возможно было бы современное развитие физиологии? Вы, наверное, не хуже меня знаете, какое значение имеют русские физиологи. В Колтушах я научился уважать вашу науку и ценить ваших людей.

Он задумался и, казалось, все глубже погружался в воспоминания.

— Я забыл сказать… По окончании биологического факультета я женился. У меня был сын…

Последнее слово он произнес внезапно изменившимся голосом — глухим и хриплым. Потом опять задумался и молчал очень долго.

— Когда отец мой умер, я остался единственным наследником его большого состояния, — снова начал он. — Мать умерла раньше, еще совсем молодой, а больше детей у них не было. В моем распоряжении оказалось крупное, хорошо поставленное предприятие. Но я вовсе не чувствовал призвания к промышленной деятельности. Я продал завод. Часть капитала я употребил на покупку загородного имения и на устройство в нем лаборатории. Остальную, довольно значительную сумму я превратил в золото и хранил его у себя дома. В дальнейшем я убедился, что был прав, не доверив свой капитал банку. Эти средства дали мне возможность уехать сюда.

Жена моя была… да, была хорошей подругой. Она не стремилась к светской жизни. Ее вполне устраивали мирная сельская жизнь, научные труды. Я забыл сказать, что она тоже была физиологом, и под некоторыми опубликованными моими работами заслуженно стоит и ее имя.

Вскоре меня избрали действительным членом Норвежской Академии наук.

Это был долгий период моей интенсивной работы. Между прочим, к тому периоду относятся мои труды о химическом составе гормонов.

Я не принадлежал к числу тех ученых, которые ничем не интересуются, кроме своей специальности. Я немало читал по технике, интересовался географией.

Кое-что мне здесь пригодилось.

Страшным ударом для меня была смерть жены. Она умерла всего пятидесяти лет.

От рака желудка. Меня возмущает бессилие, с каким мы до сих пор стоим перед этой болезнью.

— Это уже не так, — спокойно сказал Цветков.

Таусен встал, подошел к двери, включил свет. Гост поразились тому, как изменилось сразу выражение его лица. Медленно, с заметно усилившимся акцентом, Таусен переспросил:

— Вы хотите сказать, что рак желудка научились лечить?

— А вы не знаете? — спросил Цветков. — Впрочем, конечно, вы не можете знать.

Да, мы теперь уже не считаем рак страшной болезнью. У нас в Советском Союзе его лечат теперь очень успешно.

Все замолчали.

— Расскажите… — начал снова Таусен, — или нет, не рассказывайте. Потом.

Вам придется многое мне рассказать. Сначала я окончу свою историю… если вам не наскучило.

— Ну вот, — говорил Таусен, глядя на черный прямоугольник окна, за которым мерцали звезды, — я все-таки этот удар перенес. Продолжал работать. У меня был большой запас жизненной энергии.

В 1933 году Гитлер захватил власть в Германии. Были у нас такие люди, которые говорили, что Норвегии это не касается. Я считал этих людей очень недальновидными. С тех пор я с большой тревогой следил за международным положением.

В 1938 году немцы, с согласия западноевропейских политиков, захватили Австрию, в 1939 — Чехословакию и Клайпедскую область.

В сентябре 1939 года Германия напала на Польшу. Польскую армию гитлеровская военная машина разбила в десять дней. И я решил, что машина эта в самый короткий срок покорит весь мир.

— Не все у вас так думали! — возразил Гущин.

Таусен помолчал, но затем продолжал рассказывать — по-прежнему неторопливо.

— Омерзительнее Гитлера, с его расистскими законами, уничтожением всего светлого и прогрессивного, еврейскими погромами, для меня ничего не было. И постепенно во мне назрела мысль — уйти из жизни.

Впрочем, умирать не хотелось. Но и жить было невыносимо тяжело.

Простите… Я рассказываю не совсем связно — как приходит на память…

Был у меня друг, товарищ по гимназии, Петер Рольфсен. Интересы у нас были разные. Я ушел в науку, он занялся китобойным промыслом. Его влекли путешествия, приключения, но вместе с тем он был энергичный и удачливый предприниматель. Не знаю, что с ним сейчас… Из него мог бы выйти незаурядный исследователь полярных стран, но его влекла практическая деятельность. Может быть, именно различие профессий, как это нередко бывает, способствовало нашей дружбе. Он с интересом слушал рассказы о моих научных занятиях, любил бывать у меня в лаборатории. Я увлекался рассказами о его путешествиях. Находчивый, пренебрегающий опасностью, он подчас попадал в такие места, где до него никто не бывал. Он мог бы претендовать на серьезные географические открытия, но всегда был беспечен на этот счет. На своем китобойном судне он больше всего плавал в Тихом океане, у берегов Антарктики, так как в Арктике киты уже сильно истреблены. Но и в Северном Ледовитом океане он путешествовал немало, и не всегда это вызывалось только практическими соображениями: его гонял по морям беспокойный исследовательский дух. В своих плаваниях он и наткнулся на этот остров, никому до тех пор не известный.

Гольфстрим — эта мощная магистраль теплофикации Европы — разделяется на несколько ветвей. Под именем норвежского Атлантического течения он огибает Нордкап… Впрочем, это все вы знаете и сами.

Таусен встал, снял с этажерки атлас в прочном черном переплете, нашел нужную карту.

— Видите, по карте нагляднее, — говорил он, ведя сухим длинным пальцем с тщательно подрезанным ногтем. — У северного побережья Скандинавского полуострова — это у нас, в Норвегии — остров Магерейя. А вот на нем мыс Нордкап, или Нуркап. Я там однажды побывал с Рольфсеном — вскоре после того, как умерла моя жена. Он уговорил меня поплавать, рассеяться. Но это мрачное место. Страшно высокая скала — местами до трехсот метров, темная, безжизненная, почти отвесная. Однако хотя это один из самых северных пунктов Европы — он несколько севернее семьдесят первой параллели — море здесь никогда не замерзает: здесь проходит Гольфстрим. Теперь, — палец его скользнул резко вверх и чуть налево, — видите: здесь остров Медвежий. Вот сюда к востоку, между этим островом и Норвегией, течение отделяет ветвь.

Здесь она обозначена красными линиями, она называется Нордкапским течением.

Другая ветвь идет к северу и направляется к Шпицбергену, к заливу Сторфь» рд.

Нордкапское течение идет до кольского меридиана и здесь разделяется на несколько ветвей. Южная идет вдоль берега Мурмана, километрах в шестидесяти от него. И там гавани не замерзают. Вот видите: к северо-западу от города Мурманска — Семь Островов. Сюда доходит южная ветвь и отсюда идет к востоку.

Видите мыс Канин? Теплое течение не достигает этого мыса километров на сто и поворачивает к северо-востоку, к Гусиной Земле, а оттуда на север, идет вдоль западного берега Новой Земли и там уже где-то пропадает в холодных водах.

Это основное, что известно о Гольфстриме. Но почти никому неизвестно, что Рольфсен нашел новую ветвь и, следуя по ней, обнаружил этот остров. Вот его точное расположение: семьдесят третий градус северной широты и сорок шестой градус восточной долготы от Гринвича.

Цветков и Гущин устремили глаза на ничем не отмеченную точку в широкой синеве Баренцева моря, куда указывал Таусен. Так вот где находится клочок суши, на который их выбросил шторм!

— Я продолжал свою научную работу, — говорил Таусен, — но у меня уже не было прежней энергии. Руки опускались.

Время от времени мне приходила в голову мысль об острове Рольфсена: уйти туда, скрыться от всех. Конечно, чистая случайность, что остров этот до тех пор не был найден больше никем. Но эта случайность могла продлиться еще неопределенное время, тем более, думал я, что людям теперь будет не до этого. Да, уйти туда! Умирать не хотелось, но не хотелось и жить в мире, где началась отвратительная, страшная бойня.

Эта мысль постепенно овладела мною, и я начал готовиться. Быть может, вначале я не совсем ясно отдавал себе во всем отчет.

Я продал дом и почти все имущество. Понемногу сворачивал лаборатории, отпускал сотрудников. И ни с кем, даже с Рольфсеном, не делился своими мыслями.

Курс бумажных денег и всех ценных бумаг страшно падал. И вот тут-то я оказался прав, что хранил часть своих средств в золоте, а не в ценных бумагах. А ведь надо мной по этому поводу смеялись многие, в том числе и Рольфсен.

Все трещало и рушилось. Третьего сентября Франция и Англия объявили войну Гитлеру. И я решил, что он очень скоро победит их…

Таусен замолчал. Молчали и гости. Лицо Таусена выражало мучительное страдание, но усилием воли он справился с собой. Сочувствие к сильному страдающему человеку испытывали друзья — к человеку, умеющему подавлять и скрывать свою боль.

Гости не решались дальше расспрашивать.

— Да, — сказал наконец Таусен, — тогда меня постиг второй страшный удар. Мой сын…

Они не узнали его голоса. Но тут же Таусен снова продолжал обычным тоном, в котором чувствовалось теперь какое-то нарочитое спокойствие:

— Он был чудесный мальчик. Нет, я говорю не как отец. Это было общее мнение.

Его звали Олаф. Он был не в меня — в мать. Красивый, мужественный. И очень горячий, порывистый. Из него вышел бы крупный ученый. Его интересовала физика, радиоактивность. Он поехал учиться в Париж. И там нашел себе невесту: я не видел ее, но знаю, что он не мог сделать плохой выбор. Он писал о ней восторженные письма. Она была польская еврейка. Сын уехал к ней на каникулы летом 1939 года — к ее родителям, а в сентябре немцы разгромили Польшу.

Письма, конечно, прекратились… Я страшно тревожился. Я знал, что фашисты делают с евреями. И знал, что сын не оставит ее.

Скоро приехал оттуда один наш соотечественник и рассказал…

Таусен продолжал говорить ровно, только голос его стал глухим.

— Они не успели уехать. Невесту Олафа схватили гестаповцы. Может быть, на его месте другой поступил бы иначе. Не знаю. Я не могу его осуждать. Я восхищаюсь им. Я бы и сам сделал так же. Это произошло при нем. У него был револьвер. Он знал, что его невесту ждет гибель, из их рук она не уйдет, что будут страшные мучения… И сын начал стрелять в гестаповцев. Убил двоих, а последними пулями — ее и себя…

Я хотел умереть. Но, видно, подсознательно я крепко привязан к жизни. В те дни я как-то проговорился Рольфсену, что мечтал об его острове. Он ухватился за эту идею, потому что знал: я был близок к самоубийству, И Рольфсен стал торопить меня готовиться к экспедиции.

Пользуясь консультацией Рольфсена, я закупил все необходимое. По его совету я приобрел ветроэлектрическую станцию. Купил два разборных дома, судно, орудия лова, сани. Впрочем, не буду вас утомлять перечислением того, что было заготовлено… Была у меня и портативная приемно-передаточная радиостанция…

— Куда же она девалась? — вскрикнул Гущин.

— Погибла при выгрузке. Я рассчитывал по радио знать, что происходите в мире… Сам связываться с людьми не собирался, но кто знает… Вот теперь как она необходима! Заряжать для нее аккумуляторы можно было от ветряка…

— Ну, а запасы пищи? Ведь пришлось, наверно, везти с собой очень много? — спросил Цветков.

— Нет, сравнительно немного. Вы сами убедитесь, что природа здесь хорошо снабжает нас. Правда, это требует тяжелых трудов. И порой очень опасно… Мы взяли с собой только сахар, соль, большой запас витаминов, чай, кофе… Да, еще спички. Папирос и табаку не брали — никто из нас не курит. Очень хорошо, что и вы не курите, а то страдали бы здесь.

Рольфсен нашел мне и этих людей — саамов. Они раньше жили на северном побережье Норвегии. Оба главы семейств — Арне и Эрик, с которым вы познакомились — принимали участие в некоторых плаваниях Рольфсена. Одно время они работали на его китобойном судне и вместе с ним побывали на этом острове. Остров им очень понравился своими природными особенностями, они охотно согласились переселиться сюда. Очень хорошие люди… Честные, работящие и добрые друзья. — Теплая нотка прозвучала в его голосе. — Приготовления я держал в глубокой тайне. С помощью Рольфсена я достал ложные документы, чтобы отправиться под видом частной полярной экспедиции. Я написал и отослал в редакцию одной из газет свое якобы предсмертное письмо…

— Это мы знаем… — сказал Цветков.

— Тем лучше. Значит, можно не все рассказывать. Газеты подхватили сенсацию.

Труп мой не был найден, и по этому поводу высказывались всевозможные догадки. А я в это время заканчивал последние приготовления.

Судно стояло в одной из гаваней на северном побережье Норвегии и было готово в любой момент поднять якорь. То немногое, что я должен был еще взять из дому, было упаковано в чемоданы.

И вот в самый последний момент Рольфсен предложил мне остаться. В том, что он искренне и охотно помигал мне в подготовке экспедиции, у меня не могло быть ни малейшего сомнения. Он вместе со мной продумал все до последней мелочи, нашел мне отличных помощников и друзей — саамов. Но все это он делал, чтобы отвлечь меня от мысли о самоубийстве. На худой конец, — говорил он, — лучше уйти от жизни на остров, чем смерть. Но и этот уход — малодушие.

Мне теперь трудно сказать… Может быть, ему и удалось бы убедить меня… Я был в том состоянии неустойчивого равновесия, когда случайная гирька может решить дело. Тут сыграло роль одно влияние, противоположное Рольфсену.

Среди моих сотрудников был один человек… Его имя вам ничего не скажет…

Довольно молодой, лет тридцати пяти. Несколько странный. Очень замкнутый и до крайности молчаливый. Нет, даже не то что молчаливый… Когда он говорил, он не смотрел на вас, а как будто следил только за своими словами. В глазах некоторых это придавало ему вид вдумчивого, серьезного человека, знающего цену своим словам. Откровенно говори, мне почему-то он был несимпатичен. Я чувствовал в нем что-то ускользающее, прячущееся… Но я убеждал себя, что я несправедлив к нему. Он был старателен, исполнителен. Инициативы в научных исследованиях он не проявлял, но был достаточно восприимчив к чужим идеям и даже мог их развивать — правда, в заданном направлении. Нужно сказать, что товарищи по работе не любили его, однако никто не мог объяснить причину этой антипатии. Я считал неправильным отрицательное отношение только на основе неопределенных впечатлений и потому всячески защищал его от других, как и от себя самого. Мне казалось, он был благодарен мне, и это нас как-то сближало… Хотя, конечно, о подлинной близости, о дружбе речи быть не могло.

Когда… я потерял сына… он первый выразил мне глубокое сочувствие — очень скупо и немногословно, однако у меня не было оснований сомневаться в его искренности. В это страшное время он сумел стать человеком если не близким мне, то, во всяком случае, таким, который больше других находился около меня. А я чувствовал себя беспредельно одиноким… Он так же смотрел на события, как и я… Правда, я не слышал в его тоне негодования, ненависти, когда он говорил о фашистах… Да он и говорил о них немного. Но он тоже был убежден, что цивилизация идет к неизбежной гибели, и находил, что я прав в своем намерении уйти от мира… Я ему открыл свою тайну, но не рассказал подробно, что именно намерен предпринять. Впрочем, он и не расспрашивал. А меня что-то самого, удерживало от окончательной откровенности с ним.

Странным мне казалось, что он, так же мрачно смотря на судьбу мира, как и я, не делал для себя какого-либо вывода. А меня он старался укрепить в решении уйти от людей. Конечно, если бы моя психика была в нормальном состоянии, я задумался бы над этим. Но я был так угнетен… Я не расспрашивал его… Так и осталась эта недоговоренность между нами… Можно сказать, он способствовал тому, что я окончательно принял решение.

Однажды ночью он пришел ко мне. Была глубокая осень. Помню, как шумели за окном дождь, ветер. Моя квартира была запущена, казалась нежилой. Стояли уложенные чемоданы. Я был словно один в мире. Один с репродуктором.

Бесстрастный голос ликтора говорил об успехах фашистов.

Он пришел ко мне. Я не удивился. Я был как во сне. Помню, что я говорил с ним о безнадежности, о том, что фашизм навсегда завладел миром. Он соглашался со мной. Против обыкновения, он говорил энергично, убежденно, я слушал его, как гипнотизера.

— Да, надо уйти, — говорил он. — В мире ничего не будет. Мир умирает. Надо уйти! Науки не будет. Искусства не будет. Радости не будет. Надо уйти и навсегда забыть о человечестве. Оно дало покорить себя.

Его слова были той маленькой гирькой, которая склонила чашу колебавшихся весов.

В последние месяцы своего пребывания на материке я работал над вопросом о значении эпифиза[17] для развития организма.

Цветков вдруг привстал, что-то хотел сказать, но опять сел и продолжал слушать.

— Он очень интересовался этой работой, и, странное дело, чем больше мы оба убеждались в том, что вообще вся культурная жизнь человечества идет к гибели, тем больше приглядывался он к моей работе, тем энергичнее принимал в ней участие, записывал результаты исследований. Меня удивляла его непоследовательность, но, как я уже говорил, я тогда неспособен был вдумываться…

— А как его звали? — спросил Цветков.

— Это вам ничего не скажет… Андреас…

— Рихард Андреас? Автор книги «Влияние гормона эпифиза на раннее созревание животных»?

Таусен вскочил.

— Не может быть! — резко сказал он. — Он выпустил такую книгу? Когда? Вы видели ее?

— Книга эта вышла незадолго до оккупации Норвегии Гитлером. Я прочел о ней в одном журнале, а позже читал ее в английском переводе.

— Но ведь это же точное название темы моей работы. Значит…

— Значит, понятно, зачем он поддержал ваше намерение, — заметил Цветков.

— Но, позвольте… — медленно заговорил Таусен, — нельзя делать такие скорые выводы. Зачем предполагать в людях непременно низкие побуждения? Он заинтересовался темой. Меня не стало. Может быть, его пессимизм потом рассеялся… Хотя не знаю, почему бы это могло быть… И, быть может, он продолжал работать самостоятельно…

— Не ищите оправданий для Андреаса, — возразил Цветков. — Вы говорите, он пессимистически смотрел на судьбу человечества из-за тогдашних успехов фашистов? Могу вам сообщить существенный факт из его биографии: как только Гитлер захватил Норвегию, Андреас тотчас же перешел на его сторону и стал одним из идеологов расовой теории.

— Подлец! — вскричал Таусен.

— Вот именно, — сказал Цветков. — Конечно, подлец и гнусный лицемер! Он уже наказан по заслугам.

— Да, теперь понятно, — сказал Гущин. — Если вы открыли ему свое намерение исчезнуть из мира, он, конечно, никому не сказал! Но как только мы свяжемся с людьми, ваш приоритет[18] будет восстановлен!

— Однако мы ждем продолжения вашей истории, — напомнил Цветков.

Таусен несколько успокоился и стал рассказывать дальше:

— Итак, я решился… Я и Рольфсену предложил отправиться со мною, но он категорически отказался: «Я все-таки хочу посмотреть, чем все это кончится и как сложится, — говорил он. — И какова бы ни была судьба человечества, я разделю ее».

Мы тепло расстались с ним. Это был единственный человек, который провожал меня и знал, куда я отправляюсь.

Вскоре мое судно отплыло из гавани. Стояла поздняя осень, условия для плавания были неблагоприятны, но ждать весны я не хотел.

— И вы были правы, — заметил Цветков, — потому что весной тысяча девятьсот сорокового года Гитлер напал на Норвегию.

— И, конечно, легко захватил ее! — убежденно сказал Таусен.

— Да.

— А потом он, по-моему, легко и быстро должен был разбить Францию, захватить Бельгию, Люксембург, Данию.

— Так оно и было.

— Вот видите! И затем та же участь в короткий срок должна была постигнуть Англию…

— А вот тут вы ошибаетесь! — вскричал Гущин — Это ему удалось труднее?

— Это ему совсем не удалось, — сказал Цветков, — потому что Советская Армия спасла Европу и все человечество.

Наступило молчание. Таусен сидел неподвижно, прямо. Его синие ледяные глаза потеплели.

Таусен поднялся с табурета и начал ходить взад и вперед по комнате. Его прежняя скованность исчезла.

— Скажите же мне, — спросил Таусен, — что произошло в мире?! — Он уже не говорил медленно и размеренно. Фразы стали не такими точными, резче зазвучал в них скандинавский акцент. — Я хочу знать! Если это все правда… Как это вышло? Что было? Все, все скажите!

И в этот вечер Таусен узнал обо всем, что произошло за последние годы, обо всех событиях, каких не приходилось испытывать человечеству за сотни лет.

Молодые люди чувствовали, что их слушатель потрясен, что в нем совершается глубокий душевный перелом, исчезает его ледяная оболочка. Он останавливал их, переспрашивал. Рассказчики перебивали, дополняли друг друга. Они видели, как от их слов постепенно рассеивается темный кошмар, так долго владевший Таусеном. Он слушал о том, как фашистская Германия напала на Советский Союз, использовала внезапность нападения и захватила большую территорию. Но в самом начале войны вождь советского народа Сталин твердо заявил, что фашистская армия будет разбита.

Как мог он это предвидеть с такой уверенностью? Однако Таусен теперь познакомился с людьми оттуда, и они говорили, что это осуществилось.

Чудо совершилось!

Но он — человек науки. Чудес не бывает.

Он узнал о страшных зверствах фашистов, о миллионах истребленных людей, о разрушенных музеях, сожженных неповторимых произведениях искусства, о душегубках и лагерях смерти. Но не это его поразило. Все это фашисты показали уже при нем. Потрясали только масштабы злодеяний, чудовищные цифры растерзанных людей: полтора миллиона в Майданеке, четыре миллиона в Освенциме, десятки миллионов людей, угнанных на каторгу, сотни советских городов и тысячи сел, от которых остались только груды щебня, кое-где уцелевшие стены и печные трубы; противотанковые рвы и шахты, заваленные грудами трупов; более шести миллионов замученных евреев.

Гущин вспомнил ненастный летний вечер в Москве, у памятника Пушкину. Он проходил мимо театра кинохроники и зашел туда. Показывали лагерь смерти. И Таусен услышал про тюки упакованных женских волос для матрацев, про склады аккуратно уложенной и подготовленной к отправке обуви. Склад очков — громадное помещение, где были ссыпаны горы очков. Сколько же было глаз, которые больше никогда не откроются!

По лицу Таусена текли слезы. Он опять встал и начал шагать по комнате.

Голос Гущина срывался.

Таусен узнал, как после широкого наступления избалованная легкими успехами в Европе фашистская армия получила ошеломляющий удар под Москвой. Немцы были уже в предместьях Москвы и предвкушали, как они войдут в великую столицу, — а им пришлось поспешно отступать, бросая танки и пушки.

Потом — сокрушительные удары под Ленинградом и Новгородом, в Крыму и в других местах.

Много еще пришлось вынести советским людям. Страшные и величественные картины блокады Ленинграда возникали перед Таусеном из сдержанного, но взволнованного рассказа Цветкова и Гущина.

— Чудес не бывает, — сказал Таусен. — Откуда же русские брали столько оружия, боеприпасов и снаряжения для такой грандиозной войны? Вы сами говорите, что вначале этого всего у вас было недостаточно.

В ответ Таусен услышал о том, как работали советские люди в годы войны, как перенесли на Восток заводы, и скоро оттуда помчались на фронт сотни и тысячи эшелонов с оружием. Он узнал, как воины закрывали своей грудью амбразуры вражеских дотов, как женщины вместе с подростками выполняли тяжелую мужскую работу.

— Нет, это не чудо! — сказал он, останавливаясь посреди комнаты и горящими глазами глядя на своих гостей. — Вы не могли не победить!

Он услышал, как огромная немецкая армия была зажата в смертельные тиски под Сталинградом и разгромлена впрах. И тогда решилась судьбы войны. Было еще много жестоких кровопролитных боев до того, как десятки тысяч советских пушек загремели у Берлина и победоносное красное знамя взвилось над рейхстагом.

— Рассказывайте еще, еще!

Таусен услышал о том, как суд народов десять месяцев разбирал неслыханные преступления фашистских правителей в Германии и дал им то, что они заслужили: виселицу и петлю. С облегчением узнал о том, что предатель его родины Квислинг поплатился расстрелом за измену родине, и о том, как суды Советского Союза и стран новой демократии покарали фашистских бандитов. Он узнал, как капитулировала Япония, как за четыре года было восстановлено и стало еще крепче народное хозяйство Советской страны, как работают освобожденные народы, создавая новую жизнь.

Наконец наступило молчание и такая тишина, что стук в дверь заставил всех вздрогнуть, словно выстрел. На самом деле стучали очень тихо. Таусен даже не сразу сообразил, что это стучит его работница. Он что-то односложно ответил ей.

Вкусный ужин был приготовлен из жареной птицы, и Цветков подумал: «А хозяин, пожалуй, и не думал окончательно отрекаться от жизни, если он так заботится о еде. А теперь… Теперь академику надо вернуться к людям, к работе… Он много может дать, ведь он уже понял…»

А Гущину казалось, что скоро исполнится то, к чему он стремился.

Ведь Таусен говорил о судне, на котором он приплыл сюда. Правда, он говорил, что оно в плохом состоянии… Но Гущин видел судно целым и невредимым. В его воображении оно было похоже на дрифтер. Оно стояло в бухте, чуть покачиваясь на легкой зыби. Его дымящаяся труба слегка откинута назад, и все оно напряжено, как бегун, ожидающий сигнала, чтобы сорваться с места. Шумно дышит его машина…

Не будучи в силах оторваться от зрелища, которое стояло перед ним как галлюцинация, Гущин спросил хозяина:

— Как ваше судно? Можно его наладить?

— Нет, — сказал Таусен, — я не ошибусь, если скажу, что его фактически не существует.

Мечта налетела на действительность, как поезд на препятствие, и крушение было тем сильнее, чем стремительнее было движение.

Спустя секунду Гущин спросил:

— Что же с ним все-таки стало?

— Ведь я вам еще не досказал всей истории, — ответил Таусен. — Я уже говорил, что предпринял свое путешествие в неблагоприятное время года, Баренцево море зимой замерзает, кроме довольно широкой части у норвежских берегов, где его согревает теплое течение. Граница незамерзающего моря идет от острова Медвежьего на восток, потом уклоняется к юго-востоку, затем резко поворачивает к югу, где доходит до берегов Кольского полуострова, примерно около острова Кокуева.

Таусен опять раскрыл атлас:

— Вот видите: здесь эта граница показана штриховой линией.

Плаванье было так трудно, что ни при каких других обстоятельствах я не решился бы на него. Рольфсен меня обо всем предупреждал. Собственно говоря, тут был огромный риск. Неудивительно, что я на него пошел. Перед этим я вообще был готов расстаться с жизнью. Но саамы вели себя исключительно храбро. Они привыкли к полярной жизни, полной тяжелых трудов и опасностей. А переселение на этот остров их привлекало, как я уже говорил вам. Я хочу добавить, что здесь оказалось небольшое стало диких северных оленей. Они легко приручаются. У саамов своих оленей не было, а они очень любят этих животных и дорожат ими.

Весь экипаж судна состоял из меня и саамов. Обязанности капитана выполнял глава второй семьи — Арне.

Да, так вот: примерно за сороковым градусов долготы пошли тяжелые пловучие льды. И, собственно, мы не добрались бы до этого острова, если бы не ветвь теплого течения, по которой мы следовали. Она широка, но льды в нее проникали, и чем дальше, тем больше. Не раз казалось, что наше небольшое судно треснет среди них, как ореховая скорлупа. Но Арне вел его упорно искусно.

С большим трудом и опасностями мы доплыли до острова. Было уже очень холодно, и над теплой водой, по которой мы шли, почти все время поднимались густые туманы. Трудность и опасность плавания от них сильно увеличивались.

Мы вошли в бухту — я вам, кажется, говорил, что здесь есть очень удобная естественная бухта. Наше судно с его мелкой осадкой подошло почти к самому берегу. Мы сразу принялись за выгрузку. И вот тут-то мы потеряли радиоустановку.

— Как же? — быстро спросил Гущин.

— Нелепая случайность. Ящик с лампами упал в море.

— Да ведь вы говорите — там неглубоко!

— Очень мелко.

— Так в чем же дело?

— К несчастью, ящик попал под киль судна, разбился, и все сплющилось в лепешку.

— Эх! — с досадой вырвалось у Гущина.

— Саамы очень горевали, — сказал Таусен. — Но это было непоправимо. Я тоже сначала огорчился. Но потом… — Он махнул рукой. — Вспомните, в каком я был состоянии, когда ушел от людей…

Таусен замолчал, отдавшись воспоминаниям.

Он отчетливо помнил тот пасмурный день. Был небольшой сравнительно мороз — градусов десять. Сильный ровный ветер дул непрерывно. Саамы — и взрослые и дети — были очень оживлены. Все радовались, что благополучно окончен долгий опасный путь. Саамы были счастливы, что у них будет здесь свободный промысел в необозримых морских просторах, свои олени, свой остров — пусть небольшой.

Таусен и сам был возбужден и доволен. Трудный путь был позади.

Цель была достигнута, а это всегда радует сильного человека. Занялись выгрузкой и устройством на острове.

Таусен оставил позади жизнь, оставил все и, как он думал, навсегда.

Если бы он мог чувствовать и радоваться так, как эти непосредственные дети природы! — думал он, глядя на довольные, счастливые лица саамов. Таусен успел сдружиться с ними за время пути.

Никогда не забудет он первых дней на острове. Это было незадолго до наступления полярной ночи. Дни быстро кончались, но долго длились сумерки.

Людей не приходилось торопить.

Саамы так старались, что в первый же день до темноты успели собрать один дом.

— Ночевали мы на судне, — продолжал рассказывать Таусен. — На следующий день собрали большой дом. Дома эти очень просты, собираются быстро. Но жить в них еще нельзя было — не было отопления, и мы два дня оставались на судне.

На третий день смонтировали ветряк, сделали проводку, установили лампы и поэтому смогли работать и после наступления темноты. Поставили электропечи, провели освещение и на четвертый день перебрались в дома…

— Позвольте… — перебил Гущин. — Значит, вы собрали дома и смонтировали ветряк у самой бухты?

— Совершенно верно. Там мы прожили первую зиму. Мы думали, что поселиться у самого моря будет удобнее, но не учли, что пресная вода, необходимая нам и нашим животным, была очень далеко, а отправляться за ней нам приходилось гораздо чаще, чем в море. И в первое же лето мы перенесли сюда дома и ветряк, а следующей зимой соорудили ледяную постройку.

— Какую же? — спросил Гущин.

— Вы в ней были, — ответил Таусен.

— Это куда утку отнесли?

— Совершенно верно.

— Да неужто! Я и не заметил, что она ледяная.

— Здесь леса нет, — объяснил Таусен, — а нам трудно было даже привезти достаточно дерева для мебели.

— Это неплохо придумано, — сказал Цветков. — У нас в Москве и в других городах есть ледяные склады для продуктов, и они стоят по нескольку лет.

— Помещение, в котором вы были, — продолжал Таусен, — лишь часть ледяной постройки. В нем я держу подопытных птиц. В других помещениях — моя лаборатория и склады. Все они, по мере надобности, отапливаются такими же электрическими печами, как и жилые дома. Нужна, конечно, хорошая изоляция.

Как видите, я неплохо справился и со строительными задачами. Правда, я предварительно взял с Большой земли литературу по этому вопросу.

— Ну, а судно? — спросил, явно волнуясь, Гущин. — Что же все-таки с ним? Я жду, когда вы скажете, что с ним сталось. Вы на нем прибыли, вы его не уничтожили — куда же оно девалось?

— Стоит в бухте, — спокойно ответил Таусен.

Гущин вскочил, глаза его заблестели.

— Чего же мы ждем? — вскричал он. — Скорее туда!

— Незачем, — сказал Таусен. — От него остались одни обломки. Его и бури трепали и волны. Мы о нем не заботились. Я решил, что оно нам никогда не понадобится. Так что, как видите, вернуться на Большую землю не на чем.

— Нет, нет, мы вернемся! — горячо и убежденно сказал Гущин.

— Я тоже в этом не сомневаюсь, — спокойно подтвердил Цветков.

Наступило молчание.

Таусен задумался.

Да, советские люди — люди незнакомого ему, иного склада…

Он подумал о том, что, наверно, когда немцы заняли огромную часть русской земли и уже подходили к Москве, русские были так же убеждены в своей победе.

Одни из них, вероятно, говорили об этом пылко, как Гущин, другие — спокойно, как Цветков, в зависимости от темперамента.

Но ни у кого не было и малейшего сомнения. Иначе разве они могли бы победить?

Поздно разошлись собеседники. На более южных широтах уже было недалеко до рассвета, а на острове еще дарила глубокая ночь. Таусен, пожелав гостям спокойной ночи, удалился в свою комнату. Он уходил задумчивый и, очевидно, глубоко потрясенный. Всю ночь он просидел у себя за рабочим столом, охватив руками седую голову.

Долго не могли уснуть и гости. Необычайная судьба ученого взволновала их. Не меньше тревожила и собственная.

Впрочем, они теперь неожиданными обстоятельствами связаны с судьбой Таусена.

Они лежали молча, и каждый думал, что друг его уснул. Оба они не сомневались, что вернутся на Большую землю.

Но когда? Что надо делать?

Это было пока для обоих неясно.

Цветков перебирал все возможности и видел, что сейчас ни одна из них не реальна. Значит, нужно пока основательно ознакомиться с островом, с его поселением. Нужно завоевать доверие Таусена и саамов, а там видно будет.

Гущин строил другие планы: они с помощью Таусена и саамов ремонтируют судно.

«Ну, хорошо, пусть оно основательно разрушено, но ведь воля и труд могут все преодолеть!»

И вот уже они мчатся по морской синеве — туда, где их, наверно, считают погибшими.

Оба уснули поздно, только под утро.

А утром их разбудил бодрый голос Таусена:

— Пора, пора, молодые люди! Я без вас не хочу завтракать!

И вправду было уже поздно — заспались.

На завтрак подали сваренные всмятку очень крупные яйца.

— Это утиные или гусиные? — спросил Гущин.

— Такие яйца, — ответил Таусен, — вы могли бы взять как редчайший экспонат[19] для любого биологического музея. Конечно, если сбудется ваша надежда и вы вернетесь на Большую землю.

— Наша надежда нас не обманет, — сказал Гущин. — Меня больше волнует вопрос: согласитесь ли вы вместе с нами отправиться в Советский Союз?

— Ну… может быть… — с трудом произнес Таусен. — Судьба нас связала…

— Не «может быть»! — настаивал Гущин. — Уверяю вас, вы уже не тот Таусен, что были вчера.

— Но у меня нет этой надежды, — уклончиво сказал Таусен. И, словно пытаясь избежать глубоко волнующей его темы, заговорил о другом: — Вы спрашивали о яйцах. Они вовсе не гусиные и не утиные.

— А какие же? — спросил Цветков.

— Есть такая птица — Plautus impennis, или исполинская гагарка. Это ее яйца.

— Да ведь она давно вымерла! — возразил Цветков. — А это была отличная птица, величиной с гуся, только почти совсем без крыльев.

— Вы ошибаетесь: здесь на острове этих птиц много, — сказал Таусен. — Когда-то на Севере они были так широко распространены, что в Исландии, в Гренландии их мясо ели в громадном количестве. Оно очень вкусно, — нам его подали вчера на ужин. Правда, считается, что эта птица вымерла. Еще в начале девятнадцатого века встречались отдельные, очень редкие экземпляры Plautus impennis. Последнее упоминание о них относится к 1884 году, когда были убиты два последних экземпляра… А теперь, — добавил Таусен, — я хочу показать вам кое-какие достопримечательности острова. Конечно, если вы согласны.

— Разумеется, согласны! — ответил за обоих Гущин, — Эта куртка и брюки очень легки, — сказал, одеваясь, Цветков, — но, как я уже заметил, они чудесно греют.

— Неудивительно, — отозвался Таусен: — они на гагачьем пуху.

— Гага относится к породе уток? — спросил Гущин.

— Совершенно верно.

— Вы ее, верно, кормите щитовидной железой, чтоб она линяла?

— Вовсе нет. Пух, который берется непосредственно от птицы, даже убитой, более жирен и тяжел. Он называется «живым». Зачем он нам, когда мы можем набрать сколько нам нужно прямо из гнезда так называемого «мертвого» пуха?

Он менее жирен, гораздо легче, а греет замечательно.

Они вышли на крыльцо, и Таусен повел их к ледяной постройке, к другому входу, в противоположном конце здания. Таусен открыл дверь. Они прошли через тамбур в большую светлую комнату. Вдоль стен стояли шкафы и висели маленькие проволочные клетки. Тут же в углу висел умывальник. На полу стояли громадные металлические банки. Посреди комнаты — очень длинный и широкий, на низких ножках, белый стол.

— Это моя лаборатория, — сказал Таусен. — Не правда ли, выглядит она очень скромно? — В тоне его прозвучало как бы смущение. — Да, на материке я бы не в таких условиях работал…

— Кто же виноват… — начал было Гущин и замолчал.

— А между тем, — продолжал вежливый хозяин, словно не заметив его реплики, — здесь производятся серьезные работы. Вот в этих шкафах — хирургические инструменты. В банках — законсервированные железы внутренней секреции. Они отлично сохраняются. Тут у меня, например, много щитовидных желез. Я ими пользуюсь, между прочим, для экспериментов над теми самыми утками, которым я обязан вашим присутствием.

— А чьи железы в банках? — спросил Гущин.

— Тюленьи и других морских зверей.

— Неужели железы млекопитающих годятся, например, для работы с птицами? — удивился Гущин.

— Вполне. Гормоны желез внутренней секреции не специфичны для определенного вида. Они годятся для любого. Даже больше: есть растительные гормоны, которые можно использовать в работе и с животными и с человеком. Только на беспозвоночных животных не действуют некоторые гормоны позвоночных — слишком уж далеки они друг от друга по своей организации. А сейчас, — с гордостью сказал Таусен, — я покажу вам кое-какие результаты своих экспериментов.

Он снял со стены клетку, в каких обычно держат в комнатах птиц, открыл дверцу, и небольшое животное доверчиво вылезло на подставленную им ладонь.

— Что это? Маленькая кошка? — спросил Гущин. — Я никогда не видал рогатых кошек.

Роскошные ветвистые рога украшали головку коричневого зверька.

— Вглядитесь внимательнее, — ответил Таусен, — это не кошка, а олень.

Он осторожно взял животное и посадил его обратно в проволочную квартирку.

Потом взял другую клетку и, не раскрывая, показал ее гостям. В ней стоял тазик с водой.

Внезапно вода в тазике забурлила. В ней плескалось какое-то маленькое животное. Потом оно вылезло, взобралось на небольшую деревянную подставку, которая была укреплена на стенке тазика, и расположилось на ней, как бы отдыхая.

Оказалось, это был крошечный тюлень, желто-серого цвета, с буроватыми пятнами, с широкими ластами сзади и короткими ластами спереди — все как у большого тюленя.

— Знаете что, — сказал Гущин, — мне ваш тюлень напоминает японский садик. Я видел такой в Москве, в Ботаническом саду. Весь садик занимает несколько квадратных метров. В нем я видел карликовые деревья. Какой-нибудь яблоне десятки лет, а она растет в цветочном горшке, сама толщиной в палец и ростом в несколько сантиметров. Это по существу игра с природой, а не полезные растения.

В этот момент открылась дверь и вошла девочка-саамка, лет тринадцати. Она улыбнулась, поклонилась гостям и начала рассматривать их с откровенным детским любопытством. Потом подошла к клетке с оленем и приласкала крошечное животное нежным, осторожным прикосновением. Олень стоял доверчиво и смирно.

— Анна у нас ухаживает за экспериментальными животными, она очень любит их, — объяснил Таусен и обратился к девочке по-норвежски.

Она отвечала ему на том же языке.

— Вы знаете, что она говорит? — обратился он к своим гостям. — Саамы очень хотят побеседовать с вами, хотят узнать, что делается на Большой земле.

— Прекрасно! — обрадовался Гущин. — Вы будете переводчиком. Нам самим очень интересно побеседовать с ними. Уверяю вас, господин Таусен, они тоже согласятся отправиться с нами на Большую землю.

— Может быть, вы правы, — сказал Таусен. — Я и сам хочу увидеть мир, освобожденный от фашистского кошмара, и принять участие в его работе.

Работать вместе с теми, кто избавил мир от ужасов фашизма. Но ведь нам не на чем отправиться, и мы не можем даже связаться с людьми, — печально добавил он.

— Господин Орнульф, — нетерпеливо воскликнул Гущин, — сходите все-таки с нами в бухту! Посмотрим судно!

— Пожалуйста, — пожав плечами, согласился Таусен. — Вы сами увидите, что нельзя рассчитывать на него.

Выйдя из лаборатории, они подошли к озеру. Над ним клубился легкий пар.

Ветер рябил воду.

Таусен шел вдоль берега узкого озера. Цветков и Гущин следовали за ним. Ноги местами вязли в грязи. Не сильный на этот раз ветер дул в спину. Серые, дымчатые облака плыли низко над землей, а над ними нависли густые, плотные облачные массы. Казалось, вот-вот пойдет дождь. Идти стало легче: дорожка пошла по каменистой, твердой почве.

На озере плавало много крупных птиц. Они были очень оживлены — опускали головы в воду, хрипло перекликались.

Невысокий, но крутой, обрывистый холм возвышался метрах в ста от берега.

Оттуда доносился шум падающей бурлящей воды и поднимался густой пар.

Таусен обогнул холм. Москвичи догнали его и увидели неожиданную картину: из расщелины в скале, примерно на высоте человеческого роста, с шипением и клокотанием вырывалась мощная горячая струя воды. Окутываясь облаком пара и брызг, источник растекался на несколько ручейков.

— Кипяток! — крикнул Гущин, подбежал и протянул руку.

— Не трогайте, — поспешил предупредить его Таусен. — Ошпаритесь!

— Ну и чудеса! — сказал Цветков. — Даровая горячая вода в Арктике!

— Ничего удивительного, — заметил Таусен, — это не такая редкость. Вспомните Исландию. Там и теперь двадцать шесть крупных действующих вулканов, среди них знаменитая Гекла, и множество всяких горячих источников и гейзеров[20]. И землетрясения там очень часто бывают. В Антарктике, среди вечных льдов, также есть действующие вулканы.

— А здесь бывают землетрясения? — спросил Цветков.

— Нет.

— А вулканы есть?

— Тоже, к счастью, нет. Вообще здесь подземное тепло проявляется только в этом источнике. Судя по напору, с каким он вырывается, и по температуре воды, он, очевидно, бьет из большой глубины. Но ясно, что когда-то здесь действовали вулканические силы. Во многих местах почва состоит из базальта.

Встречается и окаменевший вулканический пепел. А пресный, да еще горячий источник — в самом деле большое для нас благо. Воды от дождя и снега нам вряд ли хватило бы.

— Но у этого озера, кажется, нет стока к морю? — спросил Гущин.

— Да, — подтвердил Таусен.

— Почему же оно не переполняется?

— Очевидно, вода фильтруется в почву через дно или где-нибудь есть подземный сток. Как видите, источник не только создал озеро, но и согревает его, а это привлекает птиц.

— А рыба есть? — спросил Цветков.

— Есть.

— Вы ее ловите?

— Нет, здесь почти не ловим. Оставляем для птиц. Нас море в избытке снабжает рыбой. Но пройдемте сюда.

Таусен повел гостей вдоль ручейков. Москвичи увидели, что это не ручейки, а каналы. Они растекались в разные стороны и напоминали речную дельту. Два крайних охватывали большое пространство, а другие пересекали его в разных направлениях и вливались в озеро.

У самого источника вода бурлила, пенилась, а дальше текла спокойно.

В низовьях дельты работала заступом женщина. Подойдя ближе, Цветков и Гущин узнали ее.

— Здравствуйте, Амалия! — сказал Гущин.

Она поняла, что ее приветствуют, и дружелюбно поклонилась, но тут же отрицательно покачала головой и, ткнув себя пальцем в грудь, сказала:

— Марта!

Гущин вопросительно посмотрел на Таусена. Цветков уже заметил ошибку приятеля:

— А верно, ты ошибся, Лева. Это другая женщина.

Гущин всмотрелся. Марта была моложе Амалии, живее, немного выше ростом.

Одета в такие же брюки и куртку, какие были на Таусене и его гостях. На голове у нее было что-то вроде шлема с загнутой назад верхушкой. Вид у женщины был утомленный. Она выпрямилась, опустила заступ и сказала несколько фраз Таусену. Он перевел:

— Она говорит, что рада видеть людей с Большой земли и что, наверное, наши люди вернутся сегодня поздно. Они будут рады поговорить с вами.

— А кто вернется и откуда? — спросил Гущин.

— Сегодня рано утром наша молодежь ушла в море на лов трески, — пояснил Таусен, — в это время года се здесь очень много.

Марта снова принялась энергично работать заступом.

— Чем же она занята? — спросил Цветков.

— Поправляет оросительные каналы. Ее обязанность — следить за ними, чтобы они не засорились.

— Как же они могут засориться, — удивился Цветков, — когда вода бьет тут же, прямо из скалы? Откуда с ней может быть ил?

— Ила в ней, конечно, нет, — сказал Таусен, — но в горячей воде источника — раствор кремнезема. Чем дальше от источника, тем температура воды ниже, и кремнезем осаждается. Он мог бы забить русла каналов, если бы их постоянно не очищали. Это работа трудная, но необходимая… А теперь я вам покажу орошенный участок. Обойдемте его кругом.

Каналы разделяли участок на три части. Одна из них была разбита на гряды.

— Да у вас тут огород! — улыбнулся Гущин.

— Да, — гордо сказал Таусен, — здесь мы выращиваем картофель, лук, репу, капусту, томаты и другие овощи. Как видите, гряды пустые. Сейчас осень, все убрано. Хранилища у нас хорошие. Овощей хватит на весь год. А вот тут — наше поле. Конечно, хлеб мы вручную и сеем, и убираем, и мелем. Амалия печет нам хлеб, иногда делает пироги.

— Да, поле невелико, — заметил Цветков.

— Правда, и нас мало. Впрочем, хлеба, как вы убедились, в обрез. Это в наших условиях самая трудоемкая культура, особенно, если принять во внимание обмолот зерна.

— Еще бы! — вставил Гущин и задумался.

Он вспомнил необозримые поля родной страны, по которым весной ходят многосильные тракторы, глубоко взрыхляя щедро удобренную землю, а в конце лета движутся неисчислимые мощные корабли степей — комбайны, убирая высокие колосистые хлеба…

— А вот здесь, — продолжал Таусен, подводя их к последнему участку, — наш стелющийся сад. (Еле поднимаясь над землей, тянулись длинные ветки, кое-где еще покрытые вялой листвой.) Еще недавно на этих ветвях вы могли бы видеть яблоки, груши и абрикосы, — объяснял Таусен. — Жаль, у нас фруктов мало: хватает только для детей, и то не на целый год. Здесь приходится культивировать такие деревья не только из-за холодов, но и потому, что постоянные ветры, часто очень сильные, сломали бы стволы молодых растений.

— Это ясно, — сказал Гущин, подумав о том, что Таусену приходится чуть не на каждом шагу с огромными усилиями добиваться уже достигнутого в широких масштабах в Советской стране. — А скажите, пожалуйста, — спросил он, — если сельскохозяйственные работы уже закончены, зачем прочищать каналы?

— Ну, это понятно, Лева, — сказал Цветков, — если их не прочищать, они до весны забьются кремнеземом и не будут годиться.

— Правильно, — подтвердил Таусен. — И потом цель этого орошения — вовсе не увлажнение почвы. У нас вполне достаточно осадков. Каналы проведены для согревания почвы, а многолетним растениям это нужно и зимой… Плохо то, — добавил он, — что все это приходится делать вручную. А рук у нас мало… И люди часто выбиваются из сил.

Короткий день сменился сумерками, когда гости закончили осмотр сельского хозяйства. Возвращаясь домой, они встретили Амалию. Видно, она была чем-то взволнована, когда заговорила с Таусеном.

— Она сказала, что люди уже вернулись с промысла, — перевел Таусен, — и очень просят вас побеседовать с ними сегодня же. Им хочется узнать все новости. А я думал, что они устали и, может быть, лучше встретимся с ними завтра. Но она уверяет, что они готовы слушать хоть сию минуту, если вы согласны.

Пока он говорил, Амалия посматривала на гостей и, улыбаясь, кивала головой.

— Конечно, согласны! — живо ответили москвичи.

Таусен что-то сказал Амалии: она быстро ушла.

— В моих комнатах будет тесно, — объяснил Таусен, — я предложил людям собраться в их доме.

* * *

Было совсем темно, когда Цветков, Гущин и Таусен подошли к большому дому.

Все окна его были ярко освещены, и оттуда доносился оживленный гул голосов.

В первый раз за время своего пребывания на острове Цветков и Гущин ощутили присутствие человеческого коллектива, и у них стало теплее на душе.

Таусен и его спутники пошли в довольно большую комнату, и сразу все окружили гостей. Таусен поздоровался по-норвежски. Цветков и Гущин поклонились. В ответ раздались веселые возгласы.

Из группы взрослых вышел мальчик. Он был очень невысок ростом; судя по его лицу, мужественному и в то же время детски-наивному, ему было лет четырнадцать. Таусен ласково потрепал его по плечу и сказал что-то. Москвичи поняли только, что мальчика зовут Кнуд.

Принесли табуреты. Голоса притихли, но не умолкали.

Мужчина, сидевший впереди, встал. Гущин узнал монтера Эрика, его открытое, приветливое лицо. Эрик обратился к нему и заговорил по-норвежски. Он запинался — очевидно, не потому, что недостаточно знал язык, а от непривычки говорить при посторонних. Его подбодряли возгласами.

Когда он кончил, Таусен сказал:

— Он просит передать вам: саамы очень рады, что люди с Большой земли живы и здоровы. Он напомнил, что он и Арне нашли вас на берегу у бухты. Я добавлю от себя, что они спасли вам жизнь. После сильнейшего шторма они отправились к берегу посмотреть, цел ли наш рыболовный бот. Вот тогда они и увидели вас.

Вы лежали там без сознания. Эрик и Арне осмотрели вас, не нашли серьезных повреждений, но вы, Лев Петрович, все время стонали. Они уложили вас обоих в тележку — есть у нас такая ручная тележка, мы на ней привозим добычу из бухты — и осторожно, с большим трудом довезли вас сюда.

Гущин вскочил, подбежал к Эрику, схватил его жесткую руку и крепко пожал.

Эрик смутился, встал с табурета и ответил таким пожатием, что у Гущина заложило руку. Рядом с Эриком сидел Арне. Он был еще ниже, полнее, шире в плечах и выглядел немного моложе. Арне, широко улыбаясь, протянул Гущину руку. Цветков тоже подошел к ним, пожал им руки и обратился к Таусену:

— Скажите им, пожалуйста, что мы счастливы быть их друзьями.

Гущин улыбкой и кивками головы подтвердил его слова. Таусен перевел. Потом гости рассказали о том, что произошло за это время на Большой земле. Саамы спрашивали — Таусен переводил. Радость саамов, когда они узнали о разгроме фашистов, была так велика, что переводить Таусену не пришлось.

Гущину не сиделось на месте; наконец он вскочил, схватил Кнуда, поднял его и завертелся с ним по комнате. Мальчик весело хохотал, болтал ногами и что-то выкрикивал. Саамы громко говорили, перебивая друг друга. Гостей вышли провожать всей толпой.

* * *

Поздно ночью гости вернулись домой. Гущин настойчиво просил Таусена завтра же утром отправиться к бухте.

Цветков поддержал его просьбу: он слишком хорошо знал своего друга. Несмотря на уверения, что судно непригодно, он не успокоится до тех пор, пока не убедится в этом своими глазами. Кроме того, неизвестно, сколько времени им придется оставаться здесь, и не мешает как следует ознакомиться с островом.

Таусен согласился на эту прогулку и предложил отправиться с рассветом, так как путь длинный, а теперь темнеет здесь рано.

Встали затемно, позавтракали при электричестве. Термометр за окном показывал четыре градуса тепла. Было сыро — по-видимому, ночью прошел дождь.

Только-только стало рассветать, когда Таусен и его гости вышли из дому и направились к бухте. У Таусена за плечами был довольно тяжелый рюкзак с провизией. Как любезный хозяин он хотел всю дорогу нести его сам, но гости уговорили его отдать рюкзак им.

Идти пришлось против ветра. Порой захватывало дыхание. От времени до времени путешественники останавливались и поворачивались спиной к ветру.

— Вы, кажется, сказали, что до бухты двенадцать километров? — спросил Цветков.

— Да, по прямой линии, — ответил Таусен, — но нам придется пройти около шестнадцати. Дело в том, что путь здесь неровный: то места каменистые, покрытые твердой лавой, а то мягкая почва. Сейчас сыро, и я проведу вас, по возможности, твердой дорогой.

Нетерпение гнало Гущина, и он уходил далеко вперед.

— Напрасно торопитесь, — сказал Таусен, — скоро устанете, и вам трудно будет двигаться дальше.

Гущин покорился — он понимал, что Таусен прав.

Они шли по направлению к холмистой гряде, которую гости увидели из окна в ту ночь, когда наблюдали полярное сияние. Гряда медленно росла перед ними и оказалась цепью довольно высоких холмов. Местами цепь прерывалась, и в разрывах синело море. Не поднимаясь на холмы, путники прошли через лощину.

Наконец перед ними открылось море — ровное, с необъятным горизонтом. На темной синеве вспыхивали белые гребни. Тянуло сильным влажным теплым ветром.

Низко ползли облака, а вдали белел туман.

— Здесь мы отдохнем и закусим, — сказал Таусен.

— Вполне уместное предложение, — отозвался Цветков.

— Да что вы! — воскликнул Гущин. — Нет уж, пожалуйста, сперва посмотрим на судно!

— Неужели ты не проголодался? — спросил Цветков.

— Ничуть!

Гущин говорил правду: когда он волновался, он мог не есть целыми днями. Что судно разрушено и не годится, он разумом понимал, но верить этому не хотел.

Он не соглашался отдыхать. Ведь цель их прогулки уже почти достигнута.

Неширокий залив вдавался в сушу длинным изогнутым языком, а каменная гряда пересекала его у входа в открытое море.

— Видите эту бухту? — сказал Таусен. — Тут почти всегда спокойно. Сюда только в самый сильный шторм перекатываются волны. Вот здесь вас и нашли.

Цветков наклонился и вытащил из песка маленький расщепленный кусок крашеной доски.

— Это, пожалуй, от нашего катера, — сказал он.

— Совершенно верно! — воскликнул Гущин.

Друзья молча посмотрели друг на друга.

Вот где могла быть их могила!..

Они пошли дальше по берегу. Но, кроме ракушек и гальки, ничего больше не нашли. Таусен указал друзьям на длинные шесты, врытые в прибрежный песок.

— Здесь мы сушим снасти. А вот эта постройка с одним оконцем — сарай, в котором у нас хранятся всякие принадлежности для промысла и охоты.

В его словах звучала уже знакомая им несколько наивная гордость человека, сумевшего наладить жизнь на этом заброшенном клочке земли.

Был час полного отлива. Море далеко отступило, и вдали на берегу они увидели большую лодку. Она была прикреплена цепью к столбу.

— Это для морского промысла? — догадался Цветков.

— Да, — сказал Таусен. — Обратите внимание на ее конструкцию — она очень практична.

Лодка имела высоко поднятый нос и менее высокую, но все же значительно поднятую корму.

— Это старинный норвежский тип судна — норландбот. В Осло в музее хранится подлинный экземпляр корабля викингов[21]. Норландбот близок к нему по типу.

Высоко поднятый форштевень[22] легко распекает волну. Такой бот хорошо ходит под парусами и на веслах. Глубокий киль дает устойчивость судну.

— А гребут, конечно, веслами, — сказал Цветков. — Как бы тут пригодился моторный бот!

Гущин слушал объяснения Таусена из вежливости. Ему не терпелось поскорее обследовать деревянный остов, который теперь, во время отлива, стоял почти на суше. И едва Таусен кончил, Гущин бегом направился туда.

— Это и есть то судно, о котором вы скучаете! — крикнул ему вдогонку Таусен.

Да, совсем не стоило бежать!

Это были убогие остатки. Почерневшие, изглоданные волной и штормами доски едва прикрывали борта и палубу. Гущин заглянул внутрь судна и увидел то, что когда-то было двигателем, а теперь обратилось в куски ржаво-красного изогнутого железа.

На остатках борта виднелись следы букв от названия судна. Две первые буквы можно было сравнительно легко разобрать: «MA…». С трудом можно было разобрать третью: «R», и по числу смутных следов легко было догадаться, что название состояло из пяти букв.

Гущин задумался. Короткое женское имя, начертанное Таусеном на судне, которое увезло его от мира, должно быть, принадлежало той единственной, чью память добровольный изгнанник навсегда сохранил в своем сердце. Теперь Гущину стало понятно, почему, упоминая о судне, хозяин не назвал его имени.

И Гущин вспомнил энергичное и доброе лицо на портрете в комнате Таусена.

— Ну, убедились? — с грустной усмешкой спросил Таусен.

Идти обратно было намного легче: ветер дул в спину. Только когда уклонялись от прямого пути, он набрасывался сбоку.

Гущин и сам не сознавал, как много надежд возлагал он на старое судно.

Теперь, когда стало ясно, что судно невозможно восстановить, он помрачнел и шел молча. Лицо его разом похудело, заострилось.

Чтобы отвлечь его, Цветков спросил Таусена:

— Вы нам еще не сказали, господин Орнульф, каким образом вы сделали ваших карликов. Конечно, вы манипулировали с гипофизом…

— Разумеется, — ответил Таусен. — Скажу вам пока коротко — ведь это работа многих лет. Я уменьшал размеры гипофиза хирургическим путем и таким образом сокращал выработку гипофизарных гормонов, приостанавливал рост животных.

Однако я действовал не только как эндокринолог, но и как селекционер[23]. Выбрав самых маленьких оленей — самца и самку, я остановил их рост еще в детстве.

Из их потомства опять отобрал самых маленьких и то же проделал с ними. И так на протяжения ряда поколений…

— Простите… — перебил Гущин. — Какова продолжительность жизни оленя?

— Лет пятнадцать-двадцать, — ответил за Таусена Цветков.

— Но как же вы смогли проделать опыты с рядом поколений? Ведь прошло всего десять лет!

— Прежде всего я не ждал, пока олень достигнет зрелого возраста, а делал операцию над молодым, еще растущим организмом. Затем, с уменьшением размеров животного, укорачивался его жизненный цикл, ускорялась размножаемость, повышалась скороспелость. Таким же образом я работал над тюленями.

— Теперь понятно, — сказал Гущин, — и результаты, надо сказать, поразительные.

— То ли вы еще увидите! — загадочно произнес Таусен.

Он и не подозревал, что скоро изумятся не только гости, но и он сам. Однако Цветков и Гущин, увлеченные темой разговора, не обратили внимания на его замечание.

— Результаты действительно замечательные, — сказал Цветков и замолк.

Он едва скрывал свое раздражение по поводу того, что Таусен так долго и упорно работал над вещами, никому не нужными. «Словно ветряк, — думал он, — у которого отключили передающие энергию провода и он работает вхолостую.

Кому нужны такие карлики?!» — с досадой думал Цветков.

Таусен тоже не возобновлял разговора. Он обогнал москвичей и шагал впереди.

Цветков взял Гущина под руку и шепнул ему на ухо:

— Эх, если б он работая не в одиночку, а с нашими селекционерами..

— Оно так и будет, я уверен! — так же шепотом ответил Гущин.

— А может быть, он будет огорчен, когда узнает, что его идеи давно у нас…

— Не думаю. Не такой, кажется, человек.

Домой пришли уже в темноте. Но Таусен вел уверенно, освещая путь электрическим фонариком.

За ужином Гущин долго молчал. Наконец спросил, обращаясь к Таусену:

— Скажите, пожалуйста, можно ли на вашем норландботе добраться до ледяных полей?

— Едва ли, — ответил Таусен. — Плыть надо долго, и это очень опасно: можно попасть и в шторм, и в густой туман, и в сильный мороз. А в какую сторону вы думаете плыть?

— К югу, юго-востоку или юго-западу — по направлению к советским берегам.

— Это очень далеко. Даже на вас двоих нужно взять столько продовольствия и воды, что лодка будет перегружена. А грести надо непрерывно.

— А парус?

— Парус есть. Но ведь им не всегда можно пользоваться. А зачем вам эти льды?

— По ним можно было бы добраться до Большой земли.

— Каким образом? — спросил Таусен.

— Ну… на оленях… на собаках…

— В боте, как я вам сказал, с трудом поместятся два человека и продовольствие для них. А в чем вы повезете сани, собак или оленей, пищу и воду для них и для себя на все время пути по льдам?

— А если пешком… — пробормотал Гущин.

— А провизию как тащить? — возразил Таусен. — И потом, ведь там есть торосы повыше пятиэтажных домов.

* * *

— Как ты думаешь, — спросил Гущин своего друга, когда они остались вдвоем в комнате, — ведь Таусен большой ученый?

— Безусловно, — подтвердил Цветков.

— Эти карлики — блестящий эксперимент.

— Разумеется.

— У нас не делали таких?

— Не совсем такие, но опыты в этом направлении производили.

— Рашков?

— И другие.

— Что же ты мне не рассказывал?

— Не приходилось к слову. Ведь это были только эксперименты. Для теории это важно, ну, а на практике — зачем нам уменьшать животных до игрушечных размеров? Вот другое дело…

Но тут Цветков заметил, что его собеседник спит.

Гущин так устал и переволновался, что недослушал и внезапно уснул, сидя на койке. Цветков потихоньку отвернул одеяло, простыни и, стараясь не разбудить друга, положил его обутые ноги на тюфяк.

Нечаянно он заглянул в окно — и поразился перемене. Пока они ужинали, выпал обильный снег. Все было бело. Прямо перед окном стояла ущербная, но очень светлая луна. Цветкову не хотелось спать, и он решил выйти на воздух, освежиться.

Он оделся. Мягко ступая в унтах[24], подошел к двери и осторожно отворил ее. В коридорчике было темно. Юрий вышел на крыльцо.

Ветра не было. Неуловимыми, таинственными зелено-алыми искорками поблескивал в лунном свете пушистый снег. Ни пятнышка на нем, ни следа. Только узкая длинная тень от мачты ветряка пересекала белое поле. Уродливо вытянулись искаженные тени двух гигантских лопастей.

Юрий поднял голову. Ветряк, запушенный снегом, отчетливо выделялся в лунном свете. Неподвижно застыли лопасти, как у пропеллера. Их всего две. Странно было видеть неподвижным то, что создано для стремительного движения.

Цветков почувствовал, что сейчас и он так же неподвижен. Вся его сознательная жизнь была сплошное движение. И вот тут, на этом острове, она остановилась, как с разбега, с того времени, как яростный шторм вышвырнул их в бессознательном состоянии на берег бухты.

Небо было обильно усеяно звездами. Никогда в Москве Юрий не видел таких крупных звезд. Никогда они не мерцали так торжественно. Или он их не замечал в городской сутолоке? Ему показалось, что все звезды Большой Медведицы вздрагивают в такт. А вот опрокинулась Малая. Стальным блеском мерцала Полярная звезда. Тускло тянулся, раздваиваясь, Млечный путь.

Да, внезапно прервалось их путешествие, начатое столь недавно — всего полторы недели назад. Как много с тех пор произошло! Он вспомнил мать. Она спокойно провожала его в недельную командировку. А теперь, наверно, считает, что он погиб во время шторма. Как дать ей знать, что он жив и здоров?

Сколько он причинил ей тревоги и горя! А главное, попусту: ведь будь радио, все было бы по-другому. Но как ей догадаться, что шторм не погубил его, а занес в такую даль, на неведомый никому остров?!

Рашков… Он, наверно, мучается, что погиб его любимый ассистент в этой злосчастной командировке. Да нет же, Николай Фомич! Не расстраивайтесь, мы вернемся, мы целы, и мы выполнили ваше задание и нашли этого чудака. Вы оказались правы: он действительно чудак, и ученый, и талантливый…

Лаборатория, товарищи по работе… Вся эта милая и деятельная жизнь, откуда он выдернут, как растение из почвы. Вот Луна с ее пустыми сухими морями и блещущими горными вершинами. Когда-то думали, что на ней живут люди. Для него сейчас земной человеческий мир так же недостижим, как Луна, и тех людей, с которыми он разговаривал так недавно, он не может увидеть, как не увидел бы лунных жителей, если бы они существовали. Теперь все его человечество — полтора десятка людей, заключенных с ним на острове. Нет!

Этого нельзя допустить ни за что! Надо искать выход!

Вдруг что-то большое появилось на снежной белизне. Миг — и чье-то огромное легкое тело мелькнуло в воздухе. Внизу пролетела его гигантская тень. Твердо стукнули когти. И не успел Юрий опомниться — большой гибкий зверь лег на крыльцо между ним и дверью и устремил на него расширенные горящие глаза.

Юрий не был трусом. Но внезапность и непонятность рождают страх.

Как в Арктике мог очутиться тигр? И почему Таусен до сих пор ни словом не обмолвился о том, что здесь водятся эти страшные хищники?

Расстояние между человеком и зверем было меньше двадцати шагов. Облитый лунным светом, тигр был виден отчетливо, до острых концов настороженных ушей. Юрий видел, как раздуваются розоватые ноздри животного. Время уплотнилось до предела. Что-то произойдет в следующую секунду?! Юрий инстинктивно отступил на шаг. Зверь неотступно следил за ним глазами, но не двигался. Юрий отступил еще на шаг — и почувствовал холод в груди.

Он осторожно оглянулся по сторонам. Никого. Ни звука, ни движения. Юрий вспомнил: нельзя спускать глаз со зверя.

Видно, как дышит тигр, как поднимаются и опускаются его бока, но он неподвижен.

Юрий сделал еще шаг назад. Пойти, пятясь, к дому? Постучать? Но саамы, конечно, спят. Если они не сразу услышат, а стук раздражит зверя? Какая у него странная расцветка! Его пушистый мех — белый, в черных пятнах.

Мгновениями белый цвет неразличимо сливается со снегом, и черные пятна как будто существуют сами по себе.

И вдруг…

Зверь поднимается на пружинные лапы, слегка сгибает их. Как они чудовищно сильны!

Что делать? Нет никакого оружия, даже простого ножа. Голые руки!

Зверь медлит.

Отойти еще? Позвать на помощь?

Это бесполезно. Только взбудоражит зверя. Может быть, он не нападет? А если захочет напасть — никто не поможет: какие-то секунды… Но как не хочется умирать! Юрий сжимает кулаки, напружинивает мышцы. Он не погибнет без борьбы! Неужели гибель?..

И вдруг тигр издает резкий, отвратительный визг, чем-то напоминающий кошачий. Его упругое тело взвивается.

Юрий выпрямляется, подняв для удара крепко сжатый кулак.

Все это длилось какие-то секунды… Внезапно на прыжке зверь столкнулся с каким-то неизвестно откуда взявшимся вторым чудовищем, и оба зверя рухнули на землю. Раздались вопли яростной борьбы. Не зная, в чем дело, можно было подумать, что сцепились гигантская собака с огромной кошкой. Страшный визг и свирепый вой.

Что за животное так отчаянно бросилось на тигра? Судя по вою и рычанию, собака или волк. Но было достаточно светло, чтобы зрение могло обмануть Юрия. Величиной это животное с корову. Оно покрыто густой черной шерстью.

Медведь? Но медведи не воют. Трудно было рассмотреть зверей, когда они сцепились в яростной схватке. Единственно, что понимал Юрий, — это то, что второй зверь спас его от неминуемой гибели. Он вцепился зубами тигру в шею и прижал его к земле.

Но у тигра оставались свободными лапы, и он железными когтями рвал морду своего противника. Что будет дальше? Юрий остолбенел.

Ловкостью и гибкостью тигр явно превосходил второго зверя. Похоже было, что он одолеет, хотя тот держал его шею мертвой хваткой. Тигр перевернулся, лежа под противником, и, верно, нанес ему тяжелую рану, потому что раздался мучительный вой. Зубы напавшего разжались, тигр вскочил, но тотчас же второй зверь схватил его зубами за голову, и тигр закричал так, как кричит от боли кошка, но гораздо громче. Кровь обоих врагов, смешиваясь, заливала снег. При свете луны она казалась черной.

Тигр вырвался из зубов противника. Юрий отбежал в сторону и остановился.

Нет, он не может спокойно смотреть, как гибнет его спаситель. И, не думая о том, что он безоружен, Юрий бросился снова к зверям. И вдруг в следующее мгновение человек невысокого роста, как Эрик или Арне, очутился около свирепых зверей.

Тигр встал на задние лапы, чтобы нанести сокрушающий удар второму животному.

Но тут блеснул нож, и человек всадил блестящее длинное лезвие прямо в сердце зверя. Тигр разом рухнул вперед, вниз мордой. Человек отскочил, но тигр еще успел ударить его мощной лапой по плечу. Человек упал рядом с тигром, и куртка его стала пропитываться кровью. Тигр дернулся несколько раз и застыл.

Второй зверь в изнеможении остался лежать тут же, на снегу.

В эту минуту из дома стремительно выбежал Таусен. Он и Цветков подбежали к раненому человеку.

— Ганс! — встревоженно окликнул Таусен.

Ганс уперся в снег здоровой левой рукой и встал, шатаясь. Цветков обхватил его и осторожно повел к дому.

Раненое животное продолжало жалобно визжать. Цветков уже не сомневался — это была собака. Но какая! Он видел огромных сенбернаров и овчарок. Но собаку величиной с медведя видел в первый раз.

Морда ее была ужасно исцарапана, и вместо левого глаза зияла кровавая рана.

Собака перестала визжать, высунула громадный язык и лизнула руку Таусена.

— Бедный пес, — сказал Юрий, переводя дыхание и чувствуя, что сам с трудом держится на ногах.

— Да, это хороший друг, — отозвался Таусен и, взглянув на Ганса, распорядился: — Ведите его в мою комнату!

Вероятно, начиная с прыжка тигра, все это продолжалось не более трех минут.

Сбежались саамы. Мужчины, женщины и подростки бросились к месту происшествия. Все что-то наперебой говорили. Марта с воплями подбежала к Гансу.

«Очевидно, ее сын», — сообразил Цветков.

Таусен что-то сказал Марте, и она сразу успокоилась, пошла было за ним, но Таусен велел ей остаться. На ходу Таусен отдал какие-то распоряжения и направился к дому. За ним шел Ганс, поддерживаемый Цветковым, а сзади плелась собака, роняя капли крови и изредка болезненно рыча.

У крыльца Таусен обернулся и сказал:

— Юрий Михайлович, собака нуждается в срочной помощи. Отведите ее, пожалуйста, в лабораторию. Я помогу Гансу и сейчас же приду.

— А пойдет она со мной? — усомнился Цветков.

— Пойдет!

Таусен сказал что-то собаке, и она послушно повернула за Юрием, а сам он взял под руку Ганса и поднялся с ним на крыльцо.

Юрии направился к ледяной постройке. Он поминутно оборачивался, однако сомнения его были напрасны: собака покорно следовала за ним, тяжело ступая по рыхлому снегу. Юрию хотелось сказать ей что-нибудь ласковое, и он жалел, что не знал ее клички. У самой двери он дотянулся до ее головы и погладил, как Таусен. Животное ответило благодарным и жалобным повизгиванием. Юрии открыл дверь и повернул выключатель. Лабораторию залил свет сильной лампы.

Юрий оглянулся. Собака остановилась перед открытой дверью тамбура. Снаружи несло холодом, морозный воздух охватывал ноги. Юрий нетерпеливо ждал, пока собака войдет, чтобы закрыть двери. Но животное стояло неподвижно.

— Ну, милый, иди же сюда, — ласково сказал Юрий.

Собака продолжала стоять у раскрытой двери.

Юрий вернулся к ней, тихонько прикоснулся к ее передней лапе и потянул к себе. Собака медленно вошла в комнату, сразу заполнив собой чуть не половину помещения.

Юрий закрыл двери.

Животное легло на пол у порога и стало лизать раны на лапах. Оно все время подергивало головой — видимо, рана на месте глаза мучила его.

Только теперь Юрий пришел в себя. «Откуда же взялся тигр, — недоумевал он, — и почему у него такая странная расцветка? Отчего Таусен не предупредил о возможной опасности? И что это за огромная собака? Почему Таусен до сих пор не показал ее и даже не упомянул о ней? Впрочем, он сказал вчера: «То ли вы еще увидите!»

Цветков уже начинал догадываться, в чем дело…

Снаружи заскрипел снег под быстрыми твердыми шагами. Отворилась дверь, вошел Таусен. Он казался смущенным.

— Что с Гансом? — торопливо спросил Цветков.

— С Гансом благополучно, — ответил Таусен.

Он подошел к продолговатой электропечи и вставил вилку шнура в штепсель.

— Я сейчас окажу помощь собаке, — сказал он, — и попрошу вас мне помочь.

Он подозвал собаку. Она неохотно поднялась на ноги, подошла ближе.

— У нее с этим помещением связаны некоторые неприятные воспоминания, — пояснил Таусен, подвигая под яркий свет лампы низенький белый стол.

— Операционный стол примитивный, — сказал он, — но я делал на нем довольно сложные операции, в частности вот этому животному.

Во взгляде собаки, устремленном на стол, было беспокойство. Однако она сидела неподвижно. А Таусен уже мыл руки под маленьким умывальником.

— Откройте-ка этот шкафчик, — говорил он Цветкову. — Там лежит чистая салфетка. Теперь подайте мне тот флакон с дезинфицирующей жидкостью. Налейте мне, пожалуйста, немного на ладонь. Сейчас я промою ему рану и перевяжу.

Бедное животное лишилось глаза.

Таусен ласково подозвал собаку и ладонью похлопал по столу. Собака нехотя приблизилась, но все же поднялась на стол.

— Достаньте, пожалуйста, марлю, бинты и иод…

Таусен стал укладывать огромное животное на операционном столе. Это оказалось возможным только потому, что собака не сопротивлялась, повинуясь каждому его движению и приказу. Быстро и ловко Таусен прежде всего смазал йодом все царапины на морде и ляпах собаки. Она дергалась, но не мешала врачу.

— Какое умное животное! — сказал Цветков. — Откуда вы его достали?

— У меня есть несколько лабораторных собак, — ответил Таусен. — Это третье поколение от привезенных с Большой земли. Но этот пес — наш общий любимец.

Он очень умен и предан.

— А что это за гигантская порода?

— Объясню потом.

Таусен прибинтовал лапы собаки к столу.

— Это, вероятно, излишняя предосторожность, — сказал он, — животное вряд ли будет сопротивляться.

Действительно, пес сидел смирно, пока Таусен промывал и перевязывал его ужасную рану.

— Мы зовем его человеческим именем — Отто, — сказал Таусен.

Услышав свою кличку, собака высунула язык и хотела лизнуть руку хозяина, но он вовремя отдернул ее.

— Нельзя, нельзя, милый, твой язык не стерильный[25].

Собака как бы поняла хозяина и успокоилась.

Кончив перевязывать, Таусен освободил лапы животного. Потом достал из шкафа флакон лекарства и вылил половину из него в чистую миску.

— Выпей, Отто!

Пес начал лакать огромным языком, по временам оглядываясь на хозяина и виляя хвостом.

— Все, все пей!

Когда все было выпито, Таусен открыл дверь и сказал:

— Иди домой, Отто!

И гигантская собака медленно вышла.

— Что же все-таки с Гансом? — спросил Цветков.

— Ничего серьезного, к счастью. Зверь, издыхая, вскользь задел его плечо лапой, но ватная куртка помогла. Я промыл рану, перевязал, дал ему лекарство. Полежит дня два и будет здоров.

— Что же это за лекарство?

— То самое, что вы и Лев Петрович пили, когда попали сюда. Отто тоже выпил его — как вы видели, в соответственной порции. Раны у него быстро зарубцуются, и боль скоро пройдет.

По лицу Таусена, по его голосу Цветков чувствовал, что он чем-то сильно взволнован.

Когда Юрий вошёл в комнату, которую он оставил с час назад, ему на мгновение показалось, что ничего не произошло. Так же светила лампа с потолка. Одетый Гущин спал в той же самой позе. Видно было, что он не просыпался, даже не повернулся и, значит, не слышал воплей яростной борьбы и человеческих голосов.

Гущин умел крепко спать, с ним так бывало.

Обилие впечатлений и утомление действовали на него по-разному. Иной раз он от возбуждения вовсе не мог уснуть. А иногда, наоборот, засыпал внезапно и крепко и не просыпался, что бы ни происходило кругом. После такого сна он вставал освеженный и бодрый. Поэтому Цветков пожалел будить его. Раздевшись, он выключил лампу и лег. Сразу появился гигантский тигр. Но Отто, еще более огромный, вытеснил его и стал расти, расти…

«Куда же мне деваться, ведь он заполнит всю комнату?» — подумал, засыпая, Цветков, и все исчезло.

Его разбудил голос Таусена:

— Друзья мои, пора вставать! Сегодня предстоит много дела!

Гущин вскочил, как встрепанный. Он не мог сообразить, в чем дело: утро, светло, а он одет. Вид у него был такой растерянный, что Таусен и Цветков невольно рассмеялись.

— Ну и спишь же ты! — говорил Цветков. — А тут на живых людей тигры нападают!

— Что за чепуха! — воскликнул Гущин. — Какие тут могут быть тигры?

— И все-таки они есть! — ответил Таусен. — И, если захотите, можете принять участие в охоте на них.

— Нет, вы серьезно?

— Вполне серьезно. Сейчас мы собираемся на охоту.

— Вот это здорово! — крикнул Гущин.

— Но вы обещали рассказать… — начал Цветков.

— Теперь не успею, потом… — прервал его Таусен.

Завтракали на этот раз в комнате гостей, чтобы не потревожить раненого Ганса, который лежал в комнате Таусена.

— Как его здоровье? — спросил Цветков.

— Поправляется.

— Да что же тут произошло? — встревожился Гущин. — Значит, Юрий не шутит?

Кто ранен? Что вы от меня скрываете?

Амалия, как всегда, прислуживала за столом. Вид у нее был взволнованный.

Таусен ей что-то сказал, она кивнула и вышла.

Таусен и Цветков бегло рассказали Гущину о ночных событиях.

С изумлением слушал их молодой журналист.

— Как же я ничего не слышал? — поражался он.

Оказалось, что Таусен еще ночью отдал распоряжение о подготовке к охоте. На острове оставались еще два гигантских тигра, и саамы выследили их на рассвете.

— Это, правда, вовсе не тигры, — поправился Таусен, — но пока мы будем называть их так. Потом все объясню. Эти звери, оказывается, очень опасны.

— «Оказывается»! — усмехнулся Гущин. — А вы не знали?

— Не знал, — смущенно ответил Таусен. — Зверей необходимо уничтожить как можно скорее. Сегодня же!

Москвичи надели пуховые куртки и кожаные сапога; Таусен принес им винтовки.

На дворе потеплело, дул южный ветер, снег таял.

Четыре вооруженных саама ждали у крыльца. Здесь же толпилось все население острова. Труп зверя уже был убран. Только окровавленный снег на месте ночной борьбы напоминал о ней.

Марта и Амалия с тревогой глядели на вооруженных мужчин.

Таусен разделил охотников на две группы. В одной были он сам, Цветков и юноша саам. В другой — Эрик, Арне, Гущин и второй юноша.

Таусен со своим маленьким отрядом пошел на восток, а Эрик повел своих людей на юго-запад, по направлению к бухте.

Едва отряд Таусена отошел около сотни шагов, сзади раздался оглушительный лай. Разбрызгивая грязь и рыхлый снег, вприпрыжку догонял их Отто. Несмотря на перевязанный глаз, он выглядел совсем бодро. Собака остановилась, тяжело дыша. Саамы встретили ее ласковыми возгласами. Таусен потрепал пса по шее, что-то сказал ему, и Отто тихонько повернул обратно.

— Он нам не понадобится, — сказал Таусен. — Оружия у нас достаточно, а зверя мы легко нашем по следу.

В самом деле, охотники вскоре увидели следы тигра, которые отчетливо выделялись на грязном снегу.

Около часу шли по следу. Вдруг он исчез: в этом месте почва оказалась голой и твердой — это была застывшая лава. Снег сдуло ветром.

Люди остановились.

Внезапно раздался свирепый вой. Люди шарахнулись в стороны. Что-то мелькнуло в воздухе, и тигр прыгнул в самую середину едва успевших расступиться людей.

Все это произошло так молниеносно, что никто не успел снять ружья.

«Откуда он взялся? — пронеслось в голове Цветкова. — Лежал, верно, где-то поблизости…»

Зверь очутился лицом к лицу с молодым саамом.

Тот инстинктивно попятился назад, но тотчас же сделал шаг вперед, наступая на тигра. Хищник от неожиданности, в свою очередь, попятился, но тут же поднял лапу. Места для прыжка не оставалось, но зверь замахнулся лапой, как человек — рукой. Чудовищная, несокрушимая сила чувствовалась в этой лапе. И высунулись когти, как стальные кинжалы. Доля секунды — и они вопьются в живое человеческое тело…

Цветков вскинул ружье и выстрелил. Зверь упал, дергаясь всем телом. Таусен поглядел на Цветкова и словно увидел его впервые: высокий, крепкий, с выбивающимися из-под шапки огненными волосами.

«А ведь он казался мне медлительным», — подумал Таусен и сказал:

— Прекрасно, Юрий Михайлович! А теперь скорее на помощь друзьям!

Едва они отошли несколько шагов, как один за другим раздались два выстрела, а через полминуты — еще два. Каждый выстрел был слышен слабее предыдущего: очевидно, стрелявшие удалялись.

— Э, да им, кажется, действительно нужна помощь! — крикнул Таусен, что-то добавил по-норвежски и бросился бежать.

Цветков и саам — за ним. Прозвучал еще один выстрел, и Юрия охватила тревога.

Им долго пришлось бежать в сторону выстрелов.

Наконец они увидели другой отряд охотников. Люди стремительно бежали по направлению к бухте. Таусен громко окликнул их. Эрик обернулся, вслушался и остановил товарищей.

— В чем дело? Где зверь? — спрашивал Таусен и, выслушав ответ Эрика, перевел его Цветкову.

Второго хищника обнаружили гораздо ближе к дому, чем первого. Люди увидели его издали. Он беспокойно ходил взад и вперед. Заметив людей, он бросился бежать. Однако это не устраивало охотников. Тигра нужно было уничтожить во что бы то ни стало. Нельзя оставлять опасного зверя бродить по острову.

Эрик выстрелил первый, но неудачно. Пуля легко ранила тигра в переднюю лапу.

Зверь разъярился от боли, повернул назад и, прихрамывая, бросился к людям.

Тут же выстрелил Арне, но в спешке тоже промахнулся.

Почему-то этот выстрел напугал тигра, и он опять побежал, хромая, но очень быстро. Люди бежали за ним, но, как ни гнались, отставали. Выстрелил Гущин, за ним юноша-саам, но попасть в тигра было очень трудно. Оба промахнулись.

Гущин выстрелил еще раз, но тигр был уже далеко. Очевидно, и эта пуля не попала. Зверь скрылся.

Таусен нахмурился. Несколько минут он стоял молча. Потом сказал:

— Пойдемте в ту сторону, только не торопясь — ведь зверь все равно быстрее нас бегает.

Они шли с полчаса. Кровавые следы тигра вели почти по прямой линии к бухте.

Местами трудно было двигаться из-за грязи.

Наконец впереди мелькнуло что-то. Еще миг — и огромный зверь стал ясно виден. Крупными скачками он приближался к людям. Вот он остановился, словно раздумывая, куда бежать, и опять кинулся вперед.

Цветков не успел опомниться, как очутился лицом к лицу со зверем. Он ощущал его горячее дыхание. Что же друзья не стреляют? Верно, боятся попасть в него. Он отскочил назад. Но тут же сообразил, что положение ухудшилось: зверь получил простор для прыжка. Тигр прильнул к земле, сжался в комок стальных упругих мышц. Мгновение…

Но в этот же миг кто-то, стремительный и ловкий, очутился между зверем и Юрием.

Это Лева!

Юрий с ужасом подумал, что зверь сейчас растерзает Гущина… Он сделал движение, чтобы его отстранить, но поздно: Гущин подался вперед, успел приставить ружье прямо к груди зверя.

Выстрел прогрохотал словно в мозгу Цветкова.

Тигр все-таки сделал прыжок, но, тяжело раненный, он не рассчитал движения и перескочил через Цветкова. Кровь лилась из груди зверя широкой стру» й, но в нем было еще много сил, и ярость удесятеряла их. Он обернулся, и Юрий увидел его глаза — в них горела злоба. Цветков схватился за ружье, но Гущин скова опередил его и, задыхаясь от возбуждения, сделал еще два выстрела. Зверь свалился в судорогах, царапая лапами землю. Все это произошло так быстро, что никто не успел даже опомниться.

Таусен подошел к Гущину, который все еще тяжело дышал, и, положив ему на плечи руки (как не похож он был при этом на прежнего Таусена), долго смотрел в глаза юноши с восхищением и уважением.

* * *

Только за обедом Гущину удалось, наконец, расспросить Таусена.

— Скажите нам, откуда же здесь эти звери?

— Это, конечно, не тигры… — начал Таусен.

— А кто же?

— Просто кошки.

— Так вот почему у них такая расцветка кошачья! — сказал Гущин. — И кричал тот зверь по-кошачьи. А величина…

— А величина, — сказал Цветков, — это опять эксперименты нашего уважаемого хозяина.

— Как нетрудно было догадаться, — заключил Таусен.

— Но почему же вы не упоминали о них? — спросил Цветков.

— И зачем вы… ведь уже давно… — начал было Гущин, но Цветков остановил его взглядом.

— Я не предвидел, что так получится, — сознался Таусен. — Помните, я вам сказал: «Не то еще увидите». Работу по созданию гигантов я закончил только недавно и не все учел. Отто как был преданным псом, так им и остался, а в кошках после резкого увеличения размеров сразу проснулись инстинкты хищников. Ведь кошки менее привязчивы, чем собаки. Они не стали сидеть дома — разбежались по острову. Их стал мучить голод. А на кого они могли здесь охотиться? Разве на леммингов[26]? Когда они были обыкновенными кошками, это их удовлетворяло. А что значит мышь для такого зверя? Или даже песец?

— Вы кормили их гипофизами? Или впрыскивали гормон гипофиза? — осведомился Гущин.

— Как вам сказать… В основном ваше предположение недалеко от истины, но это вовсе не так просто. Я работал над этим десять лет. Конечно, я имею дело с гипофизами. Мне удалось выяснить, что гормоны гипофизов некоторых морских млекопитающих отличаются исключительной активностью. Я воспользовался и другими эндокринными железами — в общем, применял сочетания разных желез. Но я не кормил ими животных и не впрыскивал им гормонов. Это дает сравнительно слабый результат, так как гипофизарный гормон роста разрушается в организме пищеварительными соками. И потому я делал иначе. В одних случаях я прибегал к трансплантации… то есть пересадке желез. Я нашел такую комбинацию гипофиза с другими железами внутренней секреции, которая дает наибольший эффект.

— Вы этих кошек с собой привезли? — продолжал спрашивать Гущин.

— Ну, что вы! Они уже были бы дряхлыми. Это третье поколение, как и Отто. Но опыты я начал еще с их родителями и, как видите, кое-чего добился!

Москвичи невольно переглянулись. Таусен заметил это, насторожился. Тогда Цветков резко переменил разговор.

— А какой умный пес Отто! — заметил он. И шутливо прибавил: — Он даже русский язык понимает. Вы к нему обращались по-русски в лаборатории, и он вас великолепно понял.

Таусен рассмеялся:

— Он интонации прекрасно чувствует и понимает. Еще маленьким щенком он проявил большие способности и привязанность ко мне. Я с ним был жесток: оперировал его для экспериментов — правда, под наркозом, но все же у него сохранились неприятные воспоминания об операционном столе и инструментах. Но он был уж очень подходящим экземпляром для опытов… И они дали, как видите, значительный результат…

После обеда, когда за окном сгустились сумерки и в комнате зажгли свет, Таусен признался, что очень устал от ночных событий и сегодняшней охоты.

— Да и вам, мои молодые друзья, не мешает отдохнуть.

— Послушай-ка, — сказал Гущин Цветкову, как только они остались одни, — зачем ты дал мне знак молчать?

— Когда это? — не сразу понял Цветков.

— Когда я чуть не сказал о наших гигантах.

— А зачем? Сам увидит. Тогда это будет убедительнее. Ведь ему кажется, что он неслыханную вещь сотворил. И вдруг так его разочаровать! Нельзя же без подготовки — десять лет он был оторван от мира…

— Ты, пожалуй, прав.

— Ну вот. А тогда это будет нагляднее, и, главное, огорчение смягчится радостью, что он опять в широкой человеческой среде, что сможет работать вместе с большими учеными.

— Ты убежден, Юра, что мы скоро будем там и что он отправится с нами?

— Безусловно. А ты?

— И я тоже убежден.

Внезапно Цветков схватил Гущина за руку, глаза его потемнели.

— Что ты, Юра! — удивился Гущин.

Цветков приложил палец к губам, делая знак молчать.

И тогда они услышали слабый, отдаленный звук выстрела.

— Это второй, — шепнул Юрий. — Скорей на крыльцо!

Они выбежали из дома. Морозный ветер слегка пощипывал лицо.

И вдруг в тишине со стороны бухты раздалось еще несколько смягченных расстоянием выстрелов.

— Кто может там стрелять? Ведь наши все дома, — удивился Гущин.

Он бросился в дом, схватил ружье, вернулся и выстрелил подряд три раза. И снова, словно в ответ, со стороны бухты донеслись три негромких выстрела.

— Да ведь это люди с Большой земли! Люди, Юрка! — закричал Гущин.

Он обхватил приятеля и закружил его. Выбежал на крыльцо Таусен. В большом доме вспыхнул свет. Оттуда бежали саамы.

— Что случилось? — встревоженно спросил Таусен.

— Люди, люди с Большой земли! — громко повторил Гущин.

— Да, это, очевидно, так, — сказал Таусен, когда ему объяснили, в чем дело.

И новым для него, взволнованным и резким тоном добавил:

— Мы сейчас отправимся им навстречу. Может быть, они дают сигнал и им нужна помощь?

Гущин с трудом сдерживал дрожь. Ему показалось, что у него под меховой шапкой зашевелились волосы.

Возбужденно переговариваясь, выбежали саамы.

Таусен отдал им распоряжения и скрылся в доме.

Через несколько минут Таусен, Гущин и Цветков были готовы. У крыльца их ждала группа вооруженных саамов.

Не успели они отойти от дома, как их нагнал еще один человек. Таусен осветил его фонариком. Москвичи с удивлением узнали Ганса. Правда, Таусен накануне сказал им, что рана Ганса не тяжела, и все же они не ожидали так скоро увидеть его на ногах.

Между Гансом и Таусеном произошел короткий разговор. Речь Ганса была так выразительна, что Цветков и Гущин поняли ее без труда: он настаивал, чтобы его взяли с собой, и при этом энергично двигал правой рукой, показывая, что она не болит. Но Таусен не согласился. Ганс, опечаленный, повернул к дому, а маленький отряд быстро направился к бухте.

— Да неужели они не двигаются? — возмущался Гущин. — В чем дело, не пойму!

Долго шли они молча, шагая в ногу, вглядываясь в даль.

Наконец между холмами засинело мере. На беспредельной синеве ритмично вспыхивали белые барашки.

Люди прошли между холмами и вышли к бухте. Теперь вода стояла высоко — был прилив. Печальная развалина судна «Мария» чуть колыхалась на прибрежных волках. А неподалеку от нее, вплотную к суше…

— Да это ракетоплан[27]! — крикнул Гущин сдавленным голосом.

От машины поднялся человек и пустился бегом к ним навстречу с криком «ура».

Гущин первый бросился обнимать незнакомца и, не рассчитав своих движений, повалился вместе с ним на землю.

Незнакомец быстро встал и помог подняться Гущину. Он был очень молод — вряд ли старше двадцати лет. Вздернутая верхняя губа придавала ему мальчишеский вид. Он был строен и крепок. Приветливым и в то же время недоумевающим взглядом смотрел он на островитян.

Гущин обернулся к Таусену; он видел впервые, как оживилось его лицо, засверкали глаза. Цветков молча взял руку Таусена, сжал ее, ощутил ее дрожь.

Саамы тоже с волнением смотрели на пришельца.

Юноша почувствовал неловкость от загнувшегося молчания.

— Кто вы такие, товарищи? — спросил он.

Дорогой нетерпеливый Гущин несколько раз уходил далеко вперед, но каждый раз Таусен сердито кричал ему вдогонку, чтобы он не отрывался от группы.

«Где они? Ждут у самой бухты или идут навстречу? — думал Гущин. — Может быть, они уже совсем близко — в темноте не видно, и через несколько минут или даже секунд мы с ними встретимся!»

Подойдя к Таусену, он поделился с ним своими соображениями.

— Повторите сигналы! — сказал Таусен.

Гущин на ходу вскинул винтовку и трижды выстрелил. Ветер, ровный, настойчивый, дул в сторону бухты. Через несколько секунд оттуда раздались три отчетливых выстрела — они звучали слабо, издалека.

— Видно, они и не думают двигаться к нам! Что их там держит? — с досадой говорил Гущин.

— Придем — увидим, — лаконически возразил Таусен.

Гущину хотелось броситься бегом, но он решил не сердить больше Таусена и с трудом сдерживал себя. Цветков почувствовал его состояние.

— Потерпи, Сурок, — шепнул он ему, — немного осталось.

Небо на востоке стало сереть. Начиналось утро. Медленно заалел на пасмурном небе восход невидимого за облаками солнца.

Рассвело. Перед ними расстилалась пустынная равнина. Вдали виднелись холмы.

— Повторить сигналы еще раз? — спросил Гущин.

— Не помешает, — согласился Таусен. — Пусть слышат, что мы приближаемся.

Гущин снова выстрелил три раза. Тотчас же раздались ответные выстрелы.

— Они приближаются! — радостно воскликнул он.

— Это мы приближаемся к ним, — возразил Таусен.

— Мы русские! — закричал Гущин.

От ракетоплана отделился и приблизился к ним еще один человек. Гущин сразу узнал его. Правда он впервые видел знаменитого полярного летчика, но хорошо знал его по портретам. Острые глаза, вертикальная морщинка на лбу над переносицей, молодое дерзкое лицо. Оно хорошо давалось художникам, фотографам и кинооператорам.

— Здравствуйте, товарищ Петров! — крикнул Гущин и схватил летчика за руку.

— О, смотрите-ка, это, видно, знакомые! — заметил юный спутник Петрова.

— А кто хоть заочно не знаком с Петровым? — восхищенно говорил Гущин, все еще пожимая обеими руками маленькую крепкую руку Петрова.

Таусен схватил вторую руку Петрова и крепко сжал ее.

— Спасибо за теплый прием! — сказал Петров. — Мы с Ирининым, — он кивнул на своего юного спутника, — страшно рады вам. Во-первых, потому, что нашли русских людей там, где не ждали…

— Мы не все русские, — перебил Таусен.

Петров посмотрел на него и саамов, во все глаза глядевших на новых людей.

— А как вы здорово говорите по-русски! — поразился Петров. — А вы? — обратился он к саамам.

— Нет, они, к сожалению, не говорят по-русски, — сказал Таусен. — Но какая счастливая случайность…

— Что случайность? — удивился Петров.

— То, что вы сюда залетели.

— Да что же это все-таки за остров? — спросил Иринин. — Его ни на одной карте нет.

Но Петров не дал ответить на вопрос Иринина и обратился к Таусену:

— Это вовсе не случайность… Впрочем, об этом после. А то мы никогда не договоримся. Давайте сначала познакомимся. Мою фамилию вы уже знаете. А товарищ Иринин — техник-радист, мой верный товарищ в полетах и приключениях.

Он вопросительно посмотрел на Таусена.

Тот церемонно поклонился:

— Академик Орнульф Таусен.

Имя Таусена было незнакомо Петрову, но звание академика внушило расположение.

— Я очень рад, — сказал он. — У меня такое впечатление, что все вы давно не видели людей с Большой земли.

— Это не совсем так, — возразил Таусен. — Вот эти два молодых человека прибыли сюда только неделю назад, а я и все остальные действительно живем здесь десять лет.

— Ого! — удивился Петров. — Как же вы сюда попали? И зачем? И что вы здесь делаете? А на чем прибыли эти два товарища?

— Ну, — сказал Цветков, — на ваши вопросы отвечать очень долго. Скажите лучше, что значит ваш ответ, что вы не случайно попали сюда? И почему вы ночью стреляли?

— Боюсь, — ответил Петров, — что на ваши вопросы так же долго придется отвечать, как на мои.

Таусен как радушный хозяин вмешался в разговор и пригласил всех отправиться к дому.

— По дороге обо всем побеседуем. Должны же вы отдохнуть с пути! А затем я вас познакомлю и с островом и со всеми его обитателями.

— А много здесь населения? — спросил Петров.

— Семнадцать человек, включая недавно прибывших, — ответил Таусен.

— А итти к вам далеко?

— Часа два с половиной.

— Конечно, — сказал Петров, — мы охотно и с благодарностью готовы воспользоваться вашим приглашением. Да ведь нам вдвоем уходить нельзя, а остаться одному из нас — обидно. Тут невозможно оставить машину без присмотра. На нас уж какие-то чудовища напали ночью. Мы в темноте хорошенько не разглядели.

— Это вы в них и стреляли? — спросил Цветков.

— Ну да!

— Кто же это мог быть? — удивился Таусен.

— Вы же сами, академик, сказали, что лучше побеседовать по дороге. А то мы до вечера друг друга будем засыпать вопросами. Тебе, Дима, — ничего не поделаешь, — придется подежурить в машине.

— Досадно, но ничего не поделаешь! — сказал Иринин.

— Может, ты боишься остаться один?

— Чего и когда я боялся? — обиделся Иринин. — Вам по дороге все расскажут. А когда я узнаю?

— Узнаешь. Не бросать же машину на произвол судьбы! Кстати, — обратился он к островитянам, — куда это вы направлялись целым отрядом?

— К вам на помощь, — ответил Таусен.

— Я так и думал. Спасибо… Так видишь, Димочка, мне все-таки необходимо как командиру машины раньше всего ознакомиться с неизвестным доселе островом, связаться с населением и потом, не медля, подробно обо всем доложить. При первой возможности вернусь или пришлю тебе смену. А ты пока радируй в Москву о ночных происшествиях, о том, что обнаружили остров… Будьте добры, академик, сказать координаты.

Таусен сказал.

— Ну вот, сообщи…

— Позвольте, товарищ Петров… — вдруг сказал Гущин, тяжело дыша от волнения. — Да… как ваше имя-отчество?

— Александр Филимонович.

— Позвольте, Александр Филимонович, — ведь нам надо раньше всего связаться с Большой землей. Нас, наверно, считают там погибшими.

— Э! — воскликнул Петров. — Да вы, начерно, те самые, кого я ищу!

— А кого вы ищете? — спросил Цветков.

— Гущина и Цветкова.

Едва Петров произнес эти слова, как Гущин кинулся к нему.

Петров отступил на шаг, крепко уперся, и только потому дружественный натиск Гущина не сбил его с ног, как Иринина.

Иринин засмеялся:

— Это здесь род приветствия, на острове: вновь прибывших обязательно сбивают с ног.

— Но не со всеми это удается, — отшутился Петров.

— Александр Филимонович! — воскликнул Гущин. — Дайте же нам связаться с нашими близкими! И с газетой!

— Ну, конечно, связывайтесь, друзья! — сказал Петров. — Разумеется, это раньше всего, а потом уж познакомимся с островом. Но как ни велико ваше нетерпение, сначала мне придется доложить о выполнении данного мне поручения.

Петров старался по возможности сократить свой доклад: он понимал, с каким нетерпением около кабины ждали своей очереди его новые знакомые. Гущин не мог стоять на месте — прохаживался взад и вперед, словно из угла в угол воображаемой комнаты, и ни с кем не разговаривал.

А Цветков стоял спокойно у борта ракетоплана и беседовал с Ирининым. Гущин бросал на него быстрые взгляды и завидовал его выдержке, которую всегда хотел и никогда не умел в себе выработать. Таусен что-то объяснял саамам, и они с сочувствием поглядывали на Гущина и Цветкова.

— Ну, — крикнул наконец Петров, распахнув дверь кабины, — прошу, друзья! Кто первый?

Гущин стремглав бросился к нему, но тут же остановился, словно его схватила чья-то невидимая рука, и сказал:

— Цветков первый!

— Да иди ты! Я вижу, тебе неймется, — возразил Цветков.

Но Гущин заупрямился. Цветков хорошо знал нрав своего друга — его уж теперь никакими силами не сдвинешь. Юрий улыбнулся, махнул рукой и вошел в кабину.

— Вы, случайно, не знаете, где может быть академик Рашков? — спросил он на ходу Петрова.

— Еще бы! Знаю, конечно. Он в рыболовецком колхозе «Победа». Как только узнал, что вы попали в шторм, прибыл туда тотчас же. Он следит за поисками.

Я вас сейчас свяжу с ним.

— Нет, раньше всего с матерью, пожалуйста, — слегка смущенно сказал Юрий.

И вот через минуту он услышал ее знакомый родной голос. Но что-то новое появилось в нем. Нотка усталости? Он видит на экране телевизора еще молодое лицо матери: прямой, худощавой и высокой, как он, с такими же огненно-рыжими, но уже чуть выцветающими волосами, с таким же прямым крупным носом, — и он замечает незнакомые морщинки в углах рта. «Это я отнял часть ее молодости — ведь она, наверно, прощалась со мной навсегда!»

После нескольких коротких нежных слов Юрий спохватился:

— А теперь, мама, я позвоню Рашкову.

— Ну конечно, — ответила она. — Теперь только часы остались до нашей встречи!

На экране видеофона появилось полное лицо Рашкова, его белокурые седеющие, зачесанные назад волосы, голубые смеющиеся глаза.

— Ну-ну, — скороговоркой произносит Рашков, — я не хочу говорить о моей радости — ведь вас считали уже погибшими…

— А искали все-таки? — улыбнулся Цветков.

— Как же не искать! Люди-то наши! — смеется Рашков.

— Вы знаете, Николай Фомич…

— Все знаю, — перебивает Рашков, — и про Таусена, и про остров, и про чудовищ…

Цветков изумился, но потом сообразил, что донесение Петрова, очевидно, сейчас же транслировалось. Ну что ж, тем лучше — не надо повторять…

— Скоро увидимся, и все расскажете подробно, — говорит Рашков.

— А где увидимся? — спрашивает Цветков.

— Я вас буду ждать здесь, если, конечно, хозяин вашей машины не возражает и поднимет вас за облака.

— Хозяин машины не возражает, — вмешался в разговор Петров. — Только это будет еще не сегодня — мне надо познакомиться с островом: здесь, оказывается, целая колония.

Но тут терпение Гущина подошло к концу, и он встал в дверях кабины. Цветков и Петров посторонились и спустили его. Гущин прежде всего соединился с редакцией. Но, к его большой радости, там тоже новости уже знали.

— А подробно обо всем по приезде, — сказал заведующий отделом. — У вас, наверно; материала на целый ряд очерков.

— Даже на роман! — уверил Гущин.

Теперь можно поговорить с близкими. Но родных у Гущина нет, его близкие — это его товарищи и друзья.

Отец его погиб на фронте во время Отечественной войны, а мать и сестра умерли от голода в Ленинграде во время блокады. Самый близкий и дорогой его друг — Лена. Она работает в Мичуринске. Скоро он увидел ее на экране — она стояла в оранжерее, у ветки, усыпанной гигантскими плодами. Лена подняла голову, и вдруг такая волна света залила ее круглое, курносое лицо, что Гущин сощурился, как от солнца.

— Лева, — сказала она тихо, с глубоким вздохом облегчения, — жив, ты жив!

— А ты думала, что мы погибли? — спросил Гущин.

— Ни минуты не думала, — упрямо ответила Лена, сдвигая брови.

— Почему? — удивился Гущин.

— А я знаю: вы не такие, чтобы погибнуть! — почти сердито ответила она.

* * *

— Неужели, если бы не звери, мы могли бы еще долго не знать, что вы находитесь на острове? — спросил Гущин Петрова, когда все они направились к жилью.

— Что значит долго? На рассвете мы бы дали сигнал.

— Да, но до рассвета мы бы еще часа четыре не знали о вашем присутствии.

Будь я на вашем месте, я бы, как приземлился, тут же дал залпов десять сигнальных!

— Я не уверен был, что вы так чутко спите, и мы могли бы даром патроны истратить, — отшучивался Петров. — И к тому же, что такое четыре часа? Мы вас неделю ищем.

— Но в кого же вы все-таки стреляли у бухты?

— Сам еще не знаю, но во что-то крупное, — ответил летчик. — Радиолокационный аппарат показал нам неизвестный остров, и мы решили обследовать его. Нам понравилась бухта… Мы сели у самого берега и включили прожектор. Вдруг на нас напали какие-то водяные чудовища. Мне показалось, что они величиной со слонов. Их было несколько. Их, кажется, привлек и разъярил свет прожектора. Мы погасили его. Но звери не унимались.

— Как же вы стреляли в темноте? — спросил Таусен.

— Мы ведь перед этим только что их видели, а они так велики, что по ним трудно было промахнуться. Во всяком случае, после наших выстрелов они исчезли — или пошли ко дну, или удрали. А я боялся, как бы они не повредили машину: у них громадные острые бивни.

Объяснения Петрова внезапно были прерваны раздавшимся сверху мощным шумом, оглушительным хлопаньем. Все подняли головы. Очень низко над ними, не быстро и тяжело, летела какая-то необыкновенная птица огромных размеров — пожалуй, не меньше страуса.

Петров выхватил из кобуры револьвер и выстрелил. Но шум чудовищных крыльев заглушил выстрел. Птица пролетела еще немного и тяжело грохнулась на землю.

Когда люди подошли к ней, она лежала на боку, с подвернувшимся крылом. Пуля Петрова попала прямо в сердце.

— Да это гусь! — воскликнул Петров. — Только увеличенный в десятки раз.

Скажите, пожалуйста, — обратился он к Таусену, — эти чудовища водятся на вашем острове?

— Нет, они здесь не водятся, — ответил Таусен, — но происходят они отсюда.

— Ну, тогда я ровно ничего не понимаю! — растерянно сказал Петров.

— Они здесь не водятся, — повторил Таусен, — это я обыкновенных гусей превращаю в таких.

— Хоть убей, не понимаю! — еще раз повторил Петров.

— А нам вы ничего не сказали об этих птицах, — упрекнул Таусена Цветков.

— Я вам сказал, — ответил академик, — не то еще увидите. Разве мало вы увидели за неделю? Я не задумывался о смысле своих экспериментов, — продолжал он, — а теперь начинаю разбираться: громадные тигры нам принесли только ненужные хлопоты, а вот гуси — это, пожалуй, полезно…

— Какие здесь могут быть тигры? — удивился Петров.

— Ну, мы вам еще о них расскажем, — ответил Цветков.

— Э, значит, тут и впрямь нужна осторожность! Но тогда жаль бросать такую отличную гусятину — ее тигры съедят.

— Тигров уже больше нет, — успокоил Таусен, — но мясо, конечно, съедят песцы или лемминги. Правда, мы в мясной пище не испытываем недостатка…

— Но это уж очень лакомое блюдо, — заметил Петров, который, как страстный охотник, не любил бросать добычу. — Впрочем, оно, видно, не пропадет…

В самом деле, юноши-саамы уже сложили из винтовок нечто вроде носилок и взвалили на них убитую птицу. Отряд двинулся дальше. Дорогой Петрову успели о многом сообщить: о судьбе Таусена, о том, кто такие саамы, что это за остров и как попали сюда Гущин и Цветков.

— Так, может, водяные чудовища — тоже дело ваших рук? — спросил Гущин Таусена.

— Думаю, что вы не ошибаетесь, — сказал ученый. — Это, очевидно, моржи.

— Вот уж верно, — шепнул Юрию Гущин, — изобрел громоотвод и открыл таблицу умножения!

Но Цветков сделал своему другу страшные глаза и, чтобы Таусен не обиделся на шепот, обратился к нему с вопросом:

— Каким же образом вы увеличили моржей?

Таусен ответил:

— Здесь я действовал так же, как и с другими животными, из которых вырастил гигантов, — путем трансплантации.

* * *

Через Таусена как переводчика саамы расспрашивали Петрова о том, как летают на ракетоплане.

Жители острова до сих пор никогда не видели такой машины.

Петров обещал им завтра же показать ее и объяснить устройство.

Таусен выразил твердое желание вернуться на Большую землю и прежде всего отправиться в Советский Союз, познакомиться с Рашковым и другими советскими учеными.

Утром, как ни хотелось Петрову осмотреть остров, прежде всего ему нужно было направиться к бухте — сменить Иринина и лично по радио обо всем доложить.

Когда он стал собираться в путь, оказалось, что с ним хочет идти почти все население острова. Гущину и Цветкову тоже не сиделось на месте.

Присоединился к ним и Таусен. Арне вызвался сменить Иринина на вахте у ракетоплана. И всем остальным саамам тоже не терпелось ознакомиться с устройством этой удивительной машины.

Дома остались только Эрик, чтобы следить за силовым хозяйством, и двое самых маленьких ребят, которых Марта и Амалия поручили его заботам.

Отправились, когда еще было совсем темно.

Рассвет застал их на полдороге. На острове начинался редкий для поздней осени безоблачный день.

Петров предложил островитянам осмотреть машину внутри. Она была очень велика, и все могли поместиться в ней. Летчик прочел своих гостей по всем помещениям. Он показал им места для пассажиров, для груза, радарную установку, кислородные приборы, ознакомил с основными принципами управления.

Для Гущина и Цветкова все это было уже не в новинку. Но Таусен был очень заинтересован. Он сказал:

— Да, человечество шло вперед, а я засел на острове. Были дикари, которые жили на отдаленных островах. Культура развивалась, а они оставались почти на уровне каменного века. И я сам себя поставил с положение такого дикаря.

Цветков невольно рассмеялся:

— Ну, это уж вы переборщили, господин Таусен! Какой же вы дикарь? Но вы правы в том, что от жизни нельзя отрываться: она уходит вперед и оставляет вас позади.

— И как хорошо, что вы это поняли! Значит, решено: вы летите с нами! — подтвердил Гущин.

Таусен молча кивнул.

Он был задумчив, хотя это не мешало ему внимательно слушать и переводить саамам объяснения Петрова. Арне, Марта, Амалия, двое юношей, три девушки, Кнуд и девочка-подросток с интересом следили за объяснениями. Да, с этого дня в их жизни наступал резкий перелом: они переставали быть горсточкой людей, оторванных от всего человечества. По их радостному возбуждению можно было понять, что этот перелом их глубоко волнует.

Петров кончил объяснения и предложил совершить небольшой полет. Предложение было с радостью принято.

Москвичи, Таусен и саамы вошли и разместились в кабине. Яростное пламя вылетело из дюз[28], как из жерл стреляющих орудий. Машина вздрогнула и взмыла вверх, издавая протяжный вой.

Раздались испуганные выкрики: сила ускорения непреодолимой тяжестью прижала пассажиров к сиденьям и спинкам кресел.

Но неприятное ощущение прекратилось так же внезапно, как и началось.

Таусен посмотрел в окно. Небо было необычайное — очень темной синевы. На нем, невысоко над линией горизонта, пылало ослепительное солнце. Посмотрел вниз: глубоко-глубоко смутная синева — и ничего больше.

— Наверно, мы очень высоко поднялись, — догадался он.

— Двадцать километров, — сказал Петров, поглядев на альтиметр. — Здесь очень разреженная атмосфера, очень малое сопротивление воздуха. Поэтому можно развить такую скорость без большой затраты горючего. Дальние полеты мы совершаем на еще больших высотах.

Полет продолжался не больше четверти часа. Петров сделал огромный круг над морем и вернулся к бухте.

Возбужденные и довольные, все направились знакомить новых гостей с островом.

Дежурить в машине остался Арне.

* * *

Словно не дни, а годы прошли с тех пор, как Таусен один, а в последнюю неделю — в обществе своих гостей, завтракал, обедал и ужинал в своей комнате. Все его привычки нарушились. В тот день в самой просторной комнате большого дома был накрыт общий стол для всех островитян и гостей.

Амалия была расстроена. Она не успела, как ей хотелось, приготовить этот торжественный обед. Путешествие к бухте отняло почти весь день. Однако семга, копченая птица, яйца, овощи вполне заменили вареные блюда. Впрочем, гигантского гуся все же успели поджарить. Ради такого необыкновенного случая подали вдоволь хлеба.

Общая беседа затянулась до поздней ночи. Таусен был неустанным переводчиком.

— Как хорошо, — сказал Гущин, — что в ракетоплане может поместиться все население острова!

Но тут выяснилось, что саамы вовсе не собираются переселяться на Большую землю. Они привыкли жить здесь, здесь им нравится. Они даже звали сюда жить хороших людей с Большой земли. «И здесь будет город!» — уверяли они.

— Здесь можно устроить туристскую базу! — сказал Гущин.

— И прекрасный курорт, — вставил Цветков.

— Аэродром и метеостанцию, — добавил Петров.

Все это очень радовало саамов, но больше всего им хотелось продолжать привычный образ жизни — охоту, промысел, оленеводство.

Они были довольны, что теперь они будут связаны с людьми Большой земли, что будет радио, будут — хоть, может, и не часто — приходить почтовые ракетопланы, что можно будет когда-нибудь побывать и самим на Большой земле.

Но жить и трудиться они хотели здесь.

Саамы обращались к Таусену с такой теплотой и благодарностью, что он не раз в течение этого вечера подумал о том, как тяжело ему будет расставаться с друзьями. Но его ждет работа, он должен наверстать то, чего не сделал за десять лет, заполненных только бытовым устройством, общением с горсточкой людей и бессистемными — он это теперь чувствовал — экспериментами.

— Я одного не понимаю, — внезапно сказал Петров, — здесь выросли юноши и девушки, вообще подрастает смена. Неужели они думают замкнуться на этом острове?

Вопрос Петрова озадачил Таусена. Он ни разу об этом не думал, но сейчас принял эти слова, как упрек в эгоизме. Он перевел саамам вопрос Петрова.

Встал Эрик и заговорил — сначала запинаясь, а потом более свободно. Таусен смотрел на него и слушал сперва с удивлением, а затем с величайшим смущением. На лицах саамов, обращенных к нему, были лукавые и ласковые усмешки.

— Что он говорит? — заинтересовался Петров.

Таусен начал переводить, смущенно запинаясь:

— Он говорит, что они и не думали навсегда оторваться от людей… Даже когда решили отправиться сюда со мной. Они так и считали, что рано или поздно люди придут на этот остров… А что касается молодежи… Они с самого начала так думали, что ребята в свое время вырастут, у них будут свои семьи. Только, говорят, юношам и девушкам очень нравится этот остров… Жен и мужей они возьмут с Большой земли. Правда, в свое время они мне ничего об этом не говорили… Видели, в каком состоянии я был, когда мы отправлялись сюда…

Говорят… они полюбили меня… Не хотели со мной спорить…

Он запутался и замолк.

Петров посмотрел на него и, улыбаясь, сказал:

— Ну, что же, академик! Выходит, что они куда дальше вас видели. Интересно, что вы думаете сейчас по этому поводу?

— Что думаю? — сказал Таусен, вздохнул и поглядел ему в глаза. — Вот что: они были глубоко правы, а я не прав.

На следующее утро Петров решил заняться осмотром острова. Эрик отправился к ракетоплану, чтобы заменить Арне на дежурстве, а Таусен повел своих новых гостей осматривать ветросиловую станцию, дома, ледяную постройку, лабораторию, горячий источник, огород, сад и поле. Им показали стадо оленей, которым гордились саамы. На острове в изобилии рос олений мох — ягель.

— Вы прямо Робинзон, — сказал Петров Таусену.

— Не совсем, — возразил Таусен. — Робинзон долго был один, потом ему помогал только Пятница. А у меня, видите, четырнадцать верных друзей. Без них я пропал бы.

— Но вы добровольно не откажетесь сейчас от многих миллионов друзей, — продолжал Петров. — И потом все, что вы сделали, обнаруживает, конечно, ваш организаторский талант, а все это можно развернуть в таких масштабах!..

Он взглянул на Таусена, который молча потупился, и поспешил переменить разговор:

— А ведь это чудо, что до сих пор никто на вас не наткнулся. Доплыть сюда трудновато, но долететь — пустяк.

И он предложил Таусену, не откладывая, собираться в дорогу.

Какие могут быть сборы? И что ему брать с собой? Разве Отто? Иринин очень сдружился с гигантским псом и настаивал, чтобы его взяли. Петров не возражал.

Решили взять также карликов — оленя и тюленя. Тюленя поместили в банке с водой и закрыли ее плотной пробковой крышкой. У пробки крупные поры, воздух в банку будет проникать, тем более что полет будет недолгий.

Из вещей Таусена взяли несколько сделанных им чучел исполинской гагарки и с десяток ее законсервированных яиц. Таусен захватил с собой богатую коллекцию фотографий, которые он сделал на острове.

— А вы нам не говорили, что занимаетесь фотографией, — заметил Цветков.

— Я уже два года не занимаюсь этим, — ответил Таусен. — Вышли бумага и материалы, хотя я взял их много.

В небольшой ящик были уложены снимки с видами острова, фотографии ветряка и других сооружений, озера, источника, сада, огорода и поля, складов, бухты с разбитым судном, берега с норландботом и сараями. Но с особенной любовью Таусен уложил портреты своих друзей — саамов, снятых отдельно и группами.

Все было готово к отъезду.

Таусену одновременно было и радостно и тяжело.

«Осталось сесть в машину и в одну секунду расстаться с островом, — думал он, — остров, где прошло столько долгих и странных лет».

Но не в острове, конечно, дело, а в людях. В людях, с которыми он так сжился, столько перенес и вытерпел…

Вот они все: бесстрашный Эрик, рулевой и охотник, умелый и находчивый техник; всегда живой и веселый Арне, оленевод. Он очень любит животных, он постоянный помощник Таусена при научных экспериментах. Тяжело расставаться с милой Амалией, тихой и молчаливой, преданной старому ученому всей душой! Она такая исполнительная и точная!

А неутомимая, упорная в труде Марта! Как будет не хватать ее!

Вот Инга — белокурая дочка Эрика и Амалии. Когда отплыли из Норвегии, ей только что исполнилось три года. Теперь ей уже четырнадцать. Она очень способная, отлично учится, все на лету схватывает. Недавно Таусен начал заниматься с ней английским языком, и она сделала большие успехи. Кто ее теперь будет учить? Да, но теперь у нее будет все, чего она была лишена… по его вине: радио, газеты, книги.

Инга еще ребенок, но она уже в море ходит, на рыбную ловлю…

На год старше ее Кнуд.

Мальчик, любимец Таусена, как бы почувствовал, что в этот момент академик подумал о нем. Он встретил взгляд Таусена и подошел к нему.

— Господин Орнульф, — сказал он, — нам теперь, наверно, будет много лучше, чем было. Говорят, у нас будут удивительные вещи: радио и газета… Только я не знаю, что это такое, — наивно добавил он.

— Скоро узнаешь, — рассеянно сказал Таусен.

— Нам будет много лучше, — повторил Кнуд, — но…

Но тут с него разом слетела вся выдержка взрослого охотника. Он разрыдался и бросился на шею Таусену. Академик обнял его и поднял глаза на окружающих.

Вот стоят старшие из молодого поколения — двое юношей и три девушки, уже вполне сложившиеся люди. Такие на континенте служат в армии, выходят замуж, женятся. В каком жестоком и эгоистическом ослеплении он был, когда намеревался заточить их на этом острове, лишить их нормальной человеческой жизни! И как снисходительно отнеслись саамы к его эгоизму!

Как взрыв от детонации рождает другие взрывы, так рыдание Кнуда вызвало бурную вспышку горя среди саамов.

Приезжие с волнением наблюдали эту картину. Таусен прерывисто говорил по-норвежски:

— Ну, друзья мои… Но мы не будем так оторваны… Я буду навещать вас…

Петров примиряюще сказал:

— Вот что, господин Таусен: по-моему, надо, чтобы кто-нибудь из саамов отправился с нами на Большую землю.

Таусен обернулся к нему.

— Надо же привезти газеты, радио, — продолжал Петров, — да еще многое, наверно, будет нужно.

— Конечно, нужно, — подхватил Таусен. — Нужны новые аккумуляторы для ветросиловой станции — кончится же когда-нибудь наш запас — электролампы, ружья, патроны, снасти… да мало ли… Конечно, все это нужно!.. Кому же полететь?

Он задумался на минутку:

— Пусть летит Кнуд.

Мальчик, услышан свое имя, вопросительно взглянул на Таусена. Академик сказал ему по-норвежски о своем намерении. Кнуд опять бросился ему на шею — на этот раз с криком восторга. Арне смотрел на сына и улыбался.

Марта, на лице которой еще не высохли слезы от предстоящей разлуки с Таусеном, снова заплакала.

— Разве ты не хочешь, чтобы Кнуд первым побывал на Большой земле, увидел людей и их жизнь? — спросил Таусен ее по-норвежски.

— Конечно, хочу! — ответила она, быстро вытирая слезы.

В колхозе «Победа» уже знали из радиопередач, что Цветков и Гущин нашлись живыми и невредимыми на неведомом острове и летят к ним вместе с академиком Таусеном, который считался давно умершим. Шумная толпа собралась на берегу.

Ракетоплан сел в гавани, подрулил к самому берегу, ярко освещенному электрическими фонарями.

Первым вышел из машины Таусен, медленно, осторожно ступая по мягкому песку.

— Шагай смелее! — крикнул кто-то из толпы. — Сухая вода!

Таусен остановился.

— Не понимаю! — громко сказал он. — Как это сухая вода?

— Сухой водой у нас отлив называют, — объяснил кто-то.

— Товарищи, а ведь это и есть академик Таусен! — сказал другой голос.

Из толпы вышел невысокий человек. Он потряс руку Таусена и представился:

— Председатель колхоза Миронов.

Таусен молча ответил крепким пожатием.

К Миронову уже подходили Цветков и Гущин.

— Живые, живые! — говорил Миронов, обнимая их поочередно и целуя в щеки.

Москвичи почувствовали при этом объятия угловатость и твердость его искусственной левой руки.

— Живые, живые! — повторяли они, обнимая Миронова.

Вышли и два последних пассажира ракетоплана.

Вдруг толпа в ужасе шарахнулась: из машины большим прыжком выскочил Отто и остановился, рассматривая незнакомое общество.

И без того страшный по размерам, да еще без левого глаза, пес казался чудовищем.

— Ай, — завизжала какая-то женщина, — что же вы его не держите?

— Это медведь! — крикнул кто-то из мужчин.

Еще одна женщина взвизгнула.

— Тише! — сказал Миронов громким, хотя и дрогнувшим голосом. — Не бойтесь, он наверняка ручной, а то бы разве взяли его?

— Конечно! И притом это вовсе не медведь, а просто собака, — объяснил Таусен.

— Ну да, как бы не так! — возразил кто-то из колхозников.

Но Отто, словно подтверждая слова своего хозяина, залаял так оглушительно, что поморы сперва испугались, а потом весело расхохотались.

— И впрямь собака! — воскликнул тот же колхозник, который принял Отто за медведя.

Кнуд нес в руках клетку с крошечным оленем. Но всех так ошеломил Отто, что на клетку никто не обратил внимания, как и на банку с тюленем в руках Иринина.

Цветков с беспокойством оглядывался кругом: а где же Рашков?

В это время кто-то положил руку ему на плечо. Цветков обернулся и увидел своего учителя.

— Простите, Юрий Михайлович, я задержался у телефона — говорил с институтом…

Рокочущий басок звучал ласково, и Цветкову стало вдруг неловко, что всемирно известный ученый, пожилой человек, такой занятой, оставил институт, свою работу — пусть на неделю, — чтобы встретить его, что он, Юрий, причинил столько волнений и ему, и матери, и всем…

«Но он же не меня одного встречает», — думал, оправдываясь перед самим собой, Цветков.

К Рашкову подошел Таусен.

Они познакомились.

— Второй раз я в России, — глухо сказал Таусен. — И в этот раз после того, как она спасла мир… А у вас, господин Рашков, я должен просить извинения.

— Да за что же? — удивился Рашков.

— За то, что я плохо подумал о вас… Ну, хорошо, теперь все будет ясно, — засмеялся он.

Гущин и Цветков впервые услышали его смех; он был какой-то отрывистый, непривычный.

Прибывших засыпали расспросами, им пожимали руки, их обнимали.

Наконец Миронов скомандовал:

— Пошли к жилу[29]! Это что за порядок — гостей у воды держать?

Рашков отыскал Гущина и крепко пожал ему руку.

Все направились к поселку.

По дороге Таусен обратился с просьбой к Миронову устроить привезенных животных.

— Это собаку?

— Не только.

Таусен подозвал Кнуда и Иринина и показал Миронову оленя в клетке и тюленя в банке. Председатель ахнул:

— Вот так чудо! Рогатая мышка! А лягушка к чему?

— Это не мышь и не лягушка, — сказал Таусен. — Я потом все объясню. Так обещаете устроить?

— Сейчас все будет в порядке, — ответил Миронов и, подозвав из толпы колхозников парнишку, что-то сказал ему, а потом обратился к Таусену: — Не беспокойтесь, всех устроим, как кому полагается.

Пока дошли, успели продрогнуть. В большой избе Миронова их встретило уютное тепло. Стол был уставлен закусками и вином. Высокая худощавая хозяйка, в платке, плотно закрывающем волосы, кланяясь, говорила нараспев:

— Добро пожаловать, гости дорогие, жданные, званые! Не порато богат ужин, порато рады вам!

— А я думал, я хорошо знаю русский язык, — растерянно сказал Таусен. — Что это за «порато»?

— Знаете, академик, — успокоил его Миронов, — иных наших поморских словечек и в России не знают. «Порато рады» значит «очень рады».

В избу вошли еще несколько колхозников. Все уселись за стол, стало шумно и весело. Цветкова и Гущина попросили рассказать подробно обо всем, что с ними произошло после их отъезда на катере.

Все слушали, затаив дыхание, лишь изредка тихо вскрикивали женщины.

Один Кнуд не понимал рассказа. Но он не чувствовал себя одиноким. Он сидел рядом с хозяйкой, она подкладывала ему на тарелку лучшие куски. Хозяйка вспомнила своего сына, убитого на войне; она с нежностью гладила Кнуда по коротко остриженным волосам, приговаривая:

— Ничего, ничего, зуек[30]! Не скучай, хороший! Мамка далеко — ну, ничего.

Мальчику было хорошо, тепло. Голос Гущина звучал в его ушах уже нечленораздельно, лампа мигала, гасла… И Кнуд задремал, сидя за столом.

Хозяйке пришлось увести его в соседнюю комнату и уложить спать.

В этот же день на железнодорожной станции неподалеку от колхоза с поезда сошли два человека и направились к колхозу. Один из них, сухощавый, крепкий мужчина лет пятидесяти, с черными живыми глазами, похожий на цыгана, помог выйти из вагона своему спутнику, тучному, со странной, шестиугольной формы головой и невероятно крупными чертами лица.

На улице они встретили Миронова. Вид у него был очень усталый: колхозные дела не останавливались, а встреча островитян вызвала немало дополнительных забот.

Но Миронова это не угнетало: кипучей его энергии хватило бы и на большее.

Увидев новых людей, он подошел к ним и отрекомендовался:

— Председатель колхоза Миронов. А вы к кому?

— А вот как раз к вам, — обрадовался чернявый и представился: — Охотник Якушев из Ильинска. Что, Цветков и Гущин еще у вас?

— Да, — ответил Миронов и с гордостью добавил: — Гостей у нас много, еще и два академика — Таусен и Рашков… А у вас что же, дело к Цветкову и Гущину?

— Да как сказать… — ответил Якушев. — Мы к Цветкову за советом, хоть он и не доктор… Они вдвоем у меня в Ильинске были проездом. От меня и направились лысых уток разыскивать, — улыбнулся охотник.

— Ну, ладно, — сказал Миронов. — Что же мы будем на улице стоять, пойдемте-ка пока в правление.

И уже на ходу заметил:

— Они и тут насчет этих уток интересовались, и даже одна такая на них налетела.

— Молодцы, — обрадовался Якушев, — все же добились своего! Добрались и до Таусена. Люблю настойчивых! Я решил, узнав, что они у вас задержатся, съездить поздравить их. Не знал я, конечно, долго ли они тут останутся, ну, да риск невелик. И Таусена заодно повидать — очень, видно, любопытный человек. А вот этот товарищ, — Якушев кивнул на спутника, который с трудом поспевал за ними, хоть шли не быстро, — попросился со мной: «Хочу, говорит, использовать случай, что Рашков и Таусен тут. Попрошу их посмотреть на меня, — оба большие ученые, а Таусен еще и врач».

— Вы больной? — спросил Миронов, с участием глядя на неуклюжего человека.

— Сло… новая болезнь, — ответил тот.

— Болезнь внутренней секреции, — объяснил Якушев, — как сказали наши врачи.

Жалко товарища! Хороший человек, ценный работник. Бухгалтер по специальности. Уже с полгода перешел на инвалидность. Михайлов его фамилия.

Миронов протянул руку новому знакомому, и тот слабо пожал ее, с трудом подняв свою.

— И что же, трудно излечивается? — сочувственно спросил Миронов, поднимаясь на крыльцо правления.

— Трудно, — сказал Якушев, — хоть врачи у нас хорошие…

Из-за угла вышли Гущин и Цветков — они возвращались с радиостанции. Гущин издали увидел ильинских знакомых.

— Вот так встреча! — закричал он. — Как вы сюда попали, Сергей Иваныч?

— Вас повидать, — сказал охотник. — По правде сказать, не ожидал.

— Чего не ожидали? — не понял Гущин.

— Всего. Что достигнете насчет уток. Что спасетесь, как в шторм попали. Что Таусена найдете. Да и сам не ожидал, что так захочу вас повидать — сюда приеду.

Для председателя колхоза Миронова этот день был самый беспокойный. Принять как следует такое количество гостей — не просто, а Миронов любил угостить, принять.

За исключением больного Михайлова — он после дороги чувствовал себя неважно, — все гости с интересом знакомились с работой колхозников-поморов. Особенно любопытно было все Таусену и Кнуду. Мальчик всюду ходил вместе с академиком, и тот неустанно переводил и объяснял ему.

Как раз в этот день в гавань колхоза вернулся с богатым уловом траулер.

Почти одновременно с ним прибыло несколько самолетов за рыбой для Москвы и Ленинграда. Таусен долго смотрел, как автоматические краны перегружали живую, бьющуюся рыбу в цистерны на самолетах. Груды блестящей чешуи на мгновение мелькали в воздухе и с плеском опускались в воду. Через час погрузка была закончена, и самолеты один за другим исчезли в облачном небе.

И Таусен вспомнил с грустью свой остров, тяжелый, часто опасный промысел, норландбот, которым недавно так гордился…

Он ходил по новым улицам поселка, осмотрел клуб с большой библиотекой и вместительным зрительным залом.

— Здесь можно дать любой спектакль, но кто же здесь играет? — удивился он.

— Приезжают артисты, часто из лучших театров столицы, — спокойно ответил Миронов.

Таусен бросил на него недоверчивый взгляд.

— Ничего, академик, — сказал Цветков, — скоро вы перестанете удивляться таким вещам.

А Миронов добавил:

— Только этим летом у нас были опера и балет Московского Большого театра.

Таусен побывал и на консервном заводе. Он видел, как свежая рыба, поданная на заводской конвейер, выходит в другом конце завода в банках, балыками и другими копчеными изделиями. Он видел, как электрический ток мгновенно сушит огромные партии рыбы, подготовляемой к отправке.

— У вас красиво распланированы улицы и площади, есть театр и завод, — говорил Таусен. — Так что же это — деревня или город?

— Это, — сказал Гущин, — ваш первый наглядный урок, ваше первое знакомство с нашей политикой: социализм уничтожает различие между городом и деревней.

— Ну-ка, бывшая моя вдова, — обратился Миронов к своей жене, напряженно следившей за беседой, — ты слушать-то слушай, а потчевать не забывай!

Таусен поднял брови:

— Оказывается, я совсем плохо знаю русский язык. Я думал… или это опять какое-нибудь поморское выражение… Вдова — ведь это жена покойника?

— Совершенно верно, — сказал Миронов.

— А вы говорите: «бывшая моя вдова». Выходит, что вы бывший покойник?

— Выходит так, — подтвердил Миронов.

— Но ведь это невозможно! — сказал Таусен. — Или вы так странно шутите?

— Товарищ Миронов не шутит, — вмешался Рашков. — Он действительно умер в госпитале во время Великой Отечественной войны.

— Тысяча восемьсот двенадцатого года? — уже окончательно растерявшись, спросил Таусен.

— Вот что значит оторваться от жизни! — заметил Гущин. — Великой Отечественной войной у нас называется война тысяча девятьсот сорок первого — сорок пятого годов против немецких фашистов.

— Но как же наш уважаемый хозяин мог умереть, если он жив? — все более изумлялся Таусен.

— Пожалуй, правильнее будет, если вы спросите наоборот, — заметил Рашков, — как он мог остаться в живых, если он умер?

— Ну, пожалуй так, — согласился Таусен.

— В одном из боев, — сказал Рашков, — товарищ Миронов получил несколько тяжелых осколочных ранений. Тогда же он лишился левой руки… Да, да, — прибавил он, перехватив удивленный взгляд Таусена, — у нас теперь делают такие протезы, которыми и работать можно, и вообще, кто о них не знает, не различит… Да, бой был горячий! Сергея Петровича подобрали не сразу, он попал в госпиталь только через два часа после ранения — в очень тяжелом состоянии, без сознания. Во время операции потерял много крови. Врачи безуспешно боролись за его жизнь. Сердце остановилось, дыхание прекратилось.

Рефлексов не было. Миронов умер. По заключению хирурга, смерть последовала от шока и большой потери крови. Произошло это…

— Могу сказать точно, — подхватил Миронов, — третьего марта тысяча девятьсот сорок четвертого года в девятнадцать часов сорок одну минуту.

Наступило молчание. Жена Миронова пристально посмотрела на мужа; худое лицо его было сосредоточенно, на него легла тень воспоминаний о тяжком времени.

Таусен выпрямился:

— Я читал в свое время о подобных вещах, но чтобы дело дошло до оживления умерших…

— Дошло! — подтвердил Рашков. — Через три с половиной минуты после смерти Миронова ему начали делать искусственное дыхание и артериовенозное нагнетание крови. Когда человек умирает, а тем более, когда он умер, ему бесполезно вливать кровь в вену — она не дойдет до сердца. Врачи пришли к выводу, что в таких случаях надо вводить кровь в артерию по направлению к сердцу… Через минуту сердце начало биться, а через три минуты восстановилось дыхание. Еще через час появились первые признаки сознания. Но состояние оставалось тяжелым. Постепенно, однако, дело наладилось. Мало того: у Сергея Петровича скоро началось воспаление легких, но его организм и с этим справился!

— А чем объясняется такая последовательность? — спросил Гущин. — Сперва сердце начало биться, потом появилось дыхание, а сознание — в последнюю очередь и только через час?

— Дельный вопрос, — сказал Таусен.

— И даже принципиальный, — подтвердил Рашков. — Сейчас объясню: дело в том, что не все органы нашего тела, если можно так выразиться, «живучи» в одинаковой мере. Менее всего живуч головной мозг, особенно его кора, которая и служит органом сознания. Поэтому при умирании сознание исчезает раньше всего. Потом умирают те мозговые центры, которые управляют дыханием. А сердце может жить значительно дольше. Еще две тысячи лет назад древнегреческие ученые вырезали сердце у живой черепахи, и оно билось в течение многих часов. Довольно давно делали такие опыты с сердцем лягушек. В прошлом столетии уже производили эксперименты с сердцами теплокровных животных — для этого нужно было пропускать через них кровь, нагретую до тридцати восьми — тридцати девяти градусов и снабженную кислородом. Позже ученые с успехом заменили кровь физиологическим — проще говоря, солевым — раствором. А когда стали прибавлять к этому раствору немного сахара, сердце билось сильнее и дольше.

Такие же опыты делали и с вырезанной кишкой кролика.

Кусок кишки помещали в физиологический раствор, и он жил, извивался, как в живом теле. Изолированный желудок, печень, если через них пропускать физиологический раствор, выполняли ту же сложную работу, которую они делают в живом организме.

Ленинградский профессор Кравков лучше всех разработал методику опытов с изолированным ухом кролика. Оно удобно потому, что почти лишено мяса и, значит, живет вне тела уже не часы, а многие дни, если же его высушить и потом осторожно отмочить, то и несколько месяцев.

— Так почему же, — спросил Гущин, — можно оживлять умерших только через несколько минут после смерти, а позже нельзя?

— Давайте условимся, — возразил Рашков, — выражаться с научной точностью.

Умершего человека, то есть такого, в организме которого уже наступили посмертные необратимые изменения, никакая наука не воскресит. Речь идет только о так называемой клинической смерти, то есть такой, когда еще можно вернуть к жизни центральную нервную систему. Без нее невозможно ни дыхание, ни сердцебиение в живом организме, никакая другая его жизнедеятельность.

А центральную нервную систему, как правило, можно оживить лишь через пять-шесть минут. Такие опыты давно уже делались, например, с отрезанными собачьими головами. Впервые опубликовал сообщение о таком опыте еще лет шестьдесят назад один французский ученый — Броун-Секар. Он писал, что пропустил свежую кровь через сосуды отрезанной головы собаки, потом громко произнес кличку, которую собака носила при жизни, и голова отозвалась, как умела — повернула глаза. Этому факту не поверили многие ученые — настолько это казалось неправдоподобным. А позже не раз повторяли этот опыт. Через отрезанную голову собаки пропускали ее собственную кровь, и голова жила несколько часов: двигала глазами, отделяла слюну, когда в рот вводили сухари или кислоту. Особенно удались эти опыты нашим соотечественникам — докторам Брюханенко и Чечулину и бельгийскому ученому Геймансу. Все это доказывает, что когда внешние признаки смерти уже наступили, организм в течение нескольких минут еще не мертв, в нем только происходит процесс умирания, и если нет непоправимых разрушений, его можно оживить или, выражаясь научным языком, восстановить его жизненные функции.

Для многих присутствующих объяснения Рашкова были новостью, и неудивительно, что все с таким вниманием и интересом слушали.

Странно было, что столь же напряженно слушает его Таусен, которому все эти факты из истории физиологии были давно известны.

Когда Рашков кончил объяснения, он обратил к Таусену извиняющийся взгляд. Но тот понял его и поспешил возразить:

— Нет, нет, Николай Фомич, я слушал вас даже с увлечением, и я сожалею о тех годах, которые так бесполезно провел в добровольном заточении, а мог провести у вас, среди советских людей. Вы так радушно меня приняли!

— Итак, дорогой Таусен, — сказал Рашков, — вы уже побывали в нашем степном заповеднике, где в широких масштабах ведутся экспериментальные работы над домашними животными. Что вы на это скажете, дорогой коллега?

Разговор происходил в кабинете Рашкова, где он месяц назад предложил Цветкову отправиться в командировку. Так же тихо было в громадной комнате, вдоль стен которой тянулись до потолка высокие книжные полки. На столе вперемешку стояли дорогие безделушки из кости и хрусталя и банки с заспиртованными аксолотлями[36]. На подставке возвышалось чучело курицы с обличьем петуха — результат искусственного воздействия на гормональную систему птицы — как память о первых работах Рашкова. Тут же на столе лежала стопка св» рстанных листов его новой книги. Сквозь двойные рамы смутно доносился шум Садовой. Все было, как в тот вечер, только против Рашкова сидел не Цветков, а Таусен — тот самый «талантливый чудак», существование которого они тогда только предполагали. Таусен сидел, прямой, высокий, и с потеплевшим выражением синих глаз смотрел на могучую фигуру Рашкова, на его белокурые, высоко зачесанные назад волосы, в которых тонула седина.

— Мне трудно рассказать обо всех впечатлениях и обо всем, что я пережил за это короткое время, — говорил Таусен.

Его голос уже не был таким равнодушно-деревянным, как в тот день, когда его впервые услышали Гущин и Цветков. В нем звучали живые человеческие интонации, хотя некоторая скованность речи еще напоминала о долгих годах добровольного заточения.

— Нет, я видел немного, — возразил он сам себе. — Очевидно, это лишь ничтожная доля того, что мне еще предстоит увидеть. Но этого хватит, чтобы понять… понять, как бессмысленно я истратил десять лет! — И он замолчал.

Рашков встал из-за стола, подошел к Таусену и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Вы еще многое успеете сделать!

Таусен заговорил снова:

— Да, я видел свиней, о существовании которых никогда не мог предположить: сплошная масса жира! Как мне не приходило в голову! Им вводят в кровь инсулин, и это вызывает усиленное образование жира. Конечно, я понимаю, что это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Сколько надо настойчивого труда и сколько надо проделать опытов, чтоб найти дозировку, которая давала бы наилучший эффект и в то же время не вредила бы здоровью животных! Я все, все это понимаю! Но идея-то, она ведь сама напрашивается: давно известно — инсулин способствует образованию жира в организме, преобразует сахар в жир. В этом и заключается сахарная болезнь: поджелудочная железа перестает выделять инсулин, сахар не усваивается организмом, и больной истощается. Ясно, что если искусственно увеличить содержание инсулина в организме, то и выработка жира резко увеличится…

Почему же я за все годы не подумал об этом?

Рашков молчал. Таусен сам ответил на свой вопрос:

— Потому что, делая свои опыты, я не думал о том, что они могут дать людям… А это — главный рычаг… Да, я занимался наукой ради науки!

Горькая ирония над самим собой прозвучала в его голосе.

— А знаете, — сказал Рашков, — мы сейчас и другим способом достигаем того же результата.

— Каким же? — быстро спросил Таусен.

— Облучаем заднюю долю гипофиза направленным пучком ультрафиолетовых лучей.

Таусен насторожился:

— Это должно вызвать ослабление деятельности задней части гипофиза!

— Конечно!

— Позвольте… — Таусен явно волновался. — И это тоже должно вести к сильнейшему ожирению!

— Так оно и есть, — сказал Рашков.

— И что же лучше: облучение или введение инсулина?

— Мы это проверяем, — ответил Рашков. — И то и другое — дело новое. Впрочем, проверяем только, какой метод дает лучшие результаты. И оба метода уже применяются в животноводстве. Откормленных такими способами свиней и коров можно встретить на многих фермах Советского Союза.

— Я видел, — продолжал Таусен, — снежно-белых лисиц искусственной окраски. И этого ваши помощники добились, вводя животным гормон щитовидной железы в комбинации с некоторыми другими железами. Мне и это вполне понятно: ведь цвет волос у человека, например, зависит от содержания в крови гормона щитовидной железы — седина, то есть отсутствие пигмента[37], появляется при увеличении количества этого гормона. Но я бы никогда не догадался, для чего нужны такие звери. А оказывается, белый мех можно окрашивать во все цвета, и потому он высоко ценится меховыми фабриками. Я видел замечательную породу овец — асканийских рамбулье. Какие крупные животные! В каждом больше ста килограммов живого веса, и овца дает до двадцати килограммов в год тончайшей шерсти! Я видел небывалых овец: у них и тончайшее руно и огромные жирные курдюки… Всего не упомнить. И все это за короткий срок создано вашими эндокринологами и селекционерами!

— Это работа не только наших ученых, но и всего нашего народа, — сказал Рашков. — Наряду с учеными у нас каждый может вносить в науку свой посильный вклад. Сила и особенность нашей науки в том, что она не отгораживается от народа, а помогает ему строить лучшую жизнь.

Хозяин нагнулся к настольной лампе, повернул выключатель, и кабинет погрузился в тьму. На стену против окна лег слабый отблеск уличного света.

Рашков подошел к стене, дернул за шнурок, раздвинул шторку, и Таусен увидел за ней светящуюся географическую карту. Красная линия огибала государственную границу Советского Союза. Границы союзных и автономных республик, областей и районов светились зелеными, фиолетовыми и оранжевыми пунктирными линиями. Синим цветом горели пятна морей и озер, зеленым — низменности, ярко-белым и желтым — плоскогорья, коричневым — горные хребты и вершины. Голубым сиянием отливали извилистые линии рек, темно-синим — прямые, как по линейке проведенные, каналы и оранжевым — железные дороги.

Сияющими звездочками разной величины и цвета блестели города, а в центре Европейской части Союза светилась розовым Спасская башня Кремля, увенчанная рубиновой звездой.

Широкая спина Рашкова заслонила на миг карту. В руке у академика появилась светящаяся указка.

— Вы правы, — сказал он, — вам предстоит увидеть еще очень многое… Вот новое море около города Рыбинска. Это мы его создали. Богатейшие рыбные ловли там, где шумели хвойные леса. Мощная электростанция… Вот Днепрогэс.

Мы создавали его дважды, и теперь он сильнее и красивее, чем был. Около него восстановлены грандиозные заводы.

Указка метнулась в широкие просторы Средней Азии:

— Вот Кара-Кумский канал. Он протянулся в пустыне на сотни верст. Там, где несколько лет назад лежали выжженные солнцем пески, создана плодородная страна величиной с небольшое европейское государство.

Указка коснулась звездочки, обозначающей город Новосибирск:

— Здесь один из наших талантливых зоотехников вывел новую породу северной свиньи, исключительно продуктивную и настолько приспособленную к суровым условиям северных сибирских районов, что ее можно разводить даже за Полярным кругом.

Указка ушла далеко на запад и коснулась другой звездочки:

— Это город Мичуринск — центр творческой работы по ботанике. Здесь мы с вами обязательно побываем. Думаю, что и наш друг Гущин охотно съездит с нами туда. Я слышал, что у него там кое-какие личные дела… Тут родина тех растительных чудес, которые вы уже повидали на побережье. Здесь выведены гибриды груши и лимона, яблока и апельсина — плоды необыкновенного вкуса, они легко переносят климат Центральной России и уже обильно растут в московских садах.

Белое сияние указки замелькало по желтому цвету Памирского плоскогорья:

— Здесь скрестили домашних овец с крупным диким бараном архаром — предком домашней овцы, который водится в горных районах Памира и Тянь-Шаня.

Получилась новая порода овец, отлично приспособленная к горным условиям…

Вы увидите своими глазами, как мы переделываем природу. Мы заселяли моря и озера такими породами рыб, которые в них прежде не водились. Мы поселили пушных зверей — белку, енота, бобра и других — в тех лесах, где они не жили никогда. Хлопок и рожь продвинулись далеко на север, под Москвой вызревают виноград, отличные арбузы и дыни. Мы создаем моря; меняем направление рек, сносим горы, меняем климат…

— Каким же я был… — с досадой начал Таусен.

Но Рашков прервал его:

— Предупреждаю: никаких упреков по адресу коллеги Таусена — он мой гость!

Рашков включил свет и увидел улыбку на лице Таусена. Но улыбка тут же сменилась выражением глубокой задумчивости.

— Да, — сказал Рашков, — я рад, что вы поняли, в чем подлинный смысл нашей науки: в том, чтобы вместе со всем народом неустанно работать для создания изобилия. Изобилия всего: еды, одежды, жилищ, здоровья, произведений искусства и научных ценностей. А изобилие всех материальных и духовных благ, доступных всему народу, может быть только при коммунизме. И мы строим коммунизм и приближаемся к нему с каждым днем, с каждым усилием нашего вдохновенного труда!

Таусен долго молчал. Потом произнес очень тихо:

— Вы… и ваш народ… распахнули мне дверь в новую жизнь… Не только мне, — поправил он себя, — всему человечеству!