Создание 7 (20) декабря 1917 г. Всероссийской чрезвычайной комиссии при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем явилось закономерным этапом эволюции Советского государства в послеоктябрьский период. Появление ВЧК было вызвано изменениями во внутриполитической обстановке Российской республики и связанной с этим переоценкой взглядов на реализацию принципа диктатуры пролетариата в новых условиях зарождающейся гражданской войны.

Возможность подобного корректирования политического курса после захвата власти, при сохранении основного принципа диктатуры пролетариата, признавалась В. И. Лениным задолго до октябрьских события 1917 г. «Переход от капитализма к коммунизму, конечно, не может не дать обилия и разнообразия политических форм, но сущность будет при этом неизбежно одна: диктатура пролетариата»[65]. Таким образом, в декабре 1917 г. вопрос ставился о новых политических формах и содержании диктатуры пролетариата сравнительно с прежними дооктябрьскими представлениями большевиков.

Наиболее полно в предоктябрьский период учение о диктатуре пролетариата было изложено В. И. Лениным в работе «Государство и революция». В ней главной целью пролетарской диктатуры объявлялся слом старой государственной машины и ликвидация сопротивления бывшего правящего класса в переходный период построения нового общества [66].

Такая диктатура, утверждал далее Ленин, будет нести в себе как черты, характерные для всех диктатур, так и иметь ряд особенностей, связанных с ее пролетарским происхождением. Являясь диктатурой большинства населения, направленной на подавление сопротивления меньшинства, ставя целью в противовес диктатуре буржуазии устранение, а не закрепление эксплуатации, она тем самым будет более эффективной и демократичной[67]. В силу этого осуществление диктатуры пролетариата, а также задач, стоящих перед ней, представлялось В. И. Ленину в предоктябрьский период дедом относительно легким, не требующим создания специального органа для подавления сопротивления. Само сопротивление новому режиму будет краткосрочным явлением.

Ввиду относительной легкости слома сопротивления буржуазии по сравнению с сопротивлением пролетариата, диктатура последнего могла ограничиться «простой организацией вооруженных масс (вроде Советов рабочих и солдатских депутатов…)»[68]. Следует отметить немаловажный момент, на который обратил внимание В. И. Ленин летом 1917 г. «Теоретически, особенно NB, соединение диктатуры пролетариата с полнейшим местным самоуправлением» [69].

Подобное представление о диктатуре пролетариата (отсутствие необходимости специального постоянного органа подавления, совместимость диктатуры пролетариата и самоуправления, относительно скорое подавление сопротивления новому строю и т. д.) характерно и для более поздних В. И. Ленина, созданных накануне Октябрьской революции 1917 г[70].

Не отрицая необходимость карательно-репрессивных мер в начальный период становления Советской власти и даже отмечая их будущее разнообразие, вплоть до смертной казни, В. И. Ленин в предоктябрьский период не занимался специальной разработкой концепции правоохранительных органов при осуществлении диктатуры пролетариата. Вопрос о смертной казни считался им второстепенным ввиду слабости предполагаемого сопротивления буржуазии и рассматривался лишь как ответная мера. Подавление сопротивления предусматривалось в основном экономическими и контролирующими мерами. Таким образом, существовавшее представление о формах реализации принципов диктатуры пролетариата в дооктябрьский период, как оказалось впоследствии, в значительной степени основывалось на ошибочной оценке сил контрреволюции, и было крайне расплывчатым. Не отрицая роли насилия в становлении советской власти, Ленин не представлял размеров необходимого революционного насилия для сохранения и упрочения этой власти.

Придя к власти в результате октябрьского вооруженного восстания, партия большевиков предполагала в самое ближайшее время начать выполнение первых декретов II съезда Советов рабочих и солдатских депутатов: о мире, о земле, об отмене смертной казни. Подобная программа являлась компромиссом, уступкой большевиков общественному мнению в виде про-эсеровского Декрета о земле и демократического Декрета № 1 об отмене смертной казни, возобновленной на фронте правительством А. Ф. Керенского 12 июля 1917 г. Таким образом, первые действия новой власти оказались даже более демократичными, чем предусматривали их дооктябрьские лозунги. Часть партии (Л. Б. Каменев, А. В. Луначарский, и другие «мягкие большевики») сочли возможным отказаться от смертной казни в условиях прихода к власти партии, выражающей интересы большинства трудящихся. Необходимость насилия, тем более террора в этой ситуации ими отрицались. А. В. Луначарский писал жене 28 октября 1917 г.: «Я пойду с товарищами по правительству до конца. Но лучше сдача, чем террор. В террористическом правительстве я не стану участвовать… Лучше самая большая беда, чем малая вина»[71]. Далее в письме он писал об ужасе, который он испытывает, боясь прослыть виновником безобразий и насилия.

Вместе с тем, среди большевиков также были противники немедленной отмены смертной казни. Так, против отмены смертной казни резко выступал В. И. Ленин, считая инициативное предложение председателя ВЦИК Л. Б. Каменева пацифистской иллюзией, ослабляющей революцию[72]. Несмотря на подобную позицию В. И. Ленина, возможно излишне заинтересованно интерпретированную Л. Д. Троцким в своих воспоминаниях, постановление было принято Съездом [73].

Компромиссные решения в ранний послеоктябрьский период принимались и в других случаях, не касающихся основ Советской власти, как проявления принципа диктатуры пролетариата. Последняя подразумевалась как необходимое условие осуществления советской демократии, т. е. демократии большинства и не подвергалась переосмыслению.

Партиям социалистической направленности предоставлялась определенная возможность для участия в государственном управлении в случае безусловного признания решений II Всероссийского съезда Советов и совершившегося государственного переворота[74]. В дальнейшем по этому пути пошла партия левых эсеров, вошедшая в декабре 1917 г. в коалиционное правительство с большевиками. При этом доминирующая роль оставалась за большевиками, как и контроль над процессами государственного управления страной. Вместе с тем на съезде было принято постановление о борьбе с контрреволюционными выступлениями. Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов поручил местным советам принять энергичные меры к пресечению подрывных и акций и погромов, к обеспечению подлинно революционного порядка[75].

Несмотря на многочисленные антибольшевистские заговоры и выступления, к их участникам применялись достаточно гуманные меры пресечения и наказания, зачастую не соответствующие замыслам заговорщиков. Подобное наказание контрреволюционеров исходило опять таки из дооктябрьских представлений о характере пролетарской диктатуры и кратковременном сопротивлении буржуазии, для подавления которого нет необходимости в смертной казни и длительных сроках тюремного заключения. «… Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяли и, надеюсь, не будем применять. И, надеюсь, не будем применять, так как за нами сила. Когда мы арестовывали, мы говорили, что мы вас отпустим, если вы дадите подписку в том, что вы не будете саботировать. И такая подписка дается»[76], — писал В. И. Ленин.

Вслед за вооруженным выступлением Краснова-Керенского 26–30 октября 1917 г. последовали многочисленные антисоветские заговоры и подготовка новых мятежей (Петроградская школа прапорщиков инженерных войск, Михайловское училище и т. д.). В ноябре 1917 г. в Петрограде был раскрыт заговор монархической группы В. М. Пуришкевича. Революционный трибунал, рассматривающий это дело, установил наличие связи заговорщиков с донским атаманом А. М. Калединым, закупку оружия, вербовку офицеров и юнкеров, планы вооруженного выступления в Петрограде. На суде проходила в качестве обвиняемых группа из 14 человек, в основном военные. Двое участников по молодости были освобождены (оба юнкера и участники восстания). В. М. Пуришкевич был приговорен к четырем годам условно с испытательным сроком в один год; троих участников на этих же условиях приговорили к трем годам условных работ при тюрьме; остальные сроки были определены в пределах от двух до девяти месяцев[77]. Первомайская амнистия 1918 г. аннулировала оставшиеся тюремные сроки. Такие же мягкие приговоры в этот первоначальный период существования советской власти наблюдались и в других схожих случаях [78]. Подобные выступления, изначально трактовались как последние сполохи старой власти, исчерпывающей ими и без того незначительный потенциал контрреволюции.

Попытки введения в этот период смертной казни, помимо декретов СНК и ВЦИК, незамедлительно пресекались. Так был Совнаркомом был отменен приказ № 1 от 1(14) ноября 1917 г. главнокомандующего войсками по обороне Петрограда полковника М. А. Муравьева о беспощадной и немедленной расправе с преступными элементами[79]. В качестве же наказания в основном применялись такие меры, как конфискация, лишение карточек, выдворение и выселение, опубликование списков врагов народа, общественное порицание и т. д.

Между тем в начале декабря 1917 г. все очевиднее становилась ошибочность прежней оценки сопротивления новому советскому режиму. Опасность исходила с самых разных сторон — на лицо был системный кризис российской государственности, в том числе в столице.

В одном только Петрограде насчитывалось до 40 тысяч уголовных преступников, резко активизировавших свою преступную деятельность в послеоктябрьский период[80]. Названная цифра уголовников будет значительно выше, если учесть деклассированные элементы, участвовавшие в столичных погромах, ограблениях, самосудах. Массовый характер подобных явлений приводил к тому, что при разгонах погромщиков в послеоктябрьский период уже часто применялось оружие[81]. Значительную опасность в этих условиях представляли для Советского государства так называемы «пьяные погромы». Уже в ночь на 4 декабря 1917 г. только по Петрограду число массовых винных погромов перевалило за шестьдесят. К целому ряду из них обнаружилась причастность членов кадетской партии[82]. На этом обстоятельстве большевики акцентировали внимание общественности, пытаясь оправдать суровые меры, направленные против этой партии. «И после первого серьезного поражения свергнутые эксплуататоры, которые не ожидали своего свержения, не верили, не допускали мысли о нем, с удесятеренной энергией, с бешеной страстью, с ненавистью, возросшей во сто крат, бросаются в бой за возрождение отнятого “рая”, — писал позднее об этом периоде В. И. Ленин[83].

Погромное движение выявляло не только постепенное вовлечение в него отдельных представителей партий, но и участившееся случаи вовлечения в этот процесс маргинальных армейских групп: от анархистов до офицеров. Позиция последних в послеоктябрьский период в связи с началом мирных переговоров с Германией, началом демобилизации старой армии, все более приобретала антисоветский характер и если часть демобилизованного офицерства уходила в преступный мир, то другие оказывались вовлеченными в различные нелегальные группы. В Петрограде насчитывалось до пятидесяти тысяч бывших кадровых офицеров армии и гвардии, уже проявивших себя в юнкерском выступлении и готовых к более активным действиям[84]. Следует учитывать при этом, что в городе находился целый ряд ненадежных частей: броневой дивизион. Семеновский, Измайловский полки.

В перечень столичных противников Советской власти в этот период следует включить многочисленное чиновничество, которое организовало забастовку государственных служащих, саботируя распоряжение советской власти, в том числе и продовольственную работу. Подобная городская забастовка служащих грозила перерасти во всероссийскую, обостряя еще больше ситуацию в стране и особенно в Петрограде. За забастовочным движением явно стояли политические партии, не принявшие Октябрь, и забастовка носила откровенно политический характер.

Забастовочное движение, развивавшиеся параллельно с ним в самом широком смысле офицерское и погромное движение, выявили всю сложность политического контроля большевиков над ситуацией в стране, необходимость коррекции прежних утопических представлений.

Первоначально функции органа борьбы с контрреволюцией и другими антигосударственными явлениями выполнял Петроградский Военный Революционный Комитет (ПВРК), образованный еще до Октябрьской революции 12 октября 1917 г. во главе с левым эсером П. Е. Лазимиром и большевиком Н. И. Подвойским. На первых порах он справлялся с ролью высшего чрезвычайного органа новой власти. Дальнейшее развитие политической ситуации в России выявило целый ряд организационных и правовых недостатков структуры ПВРК.

Во-первых, по своему положению он являлся местным, а не общероссийским органом, а объединение всех ВРК в единую сеть, подобно Советам, представлялось малореальным и, безусловно, длительным процессом; переподчинение ПВРК ВЦИК не меняло положение дел. Задачи же охраны революции требовали на данном этапе чрезвычайного всероссийского органа. Его создание, подобно образованному 1 декабря 1918 г. ВСНХ, было возможно только на принципе подчинения непосредственно Совнаркому. В этом плане разница между ПВРК и ВЧК была примерно той же, что и между двумя проектами учреждения ВСНХ при Совнаркоме (проект большевиков) и при ВЦИК (проект левых эсеров). Принцип подчинения непосредственно СНК обеспечивал контроль коммунистического правительства над создаваемым органом, его большевистскую революционность.

Новый орган должен был вести борьбу с различными небольшевистскими партиями, чему противились соратники большевиков по работе в ПВРК — левые эсеры, эсеры-максималисты. На это обстоятельство указывал известный чекист, историограф истории ВЧК М. Я. Лацис в «Организационном отчете ВЧК за четыре года ее деятельности (1917–1921)». «В числе контрреволюционных элементов первое место занимали лжесоциалистические партии. Военно-Революционному комитету приходилось в первую очередь сталкиваться с ними. А у них имелись свои «плакальщики» в составе ВРК в лице левых эсеров. Последние сильно тормозили борьбу с контрреволюцией, выдвигая свою «общечеловеческую» мораль, гуманность и воздержание от ограничения права свободы слова и печати для контрреволюционеров. Для руководителей Советской власти становилось ясным, что совместно с ними будет немыслимо вести борьбу с контрреволюцией. Поэтому выдвигается мысль о создании нового органа борьбы, куда бы не входили левые эсеры» — писал позднее в упомянутой работе Лацис[85].

Во-вторых, ВРК в губерниях были подчинены местным Советам, что усиливало позиции самоуправления, а борьба с контрреволюцией требовала централизации карательно-репрессивных органов.

В-третьих, существовало дублирование комитетов ВРК при ВЦИК и целого ряда других правоохранительных органов власти: Чрезвычайной комиссии по охране Петрограда, Комитета по борьбе с погромами, Следственной комиссии при ревтрибунале, Всероссийской междуведомственной комиссии по охране дорог, центральной реквизиционно-разгрузочной комиссии, всевозможных бюро, комитетов и комиссий [86]. Имело место размывание полномочий, компетенции ВРК, к декабрю 1917 г. ставшим громоздким, неповоротливым наследием прежних представлений о диктатуре пролетариата. Таким образом, можно согласиться с Ф. Э Дзержинским, что ВЧК возникла «в тот момент, когда не оказалось органа, который взял бы на себя борьбу с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией»[87].

Помимо этих целей и задач, возможны и иные причины образования ВЧК. М. Я. Лацис писал по этому поводу в другой своей работе: «Чтобы не остаться побитому, надо было бить врага и бить на фронте и в тылу. Так стоял вопрос — прямо и определенно… Нужда в этом органе тем острее чувствовалась, что у Советской власти не было аппарата духовного перевоспитания. Отсюда острая необходимость в аппарате принуждения и чистки. Это уже не плод теоретических умствований, а продиктованная жизнью необходимость. Надо было бить тех, кто нас бьет. Более того: надо было предупредить возможное выступление контрреволюционеров, чтобы сохранить жизнь наших товарищей и аппарат советской власти»[88]. Таким образом, с самого начала ВЧК создавалась как орган активной превентивной политики, в отличие от ПВРК, не предусматривающего в целом актов террора.

21 ноября 1917 г., по инициативе Ф. Э. Дзержинского, постановлением ПВРК в его структуре создается Комиссия по борьбе с контрреволюцией в составе пяти человек. Членами комиссии были избраны Скрыпник, Флеровский, Благонравов, Галкин и Трифонов [89]. Данное решение свидетельствовало о начале процесса реорганизации органов борьбы с контрреволюцией. При ПВРК также существовала Следственная комиссия, решавшая как судебно-следственные, так и административные дела.

25 ноября 1917 г. СНК принял решение о разгрузке ВРК от излишней работы и передаче соответствующим ведомствам дел, касающихся их. Тремя днями ранее, 22 ноября 1917 г. СНК издал декрет об образовании революционных трибуналов для борьбы с контрреволюционными силами. Часть дел, которыми ранее занимался ПВРК теперь должны были рассматриваться ревтрибуналами. Борьбы с пьяными погромами взял на себя созданный в начале декабря 1917 г. Комитет по борьбе с погромами Петроградского Совета под председательством В. Д. Бонч-Бруевича. 5(18) декабря 1917 г. ПВРК был окончательно упразднен, уступив место принципиально новой организации, вскоре созданной после его роспуска.

Поворотом к столь решительным действиям послужило обострение в начале декабря 1917 г. ситуации с продолжающейся забастовкой служащих государственных учреждений, саботаж которых вел к дезорганизации всех отраслей управления государства. Саботаж петроградских чиновников грозил крахом всем начинаниям Советской власти в случае перерастания во всероссийскую забастовку. Уже 26 ноября 1917 г. ВРК ВЦИК издал приказ, объявляющий саботажников врагами народа и предусматривающим публикацию их списков в советских изданиях[90]. Однако эти и другие предпринятые меры ВРК не предотвратили решения «Союза союзов служащих государственных учреждений» о начале Всероссийской политической забастовки. 5 декабря 1917 г. большевиками была перехвачена телеграмма «Малого совета министров» (тайного цента саботажников) с призывом к саботажу во всероссийском масштабе. Учитывая многочисленные одновременные антибольшевистские акции, что означало для Советской власти новое обострение ситуации, СНК в декабре 1917 г. поручил Ф. Э. Дзержинскому «… составить особую комиссию для выяснения возможности борьбы с такой забастовкой путем самых энергичных революционных мер, для выяснения способов подавления злостного саботажа»[91]. По мнению Дзержинского необходим был новый специальный орган, наделенный чрезвычайными полномочиями для борьбы с контрреволюцией, в том числе саботажниками (термин, часто употребляемый Дзержинским). Такой орган тем более был необходим большевикам в связи с обострением ситуации вокруг намечавшегося созыва Учредительного собрания.

7 декабря 1917 г. после обсуждения доклада Ф. Э. Дзержинского Совнарком образовал Всероссийскую чрезвычайную комиссию при СНК по борьбе с контрреволюцией и саботажем под председательством докладчика. В состав ВЧК вошли Ф. Э. Дзержинский (председатель), Я. Х. Петерс, И. К. Ксенофонтов, Д. Г. Евсеев, Г. К. Орджоникидзе, К. А. Петерсон, В. К. Аверин, Н. А. Жиделев, В. А. Трифонов и В. Н. Васильевский. В значительной степени, первоначальный состав комиссии сформировался из членов упраздненного ПВРК. Членами ПВРК были Дзержинский, Евсеев, Орджоникидзе, Петерс, Петерсон, Трифонов [92].

Вместе с тем, данный состав ВЧК просуществовал только сутки и лишь четыре члена комиссии Дзержинский, Петерс, Ксенофонтов и Евсеев, остались в ней для дальнейшей работы[93]. Возможно, это было связано со стремительным формированием комиссии, без предварительного согласия на участие в ней ряда лиц. Например, фамилии Орджоникидзе и Васильевского в протоколе заседания СНК от 7 декабря были изначально указаны под знаком вопроса.

Перед создаваемой комиссией Ф. Э. Дзержинским как докладчиком были поставлены следующие задачи:

«1. Пресек(ать) и ликвидир(овать) все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили. 2. Предание суду Революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними. 3. Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения… Комиссии обратить в первую голову внимание на печать, саботаж к.д., правых с.-р., саботажн(иков) и стачечни(ков). Меры — конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списка врагов народа и т. д.»[94].

Следует отметить, что юридически данный документ содержит неясность в вопросе о правах ВЧК, т. к. доклад Ф. Э. Дзержинского о нравах, структуре и мерах наказания ВЧК не получил четкого подтверждения в постановлении, где говорилось только о названии образуемого учреждения:

«Постановили: 9. Назвать комиссию — Всероссийской Чрезвычайной комиссией при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем — и утвердить ее. Опубликовать» [95].

Из приведенного текста видно, что формулировка данного постановления не соотносится с первой частью документа; и, следовательно, определять первоначальные полномочия ВЧК, исходя из постановления от 7(20) декабря 1917 г., возможно лишь с известной оговоркой. Очевидно, что руководители Советской республики «не хотели в деталях, предвосхищать задачи, компетенцию ВЧК и даже ее дальнейшую судьбу»[96].

Принятое Совнаркомом решение исходило из представления о временном, чрезвычайном характере образуемой комиссии, что не требовало ее формального включения в систему государственных учреждений и регламентации деятельности. Вместе с тем, руководство партии уже в первые дни деятельности ВЧК подчеркивало исключительно важный характер ее мероприятий [97]. Подобная постановка вопроса о правах и компетенции ВЧК в дальнейшей обеспечила их чрезвычайную размытость, неоднократные конфликты и дискуссии, начиная с первых дней образования ВЧК.

Формирование аппарата ВЧК

Особенностью деятельности ВЧК в первые месяцы существования было постоянное расширение ее компетенции, сопровождавшееся параллельно становлением карательно-репрессивного аппарата чрезвычайных комиссий.

Первым делом ВЧК стала ликвидация забастовки госслужащих в Петрограде. Уже текст постановления об образовании ВЧК, четко определил первейшую цель созданной комиссии — ликвидацию саботажа во всех его проявлениях. Термин саботаж и саботажники, забастовщики неоднократно повторялся в тексте этого документа.

ВЧК быстро выяснила ключевую организацию, стоявшую за забастовщиками — «Союз трудовой интеллигенции» и «Союз Союзов». С ордером на бланке ВЧК за подписью Ф. Э. Дзержинского, сотрудник комиссии анархо-индивидуалист Ф. П. Другов, в этот период также исполнявший обязанности коменданта ВЧК, провел обыск в квартире 17 в доме 46 по Литейному проспекту, где находился центр забастовщиков. В результате обыска были изъяты платежные ведомости забастовщиков с указанием фамилий лиц, получавших от стачечного комитета денежную помощь во время забастовки. Были выявлены источники этих средств — лица и организации их предоставлявшие. Тем самым ВЧК удалось лишить финансовых средств забастовщиков, вынуждая их выйти на работу. Также было выявлено участие отдельных лиц в руководстве забастовкой и произведены соответствующие аресты. Изолированными были руководители «Союза Союзов» А. М. Кондратьев, И. А. Ильяшевич и Н. И. Харьковцев. В дальнейшем задержанные освобождались под подписку о неучастии в актах саботажа в будущем. 1 марта 1918 г. ВЧК полностью завершила дело об организации саботажа и передала его в революционный трибунал. На следующий день ревтрибунал освободил единственного остававшегося под арестом фигуранта дела — председателя «Союза союзов» А. М. Кондратьева[98].

После успешного расследования в первые недели декабря 1917 г. деятельности центрального стачечного комитета «Союза союзов служащих государственных учреждений», руководившего забастовкой чиновников и ряда других дел, ВЧК сосредотачивает свое внимание на проведении оперативных мероприятий, связанных со скорым открытием в Петрограде Учредительного собрания.

К этому времени сформировалось руководящее ядро ВЧК — коллегия, члены которой утверждались Советом Народных Комиссаров, что еще раз подтверждало ее подконтрольность СНК и в дальнейшем вызывало нападки на данный порядок назначений со стороны левых эсеров[99]. Уже 8 декабря 1917 г. руководящий состав ВЧК начал претерпевать изменения. Не вошедшие по различным причинам в ВЧК Г. К. Орджоникидзе, К. А. Петерсон, В. К. Аверин, В. А. Трифонов и В. Н. Васильевский из первоначального списка принятого СНК 7 декабря 1917 г. заменялись новыми членами.

В этот и последующие ближайшие дни в комиссию были делегированы В. В Яковлев (К. А. Мячин), А. П. Смирнов, В. Р. Менжинский, В. В. Фомин, И. Н. Полукаров, С. Е. Щукин, С. П. Чернов и другие лица. Ключевое положение в коллегии ВЧК занимали Ф. Э. Дзержинский (председатель), Я. Х. Петерс (отвечавший, в том числе, за финансовые вопросы), И. К. Ксенофонтов (первоначально секретарь комиссии, позднее с 11 декабря эти функции выполнял левый эсер И. И. Ильин), Д. Г. Евсеев (с 11 декабря выполнял обязанности заместителя председателя) и В. В. Фомин. Положение остальных членов коллегии ВЧК определялось более узкими задачами, порою носивших временный характер. Так, В. Р. Менжинский должен был отвечать за борьбу с саботажем чиновников бывшего министерства финансов и банковских служащих.

10 декабря 1917 г. комиссия получила в свое распоряжение здание бывшего Петроградского градоначальства на пересечении Адмиралтейского проспекта и Гороховой улицы. Сразу же после переезда на Гороховую, 2 был налажен режим работы ВЧК, использовались по назначению и имевшиеся в здании арестные помещения. С 11 декабря 1917 г. комиссия, первоначально состоявшая из трех отделов: организационного, информационного и отдела борьбы (руководитель до С. Е. Щукин) — пополнилась новым отделом по борьбе со спекуляцией[100]. Его первым руководителем стал В. В. Фомин.

В январе 1918 г. в ВЧК был образован специальный банковский подотдел для борьбы с преступлениями по должности банковских служащих. Сообщая об организации этого подотдела в штаб Красной гвардии Петрограда, Дзержинский писал: «Этому подотделу необходимо иметь 5—10 товарищей-красногвардейцев, сознающих великую свою миссию революционеров, недоступных ни подкупу, ни развращающему влиянию золота [101].

Несмотря на значительные преобразования, общая численность сотрудников ВЧК, включая шоферов и курьеров, составляла в этот период 23 человека. В обысках и допросах участвовали все сотрудники ВЧК, включая Дзержинского. Лишь 11 декабря 1917 г. было принято решение об организации специального вооруженного отряда при ВЧК общей численностью до 30 человек, а в саму Чрезвычайную комиссию были откомандированы солдаты Свеаборгского полка[102]. Подобный компактный состав сотрудников ограничивал оперативные возможности ВЧК выполнением относительно узкого круга мероприятий, связанных с указаниями Совнаркома или заявлениями рабочих и солдат. «Почти все крупные заговоры были раскрыты указанием населения, первая нить бралась от них, этих добровольных и бесплатных сотрудников, от населения, и потом уже разматывалась аппаратом ВЧК», — вспоминал впоследствии историограф ВЧК М. Я. Лацис[103].

Рост рядов ВЧК в петроградский период проходил постепенно, по мере увеличения ее полномочий и ликвидации других схожих комиссий. Так, 16 февраля 1918 г., когда была ликвидирована комиссия Бонч-Бруевича по борьбе с погромами, ее полномочия и часть работников перешли к ВЧК [104]. Сам Бонч-Бруевич рекомендовал в отдел по борьбе с контрреволюцией четверых своих бывших сотрудников: Ф. В. Горбатова, И. О. Матулевича, Ф. А. Мельника и А. П. Шерстобитова[105].

ВЧК и Учредительное собрание

Одним из первых поручений Совета Народных Комиссаров ВЧК было проведение превентивных мероприятий накануне созыва Учредительного собрания. 11–12 декабря 1917 г. В. И. Лениным были подготовлены «Тезисы об Учредительном собрании», в которых, в частности, говорилось о возможности разрешения политического кризиса «революционным путем, путем наиболее энергичных, быстрых, твердых и решительных революционных мер со стороны советской власти против кадетско-калединской контрреволюции, какими бы лозунгами и учреждениями (хотя бы и членством в Учредительном собрании) эта контрреволюция ни прикрывалась»[106]. 12 декабря 1917 г. ЦК РСДРП (б) принял тезисы В. И. Ленина. С этого момента они стали «признанной партийной доктриной» и «своего рода объявлением войны Собранию и политическим партиям, которые, по-видимому, должны были играть в нем главную роль» [107].

Существовали определенные политические обстоятельства более жесткого подхода советской власти к Учредительному собранию. C 25 ноября по 5 декабря 1917 г. проходит IV съезд эсеров, на котором выдвигается на первый план необходимость борьбы с посягательством большевиков на «верховную власть народа». Еще до начала работы съезда Петроградским комитетом эсеров было заявлено: «Мы должны мобилизовать все силы для защиты Учредительного собрания, не останавливаясь перед гражданской войной»[108]. Лидеры эсеровской партии предлагали на съезде самые решительные меры, направленные против власти большевиков. Среди выступавших на съезде с резкими призывами были

B. М. Чернов, А. Р. Гоц (прислал приветственное письмо съезду), Е. М. Ратнер[109]. Возобновление террористической деятельности непосредственно увязывалось с судьбой Учредительного собрания, до которого партия правых эсеров заняла в целом выжидательную политику, ограничиваясь политическими акциями против Советского государства. Сам Чернов возражал против существовавших уже в то время планов эсеровских «боевиков» «срезать» большевистскую головку, захватить в качестве заложников, а если понадобится, то и ликвидировать Ленина и Троцкого[110].

Одновременно с эсеровским съездом проходил съезд меньшевиков, который занимал в целом схожую позицию ожидания Учредительного собрания, за исключением правого крыла, члены которого выступали за немедленное свержение власти большевиков. Более решительно были настроены кадеты и монархические организации, уже объявленные большевиками врагами народа за участие в осенних контрреволюционных выступлениях.

В этих условиях основной целью ВЧК становится контроль над деятельностью созданного 22 ноября 1917 г. «Союза защиты Учредительного собрания» (председатель эсер В. Н. Филиповский), выступавшего за досрочное открытие собрания, вопреки декрету Совнаркома от 26 ноября (9 декабря) 1917 г. Изданный ранее декрет об аресте вождей гражданской войны против революции использовался при новом обострении политической ситуации в качестве юридической базы под намечавшиеся аресты делегатов Учредительного собрания [111].

Немаловажным фактором арестов стали случаи агитации в войсках гарнизона членов Учредительного собрания. Так на митинге 6 декабря в 86-й Вологодской дружине выступал член Учредительного собрания от Вологодской губернии правый эсер Питирим Сорокин, речь которого имела успех[112]. Выступали в частях гарнизона и другие видные представители партии правых эсеров.

18 декабря 1917 г. по ордеру, подписанному Ф. Э. Дзержинским и И. К. Ксенофонтовым, членом коллегии ВЧК С. Е. Щукиным, был произведен арест 12 членов «Союза защиты Учредительного собрания». Среди арестованных были видные представители партии эсеров, меньшевиков и трудовой группы: В. М. Чернов, А. Р. Гоц, И. Г. Церетели, Ф. И. Дан, Л. М. Брамсон и другие. Основанием для ареста послужило очередное собрание «Союза защиты Учредительного собрания», на котором было принято решение о начале подготовки политической манифестации. Определенное значение также имели полученные данные о подготовке ЦК ПСР и его Военной комиссией вооруженного выступления в день открытия Учредительного собрания [113].

Арест членов Учредительного собрания в канун его созыва вызвал резко негативную реакцию партии левых эсеров, вошедших к этому времени в состав советского правительства. Представители этой партии в СНК: нарком юстиции И. З. Штейнберг и В. А. Карелин, — используя свое служебное положение, освободили арестованных из-под стражи, тем самым напрямую вмешавшись в деятельность ВЧК. Создавшаяся конфликтная ситуация между Наркомюстом и ВЧК, обусловленная в значительной степени недостаточной регламентацией их взаимоотношений, была обсуждена 19 декабря 1917 г. на заседании СНК. Были предложены два проекта резолюции по выходу из конфликтной ситуации: левоэсеровский наркома юстиции И. З. Штейнберга и большевистский, подготовленный совместно В. И. Лениным и И. В. Сталиным. Левоэсеровский проект предусматривал подконтрольность ВЧК и других следственных комиссий наркому юстиции, «которому предоставляется право проверки формальных сторон работ следственных комиссий»[114]. Также предусматривался особый порядок выдачи ордеров на арест политических деятелей, в том числе на членов Учредительного собрания, при котором наибольшее значение имела бы позиция Наркомюста. В свою очередь, большевистская резолюция признавала действия наркома юстиции И. З. Штейнберга и члена коллегии Наркомата юстиции В. А. Карелина неправомерными и еще раз утверждала принцип подчинения ВЧК и других следственных комиссий непосредственно СНК[115].

После бурного обсуждения Совнарком принял резолюцию, предложенную В. И. Лениным и И. В. Сталиным без изменений, а левоэсеровская резолюция подверглась значительной редакции и в принятом виде представляла собой лишь признание необходимости дальнейшего приведения в систему существующих следственных комиссий [116].

Данная формулировка постановления позволила И. З. Штейнбергу 21 декабря 1917 г. вновь поднять вопрос о взаимоотношениях между Комиссариатом юстиции и ВЧК на очередном заседании Совнаркома. Предложенные восемь пунктов постановления СНК о разграничении функций между Народным комиссариатом юстиции и ВЧК обсуждались и принимались каждый в отдельности. В результате принятого постановления ВЧК не подчинялась Наркому юстиции, но комиссия обязывалась информировать НКЮ и НКВД о произведенных политических арестах. Результаты ее работы передавались в следственную комиссию при ревтрибунале, а сама деятельность ВЧК находилась под наблюдением НКЮ, НКВД и Президиума Петросовета. Остальные следственные комиссии становились подконтрольными Наркомюсту, тем самым, подчеркивая особое положение ВЧК как органа «беспощадной борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией»[117].

Таким образом, ВЧК получила новое подтверждение своего чрезвычайного административно-политического статуса. Значение других комиссий, подконтрольных Наркомюсту, в связи с этим падает, и постепенно начинается переход их полномочий в компетенцию независимой от Наркомата юстиции ВЧК, усиливающейся за счет ликвидации последних. Позднее, когда тенденция станет более очевидна, левые эсеры предпримут, несмотря на их вхождение в состав ВЧК (январь 1918 г.), новые попытки сужения полномочий чрезвычайных комиссий.

В условиях политического кризиса накануне открытия Учредительного собрания с особой остротой встала проблема индивидуального террора. Уже в конце 1917 г. идея осуществления индивидуального террора против лидеров большевиков находит себе многочисленных сторонников от правых эсеров до австрийского дипломата графа Чернина, который 26 декабря 1917 г. в Брест-Литовске делает запись в своем дневнике: «Шарлота Корде сказала: «Я убила не человека, а дикого зверя», не найдется ли Корде и для Троцкого?» [118].

В этот же день, 26 декабря, в далеком от Петрограда и Брест-Литовска Киеве был арестован и увезен в неизвестном направлении председатель Киевского Совета рабочих и солдатских депутатов Леонид Пятаков. При аресте и обыске на квартире Л. Л. Пятакова был избит его брат Г. Л. Пятаков[119]. В январе 1918 г. тело Л. Л. Пятакова со следами пыток было обнаружено близ Поста-Волынского под Киевом. «На месте сердца была глубокая воронка, просверленная, очевидно, шашкой, а руки были совершенно изрезаны; как объясняли врачи, ему, живому, высверлили сердце, и он конвульсивно хватался за клинок сверлящей шашки», — писал Георгий Пятаков о смерти брата [120]. Впоследствии, осенью 1918 г., советские газеты справедливо считали Л. Л. Пятакова одной из первых жертв белого террора. Специальная следственная комиссия установила причастность к террористическому акту украинской Центральной Рады, требуя в своем постановлении беспощадной расправы с его палачами. Ответственность представителей Центральной Рады за гибель Пятакова подтверждается и другими материалами[121].

Еще активнее велась подготовка террористических актов и вооруженного выступления в Петрограде накануне созыва Учредительного собрания различными белогвардейскими группами и боевиками ПСР. Под видом Солдатского университета Г. Семеновым была создана база террористов, где проходили обучение 20–30 солдат, вооруженных бомбами и ручным оружием. Общую численность боевой группы ПСР удалось довести до 60–80 человек[122]. Относительная малочисленность группы заставляла откладывать выступление, несмотря на сдержанную поддержку Преображенского, Семеновского и Волынского полков и явную готовность броневого дивизиона, ставя его в зависимость от результатов демонстрации 5 января 1917 г. в защиту Учредительного собрания. Активизировала свою работу и Военная комиссия ЦК ПСР. По настоянию фронтовых делегатов она была расширена и обрела определенную автономию от ЦК. Ею были предприняты попытки создания боевых дружин. Однако последняя инициатива не получила полной поддержки ЦК. В целом, Военная комиссия действовала по тем же направлениям, что и вышеупомянутая организация Семенова [123]. Интересные воспоминания о деятельности этой Военной комиссии оставил Б. Соколов. По его свидетельству эсеры рассчитывали на все те же Семеновский и Преображенский полки, а также на части Лужского гарнизона. Подтверждает Соколов и создание многочисленных боевых эсеровских дружин. Одному из боевиков удалось даже внедриться дворником в дом, где жила сестра Ленина М. И. Ульянова, а затем перебраться на должность шофера ленинского автомобиля. В дальнейшем подготовка террористического акта против Ленина была по настоянию руководства партии правых эсеров прервана[124]. Таким образом, деятельность боевых эсеровских групп в начале 1918 г. не ограничивалась только агитационно-пропагандистскими и организационными мероприятиями, велась прямая подготовка покушений на лидеров большевиков — В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого и В. Д. Бонч-Бруевич[125]. Также велась подготовка вооруженного выступления в Петрограде. Даже спустя неделю после разгона Учредительного собрания, отголоски подготовки вооруженного выступления еще будоражили провинциальную прессу [126].

Более решительные действия предпринимали многочисленные белогвардейские группы, в основном состоявшие из офицеров, перешедших к прямым террористическим актам. 1 января 1918 г. ими организуется первое покушение на председателя Совнаркома В. И. Ленина. Машина Ленина была обстреляна неизвестными на пути следования автомобиля с митинга в Михайловском манеже обратно в Смольный. Обстрел был произведен во время переезда по мосту через Фонтанку, когда машина притормозила. Кузов машины был продырявлен в нескольких местах пулями, некоторые из них пролетели навылет, пробив переднее стекло автомобиля. Легкое ранение в руку получил швейцарский социалист Платтен, пригнувший рукой голову Ленина вниз.

Обстоятельства этого теракта до сих пор противоречивы, в частности, нельзя назвать с абсолютной точностью его непосредственных организаторов. Возможна причастность группы Орла-Ланского, в меньшей степени правоэсеровской террористической организации или иных групп[127]. Ряд обстоятельств склоняют принять с большим обоснованием первую версию, так как она получила косвенное подтверждение новой попыткой захвата (убийства) В. И. Ленина в середине января 1918 г. руководством «Петроградского Союза георгиевских кавалеров»: А. Ф. Осьминым, Г. Г. Ушаковым, А. М. Зинкевичем, М. В. Некрасовым и другие[128]. В начале 1918 г. план пленения или убийства В. И. Ленина разработал Ф. М. Онипко (эсер, депутат от Ставрополя, член Военной комиссии «Союза защиты Учредительного собрания» и руководитель Подпольного военного штаба союза), но ЦК ПСР резко отрицательно отнесся к этой идеи, опасаясь «ярости рабочих», террористическая группа Онипко была распущена [129].

Покушение 1 января 1918 г. на В. И. Ленина, накануне открытия Учредительного собрания, вызвало немедленную ответную реакцию советской власти, ее органов печати и чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Впервые в официальном органе РСДРП(б) газете «Правда» в передовой статье говорилось о возможности введения красного террора, стократно карающего буржуазию в случае повторения террористических актов. «Пролетариат не любит подставлять другой щеки и «прощать врагам». Он борется за освобождение всего человечества. И когда в этой отчаянной борьбе (ибо для него тоже сейчас стоит вопрос о жизни и смерти) негодяи буржуазии пытаются казнить вождей пролетариата, пусть не пеняют, что пролетариат расправится с ними так, как они этого заслужили. Если они будут пытаться истребить рабочих вождей, они будут беспощадно истреблены сами» — говорилось, в частности, в сообщении газеты[130]. Днем позднее, в той же «Правде», было помещено Обращение Чрезвычайной комиссии по охране Петрограда к населению столицы, в котором говорилось об активизации контрреволюционеров всех направлений в преддверии дня открытия Учредительного собрания. Население призывалось «к полному спокойствию, к поддержке везде и всюду самого строгого порядка, к неучастию в демонстрациях, митингах и уличных собраниях, чтобы случайно не пострадать, если будет необходимо применить вооруженную силу»[131].

Дело не ограничивалось одними только заявлениями и предупреждениями. Одновременно Чрезвычайными комиссиями были проведены аресты лиц, причастных к деятельности «Союза защиты Учредительного собрания», закрытие различного рода оппозиционных организаций.

Также были закрыты редакции газет, выступавших в поддержку Учредительного собрания и готовивших соответствующую демонстрацию. Так, 2 января 1918 г. в Петрограде ВЧК был арестован весь состав редакции правоэсеровской газеты «Воля народа». Среди арестованных были ее редактор А. А. Аргунов, а также сотрудники газеты П. А. Сорокин, А. И. Гуковский и другие члены редколлегии. Для Аргунова это был уже не первый арест при советской власти. Еще во второй половине ноября он был арестован ПВРК, и находился под арестом сначала в Смольном, а затем был переведен в Кресты [132]. Причиной ареста была его публицистическая деятельность. В январе последовал второй арест…

Попытка арестованных членов редколлегии указать на свою личную неприкосновенность, как членов Учредительного собрания, была проигнорирована чекистами и их доставили на автомобиле к месту заключения — в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Арест был произведен, как писали в советской периодической печати, на основе полученных сведений об организации «боевых дружин», запасов огнестрельного орудия и пироксилина лицами, близкими к редакции[133]. Г. Е. Зиновьев в своем выступлении в Петроградском Совете обосновал арест этих и других членов редакции тем, что покушение на Ленина было «морально подготовлено» закрытыми ныне газетами [134]. Очевидно, что покушение на Ленина, было лишь поводом для ареста, а главным была активная деятельность указанных лиц накануне открытия Учредительного собрания.

Сами же арестованные, в частности Питирим Сорокин, впоследствии крайне скептически относились к истории покушению на Ленина, считая, что все покушение состояло в «лопнувшей шине» и испуге Ленина, принявшего хлопок камеры за пистолетный выстрел[135]. Свой арест они обоснованно объясняли приближающимся открытием Учредительного собрания.

Спустя непродолжительное время члены редколлегии были отпущены, за исключением Питирима Сорокина, освобожденного только после почти двухмесячного заключения в Петропавловской крепости. Предъявленные обвинения не подтвердились, но атмосфера подозрительности оставалась, и «превентивные» аресты потенциальных террористов продолжались.

Различные слухи о приезде в город многочисленных террористов еще не раз будут основанием для проведения арестов в Петрограде. Так, число предполагаемых приехавших террористов накануне созыва Учредительного собрания достигало, по мнению ЧК, мифической, но всерьез воспринимаемой чекистами цифры в 5000 человек[136]. Для того чтобы предотвратить возможные акции террора в Петрограде, одновременно с предотвращением возможных иных акций протеста, в эти дни в городе была усилена охрана ключевых учреждений, в том числе здания Таврического дворца (матросы с «Авроры» и «Республики» во главе с А. Г. Железняковым) [137]. Усилена была охрана и Смольного института — штаба большевиков.

Утром 5 января 1918 г. ВЧК и Комитет по борьбе с погромами произвели аресты группы ударников батальона смерти на квартире у прапорщика В. Н. Синебрюхова и в помещении курсов Лесгафта[138]. Массовые аресты были и в Москве, где в этот день было задержано 63 эсера во главе с МК ПСР[139]. Проведенные мероприятия значительно ослабили лагерь сторонников Учредительного собрания, деморализуя их накануне 5 января 1918 г. Способствовало этому и предрешение вопроса о власти в «Декларации прав трудящихся и эксплуатируемого народа», в которой Россия объявлялась Республикой Советов, а Учредительное собрание ставилось в подчиненное, вспомогательное положение. В Постановлении ВЦИК от 3 января 1918 г. за советской властью оставалось право применять вооруженные силы в случае сопротивления этому решению[140].

В этих условиях демонстрация в защиту Учредительного собрания не представляла уже серьезной угрозы советскому режиму и была относительно быстро разогнана красногвардейцами и матросами. В момент роспуска собрания чекисты по личному указанию В. И. Ленина выключили всю телефонную сеть Петрограда. Этой операцией руководил чекист, заместитель председателя ВЧК В. В. Яковлев (К. А. Мячин)[141]. Использование оружия при разгоне демонстрации привело к жертвам среди демонстрантов. Данные о погибших противоречивы. Было убито не менее семи-двенадцати человек в Петрограде и шести-пятнадцати в Москве [142]. Следует сразу отметить, что наиболее активно в разгоне демонстрации были задействованы красногвардейские отряды. Именно ими был дан залп по демонстрантам, в результате которого погибли люди. Считать это насилие целенаправленным или даже спланированным, не представляется верным, скорее это была реакция молодых красноармейцев на всю нервозность тех дней, результат сдавших нервов[143]. Расстрел демонстрантов произошел и в других городах, в частности в Козлове. Жертвами пулеметного огня здесь стало не менее двух десятков человек[144].

Последовавший вскоре за разгоном демонстрации роспуск Учредительного собрания еще раз подтвердил вооруженный перевес большевиков в Петрограде и в целом по стране. Отзвуком этих событий стало покушение на коменданта Учредительного собрания, члена Чрезвычайного военного штаба М. С. Урицкого (будущего первого председателя Петроградской ЧК). В газете «Правда» на следующий день появилось краткое сообщение:

«Покушение на жизнь товарища Урицкого.

Вчера утром было произведено покушение на жизнь М. Урицкого, комиссара над Всероссийской по делам о выборах в Учредительное собрание комиссией.

Пуля, слегка задев ухо, полетела мимо. Задержать стрелявшего не удалось»[145].

В других городах реакция на эти события находилась в прямой зависимости от степени организации противников советской власти. Наиболее значительным выступлением на Северо-Западе было новгородское. Здесь проходила забастовка служащих и торговых работников, а вооруженное сопротивление продолжалось до 22 января 1918 г., когда в городе было снято военное положение. Следует отметить, что, как только определился вооруженный перевес большевиков, надобность в насильственном подавлении сопротивления пропала, и репрессии не применялись [146].

Антибольшевистские выступления отмечаются и в других городах. 5 января 1918 г. в Москве после разгона демонстрации защитников Учредительного собрания поздно вечером было взорвано здание Дорогомиловского районного совета. Погибли начальник штаба Красной гвардии Дорогомилоского района П. Г. Тяпкин, начальник арсенала районных красногвардейцев

A. И. Ванторин и трое рабочих-красногвардейцев[147]. Это был целенаправленный террористический акт, рассчитанный на многочисленные жертвы собравшихся в 9 часов вечера в здании членов Совета. Всего в результате взрыва погибло пять революционеров: относительное небольшое количество жертв было обусловлено более ранним окончанием собрания. 8 января 1917 г. Президиум Моссовета принял постановление о захоронении жертв террористического акта у Кремлевской стены, где они пополнили формирующийся по выражению B. В. Маяковского «красный погост» [148].

Днем позже, 9 января 1918 г., в той же Москве была обстреляна рабочая демонстрация, посвященная очередной годовщине Кровавого воскресенья. В целях безопасности впереди и сзади каждой группы демонстрантов двигались автомобили с пулеметами и шли вооруженные красногвардейцы. Предпринятые меры оказались недостаточными и во время митинга перед братскими могилами на Красной площади, по манифестантам с крыш прилегающих зданий был открыт ружейный и пулеметный огонь. В результате обстрела было убито более 30 человек и 200 ранено. 14 января на Красной площади состоялись похороны семи из жертв[149]. Данные события в Москве надо, безусловно, увязывать с последствиями разгона Учредительного собрания, демонстраций в его поддержку, и возможно с проходившими 9 января похоронами жертв разгона демонстрации в поддержку Учредительного собрания.

Вместе с тем, своевременно принятые превентивные меры, в том числе и со стороны ВЧК, позволили предотвратить повсеместное организованное выступление против советского правительства. Первоначально многочисленные стихийные выступления, вызванные разгоном Учредительного собрания, пошли на спад. Аресты же органами ВЧК членов Учредительного собрания продолжались и после его разгона. Остававшиеся на свободе уже в момент ухода из собрания большевиков и левых эсеров были признаны советской властью контрреволюционерами. В оглашенной ленинской декларации говорилось: «Не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание с тем, чтобы передать Советской власти окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания»[150]1. Подобная постановка вопроса предполагала незамедлительное проведение решительных мер. «В ночь на 9 января в депутатском общежитии были арестованы свыше 20 человек — нижегородские, тамбовские, сибирские депутаты. Через пару дней их выпустили. Народный комиссар юстиции И. З. Штейнберг позднее признал, что аресты производились без его ведома по инициативе ВЧК» [151].

Постепенно Учредительное собрание уходило в прошлое, не представляя теперь уже угрозы для большевиков. Тем самым была подтверждена эффективность превентивной политики ВЧК, чисто силовых методов решения политических проблем. В партии большевиков стала наблюдаться переоценка «ненасильственной политики» первых месяцев послеоктябрьского периода в сторону более «адекватных» мер наказания и принуждения. Л. Д. Троцкий в беседе с американским писателем А. Р. Вильямсом заявил об этом прямо: «Главное наше преступление в первые дни революции заключалось исключительно в доброте»[152]. Схожее мнение демонстрировали другие лидеры большевиков.

Косвенным признанием эффективности деятельности ВЧК стало новое подтверждение ее полномочий и особого статуса в конце января 1918 г.

24 января 1918 г. Трибунал по делам печати, в лице своего председателя левого эсера Г. И. Шрейдера, предложил изъять из ведения ВЧК и других следственных комиссий дела о преступлениях, связанных с печатью. 27 января 1918 г. левый эсер В. А. Алгасов, член коллегии Наркомюста и НКВД, внес в повестку заседания СНК предложение о создании особой комиссии при Совнаркоме для усиления борьбы с контрреволюцией, при этом комиссия в значительной степени дублировала бы ВЧК [153]. Оба предложения были отклонены правительством, т. к. необходимость чрезвычайного органа защиты диктатуры пролетариата, каким являлась ВЧК, была еще раз подтверждена декабрьско-январскими событиями в Петрограде и в целом по стране. ВЧК все в большей степени должна была уделять внимание социально-политическим процессам, происходящим в стране, занимаясь теперь в первую очередь контрреволюционными выступлениями.

ВЧК и ведение института смертной казни

Максималистские настроения, в том числе одобряющие принятие смертной казни, были особенно характерны в начале 1918 г. для большевистских деятелей, непосредственно участвовавших в подавлении контрреволюционных выступлении на местах: М. А. Муравьева, П. Е. Дыбенко, В. А. Антонова-Овсеенко и других. Позднее, в апреле 1918 г., в Москве проходят два процесса, связанные в том числе с самочинными расстрелами: дело П. Е. Дыбенко и дело М. А. Муравьева.

Оба процесса, особенно Муравьевский, выявили многочисленные случаи злоупотребления высшей мерой наказания в период, когда она официально была отменена. Частично это объяснялось политическим взглядами конкретных деятелей советской власти, частично ужесточением форм гражданской войны.

В начале января 1918 г. в Киеве местными антисоветским силами расстреляно более 700 рабочих-арсенальцев, что еще раз подтверждало наметившийся переход к вооруженной борьбе с большевизмом. Ответные меры также характеризовались намеренной жестокостью. На станции Круты, по пути следования эшелонов М. А. Муравьева в Киев, было расстреляно около 20 гайдамаков, среди которых много гимназистов 17–18 лет[154]. После захвата Киева по приказу М. А. Муравьева в городе расстреляно в течение трех дней более тысячи человек, а по сведениям С. П. Мельгунова, до двух тысяч [155]. Данный расстрел был ответной акцией Муравьева за расстрелы рабочих в Киеве.

9 января 1918 г. Украинская Центральная рада провозгласила IV универсал, в котором Украина объявлялась независимой и суверенной страной. Однако данное решение не было выражением пожеланий всего украинского и русского населения. 15 января 1918 г. рабочие киевского завода «Арсенал» провели митинг, на котором решили оказать сопротивление украинским властям, надеясь на последующую помощь красных войск. На совместном заседании Киевского комитета большевиков с городским советом рабочих и солдатских депутатов арсенальцы предложили немедленно начать восстание. Присутствующие на заседании делегаты от двух полков пообещали его поддержать. Ситуацию обострило то, что днем у поста Волынский было обнаружено изуродованное тело лидера киевских большевиков Л. Пятакова. Это подстегнуло ход событий. Среди красногвардейцев стал распространяться лозунг «Месть за Пятакова»[156].

Восстание началось в 3 часа ночи 16 января 1918 г. выступлением на заводе «Арсенал». К нему присоединились рабочие ряда других предприятий, часть солдат из Богдановского, Шевченковского полков и полка имени Сагайдачного. Восставшие требовали передать власть Совету рабочих и солдатских депутатов, но Центральная Рада их отклонила. Рабочим отрядам удалось захватить железнодорожную станцию «Киев-товарный», мосты через Днепр, Киевскую крепость, ряд складов оружия, Старокиевский полицейский участок и гостиницу «Прага». 17 января повстанцами была занята значимая часть центра Киева, в городе началась всеобщая забастовка.

19 января Центральная Рада приняла помощь прибывших вооруженных сил под командованием Симона Петлюры. На следующий день восстание в Киеве, за исключением завода «Арсенал», было подавлено. После кровопролитного штурма утром 22 января завод был также взят войсками Петлюры.

За четыре дня (до входа в Киев частей Красной армии Муравьева) двумя полками сечевых стрельцов под командованием С. Петлюры и Е. Коновальца производились массовые расстрелы рабочих[157]. Судебная процедура для расстрела допускалась только в отношении наиболее важных рабочих руководителей, оправдательного приговора не выносилось никому. Рядовых же рабочих-повстанцев схватывали и расстреливали без суда, в застенках комендатуры города или же на месте поимки. «При этом не важно было найти у него оружие… Достаточно было иметь только мозоли на руках… чтобы тебя причислили к повстанцам и немедленно расстреляли» [158]. Отмечались расправы самого разного вида. Так раненного в боях за Арсенал Александра Горвица с криками «Жида крестить!» приволокли к Днепру. Пробив лед, его опускали в полынью, подымали и вновь топили. Впоследствии тело Горвица было обнаружено на берегу реки[159].

За время подавления большевистского выступления, согласно ряду советских исторических изданий, будет убито, более 1800 рабочих[160]. Возможно, что эта цифра восходит к газетным публикациям 1918 г. и к ряду воспоминаний красных мемуаристов. Так, о 1500 погибших рабочих в Киеве и 300 в самом «Арсенале» писалось в петроградских газетах[161]. Расстрелы были и рядом с Киевом, в т. ч. среди захваченных в плен красноармейцев идущих по направлению к городу. Это вызывало ожесточение среди наступавших солдат. Рабочий Чесноков вспоминал: «Под Киевом мы нашли своего товарища…, зверски расстрелянного, а также и других товарищей, и после этого мы решили, что пленных мы брать более не будем, и даже у нас были 2 раненных офицера, так и тех мы прикончили» [162]. Ожесточенность проявляласть и в дальнейшем. Г. А. Табарджанов вспоминал: «…Мне особенно запомнились бои на Крещатике и у Царского двора, где я и Иван Трофимов, забыв что имеем нарукавники м Красным крестом, обстреливали гайдамаков и вытеснили их из города»[163].

Масштаб рабочих расстрелов был таким, что длительное время большая часть жертв не была убрана с киевских улиц. Между тем, к Киеву подходили красные войска Муравьева. Согласно воспоминаниям Г. Н. Лейхтенбергского, «у украинцев не хватило времени спрятать свои жертвы и вообще следы этой новой, суммарной юстиции, как им уже пришлось расплачиваться за содеянное»[164]. Жертвы антирабочего террора встречались уже на подходах к городу.

Одно из первых красных свидетельств антибольшевистского террора в Киеве дал М. А. Муравьев, занявший своими войсками город. 23 января 1918 г. он телеграфировал в СНК: «Революционные советские армии, первая Егорова и вторая Берзина, заняли часть Киева. Идет уличный бой, защищаются главным образом офицеры, юнкера, белая и черносотенная гвардия. Войска Рады и вся мразь, на которую опирается Рада, проделывают ужасные зверства, безоружные рабочие расстреливались сотнями, всего расстреляно более полутора тысяч человек. Кровь несчастных требует возмездия и мщения, в чем повинна более всего украинская буржуазия, она должна понести жестокую кару. Наши враги держатся главным образом на Печерске и в западной части города. Революционные войска полны героизма»[165]. Данные Муравьева о киевских расстрелах рабочих были возможным источником наибольшего числа погибших, появившихся позднее в советской прессе.

Несколько меньшие цифры жертв среди арсенальцев приводил в письме 1918 г. Н. И. Муралову С. Чудновский: «…Зверства гайдамаков не поддаются описанию… В арсенале после сдачи гайдамаков устроили бойню из 700 человек. и в ответ на зверства контрреволюционеров начались расстрелы гайдамаков (правда, во время расстрелов пострадали и невиновные, но в этом не вина т. Муравьева, ибо гнев массы сильнее всяких приказов)» [166]. Степень вины Муравьева в ответных красных репрессиях в этом письме, безусловно, преуменьшается, но связь муравьевских расстрелов с прежними репрессиями в городе очевидна.

Отметим еще оно свидетельство с красной стороны о количестве погибших в городе рабочих — непосредственного начальника Муравьева В. А. Антонова-Овсеенко. Согласно ему, первоначально было расстреляно до 200 человек арсенальцев (после захвата «Арсенала»)[167]. Несколько меньшие цифры дает другой участник событий: «Вышло же так, что группа рабочих, примерно в 150 человек, сложила оружие и их тут же, в «Арсенале», расстреляли жандармы Петлюры (гайдамаки «куреня смерти», взявшие «Арсенал») [168]. Позднее были произведены еще расстрелы, и Антонов-Овсеенко дал следующие общие цифры: «В одном «Арсенале» петлюровцами расстреляно до 300 человек, а всего перебито свыше 1500 человек»[169]. «На Софиевской площади часть рабочих была отрезана отрядом Петлюры, вышедшим им в тыл, от здания Городской Думы по Михайловской улице. Почти все они, в количестве около 100–150 человек, были захвачены и расстреляны»[170]. Позднее, согласно этому же автору, будет расстреляно еще 500 человек[171].

Характерно, что Антонов-Овсеенко разделяет две цифры — расстрелянных и погибших в боях (последних, естественно, больше). Возможно, объединение этих цифр и стало основой для цифры в 1800 человек. В любом случае жертвами именно расстрелов стали в эти дни не менее 300 человек, а скорее 500–700. Интересно в этом отношении упомянутое выше воспоминание одного из участников «похода на Киев» питерского рабочего Чеснокова: «Здесь были устроены похороны всех жертв, которых было до 600 в саду у сахарозаводчика Терещенко. Когда мы стояли у Дарницы, то приезжал Муравьев, который выпустил такое возвание, что тем больше крови, тем больше побед»[172].

Указанный выше масшаб антирабочих репрессий вызвал ответную реакцию Муравьева, в результате которой было расстреляно также многие сотни людей.

Следует отместить, что М. А. Муравьев также использовал расстрел как метод наказания и в борьбе с грабежами в армии. В конце января 1918 г. на румынском фронте по его приказу расстреляно за грабежи 30 анархистов из 150 членов анархистского отряда, входившего в его части [173].

Такие факты, выявленные в ходе следствия над Муравьевым, были осуждены целым рядом свидетелей. Ф. Э. Дзержинский на следствии утверждал: «… худший враг наш не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, самодурством, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Все это он проделывал от имени советской власти, восстанавливая против нас население…»[174]. Несмотря на многочисленные свидетельства, следственная комиссия не подтвердила предъявленное обвинение, и 9 июня 1918 г. дело было прекращено за отсутствием состава преступления.

Так же закончился суд над П. Е. Дыбенко, которого в том числе, помимо самостоятельного оставления фронта, обвиняли в самочинных расстрелах под Нарвой, правда, в гораздо меньших масштабах[175]. Оба закончившихся процесса выявили изменение оценок в подходе к вопросу о применении смертной казни прошедшее за тир месяца. То, что ранее в январе-феврале 1918 г. представлялось преступным нарушением распоряжений советской власти, в апреле этого же года казалось лишь служебным упущением и злоупотреблением.

Было несколько причин подобной эволюции взглядов.

Требование ужесточения диктатуры пролетариата, возобновления института смертной казни уже со стороны большинства партии усилилось в связи с массовым ростом преступности и самосудов зимой 1918 г.

Следует отметить, что если количество погромов и в целом преступлений в первый месяц нового года по сравнению с декабрем 1917 г. сократилось, что свидетельствовало об упрочении позиций советской власти. Однако количество самосудов в городе наоборот возросло. Они приобретали все более бытовой, аполитичный характер. Отчасти это было связано с общими показателями преступности в городе. В одном только Петрограде по данным М. Лациса насчитывалось до 40 тысяч уголовных элементов, а в Одессе и Москве до 30 тысяч «бандитского элемента»[176]. Грабежи, убийства стали обыденным явлением столицы. За неделю в городе фиксировалось до 40 случаев убийств. Данные «Журналов происшествий по Петрограду» были переполнены сообщениями о различной тяжести преступлениях. Так за одни только сутки, с 10 на 11 января 1918 г., в городе были зарегистрированы 8 крупных краж (более 300 руб.), 32 мелкие кражи на сумму менее 300 руб., 6 разгромленных магазинов и 1 общественное здание, 2 менее значительных грабежа, обнаружено 5 трупов: всего 93 происшествия [177]. Средние же показатели колебались около цифры в 60 зафиксированных происшествий по городу за сутки.

В советских газетах приводилась порою иная статистика. В частности «Известия ВЦИК» писали, что в декабре 1917 г. по городу было зафиксировано 1368 правонарушений (около 45-ти в сутки), а в январе 1918 г. уже только 699[178]. Однако подобные публикуемые данные, на наш взгляд, являлись попыткой продемонстрировать успехи советской власти в борьбе с одной из наиболее значимой на тот момент проблемой, а не следованием реальной статистике.

Авторитет властных структур, призванных бороться с бандитизмом, был крайне низок. Характерен пример, приведенный в центральном органе левых эсеров «Знамя труда». «Сегодня к дому булочника Николаева, на 1 Мещанской улице, подъехал грузовик, в котором было около 25 вооруженных человек. В это время мимо дома проходил отряд милиционеров. Неизвестные предъявили последним ордер на обыск квартиры Николаева и потребовали сопровождать их. Милиционеры согласились. Но едва все они только вошли в квартиру, бандиты скомандовали «руки вверх» и открыли огонь. В результате было убито девять милиционеров и четыре члена семьи Николаева. Убийцы успели скрыться» [179].

В Петрограде и Москве зимой 1917–1918 г. в массовом порядке, по образному выражению В. Б. Лопухина, «раздевали и убивали»[180]. Об этом же писал в своих «Несвоевременных мыслях» Максим Горький (сам ставший в этот период жертвой преступников). Никто не был гарантирован от разгула преступников. В любой момент, в любом месте, любой человек мог стать их жертвой. Нападению подвергались даже представители высших руководящих органов советского государства. Так в начале 1918 г. года были остановлены и обезоружены возвращавшиеся на автомобиле с заседания в Смольном «нарком по морским делам Раскольников, помощник по внутренним делам Петровский и тов. Лацис»[181]. О похожем случае с известным петроградским большевиком М. С. Урицким рассказал в своих воспоминаниях Р. Г. Брюс Локкарт: «Однажды вечером Урицкий, впоследствии глава Петербургской ЧК, возвращался из Смольного в центр города. Бандиты стащили его с саней, раздели и предоставили ему продолжать путь в таком виде. Ему повезло: он остался в живых» [182]. Последний случай зафиксировал в своих воспоминаниях и В. Д. Бонч-Бруевич. Имея более достоверную информацию об этом событии, прошедшем в день открытия Учредительного собрания, он ее описал очень подробно и точно.

«Находясь уже в Таврическом дворце, Владимир Ильич снова захотел видеть Урицкого, которого в этот момент не было во дворце. Но вот открылась дверь, и Урицкий, расстроенный, бледный, пошатываясь, своей походкой вразвалку, пошел к нам и даже как-то смутился.

— Что с Вами? — спросил его Владимир Ильич.

— Шубу сняли, — ответил Урицкий, понижая голос.

— Где? Когда?

— Поехал к вам, в Смольный, для конспирации на извозчике, а там вон, в переулке, наскочили двое жуликов и говорят: «Снимай, барин, шубу. Ты, небось, товарищ, погрелся, нам холодно». Я: «Что вы?» А они свое: «снимай» да «снимай». Так и пришлось снять. Хорошо, что шапку оставили. До Смольного ехать далеко, в Таврический — неловко. Так я пешком переулками и придрал в Таврический»[183]. Казусное событие закончилось для Урицкого благополучно. Налетчиков же, несмотря на интенсивные поиски, так и не нашли.

Похожие случаи происходили в январские дни и в других городах. В Москве, за один только день были ограблены член ВЦИК левый коммунист Е. А. Преображенский и член ЦК Б. И. Гольдман-Горев. У первого были отобраны пальто, бумажник и револьвер, второй лишился денег и документов [184]. Позднее, 2 апреля 1918 г. ограблению в Петрограде в дневное время подверглась известная большевичка Е. Д. Стасова (впоследствии летом-осенью 1918 г. она будет работать в Петроградской ЧК). Грабители, напавшие на нее на Фурштадтской улице, отняли под угрозой оружия восемь тыс. рублей и скрылись[185].

Нападения совершались и на иностранных граждан, в том числе на дипломатических сотрудников. В новогоднюю ночь 1918 г. было совершено нападение на итальянское посольство, отбитое с трудом присланным отрядом солдат. 29 января 1918 г. тремя вооруженными лицами, одетыми в солдатскую форму, был ограблен на Моховой улице голландский консул. На следующий день, на углу Михайловской площади и Итальянской улицы, нападению подвергся итальянский посол маркиз Делла Торетта, лишившийся шубы в 20-ти градусный мороз и т. д.[186]

Жертвами преступного насилия становились и другие известные люди. Несколько ранее, среди ограбленных в Петрограде оказался бывший министр продовольствия Временного правительства, лидер партии народных социалистов (энесов) А. В. Пешехонов, подвергнувшийся ограблению на Французской набережной. Среди убитых в этот период был известный художник В. А. Плотников, которого убили в своей мастерской на Колпинской улице[187].

Многие преступления в первые месяцы после революции к тому же часто совершались под вывеской советских органов власти, в том числе и ВЧК. Преступники представлялись работниками ЧК, выписывали ордера на «изъятое в ходе обыска» имущество, даже приглашали в ЧК за конфискованными вещами после разбирательства. Подобные случаи подрывали и без того слабый авторитет чрезвычайных органов у населения.

Особенно «прославился» подобными выходками известный преступник-авантюрист так называемый князь Эболи (он же по другим поддельным документам Гриколи, Найди, Маковский, Долматов), за поимку которого ВЧК в советских газетах специально было обещано 5 тыс. рублей [188]. Он был отнюдь не единственным преступником, который использовал образ чекистов для успешной преступной деятельности. Так в середине февраля 1918 г. в петроградскую гостиницу «Медведь» явилась под видом чекистов группа вооруженных лиц. Преступники, предъявив фальшивый ордер на обыск, забрали у посетителей 40 тысяч рублей и скрылись. Позднее руководителей этого налета, Смирнова и Занозу, удалось арестовать и по постановлению ВЧК они были расстреляны[189].

В условиях безнаказанности и отсутствия твердой власти в Петрограде значительно выросло количество самосудов. Защитники жертв самосуда также подвергались угрозе расправы на месте[190]. Ставшие свидетелями преступления обыватели брали на себя функции судей. Характерно сообщение об одном из грабежей в Петрограде 10 января 1918 г. «Сегодня в 11 часов утра в ювелирный магазин, расположенный по Загородному проспекту д. 11 вошли пять вооруженных револьверами и стамесками лиц. Убив владельца магазина и ранив мальчика, грабители вытащили у владельца магазина бумажник, в котором находилось 10 000 рублей и разные документы, и бросились бежать с криком «держи вора!». Двоих из них удалось задержать и доставить в комиссариат. При обыске у них был найден похищенный бумажник, револьвер и обойма с патронами. Собравшаяся толпа ворвалась в комиссию и потребовала выдачи преступников, когда им в этом было отказано, то толпа собственными силами вывела их во двор и несмотря на увещания прибывшего представителя от совета и служащих комиссариата расстреляла их» [191]. В деревне Власьево Бегуницкой волости местной властью было расстреляно 13 бандитов, использовавших подложите документы[192].

На окраинах России проблема самосудов стояла еще более остро. На Кубани, по сообщениям газет, была совершена публичная казнь сорока человек, из которых шестеро четвертовано. В Евнянском уезде, по постановлению схода, в присутствии всей волости были сожжены на костре четверо грабителей. В Тарнополе на Соборной площади были отрублены головы трем подросткам, уличенным в краже[193].

Ситуация усугублялась тем, что самосуды часто принимали политическую окраску, и эта тенденция усиливалась. Одним из источников этого явления была временная утрата контроля над анархистским движением, особенно в Петрограде. Экипаж линкора «Республика», подавлявший выступления Краснова-Керенского, в конце 1917 г. стал центром бандитизма [194]. Анархисты «Республики» и других примкнувших к нему морских экипажей устраивали самочинные расстрелы, «до 43 человек на брата», творя произвол от имени советское власти[195]. Наиболее известный акт самосуда с участием анархистов произошел в ночь на 7 января 1918 г. Тогда были убиты в Мариинской больнице депутаты Учредительного собрания, члены свергнутого Временного правительства, Ф. Ф. Кокошкин и А. И. Шингарев. Часть участников самосуда скрылась в расположении экипажа «Чайка», а остальные, преимущественно солдаты, были арестованы. Состоявшееся расследование показало отсутствие непосредственной причастности к акту насилия органов центральной советской власти, но само возникновение подобной ситуации, возлагало определенную ответственность на советское правительство.

И хотя многие советские газеты выступили с осуждением этого самосуда, как и других, ответственность за положение в борьбе с волной самосудов все равно лежала на большевиках[196]. Открещивание советской власти от подобных актов мало чем помогало

Обвинения со стороны противников нового режима были еще более жестокими. Самосуды и погромы объявлялись лидерами меньшевиков «организованными по подстрекательству или по попустительству большевиков». Советскому правительству приписывались десятки тысяч жертв, убитых в самосудных расправах зимой 1917/1918 гг.[197] Такие обвинения не учитывали, что всплеск преступности и самосудов был порожден, в том числе тем, что в бандформирования и преступный мир пошли бывшие офицеры и другие деклассированные революцией элементы. Самосуды также являлись последствием еще неконтролируемого большевиками революционного максимализма. Часть ответственности за эти явления несло советское правительство. Но, безусловно, следует учесть, что на рост преступности и анархобандитизма повлияли события 1914–1917 гг., положившие начало процессу формирования террористического сознания у части населения [198].

Попытки решения проблемы преступности с помощью Красной гвардии, милиции и других вооруженных подразделений местных советов зимой 1917/1918 гг. оказались неэффективны. В поисках выхода из сложившейся ситуации советские учреждения стали применять расстрелы преступников в обход действующих декретов СНК, т. е. организовывая фактически государственные самосуды. В это время в газетах фиксируется значительное число расстрелов на месте преступления или даже при препровождении к месту допроса, якобы при попытке к бегству[199]. Позднее, в середине апреля, собрание московской милиции выступило с воззванием о недопустимости подобных случаев [200].

В январе 1918 г. подобная самоуправная политика не находила поддержки у высшего руководства страны. Наряду с участившимися самосудами и усилением криминогенной обстановки она послужила причиной возобновления института смертной казни. «Эти обстоятельства заставили и нас, в конце концов, решить, что применение смертной казни неизбежно. Борьба с бандитами поглощала все наше внимание до самого переезда в Москву», — писал впоследствии чекист Я. Х. Петерс[201].

Огромную роль в возобновлении смертной казни сыграл и внешний фактор: наступление 18–25 февраля 1918 г. германских войск. В этих условиях необходимо было обеспечить надежный тыл фронту, тыл без мародеров, бандитизма, спекуляции и самосудов. 21 февраля 1918 г. Совнарком принял декрет «Социалистическое отечество в опасности!», в котором была изложена программа чрезвычайных мер, направленных против нашествия германского империализма. Наиболее значимыми пунктами в декларации были шестой и восьмой, официально вводившие смертную казнь. В пункте шестом объявлялось о расстреле сопротивляющихся мобилизации в батальоны для рытья окопов «работоспособных членов буржуазного класса» (фактически он не использовался). Пункт восьмой, выделенный, как и пункт 6, в постановлении курсивом, на основании которого и производились первые официальные расстрелы, гласил:

«8) Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления»[202].

Данное постановление значительно расширяло полномочия ВЧК и других следственных комиссий, ранее передававших расследуемые дела для определения меры наказания в ревтрибуналы. Следует отметить, что уже на следующий день после начала действия декрета, 22 февраля 1918 г. левые эсеры предприняли попытку приостановки действия постановления и изъятия из него именно 8 расстрельного пункта декрета, но этого им не удалось. Декрет в неизменном виде продолжал действовать.

23 февраля 1917 г. ВЧК поместила в газетах объявление об изменении методов борьбы с контрреволюцией:

«Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией при Совете Народных Комиссаров доводит до сведения всех граждан, что до сих пор комиссия была великодушна в борьбе с врагами народа, но в данный момент, когда гидра контрреволюции наглеет с каждым днем, вдохновляемая предательским нападением германских контрреволюционеров, когда всемирная буржуазия пытается задушить авангард революционного интернационала — российский пролетариат, Всероссийская чрезвычайная комиссия, основываясь не постановлении Совета Неродных Комиссаров, не видит других мер борьбы с контрреволюционерами, шпионами, спекулянтами, громилами, хулиганами, саботажниками и прочими паразитами, кроме беспощадного уничтожения на месте преступления, а потому объявляет, что все неприятельские агенты и шпионы, контрреволюционные агитаторы, спекулянты, организаторы восстаний и участники в подготовке восстания для свержения Советской власти — все бегующие на Дон для поступления в контрреволюционные войска калединской и корниловской банды и польские контрреволюционные легионы, продавцы и скупщики оружия для отправки финляндской белой гвардии, калединско-корниловским и довбор-мусницким войскам, для вооружения контрреволюционной буржуазии Петрограда будут беспощадно расстреливаться отрядами комиссии на месте преступления.

Всероссийская Чрезвычайная комиссия»[203].

Первый санкционированный расстрел Чрезвычайной комиссии был произведен 26 февраля 1918 г. над уже упомянутым Эболи и его сообщницей Бритт, действовавших под вывеской ВЧК. В тот же день ВЧК расстреляла четвертых матросов-налетчиков и одного немецкого шпиона [204]. 28 февраля ВЧК расстреляло еще двух грабителей, действовавших от имени Чрезвычайной комиссии: В. А. Смирновой И. В. Занозу[205]. В 1918 г. подобные действия будут неизменно ВЧК караться высшей мерой наказания.

Первоначально ВЧК не злоупотребляли новыми чрезвычайными полномочиями. Всего в петроградский период деятельности ВЧК по постановлениям чрезвычайных комиссии было расстреляно 16 человек[206]. Девять из них приходились на февраль 1918 г., остальные на первую неделю марта. За исключением одного расстрелянного германского шпиона все это были лица с богатым уголовным прошлым, что особо подчеркивалось как самими чекистами, так и в сообщениях советской периодике.

Вместе с тем ситуация с применением высшей меры наказания зимой 1918 г. обстояла не столь благополучно, как это подавалась большевиками населению. Декрет «Социалистическое отечество в опасности» открыл целую череду новых несанкционированных расстрелов местными органами власти, так как в документе не говорилось об органах получивших это право.

В результате помимо ВЧК производили расстрелы на месте преступления и другие органы советской власти. Уже в первый день применения смертной казни 22 февраля 1918 г. в Петрограде было расстреляно не менее 13 уголовников. Расстрелы продолжались и после выхода разъяснения ВЧК от 23 февраля, в котором чекисты говорили о закреплении расстрельной функции исключительно за ЧК и недопустимости подобных самосудных приговоров. Расстрелы не стали даже менее массовыми. Так, счет расстрелянных на месте преступления 26 февраля 1918 г. доходил в Петрограде уже до 20 человек[207]. Продолжались самосудные расстрелы и в следующем месяце. В марте советская периодика фиксирует около 100 подобных случаев расстрелов (в средней по 3 человека в день). Значительная часть из них приходилась на Москву, в Петрограде же ситуация постепенно улучшалась. В частности, 6 марта в Москве на основании декрета от 21 февраля 1918 г. были расстреляны трое неизвестных, 11 марта — 7 анархистов из группы «Ураган» (первый расстрел переехавшей в Москву ВЧК), 20 марта — двое и 23 марта — еще один грабитель[208]. В дальнейшем расстрелы на месте преступления местными органами власти применялись уже не так часто. Вместе с тем следует отметить, что по целому ряду расстрелов, совершенных самочинно, были возбуждены уголовные дела. В первую очередь это было связано с сомнением в обоснованности применения высшей меры «социальной защиты».

Наиболее известным было расследование о расстреле 11 марта семи анархистов на Большой Бронной. Для выяснения обстоятельств была создана специальная комиссия, куда вошли представители московской организации анархистов, группы «Ураган», советских учреждений, в т. ч. Д. И. Курский, Д. А. Магеровский [209]. В течение месяца газета «Анархия» выходила под лозунгом «Долой расстрелы безоружных!»[210]. Анархисты требовали немедленной отмены декрета Совнаркома от 21 февраля, который действует против безоружного населения и анархистских групп. Расследование оказалось безрезультатным — расстрелы на месте преступления продолжались. Советская власть не пошла на уступки анархистам, декрет не был отменен, а уголовников, вне зависимости от их партийной принадлежности, продолжали расстреливать.

Следует отметить, что данные сомнительные расстрелы в большинстве своем осуществлялись не ВЧК. Значительная часть приговоров на месте преступления выносилась милицией и разного рода правоохранительными организациями. Как уже указывалось, Декрет «Социалистическое отечество в опасности!» четко не определял органы власти, которым вменялось в обязанность его выполнение, оставляя тем самым возможность его толкования населением и отдельными учреждениями как право на самосуд в чрезвычайных обстоятельствах. Сразу же по опубликованию декрета, в ночь на 23 февраля 1918 г. на Суворовском проспекте в Петрограде было расстреляно 6 «офицеров-корниловцев»[211]. В последующие дни в Петрограде производились расстрелы по распоряжениям различных районных органов власти, таких как Комитет охраны города Петроградской стороны и следственная комиссия Совета рабочих и солдатских депутатов Петроградской стороны[212]. Нередко основанием для вынесения смертных приговоров служила контрреволюционная деятельность, что противоречило декрету СНК, направленного в первую очередь против уголовно-спекулятивного элемента.

Еще более многочисленными были примеры самосудов на основании декрета СНК в губерниях. В Кубанецкой волости Петроградском губернии на основании декрета крестьяне расстреляли 12 человек за налеты и грабежи[213]. В Богуницкой волости той же губернии на основании того же документа — 12–13 «грабителей»[214]. Впоследствии ситуация с самосудным расстрелом оказалась более запутанной, чем представлялось в начале. Выяснилось что «реквизицию» осуществляли представители соседней волости. «Экспроприаторов» крестьяне расстреляли на месте преступления, на основании декрета СНК. Увещания местных властей ничего не дали. При этом еле удалось удержать от ответного похода и расстрелов «контрреволюционеров» уже со стороны пострадавших[215].

В Рязанском уезде на основании декрета был объявлен красный террор против кулачества; после 12 расстрелов напуганное кулачество пошло на уступки властям[216]. В селе Белоярское Барнаульского района были заживо похоронены 3 человека [217]. В Петрограде применяли расстрелы комитет охраны города и милиция, в Москве продолжались солдатские и милицейские самосуды[218]. Фиксировались и безусловные вопиющие злоупотребления при новой карательной политики со стороны отдельных представителей советской власти.

Впоследствии, по одному из таких дел о расстреле Районным советом Петроградской стороны гражданина Марка Моисеевича Аптера было возбуждено уголовное дело. Арестованный 23 февраля 1918 г. и обвиненный в спекуляции мануфактурой, он был подвергнут заключению. 3 марта жене Аптера было заявлено, что ее муж может быть освобожден до суда под залог в 35 тыс. руб. и при условии пожертвования в пользу Совета 15 тыс. руб. Деньги были принесены, но их не взяли, так как Аптер был уже расстрелян как контрреволюционер, спекулянт и за попытку взятки. Похожие сведения об этом расстреле «по постановлению Совета рабочих и Солдатских Депутатов Петроградской стороны» помесила на своих страницах петроградская «Красная вечерняя газета». Согласно заметке, крупный спекулянт Аптер, находясь под стражей, оскорблял «членов Совета и следственной комиссии…предложениями взятки в 25 000 рублей»[219].

Выданное жене 6 марта тело мужа свидетельствовало об ином: «резаные раны: одна в живот в область паха с выпадением кишок, а другая в правую руку, остальные огнестрельные: две в спину, в правую сторону, в лопатку и ниже и одна в затылок с направлением сверху вниз». В расследование этого дела принял участие нарком юстиции левый эсер И. З. Штейнберг. В результате был задержан весь личный состав следственной комиссии, но в дальнейшем дело ограничилось отдельными его участниками[220]. Вскоре его фигуранты были освобождены.

Наибольшие масштабы практика массовых расстрелов «на основании» декрета от 21 февраля 1918 г. приняла в Красном Крыму. Здесь 22–24 февраля 1918 г. было расстреляно и уничтожено другим способами (порою самими чудовищными) как минимум 600 человек. К этим масштабным расстрелам и самосудам была причастна как местная власть, так и фактически контролировавшие ее «матросские массы». Среди жертв красного террора преобладали офицеры, но были и священники, представители прежней власти, обыватели.

С этой точки зрения большой интерес представляют воспоминания Василия Власьевича Роменца (1889–1957). Они достаточно подробно раскрывают крымские репрессии в конце 1917 — начала 1918 г., т. к. он был одним из их главных инициаторов и руководителей. В 1955 г. он написал мемуары, впоследствии дополненные рядом материалов. Этот источник хранится в Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга [221].

Родившийся 1 января 1889 г. на Украине в городе Кролевце Черниговской губернии (сейчас Сумской области) в семье строителя-маляра и ткачихи В. В. Роменец участвовал в революционном движении с юного возраста, возможно, еще с момента обучения в местном городском училище[222]. Потому он неоднократно подвергался арестам. Первый раз — 10 декабря 1903 г., второй — 2 мая 1907 г. [223] В 1910 г. он поступил на службу на Балтийский флот[224]. Третий арест состоялся в 1912 г. во время службы[225]. За революционную пропаганду на флоте он провел 8 месяцев в тюрьме[226]. Позднее до 1916 г. он проходил службу на Черноморском, а потом на Балтийском флотах. В революционном 1917 г. служил в составе 2-го Балтийского экипажа[227]. В период Февральской революции Роменец, согласно его воспоминаниям, состоял в рядах анархо-коммунистов в группе Таратуты. Скорее всего, имеется в виду Александр (Овсей) Таратута (1879–1937)[228].

В дальнейшем В. В. Роменец указывал, что уже в августе 1917 г. покинул анархистское движение и примкнул к большевикам. Данное утверждение, несмотря на то что несколько раз встречается в мемуарах[229], на наш взгляд, вызывает определенные сомнения. Во-первых, согласно воспоминаниям, он присоединяется к большевикам в августе 1917 г. во время пребывания на Черноморском флоте, что не нашло отражения в мемуарах других участников событий. Переход в этот период от анархистов к большевикам не представляется однозначно логичным. Особенно учитывая указание самого Роменца, что позднее в декабре

1917 г. В. И. Ленин советовал ему оформить партстаж[230]Было ли такое указание, неизвестно, возможно, что имелся в виду предстоящий переход в ряды большевиков. Необходимо учитывать и позднейшие обстоятельства «потери» всех личных партийных документов и «восстановления» в партии большевиков уже в конце 1918 г. Скорее всего, именно тогда он и пришел в их ряды. Как указывал сам Роменец, в г. Кролевце в конце 1918 г. он вступил «вторично» в партию, т. к. документы о более раннем приеме были, по его словам, утрачены летом 1918 г. [231]

Непосредственно Февральская революция застала его на родине, в г. Кролевце, но скоро он вернулся на Балтийский флот[232], где участвовал в организации матросского движения. Летом в качестве агитатора был отправлен на Черноморский флот в Севастополь. Приехал туда 10 июля 1917 г.[233] Был членом исполкома Севастопольского совета, членом Центрального комитета Черноморского флота. Возглавлял там военную секцию[234]. Впоследствии по маршруту Севастополь — Петроград и обратно он ездил несколько раз. Надолго в Петроград Роменец вернулся 12 октября 1917 г., незадолго до Октябрьской революции[235]. Участвовал во взятии Зимнего дворца. Здесь проявилась его склонность к насилию. «В этом штурме я также участвовал со стороны Александровского парка. У Зимнего дворца здесь стояли ударные женские батальоны Керенского, прикрытием у них были дрова. На предложение сдаться морякам эти ударницы поспешили открыть по нас (так в тексте. — Прим. И. Р.) из пулемета огонь. Тут некогда было разговаривать с этой ударной мразью, и они были уничтожены в течение нескольких минут, — не одну пришлось приколоть, да и вообще как приходилось, некоторых прямо толчком, некоторые сдавались, да некогда с ними было вообще огород городить <…> Все стремились скорее захватить временное правительство <…> этот час настал, но последовал приказ всех их забрать живыми, а желание у нас было другое»[236]. Далее он принял участие в разгроме юнкерского восстания (в штурме гостиницы «Астория») [237].

Его заслуги были оценены, и в ноябре В. В. Роменец в качестве главного комиссара Черноморского флота (будет занимать эту должность по февраль 1918 г.) вернулся обратно в Севастополь, имея широкие полномочия от центра[238]. На Чрезвычайном съезде черноморских моряков 25 ноября он был избран «генеральным главным комиссаром Черноморского флота»[239]. Телеграммой от 27 ноября 1917 г. советское правительство предписывало ему: «Действуйте со всей решительностью и против врагов народа, не дожидаясь никаких указаний сверху. Каледины, Корниловы, Дутовы — вне закона. Переговоры с вождями контрреволюционного восстания, безусловно, воспрещаем. На ультиматум отвечайте смелым революционным действием»[240].

В начале декабря 1917 г. В. В. Роменец принимал участие в формировании отрядов матросов для внутреннего фронта. Всего им за зимний период было сформировано 17 отрядов. 12 декабря в Петрограде он представил доклад В. И. Ленину, который, по словам Роменца, назначил его командующим Черноморским флотом [241].

Обстановка на Черноморском фронте была в этот период крайне напряженной. Имевшееся ранее противостояние между матросами и офицерами флота вылилось в предъявление последним обвинений в причастности к карательной практике периода первой революции и последующего периода.

В декабре 1917 г. в Крыму проходил трибунал над участниками репрессий в период первой русской революции, в т. ч. над контр-адмиралом Н. Г. Львовым (судья П. П. Шмидта) и офицером Каракозовым[242], который, согласно воспоминаниям автора, лично плевал перед казнью в лицо осужденному. Председателем трибунала был левый эсер Шашков. Всего было арестовано 65 человек. Трибунал приговорил некоторых на каторгу сроком на 12 лет, остальные получили другие сроки[243]. Так, Ф. Ф. Карказ (Каракозов) был осужден на 10 лет. Данный приговор казался многим на Черноморском флоте чрезмерно мягким. «Революционная масса моряков в Севастополе была недовольна и требовала наказания такого, которого эти изверги заслуживали. Трибунал медлил, пришлось мне приговор трибунала отменить, а всей этой банде указать место за Малаховым курганом в эту же ночь», — вспоминал В. В. Роменец[244], не детализируя, когда был произведен расстрел. Однако можно уточнить этот момент. Казни на Малахавом кургане были совершены в ночь с 15 на 16 декабря. Это были как забранные по личному распоряжению Роменца шесть офицеров с «Фидониси», так и еще ряд лиц. Среди расстрелянных были начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Митрофан Каськов, главный командир Севастопольского порта, начальник дивизии минных кораблей вице-адмирал П. Новицкий; председатель военно-морского суда генерал-лейтенант Ю. Кетриц, старший инженер-механик лейтенант Е. Томасевич, трюмный инженер-механик подпоручик по Адмиралтейству Н. Дыбко, ревизор мичман Н. Иодковский, минный офицер с эсминца «Фидониси» 3-го дивизиона Минной бригады лейтенант П. Кондрашин и т. д. Численность расстрелянных в исторических исследованиях варьируется от 23 до 33 человек. Последняя цифра (32 офицера и один священник) приводится в советском издании 1927 г [245]. Расстрелы были произведены и 18 декабря, их жертвами стали до 30 офицеров[246].

Общее количество жертв декабрьских расстрелов на Малаховом кургане, приводимое мемуаристом, совпадает с имеющимися суммарными цифрами в исторических исследованиях — около 60 человек. Близка эта цифра и к указанным цифрам в исследовании B. П. Булдакова, который писал про 68 погибших, в т. ч. 11 генералов и адмиралов[247].

В начале 1918 г. ситуация в Крыму стала еще более сложной. Налицо было продолжавшееся вооруженное противостояние революционного матросского Севастополя и внутреннего Крыма, который был центром сопротивления. «Черноморцам» противостояли Совет народных представителей (проукраинский центр сопротивления), татарский Курултай (опора на национальные татарские части (эскадронцы) количеством в 6 тыс. штыков и сабель) и Крымский штаб (формально около 2 тыс. офицеров, фактически четыре офицерские роты — всего 400 человек) [248].

В январе 1918 г., согласно мемуарам В. В. Роменца, ситуация резко обостряется: происходит «татарское восстание» (выступление татарских вооруженных отрядов), а также усилилась работа белогвардейского подполья. К ним были применены суровые меры. Сам главный комиссар Черноморского флота не углублялся в обстоятельства этих событий (в статье они будут рассмотрены позднее). Возможно, что он не имел к ним прямого отношения либо предпочел их не упоминать. Однако он отметил февральские расстрелы 1918 г.: «Явные виновники — организаторы татарского восстания и особенно украинская реакция, которая обосновалась в Севастополе, получили свое в февральские дни (21, 22, 23 февраля 1918 г.) и особенно в ночь на 22 февраля 1918 г[249]. Такие крутые меры пришлось принять в силу того, что был раскрыт заговор Севастопольской Рады и списки участников заговора в количестве 383 были доставлены мне М. Богдановым, который являлся секретарем этого секретного заседания, но был нашим человеком»[250]. Данная цифра дополняет другие известные оценки численности расстрелянных в указанные даты в Севастополе. Как правило, в публикациях указывается на более 600 жертв [251], 800 жертв[252] и т. д. Возможно, что с учетом данных В. В. Роменца число жертв в Севастополе стоит скорректировать до менее 400 человек.

Интерес представляет и личность М. М. Богданова (необходима более точная ее идентификация), включая мотивы его действий. Возможно, учитывая характер расстрелов преимущественно белогвардейского подполья свою роль сыграл и татарский фактор, противоречия между двумя противостоящими большевикам силами и возможная сдача информации о своих противниках. В Крымской истории 1917–1918 гг. известен Н. Н. Богданов (1875–1930), член II Государственной Думы, полковник, в 1917 г. председатель Ялтинской уездной земской управы, участник Ледяного похода Добровольческой армии, впоследствии отвечавший за военное и морское имущество в Крымском краевом правительстве, но, скорее всего, это все же однофамилец указанного Роменцом Богданова[253].

Важен и другой момент этого фрагмента воспоминаний. Это было самосудное местное решение, никак не согласованное первоначально с Петроградом. Особенно недоволен указанным массовым расстрелом был советский нарком по иностранным делам Л. Д. Троцкий, который телеграммой потребовал от В. В. Роменца незамедлительно выехать в Петроград для разбирательства. Подобная реакция Троцкого, возможно, была связана с тем, что подобный расстрел мог дать основание Германии для занятия Крыма с целью наведения порядка. Тон телеграммы был резким и грозил применением самых суровых мер: «Всем, всем, всем! Виновники кошмарного произвола и беззакония, учинившие самосуд и расправу в Севастопольском порту и крепости, Революционным Комитетом будут расследованы и преданы суду. Народный Комиссар по иностранным делам ТРОЦКИЙ»[254]. Как писал сам мемуарист: «Я лично ехать в Центр очень трусил. Вначале я доложил об этом Дыбенко, а затем отдельно Раскольникову, а потом после этого было решено не идти к Троцкому, а пойти прямо к В. И. Ленину» [255]. При этом на встречу приехавший в Петроград Роменец пошел один. В. И. Ленин при состоявшейся встрече критиковал его за самоуправство, за несогласование своих действий с советским правительством. Сам В. В. Роменец оправдывался тем обстоятельством, что если бы согласовали все с Петроградом, то упустили бы время. Сначала надо было списки с пояснениями зашифровать, затем отправить по телеграфу в Петроград, затем там было бы потрачено время на расшифровку и обсуждение, а затем опять зашифровка и отправка телеграмм и т. д. Поэтому руководство черноморских моряков приняло ответственность на себя[256]. В. В. Роменец и впоследствии признавал лишь отдельные ошибки: «Принимая во внимание, что иного выхода не было, принимавшиеся меры в основном были правильные, за исключением отдельных моментов, когда были допущены отдельные случаи сведения личных счетов со стороны отдельных лиц» [257].

Несмотря на критику, В. В. Роменец не был снят с руководящих должностей. После участие в затоплении Черноморского фронта он стал первым помощником Военного командования Кубано-Черноморской республик[258]. 26 августа Новороссийск был захвачен частями генерала А. П. Кутепова. Архив Роменца также попал в руки противника, но сам он спасся (за его голову было обещано 20 тыс. рублей золотом)[259]. Небольшие воспоминания о деятельности В. В. Роменца в Новороссийске также остались в фондах ЦГА ИПД СПб. Бывший управляющий Народным банком в Новороссийске в 1918 г. А. С. Добровольский указывал, что Роменца боялись не только враги советской власти, но ее сторонники. После упоминания его фамилии решения принимались быстрее. Мемуарист также приводил указанные сведения об обещанной награде, а также отмечал, что после ареста белыми властями ему, А. С. Добровольскому, обещали простить все «его прегрешения», если он даст сведения, которые будут способствовать поимке Роменца[260].

Отметим, что в Новороссийске в эти дни состоялся массовый расстрел белыми войсками красноармейцев и моряков[261]. Особенно активно преследовали черноморских матросов, которым припоминали все их действия в 1917–1918 гг., вне зависимости от личного участия. Количество уничтоженных в Новороссийске составило многие сотни людей. По данным Г. М. Ипполитова, в городе было расстреляно 400 раненых красноармейцев [262]. На наш взгляд, это минимальные цифры и число погибших после занятия города было гораздо больше. Общее количество жертв в Новороссийске не установлено. В докторской диссертации Н. А. Сухановой упоминается о расправе над 7 тыс. раненых красноармейцев (без указания количества казненных)[263]. Максимальные цифры обнаруживаются в работах историка А. А. Зайцева: до 12 тыс. раненых красногвардейцев, матросов, рабочих[264]. Однако следует отметить, что в докторской диссертации Зайцева эти данные отсутствуют. Указанные Н. А. Сухановой и А. А. Зайцевым цифры представляются завышенными, но «новороссийский кошмар» имел место и стоил жизни нескольким тысячам человек. Значимая часть из них были черноморскими матросами. Маховик взаимных репрессий был давно уже запущен.

В. В. Роменец между тем скрылся в местные горы, где стал командиром партизанского отряда (комиссар В. Н. Толмачев)[265]. Его пребывание в отряде не было продолжительным. Жена Роменца ожидала рождения ребенка, поэтому он вернулся в родные края. В городе Кролевце он оставил беременную жену и вскоре был здесь арестован — 12 декабря 1918 г. Он был приговорен петлюровцами 23 декабря 1918 г. к смертной казни, но бежал [266]. Далее Роменец уже в январе 1919 г. возглавил уездный комитет партии г. Кролевца, а с весны 1919 г. был на аналогичной должности в Сосницком уезде. С наступлением Добровольческой армии летом 1919 г. он являлся командующим Макошино-Сосницко-Зметневского боевого участка обороны. В 1921 г. — комиссар артиллерийской обороны Черноморско-Кавказского побережья, вскоре стал начальником гарнизона Новороссийска. Кратковременно занимал должность комиссара Узбекокаспия в 1923 г., уйдя с военной службы. После он работал на промышленных объектах Закавказья и других регионов страны[267]. 12 ноября 1940 г. произошла, согласно мемуарам Роменца, умышленная авария на шахтах Урала, в результате чего он стал инвалидом I группы[268]. В послевоенный период проживал в Москве. В 1955–1956 гг. написал воспоминания о событиях на Крымском полуострове. В 1957 г. умер и был похоронен в колумбарии Новодевичьего кладбища.

Мемуары В. В. Роменца о крымских событиях дополняют другие мемуарные источники. Несколько большие цифры расстрелянных в январско-февральские дни 1918 г. в Крыму приведены в воспоминаниях Михаила Алексеевича Петрова, написанных в 1932 г.[269] Выходец из рабочих, родился в 1881 г. в Одессе. В февральские дни 1917 г. находился в Симферополе, а позднее был участником крымского большевистского подполья. После гражданской войны проживал в Петрограде. В воспоминаниях он подробно рассматривает январско-февральские события 1918 г., в т. ч. так называемое «татарское восстание». Особенно подробно им освещен эпизод с гибелью в Евпатории местного председателя ревкома Давида Лейбовича Караева. Еще в конце декабря, согласно воспоминаниям М. А. Петрова, против советской стороны в Крыму выступило русское офицерство и вернувшиеся с фронта вооруженные отряды татар. При поддержке матросов, прибывших на кораблях из Севастополя, удалось начать разоружение офицерских отрядов в ряде крымских городов, в т. ч. в Евпатории. Однако после ухода матросов из нее ситуация вновь обострилась. Предваряя возможное новое возвращение отрядов матросов и их десантирование в городе, 12 января 1918 г. офицерами была захвачена береговая батарея. Это усложняло возможный десант черноморских матросов. Караев попытался вступить в переговоры с захватившими батарею офицерами, но был захвачен ими в плен. Некоторое время о его судьбе не было ничего известно. 15 января 1918 г. был обнаружен его обезображенный труп (с переломанным позвоночником и головой, пригнутой к ногам). По ряду данных, его после истязаний и пыток, еще живым, закопали в песок. Он был убит 13 января 1918 г., на следующий день после захвата в плен[270]. Отметим, что казнь Д. Л. Караева носила нарочито традиционный «татарский» вариант — перелом позвоночника.

М. А. Петров уточняет роль отдельных белых офицеров в этом действе: «Когда Новицкий [271] схватил Караева за воротник, втащили в штаб. Здесь начали всячески мучать, привязали ноги к голове. В груди у Караева образовалась две раны. Намучавши вдоволь свою жертву, белогвардейцы закопали на самом берегу моря, засыпали песком, чтобы не осталось и следа. Как видно, такую пытку и убийство провели ночью»[272]. Позднее его тело нашли напротив дачи Гира, зарытое в песке[273]. Это было одним из многих событий, которые определили последующие массовые красные расстрелы в Евпатории: «Общим числом из белогвардейцев было изъято до 500 человек. Важно то, что был изъят глава всех белогвардейцев полковник Вигром[274]. Кроме того: граф Манчук, граф Татищев, капитан Новицкий, Дубасов, Шишкин и другие…»[275]. В данном случае воспоминания М. А. Петрова фиксируют массовые расстрелы в Евпатории в январе 1918 г., неупомянутые Роменцом. Цифра в 500 человек, обозначавшая «изъятых», возможно, достаточно точна. Так, С. П. Мельгунов указывал на не менее 300 расстрелянных лиц в Евпатории 15–17 января[276].

Характерно, что расправа с А. Л. Новицким, непосредственным виновником гибели Д. Л. Караева, была наиболее жестока. Существует много ее описаний. «Ужаснее всех погиб штабс-ротмистр Новицкий… Его, уже сильно раненого, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта “Румыния”. На берегу находились жена Новицкого и его 12-летний сын, которому обезумевшая от горя женщина руками закрывала глаза, а он дико выл»[277]. В данном описании есть элемент чрезмерной детализации и образности. Например, непонятен смысл закрывания глаз сыну Новицкого, если он стоял с матерью на берегу, а расправа была произведена в трюме судна. Однако сам факт жестокой расправы с А. Л. Новицким можно признать достоверным. Очевидно, что матросам была известна его особая роль в расправе с Д. Л. Караевым, его личное участие в жестких пытках над ним. К сожалению, практически все описания казни Новицкого в современных исследованиях не упоминают этого факта, тем самым искажая жестокую взаимосвязь указанных январских событий.

Между тем само описание указанных событий (расправ над Д. Л. Караевым и А. Л. Новицким) достаточно полно и объективно изложено в автобиографическом романе «О, юность моя!» известного российского поэта и прозаика И. Л. Сельвинского, проживавшего в Евпатории в этот период. Роман неоднократно публиковался в СССР, и данная информация считалась достоверной. Вот как описывается эпизод смерти Д. Л. Караева в романе:

«— Постойте! Вы кто такой? — спросил подошедший к ним начальник наружной охраны капитан Новицкий.

— Я председатель Евпаторийского военно-революционного комитета.

Новицкий растерялся.

— Проводите меня к Выграну! — потребовал Караев. Капитан готов уже был подчиниться властному голосу, но в этот момент к ним подошел прапорщик Пищиков.

— Это Караев! — закричал он в испуге. — Самый страшный большевик города. Бейте его!

Пищиков с размаху ударил Караева в лицо. Новицкий бросился на подмогу.

— Бей его! Чего стоишь? — закричал он часовому. Часовой вздрогнул, потоптался на месте, крякнул, матюкнулся и принялся действовать прикладом. Караев лежал на боку. Он тихо стонал. Изо рта пузырилась кровь. Капитан ногой опрокинул его на спину. Теперь стало видно, что у Караева выхлестнут глаз и выбиты зубы. Очнувшись, он стал надрывно кашлять, захлебываясь кровью. Капитан, тяжело дыша от усталости, вдруг увидел сторожа Рыбалко, обслуживавшего “Виллу роз”.

— Мешок принеси! Живо! И веревку!

Капитан и прапорщик накинули на шею Караева петлю, притянули голову к ногам, скрутили и, надев на него мешок, поволокли к пляжу. По дороге Новицкий, достав лопату, изо всех сил врезал ее в свою жертву. В мешке что-то хрустнуло. Когда притащили Караева к морю, он еще дышал. Стали рыть могилу. Караева бросили в мокрую яму и засыпали живого.

— Нет, вы подумайте! — возмущенно говорил капитан прапорщику на обратном пути. — Посмел явиться! Лично! Важная птица! А? Только подумайте! Наглость какая!..

Ему было стыдно перед Пищиковым»[278].

Ярким в романе было и описание казни Новицкого:

«В кают-компании курить не положено, но сейчас курили все. Табак самсун лежал золотисто-рыжей копной на газете, и каждый брал столько, сколько хотелось.

— Ты самолично видел, как Новицкий убивал Караева? — спросил председательствующий матрос.

— Самолично, — уверенно и печально ответил Рыбалко.

— Правду он говорит? — обратился председатель к Новицкому.

— Правду.

— Ну что же, товарищи. Дело ясное. Какой будет приговор?

— Колосник — и в воду!

— Кто «за»?

— Еще имею добавить, — сказал Рыбалко. — Когда уже Караева запихнули в мешок, этот Новицкий ка-ак дасть ему заступом! Ей-богу! Вот вам истинный крест! Я и сейчас слышу… как оно там хрустнуло.

Эта подробность всех потрясла.

— А зачем же вы так? — тихо и страшно спросил председатель Новицкого. — Ведь он и без того был искалеченный.

Новицкий молчал.

— И закопали они его еще живущего, — снова добавил Рыбалко, грустно качая головой.

— Видали зверюгу? — сказал матрос и, глубоко затянувшись, тяжело выдохнул дым из ноздрей. — В топку его!

У Новицкого подкосились ноги, и он попытался ухватиться за Рыбалко. Старик брезгливо отстранился. Два матроса подхватили офицера под руки и увели из кают-компании.

— Вам чего, ребята? — спросил гимназистов председатель. Ребята стояли зеленые от страха. Здесь пугало все: и чудовищное злодеяние офицера, и не менее ужасная месть матросов»[279].

В постсоветский период описание И. Л. Сельвинским казни Д. Л. Караева считалось авторским вымыслом, опровергалось априори: капитан А. Л. Новицкий показывался невинной жертвой красного террора. Это встречалось и в опубликованных воспоминаниях о январских событиях в Евпатории. В этом отношении характерным является описание указанных событий в воспоминаниях А. Л. Сапожкова. Отмечая, что капитан А. Л. Новицкий оказал сопротивление при аресте и отстреливался до последнего патрона («выведя из строя несколько своих преследователей»), автор тем не менее указывает далее: «кто убил Караева, тогда никто не знал, никакого следствия не было, да, наверное, в тех условиях и быть не могло. Сельвинский же утверждает, что его физическим убийцей являлся капитан Новицкий. Пусть это лежит на совести писателя: я же уверен, что ни Выгран, ни Новицкий такой уголовщиной лично не занимались» [280]. На наш взгляд, воспоминания М. А. Петрова свидетельствуют в пользу И. Л. Сельвинского, а не А. Л. Сапожкова, и именно на совести последнего находятся искажение информации и неправомерное обвинение И. Л. Сельвинского.

Отметим, что Д. Л. Караев не был первой и единственной жертвой этих дней. Например, 9 января 1918 г. при взятии белыми Мордвиновского дворца в Крыму (Ялта) был захвачен и зарублен большевик Э. Кин[281]. Вместе с ним в дворце была казнена целая группа его соратников[282]. В ходе военных действий в Ялте погибло с обеих сторон до 150 человек [283]. Впоследствии в Ялте также были массовые расстрелы.

Декрет «Социалистическое Отечество в опасности» значительно усилил масштаб имевшихся уже репрессий, легализируя их. Московское правительство не было причастно к этому всплеску казней. Советский Крым, как и ряд других территорий лишь отчасти контролировался им[284].

Все это стало возможным в условиях децентрализации управления страной и отсутствия единого органа борьбы с контрреволюцией и преступностью. Подобные случаи всячески осуждались советской властью и часто становились предметом публикации. Помимо гласной борьбы с самосудными расстрелами, применялись и иные меры. Постепенно сокращалось количество организации, имевших право расстрела (до июля 1918 г.), многие из них упразднялись, например, следственная комиссия в Петрограде. На участников самосудов заводились уголовные дела. Но окончательно решить эту проблему весной 1918 г. так и не удалось. В центре России удалось установить контроль над вынесением смертных приговоров лишь к середине апреля 1918 г. На местах же продолжалась практика незаконных арестов и расстрелов, так как деятельность ВЧК сосредотачивалась главным образом в Петрограде и Москве и мало влияла на обстановку в стране в целом.

Вместе с тем следует отметить, что серьезнейшие недостатки были свойственны и самой чрезвычайной комиссии уже в первые месяцы ее деятельности. Ряд арестов ЧК было произведено без достаточных на то оснований. При их проведении, в частности в Саблинской волости Царскосельского уезда, по словам пострадавших, местными чекистами произносились «всевозможные угрозы, как-то: вытянуть жилы, расстрелять и прочее»[285]. Предпринимались чекистами и первые попытки создания псевдоконтрреволюционных организаций и заговоров [286]. В феврале 1918 г. произошел первый самосудный расстрел арестованного в ходе следствия членом ВЧК К. Я. Березиным[287]. С подобными фактами внутри ведомства в тот период велась беспощадная борьба, но они, в отличие от противоправных действий местных органов власти, не становились достоянием гласности.

Таким образом, месяц после возобновления высшей меры наказания выявил целый ряд серьезных недостатков в советской правоохранительной системе, которые были обусловлены в первую очередь отсутствием всероссийских структур органов борьбы с контрреволюцией и специальной кадровой политики. Многочисленные расстрелы ранней весной 1918 г., зачастую не обусловленные внутриполитической обстановкой в стране, были вызваны применением чрезвычайных мер наказания местными органами власти, которые не были приспособлены к действиям в чрезвычайной обстановке. Единственный чрезвычайный орган диктатуры пролетариата (ВЧК) являлся всероссийским лишь по названию. Все крупные операции, проведенные ВЧК в феврале 1918 г., касались контрреволюционных организаций, базирующихся в Петрограде: «Все для родины», «Белый крест», «Черная точка», «Союз помощи офицерам-инвалидам», «Военная лига», «Возрождение России», «Союз реальной помощи», «Союз георгиевских кавалеров», «Заговор Михеля»[288]. Преобладание ВЧК в определении и осуществлении всей карательно-репрессивной политики Советского государства начинается только после переезда ее 9 марта 1918 г. в Москву, когда происходит формирование единой системы чрезвычайных комиссий.

Позитивный, с точки зрения советского руководства, опыт, накопленный ВЧК в Петрограде в борьбе с контрреволюцией, саботажем и анархией, давал основания для дальнейшего усиления чрезвычайных комиссий весной-летом 1918 г. Превентивная политика борьбы с контрреволюцией, опробованная в Петрограде, была должна осуществляется теперь в масштабах страны.

Переезд советского правительства и ВЧК в Москву 9 марта 1918 г. обозначил новый этап в становлении системы чрезвычайных комиссий, начало превращения ее во всероссийскую организацию. До этого момента чрезвычайные комиссии не были представлены в большинстве российских губерний. Противоречивые сведения об их организации имеются только по Северо-западу России и близлежащим территориям, отчасти контролируемым Петроградом. В начале марта функционировали отделы по борьбе с контрреволюцией (прообразы ЧК) в Новгородской и Псковской губерниях, имелись районные чрезвычайные комиссии в самом Петрограде и его пригородах[289]. Появление последних было связано с инициативным обращением отдела по борьбе со спекуляцией ВЧК к райсоветам 5 января 1918 г, в котором содержалось просьба об организации районных ЧК для рассмотрения дел о незначительных спекулятивных операциях. Чрезвычайные комиссии по борьбе со спекуляцией при районных Советах Петрограда начали действовать со второй половины января 1918 г. Также, зимой 1917–1918 г. была создана Эстонская ЧК во главе с В. Э. Кингисеппом. В феврале 1918 г. она произвела массовые аресты немецких остзейских баронов[290].

В начале марта 1918 г. начинается организация чрезвычайных комиссий непосредственно уже в петроградских уездах. 1 марта 1918 г. под Петроградом была создана Гатчинская ЧК [291]. Ее создание было связано со срывом брестских мирных переговоров и германским наступлением 18 февраля-3 марта 1918 г., а также с активизацией местных контрреволюционных сил. Таким образом, создание Гатчинской ЧК было скорее исключением.

Имелись свои местные чрезвычайные комиссии и в Москве. Так 25 февраля 1918 г. была образована ЧК Рогожского района Москвы в составе 5 человек. В начале марта была учреждена и центральная Московская комиссия по борьбе с контрреволюцией. Однако вскоре 19 марта ее аппарат был слит с аппаратом переехавшей в Москву ВЧК[292].

В других районах России подобные организационные формы борьбы с контрреволюцией не применялись, несмотря на принятое еще в декабре 1917 г. решение об образовании местных ЧК. Функции органов борьбы с контрреволюцией и спекуляцией выполняли различные комитеты и комиссии, не имевшие отношения к ВЧК.

В марте 1918 г., после переезда ВЧК в Москву, ситуация стала меняться. Первым крупным местным чекистским органом стала Петроградская ЧК, образованная в день отъезда правительства в Москву. Новый орган борьбы с контрреволюцией, сформированный из откомандированных в комиссию представителей районных советов и оставшихся в городе чекистов, заменил переехавшую в столицу ВЧК.

13 марта 1918 г. во главе Петроградской чрезвычайной комиссии (ее название будет неоднократно меняться в течение года) Петросоветом был утвержден М. С. Урицкий, заместителями стали Г. И. Бокий, В. И. Зоф, С. П. Волков, двое последних работали в ней непродолжительное время[293].

Состав Петроградской ЧК формировался различными способами. Вооруженный отряд при Петроградской ЧК был сформирован на основе Революционного боевого отряда при Петроградском комитете РСДРП. Еще 1 марта 1918 г. он был передан в пользовании ВЧк, хотя и не в исключительное пользование [294]. После переезда ВЧК в Москву отряд перешел в распоряжение местной ЧК. Дополнительно в Петроградскую ЧК были набраны специалисты разного профиля. Некоторые из них значились в штате комиссии, как знаменитый фотограф Булла. Другие являлись внештатными сотрудниками. Среди них были Юрий Тынянов, Исаак Бабель — работавшие переводчиками[295]. А писатель Осип Брик работал в чрезвычайной комиссии в качестве эксперта по праву.

Петроградская ЧК после периода кратковременного формирования, выразившегося в подборе кадров и организации специального летучего отряда при комиссии, стала одним из наиболее дисциплинированных подразделений ВЧК[296]. За первые сто дней своей деятельности ПЧК рассмотрела 196 дел и произвела 252 обыска [297]. Большинство дел было связано со спекуляцией — 102, еще 14 дел носило спекулятивно-уголовный характер, 61 — заведено на уголовников и лишь 18 дел имело политическую окраску[298]. Из последних, 10 дел были прекращены за недостаточностью улик, 3 дела закрыты по амнистии 1 мая 1918 г., остальные переданы в ревтрибуналы и штаб Финляндской Красной гвардии[299]. Вспомогательную роль сыграла ВЧК при рассмотрении в марте 1918 г. вопроса о высылке из Петрограда отдельных представителей дома Романовых, решение о котором принял Совет комиссаров Петроградской трудовой коммуны[300]. Смертная казнь в Петрограде не применялась вплоть до второй половины августа 1918 г., в том числе и к политическим противникам[301].

Главным направлением работы образованной петроградской чрезвычайной комиссии в первые месяцы ее деятельности стала борьба со спекуляцией и бандитизмом. В дальнейшем 14 мая 1918 г., Петроградская ЧК просила районные Советы города направить в комиссию не менее десяти «лучших товарищей» от каждого района: их намечали назначить «руководителями ревизий всех продовольственных складов»[302].

Схожий состав дел характеризовал и деятельность образованной практически одновременно с Петроградской Губчека в середине марта 1918 г. Пермской окружной ЧК. За первые полтора месяца своей деятельности (до мая 1918 г.) она арестовала 73 человека. Большинство из них проходило по спекулятивным делам. Комиссией было заведено 117 дел по конфискации и реквизиции имущества, проведено 209 обысков[303]. 17 марта 1918 г. была создана Уфимская губернская ЧК [304].

Вместе с тем наблюдались и новые направления деятельности местных и центральной чрезвычайных комиссий (ВЧК), которая постепенно реально становилась всероссийским чрезвычайным органом. 18 марта 1918 г. к прежним четырем отделам ВЧК добавляются еще пять новых. Наибольшее значение имело образование Иногороднего отдела (со своей специфичной коллегиальной структурой подразделения) и отдела по борьбе с преступлениями по должности. Последний отдел первоначально возглавлял заместитель председателя ВЧК В. А. Александрович, с апреля 1918 г. — М. Н. Гуркин, а с середины июня 1918 г. — А. И. Пузырев. Подразделение было организовано на базе банковского подотдела Отдела по борьбе с контрреволюцией[305]. Другие отделы и подразделения: Канцелярский, Общий отдел, информационное и справочное бюро, стол личного состава разгрузили оперативные отделы ВЧК.

В связи с новыми задачами и формированием местных ЧК в эти же дни происходит кадровое усиление ВЧК, в которую были откомандированы коммунисты. С их приходом общая численность аппарата ВЧК достигает 120 человек. Значительно возрастают к апрелю 1918 г. вооруженные силы чрезвычайной комиссии. Все вместе они насчитывали уже 750 штыков, 50 сабель, 80 самокатчиков, 60 пулеметов, 40 артиллерийских орудий и 3 броневика.

22 марта 1918 г. в «Известиях ВЦИК» было опубликовано постановление ВЧК «О создании местных чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией». Этим постановлением было дано начало планомерному строительству системы чрезвычайных комиссий в масштабах всей России.

29 апреля 1918 г. председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский обратился в Президиум ВЦИК с просьбой пополнить ВЧК идейно выдержанными товарищами. В своем обращении Дзержинский мотивировал просьбу увеличившимся объемом работы: «В настоящее время, в силу внешних и внутренних условий, перед нами стоит перспектива колоссального увеличения работы, как в количественном отношении, так и в смысле интенсивности ее»[306]. 18 мая 1918 г. ЦК РКП (б) в ответ на запрос ВЧК от 29 апреля 1918 г. постановил усилить комиссию членами партии, делегировав в нее М. Я. Лациса, В. Н. Яковлеву, И. Н. Стукова, ставших впоследствии видными ее членами [307]. Так, М. Я. Лацис вскоре возглавил отдел по борьбе с контрреволюцией. Укрепление ВЧК тем более было необходимо, поскольку даже в условиях единичных случаев применения смертной казни по отношению к уголовникам, у чекистского руководства и рядового состава стали наблюдаться нервные срывы, вызванные переутомлением и моральное ответственностью[308]. Привлечение новых членов также должно было ослабить проблему недоукомплектованности центрального аппарата ЧК, который помимо борьбы с контрреволюцией занимался большой организационно-структурной работой.

К этому моменту (два месяца работы) иногородний отдел ВЧК достиг определенных успехов в построении сети чрезвычайных комиссий. С марта действует Гатчинская УЧК и Пермская ЧК, с апреля — Ярославская ГЧК, в начале мая — Великолукская, Демьянская, Лужская и Старорусская УЧК[309]. К концу месяца насчитывалось уже 40 губернских и 365 уездных ЧК, действовавших по России. Это создавало возможность их объединения в единую унифицированную организацию. «С точки зрения организационного строительства, это был период, когда ВЧК разрослась и расширилась до целого ряда губернских чрезвычайных комиссий» [310].

Вместе с тем, не стоит преувеличивать скорость этого процесса. Организация уездных чрезвычайных комиссий в Петроградской губернии шла достаточно медленно. Гатчинская ЧК долгое время оставалась единственной уездной ЧК в губернии. Лишь с начала мая 1918 г. стала действовать Лужская уездная ЧК. По просьбе ВЧК, потребовалось даже специальное обращение Северного областного комитета РКП (б) к местным органам власти об ускорении процесса[311]. Летом 1918 г. процесс образования местных чрезвычайных комиссий в губернии ускорился. В значительной степени это было связано и с усложнением ситуации в уездах, в т. ч. с крестьянскими выступлениями. В июле 1918 г. была образована Ямбургская уездная ЧК, в августе — Новоладожская, а в сентябре — Детскосельская и Петергофская. Проблемным являлось и взаимодействие организуемых местных комиссий с местными советскими властями. Схожая ситуация была и во многих других губерниях. Характерна схожесть процессов в Петроградской и Псковской губерниях. Крестьянские восстания также привели здесь к становлению сети местных ЧК, вплоть до поселковых. В августе-сентябре 1918 года были созданы Дновские поселковая и железнодорожная чрезвычайные комиссии… Поселковая ЧК создается в посаде Сольцы. Во всех уездах также появляются чрезвычайные комиссии[312].

К лету 1918 г., таким образом, стала очевидной необходимость проведения всероссийского совещания местных чрезвычайных комиссий, с уточнением их статуса и главных направлений работы.

Борьба с преступностью была одним из основных направлений деятельности ВЧК в петроградский период ее деятельности. Схожие проблемы встали и перед центральным органом ВЧК после переезда в Москву. Уже в первые месяцы работы ВЧК сталкивалась с деятельностью анархистских групп, которые под вывеской политического анархизма занимались подчас открытым грабежом и разбоем. По мере того как ВЧК и другие подобные ей органы разрушали традиционный преступный мир, среди караемых преступников все больше попадалось анархистов, или точнее лжеанархистов. Это происходило вследствие целого ряда причин, одна из которых заключалась в том, что преступный мир и анархизм в условиях революционных потрясений все больше сближались. Одни использовали удобную вывеску для оправдания «реквизиционных» грабежей, другие — эффективный способ финансирования и пополнения своих групп. Хотя в центральном органе анархистов газете «Анархия» эта тенденция подмены понятия «анархизма» бандитизмом всячески осуждалась, дело было не только в злоупотреблении именем анархистов[313]. Целый ряд анархистских организаций сознательно шел на союз с армией преступников: «У нас с внешней стороны одна цель: мы разрушаем современное общество и они разрушают… Мы приветствуем всякое разрушение, всякий удар, наносимый нашему врагу. Разите его, доконайте его — вот голоса поощрения, издаваемые нами при всяком покушении, при всяком посягательстве на современное общество» [314]. Подобная практика приводила к многочисленным столкновениям Советского государства с анархистским движением зимой 1917/1918 г., а в связи с переездом правительства в Москву привела в конечном итоге к вооруженному конфликту между ВЧК и анархистскими организациями.

Анархистское движение в Москве насчитывало в своих рядах около двух тысяч человек, большая часть из них входила в созданный еще 31 января 1918 г. «Совет Московской федерации анархистских групп». При анархистском совете имелась собственная вооруженная организация по борьбе с контрреволюцией под названием «Черная гвардия», существование которой препятствовало эффективной деятельности ВЧК. Также в столице находилось много анархистских групп и вооруженных отрядов, не контролируемых «Советом Московской федерации анархических групп», которые нередко совершали грабежи, кражи, самовольные захваты особняков[315]. В феврале анархисты, после захвата особняка Цейтлина, вывезли оттуда ценности из всех 42 комнат первого этажа [316].

Попытки местных властей в феврале 1918 г. приостановить активность анархистов в Москве оказались нерезультативными. Постановления Московского Совета от 15 и 21 февраля 1918 г. направленные против анархистов не имели последствий, т. к. у местных властей не хватало сил и решимости для выполнения собственных решений.

Активно занимались реквизиционной, а порою и уголовной, деятельностью анархисты и в других городах России: Петрограде, Смоленске, Воронеже, Туле и т. д[317]. В определенной степени, это был закономерный процесс, т. к. анархистское движение включало в себя, по мере большевистских преобразований, все новые и новые маргинальные слои населения, отвергнутые советской властью. В этих условиях движение принимало разрушительный характер по отношению к отвергающей их власти. «“А показать себя” элементы разложения не могут иначе, как увеличением преступлений, хулиганства, подкупа, спекуляции, безобразии всякого рода. Чтобы сладить с этим, нужно время и нужна железная рука. Не было ни одной великой революции в истории, когда бы народ инстинктивно не чувствовал этого и не проявлял спасительной твердости, расстреливая воров на месте преступления», — писал по этому поводу весной 1918 г. В. И. Ленин[318].

Несмотря на явно анархические цвета бандитизма в Москве и в других городах России, меры, применяемые для уменьшения преступности, первоначально лишь в незначительной степени касались анархистского движения. Единичные мартовские расстрелы анархо-бандитов были неадекватны совершенным преступлениям, творимым «анархистским» движением в целом. Чекистам приходилось преодолевать сопротивление советских структур, по-прежнему считавших анархистов политическим союзниками. Впрочем, и среди чекистов было различное отношение к анархистам. Отдельные представители анархистов являлись даже членами ВЧК. Так, Ф. П. Другов и Г. Г. Делафар до апреля 1918 г. входили в коллегию ВЧК, важный пост занимал и анархист Ге [319].

Между тем ситуация была уже не просто острой, а требующей незамедлительных действий. Характерной была история в первый день по приезду ВЧК в Москву. Группа приехавших из Петрограда в новую столицу чекистов, зашедшая в чайную подверглась нападению анархистов, причем один чекист был убит. Руководством ВЧК этот инцидент был воспринят как прямой вызов. В этот же день коллегия ВЧК приговорила главарей этого нападения из группы «Ураган» расстрелу. «Тов. Дзержинскому — писал в своих воспоминаниях член коллегии Я. Х. Петерс, — пришлось тогда за это постановление коллегии отдуваться перед товарищами, стоявшими во главе Московского Совета. Но тов. Дзержинский решительно поставил вопрос о ликвидации ненормального положения в Москве. Он потребовал разоружения так называемых «анархистов» с их «Черной гвардией», особняками и т. д.»[320].

Между тем, поставленная весной 1918 г. задача укрепления Советского государства все больше вступала в противоречие с анархизмом, с его политическим и уголовным противостоянием любому виду государственности, в том числе социалистической. На это обстоятельство позднее указывал в своей статье (написана между 13 и 26 апреля) «Очередные задачи советской власти» В. И. Ленин, требуя разрыва с анархизмом, идейным и бытовым, введения действенной диктатуры пролетариата [321]. Характерны заключительные строки этой работы Ленина: «Реставрация буржуазной эксплуатации грозила нам вчера в лице Корниловых, Гоцов, Дутовых, Гегечкори, Богаевских. Мы их победили. Эта реставрация, та же самая реставрация грозит нам сегодня в иной форме, в виде стихии мелкобуржуазной распущенности и анархизма, мелкособственнического: «моя хата с краю», в виде будничных, мелких, но зато многочисленных наступлений и нашествий этой стихии против пролетарской дисциплинированности. Мы эту стихию мелкобуржуазной анархии должны победить, и мы ее победим»[322]. Выполнение этой задачи было возложено на ВЧК, которая, как было выше указано, предварительно была усилена как в кадровом отношении, так и в плане расширения полномочий.

Согласно третьему пункту постановления ВЧК «О создании местных чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией», опубликованному в «Известиях ВЦИК» от 22 марта 1918 г., подтверждалось исключительное право ВЧК на производство «всех арестов, обысков, реквизиций, конфискаций и проч., связанных с поименованными преступлениями…»[323]. В первую очередь этот пункт постановления был направлен против активизировавших свою деятельность в Москве анархистов. Случаи самовольных захватов помещений, реквизиций и обысков, характерных для анархических групп, становились с этого момента прерогативой расследования чрезвычайных комиссий.

Несмотря на категоричность постановления ВЧК, московские анархистские организации его откровенно игнорировали, по-прежнему участвуя в самовольных реквизициях и не отказываясь от 26 занятых особняков, расположенных в стратегически выгодных районах столицы. Так, 1 апреля 1918 г. московскими анархистами была предпринята попытка захвата очередного особняка на 1-й Мещанской улице. Группа в 50 вооруженных анархистов заняла особняк и приступила к расхищению имущества, находившегося в нем. Потребовалось вмешательство более серьезной вооруженной силы в лице роты Финляндского красно-советского полка и 16-го летучего отряда, для того чтобы анархисты после кратковременной беспорядочной стрельбы оставили особняк. Дело было передано в ВЧК [324]. Продолжались попытки захватов особняков и в последующие дни. Последнее занятие особняка, по иронии судьбы, случилось в ночь на 12 апреля, т. е. накануне акции по разоружению анархистов. При занятии особняка, в ответ на протест хозяев, требовавших разрешения от Советской власти, анархистами было отвечено с нескрываемой иронией, что «Советская власть еле дышит»[325].

Безусловно, оказали свое влияние на принятие решения о силовом решении вопроса и другие конфликты советской власти и местных анархистских организаций. Возникший в начале апреля конфликт вокруг реквизиции с последующей продажей анархистским отрядом запасов опия у товарищества «Кавказ и Меркурии» выявил многочисленные случаи мародерства, спекуляций и бандитизма среди последних. Реквизированные анархистами товары продавались на сторону, лишь в незначительной степени используясь для раздачи населению в рамках провозглашенного анархистами перераспределения нетрудовых доходов [326]. 4 апреля 1918 г. в Москве происходит очередное преступление. Под видом чекистов (черные кожаные тужурки, ордер якобы ВЧК) 15 бандитов предприняли попытку ограбления дома на Космодамианской набережной. Заподозрившие неладное в «обыске» лжечекистов, во время которого бандиты со стрельбой врывались в квартиры дома, милиционеры 1-го Пятницкого комиссариата г. Москвы С. М. Пекалов и Е. П. Швырков вступили в неравный бой. Ограбление удалось сорвать, жильцы остались невредимыми, но оба милиционера в завязавшейся перестрелке погибли. Впоследствии, героически погибшие милиционеры были торжественно похоронены у Кремлевской стены[327].

9 апреля 1918 г. анархисты угнали в Москве автомобиль американской миссии. Несмотря на выдвинутые требования анархистам, ВЧК не удалось его вернуть, ультиматум чекистов был проигнорирован. В этот же день окончательно было принято решение о прекращении деятельности анархистских отрядов в Москве[328].

В условиях многочисленных случаев правовых нарушений со стороны анархистов ВЧК переходит к решительным мерам против нарастающей волны анархо-бандитизма. Попытки идейных анархистов отмежеваться от уголовников окончились неудачей — эту задачу «чистки» анархистских рядов взяло на себя Советское государство в лице ВЧК. 11 апреля 1918 г. под руководством Ф. Э. Дзержинского состоялось заседание ВЧК, на котором присутствовали также представители военного ведомства, городских и районных организаций Москвы. На заседании был утвержден план ликвидации 25 анархистских точек. Особняки, занятые анархистами, были подвергнуты наружному осмотру, установлены подходы к ним. По данным разведки был разработан план операции. Намеченное в ночь на 12 апреля 1918 г. разоружение анархистов стало «первым согласованным действием ВЧК» [329].

Отряды чекистов и красноармейцев одновременно окружили известные центры анархизма в Москве и потребовали безоговорочного разоружения и освобождения самовольно занятых помещений. Относительно незначительное сопротивление анархистов было быстро подавлено превосходящими силами чекистов и солдат. В этой схватке со стороны анархистов было убито и ранено 30 человек, чекистские потери исчислялись

10—12 ранеными и убитыми[330]. Небольшое ранение получил даже руководитель ВЧК Ф. Дзержинский, лично принимавший участие в освобождении одного из особняков. Были жертвы и среди штурмовавших здания солдат. При штурме особняка на Донской улице, от пулеметного огня и брошенных бомб погибло несколько красноармейцев Варшавского революционного полка. Так при попытке преодолеть чугунные ворота особняка погиб инструктор команды разведчиков полка А. В. Гадомский и разведчик Ф. К. Барасевич, впоследствии 16 апреля они будут захоронены у Кремлевской стены. Позднее там же будет похоронен Дубнев, скончавшийся от ран полученных 12 апреля [331].

Арестованных в результате чекистской операции в Москве анархистов насчитывалось от 400 до 600 человек, из них четверть была немедленно освобождена[332]. Состав остальных арестованных, по признаниям представителей советской власти, оказался самым разнообразным. Как писалось в газете «Правда» «состав арестованных весьма разношерстный — много женщин и подростков в форме различных учебных заведений. Отмечен целый ряд лиц с громким уголовным прошлым»[333].

В числе задержанных оказалось большое количество белогвардейцев и рецидивистов. 18 апреля 1918 г. действия ВЧК были одобрены ВЦИК, которые констатировал, что они «… имели целью преследования не идейного анархизма, а борьбу с бандитизмом, независимо от тех названий, которыми этот бандитизм прикрывается»[334]. Приветствовалась эта мера и населением и даже представителями иностранных государств, также страдавшими от разгула преступности в Москве. «Это было незабываемое зрелище. Большевики сделали первый шаг к восстановлению дисциплины», — писал очевидец этих событий английский агент Р. Г. Брюс Локкарт [335]. Очень четко и образно охарактеризовал эти события и их смысл впоследствии известный английский писатель Герберт Уэллс: «Бандитизм был поставлен к стенке в Москве весной 1918 г.»[336].

Несколько иная позиция была у оппозиционных партий, которые опасались, что репрессии против анархистов лишь начало общего наступления большевиков против иных партий, дальнейшее укрепление коммунистической диктатуры. Характерна публикация в меньшевистской газете. «Да стоит ли порядок, который обещают нам большевики, той страшной цены полицейского произвола, бессудных расстрелов и произвольных расправ, которой он достигается? И не во много ли страшнее для пролетариата этот режим полицейщины, боящейся света и гласности, нежели те несколько десятков преступников, от которых, быть может, и избавит нас большевистская расправа с анархистами» — говорилось в статье «Полицейщина против анархии», посвященной разоружению анархистов в Москве[337].

Разоружение анархистов в Москве послужило толчком к проведению подобных акций и в других городах: в Витебске, Воронеже, Курске, Н. Новгороде, Петрограде, Самаре, Таганроге, Тамбове, Туле, Царицыне и т. д[338]. В зависимости от конкретной обстановки разоружение происходило по различному сценарию, в разные сроки. В Таганроге большая часть отряда Маруси Никифоровой перешла на сторону советской власти к 17 апреля 1918 г. и дело ограничилось передачей Маруси и еще нескольких анархистов под юрисдикцию трибунала, который вскоре их выпустил из-под ареста [339].

В Петрограде разоружение анархистов произошло 23 апреля 1918 г. Обыску и аресту были подвергнуты основные анархистские точки города: штаб на Волковской улице, анархистский клуб на Коломенской улице, редакция газеты «Буревестник» и другие анархистские адреса[340]. В операции принимали участие сотрудники Петроградской ЧК и местных районных советов. Заблаговременно подготовленная акция закончилась без эксцессов. В общей сложности в Петрограде было арестовано около 500 человек. Состав арестованных, как и в Москве, был разношерстным. В числе задержанных анархистов было до 30 человек белогвардейцев и 70 человек бывших каторжан-уголовников, вновь уличенных в преступлениях. Сознавая, что их ожидает, часть анархистов предприняла попытку к бегству, при этом было расстреляно 3 человека[341]. По завершении операции в Петрограде М. С. Урицкий на заседании Петросовета 23 апреля 1918 г. охарактеризовал подобных анархистов следующим образом: «Эти темные элементы, приютившиеся в анархистских клубах, вооруженные под видом защиты анархии идейной, творили преступления, приводящие к анархии в чисто обывательском смысле — к разрушению советской организации, разложению дисциплины, угнетению и насилию над имуществом и жизнью частных лиц»[342].

Большинство из задержанных анархистов вскоре были выпущены на свободу. Часть анархистов была оставлена под арестом для выяснения степени участия в совершенных преступлениях и выпущена в большинстве своем уже после амнистии 1 мая 1918 г.

Влияние анархистов в Петрограде в результате проведенной акции резко упало. 29 мая 1918 г. съезд моряков в Кронштадте отказался выслушать пытавшегося выступить перед собравшимися анархиста Блейхмана и вынес резолюцию, в которой говорилось, что «анархия не встретит сочувствия в широких матросских кругах» [343].

К этому моменту анархистское движение лишилось своих баз не только в обеих столицах, но и в большинстве регионов Европейской части России. Ввиду того, что система чрезвычайных комиссий на местах была еще слабо представлена, их роль взяли на себя военные органы, комендатуры. Большую роль в подавлении анархистского движения в Курске сыграла Высшая Военная Инспекция (ВВИ) во главе с Н. И. Подвойским. Схожая ситуация в Витебске не потребовала вмешательства центральных военных органов, дело ограничилось применением местного латышского и польского отряда. В каждом из городов имелись более чем тысячные вооруженные отряды анархистов, принимавших участие в антисемитских погромах, налетах и самосудах. Фактически оба города: Курск с 10 апреля, а Витебск с 30 апреля — находились под их временным контролем. Были приняты жесткие меры подавления, включая военную поддержку латышских частей, для восстановления порядка в этих городах. Так, в Витебске в ходе боев, по официальным советским данным, было убито 7 человек и 20 ранено[344]. События в Курске разворачивались не столь драматично, но и там после завершения разоружения анархистов принят ряд карательных мер. Для восстановления дисциплины в воинских частях и гарнизоне города Подвойскому пришлось прибегнуть к расстрелам [345]. Согласно советской прессе, расстрелянных в этих городах было немного. Анархисты же говорили о массовых и необоснованных расстрелах.

Впоследствии анархисты организовали целый ряд ответных террористических акций в этом районе, а в сентябре 1918 г. — крушение поезда Высшей военной инспекции, в котором находился Н. И. Подвойский (виновник массовых расстрелов). Под одной из версий организатором крушения был известный анархист матрос Железняков.

Разоружение анархистов не ограничивалось рамками одного месяца, в целом ряде губерний разоружение анархистов происходило в мае 1918 г. Например, в Тамбове 12 мая, а в Самаре 19 мая 1918 г[346].

К этому времени в Москве ВЧК были подготовлены обвинительные документы по уголовной деятельности отдельных задержанных анархистов.

После тщательного отсева идейных анархистов и изучения дел арестованных ВЧК были приговорены к расстрелу 11 анархистов:

1) Слон И. Д.,

2) Зильберман И. Т.,

3) Данилин А. С.,

4) Спаков В.,

5) Бойцов А. А., кличка «Следователь»,

6) Цудукидзе И. Г.,

7) Андреев А., кличка «Зюдик»,

8) Кузин С. Г.,

9) Захаров С.,

10) Матейчик В. А.,

11) Баранов И. Е.

Еще один анархист Лапшин-Липковиц, главарь группы «Граком», был расстрелян несколькими сутками раньше. Это был бандит, известный своими садистскими наклонностями. Стремясь получить признание о спрятанных ценностях, он практиковал скальпирование жертв с дальнейшим поливанием одеколоном, и другие виды пыток. Подобное поведение он считал нормой по отношению к представителям бывших привилегированных сословий и требовал чтобы все группы анархистские разных наименований признали своим кредо безграничное право реквизиций и конфискаций[347]. Все вышеперечисленные случаи расстрелов анархистов, с подробным изложением их вины, были опубликованы в советской прессе.

Несмотря на то, что расстрелянные анархисты сознались в совершенных преступлениях, чрезвычайными комиссиями в ходе дознания был допущен ряд перегибов. Достаточно частым явлением были расстрелы при попытке к бегству: уже упомянутые три расстрела в Петрограде, два в ходе разоружения в Москве, еще несколько уже в заключении[348]. Чрезвычайные комиссии зачастую не делали различий между идейными анархистами и примкнувшими к ним уголовниками, считая всех анархистов контрреволюционерами: прямыми или по недомыслию. «Работа Чрезвычайных комиссий так и разделяется — на борьбу с прямыми контрреволюционерами и с контрреволюционерами по недоразумению», — писал о методах работы ЧК М. Я. Лацис [349]. К последним чекисты отнесли идейных анархистов, оправдывая их превентивное заключение и возможные будущие акции. Поэтому, несмотря на дальнейшее освобождение большинства анархистов, события 12 апреля обозначили разрыв между коммунистами и анархизмом, усилившийся впоследствии по мере укрепления диктатуры большевиков.

Ряд наиболее радикальных анархистских групп скрылось в подполье, объединяясь впоследствии для борьбы с советской властью. Образуются два центра анархистского подполья: Московско-Петербургский и Украинские (Харьков). Последним объединил анархистские группы на Украине под наименованием конференции «Набат». Это течение анархизма приступает к организации индивидуальных и массовых терактов на Украине и в России уже весной — летом 1918 г.

Одновременно с разоружением анархических групп советское правительство провело подобные акции и по отношению к эсерам-максималистам, занимавшим по ряду вопросов сходную позицию с анархистами. 20 апреля 1918 г. с применением военной силы был обезоружен эсеровский отряд в Ижевске, арестовано более 120 человек[350]. После ожесточенных боев 17–18 мая удалось разоружить анархомаксималистов в Самаре. В эти же дни завершился вооруженный конфликт в Воткинске, вызванный разоружением местных анархистов и эсеров-максималистов. В ходе разоружения имелись жертвы с обеих сторон. Легкое ранение от брошенной бомбы в дом председателя совета получил хозяин дома и его жена. После покушения был произведен арест виновных, часть из которых была расстреляна [351].

Причины применения жестких мер советских органов власти к отдельным вооруженным отрядам эсеров-максималистов отчасти заключались в неподконтрольной уголовщине и самосудах в их среде. Другой причиной было стремление большевиков монополизировать контроль над оружием.

Роспуск и разоружение анархистских и эсеровских отрядов весной 1918 г., начатые по инициативе ВЧК, в целом укрепили советскую республику накануне чехословацкого мятежа и начала фронтального периода гражданской войны, обезопасили тыл от возможных выступлении в дни последующих поражений. В июне-июле 1918 г. ВЧК по схожей схеме проводит аресты меньшевиков и правых эсеров в Москве. На этот раз проведенная акция преследовала идейное разоружение противника, и расстрелы не применялись, хотя угроза их применения все время висела над арестованными.

Несмотря на большое количество местных чрезвычайных комиссий, высшая мера наказания весной 1918 г. ими не применялась. Достаточно ограниченным было применение расстрелов на месте преступления и в Москве. В мае 1918 г., по данным советской периодической печати, общее количество расстрелянных ВЧК, включая 12 анархистов, составило 28 человек, в большинстве случаев уголовники: грабители и убийц[352]. Исключением было вынесение смертного приговора двум братьям Александру и Владимиру Череп-Спири-дович, бывшим гвардейским офицерам, и их биржевому маклеру Б. С. Берлисону (по другим данным Вейлингсону) за спекуляцию в особо крупных размерах (незаконная сделка по продаже акций на сумму 5 млн. рублей) и государственную измену. Они пытались продать скупленные по дешевке у населения немцем обесцененные акции Веселянских рудников на сумму 4100 тыс. рублей и акций «Чистяково-антрацит» на 900 тыс. рублей. В дальнейшем эти акции были предъявлены советскому правительству, и оно должно было бы их выкупить по номиналу согласно условиям Брестского мира. 31 мая 1918 г. все трое спекулянтов были расстреляны ВЧК [353]. В других случаях по спекулянтским делам расстрелов не было, хотя ВЧК активно вела работу по борьбе со спекуляцией. По неполным подсчетам в течение марта-июля 1918 г. ВЧК конфисковала у спекулянтов только различных товаров на сумму свыше 7 млн. рублей[354].

В июне 1918 г. применение высшей меры наказания в Москве фактически было приостановлено. Известен лишь единственный случай, когда в ночь на 13 июня был расстрелян провокатор К. А. Штримфлер (М. Г. Владимиров), бывший жандарм, устроившийся на работу в ВЧК под вымышленной фамилией[355]. Подобная практика вынесения смертных приговоров ВЧК была вызвана временной стабилизацией советского режима в Москве после весенних превентивных мероприятии ВЧК. Определенную роль также сыграло общественное мнение, направленное против применения смертной казни, в т. ч. позиция левых эсеров, входивших в руководство центральной чрезвычайной комиссии. Единогласия по этому вопросу в центральной ЧК не было, а применение смертной казни ВЧК было возможно только по единогласному постановлению всех членов коллегии, насчитывающей в то время 18 человек. Значительная часть коллегии выступала за более решительные меры, но мнение левоэсеровского меньшинства по установленному порядку перевешивало. Сторонникам жестоких мер оставалось только надеяться на поддержку местных ЧК, которые в июне более решительно стали применять высшую меру наказания.

Особенно отчетливо эта тенденция воплотилась при подавлении июньского мятежа мобилизованных в Красную Армию в Тамбове, который явился первым городом, подвергшимся массовому расстрелу контрреволюционеров органами ЧК. За мятеж, сопровождавшийся 17–18 июня 1918 г. многочисленными жертвами, после его подавления 22 июня было расстреляно 50 человек [356]. Необходимо заметить, что подобные расстрелы дополнялись спустя некоторое время новыми расстрелами задержанных к этому времени участников. Так, в том же Тамбове по постановлению ЧК при Тамбовском совете от 3 июля 1918 г. за активное участие в мятеже расстреляно еще 11 человек[357]1.

Ответственность за подобное массовое употребление высшей меры наказания следует возложить на местный Совет, занимавший жесткую, непримиримую позицию в течение всей гражданской войны. Это была местная инициатива, хотя и одобренная по горячим следам некоторыми видными советскими деятелями, например, членом коллегии ВЧК Я. Х. Петерсом. В центральном органе коммунистической партии газете «Правда» он писал в эти дни: «Если рабочий класс возьмет пример с Тамбова, наша борьба с контрреволюцией закончится в несколько дней» [358]. Данное высказывание Я. Х. Петерса надо рассматривать как выражение его политических взглядов, достаточно широко распространенных среди чекистов, а не каких-то его личных человеческих качеств. По свидетельству английского разведчика Б. Локкарта, каждое подписание смертного приговора причиняло Петерсу физическую боль. «В его натуре была большая доля сентиментальности, но он был фанатиком во всем, что касалось столкновений между большевизмом и капитализмом, и он преследовал большевистские цели с чувством долга, которое не знало жалости»[359]. Фанатизм, беспощадность чекистов всегда служили предметом их гордости, культивировались и подчеркивались. «Работающие в Чрезвычайных комиссиях товарищи — фанатики своего дела. История этого им минусом не поставит», — писал впоследствии М. Я. Лацис[360].

Единичные расстрелы во второй половине июня 1918 г. производились чрезвычайными комиссиями также в Витебске, Екатеринбурге, Ельце: всего было расстреляно 10 человек[361]. Данный перечень городов не случаен. Елецкой уездной ЧК высшая мера наказания после вторичного расследования была применена по отношению 6 членов контрреволюционной организации, готовивших вооруженное выступление и террористических акты [362]. При этом Елецкий Совдеп еще в апреле 1918 г. выделялся В. И. Лениным как образцовый по подавлению контрреволюции[363]. Из четырех других случаев расстрелов трое лиц были расстреляны за неоднократные кражи, убийства и грабежи (Витебск), а телеграфист Стенин за шпионаж по телеграфу (Екатеринбург)[364]. Местные советы этих городов лишь подтвердили принятое ими еще весной решение о введении смертной казни. Указанные и ряд других территорий были также автономны и в других областях, вплоть до собственной экономической политики, радикально отличной от Московского центра[365]. Таким образом, практика вынесения смертных приговоров за уголовные преступления, наблюдаемая в первом полугодии 1918 г. в деятельности ЧК, постепенно распространяется и на политических противников советской власти.

Оценивая в целом доиюльский период деятельности ВЧК, следует отметить, что в первое полугодие 1918 г. чрезвычайные комиссии не использовали террор как оружие политического устрашения противника. ВЧК, обладая чрезвычайными полномочиями, еще не применяла мер, даже отдаленно схожих с террором. В Москве смертная казнь против политических противников не использовалась вплоть до выступления левых эсеров в июле 1918 г.

Более того, согласно постановлению Московского Совнаркома в этот период упраздняются московские уездные тюрьмы, а заключенные переводились в Москву. В частности в июне 1918 г. была закрыта тюрьма в уездных городах Дмитров и Руза[366]. В соседней Рязанской губернии, согласно циркуляру Наркомата юстиции, также было ликвидировано 8 уездных тюрем и т. д [367].

Если рассматривать собственно деятельность ВЧК, то среди расстрелянных за этот период более 80 % были лица, совершившие уголовные преступления, в массе своей рецидивисты. Общее количество казненных ЧК, по данным периодической печати, можно определить (учитывая Тамбовские расстрелы) в 150–180 случаев расстрелов, из них примерно две трети на месте преступления.

По поводу применения высшей меры наказания чрезвычайными комиссиями в первое полугодие 1918 г. в историографии деятельности ВЧК существуют две наиболее распространенные точки зрения, основывающиеся на статистике М. Я. Лациса или С. П. Мельгунова. Ввиду того, что цифры разнятся с приведенными выше расчетами и в еще большей степени между собой, приведем их.

М. Я. Лацис (Судрабс) пишет о 22 случаях применения смертных приговоров за первое полугодие 1918 г. всеми чрезвычайными комиссиями[368]. Данная цифра впоследствии прочно вошла в обиход советской историографии. Между тем, она противоречила данным других чекистов и советской периодики 1918 г. Столь значительное расхождение с данными периодической печати и других чекистов (Я. Х. Петерс писал о 16 расстрелах только в петроградский период деятельности ВЧК) можно объяснить своеобразием статистических выкладок М. Я. Лациса. Очевидно, им не учитывались расстрелы на месте преступления, без вынесения приговора после расследования дела. Возможно, что приговоры местных ЧК, произведенные в двадцатых числах июня, после Первой конференции чрезвычайных комиссий, также могли оказаться вне внимания М. Я. Лациса, который использовал с большей вероятностью данные указанной конференции. К сожалению, проверить эти соображения не представляется возможным, т. к. М. Я. Лацис не приводит источника своих статистических данных. Несмотря на это, многими исследователями эта цифра используется без необходимых пояснений, в разрыве с реальным положением дел [369].

Что касается диаметрально противоположной оценки практики вынесения смертных приговоров ЧК — С. П. Мельгунова — 884 случаев расстрела, то она представляется преувеличенной, точнее — ошибочной[370]. Примером подобной ошибочности расчетов С. П. Мельгунова могут служить следующие случаи: 300 человек, расстрелянных в Петрограде после 5 сентября 1918 г., учтены автором как акты первого полугодия; ошибочно приравнены первые шесть месяцев деятельности Уральское ЧК к шести первым месяцам 1918 г. (расхождение в цифрах еще в 35 человек)[371]. Завышение итоговых данных С. П. Мельгуновым происходило также в силу того, что все расстрелы на месте происшествия им относятся исключительно к деятельности чрезвычаек, а это неправомерно. Корректировка данных С. П. Мельгунова низводит приведенные им 800 с лишним расстрелов к той же цифре в двести человек.

Таким образом, имеющиеся данные позволяют говорить о примерно 200 случаях применения смертных приговоров, вынесенных ЧК в первое полугодие 1918 г., с учетом, возможно, отсутствующих данных с мест. Такие цифры позволяют сделать определенные выводы о динамике смертных приговоров в первой половине 1918 г.: можно говорить о постепенном росте частоты применения высшей меры наказания, но не о послеоктябрьском большевистском всплеске террора.

11—14 июня 1918 г. в Москве проходила I Всероссийская конференция чрезвычайных комиссий. Непосредственно работой конференции руководили члены коллегии ВЧК Д. Г. Евсеев, И. К. Ксенофонтов и И. Н. Полукаров. В ней приняли участие 66 делегатов, представлявших 434 местные ЧК и руководства ВЧК. Главным итогом работы стало принятие «Положения о чрезвычайных комиссиях на местах»[372]. По положению, чрезвычайные комиссии создавались при каждом областном, губернском, уездном и пограничном совете. В основу построения ЧК был положен принцип централизма. Областные и губернские ЧК находились в непосредственном подчинении ВЧК и были подотчетны местным советам. Остальные комиссии были подчинены опосредованно через областные и губернские комиссии. Общее руководство всеми чрезвычайными комиссиями находилось в ведении ВЧК, которая также имела право ревизии их деятельности. В положении были определены задачи и права местных ЧК, а также структура основных отделов[373]. В определенной степени чрезвычайные комиссии ставились под контроль советских партий. По предложению Ксенофонтова конференция приняла решение об образовании при всех ЧК контрольных коллегий с участием члена ЧК и двух представителей местных комитетов большевиков и левых эсеров (вскоре только большевиков). Местные чрезвычайные комиссии наделялись широкими правами, в т. ч. имели право предлагать Совету депутатов ввести на своей территории чрезвычайное или военное положение. Вместе с тем в перечне прав чрезвычайных комиссии не было упомянуто о возможности применения ими высшей меры наказания.

Произведенные в конце июня 1918 г. чекистские расстрелы были, таким образом, нарушением «Положения о чрезвычайных комиссиях на местах». Они проходили по инициативе местных советов, хотя толчком к ним послужило введение института смертной казни по суду в связи с делом А. М. Щастного.

До рассмотрения дела бывшего начальника морских дел Балтийского флота А. М. Щастного, обвиненного в контрреволюционной деятельности, высшая мера наказания применялась только в отношении преступников, застигнутых на месте преступления. Исключения граничили с самосудами и преследовались советским государством. Такая практика вынесения смертных приговоров вызывала неприятие у ряда руководителем Советского государства и в целом в большевистской партии. Особо значимой была точка зрения Л. Д. Троцкого, выступавшего за более суровую систему наказаний в практике советских органов, в т. ч. судебных учреждений[374]. Схожих взглядов придерживался и В. И. Ленин, указывавший еще в конце марта 1918 г., что «… надо обратить внимание на практические результаты работ коллегии юстиции в деле создания действительно революционного, скорого и беспощадного строгого к контрреволюционерам, хулиганам, лодырям и дезорганизаторам суда» [375].

Принятый 4 мая 1918 г. при участии В. И. Ленина декрет о ревтрибуналах предусматривал введение постоянных коллегий обвинителей, а также разрешение всех вопросов следствия на закрытых заседаниях, что снижало гласность суда, увеличивая роль обвинения в судебном производстве[376]. Образованный Верховный революционный трибунал, будучи высшим судебным органом, является примером для всей судебной системы, и его приговоры рассматривались как юридический прецедент. В силу этого дело А. М. Щастного выходило за рамки политического процесса, вызывая дискуссию о применении смертной казни. С самого начала процесса стала ясна предубежденность обвинения в отношении дела и его стремление вынести смертный приговор: принятое наркомом юстиции П. И. Стучкой 16 июня 1918 г. постановление давало ревтрибуналам необходимые полномочия[377].

Июньский декрет Наркомюста был продиктован прямым указанием руководства партии большевиков.

Еще на заседании ЦК РКП (б) 19 мая 1918 г. вопрос о красном терроре поднял И. Т. Смилга, выступивший с докладом о положении дел в Финляндии. Говоря о массовых случаях насилия, расстрелов финскими белогвардейцами революционеров, он высказал мысль, что необходимо применить расстрелы к арестованным и захваченным белогвардейцам, находящимся в Петрограде. Идея массового расстрела не была поддержана на заседании, но против расстрела нескольких белогвардейцев ЦК не возражало. Одновременно было принято принципиально важное решение «ввести в практику приговоры к смертной казни за определенные преступления» и Наркомюсту было поручено подготовить соответствующий проект[378]. Возобновление судебного института смертной казни было введено революционным методом, игнорируя октябрьское постановление об отмене смертной казни. Декрет к этому времени большевистского Наркомюста оказался сильнее неотмененного решения Съезда, высшего органа власти.

Обвинителем был назначен инициатор этого процесса Л. Д. Троцким, у которого были личные счеты с капитаном А. М. Щастным [379]. Несмотря на отсутствие прямых улик в контрреволюционной деятельности, А. М. Щастный был осужден ревтрибуналом и 21 июня 1918 г. приговорен к расстрелу. Многочисленные протесты в ходе процесса и по его завершении были проигнорированы, расстрел A. M. Щастного был произведен на следующий день, 22 июня 1918 г. Это постановление стало отправной точкой для вынесения смертных приговоров в судебном, а впоследствии и в несудебном порядке.

Право советских учреждений на применение смертной казни неизменно подтверждалось последующими выступлениями высших должностных лиц, в т. ч. и на состоявшемся вскоре V Всероссийском съезде Советов[380]. Революционное право ставилось выше юридических норм. «Ссылаются на декреты, отменяющие смертную казнь. Но плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходное время имеют временное значение. И если закон препятствует революции, он отменяется или исправляется», — указывал В. И. Ленин [381]. Выступления противников смертной казни, в т. ч. левых эсеров, не были восприняты, и советское государство продолжало эволюцию к режиму военно-партийной диктатуры.

В конце 1918 г. произошел еще ряд событий, которые повлияли на дальнейшее развитие карательной системы. Помимо получившего широкий резонанс процесса А. М. Щастного и первого судебного приговора по отношению к нему и еще семи провокаторам, вынесенного Верховным ревтрибуналом в эти же дни, следует учесть и убийство В. Володарского. Процессы в Москве послужили примером применения смертных приговоров на местах, а ряд террористических актов оправдывал подобные ответные меры против контрреволюционеров в глазах местного руководства.

Белый террор — термин условный, противоречивый, включающий в себя явления, происходящие под различными «вывесками» как собственно белого движения, так и мелкобуржуазной демократии. Он включает террор белофинов, белочехов, белополяков, немцев, так как их действия распространяются на значительные территории России. Под белым террором понимаются такие явления, как индивидуальный террор и контрреволюционные выступления, т. е. любые действия, направленные против советской власти на территории Советской республики, обладающие признаками террора. Такая постановка вопроса не совсем оправданно расширяет понятие белого террора. Однако в упрощенном варианте и при сопоставлении с красным террором, в их противоборстве, взаимопричинности, взаимовлиянии рассматривать белый террор как цельное явление представляется допустимым. Тем более допустимым, что и собственно «красного террора» также не существовало в том смысле, как он подается в публикациях времен гражданской войны. Как белый террор (террор «белых правительств»), так и красный террор (террор центрального правительства) имеют четкие границы, пространственные и временные. Террор же белый и красный вообще — это более расплывчатые термины, выражающие скорее упрощенное сведение противоборствующих сторон к красным и белым, контрреволюции и революции.

Первые сведения о массовом белом терроре логично отнести к апрелю-июню 1918 г. Этот период можно охарактеризовать как начало «фронтального» этапа гражданской войны и, следовательно, как новый виток взаимной ожесточенности. Прежде всего, следует отметить кровавое подавление коммунистической революции в Финляндии и освещение его в советской прессе. «Опыт» Финляндии интересен тем, что предшествовал российскому опыту террора и был одной из причин ожесточения гражданской войны в России с обеих сторон.

Если в Финляндии во время гражданской войны военные и гражданские потери с обеих сторон составили 25 тыс. человек, то после подавления революции бело-финами было расстреляно около 8 тыс. человек и до 90 тыс. участников революции оказалось в тюрьмах[383].

Цифры большевистской печати, основанные на свидетельствах финских эмигрантов, были гораздо выше. Приводились данные о 20 тыс. расстрелянных красных финнах[384]. Сообщения советских газет об этих событиях сопровождались многочисленными примерами белого террора на территории Финляндии. В Выборге после занятия города белыми расстреляно 600 человек (трупы были сложены в двух сараях в три яруса). После занятия Котки такая же участь постигла 500 человек, Гельсингфорса — 270 человек, Раумо — 500 человек и т. д [385].

Расстрелы пленных нередко предварялись изощренными пытками. Описание подобных случаев занимало значительное место в публикациях о событиях в Финляндии, порою с нарочитой натуралистичностью. «Троим рабочим они разрубили головы топорами, у двоих вытащили мозги наружу, иных били поленьями по лицу, расплющивая носы и скулы, иным отрубали руки топором. Озверевшие белогвардейцы отрезали у своих жертв языки, потом отрезали уши и выкалывали глаза. Натешившись вдоволь над беззащитными рабочими, они отрубали под конец головы», — писала в апреле 1918 г. «Известия ВЦИК»[386].

Помимо многочисленных расстрелов сотни людей погибли от пыток и голода в концлагерях, образованных в Финляндии летом 1918 года. В концлагерях, по данным большевиков, расстреливали через одного, заключенным выкалывали глаза, подымали на штыки, шашками и топорами рассекали тела, применяли другие виды пыток[387]. Более многочисленными в концлагерях были жертвы голода. В Экенассе из 800 заключенных от голода умерло 400, в Куокино из 3 тыс. — 800, в Свеаборге умерших только в первые дни — 40, а впоследствии — каждый третий из 6 тыс. заключенных[388]. В Таммерфорском лагере за период с 6 по 31 июня 1918 г. умерло от истощения, по официальным сведениям, 1347 человек [389]. Общее количество заключенных в концлагеря достигало, по данным заграничных общественных организаций, 70 тыс. человек (при населении Финляндии в 3 млн. человек), — в данном случае реальные масштабы карательной политики были выше приводимых газетами.

Сообщения о новых жертвах белофинского террора публиковались советской периодической печатью почти каждый день, начиная с апреля 1918 г. То обстоятельство, что эти события происходили в соседней стране, не снижало воздействия информации на читателей газет. По мере того как развивались события в Финляндии, читатели могли сравнивать их с положением в России и сделать определенные прогнозы на развитие ситуации уже в российских условиях; в частности о будущем поведении победившей российской контрреволюции. Впоследствии эта жестокость контрреволюции при подавлении Финской революции указывалась как одна из причин введения красного террора в Советской России.

Ситуация в Финляндии стала с пугающим сходством для большевиков повторяться летом 1918 г. в России, по мере развития успехов контрреволюции в Поволжье и Сибири.

Толчком к консолидации антибольшевистских сил летом 1918 г. стало вооруженное выступление 40-тысячного чехословацкого корпуса, состоящего из пленных солдат-славян австро-венгерской армии. После прихода к власти большевиков Верховный Совет Антанты предусматривал использовать части корпуса во Франции, и с этой целью весной 1918 г. последовало согласованное с советским правительством, перемещение войск по железной дороге во Владивосток. Однако во время продвижения участились конфликты легионеров с местными властями. Вооруженные стычки после попыток конфискации оружия у проезжающих частей переросли в вооруженное выступление (инициированное и поддержанное представителями Антанты) корпуса по всей железной дороге от Урала до Владивостока. Относительно немногочисленные на первоначальном этапе военные силы чехословацкого корпуса (пензенская группировка 8 тыс. человек и челябинская — 8750), большая рассредоточенность, удаленность от родины, длительный плен и предварявшая его война — все это толкало на установление режима жесткой диктатуры по финскому образцу[390]. Этому способствовала и слабость советской власти в данном регионе, в том числе малочисленность состава и боевая неподготовленность Красной Армии. Так, в семи губерниях Поволжья числилось всего 23484 красноармейца, из них было вооружено 12443, обучено военному делу 2405, а готовых к выступлению 2243, т. е. приблизительно каждый десятый [391].

Способствовала сложному положению на юго-востоке страны и плохая обученность командного состава Красной армии, разбросанность ее воинских частей, отсутствие боевого опыта и прямое предательство в рядах военспецов.

Бессилие частей Красной армии дополнялось бездействием местных советских органов власти, которые ничего не могли противопоставить натиску чехословацкого корпуса, поддерживаемого местным населением и контрреволюционными организациями.

Днем 26 мая 1918 г. части восставшего корпуса захватили Челябинск. Все члены местного Совета были арестованы и расстреляны. 28 мая был взят Нижнеудинск, 29 мая Канск и Пенза. В последнем городе чехословаки впервые столкнулись с серьезным сопротивлением, в т. ч. со стороны тысячного советского чехословацкого отряда. После захвата Пензы около 250 чехословацких красноармейцев попало в плен к своим соотечественникам и большая часть из них была ночью уничтожена (вскоре город был отбит советскими войсками)[392].

30 мая чехословацкие легионеры захватили Сызрань, на следующий день — Петропавловск, все члены местного Совета — 20 человек были расстреляны, как и четверо чехов-интернационалистов [393]. В этот же день были ими заняты станция Тайга и Томск. 2 июня пал Курган, 7 июня — Омск.

8 июня 1918 г. была захвачена Самара, которая стала политическим центром антисоветского движения на Востоке России летом-осенью 1918 г. Образованное здесь правительство (Комитет членов Учредительного собрания — КОМУЧ — во главе с эсером В. К. Вольским) декларировало восстановление основных демократических свобод, разрешило деятельность рабочих и крестьянских съездов, фабзавкомов, установило 8-часовой рабочий день и приняло красный государственный флаг. В июне-августе власть КОМУЧа распространялась на Самарскую, часть Саратовской, Симбирскую, Казанскую и Уфимскую губернии.

Линия Восточного фронта стремительно откатывалась на запад, а вместе с передвижением войск чехословацкого корпуса сюда приходит белый террор.

После взятия 8 июня Самары белочехами было расстреляно 100 красноармейцев и 50 рабочих. В городе зверски были убиты председатель ревтрибунала Ф. И. Венцек, заведующий жилищным отделом горисполкома большевик И. И. Штыркин и другие руководители[394]. Расстрелы продолжились и в последующие дни после занятия Самары. Всего в городе в первые дни было убито не менее 300 человек [395]. Значительным было и количество арестованных. К 15 июня, т. е. за неделю, число заключенных в Самаре достигло 1680 человек, а к началу августа уже более 2 тысяч. И это притом что из Самары была вывезена значительная часть арестованных, и в августе их было в Бузулуке свыше 500, в Хвалынске — 700, в Сызрани — 600 человек[396]. Часть свидетельств происходившего в городе белого террора была собрана в специальном осеннем выпуске газеты «Приволжская правда». Цифры, приведенные там, были гораздо выше летних сведении. По данным газеты, в Самаре и Сызрани было расстреляно более тысячи человек в каждом из городов за лето-осень 1918 г[397]. В местечке Липяги (Новокуйбышевск), вблизи Самары было расстреляно 70 раненых красноармейцев, а общее количество погибших под Самарой, существенная часть — после боя, составляла около 1300 красноармейцев[398].

Многочисленные расстрелы, признанные белочехами, произошли в Мелекессе и других городах. Так под Курганом чехословаками было повешено 13 рабочих и 500 арестовано, что подтверждали перехваченные телеграммы [399]. Позднее, уже при А. В. Колчаке, в Кургане будет находиться крупная пересыльная тюрьма. При эвакуации колчаковских войск в 1919 г. из нее будет вывезено 430 из 1060 заключенных, — остальные стали жертвами условий заключения и эвакуации[400].

Подобные сообщения поступали и из других городов и сел по мере наступления белочехов. В захваченном 22 июля 1918 г. Симбирске было расстреляно около 400 человек, в селе Сорочинском 40 человек, в селе Пьяновке 8 человек, в селах близ Красного Яра 27 человек[401].

В занятой в августе чехословаками Казани, по большевистским данным, было расстреляно не менее 300 человек. Позднее, после подавления белочехами восстания рабочих, 3 сентября 1918 г., в городе будет расстреляно еще более 600 человек[402]. Расстрелами сопровождался и уход белочешких частей из города. 22 сентября состоятся похороны около 50 жертв белого террора в городе[403]. Таким образом, в Казани и ее пригородах менее чем за месяц было расстреляно и казнено около тысячи жителей. Данные цифры могут показаться завышенными, но современный исследователь Е. Г. Гимпельсон со ссылкой на архивные материалы, приводит еще большие данные о расстрелах: более тысячи человек только за первый день после взятия Казани[404]. Можно указать и другие новейшие научные исследования, в которых говорится о более чем тысячи расстрелянных в первые дни после взятия данного города [405].

Общее же количество жертв белочехов и в целом режима КОМУЧа летом-осенью 1918 г. в Поволжье насчитывает, на наш взгляд, более 5 тыс. чел. Их жестокость порою не знала предела. Известен расстрел 16 женщин из 37 арестованных, виновных лишь в том, что они захоронили выброшенные Волгой трупы расстрелянных. Остальные женщины избежали этой участи только благодаря побегу, при котором погибло еще 7 женщин[406].

Регулярные расстрелы продолжаются летом и в Самаре. Репрессии распространяются на слои населения, ранее оппозиционные советскому режиму. Рабочие, поддержавшие в Златоусте, Уфе и Самаре войска белочехов, вскоре стали жертвой их террора[407]. 6 июля 1918 г. в Самаре разогнано собрание железнодорожников, при этом 20 человек было расстреляно[408]. Существовавший в Самаре союз грузчиков до переворота насчитывал 75 человек, из них осталось в живых 21, остальные были расстреляны летом 1918 г[409]. Репрессии происходили и поблизости с Самарой, в окрестных селах и поселках. В июле 1918 г. при подавлении крестьянского восстания в трех волостях Бугурусланского уезда Самарской губернии было расстреляно более 500 человек [410]. Даже иркутский комитет партии социал-революционеров указывал в своих прокламациях не непростительную жестокость, проявляемую чехословацкими войсками к местному русскому населению, на их участие в грабежах и насилия разного рода[411].

Факт жесткой карательной политики Самарского КОМУЧа летом 1918 г. признавал и его председатель В. К. Вольский писавший впоследствии: «Комитет действовал диктаторски, власть его была твердой, жесткой и страшной. Это диктовалось обстоятельствами гражданской войны. Взявши власть в таких условиях, мы должны были действовать, а не отступать перед кровью. И на нас много крови. Мы это глубоко сознаем. Мы не могли ее избежать в жестокой борьбе за демократию. Мы вынуждены были создать и ведомство охраны, на котором лежала охранная служба, та же чрезвычайка и едва ли не хуже»[412].

Наряду с белочехами переходят к террору и их союзники, при этом белочехи смотрели на многочисленные случаи расстрелов сквозь пальцы, либо сами принимали участие в подобных акциях. После захвата 27 мая 1918 г. Челябинска, Троицка, 3 июля казаками атамана Дутова Оренбурга, там устанавливается режим белого террора. «Только в Оренбургской тюрьме в августе 1918 г. томилось свыше 6 тыс. коммунистов и беспартийных, из которых 500 человек было замучено при допросах. В Челябинске дутовцы расстреляли, увезли в тюрьмы Сибири 9 тыс. человек»[413]. В Троицке, по данным советской периодики, в первые недели было расстреляно 700 человек [414]. В городе Илеке дутовцы вырезали 400 душ «инородного» населения[415]. Подобные массовые расстрелы были характерны для казачьих войск Дутова как в предшествующий период, так и в последующие месяцы. Упрощенным и ошибочным будет вывод, характеризующий белый террор как явление характерное для белого движения только при движении фронтов: при занятии и оставлении городов. В январе 1919 г. дутовцами только в Уральской области будет убито 1050 человек[416]. В том же 1919 г. в селе Сахарное будет сожжена больница, вместе с находившимися там семи сотнями больными тифом красноармейцами. Дополняют картину зверского уничтожения, тот факт, что после пожара их трупы будут зарыты в навозные кучи. Известна и деревня Меглиус, уничтоженная вместе с ее 65 жителями. Хотя это расправы будущего года, их очевидная вероятность была видна большевикам из событий 1918 г.

Наиболее известна была тогда, да и теперь в исторической науке, трагедия Александров-Гая (Новоуузеньский уезд Самарской губернии). 5 мая 1918 г. уральские казаки взяли село. 9 мая были убиты 96 взятых в плен красноармейца, раненных засыпали землей, закопав их заживо. Всего в селе было расстреляно и уничтожено иными способами (закопано заживо) 675 человек. В большевистской печати того периода появились подробные шокирующие сведения о конкретном содержании пыток захваченных в плен в Александров-Гае. Отрезанные уши, носы, губы, пальцы, вырубленные куски мяса из спины, разрубленные и оскальпированные тела погибших, были свидетельствами казачьей расправы[417]. Подобные расправы не были единичными весной-летом 1918 г. Так в середине августа у слободы Галиевка под Воронежем белогвардейцы закопали живыми десять человек пленных красноармейцев. Когда один из них выбрался с трудом на поверхность, его закопали вторично [418].

В Поволжье противниками большевиков также применялись такие характерные для террора действия, как использование института заложничества, концлагеря и контрибуции. В уже упомянутой Самаре на рабочих была наложена контрибуция в размере 200 тыс. рублей[419]. На села Самарской губернии: Колывань, Вязовка, Каненское — контрибуция до 100 тыс. рублей на село за пользование помещичьей землей[420]. Даже на Украине, занятой немецкими, а не белыми войсками, размеры контрибуции были меньшими до 20 тыс. рублей[421].

Еще более характерным для Комитета учредительного собрания и белочехов было использование заложников и концлагерей. Жены, матери, сестры, дети советских руководителей часто становились заложниками. В захваченной детской колонии-коммуне в селе Миловка Уфимской губернии находилась семья Н. И. Подвойского[422]. В Самаре по распоряжению Комуча содержались в качестве заложников 16 женщин — жен ответственных работников (Цюрупа, Брюханова, Кадомцева, Орьева, Кабанова, Мухина с сыном и другие). Ряд дипломатов из нейтральных стран, узнав об условиях их содержания, 5 сентября 1918 г. заявили протест против подобных мер (Дания, Швеция, Норвегия, Швейцария, Нидерланды)1. Однако протест остался без ответа. Между тем, пребывание в заложниках грозило расстрелом. Так в числе заложников была расстреляна мать летчика Арошева, захваченная вместе с семьей в Спасске. Арошев был главным комиссаром воздушного военного флота Советской республики[423] [424]. Белочехи объявили заложниками и членов захваченных Пензенского, Кузнецкого, Сызранского и Саранского Советов[425]. В сентябре 1918 г. в Уфе содержалось более 20 заложников[426].

Особенно крупные масштабы система заложничества белочехов примет осенью 1918 г., когда из числа заключенных в октябре 1918 г. будут сформированы знаменитые «поезда смерти». В поездах находилось более 4300 заложников, из которых более трети по пути следования на Дальний Восток погибла от голода, холода и в результате расстрелов[427]. Европа и США узнают об этих поездах смерти от своих корреспондентов на Дальнем Востоке.

Заложники содержались как в концлагерях, так и в обычных тюрьмах. Однако условия тюрем были не лучшими. В Казани в одиночных камерах сидело по 15–18 человек, арестованные отдыхали на полу по очереди в ожидании расстрела[428]. При этом в тюрьмах применялись зачастую пытки, изготавливались даже специальные пыточные орудия, впоследствии захваченные красными частями. В Казанском и Пермском районах уже летом 1918 г. использовались особые кувалды с деревянными ручками и со свинцовыми наконечниками различном формы. Наконечник из свинцового шара служил для битья по ногам и голове, с острой железной иглой для прокалывания пяток, из дутого свинца для битья по рукам [429]. Сведения о подобных случаях незамедлительно становились предметом публикации советских периодических изданий, ожесточая читателей и подготавливая его к принятию жестких превентивных мер к внутренней контрреволюции.

Иная карательная политика на Востоке России летом 1918 г. была характерна только для Ижевско-Воткинского района, где в этот период была отменена даже смертная казнь, хотя и существовала проблема самосудов. Местные власти заявили, что «В Ижевске не должно и быть речи о смертной казни и расстрелах, которые применялись только царскими сатрапами и большевистскими насильниками народной воли»[430]. Впрочем и здесь к осени 1918 г. ситуация кардинально изменилась. За недостатком тюремных помещений и проблем, связанных с побегами заключенных, в Сарапуле, Воткинске и позднее в Ижевске, появятся специальные баржи-тюрьмы с многочисленными заключенными. 17 октября 1918 г. большевистские миноносцы «Прыткий», «Прочный» и «Ретивый» во главе с Ф. Ф. Раскольниковым, под поднятыми андреевскими флагами, совершили рейд в тыл противника и увели одну из таких «барж смерти» от деревни Гольяны, вместе с 432 раздетыми догола заключенными. Свидетельства заключенных говорили о расстрелах их 300 товарищей перед приходом красных моряков (по данным В. Владимировой закопанных частью заживо), около 30 из них имели штыковые ранения, среди живых также были обнаружены два обнаженных трупа скончавшихся женщин[431].

Имеются и иные свидетельства усиления террора в регионе. Осенью 1918 г. под Ижевском были подвергнуты битью кнутом-девятихвосткой 22 крестьянина Банниковых (однофамильцы советского деятеля). Из них 7 человек погибло при экзекуции, остальные расстреляны [432]. Общие цифры жертв карательной политики в этом регионе осенью 1918 г. находятся в пределе 500—1000 человек. Еще более жестокие казни и пытки характерны для выступлений, не сдерживаемых даже на словах военной дисциплиной[433].

Аналогичная ситуация наблюдалась на юге России. В эскалации населения большую роль здесь сыграли оккупационные войска Германии. Австрийские и румынские войска в целом занимали нейтральную позицию, но часто их нейтралитет был одной лишь видимостью[434]. Примером может послужить августовское подавление рабочего восстания в Мариуполе, когда было расстреляно свыше 200 человек, а на город наложена контрибуция в размере 607 тыс. 543 руб[435]. Значительно чаще прессой фиксировались акты террора со стороны германских войск. По сообщениям газет, в Рыльске было расстреляно 60 советских деятелей, в Обояни и Путиле — до 130 человек, после взятия Николаева в течение 3 дней — более 5 тыс. человек, Севастополя — 530 матросов и солдат, Юрьева — 119 солдат, Ревеля — 50 солдат и т. д[436].

Массовые расстрелы вызывали мощное антигерманское движение на Украине. Сообщения об истреблении немецких гарнизонов поступали из Чернигова, Нежина, Новгород-Северска, Глухова и других мест [437]. Все эти выступления были подавлены безжалостными карательными мерами. По данным В. Владимировой, на наш взгляд преувеличенных, только по Полтавской губернии гайдамаками было расстреляно до 8 тысяч военнопленных-интернационалистов[438]. Но и здесь счет шел на тысячи.

Массовые расстрелы весной-летом 1918 г. происходят и на территориях, занимаемых собственно белым движением. Отрядом М. Г. Дроздовского в Ростове было расстреляно 16 человек, в Бердянске — 19, в Таганроге — несколько десятков человек[439]. Право вынесения смертных приговоров использовалось различными судами и комиссиями, военными частями. В том же Ростове за одну неделю, 11–18 июня, одновременно с расстрелами Дроздовского безымянными штабами был отдан приказ о расстреле 56 человек[440]. Массовые казни имели место и в других городах[441].

Общий счет жертв на территориях, контролируемых генералом П. Н. Красновым, по сообщениям советской прессы, достиг в 1918 г. более 30 тыс. человек. В одном г. Калаче Воронежской губернии казацкими частями Краснова было расстреляно 1300 человек[442]. В той же Воронежской губернии после захвата г. Богучара 8 августа 1918 г. в центре города было расстреляно 28 красноармейцев, более 300 большевиков были заключены в тюрьмы, и каждую ночь происходили расстрелы по 10–20 человек заключенных. Кроме того, по уезду было расстреляно 115 человек, а 213 подвергнуто различным телесным наказаниям [443].

Сообщения о белом терроре, публикуемые советской прессой (примеры даны выше), преследовали сразу несколько целей. Помимо информационной нагрузки, разоблачения эсеровских правительств, они ставили своей целью формирование образа врага, что успешно достигалось с помощью описания имевшихся и гиперболизированных случаев зверств.

Советские газеты летом 1918 г. вели успешную пропагандистскую борьбу с оппозиционной прессой, прибегавшей к подобным методам с еще большей откровенностью. Большинство сообщений этого периода несли идеологическую и пропагандистскую нагрузку. Тем не менее, много есть и проверенных, подтвержденных позднее архивными материалами фактов, упомянутых в периодике.

К середине лета 1918 г. советское руководство приходят к выводу о необходимости укрепления диктатуры пролетариата в условиях начавшейся гражданской войны. Начиная с июля 1918 г., тема белого террора, а вслед за ним и красного, становится одной из доминирующих на страницах советской печати. «Нужность террора для удержания власти большевизма была очевидна, важно было убедить в этом население. Пропагандистский аппарат играл на чувствах люмпенов, уверяя их, что террор их не коснется, а направлен лишь против богатых контрреволюционеров»[444]. Одновременно красный террор подавался лишь как ответная мера на белый террор. Успешное продвижение войск бело-чехов, с определенной обоснованностью, подавалось как результат преступной мягкости мер наказания, применяемых к контрреволюции. Рост активности антибольшевистского подполья летом 1918 г. подтвердил выводы о неэффективности прежней карательной политики.

Наиболее эффективно действовало в этот период эсеровское подполье, в том числе организация, созданная Б. В. Савинковым весной 1918 г., получившая название «Союз защиты родины и свободы». Общее число членов организации в мае 1918 г. насчитывало около 5,5 тыс. человек. У нее имелись отделения в Казани, Москве, Муроме, Рыбинске, Рязани, Челябинске, Ярославле и других городах России [445]. Основой военной организации являлось офицерство и техническая интеллигенция, с зачислением остальных категорий населения в резерв[446]. Финансирование «Союза защиты родины и свободы» осуществлялось на средства французов, англичан и американцев, в меньшей степени российской буржуазии[447]. Партийный состав включал представителей большинства оппозиционных советскому режиму партий: народных социалистов, эсеров, левых кадетов и даже анархистов.

Перед «Союзом защиты родины и свободы», в его программе, были поставлены следующие задачи: свержение советской власти и установление твердой власти в России с дальнейшим воссозданием национальной армии и продолжением войны с Германией. Главным направлением деятельности, исходя из поставленных задач, являлась подготовка вооруженного переворота и проведение индивидуальных террористических актов.

В январе 1918 г. Б. В. Савинков организует четыре боевые террористические дружины, целью которых становится организация террористических актов против В. И. Ленина, Н. В. Крыленко, В. А. Антонова-Овсеенко и других советских деятелей[448]. Несмотря на первые неудачные попытки, Б. В. Савинковым в марте 1918 г. разрабатывается план нового террористического акта, направленного против Совнаркома. Согласно ему планировался взрыв спецпоезда № 4001, который должен был перевозить правительство из Петрограда в Москву [449]. Срыв этого террористического акта из-за непредусмотренного террористами переноса времени и места отправления спецпоезда привел лишь к новым планам организации покушений. «Союз защиты родины и свободы» начинает подготовку нового террористического акта на девятнадцатой версте железной дороги из Москвы в Нижний Новгород. Согласно полученным заговорщиками данным, по этой дороге в скором времени должен был проследовать спецпоезд, обеспечивающий предполагавшийся переезд советского правительства из Москвы в Нижний Новгород. Была подготовлена взрывчатка, снята дача вблизи места предполагаемых событий. Этим все и ограничилось, т. к. данные основывались на слухах[450]. Одновременно «Союз защиты родины и свободы» начинает подготовку и индивидуальных террористических актов против В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого и ряда советских деятелей в провинции.

Московские планы терактов так и не были приведены в действие, а в провинции осуществлено лишь ограниченное количество террористических актов. В июне 1918 г. в Сенгелее было организовано покушение на председателя революционного штаба, члена ЦИК Ховаева [451]. В июле 1918 г. во время Ярославского мятежа в тылу Красной Армии на Волге взорван пароход с военным подкреплением для советских частей, испорчен в нескольких местах железнодорожный путь между Ярославлем и Бологое и уничтожен один поезд со снарядами, направляющийся в Ярославль[452]. К лету 1918 г. организация Б. В. Савинкова переходит от тактики индивидуального террора к подготовке вооруженного выступления. Основные военные силы заговорщиков, сконцентрированные до этого периода в Москве, были передислоцированы в Поволжье, где предусматривалось одновременное выступление в ряде городов.

ВЧК с самого начала оценила масштабы организации, на след которой удалось выйти чекистам в конце мая 1918 г. «Первая серьезная организация, раскрытая Всероссийской чрезвычайной комиссией, — это «Союз защиты родины и свободы», — писал впоследствии М. Я. Лацис[453]. Однако многочисленность состава организации привела к преждевременному раскрытию ее центров в Москве и в Казани. Произведенные ВЧК аресты в Москве (более 100 чел.) и в Казани (более 500 чел.) нанесли серьезный удар, но полностью раскрыть всю сеть организации, уцелевшей на 80 %, не удалось. Члены центрального штаба избежали арестов, возглавив в июле 1918 г. антибольшевистские выступления в Ярославле, Рыбинске и Муроме. ВЧК не смогла развить свой успех и предотвратить эти восстания, несмотря на поступившие данные о планах заговорщиков в Ярославле и в Муроме. Впоследствии эта не оперативность действий чрезвычайных комиссии была оценена как результат не произведенных массовых превентивных арестов в Поволжье. Напрашивался вывод, что, как и в случае с белочехами, белый террор мог бы быть предотвращен своевременным введением красного террора[454].

Эта идея получала тем больше поддержки, чем чаще происходили антисоветские выступления летом 1918 г. Террор как ответная мера на разгорающуюся гражданскую войну становится панацеей от всех бед на местах. Начинается этот процесс снизу: террор вводится решениями сходов, деревень, вырастает из крестьянской среды, из самосудов и бессилия власти. Самосудный красный террор объявляется и проводится крестьянами в Воронежской, Рязанской, Петроградской, Томской губерниях[455].

Одновременно с этим экономическая политика советского государства, проводимая через комитеты бедноты, вызывает многочисленные ответные акции населения. За восемь месяцев 1918 г. в селах было убито 7309 членов продотрядов (большая часть летом)[456]. Наблюдается новая волна погромов с ярко выраженной антибольшевистской направленностью. В «Известиях ВЦИК» констатировалось: «… характерной чертой современных погромов является то, что громилы обрушиваются на местные Советы. Здания Советов сжигают (Павловский посад), членов Совета расстреливают и зверски истязают (Звенигород), топят в реке (Рыбинск)» [457]. Погромы проходят также в Пензе, Казани, Сызрани, Елабуге, Кузнецке, Старице[458].

Летом 1918 г. в Советской России значительно увеличивается случаи индивидуального террора. Помимо уже упомянутой организации Б. В. Савинкова, индивидуальные террористические акты подготавливали и проводили многочисленные другие террористические группы. В начале июня в Петрозаводске было организовано покушение на следователя областного комиссариата внутренних дел (ОКВД) Богданова[459]. 10 июня 1918 г. в Олонце был спровоцирован винный погром, вылившийся в контрреволюционное выступление[460].

Активизировалась деятельность эсеровского боевого террористического отряда Г. Семенова. Летом 1918 г. им была организована в Петрограде слежка за В. Володарским, Г. Е. Зиновьевым и М. С. Урицким. В планах террористов значилось также убийство В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого и других видных представителей партии большевиков[461].

20 июня 1918 г. член отряда, рабочий Сергеев, в прошлом анархист, воспользовавшись удачным стечением обстоятельств или по другой версии пособничеством шофера (остановившего автомобиль вследствие «окончания» бензина) убил комиссара Северной Коммуны по делам печати, пропаганды и агитации В. Володарского. Покушавшийся бросил несколько гранат перед преследовавшими его людьми и скрылся, согласно наиболее распостраненной версии, переплыв Неву (на самом деле через ближайшее кладбище) [462].

Это покушение показало уязвимость для террористов большевистских лидеров Петрограда. На митинге на Обуховском заводе, с которого возвращался в тот день на автомобиле В. Володарский, также выступали Г. Е. Зиновьев, А. А. Иоффе, А. В. Луначарский и М. А. Спиридонова, причем они возвращались тем же маршрутом, что и Володарский, только позднее[463]. Отсюда достаточно жесткая реакция Зиновьева на убийство Володарского. Убийство В. Володарского стало первым крупным успешным террорактом против крупного большевистского деятеля и могло послужить примером для организации последующих террористических актов.

Стремление устранить подобную возможность усиления индивидуального «белого» террора против руководства страны неизбежно вело к укреплению позиции сторонников превентивного террора, направленного на потенциальных террористов. Массовый красный террор представлялся мерой способной избежать в будущем подобных террористических актов.

На необходимость этой меры пресечения контрреволюции указывал В. И. Ленин в телеграмме Г. Е. Зиновьеву, требуя проведения в Петрограде массовых арестов и расстрелов. В своем письме от 26 июня 1918 г. он писал Г. Зиновьеву:

«Тов. Зиновьев! Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали.

Протестую решительно!

Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную энергию масс, вполне правильную.

Это не-воз-можно!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает.

Привет! Ленин»[464].

Позиция М. С. Урицкого, Б. П. Позерна, А. А. Иоффе и других, выступавших против применения смертной казни, обусловила отсутствие репрессии в Петрограде после убийства В. Володарского. Репрессиям в этот период не подверглись и члены обнаруженной ранее террористической группы «Каморра народной расправы», которые готовили специальные проскрипционные списки. Немногочисленные члены этой группы были арестованы и лишь осенью 1918 г., в месяцы красного террора, расстреляны[465]. В июне 1918 г. ПГЧК ликвидировала диверсионную группу во главе с бывшим царским офицером Погуляевым-Демьяновским и еще ряд организаций, и опять-таки проходившие по этому делу не были расстреляны [466].

Вместе с тем, обстановка в Петрограде после покушения на В. Володарского показала готовность части населения к проведению массового красного террора, о чем говорили лозунги на транспарантах во время похорон Володарского. В том же Петрограде 22 июня красноармейцами был убит рабочий-меньшевик Васильев. Как писал лидер меньшевиков Мартов: «убит, может быть, человеком, озлобленным за убийство Володарского и вымещающим на первом попавшемся ненависть»[467].

События в Петрограде во второй половине июня 1918 года не были чем-то особенным и характерным только для этого города. Можно указать на ряд террористических актов в рассматриваемый временной промежуток, подготовленных организацией М. М. Филоненко и различными анархическими группами[468]. Всего же в 22 губерниях Центральной России контрреволюционерами в июле 1918 г. было уничтожено 4141 советских работников[469]. Большинство жертв приходится на представителей местных органов власти, поселковых и волостных советов, но вместе с тем наблюдается и рост индивидуального терроризма к представителям центральных органов власти. По неполным данным, за последние семь месяцев 1918 г. на территории 13 губерний белогвардейцы расстреляли 22780 чел., а общее количество жертв «кулацких» восстаний в Советской республике превысило к сентябрю 1918 г. 15 тыс. человек [470].

30 августа 1918 г. в Петрограде в результате теракта был убит председатель ПГЧК, комиссар внутренних дел Северной коммуны М. С. Урицкий. В этот же день в Москве состоялось очередное, третье по счету, покушение на жизнь В. И. Ленина. Данные террористические акции были следствием уже давно начавшейся «охоты» на вождей большевистское революции[471].

Накануне покушений на В. И. Ленина и М. С. Урицкого был осуществлен ряд терактов по отношению к другим видным представителям партии большевиков. Среди наиболее известных: покушение 7 августа 1918 г. на Ренгольда Берзина, убийство в конце месяца комиссара внутренних дел г. Пензы Оленина и попытка покушения 27 августа на жизнь председателя Совнаркома Северной коммуны Г. Е. Зиновьева в гостинице «Астория», где он проживал. Покушение было сорвано бдительной охраной[472]. 1 сентября 1918 г. анархистами было организовано крушение спецпоезда в восьми километрах от Елани. Находящиеся в нем члены военной комиссии получили при крушении поезда различной степени тяжести ранения: Н. И. Подвойский — контузию и перелом левой ноги, военспец Г. Д. Базилевич — сотрясение мозга и перелом ключицы[473]. В эти же дни на Курском вокзале в г. Воронеже террористами произведен мощный взрыв, унесший от 150 до 200 человеческих жизней [474].

Произошедшие в крупных городах теракты дополнялись многочисленными слухами о предстоящих или уже состоявшихся покушениях на В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого и на других представителей советской власти[475]. Не менее красноречивы были показатели индивидуального террора на местах. По обобщенным советским данным за август 1918 г. в 22 советских губерниях в результате подобных действий погибло 339 человек[476]. Таким образов, конец августа 1918 г. ознаменовался новым всплеском индивидуального терроризма, направленного против власти большевиков. В этих условиях любое покушение рано или поздно должно было стать поводом для изменения внутренней политики.

Усилившийся массовый и индивидуальный белый террор летом 1918 г. неизбежно вел к пересмотру карательно-репрессивной политики советского правительства, к увеличению количества репрессии. Эта политика тем легче утверждала себя в качестве официально проводимой, чем чаще поступали сообщения о белом терроре и о максималистских настроениях в обществе. Официальное введение института смертной казни Верховным трибуналом, образование комбедов и единой сети чрезвычайных комиссий, удаление из них после июльских событий левых эсеров создавали необходимые предпосылки для коренного изменения внутренней политики. Разрыв с эсерами и анархистами, сужение социальной опоры в обществе, неизбежно вели к диктатуре партии большевиков, а как следствие — к введению массового красного террора.

Развернувшемуся осенью 1918 г. массовому красному террору предшествовал период, который характеризовался принципиальным изменением внутренней политики Советского государства. В условиях гражданской войны, перехода к системе военного коммунизма, многочисленных мятежей и восстаний постепенно все большее влияние приобретают радикальные настроения, связанные с попыткой решить все свои задачи одним ударом в кратчайшие сроки. Не могли не сказаться подобные настроения и на политике репрессивных органов, тем более что прежние методы не дали должного результата. Летом 1918 г. Ф. Э. Дзержинский в интервью одной из оппозиционных газет заявлял: «ЧК — не суд, ЧК — защита революции, как Красная Армия, и как Красная Армия в гражданской войне не может считаться с тем, принесет ли она ущерб частным лицам, а должна заботиться только об одном — о победе революции над буржуазией, так и ЧК должна защищать революцию и побеждать врага, даже если меч ее при этом попадает случайно на головы невинных»[477].

На первый план постепенно выходят два возможных варианта решения проблемы борьбы с контрреволюцией, которые сольются затем в режиме красного террора. Первый вариант предусматривал жестокое подавление выступлений против советской власти, массовые показательные расстрелы мятежников. Эффективность этой меры увеличивалась с помощью чистки местности, где произошел мятеж, с выявлением виновных и пособников. Подобные репрессии летом 1918 г. были впервые применены при подавлении Тамбовского и Ярославского мятежей, которые обозначили начало нового этапа в карательное политике Советского государства и ЧК.

В ночь на 6 июля в Ярославле, 7 июля в Рыбинске и 8 июля в Муроме началось вооруженное восстание против большевиков. Восстания в двух последних городах было достаточно быстро разгромлены, подавление же восстания в Ярославле потребовало более длительного времени.

Восстание в Ярославле начала группа заговорщиков-савинковцев численностью 105 человек во главе с полковником А. П. Перхуровым с присоединившимся к ним автоброневой дивизионом. Также восставших поддержала городская милиция. После захвата складов с оружием (в том числе пулеметов), восставшим удалось вооружить примкнувшее к заговорщикам население Ярославля. Численность восставших достигла 2 тыс. человек. В городе и его окрестностях было отменено действие советских декретов, формировались новые органы власти. По взятии восставшими под контроль Ярославля начались расправы над местными советскими и партийными работниками. Около десятка человек были убиты на месте, свыше 200 арестованных советских активистов были доставлены на баржу, стоявшую на Волге и ставшую для них тюрьмой. Только на тринадцатый день заключенным удалось снять баржу с якоря и бежать. В живых на барже осталось 109 человек.

Вместе с тем, изолированное восстание не могло рассчитывать на победу. Не получив обещанной помощи от других городов и от войск союзников-интервентов с Мурманского направления, восставшие были обречены на поражение. На 16 день, после ожесточенного сопротивления, Ярославское восстание было подавлено.

После взятия Ярославля 21 июля 1918 г. было немедленно расстреляно на месте 57 человек, а после вынесения приговора Особой следственной комиссии еще 350 человек[478]. Расстрелы после занятия города в т. ч. осуществлял отряд ЧК под руководством будущего главы советского правительства Н. А. Булганина [479]. Относительно же количества расстрелянных после взятия Ярославля в советский периодической печати также существуют различные данные, некоторыми газетами приводится цифра в 98 человек[480]. В отдельных красных воспоминаниях фиксируются расстрелы восставших. Так, согласно воспоминаниям 1932 г. члена Второго петроградского сводного отряда Осторогодского им «приходилось расстреливать в день человек 40–50»[481]. Другой член этого отряда, Иванов, упомянул расстрел единовременный 74 участников восстания [482]. Возможно, что указанные расстрелы входят в число приведенных советской прессой первых жертв после взятия города.

Более точные данные, относящиеся к деятельности ВЧК по искоренению последствий Ярославского мятежа. В Москве чрезвычайной комиссией в июле 1918 г. были расстреляны 18 членов «Союза защиты родины и свободы» и 5 человек были заключены в концентрационный лагерь[483]. Некоторым из участников Ярославского восстания удалось скрыться. Впоследствии, по мере их обнаружения, производились дополнительные расследования с вынесением различных приговоров. В августе 1918 г. в периодической печати (неполные данные) встречаются указания на 5 случаев расстрела участников ярославских событий органами ЧК различных городов России, в сентябре — 63, в октябре — 3 случая[484]. В 1919 г. после расследования, произведенного Ярославской ГЧК в отношении 65 лиц, к высшей мере наказания было приговорено 10 человек, а к концентрационному лагерю на различные сроки 21 человек[485]. Расстрелы участников ярославского мятежа продолжались и в 20-е годы[486].

Меньшие масштабы репрессии приняли в других городах Поволжья, где одновременно произошли антисоветские выступления, организованные савинковцами, но для них также характерна цепочка расстрелов на протяжении 1918–1919 гг[487]. Применение суровых карательно-репрессивных мер против контрреволюции и крестьянских выступлении летом 1918 г. постепенно становится повсеместным явлением. Помимо карательных задач, репрессии преследовали своей целью предотвращение выступлении против советской власти, устрашение населения.

Однако жестокое подавление антисоветских мятежей, как оказывалось, не могло полностью решить задачу борьбы с контрреволюцией, поэтому ЧК, помимо ужесточения мер наказания летом 1918 г., больше внимания уделяют мерам предотвращения контрреволюционных выступлений. На основе опыта предыдущих выступлений, был введен строгий контроль и учет социальных групп, на которые могла опереться контрреволюция. Подобная система распространялась постепенно и была законодательно закреплена 5 сентября 1918 г. постановлением СНК о красном терроре. Летом же 1918 г. происходит становление этой системы параллельно со становлением аналогичной у противостоящей стороны. Как и жестокое подавление контрреволюционных выступление, эта мера преследовала две цели: предотвращение новых восстаний и внеэкономическое принуждение при реализации экономической политики [488]. «Местами контрреволюция имела успех и весьма значительный. Порой Чрезвычайная комиссия запаздывала и узнавала весьма поздно о намерениях заговорщиков, а еще чаще ей мешали в работе предупреждения восстаний. Мы получили достаточно уроков, чтобы этого впредь не допустить», — писал впоследствии известный чекист, возглавлявший летом 1918 г. ЧК Восточного фронта, М. Я. Лацис[489].

Официально подобная практика превентивной политики Советского государства вводится со 2 июля 1918 г. Подавление левоэсеровского выступления в Москве 6 июля 1918 г. и удаление представителем этой партии из ВЧК усилили уже начавшийся процесс регистрации. В первой половине 1918 г. во многих городах России регистрацию прошли тысячи офицеров. Наиболее значительные масштабы эта мера приняла в Петрограде, где регистрацию прошли 17 тыс. бывших офицеров в возрасте до 60 лет [490]. Одновременно в городе была усилена оперативно-следственная работа, выявившая более десятка различных контрреволюционных организаций и групп. Данная акция, наряду с другими мероприятиями ГЧК, позволила чекистам города выявить 2267 контрреволюционеров за один только июль 1918 г[491]. Тем не менее, в начале августа 1918 г. подавляющее количество зарегистрированных офицеров в Петрограде было арестовано[492] [493]. В сентябре 1918 г. часть из них была расстреляна, а 407 внесена в списки заложников Петроградской ГЧК5.

Схожие превентивные меры по отношению к офицерам царской армии и Временного правительства были приняты в городах Поволжья и в Москве, т. е. в местах их наибольшей концентрации и вблизи от линии фронта. Помимо определенных мотивов мести и наказания за прошлые преступления, предпринятая мера носила характер упреждающего удара. Ярославль, Рыбинск, Муром, восстания в других городах весной и летом 1918 г. выявили, что их ядром было деклассированное офицерство и военные союзы, офицерские, георгиевские организации. Причастными оказались они и к делу террористических актов. Существовали города: Москва, Петроград, Н. Новгород, Казань и т. д. — где находилось потенциально опасное для советской власти количество бывших армейских и жандармских чинов. Несмотря не некоторые изменения в позиции руководства Советское республики, прежде всего В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого, по вопросу о привлечении офицеров в Красную Армию, офицерство остается социально-чуждым государству пролетарское диктатуры[494]. Ситуацию усугубили ряд предательств на Восточном фронте летом 1918 г. повысив недоверие ко всему офицерству [495].

Положение на востоке Советской республики не позволяло пренебречь возможностью выступления офицеров в Поволжье и в других регионах. Еще до введения 5 сентября 1918 г. красного террора регистрация офицеров происходит, помимо Петрограда, в Москве, Н. Новгороде, Пензе, Курске, Рязани, Кронштадте и в других городах России. Численность прошедших регистрацию была различной; так в августе в Н. Новгороде зарегистрировано 1500 человек, из которых арестован каждый второй и примерно каждый двадцатый расстрелян в августе-сентябре 1918 г.[496] В Великом Устюге 27 августа «в целях предупреждения было арестовано 30 офицеров» [497]. В Саратове арестованы все офицеры, не находившиеся на советской службе[498]. По данным М. Я. Лациса, в Москве было зарегистрировано 35 тысяч офицеров, в Казани 5,5 тысяч, в Нижнем Новгороде 5 тысяч, в Пензе 20 тыс. и т. д.[499]

Эффективность подобных мер предотвращения антисоветских выступлении в значительной степени зависела от формы и масштабов проводившейся акции. Частичная регистрация офицеров и других подозрительных лиц не давала необходимых гарантий сохранения власти, как это имело место в Ижевске. Местная ЧК в конце июля 1918 г. произвела арест нескольких десятков лиц из бывших офицеров и местной буржуазии, двадцать человек из которых были отправлены в Сарапульскую тюрьму. Этим ограничилась борьба с контрреволюцией в регионе. Предпринятые меры оказались недостаточными, и вскоре, 8 августа 1918 г., Ижевск оказался вне контроля Советской власти[500].

Еще большую опасность представляло злоупотребление этой мерой без учета конкретной обстановки. Наиболее характерным примером подобных действий при регистрации и мобилизации офицеров может служить так называемый «Ливенский бунт» в августе 1918 г., возникший в результате мобилизации унтер-офицеров. Восстание началось 14–17 августа 1918 г. в близлежащих от города Ливны деревнях и селах. Воспользовавшись массовым скоплением народа на традиционной Десятинной ярмарке (десятая неделя Пасхи), руководители восстания захватили город Ливны, уничтожив всю местную администрацию, в том числе уездную ЧК[501]. Около 10 тыс. восставших несколько дней контролировали уезд до подхода воинских частей Красной Армии. Восстание было жестоко подавлено подошедшими войсками: несколько сотен восставших погибло в ходе упорных боев и более 300 человек расстреляно после захвата города [502].

Беспощадное подавление выступления в Ливнах послужило примером для подобных акций в будущем. Г. Е. Зиновьев, выступая 18 сентября 1918 г. на Седьмой конференции парторганизации Петрограда, ссылался на этот факт, как необходимый и обязательный. «Мы говорили, что на белый террор надо ответить красным. Что это означает? Мы теперь спокойно читаем, что где-то там расстреляно 200–300 человек. На днях я читал заметку, что, кажется, в Дюнах Орловской губернии было расстреляно несколько тысяч белогвардейцев. Если мы будем идти такими темпами, мы сократим буржуазное население России»[503]. Хотя цифры, прозвучавшие в выступлении Г. Е. Зиновьева, не подтверждены материалами периодическое печати и другими источниками (в том числе архивными материалами), это не меняет смысла высказывания, призывающего к еще большим репрессиям на примере подавления августовского восстания в Ливнах. Приветствовал «энергичное подавление кулаков и белогвардейцев» в Ливенском уезде и В. И. Ленин, предлагая 20 августа 1918 г. в телеграмме Ливенскому исполкому повесить зачинщиков из кулаков и арестовать заложников хлебных реквизиций[504].

Помимо регистрации офицеров, летом 1918 г. советские органы власти использовали и другие меры пресечения контрреволюционных выступлении среди офицерства. Прежняя практика амнистирования политических противников, причастных к заговорщицкой деятельности, уступает место применению высшей меры наказания к участникам раскрытых заговоров. В июле 1918 г. ВЧК были расстреляны в Москве члены «Союза спасения родины и свободы» [505]. Уральская областная ЧК после переезда из Екатеринбурга в Вятку расстреляла 35 человек, «пойманных с поличным в заговорах»[506]. В августе 1918 г. количество расстрелянных заговорщиков-офицеров значительно увеличивается. Общее число расстрелянных офицеров-заговорщиков превышает численность расстрелянных офицеров-участников контрреволюционных выступлений. Данный вывод можно сделать, исходя из сообщений периодической печати за 1918 г. о применении высшей меры наказания к участникам контрреволюционных заговоров и восстаний. По неполным опубликованным данным в августе 1918 г. ЧК было расстреляно 110 офицеров-заговорщиков (из них 42 жандарма), 22 офицера участников восстания (количество явно занижено из-за анонимности сообщений о социальном происхождении расстрелянных) и 9 офицеров при различных других обстоятельствах[507].

Чрезвычайные комиссии летом 1918 г., кроме смертных приговоров за контрреволюционную деятельность, выносят аналогичные приговоры по отношению к лицам, виновным в преступлениях против революционного движения до 1917 г. В первую очередь это относится к провокаторам и бывшим жандармским чинам, а также членам монархических организаций. Такого рода приговоры летом 1918 г. постепенно становятся системой. Несмотря на то, что расстрелы ЧК провокаторов имели место еще весной и в начале лета 1918 г., основное их количество приходится на август-октябрь 1918 г [508]. Начало этому процессу положил смертный приговор Верховного ревтрибунала 30 июня 1918 г. над семью провокаторами. В июле и августе 1918 г. различными ЧК было расстреляно более 60 представителей жандармерии и провокаторов. Одновременно с арестами и расстрелами заговорщиков-офицеров эта мера должна была обеспечить надежность тыла в условиях продолжающихся побед контрреволюции. Немаловажную роль играли и мотивы классовой мести.

Этот же мотив мести за предыдущие «преступления против народа», дополненный ухудшением военной ситуации для большевиков на Восточном фронте обусловил трагическую судьбу семьи последнего императора России Николая II, расстрелянного вместе со своими близкими в ночь на 17 июля 1918 г. Это событие стало итогом длительных испытаний выпавших на бывшую императорскую семью в результате революции 1917 г. После февральской революции Николай II вместе с семьей из Царского Села был отправлен сначала в Тобольск, затем в Екатеринбург. Брат царя, великий князь Михаил Александрович, после отказа принять престол, неприметно жил в Гатчине. На свободе оставались и другие великие князья. Роковую роль в судьбе великого князя Михаила и других представителей династии сыграло разоблачение попытки монархических кругов связаться с сосланным в Тобольск Николаем II. Это было так называемое «дело Хитрово». Бывшая фрейлина М. Хитрово оказалась в Тобольске, куда она прибыла по заданию группы А. А. Вырубовой — подруги императрицы Александры Федоровны. Хитрово была арестована 19 августа 1917 г., а уже 21 августа Временное Правительство приняло постановления об аресте великого князя Михаила Александровича и его супруги, великого князя Павла Александровича и его жены княгини Палей, их сына — Владимира Палей и др. Указанные лица первоначально содержались под домашним арестом.

В феврале 1918 г. в связи с германским наступлением на Петроград СНК постановил выслать великого князя Михаила в Пермь (решение от 9 марта). Там он пользовался почти полной свободой, но утром и вечером обязан был отмечаться в комендатуре. В ночь с 12 на 13 июля 1918 г. Михаил Александрович и его личный секретарь Джонсон были арестованы в Королевских номерах, где они проживали, вывезены в лес и расстреляны. Причем, сначала советское правительство пыталось представить это как побег великого князя или его похищение. Именно такого рода сообщения были опубликованы в газетах. Данный расстрел был одним из звеньев операции по уничтожению династии.

26 марта 1918 г. петроградская «Красная газета» опубликовала декрет о высылке в Вятку членов бывшей династии Романовых: Сергея Михайловича, Гавриила Константиновича, Иоанна Константиновича, Константина Константиновича, Игоря Константиновича и Владимира Павловича Палей. 9 мая была арестована и отправлена сначала в Пермь, а потом в Екатеринбург великая княгиня Елизавета Федоровна (сестра императрицы). К маю 1918 г. в Екатеринбурге оказались почти все сосланные на Урал Романовы. Это представляло определенную угрозу для советской власти. СНК решил выслать их в различные города России. 20 мая в Алапаевск были отправлены: великая княгиня Елизавета Федоровна, великие князья Иоанн, Константин, Игорь Константиновичи, княгиня Елена Петровна Палей, Владимир Палей и великий князь Сергей Михайлович. В ночь с 17 на 18 июля 1918 г. они были убиты (утром 18 июля в Алапаевске были вывешены листовки о том, что великих князей похитили белогвардейцы). Одновременно в Екатеринбурге была расстреляна вся царская семья: Николай II, его жена Александра Федоровна, сын Алексей и дочери — Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Та же участь постигла людей из окружения бывшего императора, отказавшихся покинуть его: врача Е. Боткина, горничную Демидову, повара Харитонова, лакея Труппа[509].

Последними из царской семьи погибли великие князья Павел Александрович, Николай Михайлович, Дмитрий Константинович и Георгий Михайлович. Они были расстреляны в Петропавловской крепости в конце января 1919 г. Одна из групп великих князей, включая вдовствующую императрицу Марию Федоровну, находилась под арестом в Крыму, откуда им позже удалось выехать за границу.

Уничтожение последнего императора окончательно решало проблему внутрипартийных споров, «сплачивая партию» перед единым фронтом белой и демократической контрреволюции. В этот же период большевики демонстрировали свою решимость идти до конца в этом и других вопросах своей внутренней политики.

18 июля 1918 г., после сообщения Я. М. Свердлова о расстреле царской семьи, решение Уральского областного Совета было одобрено Президиумом ВЦИК. В сентябре 1918 г. вслед за членами императорской фамилии были казнены многие представители высшей администрации царской России, взятые заложниками еще в августе 1918 г.

Регистрация и аресты офицеров часто приводили к введению системы заложничества в регионах, где они производились. В июле 1918 г. советской периодической печатью фиксируются многочисленные случаи использования заложников и даже отдельные их расстрелы на Урале и отчасти в Поволжье[510]. Так, в Рыбинске, после подавления июльского восстания начальником гарнизона было взято пять заложников-офицеров во избежание нового восстания или террористического акта в городе [511]. В августе 1918 г. заложниками объявляются иностранные граждане, в основном из стран Антанты. Подобные акции проводились в Петрограде и других городах[512]. Следует отметить, что взятие иностранных граждан заложниками носило временный характер, и уже в конце августа 1918 г. М. С. Урицким был подготовлен список более 200 лиц германского подданства для освобождения [513].

Помимо офицеров, превентивным арестам, правда, в значительно меньших масштабах, подвергались представители буржуазии и различных оппозиционных и нелегальных политических партий. Для буржуазии вводится спецработы, в случае контрреволюционных выступлении становится возможным использование ее представителей в качестве заложников. «Не только никаких прав буржуазии: наши задачи в том, чтобы сделать всех буржуа нашими военнопленными. Не только не благодушная терпимость по отношению к нам, но самый жестокий красный террор против всякого буржуа, подымающего руку на рабоче-крестьянскую власть», — говорилось в августовском номере «Правды»[514].

Соответственно с этими представлениями, буржуазия использовалась на самых грязных, опасных и унизительных видах работ. В Петрограде представителей буржуазии использовали ночью для рытья могил умершим от холеры[515]. В г. Ельце около 4 тысяч человек буржуазного происхождения убирали поля[516]. Повсеместно буржуазия использовалась при рытье окопов, уборке развалин и улиц, отдельных здании (казарм). Наряду с трудовой повинностью летом 1918 г. происходит массовое заселение пролетариата в квартиры бывших привилегированных классов[517].

Аресты и трудовые повинности также применялись по отношению к духовенству. В Курске монахов заставляли чистить улицы, в Царицыне убирать помещения, в Луганске выполнять работу дворников и могильщиков [518]. Аресты лиц духовного звания получают в России особое распространение после Ярославского мятежа и уже летом 1918 г. имеют массовый характер. Первые случаи смертных приговоров ЧК к лицам духовного звания по Центральной России фиксируются, начиная с июля 1918 г. Трое священнослужителей были расстреляны в этот месяц в г. Ельце Орловской губернии. В августе Калужском ЧК были расстреляны пять монахов Троице-Лютинского монастыря за убийство шести человек во время организованного погрома[519]. В последние дни августа к подобной мере наказания прибегли Нижегородская ЧК после покушения на В. И. Ленина и убийства М. С. Урицкого, расстрелявшая архимандрита Августа и протоирея Н. В. Орловского[520]. В Сибири и на Урале красный террор по отношению к духовенству начинается несколькими месяцами раньше. Его применяли в своей деятельности различные учреждения. В Тюмени священнослужителей расстреливали по приказу военного комиссара[521]. В других случаях к подобным мерам наказания прибегали местные советы и различные чрезвычайные органы борьбы с контрреволюцией. Поводом для ужесточения церковной политики Советского государства послужило участие ряда священнослужителей в летних погромах в Москве, Казани, Саратове, Рязани, Уфе и др. городах, в которых было убито 138 коммунистов[522]. В Перми было уничтожено во второй половине 1918 г. до ста священнослужителей; в Екатеринбургской епархии сорок семь служителем культа [523]. Другие, возможно, имевшие место расстрелы священнослужителей органами ЧК летом 1918 г., не нашли отражения на страницах советской печати. Следует сразу отметить, что репрессиям в годы гражданской войны подвергались прежде всего священнослужители православного исповедания и отчасти священники-католики[524].

К отрицательным итогам деятельности чрезвычайных комиссий следует отнести и массовые расстрелы крестьянских выступлений. С августа 1918 г. прежняя внутренняя политика, выражавшаяся во временной изоляции руководителей выступлений от основной массы, в денежных штрафах и в общественном порицании, сменилась прямым военным нажимом на крестьянство[525]. В Шлыках Пермской губернии Оханской УЧК было расстреляно 30 человек[526]. В селе Каракузово, вблизи от уже упомянутого Троице-Лютикова монастыря, спецотрядом Калужской ЧК 8 августа 1918 г. расстреляно 9 кулаков[527]. В Великолукском уезде Псковской губернии местной ЧК к высшей мере наказания был приговорен

В. Назаров за убийство красноармейца при реквизиции лошади[528]. Таким образом, уже в августе 1918 г. советская периодическая печать фиксирует сорок случаев применения высшей меры наказания ЧК к крестьянству, 10 % от зафиксированных августовских расстрелов чрезвычайных комиссий. Эти расстрелы следует рассматривать не только как инициативу местных органов власти, но и как выполнение директив, поступивших из центра [529]. Хотя внутреннее положение Советское республики порой диктовало подобные меры, жестокость при подавлении оборачивалась многочисленными расстрелами, как это имело место в Пензенской губернии[530].

Если рассматривать положение в таких городах, как Петроград, Москва или в целом центр России, то значительная доля вынесенных там смертных приговоров ВЧК приходилась на уголовный элемент. В Петрограде до 30 августа 1918 г. ПГЧК был вынесен всего 21 смертный приговор, из них 10 за уголовные преступления и преступления по должности[531]. Еще трое красноармейцев были расстреляны Лужской ЧК за незаконные обыски и вымогательства[532]. В Москве чрезвычайные комиссии прибегали к высшей мере наказания чаще, что подтверждают страницы центральных и московских газет. Из опубликованных ими в августе 1918 г. 74 случаев вынесения смертных приговоров расстреляно по политическим мотивам 28 человек, остальные случаи относятся к уголовникам или спекулянтам[533]. В Псковской губернии (меньшей ее части, которую контролировали Советы, а не немцы) из 16 расстрелянных было 7 уголовников[534]. В Рязанской губернии из 18 человек — 12 уголовников и т. д [535].

За август в среднем доля расстрелянных уголовников по вынесенным смертным приговорам ЧК составила более 30 %, а в Центральной России от 50 % до 80 %. В отдельных городах расстрелы производились в этот период исключительно за уголовные преступления, все зависело от конкретной ситуации в самом городе или губернии, а не от положения в стране в целом, даже в Поволжье, где летом 1918 происходит зарождение террора, среди расстрелянных большой процент преступников.

Наиболее часто к высшей мере наказания прибегали в Н. Новгороде, где находилась Чрезвычайная комиссия Восточного фронта во главе с М. Я. Лацисом. За август 1918 г. по опубликованным данным советской печати в этом городе было расстреляно 101 человек, из них 76 по политическим мотивам и 25 за различные уголовные преступления[536]. Данные расчеты применения смертной казни Нижегородской губчека подтверждает сообщение «Красной газеты» о 66 расстрелах ЧК в Н. Новгороде за два месяца ее деятельности к середине августа 1918 г[537]. Если из итогового количества (101 смертный приговор за август месяц) вычесть 41 расстрел, приходящийся на конец месяца, то получится цифра в 60 человек. Еще шесть человек Нижегородской губернского чека было расстреляно в июле 1918 г. Таким образом, данные газет в настоящем случае взаимопроверяемы. Получает подтверждение и приведенные данные о соотношении уголовных и политических расстрелов в Н. Новгороде. По данным М. Я. Лациса, до 30 августа 1918 г. в течение месяца «было расстреляно 25 человек по белогвардейским делам»[538]. Еще 10 человек было расстреляно ЧК Чехословацкого фронта и 41 человек после 30 августа 1918 г. Итоговые цифры — те же 76 политических расстрелов за месяц в Нижегородской губернии. В большинстве остальных городов Поволжья, за исключением Царицына, число расстрелянных менее 10–15 человек, и суммарно они не превышают 60–80 человек, хотя доля уголовников здесь ниже, чем в целом по России.

Таким обрезом, к расстрелам летом 1918 г., как одной из важнейших мер наказания в своей деятельности, в основном прибегали центральные ЧК: ВЧК и ЧК Восточного фронта. Значение этих органов в развертывании системы красного террора подчеркивается тем фактом, что значительная часть смертных приговоров выполнялась ими в выездном порядке в различных городах России. Летом 1918 г. ВЧК к высшей мере наказания приговорила в 6 крупных губернских городах 44 контрреволюционера (Рязань, Тула, Курск и т. д.) и еще 4 в уездных городах [539]. Тем самым практика смертных приговоров распространялась уже на многие губернии России.

В июле 1918 г. чрезвычайными комиссиями было расстреляно более 160, а в августе 400 человек[540]. Таким образом, за июль ЧК расстреляно примерно столько же, сколько за первое полугодие 1918 г., а в августе в 2,5–3 раза больше, чем в июле. Налицо определенная динамика.

Эти данные необходимо, безусловно, пополнять случаями расстрелов не ставших объектом публикаций советской периодики. Так в Царицыне практика массовых расстрелов в августе 1918 г. практически не фиксируется большевистской периодикой, между тем они имели место. По свидетельству командированного в Поволжье члена коллегии Нефтяного комитета К. А. Махровского в Царицыне 19 августа были расстреляны 5 человек, 20-го — четыре, 21 августа — один, и т. д. с продолжением расстрелов в последующие дни. Здесь уже применялись баржи-тюрьмы и еще более массовые, чем расстрелы, аресты. 22 августа 1918 г. местный исполком Совета депутатов обсудил незаконные действия ЧК. Но избранной исполкомом комиссии по проверке Царицынской ЧК, члены последней заявили, что: «ЧК имеют неограниченные полномочия от центра и никому на месте в своих действиях отчета давать не будут[541]. Данные об августовских расстрелах в Царицыне были впоследствии подтверждены материалами Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков при Командующем Вооруженными силами Юга России (ВСЮР).

В месте с тем, общее количество расстрелянных органами ЧК летом 1918 г. не позволяет еще сделать вывод о введении красного террора летом 1918 г. Происходит значительный рост случаев приговора органами ЧК к смертной казни в своей деятельности, но основное количество расстрелов приходится на различные иные военные или следственные органы советской власти (подавление Ярославского и Ливенского восстаний). Хотя смертная казнь применялась ЧК более чем в 25 губерниях России, в большинстве уездов это революционное право не было использовано ни против контрреволюции, ни против уголовников и спекулянтов. Из 25 губерний, где органами ЧК использовалась высшая мера наказания, лишь в двух количество расстрелов за июль и август превышало 100 случаев. В 11 губерниях России ЧК было расстреляно менее 10 человек, в шести — менее 20 и в грех — 30 человек. Таким образом, органами ЧК летом 1918 г. террор не применялся, что особенно четко выявляется при анализе деятельности местных ЧК.

Несколько иной подход возможен при оценке деятельности центральной ЧК (ВЧК) и ЧК на Восточном фронте, прибегавших порой к мерам, схожим с террором. Однако и их деятельность не позволяет сделать вывод о введении террора органами ВЧК в августе 1918 г. В частности, 41 смертный приговор ЧК Восточного фронта (Н. Новгород) приходится на последний день августа, по извещении о покушении на В. И. Ленина и о смерти М. С. Урицкого, т. е. на период уже красного террора. Следует также отметить, что применение как меры наказания концлагерей и заложников носило единичный характер, и для большинства регионов Центральной России не было характерным явлением.

Отдельно следует выделить применение чрезвычайными комиссиями высшей меры к членам ЧК, преступившим закон. Летом 1918 г. подобная мера была применена ВЧК, а также Петроградской, Тульской, Костромской, Царицынской ГЧК к 10 чекистам, извращенно понимавшим свои права[542]. Эти расстрелы вместе с расстрелами чекистов из отряда Попова, принимавших участие в июльском восстании левых эсеров, обозначили особый подход советской власти к чекистским органам. Чрезвычайные комиссии строились как органы, безусловно, лояльные советской власти с почти не ограниченными правами, подконтрольные партии [543]. Реализация этих принципов привела к значительному увеличению роли ЧК в сентябрьские дни красного террора в карательном политике Советского государства.

Летом 1918 г. советская власть наряду с репрессиями использует и такое средство, как амнистия к определенным слоям населения. В августе 1918 г. произведен пересмотр дел арестованных железнодорожников, большинство из которых было выпущено на свободу[544]. Возможно, свою роль сыграла проходившая одновременно всеукраинская забастовка железнодорожников против германских оккупантов на Украине.

Применялась ЧК для борьбы с контрреволюцией и такая превентивная мера, как инициирование псевдоконтрреволюционных заговоров и организации, с завлечением в их члены оппозиционно настроенного населения, преимущественно офицеров. Особо крупный размах подобная деятельность ЧК приняла в Москве и Петрограде. Наиболее известным контрреволюционным заговором, созданным ВЧК летом 1918 г., стал так называемый «заговор трех послов» во главе с Р. Б. Локкартом. ВЧК удалось с его помощью вскрыть сеть иностранных агентов и выявить конкретные планы иностранных государств по отношению к Советской России. Особенно значительна в этом отношении деятельность английского агента Рейли. Им предусматривался арест членов СНК и перевоз их в Архангельск и даже более решительные меры. «Ленин обладает удивительнейшей особенностью, — говорил Рейли, — подходить к простому человеку. Можно быть уверенным, что за время поездки в Архангельск, он сумеет склонить на свою сторону конвойных, и те его освободят. Поэтому, — заявил Рейли, — было бы наиболее верным Ленина и Троцкого немедленно после ареста расстрелять»[545]. (Определенную роль в становлении подобной позиции с Рейли сыграла провокация со стороны Я. Берзина) [546]. Однако этим планам не суждено было сбыться. С самого начала заговор латышских частей в Москве был инсценирован ВЧК, и деятельность вовлеченных в него контрреволюционеров протекала под ее контролем. Схожие попытки в организации контроля над заговорщиками предпринимала Петроградская губчека во главе с М. С. Урицким. Местные чекисты не торопились производить аресты выявленных контрреволюционеров (в т. ч. Л. Каннегисера), стремясь раскрыть всю сеть заговорщиков, даже известия о причастности Л. Каннегисера к подготовке террористического акта по отношению к М. С. Урицкому, не привели к немедленным арестам[547].

Подобная политика чрезвычайных комиссии, при игнорирование моральных принципов, сулила значительные успехи в борьбе с контрреволюцией, но ряд просчетов чекистов, особенно в Петрограде, привел к временному свертыванию этих превентивных мер.

Убийство М. С. Урицкого, тяжелое ранение В. И. Ленина 30 августа 1918 г. повлекло за собой массовое применение ЧК высшей меры наказания и обусловило введение красного террора.

Убийство 30 августа 1918 г. председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого в Петрограде и тяжелое ранение в Москве вечером этого же дня В. И. Ленина обозначили начало нового этапа в карательно-репрессивной политике советских органов власти. Совершенные в двух столицах в один день террористические акты убеждали советское руководство в существовании заговора против всех видных большевиков, в возможности новых террористических актов. В этих условиях прежний подход к политическим противникам представлялся уже допущенной ошибкой, которую необходимо исправить самыми резкими и суровыми мерами. Отличительной чертой нового периода являлась особая роль чрезвычайных комиссий в разворачивании масштабных репрессии. Еще до постановления о красном терроре по России прокатывается первая волна террора, масштабы которого не сопоставимы ни с каким другим аналогичным периодом гражданской войны.

Значительные размеры красный террор принял в Поволжье, где до 30 августа 1918 г. смертная казна применялась чаще, чем в целом по России. Нижегородская губчека, которой руководил в то время М. Я. Лацис, уже 31 августа 1918 г. телеграфировала в Москву о расстреле 41 человека, в ответ на названные террористические акты. Среди расстрелянных было 2 священнослужителя высшего ранга, 18 офицеров, 10 бывших жандармов, 4 предпринимателя и 2 чиновника царской России[548]. Через несколько дней, в том же Нижнем Новгороде, был произведен новый массовый расстрел с тем же обоснованием, на этот раз 19 человек. Двое из приговоренных к высшей мере наказания были осуждены за контрреволюционную деятельность, остальные 17 человек — за уголовные преступления, отягощающим фактом которых была их рецидивность [549]. На этом репрессии в Нижнем Новгороде не прекратились, и до 5 сентября 1918 г. в городе было расстреляно еще 6 контрреволюционеров[550]. Расстрелы проходили и в уездах губернии. В уездном городе Ардатове Нижегородской ГЧК было казнено, по сообщению руководителя ЧК Восточного фронта М. Я. Лациса, 4 попа и 302 бывших офицера, заключенных ранее в концлагерях[551].

Схожие масштабы принял красный террор в соседней Ярославской губернии, где летом 1918 г. уже применялись массовые репрессии к участникам Ярославского восстания. В самом городе в эти дни было расстреляно 38 участников июльского восстания. Среди жертв террора было 17 офицеров и представители других слоев населения, в т. ч. уголовные преступники[552]. Массовые расстрелы проводились в уездных городах Ярославской губернии. В Рыбинске был образован даже специальный Чрезвычайный штаб по проведению террора. За период с 30 августа по 5 сентября им было расстреляно 29 человек, преимущественно также бывшие офицеры[553].

В остальных городах уезда применение смертной казни наблюдалось в меньших масштабах, и массовый красный террор здесь начинается в большинстве случаев с 5 сентября 1918 г.

Помимо Нижегородской и Ярославской губерний, первая волна красного террора в Поволжье характерна для Саратовской и Астраханской губернии. И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, С. К. Минин отправили в Москву от Военного Совета Северо-Кавказского округа телеграмму об организации в Царицыне в ответ на августовские покушения «…открытого, массового, систематического террора на буржуазию и ее агентов»[554]. В районе были произведены массовые аресты и расстрелы. В Царицыне расстреляно более 50 человек, в Астрахани — 9 человек, в Саратове — до 30 человек [555]. После приезда в Астрахань специальной комиссии Н. Ф. Латышева, расследовавшей астраханское восстание 15–28 августа 1918 г., ею было расстреляно еще пять человек, в т. ч. двое за вымогательство взяток[556]. Как и в целом в регионе, большинство расстрелянных составляли офицеры царской армии и жандармерии, с включением в состав жертв красного террора уголовников и капиталистов.

Наиболее крупные масштабы политика красного террора в первую неделю его осуществления приобрела в Петрограде. Особую роль в разворачивании репрессии сыграла непримиримая позиция руководства Северной коммуны, в первую очередь Г. Е. Зиновьева и отдельных представителей коллегии Петроградской губчека, в том числе Н. К. Антипова. По известии об убийстве М. С. Урицкого, Г. Е. Зиновьев выступает на заседании Петросовета с предложением чрезвычайных мер по борьбе с контрреволюцией. «Отметив, что контрреволюция подняла голову, что вот уже второе убийство ответственного работника партии (первым убит Володарский), он заявил, что необходимо принять «соответственные меры». В числе таких мер он предложил разрешить всем рабочим расправляться с интеллигенцией по-своему, прямо на улице»[557].

Подобное предложение отчасти было вызвано тем, что за несколько дней до убийства М. С. Урицкого, 27 августа 1918 г. была совершена попытка покушения на самого Г. Е. Зиновьева. Еще раньше его кандидатура рассматривалась террористами наравне с В. Володарским и М. С. Урицким, как ближайшая цель для теракта. Учитывая это 28 августа 1918 г. на собрании Петросовета была принята резолюция, в которой по поводу покушения на Г. Е. Зиновьева говорилось: «Если хоть волосок упадет с головы наших вождей, мы уничтожим тех белогвардейцев, которые находятся в наших руках, мы истребим поголовно вождей контрреволюции» [558]. Данная резолюция давала Г. Е. Зиновьеву право требовать беспощадного террора ко всем лицам буржуазного происхождения в случае повторения покушений на ответственных партийных и советских работников.

Только позиция остальных членов ЦК, работавших в Петрограде и присутствовавших на собрании 30 августа 1918 г., положила конец подобной инициативе Г. Е. Зиновьева, и он вышел с собрания, громко хлопнув дверью. Однако это был лишь временный выигрыш сторонников ограниченных репрессии в Петрограде, т. к. Г. Е. Зиновьев нашел поддержку у руководства Петроградской губчека. Позиции Зиновьева и других сторонников проведения массового красного террора были усилены сообщением о тяжелом ранении в Москве В. И. Ленина вечером 30 августа 1918 г[559].

По получении первых известий из Москвы в городе было расстреляно за два дня 512 контрреволюционеров из ранее арестованных заложников [560]. Один из руководителей ПГЧК Н. К. Антипов, выступая на митинге в день похорон М. С. Урицкого 1 сентября 1918 г., заявил, что чекистами города уже задержано до 5 тыс. представителей буржуазии, а из большого числа заложников расстреляно несколько сот человек. В ближайшее время, по словам Н. К. Антипова, будет расстреляно в 3—10 раз большее количество известных в царское время деятелей[561]. Выступавший на том же митинге Г. Е. Зиновьев заявил: «Не время плакать. Пробил час раздавить гадину. После убийства тов. Володарского мы сдерживали массы от истребления наших врагов. Теперь мы скажем: Смерть буржуазии, смерть их слугам. Не будем повторять старых ошибок»[562]. С этой целью в последующие дни в Петрограде была произведены новые аресты. При этом аресты и обыски производились даже в помещениях отдельных профсоюзов. 14 сентября 1918 г. против подобных действий выступил Петроградский совет профсоюзных организаций, заявивший в Исполком Петросовета о необходимости прекращения несанкционированных расстрелов граждан и обысков и арестов в помещениях профсоюзов[563]. Лишь отсутствие в городе новых покушений и сдержанно-негативная оценка действий Петроградской губчека в Москве привели к некоторому снижение количества казненных в период после 5 сентября 1918 г. Однако, возможность усиления репрессий ЧК в 10 раз в случае новых покушений была подтверждена Н. К. Антиповым на заседании Петроградского исполкома 24 сентября 1918 г. под аплодисменты собравшихся [564].

Общее количество жертв красного террора в Петрограде к октябрю 1918 г. достигло почти 800 человек расстрелянных и 6229 арестованных[565]. Массовые расстрелы в городе преследовали цель запугивания населения и предотвращения новых террористических актов. Этому способствовала и публикация списков заложников Петроградской губчека в количестве 476 человек, которые должны были быть расстреляны в случае нового выступления контрреволюции[566]. По подсчетам петербургского историка А. В. Смолина, среди петроградских заложников числилось 13 правых эсеров, 5 великих князей, 2 члена Временного правительства и 407 бывших офицеров царской армии[567].

Первые репрессии красного террора коснулись также иностранных граждан, проживающих в Петрограде и в близлежащих губерниях. Иностранное подданство, как это указывалось ранее, не избавляло от возможных арестов органами ЧК и от включения в число заложников. Петроградская губчека совместно с ВЧК, получив известие об убийстве М. С. Урицкого и покушении на В. И. Ленина, совершила 31 августа 1918 г. вооруженный захват Английского посольства. Несмотря на оказанное сопротивление и попытки персонала посольства уничтожить компрометирующие материалы, чекистам удалось обнаружить ряд документов, свидетельствующих о подрывное деятельности дипломатов Великобритании в Советской России. В начале сентября 1918 г. в ответ на обнаруженную причастность к контрреволюционной деятельности в Петрограде было арестовано несколько сотен иностранных подданных. Эти меры представлялись тем более угрожающими, по мере того как советские органы власти стали обвинять англичан и французов в пособничестве террористам[568]. Народным комиссариатом иностранных дел было заявлено иностранным дипломатам в Москве, что граждане иностранного подданства подлежат «равной с российскими гражданами ответственности» [569]. Такая постановка вопроса вынудила иностранные представительства на ультимативное вмешательство во внутренние дела Советское России. Так, секретарь генерального консульства Германии в Петрограде Витте передал в чрезвычайную комиссию семь списков из 613 фамилии лиц, претендовавших на германское подданство, с требованием об освобождении[570]. К 15 сентября 1918 г. большинство из них было освобождено, за исключением лиц, прямо связанных с конкретной контрреволюционной деятельностью[571]. Две трети арестованных освобождены в течение трех дней, т. е. до 12 сентября 1918 г., и одна треть в ближайшее время за этой датой[572]. Всего надо было освободить, с учетом требований иностранных государств, до тысячи человек [573]. Количество увеличивалось за счет союзных Германии государств, в частности, по списку генерального консульства Украины необходимо было освободить 23-х граждан этой страны, числившихся в опубликованных списках заложников[574]. Кроме Украины, списки на освобождения представили Государственный Совет Литвы, Грузинская демократическая республика, Польша и др. Государства[575]. В пункте третьем, выработанного к 16 сентября 1918 г. соглашения между ПГЧК (переговоры вел Иоселевич) и германским представителем говорилось: «Лиц, пользующихся германским покровительством недопустимо считать заложниками, ни расстреливать. Чрезвычайная комиссия полагает, что это относится только к тем лицам, против которых не выдвинуто определенных конкретных обвинений»[576]. Одновременно с требованием Германии ноту протеста Г. Е. Зиновьеву от союзных держав предъявил дуайен консульского корпуса Э. Одье. Эта попытка вмешательства во внутренние дела Советской России была оценена как «акт грубого вмешательства США во внутренние дела России»[577]. Поэтому освобождение союзнических английских и французских заложников продвигалось более медленными темпами. Часть заложников так и не дождалась освобождения, т. к. их претензии на иностранное подданство часто не были обоснованы, а у государств Антанты не хватало средств для поддержания своих требовании об их освобождении[578]. Использование иностранных граждан в качестве заложников продолжалось в случае необходимости и после периода красного террора, правда, в меньших масштабах [579].

Несмотря на принятые еще 19 августа 1918 г. декрет Совета Комиссаров Северной Коммуны о необходимости публикации о каждом случае смертного приговора, большинство жертв красного террора в Петрограде остались безымянными[580]. Существует единственный, с запозданием опубликованный, список расстрелянных Петроградской губчека в период красного террора из 68 фамилий[581]. В него были включены 8 представителей «Союза спасения родины и свободы» и «Каморры народной расправы», 10 правых эсеров-участников военной организации, 6 лиц, расстрелянных за вербовку белогвардейцев на Чехословацкий (Восточный) фронт, 1 правый эсер по делу В. Володарского и 43 человека за систематическую агитацию против советской власти с целью ее свержения, в т. ч. 5 священников, 6 офицеров и один помещик. Социальный состав остальных 732 жертв красного террора в Петрограде неизвестен. Можно только предполагать о преобладании среди них бывших офицеров, как это было при проведении красного террора в других губерниях.

Взрыв насилия в Петрограде в меньшей степени коснулся самой Петроградской губернии, где репрессии не достигли таких масштабов, как в губернском центре. Из петроградских уездных городов расстрелы отмечены в Новой Ладоге (6 человек), в Сестрорецке, Луге и, возможно, в Гатчине[582]. Более сложным представляется вопрос о репрессиях в Кронштадте. Ряд историков, со ссылкой в основном на мемуарные источники, указывают на наличие 500 заложников, расстрелянных в Кронштадте в первые дни сентября [583]. Факт подобных расстрелов не подтвержден архивными данными и материалами периодической печати. Подобное положение дел с имеющимися источниками заставляет усомниться в масштабных репрессиях ЧК в Кронштадте, хотя и возможно, что в числе расстрелянных Петроградской губчека в сентябре 1918 были представители этого города. Более достоверным представляется расстрел большинства петроградских заложников в Кронштадте.

Широкомасштабные репрессии в Петрограде оказывали непосредственное влияние на карательно-репрессивную политику в губерниях, входивших в Союз Коммун Северной области. Итоги красного террора в регионе частично были подведены на конференции чрезвычайных комиссий Северной Коммуны. В сообщениях упоминалось о расстрелах в Вологде, где губернской комиссией в конце августа начале сентября было расстреляно 9 человек и еще 64 человека расстреляны по постановлению военного отдела в других городах[584]. Упомянуты и другие расстрелы. Следует уточнить, что материалы периодической печати позволяют дать более адекватную фактам картину красного террора на Севере России. Только в ответ на покушения В. И. Ленина и М. С. Урицкого в Перми было расстреляно 50 человек[585]. В эти же дни расстреляны сначала 31, а затем еще 8 участников Вологодско-Череповецкого заговора в Вологде и других городах региона[586]. Уральской областной ЧК расстреляно в ответ на августовские покушения 23 человека [587]. Местные руководители карательно-репрессивных органов власти в лице И. Т. Смилги, Ф. И. Голощекина, М. М. Лашевича и Бела Куна призывали к неограниченному террору: «Не нужно нам судов, ни трибуналов! Пусть бушует месть рабочих, пусть льется кровь эсеров и белогвардейцев, уничтожайте врагов физически», обращались они к питерским рабочим и Г. Е. Зиновьеву в последние августовские дни, на местах осуществляя эти призывы[588]. Похожие резолюции выносились в селах и городах Вологодской губернии[589]. Ситуацию обострила предотвращенная попытка покушения 5 сентября 1918 г. на командующего армией Берзина, члена Военного Совета Смилгу и военного комиссара Голощекина. Это привело к новым репрессиям[590]. Данные расстрелы были только началом красного террора в этих регионах, где после 5 сентября 1918 г. они примут больший масштаб.

Наряду с Северо-Западом и Поволжьем массовые расстрелы происходили в центральной России, ранее в меньшей степени затрону той карательно-репрессивной политикой органов ВЧК. Наибольший размах красного террора наблюдался в Москве, Тамбове и Пензе, где репрессии применялись летом 1918 г. чаще. Многие руководили коммунистической партии, выступившие впоследствии за смятение террора, в первые сентябрьские дни 1918 г. призывали усилить репрессии, в т. ч. Л. Б. Каменев и К. Б. Радек[591]. В столице Советской России было расстреляно в первые сентябрьские дни 90 представителей царского режима, в том числе бывшие министры А. Д. Протопопов, А. А. Хвостов, И. Г. Щегловитов, С. П. Белецкий, сидевшие в Таганской тюрьме, и других [592]. Среди других жертв красного террора ВЧК в Москве 70 бывших жандармов и еще 12 жандармов расстреляно московскими уездными ЧК[593]. Всего в Москве, по сложно поддающимся проверке материалам периодической печати, в сентябре 1918 г. высшей мере наказания было подвергнуто около 300 человек[594].

В ответ на покушения на В. И. Ленина и М. С. Урицкого в Пензе было расстреляно до 20 человек[595]. Уже 2 сентября 1918 г. в городе состоялась губернская конференция уездных ЧК, на которой решался вопрос о необходимости усиления террора. Отчеты с мест показывали, что массовые репрессии на местах уже применяются, в т. ч. Наровчатской УЧК, но этого недостаточно для искоренения контрреволюции[596]. В большой статье от редакции, предваряющей отчет о конференции, указывалось на меры, применимые к контрреволюции в современный момент. «У нас нет гильотины, которой французские революционеры отрубали сто лет тому назад преступные головы врагов трудового народа. Но у нас есть пулемет. Под пулемет буржуазию и ее лакеев. Под пулемет»[597]. Так же, как и на северо-востоке Советской России, репрессии в Пензенской губернии будут усилены после 5 сентября 1918 г.

Расстрелы происходили в Рязанской, Ивано-Вознесенской, Владимирской, Тверской и в Тульской губерниях, хотя их общее количество в первый период красного террора, по сообщениям советской прессы, не превышало 100 человек. Особо следует выделить западные губернии России. В Смоленске в ответ на упомянутые выше августовские покушения было расстреляно 34 крупных помещика, а в Витебске с заметным запозданием в ночь на 12 сентября — 9 человек, в т. ч. трое самогонщиков [598]. Впоследствии террор в этих губерниях примет значительно больший масштаб.

Приведенные данные позволяют говорить лишь о минимальной цифре подвергнутых высшей мере наказания за террористические акты против В. И. Ленина и М. С. Урицкого непосредственно после получения известия о покушениях, определяя ее примерно в 2 тыс. человек. Расстрелы за покушения 30 августа 1918 г. характерны в основном для первой волны красного террора, но в отдельных случаях они продолжались и после 5 сентября 1918 г. вплоть до конца месяца.

Для первой недели красного террора часто характерен случайный состав расстреливаемых лиц. Эту черту расстрелов «за Ленина» подметил еще С. П. Мельгунов в своей книге «Красный террор в России»[599]. Прежняя контрреволюционная деятельность жертв красного террора имела в этот период меньшее значение, чем их социальное происхождение или материальное положение в царской России. Поэтому до 5 сентября 1918 г. среди расстреливаемых лиц большой процент составляли офицеры армии и жандармерии, провокаторы и черносотенцы. С другой стороны, из-за того, что введенный террор застал в ряде городов врасплох органы, осуществляющие его, среди его жертв оказалось много действительно случайных лиц. Особенно это было характерно для мест, где летом 1918 г. смертная казнь в практике репрессивных органов была скорее исключением, чем правилом. В условиях, когда понятие политического противника подменялось понятием политического преступника (контрреволюционера), репрессии зачастую распространялись на слои населения, не причастные к контрреволюционной деятельности, в т. ч. на уголовников.

Сущность террора в этот период заключалась в том, «что он носил классовый характер. Он отбирал своих жертв не на основе определенных преступлений, а на основе принадлежности к определенным классам»[600]. Значимость человека в царской России определяла ценность его в качестве заложника. При этом не имело большого значения, на чем основывалось это положение: на научном авторитете и высокой технической квалификации или на верноподданной службе царизму. Позднее наркомат внутренних дед указывал на недопустимость подобных мер, когда террор направлялся не против представителей буржуазии и прежней власти, а против «местного мещанства и интеллигентской обывательщины» [601]. На эти же недостатки указывалось представителями исполнительных органов власти[602].

Такие настроения не могли не встревожить центральные орган власти. Приняв на вооружение красный террор, центр не мог согласиться с его бесконтрольным проведением на местах. Необходимо было направить террор в русло внутренней политики центральных органов. Поэтому в период с 30 августа 1918 г. по 5 сентября 1918 г. происходит постепенный переход контроля над проведением красного террора в руки центрального правительства, в первую очередь ВЧК. На смену самосудному террору приходил организованный, контролируемый террор как системное понятие.

Первой мерой, которую предприняло Советское государство, стала ликвидация заговора трех послов. 2 сентября 1918 г. уже в обстановке начавшегося красного террора ВЦИК принимает ряд постановлений. В резолюции ВЦИК, подписанной Я. М. Свердловым, по поводу покушения на Председателя СНК В. И. Ленина говорилось: «Всероссийский центральный исполнительный комитет дает торжественное предостережение всем холопам российской и союзнической буржуазии, предупреждая их, что за каждое покушение на деятелей советской власти и носителей социалистической революции будут отвечать все контрреволюционеры и все вдохновителя их. На белый террор против рабочее-крестьянском власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов» [603]. Данная резолюция мало чем отличалась от многочисленных откликов на террористические акты 30 августа 1918 г. и скорее выражала солидарность руководства страны с постановлениями различных собраний трудящихся.

Гораздо большее значение имело постановление ВЦИК, принятое в тот же день, о превращении Советской республики в единый военный лагерь. Единство фронта и тыла укрепило Советское государство, позволив применять военные силы в отдаленных от фронтов областях. Постановление узаконило имевшуюся уже с августа 1918 г. практику расстрелов в армии[604]. Однако этим не ограничивалось значение постановления ВЦИК от 2 сентября 1918 г.

ЧК Восточного фронта и армии взяли на себя выполнение задачи борьбы с контрреволюцией в целом. В первую очередь репрессии армейских ЧК касались военного состава армии, где они применялись также для поднятия дисциплины [605]. Но не меньшее значение армейские ЧК имели для репрессивное политики в Пензенской, Олонецкой, Петрозаводской и других губерниях, где постановления о применении смертной казни вырабатывались ими совместно с местными губчека.

4 сентября 1918 г. в газете «Правда» публикуется приказ наркома внутренних дел Г. И. Петровского, в котором местным Советам предписывалось произвести немедленные аресты заложников из числа правых эсеров, офицеров и представителей буржуазии, поместив их в концлагеря; в случае необходимости разрешалось применять массовый расстрел[606]. Тем самым был сделан еще один шаг к регламентированному государственному террору.

С 5 сентября Советские правительство перешло к реализации своей программы красного террора. В «Постановлении о красном терроре», принятом 5 сентября 1918 г., были изложены методы террора, его направленность и организация. В Постановлении говорилось:

«Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью, что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей; что необходимо обезопасить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, что необходимо опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.

Народный Комиссар юстиции

Д. Курский.

Народный комиссар по внутренним делам

Г. Петровский.

Управляющий делами СНК

Вл. Бонч-Бруевич»[607].

Анализируя текст этого документа, можно выделить две меры пресечения, предлагавшиеся как основа внутренней политики: расстрел и изоляция политических противников советской власти. Постановлением предусматривалось массовое применение этих мер и уже не в персональном порядке, как это имело место ранее, а к целым организациям, определенным слоям населения. Принципиально новым было и то, что террор вводился по всей стране (до этого террор применялся при чрезвычайном и осадном положении в отдельных городах и губерниях). Характеризуя программу террора, выдвигаемую данным постановлением, следует отметить еще ряд его положений. Во-первых, этим постановлением СНК закреплял право на террор за центральными органами власти и подчинял им местные карательные органы. Террор отныне проводится центром с помощью подчиненных ему чрезвычайных комиссий. Во-вторых, в постановлении ничего не говорилось о сроках введения террора и его прекращении в будущем. Фактически это означало, что прекращение красного террора возможно только с санкции центра. В-третьих, СНК выдвигал ряд мер, регламентирующих террор и делающих его подконтрольным центру. Вводилась определенная отчетность и публичность, вводился партийный контроль над его проведением. Это была своеобразная программа красного террора сверху в противовес террору снизу — самосуду, организованному местными органами власти. Однако ряд положений требовал пояснений и доработок. Неясен по тексту постановления статус заложников, расплывчато дана направленность террора. Если учитывать настрой тех дней, это был лишь кратко изложенный минимум требований по воплощению террора.

Конкретная политика террора находила воплощение в действиях и документах, не упомянутых в этом постановлении. Чрезвычайные комиссии еще с лета 1918 г. руководствовались в своей деятельности секретными инспекциями для служебного пользования, специально предусматривающие категории лиц, на которых распространялось действие красного террора. Среди упомянутых категорий лиц подпадающих под применение высшей меры наказания тогда числились: жандармские офицеры (по специальному списку ВЧК или уличенные во время обысков), все имеющие незарегистрированное оружие и подозреваемые при этом в принадлежности к контрреволюционным организациям, члены боевых эсеровских организаций, активные участники кадетского и октябристского движения, лидеры подпольных оппозиционных партий[608]. Осенью 1918 г. этот список был расширен.

Уже 5 сентября на митингах давались многочисленные пояснения по проведению красного террора. Чаще всего это толкование сводилось к ужесточению предлагавшихся мер. Н. Осинский, выступая 6 сентября на митинге в Бутырском районе г. Москвы, заявил: «Каждый буржуа должен быть зарегистрирован, и поведение его должно постоянно проверяться. Зарегистрированные будут распределены на три группы. Активных и опасных мы истребим. Неактивных и неопасных, но денных для буржуазии (крупных богачей, видных деятелей) запрем под замок, и за каждую голову наших вождей будем снимать десять их голов. Третью группу — употребим на черные работы, а не способных к работе заключим в лагеря» [609]. Подобное отношение к буржуазии и другим слоям населения, враждебно настроенным к советской власти, было скорее правилом, чем исключением.

В первую очередь удар был нанесен по офицерству и генералитету бывшей царской армии, а также по лицам, служившим в жандармерии. Вследствие этого офицерство составило значительную часть из взятых по постановлению заложников. В Петрограде из 476 заложников 407 были офицеры[610].

Характерен с этой точки зрения состав арестованных Уральской ЧК:

1. Бывших полицейских — 23

2. Контрреволюционеров, уличенных в заговорах и агитации — 154

3. Членов партии кадетов — 28

4. Монархистов — 8

5. Меньшевиков, правых эсеров (из буржуазии) — 10

6. Контрреволюционного офицерства — 186

7. Контрреволюционеров, проникших в советские органы — 37

8. Прочих контрреволюционеров, расстрелянных в разное время — 35.

При этом цифра 186, относящаяся к армейскому офицерству, может быть увеличена за счет других категорий, где они также встречались[611].

В уже упомянутой Нижегородской губернии был арестован каждый второй из зарегистрированных офицеров — всего 700 человек из общего количества в 1500 [612].

Значительная часть из офицеров автоматически включалась в заложники. «Офицерская» доля заложников колебалась по стране в зависимости от удаленности фронта и количества офицеров, проживающих в местности, но в делом была не менее 1/3 от общего числа заложников, как это имело место в Твери[613]. В Поволжских губерниях, Петербургской, московской их доля среди заложников была значительно выше. Кроме арестов и взятия заложниками, офицерского сословия не обошла и такая крайняя мера, как расстрел. Между тем, в подборке С. П. Мельгунова, посвященной социальному составу расстрелянных в 1918 г. чрезвычайными комиссиями, офицерство не выделено в отдельную графу, очевидно включая их в интеллигенцию[614]. Нет этих данных и в книгах М. Я. Лациса. Тем важнее данные периодической печати за 1918 год.

Значительную часть среди расстрелянных офицеров занимают жандармские чины. В списке приговоренных к высшей мере наказания 17 сентября 1918 г. Западной областной ЧК числилось 5 жандармов и 10 офицеров [615]. 18 офицеров и 10 жандармских чинов числилось среди расстрелянных. 31 августа в Н. Новгороде[616]. Среди расстрелянных ПЧК в сентябре 1918 г. также было много офицеров[617]. Большое количество офицеров оказалось среди казненных заложников. Из 152 расстрелянных заложников в Пензе (в ответ на убийство И. Е. Егорова) — 52 офицера от подпоручика до полковника[618]. В числе жертв красного террора в Москве в первые сентябрьские дни 70 жандармских чинов, арестованных еще в середине августа 1918 г[619]. Из 102 казненные Царицынской ПК за сентябрь-октябрь 1918 г. числилось 24 жандарма и 28 офицеров царской армии, из них лишь двое расстреляны за уголовные преступления. Таким образом, доля расстрелянных офицеров армии и жандармерии Царицынской губчека составила более 50 %[620].

Следует отметить, что на первом этапе разворачивания красного террора репрессиям подвергалось и советское офицерство. Это можно увидеть на примере конфликта в Курске. Курская губчека арестовала заведующего инструкторским отделом военного комиссара Зюнблата, не информировав об этом военного комиссара города Мазалова. Из-за этого деятельность военной комиссии была парализована, с обеих сторон посыпались вооруженные угрозы; ситуация накалилась — и только вмешательство извне предотвратило «недопустимый конфликт» (так называлась статья об этом эпизоде во втором номере «Еженедельника ЧК» за сентябрь 1918 г.). В конце статьи от редакции указывалось: «По нашему мнению, нужно ставить в известность не о самих случаях ареста (уже поздно), а о полученных неблагоприятных сведениях». Но опыт подобных конфликтов все же дал много полезного, в дальнейшем в 1919–1920 гг. положение специалиста, в том числе военспеца, укрепилось. Он был защищен юридически, хотя дискуссия о военспецах, поставившая окончательную точку в этом вопросе, все еще была впереди.

Другим объектом террора стала буржуазия. При этом не делалось особого различия между сельской и городской буржуазией, зачастую к ней причислялось даже церковное сословие и интеллигенция. По сравнению с офицерством расстрелы коснулись этих категорий в меньшей степени. Советская пресса дает довольно любопытную картину освещения применения к буржуазии террора: высокий процент среди заложников (более 25 %) и всего около 80 расстрелов за год, опубликованных в прессе (120 газет). Газетные сообщения в месяцы красного террора как бы предпочитают обходить факты расстрела буржуазии, одновременно объявляя поход против нее: «Класс убийц, буржуазия, должен быть подавлен»[621], «За одного вождя рабочей революции — тысячу буржуев»[622], «Вы должны уничтожить буржуазию» и т. п. [623]

Следуя логике подобных сентябрьских призывов, буржуазия должна была стать основной целью террора. Но происходит обратное: расстрелы буржуазии фактически игнорируются (скрываются) прессой. Среди 29 человек, расстрелянных в Псковской губернии в сентябре 1918 г. лишь двое принадлежат по происхождению к буржуазии[624]. За весь сентябрь 1918 г. в советской прессе встречается всего около 40 указании на подобные расстрелы, в т. ч. 5 заложников из буржуазии в г. Сергачь[625], 6 купцов и местный мучной король в Тамбовское губернии[626], 2 перекупщика чая в Москве[627]и 3 управляющих фабрикой в г. Поворино[628].

В основном террор коснулся буржуазии в виде мер изоляции: концлагерей и заложничества, а также в виде многочисленных контрибуций, налогов и других денежно-товарных поборов.

Политика красного террора распространилась также и на другие категории населения, в т. ч. интеллигенцию (профессура, студенты, фельдшеры, учителя) и на священнослужителей. Процентное выявление этих категории затруднительно, в виду того, что в советской печати подобные данные чаще всего опускались, либо фигурировали под расплывчатым понятием белогвардейца и контрреволюционера. С. П. Мельгунов за весь 1918 г. среди учтенных им расстрелянных смог выделить лишь 22 представителя буржуазии и 19 священнослужителей. Цифры, относящиеся к интеллигенции, у него значительно выше (1286 человек), но сюда включены как офицеры, так и жандармские чины[629]. Пожалуй, это единственный случай, когда у С. П. Мельгунова цифры жертв красного террора вынужденно занижены. При просмотре периодической печати за 1918 г. уже в сентябре можно обнаружить полуторакратное превышение итоговых годовых подсчетов Мельгунова. Священнослужителей, по газетным данным ЧК, расстреляно в сентябре 44 (по итогам года — 83), студентов — 7, учителей — 4, докторов — 8. Безусловно, эти данные являются лишь опубликованным минимумом.

Коснулся террор отчасти и рабочего класса, и хотя в «Еженедельнике ЧК» утверждалось, что террор не затронул рабочих и крестьян, вряд ли это полностью соответствует истине [630]. Среди расстрелянных процент рабочих действительно крайне незначительный, но наличие заложников-рабочих несомненно. В числе заложников, освобожденных по амнистии 6 ноября 1918 г. были как крестьяне, так и рабочие. Наличие рабочих становится объяснимым, учитывая, что меньшевики и частично другие партии имели на них определенное влияние. В первую очередь это касалось рабочей аристократии: лекальщиков, телеграфистов, железнодорожников и т. д. На заседании Петросовета 24 сентября 1918 г. Г. Е. Зиновьев указывал: «Если за этими бандитами идут группы рабочих — у нас нет другого средства, кроме как объявить борьбу не на живот, а на смерть, и тем, которые идут за ними, у нас нет другого выхода»[631]. Отдельные представители пролетариата, помимо заслуживающих эту меру наказания за служебные преступления, были приговорены к высшей мере наказания в Москве и других городах, а еще большее количество сидело по тюрьмам ЧК[632]. Таким образом, надо признать, что красный террор, хоть и в несравнимо меньшей степени, но все же затронул рабочий класс.

В еще большей мере это касалось крестьянства. Для осени 1918 г. характерны жесткие подавления крестьянских выступлений. Массовые аресты и расстрелы крестьян-мятежников имели место по всей России, в том числе газетами фиксировались случаи расстрелов заложников из числа кулаков [633]. Одновременно на селе проходят расстрелы помещиков. Так, в Смоленске расстреляли 34 крупных помещиков[634]. В целом на селе карательная политика была направлена против тех же социально опасных для советской власти слоев населения, что и в городе: буржуазии, торговцев, священнослужителей, а также крупных и средних землевладельцев.

Следующая социальная группа, которой уделялось много внимания при освещении красного террора советской печатью — преступный элемент. Здесь очевидно преследование двух политических целей: стабилизации внутреннего положения и оправдания красного террора в глазах населения. Возможно, что достаточно большой процент уголовных расстрелов связан с сокрытием ими определенной части контрреволюционного элемента. К тому же гласность приговоров над уголовными преступниками была наиболее выражена в периодической печати, что искусственно завышало их долю среди опубликованных случаев применения высшей меры наказания.

Гораздо сложнее по советской печати определить партийную направленность красного террора. Это связано, прежде всего с тем, что в советской печати достаточно редко указывалась партийная принадлежность расстрелянных. Главным при вынесении приговоров была классовая или социальная принадлежность, и поэтому большинство представителей не социалистических партий проходят как белогвардейцы и контрреволюционеры. Сказывалось и то обстоятельство, что формально с лета 1917 г прекратила свое существования партия октябристов, а с осени 1917 г кадетская партия. Таким образом, указание, в лучшем случае шло на бывшую партийную принадлежность расстрелянного органами ЧК: «бывший октябрист», «в прошлом видный представитель партии кадетов» и т. д.

Случаи же расстрелов представителей социалистических партий (меньшевиков, эсеров и народных социалистов) зачастую замалчивались периодической печатью из-за их определенной популярности среди городских и сельских низов. По материалам периодической печати представляется возможным установить не более 200 фактов четких упоминаний партийной принадлежности конкретных жертв красного террора. До 30 августа 1918 г. вообще отсутствовала практика публикации ЧК партийной принадлежности расстреливаемых лиц, за исключением анархистов-уголовников и приговоренных к смертной казни 12 членов левоэсеровского отряда ВЧК Попова. С официальным введением красного террора подобные публикации становятся более частыми. Наибольшее их количество приходится на крайне правые организации типа «Союза Михаила Архангела» и «Союза русского народа», а также на партию правых эсеров. Представители других партий в публикациях советской периодики за 1918 г. встречаются реже. Поэтому использование периодическое печати при выявлении партийной направленности красного террора не представляется эффективным средством дополнения архивных данных. В «Еженедельнике ЧК» есть сведения о расстрелах членов социалистических партий в Астрахани, Архангельске, Курске, Новгороде, Петрограде, Москве и других городах. Но сведения эти также отрывочны.

Между тем архивные материалы свидетельствуют о более частых расстрелах социалистов, чем это видно из помещенной в приложении таблицы[635]. Об этом же свидетельствуют воспоминания социалистов подполья: М. Спиридоновой и других. Это также подтверждается наличием представителей социалистических партий в списках заложников ряда губернских и уездных ЧК: Твери, Торжка, Москвы, Петрограда, Перми, Пензы, Костромы и т. д. При этом, если партийная принадлежность правых эсеров четко обозначена в газетных материалах, левые эсеры обозначаются чаще просто эсерами [636].

После 5 сентября 1918 г. репрессии приняли более организованный и упорядоченный характер. Партия большевиков стремилась при введении красного террора взять контроль над ним в свои руки, не допуская ненужных эксцессов, самовольного террора. В условиях массового террора ошибки могли стать роковыми и вызвать трудно предсказуемые последствия. Поэтому был принят ряд мер, уменьшающих эту опасность.

Одна из таких мер — укрепление чрезвычайных комиссии коммунистами, введение жесткого партийного контроля над ЧК. Уже в августе большинство членов ВЧК были коммунистами. По этому показателю ВЧК определила все комиссариаты. Стаж коммунистов, работающих в ней, также был значительно выше, чем в остальном советском аппарате. Из 783 сотрудников ВЧК в сентябре 1918 г. по социальному положению было 116 рабочих, 247 революционных солдат и 255 советских работников[637]. Большая часть из них состояла в коммунистической партии. Для губернских ЧК и в еще большей степени для уездных ЧК (УЧК) эти показатели резко снижались, что несло в себе определенную опасность. Исключения среди них составляли лишь Петроградские и Московские губернские и уездные ЧК. Особенно показателен состав Московских уездных ЧК по политической платформе ответственных работников осенью 1918 г.

Осенью 1918 г. в условиях красного террора контроль партийных органов над ЧК усиливается. Например, Петроградский комитет партии в течение четырех месяцев (с сентября по декабрь 1918 г.) десять раз обсуждал на своих заседаниях вопросы, непосредственно связанные с деятельностью Петроградской ГЧК [638]. В ПГЧК были направлены на работу коммунисты Н. К. Антипов (он возглавил отдел по борьбе с контрреволюцией), И. Л. Леонов, Н. А. Угланов, Ф. П. Нелюбин, Е. Д. Стасова и другие[639]. Похожие кадровые изменения были предприняты в других губерниях, где значительно увеличилось количество чекистов-коммунистов[640]. Тем самым террор приобретал партийный характер, и его направленность и масштабы в определенной степени определяло местное коммунистическое руководство. Постепенно происходит усиление партийного контроля над чрезвычайными комиссиями за счет большего контроля советских исполнительных органов власти над ЧК, что находит отражение в «Положении о губернских и уездных ЧК»[641]. Партийный контроль представлялся важным и самим чекистам. «В своей работе Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности должна опираться на местные комитеты партии коммунистов» — говорилось в инструкции подписанной Ф. Э. Дзержинским 10 сентября 1918 г [642].

Красный террор должен был стать орудием центрального правительства, противостоящим самосудам местных властей. «Террор страшное оружие, им должна пользоваться только уверенная в себе, организованная правительственная власть; он должен идти сверху и не применяться в деревнях как кому вздумается», — отмечалось в редакционное статье «О красном терроре» в газете «Беднота»[643]. Со схожими статьями выступили другие центральные газеты. В «Известиях ВЦИК» Карл Радек утверждай, что «… пять заложников, взятых из буржуазии, расстрелянных на основании публичного приговора пленума местного Совета, расстрелянных в присутствии тысячи рабочих, одобривших этот акт — более сильный акт массового террора, нежели расстрел пятисот человек по решению ЧК без участия рабочих масс»[644]. Тем самым практика самочинных расстрелов в Петрограде противопоставлялась упорядоченной политике красного террора, вводимого Постановлением ВЦИК 5 сентября 1918 г. С такой же позицией выступал и центральный орган коммунистов, газета «Правда» [645]. Народный комиссар Госконтроля К. И. Ландер на митинге в Пресненском районе 6 сентября 1918 г. подчеркивал как важнейшую черту красного террора его организованность[646].

Приоритет должен был быть отдан не физическому уничтожению буржуазии, а финансово-экономическому ее истреблению. Для этого предлагалась конфискация векселей, акций, строгий контроль за выдачей из банков наличных денег, учет ценностей, хранящихся на квартирах, и другие меры борьбы с контрреволюцией. Несмотря на некоторую критичность выступлений, это были скорее попытки направить террор в нужное русло. Не столько критика, как разъяснение, каким образом проводить террор. Подобная критичность центральных властей не ставила своей целью ограничение масштабов террора и была на данном этапе скорее декларативной в этом отношении. Критика была направлена в первую очередь против самосудного нерегламентированного террора, отчасти его социальной направленности. Эти обстоятельства обусловили появление и направленность критических материалов исходивших от руководства ВЧК.

В большинстве регионов «…борьба с контрреволюцией сплошь и рядом выливались в массовые репрессии рядовых граждан буржуазного класса и офицерства, совершенно не затрагивая экономической основы господства врага. Не уничтожение главарей и руководителей контрреволюционных организаций, но политическое удушение буржуазии проводилось как система, — в отдельных случаях устанавливалась на деле попытка устранения, тактика — лучше десять невинных казнить, чем одного виновного помиловать», — писал впоследствии чекист Я. Х. Петерс[647].

Если в первую неделю после 30 августа 1918 г. ряд территории в Советской России не был подвергнут массовым репрессиям, то после выхода постановления ВЦИК они распространились на все губернии, уезды и волости Советской республики. Следует отметить, что расширение пространственных рамок красного террора второй декаде сентября, тем не менее, не означало их количественного увеличения. В три последующие недели красного террора после 5 сентября 1918 г. высшей мере наказания было подвергнуто примерно столько же, сколько после 30 августа 1918 г., т. е. около двух тысяч человек. Относительно меньшие размеры террора компенсировались его устрашающей упорядоченностью и планомерностью проведения.

Существенная часть расстрелов по-прежнему приходилась на крупные города. В обеих столицах террор лишь незначительно уменьшился. В Москве в этот период было расстреляно около 100 человек, в Петрограде 300. При этом, несмотря на критику из центра, руководству Петрограда, особенно Г. Е. Зиновьеву, по-прежнему были свойственны максималистские взгляды на проведение красного террора [648]. Позиция Г. Е. Зиновьева оставалась неизменно непримиримом на протяжении всей осени 1918 г[649].

В то время как в целом по России репрессии имели некоторую тенденцию к количественному снижению показателей красного террора, в Петрограде продолжали мыслить старыми категориями 30 августа 1918 г. Здесь по-прежнему стремились проводить широкомасштабные карательные акции к буржуазии, не делая различии между активными противниками советской власти и пассивным большинством непролетарских слоев населения. Отдельные выступления против подобной практики красного террора Г. Д. Закса, Б. П. Позерна не могли повлиять на положение дел в Петрограде[650].

Еще раз со всей очевидностью это проявилось на заседании Петросовета 24 сентября 1918 г. при обсуждении плана подготовки празднования годовщины Октябрьской революции. Приехавшим из Москвы Д. Б. Рязановым было внесено предложение об организации специальной комиссии при Петросовете по рассмотрению дел арестованных органами ЧК подобно тому, как это сделано в Москве. Также в своем выступлении он предложил изменить меру наказания к арестованным ЧК представителям пролетариата и беднейшего крестьянства. Несомненно, на взглядах Д. Б. Рязанова сказался его собственный опыт борьбы за жизни заключенных рабочих-меньшевиков в период красного террора в Москве. В первой половине сентября 1918 г. Рязанов ряд ночей дежурил в помещении тюрьмы ВЧК, где содержались арестованные по делам рабочих конференций, чтобы не допустить увоза их на расстрел [651]. В начале сентября он привозил в тюрьму к своему другу меньшевику Абрамовичу его жену, что бы они могли попрощаться перед расстрелом, который лишь позднее был отменен чекистами[652]. В советской столице к середине сентября 1918 г., усилиями умеренного крыла партии большевиков, удалось произвести частичный пересмотр дел арестованных и начать подготовку амнистии, прежде всего в отношении представителей рабоче-крестьянских слоев населения. Известия, полученные Д. Б. Рязановым в Петрограде от его жены А. Л. Рязановой (секретарь петроградского союза профсоюзов), показывали совершенно иную ситуацию в городе на Неве [653].

Несмотря на то, что речь Д. Б. Рязанова закончилась под аплодисменты собравшейся аудитории, Г. Е. Зиновьеву быстро удалось изменить настроение членов Петросовета. Выступление Г. Е. Зиновьева апеллировало к опыту прошедших революции, классиков марксизма и в целом к внутренней политике Советской республики. «Революция есть кровь, огонь, есть железо, и хорошо, что настала эта эпоха. Да здравствует красный террор!» — закончил под бурные аплодисменты Г. Е. Зиновьев свою речь. Попытки Д. Б. Рязанова вновь изменить настроение аудитории были сорваны протестующими критиками. Не получив ни одного голоса в поддержку, предложение Д. Б. Рязанова не прошло[654]. Отчет Петросовета о собрании, помещенный в вечернем выпуске «Красной газеты», проходил под красноречивым подзаголовком «Сердобольное» выступление Рязанова и отповедь тов. Зиновьева[655].

В дальнейшем вопрос о возобновлении массового террора еще не раз будет подыматься на собраниях Петросовета. Уже в условиях приближающейся годовщины Октябрьской революции после выступления 14 октября 1918 г. матросов-левых эсеров Г. Е. Зиновьев вновь потребует возвращения к практике сентябрьских расстрелов. Он заявлял: «То, что было у нас два месяца назад, покажется детской игрушкой по сравнению с тем, что мы сделаем с буржуазией». Это выступление было поддержано долгими аплодисментами собравшейся аудитории[656]. При этом чекистское руководство, в том числе Н. К. Антипов, оценивали левоэсеровское выступление в Петрограде 14 октября как преждевременное и не представляющее угрозы для Советской России. Таким образом, заявление Г. Е. Зиновьева не имело под собой достаточных обоснований для возобновления прежнего масштаба террора [657].

Похожей оказалась и более поздняя реакция Г. Е. Зиновьева на изменение политики меньшевиков к советской власти. На заседании Петросовета 1 ноября 1918 г. он угрожал: «Меньшевики пусть останутся изолированными, пусть прекратят провокацию, иначе мы посадим их в железную клетку»[658]. Следует отметить, что влияние Г. Е. Зиновьева на карательную политику в Северной коммуне несколько ослабло в октябре 1918 г. после кадровых изменений в Петроградской губчека: В. Н. Яковлева, член коллегии ВЧК, откомандированная в Петроград, не так зависела от Г. Е. Зиновьева, как Г. И. Бокий. Приезд В. Н. Яковлевой изменил к лучшему положение в городе. Хотя формальное отстранение Г. И. Бокия от руководства ПГЧК состоялось позднее, уже с октября подпись В. Н. Яковлевой стоит под вынесенными смертными приговорами губчека. Таким образом, в городе ограничивалась карательнорепрессивная политика: контроль над ней приобретал представитель коллегии ВЧК[659]. Если в сентябре 1918 г. в Петрограде расстреляно около 800 человек, то в октябре, по опубликованным периодической печатью данным 21 человек [660]. Всего же Петроградской губчека за 1918 г. и за первые семь месяцев 1919 г. расстреляно по данным М. Я. Лациса 1206 человек, в т. ч. 800 за сентябрь 1918 г[661].

Вместе с тем следует отметить, что Петроградской губчека осенью-зимой 1918 г. так и не удалось избавиться от негативной практики огульного подавления контрреволюции. Расстрелы по-прежнему выносились чрезвычайным порядком без рассмотрения конкретной вины обвиняемых. Особенно это проявилось при вынесении приговора по делу левоэсеровского выступления 14 октября 1918 г. Среди 13 приговоренных к смертной казни числился безрукий А. Л. Хаскелис, обвиненный в написании манифеста восставших матросов и впоследствии расстрелянный[662].

Кроме Петрограда, наиболее крупные расстрелы в период после 5 сентября 1918 г. приходились на фронтовые и армейские ЧК. Наибольшие масштабы репрессии приобрели на востоке страны, где функционировала ЧК Чехословацкого фронта. Возглавлявший ее М. Я. Лацис, подобно Г. Е. Зиновьеву, являлся сторонником ничем не ограниченного красного террора. Известна его фраза, характеризующая деятельность чекистов: «Работающие в Чрезвычайных комиссиях товарищи-фанатики своего дела. История этого им минусом не поставит»[663]. Стоя во главе ЧК Чехословацкого фронта, он оказывал непосредственное влияние на деятельность более чем десяти губернских комиссии, требуя беспощадной борьбы с контрреволюцией. Свои взгляды он изложил в казанском журнале ЧК «Красный террор»: «Мы не ведем войны против отдельных лиц, мы истребляем буржуев как класс, — писал Лацис. — Не ищите на следствии материала и доказательства того, что обвиняемые действовал словом или делом против Советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора» [664]. Руководство большевистской партии негативно отнеслось к подобной публикационной деятельности М. Я. Лациса. Кроме работы В. И. Ленина «Маленькая картинка для выяснения больших вопросов», не опубликованное в то время, можно отметить разгромное выступление по поводу статьи Лациса Ем. Ярославского на страницах «Правды»[665]. Статья под заголовком «Недопустимая мерка» разоблачала подобные суждения как недостойные коммуниста. Однако в значительной степени запоздалая, критика взглядов М. Я. Лациса не оказала существенного влияния на упорядочение красного террора в Поволжье.

При подавлении восстания в г. Курмыш Симбирской губернии постановлением ЧК Восточного фронта было расстреляно 63 человека и еще 658 после взятия города, итого 721 человек. Сообщения о репрессиях в Курмыше поместили все советские центральные и губернские газеты, тем самым, подтверждая этот акт красного террора[666]. Из периодических изданий лишь «Северная коммуна» дала опровержение этому сообщению со ссылкой на опечатку при публикации численности подвергнутых высшей мере наказания 85 не 658 расстрелов, но оно обесценивается его единичным характером [667]. Практика деятельности ЧК Чехословацкого фронта имела несколько аналогичных сентябрьских массовых расстрелов в Ардатове и Котельничах. Из них 65 расстрелов Вятского отделения ЧК Восточного фронта в Котельничах и Свияжске, в т. н. бывшего члена Государственное думы IV созыва и двух членов «Союза Михаила Архангела»[668]. 16 расстрелов кулаков и агитаторов, по сообщению М. Я. Лациса, произвела ЧК фронта 23 и 24 сентября 1918 г[669].

Массовые расстрелы имели место во всех крупных городах Поволжья, и их отсутствие воспринималось как исключение. Отбитая от белочехов Казань избежала этой части только благодаря массовому бегству буржуазии. Сам М. Я. Лацис так комментировал эту ситуацию в телеграмме в Петросовет: «Закс, это правда, что меня хотят вызвать в Петербург?. Ни в коем случае, сейчас не могу — надо прочистить приволжское. Казань обезлюдела, остались одни рабочие, не кого и судить, послал по уезду экспедицию…»[670]. В первые дни сентября в городе ЧК будет расстреляно лишь 6 человек, в дальнейшем расстрелы продолжались, но в относительно меньших масштабах [671]. Остальные города, находящиеся вблизи Восточного фронта, подверглись значительно большим репрессиям.

Особый размах красный террор приобрел в традиционно крестьянских губерниях — Тамбовском и Пензенской. Значительная часть расстрелов в период красного террора приходилась здесь на сельское население. Большое количество злоупотреблений в этих местах провоцировало крестьян на вооруженные выступления. В Тамбовской губернии против крестьян использовались денежные поборы, плети и прямой военный нажим[672]. Всех сопротивляющихся объявляли контрреволюционерами и жестоко карали за всякое неповиновение. «На нас говорят в газетах, что мы контрреволюционеры, — рассказывалось в «Правде» одним из тамбовчан, — против советской власти, а мы против наших комиссаров, от которых нам житья нет. Пойдешь спросить о каком-либо деле. Чуть заспоришь, — он выхватывает таган (наган), кричит: застрелю! Избавьте нас от них, скажите там Ленину, они, как пиявки, присосались к нашему телу. Вот тогда скажут: «Верно, советская власть — «крестьянская власть» — и за нее отдадут все и даже свою душу»[673]. Подобные призывы крестьян были услышаны лишь к концу 1918 г. после многочисленных восстаний, подавленных вооруженным путем.

В начале действия красного террора доля крестьян среди расстрелянных лиц была относительно небольшой, но с течением времени, она, неуклонно увеличивается. Расстрелы сельского населения происходят в большинстве губерний России. Саратовская губчека расстреляла в сентябре 1918 г. 36 кулаков в деревне Таковка и еще 4 в Усть-Зелихе[674]. Витебская губчека за тот же период приговорила к высшей мере наказания 10 кулаков в Велиже и 6 главарей кулацкого восстания в с. Сиротино в ноябре 1918 г [675]. Рязанская ГЧК расстреляла 40 кулаков в с. Хомутовка Спасского уезда, 15 участников Ранненбургского восстания, 2 участников самосуда в с. Спас-Клепики[676]. В Костромской губернии расстреляны 4 участника восстания в Диево-городищах и 7 в Новоспасском уезде[677]. В Тверской губернии при помощи ЧК подавлено двухтысячное Ржевское восстание (расстреляно 8 человек), за участие в крестьянском восстании в с. Зубово произведено 24 расстрела, итог восстания в Гжатском уезде — 22 расстрела[678]. Пензенская губчека расстреляла 14 кулаков в с. Ладе, в Моршанском уезде были казнены 8 участников восстания, в с. Маргиновке — 8 человек[679]. Пермская губчека при подавлении крестьянских восстаний расстреляла в Оханском уезде 88 кулаков и священнослужителей[680]. За восстание в Медынском уезде Калужской губернии расстреляно 33 участника, в Жиздренском уезде 50 человек и т. д.2 В Ливенском уезде Орловской губернии в сентябре 1918 г. было расстреляно 8 участников августовского Ливенского восстания и еще десять человек в декабре 1918 г[681] [682]. По обобщенным данным М. Я. Лациса, в 1918 г. ЧК было подавлено 245 кулацких восстаний. При этом чрезвычайные комиссии потеряли 878 человек убитыми, а при подавлении уничтожили 1821 участника восстания[683]. Большая часть расстрелов при подавлении крестьянских восстаний приходится на уездные и поселковые ЧК. В Псковской губернии более 70 % смертных приговоров вынесено уездными ЧК. По архивным данным, обнаруженным М. Н. Петровым, в 1918 г. Псковская губчека приговорила к высшей мере наказания 73 человека, а уездные и поселковые — 226, еще 2 жертвы красного террора приходятся на Новосокольническую ЧК[684]. Такая же картина наблюдается при просмотре периодической печати по Псковской и Новгородской губерниям[685]. Еще большие масштабы репрессий против крестьянства можно выявить при анализе нелегальной печати. Однако эти данные следует вводить в научный оборот крайне осторожно, т. к. в нелегальной прессе не только преувеличивались масштабы репрессий, но также в большинстве все они относились к деятельности чрезвычайных комиссий, что не правомерно[686]. Увеличение роли уездных чрезвычайных комиссий в конце сентября и начале октября 1918 г. было вызвано также оттоком буржуазии, офицерства из крупных городов в уезды, в стремлении избежать последствия красного террора. Иногородний отдел ВЧК, в специальном циркуляре от 8 октября 1918 г. № 357/30036, предписывал УЧК необходимость в связи с этим усиления борьбы с контрреволюцией в уездах [687].

Высшая мера наказания использовалась и при других видах выступлении, направленных против советской власти. При этом, как и при подавлении крестьянских восстаний, на долю уездных и волостных чрезвычайных комиссий приходился примерно каждый второй расстрел. Особенно это проявилось в реакции местных чрезвычаек на новый всплеск индивидуального белого террора осенью 1918 г. Связанный в значительной степени с развернувшимся красным террором и направленный против людей, проводивших его, он вызвал в ответ новую волну репрессий.

Сентябрьские террористические акты открывает пущенный 1 сентября 1918 г. под откос спецпоезд Высшей Военной инспекции, который возглавлял Н. И. Подвойский. Спецпоезд, состоявший из паровоза, вагона и платформы с автомобилем направлялся в расположение дивизии В. И. Киквидзе, когда спустя 8 км. от г. Елани потерпел внезапное крушение. На полном ходу поезд сошел с рельс, а следом за ним платформа с автомобилем. Подвойский был выброшен из поезда, получив контузию, перелом левой ноги и многочисленные ушибы. Сопровождавший Подвойского военспец Г. Д. Базилевич получил в результате крушения поезда сотрясение мозга и перелом ключицы[688]. «Следственная комиссия установила наличность злого умысла: несколько десятков костылей были вынуты, вследствие чего поезд потерпел крушение. Перед поездом Подвойского другие поезда прошли благополучно» [689]. Причастность к данному покушению конкретных террористических групп в тот период не было установлено и оно трактовалось как проявление белого терроризма. Современный исследователь А. И. Колпакиди считает, что за событиями 1 сентября 1918 г. скрывается акция возмездия анархистов Подвойскому за апрельско-майские разоружения анархистов в Курске и других городах, при которых были многочисленные жертвы. Им высказывалось даже мнение о возможной причастности к террористическому акту известного анархиста, героя гражданской войны, А. Г. Железнякова. Его мнение подтверждается выявленными недавно следственными материалами[690]. Так или иначе, это покушение открыло целую волну сообщений о новых террористических актах против советских деятелей.

Данные газет за сентябрь-октябрь 1918 г.

4 сентября 1918 г. была произведена попытка покушения на командующего 3 армией Р. И. Березина, И. Т. Смилгу, Ф. И. Голощекина. 8 сентября совершено покушение на заведующего отделом по борьбе с контрреволюцией Рязанской ГЧК Стельмака. 11 сентября — покушение на военного комиссара в г. Карачаеве. 14 сентября раскрыт анархистский заговора в Мглине. 16 сентября раскрыт анархистский заговор против военных комиссаров Мрачковского и Овчинкина. 18 сентября в Царицыне брошена бомба в автомобиль председателя местной ГЧК. 18 сентября найдены обезображенные трупы пропавших ранее без вести председателя Касиминского совета и его сына. 19 сентября ранен при исполнении своих обязанностей председатель Пензенское ГЧК Генрих Бруно. В этот же день совершено покушение на члена Весьегонской ЧК Догирева. В ночь на 22 сентября — покушение на председателя Порецкой УЧК Воронина. 23 сентября убит член Пензенской ГЧК И. Е. Егоров. В ночь на 24 сентября в общежитие Данковского уездного совета Рязанской губернии брошена бомба. 24 сентября — второе покушение на коменданта Витебска Иосифова. 26 сентября — заговор в Борисоглебске против местного чекистского руководства. 28 сентября — покушение на члена УЧК в г. Белый Смоленской губернии Марченкова. 8 октября — покушение на председателя Брянской ЧК Медведева. В начале октября брошена бомба в здание исполкома г. Сеченска: ранено 46 человек. Предотвращено покушение на членов Царицынского совета, проживающих в гостинице «Столовые номера». Отравлены 6 советских работников в общежитии Ветлуги[691]. 13 октября 1918 г. совершено покушение на комиссара по продовольствию М. И. Томберга в Детскосельском уезде Петроградской губернии [692].

Помимо организации терактов, контрреволюционерами предпринимались и другие акции, направленные на дестабилизацию внутренней обстановки. Так, в ночь на 7 ноября 1918 г. был взорван памятник М. Робеспьеру в столичном Александровском саду, а его автор подвергся многочисленным угрозам физической расправы[693].

Часть покушений, совершенных осенью 1918 г., приходилась на Пензенскую и Тамбовскую губерний, и были использованы местными ЧК как повод для усиления репрессий. Ответной мерой после покушения на Г. Бруно и убийства П. И. Путиловой, Чеха и И. Е. Егорова в Тамбове стал расстрел 40 чел [694]. За октябрьский заговор в Борисоглебске местной ЧК приговорено к расстрелу 5 человек.

Еще большие размеры приняли ответные репрессии в Пензенской губернии. За убийство И. Е. Егорова (сбежавшим во время допроса из тюрьмы уголовником) в Пензе было расстреляно 152 заложника[695]. При этом лишь половина из расстрелянных лиц была уголовниками. По мере поимки сбежавших из тюрьмы, расстрелы продолжались до ноября 1918 г. Тело же Егорова будет привезено в Петроград, где он работал до командировки в Пензу и захоронено на Марсовом поле. Его родственники получат персональную пенсию, завод Речкина, на котором он ранее работал, будет носить его имя.

За покушение на Г. Бруно к высшей мере наказания после месячного расследования, 25 октября 1918 г., в Пензе был приговорен покушавшийся на его жизнь Ш. С. Каплан. Террористический акт был достаточно необычен. Гимназист Каплан пришел в здание ГЧК, вычислил где сидит Г. Бруно, в соседней комнате отсчитал несколько шагов и выстрелил через тонкую стенку между помещениями в него. Председатель ГЧК был легко ранен в шею, а Каплан на месте покушения схвачен охраной[696]. Значительно большие масштабы репрессии за указанные покушения приняли в уездах Пензенской губернии. Нижеловская УЧК за убийство И. Е. Егорова и покушение на председателя губчека Г. Бруно расстреляла 7 человек и еще 4 за убийство ответственного работника Чеха [697]. Чембарской УЧК за убийство И. Е. Егорова и покушение на Г. Бруно расстреляно 48 заложников[698]. Краснослободская УЧК за эти же покушения расстреляла 25 заложников[699]. Саранская УЧК к высшей мере наказания приговорила в эти дни 19 человек: 5 полицейских чинов, 13 карманников и 1 афериста. Инсаровская УЧК расстреляла 6 человек и еще 8 по постановлению местной власти в с. Рузаевка[700]. Общее количество расстрелянных в Пензенской губернии за теракты в сентябре 1918 г. достигает 300 человек. Помимо расстрелов в ответ на названные покушения, в Пензенской губернии продолжаются репрессии в рамках красного террора[701]. Таким образом, можно говорить о второй волне террора в Пензенской губернии в конце сентября 1918 г.

По другим губерниям высшая мера наказания за новые теракты применяется также часто. В Рязани для предотвращения терактов близлежащие к губчека улицы были объявлены на военном положении, регулярно публиковались списки заложников, предпринимались другие меры предотвращения терактов. Но жестокое подавление в губернии нескольких крестьянских выступлений вызвали ответную реакцию в виде покушений на ответственных за террор сотрудников ЧК. Все усилия, направленные на предотвращение террористических актов, оказались напрасными. В ночь на 8 сентября 1918 г. на завотделом по борьбе с контрреволюцией РГЧК Стельмака совершено покушение[702]. В ответ на акт терроризма были произведены аресты и трижды опубликован список заложников с предупреждением о расстрелах в случае новых терактов [703]. Покушение в уездном Данкове в ночь на 24 ноября привело к расстрелу заложников. Была брошена бомба в общежитие — в ответ казнено 11 человек. Одновременно опубликованы списки новых заложников Рязанской губчека[704]. Bзятые в заложники люди были освобождены лишь 12 октября 1918 г[705].

В ответ на теракты, расстрелы проходили также в городах Белый, Казань, Кириллов, Кострома, Царицын и других. В Царицыне за покушение на местного председателя ЧК расстреляно 50 заложников, столько же за аналогичное преступление — в городе Белый Смоленском губернии[706]. В Костроме за участившиеся акты белого террора к высшей мере наказания приговорено 10 чел[707].. Череповецким карательным отрядом ЧК в Кириллове расстреляно 10 заложников за убийство члена комитета бедноты[708]. В Брянском районе в ответ на убийство члена компартии Маркина в с. Чугунная родица расстреляно 5 чел[709].

В Казани за упоминавшее уже убийство Путиловой расстреляно 4 жителя села, участников самосуда [710]. Происходили и единичные расстрелы покушавшихся на ответственных работников советской власти в Шуе, Воронеже, Дмитрове, Сеченске[711]. Следует отметить, что большинство подобных расстрелов проводилось с санкции местных органов власти, в частности, исполкомов, военных властей. Подавляющая часть подобных расстрелов приходилась на сентябрь — октябрь 1918 г. Поздней осенью и зимой 1919 г. это уже единичные случаи.

Общее количество расстрелов ЧК за месяцы красного террора в целом за 1918 г. установить сложно, достоверной информацией о масштабах красного террора не существует, т. к. архивные данные за этот период неполны, а материалы периодической печати еще научно не обработаны. Можно констатировать две попытки решить эту проблему: у М. Я. Лациса и С. П. Мельгунова. Оба вели историческое исследование красного террора, и их данные могут служить отчасти ориентиром. С. П. Мельгунов пишет о 50 004 случаев расстрелах зафиксированных им за 1918 г., а М. Я. Лацис о 6300 случаях[712]. К сожалению, эти данные можно использовать лишь как минимальные и максимальные рамки красного террора.

Исходя из данных периодической печати и учитывая изыскания М. Я. Лациса, С. П. Мельгунова и других историков, можно определить количество жертв красного террора в 8 тыс. человек. 2 тыс. из них приходятся на период с 30 августа по 5 сентября 1918 г. еще 3 тыс. на оставшиеся дни сентября; октябрь, ноябрь, декабрь 1918 г. включают в себя примерно 3 тыс. расстрелов, в целом равномерно распределенные по месяцам. При этом по данным периодики октябрь 1918 г. ближе по количественным характеристикам террора к ноябрю-декабрю 1918 г., чем к сентябрю. Значительно меньшими масштабами применения высшей меры наказания, чем ЧК, характеризовалась деятельность ревтрибуналов. За 1918 г., включая месяцы красного террора, ревтрибуналы применили ее к 14 из 4483 осужденных 32 трибуналами[713].

Показатели террора в губерниях России зависели от конкретной внутриполитической обстановки и изменялись соответственно с ними на протяжении 1918 г.

За какие именно виды преступлений выносились смертные приговоры чрезвычайными комиссиями в 1918 г. лучше всего дают представление статистические материалы М. Я. Лациса [714]. Скорректированные данными периодической печати, они позволяют выявить правовую направленность красного террора.

Как видно из помещенной в приложении таблицы, основным видом преступления, караемым смертной казнью, являлось прежде всего активное участие в контрреволюционном движении. Вторым по значимости видом «преступления», не расшифрованного в статистике М. Я. Лациса и проходящего под графой «разное», являлось социальное происхождение лиц, приговоренных к высшей мере (заложников из числа буржуазии). Сюда же входили приговоренные за провокаторскую деятельность, за некоторые виды уголовных преступлении, не связанных со спекуляцией, преступления по должности и бандитизм. Их доля в данной графе значительно меньшая, чем заложников. Третьим распространенным видом преступления, караемым высшей мерой наказания, являлся бандитизм. В условиях красного террора количество уголовных преступление сократилось. Вместо 2223 грабежей, 493 убийств и 26007 мелких краж в Москве в 1918 г. (неполные данные), за первую четверть 1919 г. было всего зафиксировано 400 грабежей, 117 убийств и 6768 краж — существенное снижение тяжких преступлении (бандитизма)[715]. Схожее снижение показателей преступности фиксируется в Петрограде. В 1917. количество убитых в Петрограде составило 1110 человек, в 1918 г. уже 585,а в 1919 г. — 246 человек. Хотя общая убыль населения и несколько корректирует эти цифры, снижение преступности было налицо. Количество убитых в городе на 100 тыс. человек в 1917 г. было 48,3 случая, в 1918 г. — 39,8, еще более показателен 1919 г. — 27,1[716]. Остальные виды преступлений, караемые смертной казнью, представлены в статистике ВЧК в значительно меньшей степени. Это обусловлено меньшей их значимостью в деятельности ЧК.

Борьба с дезертирством была второстепенной в деятельности ЧК в 1918 г. Чаще всего их судьбу определяли другие учреждения. Пойманных ЧК дезертиров передавали в военные органы, трибуналы. Количество дезертиров, задержанных ЧК, превышало десятки тысяч человек. В одной только Рязанской губернии до 18 сент. было задержано и арестовано 54697 чел. В Новгородской губернии задержано 11150 дезертиров и т. д.[717] Все задержанные были направлены на фронт. Дезертиры, которых приговаривали к смертной казни ЧК, как правило, имели отягчающие обстоятельства. Чаще всего — участие в контрреволюционном движении или причастность к уголовному миру. Отягчающим обстоятельством являлась также конкретная военная ситуация, близость фронтов. Расстрелы ЧК за дезертирство в Центральном России практически отсутствовали, и большая часть их приходилась на прифронтовые губернии и армейские ЧК. В силу того что данные М. Я. Лациса прежде всего относятся к 22 губерниям Центральной России, то для всей территории Советской России эти показатели должны быть увеличены в несколько раз.

Также незначительны показатели применения высшей меры за другие виды преступление. Из расстрелянных за шпионаж 56 человек, существенная часть приходилась на Петроградскую ЧК. За два года по этой статье органами ЧК расстреляно 102 человека, из них ПГЧ — 46, МЧК — 30 человек» [718]. Несмотря на распространившееся мнение о беспощадной борьбе со спекуляцией, высшая мера наказания за этот вид преступления применялась ЧК в 1918 г. редко. Большое количество задержанных за спекуляцию подвергалось различным видам штрафов, конфискации и срокам заключения. Исключением может служить деятельность Чембарской уездной ЧК (Пензенская губ.), которая практиковала расстрелы спекулянтов, включала их в числе заложников и даже выдавала специальную премию в 50 руб. за помощь при поимке спекулянтов[719]. В Царевской уездной ЧК (Астраханская губ.) были случаи избиения заподозренных в спекуляции [720]. В целом же ревтрибуналы заслуженно критиковали ЧК за недостаточную суровость мер по борьбе со спекуляцией, взяточничеством и дезертирством[721].

Отдельно следует остановиться на деятельности ЧК в борьбе с преступлениями по должности, в т. ч. в собственных рядах. Специальным отделом ЧК за 1918 г., по данным М. Я. Лациса, был выявлен 3871 случай подобных преступлений. Среди них: хищения — 254, измена — 48, разгул — 283, взятки — 200, прочее — 3186 случаев[722]. Можно сделать вывод, что расстрел следовал за особо крупные хищения, измену, взятки или совокупность различных менее отягчающих проступков. В целом в месяцы красного террора наблюдается более активное выявление злоупотреблений лиц, состоящих на советской службе, о чем свидетельствуют приведенные выше цифры.

Наряду с укреплением чрезвычайных комиссий коммунистами, в эти месяцы происходила чистка органов от запятнавших свое звание чекистов. Тем самым была продолжена борьба с преступлениями по должности в ЧК, которая началась еще летом 1918 г. Большое количество выявленных преступление приходилось на чрезвычайные комиссии и, как правило, за особо тяжкие виды преступлений следовала смертная казнь. Всего, как уже указывалось в предыдущем параграфе, за подобные преступления расстреляно не менее 60 человек.

Помимо массовых расстрелов, постановлением о красном терроре вводилась в практику массовая изоляция контрреволюционно настроенных лиц. Предполагалось построить концлагеря для заложников ЧК в большинстве городов России, в том числе в Москве, Н. Новгороде, Орле, Твери, Рыбинске, а позднее в Самаре и Пскове. Концлагеря должны были быть построены на различное количество заложников, от 20 в Бутырском районе Москвы до 5 тыс. в Н. Новгороде[723]. Предусматривалось создание даже специальных концлагерей для проституток в Самаре [724]. Но большинство этих проектов осталось на бумаге и в 1918 г. не были реализованы. Лишь весной 1919 г. часть предложений по организации сети концлагерей будет реализована.

Заложников чаще содержали в обычных тюрьмах, в т. ч. уездных. В Тверской губернии, помимо 150 заложников, взятых в Твери, заложники имелись в Бежецке, Волочке, Кимрах, Красном Холме, Осташкове и др. уездных городах. В Астраханской ЧК числилось 300 заложников из числа белогвардейцев, 7 человек в скором времени были расстреляны[725]. После взятия Пскова ВРК взято 300, а затем еще 200 заложников, произведены расстрелы за спаивание красноармейцев[726].

Общее количество заложников и концлагерей было относительно небольшим. В условиях стабилизации положения молодой Советской республики осенью и зимой 1918 г. удалось в конечном итоге справиться с максималистскими требованиями и концлагеря применялись реже, чем это предусматривало «Постановление о красном терроре». В ходе осеннее дискуссии ЧК, прежние планы по строительству концлагерей были пересмотрены. Для их воплощения не хватало ни тюрем, ни персонала, ни денег, а главное подобные действия подорвали бы экономику страны, т. к. неизбежно были бы затронуты квалифицированные научные и рабочие кадры. Показатели за 1918 г., согласно статистике М. Я. Лациса, выглядят следующим образом:

1. Концентрационный лагерь — 1791 чел.

2. Тюрьмы — 21988 чел.

3. Заложники — 3061 чел.

Всего арестовано — 42254 чел[727].

Относительно небольшое количество арестованных в 1918 г. обусловлено тем, что значительная часть дел проходила по линии трибуналов, а также народных судов. Следует отметить, что количество арестованных органами ЧК было значительно большим, чем 42 254 человек, указанных М. Я. Лацисом. Прежде всего, увеличение происходит из-за неполноты статистики М. Я. Лациса: учитываются только 22 губернии России и не включаются данные других губерний России, примерно треть ее территории и населения. Усомниться в данных М. Я. Лациса также заставляют отрывочные сведения по количеству арестованных в той или иной губернии. В одном Петрограде в сентябре 1918 г. было арестовано 6220 человек, из них расстреляно 800. Соотношение арестов и расстрелов 1 к 8. [728]

Уральская ЧК еще летом 1918 г. арестовала 400 чел. (35 расстреляно), а осенью их количество было уже свыше тысячи человек[729]. Тысячные аресты производились в Нижегородской и соседних с нею губерниях. Одной только Детскосельской уездной ЧК (Петроградская губерния) в период с 20 сентября по 6 ноября 1918 г. было арестовано 162 человека [730]. Исходя из этого, приведенные данные М. Я. Лациса следует признать как цифры, скорее всего, характеризующие аресты контрреволюционеров и не включающие изоляционных мер против спекулянтов, дезертиров и т. п. Более достоверными представляются его данные о количестве заложников. Материалы периодической печати косвенно их подтверждают. Одно уточнение: если заложниками считать лиц, о статусе которых было объявлено заранее, а не позднее, как это было в Пензе, когда из 152 заложников, объявленных таковыми после расстрела, оказалось около половины уголовников.

Общее же количество «профессиональных заложников» было относительно небольшим, примерно 3–4 тыс. человек по всей России. С. П. Мельгунов пишет о 1026 случаях расстрелов заложников в месяцы красного террора, данная цифра может быть принята как близкая к истине. Таким образом, осенью 1918 г. был расстрелян каждый третий из взятых заложников. Большинство из них было приговорено к высшей мере наказания за акты индивидуального белого террора.

Обобщая характеристику красного террора осенью 1918 г., необходимо установить временные рамки красного террора. Продолжительность действия постановления от 5 сентября 1918 г. с самого начала не была установлена. Его отмена предполагалась по достижении конкретных целей: подавления контрреволюционного движения, упрочения советской власти, перелома в гражданской войне. Однако постановления о прекращении красного террора так и не было издано, поэтому существуют различные точки зрения на его хронологические рамки. По одной из них действие декрета о красном терроре прекратилось к январю 1919 г., по другой он отменен лишь в начале 1920 г., когда было приостановлено вынесение смертных приговоров. Существует точка зрения о преемственности и постепенном возрастании красного террора вплоть до второй половины пятидесятых годов.

На наш взгляд, более правильными будут следующие хронологические рамки: 5 сентября — 6 ноября 1918 г. Безусловно, эти даты в определенной степени условны. О красном терроре можно уже говорить с 30 августа 1918 г., а принятые в сентябре 1918 г. документы лишь закрепили уже наметившиеся тенденции. Однако существует определенная практика, которой необходимо следовать, признания действия (прекращения действия) законов с момента выхода соответствующих постановление.

Подтверждением прекращения красного террора к ноябрю 1918 г. служит статистика применения высшей меры наказания. Если в сентябре 1918 г. чрезвычайные комиссии приговорили к смертной казни свыше 5 тыс. человек, то в любом из последующих месяцев число жертв ЧК не превышало тысячи человек. От политики нейтрализации середняка советское руководство постепенно переходило к союзу с ним. Существенно изменяется отношение к буржуазным и военным специалистам. Положение на Восточном фронте, еще недавно катастрофическое, стабилизировалось. Изменившаяся внутриполитическая обстановка позволяла уже в октябре 1918 г. существенно ослабить карательно-репрессивную политику ЧК. Косвенным подтверждением этого может служить отпуск председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского в октябре 1918 г. и его нелегальная поездка в Швейцарию к семье[731]. Об этом же свидетельствовало начало подготовки уже в первые октябрьские дни 1918 г. к широкомасштабной политической амнистии, приуроченной к годовщине революции [732].

Как известно, террор не предполагает масштабных амнистий: любая амнистия обозначает его временное или окончательное прекращение. Поэтому амнистия, объявленная VI Всероссийским чрезвычайным съездом Советом 6 ноября, фактически положила конец действию красного террора.

В амнистии говорилось:

«1. Освободить от заключения всех тех задержанных органами борьбы с контрреволюцией, которым в течение двух недель со дня ареста не предъявлено или не будет предъявлено обвинение в непосредственном участии в заговоре против Советской власти.

2. Освободить от заключения всех заложников, кроме тех, временное задержание которых необходимо как условие безопасности товарищей, попавших в руки врагов. Необходимость дальнейшего содержания под стражей заложников такого рода для каждого отдельного лица может быть установлена только Всероссийской чрезвычайной комиссией. Никакая другая организация не имеет права брать заложников и содержать их под стражей.

3. Предписать всем революционным трибуналам и народным судам в срочном порядке пересмотреть списки осужденных ими лиц с целью применить досрочное освобождение в самых широких размерах в отношении тех из них, освобождение которых не представляет опасности для республики.

4. Поручить наблюдение за точным и неуклонным проведением этого постановления Центральному Исполнительному Комитету и на местах — Исполнительным Комитетам местных Советов.

5. Ввести это постановление по телеграфу»[733].

Съезд не ограничился одной этой амнистией и принял еще ряд актов, которые фактически отменяли красный террор. Следует отметить постановление VI съезда Советов от 8 ноября 1918 г. Несмотря на различные оценки этого документа, он усиливал тенденцию к более точному соблюдению законов [734]. Тем самым в ноябре 1918 г. официально была прекращена политика красного террора.

Только весной 1919 г. контрреволюционные силы оправились от этого жесткого упреждающего удара. Ф. Э. Дзержинский в феврале 1919 г. писал: «Красный террор был ничем иным, как выражением непреклонной воли беднейшего крестьянства и пролетариата уничтожить всякие попытки восстания против нас. В настоящее время положение совершенно отлично от того, что было раньше. Теперь нет той массы бывшего государства, которая устраивала против нас заговоры, мы их распылили и разбросали. С уничтожением их, той массовой борьбы, которая проявлена ЧК раньше, тех условии, при которых необходимо было создать органы с чрезвычайными полномочиями на местах, в уездах, тех условий теперь нет»[735].

Петроград — бывшую столицу Российской империи, как уже отмечалось на страницах этой книги, можно с уверенностью называть столицей красного террора осенью 1918 г. Среди важнейших дел Петроградской ЧК в этот период числится дело контрреволюционной организации доктора Владимира Павловича Ковалевского (1875–1918). Краткая предыстория этого дела следующая. В июне 1918 г. в Архангельск из Вологды, Москвы, но прежде всего из Петрограда, стали прибывать группами и поодиночке бывшие офицеры, преимущественно гвардейских полков и морского флота. Многие из них имели на руках подлинные документы, выданные Вологодским Военконтролем или военными организациями Петрограда[736]. При этом сам поток морских офицеров в Мурманск и Архангельск весной-летом 1918 г. был очень большим. Так, в Москве, на Ярославском вокзале в поезде на Вологду целый вагон оказался занят офицерами, которые через этот город направлялись в Архангельск [737].

В начале августа 1918 г. близ станции Плесецкая Архангельской железной дороги красноармейцы заметили подозрительного человека. Он был задержан, и при обыске у него был обнаружен пропуск на имя Сомова, выданный Вологодским Военконтролем. На допросе в следственной комиссии поезда М. С. Кедрова, начальника Северо-Восточной завесы, задержанный дал показания при условии, что ему будет сохранена жизнь.

Согласно показаниям, он был послан из Петрограда доктором Ковалевским в Архангельск к англичанам. В поездке его «вели» члены организации Ковалевского, которых он должен был узнавать в пунктах следования по желтой пуговице на поношенном пальто, и так вплоть до Архангельска. В Архангельске ему после обмена паролем поручено было передать донесение, а затем вступить на службу к белым. Донесение он проглотил при задержании. Свои показания Сомов подтвердил и на следствии в Вологодской ЧК (председатель П. Н. Александров).

Данные Сомова позволили установить место ключевого переправочного пункта на станции Дикая, рядом с Вологдой. Переодетые чекисты с условным знаком в виде нашитой желтой пуговицы вскоре перехватили на станции военного летчика Оллонгрена, офицеров-артиллеристов Белозерова и Солминова, юнкера Михайлова. Последующие допросы позволили чекистам выйти на след бывшего полковника 6-го Лужского советского полка Куроченкова, который был арестован в поезде на станции Чебсара в ночь с 19 на 20 августа 1918 г. Во время следования поезда до Вологды он выпрыгнул из вагона на полном ходу, сломав при этом руку. Вынужденный обратиться к жителю деревни Анисимово крестьянину Александру Савину, Куроченков предложил ему 40 тыс. руб. за надежное укрытие и помощь. Савин под предлогом более надежного места для укрытия привел Куроченкова в Несвойский сельсовет, откуда его доставили в Вологодскую губчека. Позднее М. С. Кедров распорядился из конфискованных средств выделить 5 тыс. руб. Несвойской волости на культурно-просветительную работу и объявил Савину революционную благодарность. Также были арестованы другие фигуранты этого дела в Вологде. Всего по нему расстреляли более 30 человек[738].

Параллельно развивались события в Петрограде. Еще до ареста Куроченкова, в июле 1918 г., в Петроградскую ЧК обратились два работника следственной комиссии Нарвско-Петергофского района — Богданов и Самодед. Они сообщили, что шоферу их комиссии предлагали уехать на работу в Мурманск, с выдачей аванса в 400 руб. и ежемесячным окладом в 500 руб. Чекисты Богданов и Самодед при посредничестве шофера встретились с вербовщиками, которые выдали им под расписку аванс по 400 руб. и сообщили адрес в Мурманске, по которому они должны были прибыть. Вербовщики были задержаны, но на улице предприняли попытку побега, при этом один из вербовщиков был убит, а второй ранен. На последующем допросе выяснилось, что фамилия убитого — Деев, а раненого — Логинов[739]. Показания последнего были малоинформативны. Более удачными оказались результаты засады на квартирах вербовщиков. Среди задержанных оказался и бывший офицер Рогушин. Благодаря его показаниям стало известно о хорошо законспирированной организации, занимавшейся вербовкой бывших офицеров и технических специалистов для формировавшихся на Севере белогвардейских соединений и сбора шпионских сведений.

21 августа в Петрограде был арестован доктор В. П. Ковалевский. В период русско-японской войны он был военным врачом на госпитальном судне Красного Креста «Монголия» (был награжден знаком за оборону Порт-Артура). В дальнейшем проходил службу в качестве старшего военного врача на кораблях российского военного флота «Сивуч», «Паллада», «Аврора», «Император Павел I» и других, имел обширные связи среди моряков. Последнее обстоятельство окажется важным при формировании подпольной организации. После своей отставки в марте 1917 г. он работал санинструктором Балтийского флота. 22 августа состоялся первый допрос Ковалевского, на котором его лично допрашивал председатель Петроградской ЧК М. С. Урицкий. На допросе он признался, что был знаком с полковником Куроченковым в качестве своего пациента, а также с английским военно-морским атташе, капитаном Френсисом Алленом Кроми, с которым пересекался еще до революции по делам службы[740]. Дальнейшие аресты и допросы проходивших по этому делу лиц (около 60 человек) позволили выявить более обширные и глубокие военные и внешнеполитические связи доктора Ковалевского.

Следует сказать несколько слов о практике репрессивной политики ВЧК в столице красного террора. Как правило, маршрут арестованных в Петрограде пролегал через первичное посещение Петроградской ЧК на Гороховой, 2 (с октября 1918 г. улица переименована в Комиссарскую). Общее количество, единовременно находившихся здесь арестованных лиц в период красного террора можно определить в 300–400 человек. При этом сами арестные помещения были рассчитаны на 150 человек, в дальнейшем уже после апогея красного террора, именно эта цифра фигурировала в финансовых требованиях ПГЧК в январе 1919 г. (по 8 руб. довольствия на человека) [741]. Однако выдерживалась эта норма крайне редко, как в 1919 г., когда численность арестованных во второй половине года составляла ежедневно 235 человек[742], тем более в 1918 г., когда в камерах на одно место приходилось по 2–3 арестанта. Учитывая, что часть арестованных и в этих обстоятельствах находилась в одиночном заключении, среднюю численность арестантов Гороховой, 2 в период красного террора можно считать примерно в 300 человек. В отдельные дни она могла доходить до 400 человек, с последующей быстрой разгрузкой помещений. В здании Петроградской ЧК на арестанта заводили дело и в дальнейшем, учитывая небольшой фонд помещений, переводили в другие тюрьмы. Исключения делались только для лиц, проходивших по крупным политическим или экономическим делам.

После Гороховой чаще всего арестантов переводили в более обширные для приема арестованных помещения Дерябинских казарм, Дом предварительного заключения на Шпалерной улице (д. 25) или в Кресты. Расположенные на Васильевском острове Дерябинские казармы (ранее — казармы морского дисциплинарного батальона, затем — морская тюрьма; угол Чекушинской набережной и Большого проспекта Васильевского острова, д. 104) были с августа 1918 г. главным «отстойником» Петроградской ЧК. Здесь арестованные могли находиться в течение многих месяцев, с возвратом на Гороховую, 2 для уточнения деталей дел или отправкой уже в иные места заключения. Согласно воспоминаниям М. П. Чельцова тюрьма «представляла из себя до десяти — двенадцати отдельных камер, каждая от семидесяти до ста пятидесяти человек, — это норма. Но чаще бывало наполнение каждой камеры двойным комплектом, так что спали по трое на двух кроватях, на полу, на столах»[743]. Таким образом, наполняемость Дерябинских казарм колебалась от полутора тысяч до более частых в этот период двух-трех тысяч арестантов. В примерно две тысячи сидельцев оценивал количество «жителей» Дерябинских казарм сидевший здесь Ю. Д. Безсонов[744]. Состав арестантов был самым различным. «Населена Дерябинка была все «врагами отечества», т. е. большевиков; это были бывшие люди — из интеллигенции, молодых и старых офицеров, купцов, чиновников. Только одна камера была наполнена исключительно уголовным элементом; она всегда была на запоре, и мы с ней не имели почти никакого общения; из нее к нам приходили только по указанию начальства уборщики, нами оплачиваемые. Впрочем, в нашей камере было человек пять — шесть крестьян из Ямбургского уезда, обвинявшихся в каком-то противлении властям»[745]. Имелись в казармах и камеры, предназначенные исключительно для офицеров. Расстрелов в самой тюрьме, как и на Гороховой, не производилось.

Дом предварительного заключения на Шпалерной улице также использовался для арестантов с предполагаемыми длительными сроками следствия. Наполняемость его была меньшей, но и это были сотни арестантов. Существуют архивные данные о наполнении тюрьмы в более поздний период. Арестантская вместимость Шпалерной в 1919 г. увеличилась от 260 здоровых и около 20 больных в начале года до 1700 и 150 человек соответственно во второй половине 1919 г[746]. Если учитывать, что в конце 1918 г. численность арестованных резко уменьшилась, то вторая цифра может служить отправной точкой для установления максимальной численности находившихся здесь арестантов в сентябре 1918 г. На наш взгляд, это максимально 1200–1500 человек.

Третьей тюрьмой по наполняемости арестованными органами ЧК были знаменитые Кресты, но численность чекистских фигурантов здесь составляло меньшую цифру: несколько сотен человек. Два других известных места нахождения арестантов — Петропавловская крепость и арестантская баржа, первоначально находившаяся рядом с ней, а затем отбуксированная к Кронштадту. В совокупности они давали тысячу арестантов. Отметим, что именно в Петропавловской крепости проходили расстрелы арестованных, а баржа была впоследствии затоплена вместе с находившимися там заложниками. Из других тюрем использовавшихся Петроградской ЧК можно упомянуть бывшую военную тюрьму на Нижегородской улице на Песках, арестные помещения в Кронштадте, несколько пунктов созданных при вокзалах и т. д.

Весь этот тюремно-арестантский комплекс позволил принять всю массу задержанных осенью 1918 г. При этом творцы репрессивной политики в Петрограде могли позволить себе освободить любого из арестованных, невзирая на звучность фамилии. Так, врачу И. И. Манухину (1882–1958) удалось выручить арестованную семью Рузских из пяти человек (мать, сын и три дочери), освобождения которых обеспечил «хозяин города» Г. Е. Зиновьев в качестве гонорара за участие специалиста в консилиуме относительно состояния своего здоровья (аппендицит)[747]. И это был не единичный случай в практике врача. Подобные случаи фиксировались и в отношении Е. Д. Стасовой, Г. И. Бокия, В. Яковлевой и т. д.

Возвращаясь к делу доктора Ковалевского необходимо отметить, что политические события конца 1918 г. внесли свои коррективы в ход следствия. 30 августа 1918 г. в Петрограде в результате теракта был убит М. С. Урицкий, а в Москве состоялось очередное, третье по счету покушение на жизнь В. И. Ленина. Как уже отмечалось, эти террористические акции были следствием давно начавшейся «охоты» на вождей Октябрьской революции. Отметим однако, что ряд обстоятельств убийства Урицкого и событий, последовавших после него, имели непосредственное отношение к делу Ковалевского. Во-первых, укажем на имевшуюся связь убийцы Урицкого Л. А. Каннегисера (1896–1918) с подпольем и организацией Ковалевского-Куроченкова. В воспоминаниях В. И. Игнатьева говорится, что Каннегисер являлся одним из его сотрудников по военной организации, ведавшим связью. При этом Игнатьев не отрицал контактов в Петрограде как с организацией доктора Ковалевского, так и с террористической группой Семенова[748]. Во-вторых, представляет интерес зафиксированная в тех же воспоминаниях поездка Каннегисера в августе 1918 г. в Вологду. Как указывалось выше, Вологда являлась как перевалочным пунктом на пути в Мурманск-Архангельск, так и центром военной организации полковника Куроченкова. Можно отметить и английский след в виде финансирования в Вологде организации Игнатьева представителем английской миссии Гилеспи [749]. В-третьих, отметим родственные связи Каннегисера с М. М. Филоненко, а также их совместную подпольную работу. Филоненко возглавлял достаточно крупную террористическую группу в Петрограде и ставил своей целью организацию ряда громких террористических актов. О возможности новых террористических актов против видных партийных и советских работников в Петрограде предупреждало и анонимное письмо бывших членов партии эсеров, посланное СНК после убийства В. Володарского. В письме упоминались как организаторы готовившихся терактов: Савинков, Филоненко, Колосов, так и другие эсеровские активисты. С данным письмом был знаком и Урицкий[750]. Незадолго до убийства Урицкого Каннегисер встречался с ним под предлогом имевшихся у него данных об организации, готовивших покушение. В-четвертых, есть ряд данных о связи Каннегисера с англичанами. Об английском следе в деле Урицкого писал в последствии следователь Э. Отто [751].

Не случайно Петроградская губчека, совместно с ВЧК, получив известие об убийстве Урицкого и покушении на Ленина, совершила 31 августа 1918 г. вооруженный захват Английского посольства. Однако, как уже отмечалось на страницах этой книги, не подготовленная соответствующим образом акция была малорезультативна. Военно-морской атташе Кроми, отстреливаясь от чекистов, успел сжечь большинство компрометирующих документов. Сам он в перестрелке погиб, тем самым были оборваны многие ведущие к нему нити. Тем не менее, связь английской разведки с организацией Ковалевского была позже доказана следствием, хотя и не в полном объеме. Согласно сведениям участвовавшего в проведения следствия Н. К. Антипова, организация занималась сбором шпионских сведений для англичан, переправкой через Петроград различными маршрутами (Антипов указывает на 5 основных) в Архангельск и отчасти Вологду бывших офицеров, а также готовила возможное вооруженное восстание в Петрограде и Вологде[752].

В декабре 1918 г., согласно сообщениям советских газет по делу Ковалевского, расстреляно 13 человек. Первое сообщение о расстреле поместили «Известия ВЦИК» в номере от 8 декабря 1918 г. В сообщении говорилось о раскрытии вербовочной шпионской английской организации, занимавшейся отправкой на Мурманский фронт офицеров, и расстреле 11 ее членов. 20 декабря сообщения о расстреле проходивших по делу Ковалевского лиц поместили «Петроградская правда» и «Красная газета». В первом сообщении говорилось о расстреле по постановлению ЧК по борьбе с контрреволюцией Союза коммун Северной области 13 декабря 1918 г. 16 человек, из них 13-ти — «по делу организации, поставившей себе целью вербовку белогвардейцев на Мурман: 1. Ковалевский Владимир Павлович — военный врач, глава организации, связывавшей ее с английской миссией. 2. Морозов Владимир Владимирович. 3. Туманов Владимир Спиридонович. 4. Де Симон Анатолий Михайлович. 5. Логин Иван Осипович. 6. Плен Павел Михайлович (в 1917 г. являлся также главой организации, отправлявшей офицеров на Дон). 7. Грабовский Александр Александрович. 8. Шульгина Вера Викторовна — пайщица и главная организаторша кафе «Goutes», служившего явкой для белогвардейцев. 9. Соловьев Георгий Александрович. 10. Трифонов Иван Николаевич. 11. Бетулинский Юрий Андреевич (титулярный советник, участник Русско-английского ремонтного товарищества на Мурмане). 12. Веселкин Михаил Михайлович — главный организатор Русско-английского ремонтного товарищества на Мурмане. 13. Рыков Александр Николаевич»[753]. К списку добавились двое человек: В. В. Шульгина и А. Н. Рыков. Еще трое были расстреляны, согласно сообщениям газеты, по другим делам: «II. Христик Иосиф Павлович — шпион, состоявший на службе англичан и французов, не раз пытавшийся по подложным документам пробраться в район расположения англо-французских войск для установления личной связи. Производил растраты, поджоги и шантаж. III. Абрамсон Кальман Абрамович — шпион-белогвардеец, с подложными документами систематически ездивший на Украину. IV. Смирнов Иван Александрович — за вооруженный грабеж» [754].

В «Красной газете» также сообщалось о расстреле 13 декабря 16 человек, но без детализации, с указанием ФИО и подчеркиванием их социально-партийного статуса. Так, более точные данные были по Грабовскому (польский легионер), Трифонову (член партии народной свободы), Бетулинскому (титулярный советник) и т. д. Измененный список из 16 фамилий был размещен 21 декабря и в газете «Известия ВЦИК», но и здесь не обошлось без искажений фамилий, хотя и в меньшей степени. Ранее ряд лиц, проходивших по этим спискам, также значился в списках заложников, опубликованных в «Красной газете»: Де-Симон Анатолий Михайлович — капитан 2-го ранга[755]. Туманов Владимир Спиридонович — поручик[756]. Данные списки не были полными, и их публикация была прекращена после третьего списка.

28 декабря в вечернем выпуске «Красной газеты» было размещено интервью одного из руководителей ПГЧК Н. К. Антипова об обстоятельствах дела. Отметим, что ряд моментов в интервью нуждаются в уточнении. Так, В. В. Шульгина названа «сестрой думского Шульгина», на самом деле она являлась родной сестрой генерал-майора Бориса Викторовича Шульгина, а не знаменитого Василия Витальевича Шульгина. Позднее, в начале 1919 г. в «Петроградской правде» он же опубликовал свой обзор деятельности Петроградской ЧК в 1918 г., уделив внимание и делу доктора Ковалевского [757]. Именно Антипов заложил основу подачи дела Ковалевского в советской историографии.

Вместе с тем, дальнейшее уточнение многих «позиций дела» стало проходить вследствие появления новых материалов с «другой» стороны: картину стали дополнять эмигрантские воспоминания и показания арестованных по другим делам в Советской России, спустя порой продолжительное время. В 1922 г. были опубликованы уже упомянутые воспоминания В. И. Игнатьева (члена ЦК партии народных социалистов, председателя ее петроградского комитета)[758]. Воспоминания были написаны Игнатьевым во время пребывания его в Ново-Николаевской тюрьме. В этом же 1922 г. воспоминания были размещены во 2 томе «Красной книги ВЧК»[759]. Согласно воспоминаниям Игнатьева, в Петрограде весной 1918 г. был целый ряд подпольных организаций, в том числе сотрудничавших с партией народных социалистов. Эти организации были тесно связаны с зарубежными военными миссиями, в том числе с англичанами. Игнатьев упоминает организации генерала Геруа и другую — доктора Ковалевского, обе связанные с англичанами. Воспоминания Игнатьева, при всем критичном отношении к ним, все же дают четкое указание на роль Ковалевского в петроградском подполье и его связь с англичанами, тем более что они подтверждаются эмигрантскими воспоминаниями.

В 1928 г. в 4 томе «Белого дела» были опубликованы воспоминания уже самого капитана I ранга Г. Е. Чаплина. В годы Первой мировой войны он командовал эсминцем, служил в экипаже английской подводной лодки и штабе Балтийского флота. В 1917 г. ему было присвоено звание капитана II ранга. В своих воспоминаниях он писал о том, что «находился в тесной связи с покойным английским морским агентом, кап. I ранга Кроми и прочими морскими и военными агентами союзников» [760]. В начале мая 1918 г. Кроми обратился к нему с проектом активизации действий: был предложен подрыв кораблей Балтийского флота (в случае угрозы их передачи большевиками Германии), железных дорог и железнодорожных мостов. По словам Чаплина, для выполнения этих заданий им было предложено создать специальную организацию в Минной дивизии и на больших кораблях[761]. Сам Чаплин состоял к этому времени в штабе одной из многочисленных петроградских подпольных организаций. Помимо него, в штабе состояли еще три лица: «военно-морской врач (выделено автором. — И. Р.), гвардейский полковник и полковник генерального штаба». Организация, помимо прочего занималась переправой офицеров на Дон, к чехословакам на Волгу, и редко — к союзникам на Мурман. После майской встречи произошла переориентация основного направления отправки офицеров: теперь основным становилась их доставка в Архангельск. Военный врач и полковник генштаба остались в Петрограде для организации отправки, гвардейский полковник должен был проникнуть в ряды Красной Армии и получить назначение на Мурманскую железную дорогу и организовать там передаточный пункт. Чаплин же был отправлен в Архангельск для приема офицеров и организации последующего вооруженного выступления[762]. Вскоре Чаплин выехал в Вологду (где получил документы английского гражданина и сотрудника английской военной миссии), а позднее в Архангельск. Здесь он занимался выполнением поставленных целей, а в дальнейшем, по его словам, стал организатором антибольшевистского переворота в Архангельске. Таким образом, воспоминания Чаплина, при явном подчеркивании значимости своей роли, подтверждают наличие организации в Петрограде, руководство ею доктором Ковалевским и ее тесную связь с английской разведкой. Во многом они повторяют факты, изложенные в воспоминаниях Игнатьева.

В этом же 1928 г. в Париже были изданы воспоминания Ю. Д. Безсонова (1891–1970)[763]. Капитан драгунского полка личной охраны Его Императорского Величества до революции 1917 г., участник корниловского выступления и обороны Зимнего дворца в октябре 1917 г., он был арестован в августе 1918 г. и через некоторое время, во второй половине сентября, переведен в Петроград, на Гороховую, 2. Сам Безсонов не принадлежал к организации Ковалевского, но пересекся в заключении с некоторыми из фигурантов этого дела. В камере № 96 он встретил двух знакомых офицеров: Экеспарэ и князя Туманова. Их часто допрашивали до приезда Безсонова, которому они рассказали, что их организация раскрыта и от них требуют, что бы они рассказали все подробности. При этом Безсонов с удивлением замечал в воспоминаниях, что оба арестованных свободно излагали в камере обстоятельства своего дела в присутствии других заключенных, среди которых был староста-провокатор, работавший на чекистов[764]. «Экеспарэ был спортсмен. Мы говорили о скачках, об общих знакомых, но чаще всего разговор переходил к их делу. Он мне рассказал о том, что состоит в организации, которая поддерживается иностранцами-англичанами и что он верит в успех. «Если мы не свалим большевиков изнутри — говорил он, — англичане придут на помощь извне». «Наша организация расшифрована, но есть другие, и мы все-таки победим», — утверждал он. Допрашивали его, по его словам, чрезвычайно любезно: папиросы, мягкое кресло, завтрак, ужин, — все было к его услугам. Осведомленность у них большая. Сам он ничего не выдал, но подтверждал то, что они уже знали. Им в глаза он ругал большевиков и коммунизм, заявляя, что будет с ними бороться. Несмотря на это, ему все время гарантировали жизнь. Не знаю, сознавал ли он опасность, или верил чекистским обещаниям, но, во всяком случае, держал он себя молодцом. С князем Тумановым была несколько иная картина. Ему навалили кучу обвинений. — Сношения с иностранцами, организация вооруженного восстания и т. п. Допрашивали его грубо, все время угрожали расстрелом, предлагая сознаться в действиях, которых он не совершал. Его совершенно запутали и он нервничал. Большей частью свою виновность он отрицал. Не знаю, был ли он вообще виновен в чем-нибудь серьезном. Он был совсем мальчик»[765].

Чуть позже в воспоминаниях Безсонов пишет, что вечером второго дня его пребывания на Гороховой, Туманова и Экеспарэ вывели с вещами (руководил этим, по свидетельству Безсонова, известный чекист А. В. Эйдук) во внутренний двор тюрьмы и расстреляли (в числе пятерых арестантов). Однако отметим, что сам Безсонов не видел расстрела, только крик и работающую машину, и указывал на расстрел в подвалах Петроградской ЧК (отсутствовавших в действительности) [766]. Более вероятным представляется перевод арестантов в новую тюрьму. Это подтверждает и то обстоятельство, что, согласно газетным сообщениям, бывший есаул фон Экеспарре Александр Николаевич был расстрелян 29 декабря 1918 г. В этот день Петроградской ЧК было расстреляно 30 человек, в том числе 6, проходивших по «шпионской организации». Важным представляется, что эти 6 «фигурантов» были явно связаны с делом Ковалевского (помимо фон Экспарре, можно упомянуть бывшего морского офицера Н. Д. Мельницкого, Н. Н. Жижина и др.)[767]. Отметим, что и Владимир Спиридонович Туманов, и Анатолий Михайлович Де-Симон, как указывалось выше, числились в опубликованном списке заложников (в отличие от других фигурантов дела Ковалевского)[768]. Через неделю пребывания на Гороховой, по словам Безсонова, Эйдук объявил о его переводе вместе с другими арестантами в Дерябинскую тюрьму [769]. Среди арестантов Безсонов здесь встретил доктора Ковалевского[770]. Допросы проходили по-прежнему на Гороховой, куда впоследствии его возвратили. Допросы Безсонова вел Юдин — «по отзывам опытных арестантов, это был один из милостивых следователей»[771]. Сами воспоминания Безсонова, при всей их отрывочности применительно к нашей теме, тем не менее, подтверждают участие англичан, наличие организации Ковалевского и причастность к ней князя Туманова, и отчасти — Экеспарэ (без четкого выявления их роли).

Безусловно, важную роль играл в организации Павел Михайлович Плен (1875–1918). Он был участником подавления боксерского восстания в Китае. Во время русско-японской войны участвовал в обороне Порт-Артура. Командовал миноносцами: «Скорый», № 1З5, № 133 (1906), канонеркой «Манджур», эсминцами «Бдительный» (1909), «Сильный» (1909–1912), «Донской казак» (1912–1914), крейсером «Адмирал Макаров» (1914–1915), 5-м дивизионом миноносцев Балтийского флота (1915–1916), линкором «Слава» (1916–1917). Командир линейного крейсера «Измаил» (1917) Исполнял должность инженера по учету в Центральном народно-промышленном комитете (1918). Отличался буйным нравом и рукоприкладством в отношении нижних чинов[772] — Был тяжело ранен в легкое на дуэли со штаб-ротмистром Л.-гв. Конного полка принцем Мюратом (1З. 05. 1908)[773]. В эмигрантских воспоминаниях есть прямые указания на его участие в переправке офицеров из Петрограда в другие регионы, еще накануне 1918 г. Имеются отдельные свидетельства о деятельности Плена и весной 1918 г [774]. В дальнейшем Плен участвовал в различных подпольных организациях Петрограда; в том числе, состоял в организации доктора Ковалевского. В ночь на 6 августа 1918 г. он был арестован Петроградской ЧК на своей квартире вместе с адмиралом М. К. Бахиревым как заложник[775]. Затем они были перемещены в Дерябинскую тюрьму (как и Ковалевский).

В эмиграции оставлены свидетельства еще об одном участнике дела Ковалевского — И. Н. Трифонове. Очерк о нем в сборнике, посвященном памяти погибших от рук советской власти членов партии кадетов, составил Б. Г. Катенев[776]. Согласно очерку, И. Н. Трифонов, молодой талантливый ученый, физик по специальности, был активным членом партии народной свободы. После Октября он активно участвовал в выборной кампании кадетов в Петрограде, в организации митингов памяти Кокошкина и Шингарева, но «в начале зимы 1918-го года И. Н. был арестован чекой, и притом — без всякого отношения к его деятельности. Ему вменялось в вину помощь, будто бы им оказанная его двоюродному брату, который, в свою очередь, обвинялся в том, что собирался бежать в Архангельск для присоединения к северным «белым». Одно время казалось, что это обвинение отпало. Во всяком случае, после нескольких недель заключения, И. Н. в начале декабря был выпущен на свободу. Но через очень короткий промежуток времени он совершенно неожиданно был снова арестован, а через 2–3 дня ПОСЛЕ этого, без предъявления ему какого-бы то ни было нового обвинения, был расстрелян. Рассказывали, что он прочитал в «Известях» о своем якобы уже состоявшемся расстреле за несколько часов до самого расстрела»[777]. Комментируя данное сообщение, следует иметь в виду, что согласно следственным данным, приводимым в исследовании В. И. Бережкова, преподаватель физико-математического факультета Петроградского университета Иван Николаевич Трифонов был расстрелян за то, что «отказался сообщить о работе кадетов по отправке офицеров на Дон и к англичанам» [778].

Отдельно стоит остановится на В. В. Шульгиной. В 1918 г. она содержала кафе-кондитерскую на Кирочной улице, на углу со Знаменской. Это кафе, наряду с кафе-гастрономом на углу Бассейной и Надеждинской улиц (содержал Генерального штаба подполковник В. Я. Люндеквист, будущий начштаба 7-й армии, впоследствии разоблаченный как изменник), было вербовочным пунктом организации ее брата генерала Шульгина, местом встреч. Организации ориентировалась первоначально на французов, впоследствии немцев, а затем и англичан (с которыми был связан Люндеквист). Имеющие материалы на нее, и в целом на фигурантов дела Ковалевского, дополняют данные следственных дел начала 1930-х гг. в СССР. В ходе мероприятий по выявлению бывших офицеров в Ленинграде, об организации Шульгина и его сестре будут давать показания арестованные в ходе «чисток», подтверждая наличие организации и участие в ней Шульгиной[779].

Характерно, что длительное время после ареста 24 августа ее не допрашивали. Первый раз она была допрошена следователем С. А. Байковским лишь 17 октября, о чем ею было написано заявление на имя С. Л. Геллера [780]. В нем она также указывала, что в период заключения она была лишена врачебной помощи; между тем, у нее была язва желудка. Шульгина отрицала всяческие связи с подпольем, признавая лишь факт сдачи комнаты офицеру Соловьеву и знакомство с несколькими фигурантами дела или их родственниками. Вместе с тем, она не могла объяснить нахождение у себя бланков 6-го Лужского полка и литеры 1-го Василеостровского полка. Последнее обстоятельство было решающим, так как именно в этих частях были изобличены заговорщики. Свидетельствовали против нее и показания других арестованных. Было выявлено и ее участие в содержание кафе на Кирочной, д. 17, в котором проходили вербовки офицеров организацией Б. В. Шульгина. Согласно следственному делу, Шульгина была «правой рукой своего брата генерал-майора Б. В. Шульгина». Приговор ей подписали Антипов, Байковский и следователь П. Д. Антиловский.

Из других фигурантов дела отметим генерал-майор флота А. Н. Рыкова (1874–1918) и контр-адмирала М. М. Веселкина (1871–1918)[781]. Оба известные морские офицеры, члены «Русско-Мурманского ремонтного и судостроительного товарищества». Последняя организация в числе прочих дел также занималась наймом и отправкой людей в Мурманск к англичанам. В этом против них свидетельствовали показания Н. М. Телеснина, согласно которым они «посылали своих людей на Север и вместе с англо-французами вырабатывали план оккупации Северной области» [782]. Отметим, что Рыков арестовывался еще 4 августа при Урицком, но был выпущен им уже 8 августа[783]. Оба будут расстреляны, несмотря, в том числе и на инвалидность Рыкова: при обороне Порт-Артура в 1905 г. он получил тяжелое ранение ноги, результатом чего стало отнятие ноги выше левого колена). К этим фигурантам примыкает и Ю. А. Бетулинский. Выпускник Катковского лицея и французской дипломатической школы в Париже, помощник обер-секретаря Сената в прошлом, он был также близким родственником Веселкина. Очевидно, с этим была связана и его работа в «Русско-Мурманском ремонтном и судостроительном товариществе». Его жена и двое детей через границу переправились в Финляндию. Там, в эмиграции, его дочь стала известной певицей, композитором, автором неофициального гимна французского Сопротивления во Второй мировой войне — «Песни партизан» А. Ю. Смирновой-Марли (1917–2006). В одном из своих интервью она называет дату расстрела — 10 декабря 1918 г., и упоминает факт кратковременного ареста органами ЧК, наряду с отцом, ее матери[784].

Таким образом, исходя из имеющихся данных, можно говорить о раскрытии чекистами реальной подпольной организации, существовавшей в Петрограде в 1918 г. и занимавшейся вербовкой на Мурман и сбором информации в пользу англичан. Также организация Ковалевского, наряду с другими организациями, причастна к подготовке выступления на Севере-Западе России, в том числе в районе Вологды. Тем не менее, Петроградской ЧК осенью-зимой 1918 г. так и не удалось избавиться от негативной практики огульных репрессий. Как будет показано в следующей главе бесконтрольные расстрелы чрезвычайным порядком без рассмотрения конкретной вины обвиняемых, злоупотребления чрезвычаек вызовут дискуссию сначала о красном терроре, а затем и о ВЧК.

Однако, Петроград сохранит печальную славу «столицы красного террора» периода гражданской войны. В городе на Неве еще несколько раз прокатятся волны расстрелов: летом 1919 г. и в 1921 г. после Кронштадтского восстания. Современные исследования, археологические и исторические, в которых в частности участвовал и автор данной книги, позволяют многое уточнить в практике этих расстрелов. Так уже можно считать установленным одно из основных мест расстрелов в Петрограде осенью 1918 г. — Петропавловскую крепость. В 2009 г. на территории крепости, на Заячьем острове между внешней стеной левого фаса Головкина бастиона и Кронверкской протокой были обнаружены останки около 200 человек, ставших жертвами красного террора[785]. Можно установить и многих из захороненных здесь лиц, в частности проходивших по делу организации Ковалевского. Так, данные генетической экспертизы, подтвердили принадлежность одного из обнаруженных скелетов фигуранту этого дела A. Н. Рыкову [786].

Введенный в срочном порядке, красный террор, несмотря на принятые меры, не смог проходить в каких-либо регулируемых рамках, и по мере его разрастания накапливалось все большее количество ошибок, перегибов и негативных явлений. Институт заложничества, увлечение идеей уничтожения буржуазной контрреволюции через уничтожение класса, прочие левацкие взгляды выливались в сотни и тысячи расстрелов невинных жертв. С учетом этого негативного опыта постепенно реорганизуется система ВЧК и в целом карательно-репрессивные органы. Толчком к началу реорганизации послужило выявление нескольких сотен случаев злоупотребление своим служебным положением при проведении красного террора сотрудниками центральной и местных чрезвычайных комиссий. В условиях резкого увеличения полномочий ЧК и слабого контроля над их деятельностью многие члены чрезвычайных комиссии не выдерживали испытания властью. Массовый характер подобных преступление выявил серьезные недостатки в системе чрезвычайных комиссий.

Участившиеся злоупотребления заставили руководство чрезвычайных органов предпринять более решительные меры по пресечению преступной деятельности в своих рядах. Наиболее решительно боролась с этим видом преступления ВЧК. Руководство центральной чрезвычайной комиссии выявило во втором половине 1918 г. десятки случаев злоупотребления своим служебным положением. Уже в сентябре 1918 г. к высшей мере наказания за преступления по должности приговорены несколько работников ВЧК. Были расстреляны работавшие менее недели следователь П. И. Хайдин и курьер И. Ф. Молчанов — брали взятки; помощник коменданта ВЧК С. А. Смирнов (Рыбнин) — за присвоение денег; красноармеец ВЧК В. В. Черковский — за подделку документов; комиссар ВЧК Ю. К. Пискунов — за продажу оружия[787].

Большую роль в ужесточении мер наказания к чекистам-преступникам сыграла в этот период принципиальная позиция председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского. Характерно, что в период его октябрьского отпуска применение высшей меры наказания против чекистов ВЧК не фиксируется советской периодической печатью. Новые единичные публикации о вынесенных смертных приговорах появляются лишь по его возвращении из-за границы в ноябре 1918 г [788]. (В изменившихся условиях амнистии и дискуссии ВЧК в последние дни месяца 1918 г. выносит всего лишь два публичных смертных приговора преступникам-чекистам).

Еще большее количество расстрелов приходится на губернские и уездные ЧК, уже со второй половины сентября 1918 г., по примеру ВЧК, ужесточивших меры наказания для преступников из числа чекистов. За последнюю четверть 1918 г. советской периодической печатью фиксируется около 50 случаев применения смертной казни органами ЧК за подобные преступления.

В сентябре 1918 г. был расстрелян член Псковской ГЧК И. Ращевский за присвоение во время обыска 8 тыс. рублей; член Покровской УЧК Б. Зубрилов — за подделку документов; член Пензенской ЧК Мокшанцев — за самочинные обыски; сотрудник Западное областной ЧК Минин — за присвоение вещей во время обыска; сотрудник Юхновской ЧК М. Кудряв — за подлоги, взятки, спекуляцию. В этот же период «за расстрелы без повода и шантаж» Западной областной ЧК был приговорен к высшей мере наказания член РКП (б) Волков[789]. Перечисленные расстрелы были лишь началом чистки чрезвычайных комиссий, которая проводилась параллельно с аналогичными мероприятиями и в других советских учреждениях.

В октябре-декабре 1918 г. к высшей мере наказания были приговорены следующие чекисты: член Петроградской ГЧК, шофер А. И. Николаев — за службу белогвардейцам, следователь той же ПГЧК А. Н. Лачков — за взятки, члены Рязанской ГЧК М. Кадыш-Матош и Д. Горский — за грабежи; член Павловской УЧК Н. Аракчеев-Тарасов — за шантаж; заведующим отделом по борьбе со спекуляцией Пензенской ГЧК П. П. Власов — за взятки; сотрудник Балашовской ЧК С. Семишев — за растрату народных денег; исполняющий обязанности ротного командира воинское части при Ефремовской ЧК П. К. Ефремкин — за хищение вещей во время обыска; члены Княгинской УЧК П. Опарин, Г. Роднацев, В. Ногнев — за самочинные обыски, обложения, истязания, растрату 61275 рублей; сотрудники Сенгилейской ЧК Гаврилов и Трифонов — за присвоение денег во время обыска; сотрудник Борисоглебском ЧК Курносов — за участие в контрреволюционном выступлении; заведующий контрразведкою Сенненской ЧК Стрижцев — за злоупотребления; член Витебской ЧК Струхнин — за участие в грабежах; Собакин, Климов, Н. Шарапов, сотрудники Курском ГЧК — за пьянство и грабежи; члены Щигоровской УЧК Лобанов, Хомустин, Белец и Швердинский — за пьянство и порочащие коммунистов преступления по должности; два красноармейца из Климовского отряда ЧК Дедюлин и Еремеев — за шантаж и требование контрибуции в 50 тыс. рублей; сотрудники Владимирском ГЧК Сафонов и Горелов — за вымогательство и присвоение вещей; следователь той же ГЧК П. Добродецкий — за преступления по должности и т. д. Все вышеперечисленные факты были опубликованы в советских газетах[790].

Большинство выявленных случаев приходилось на местные уездные ЧК. Наиболее частыми преступлениями, носившие массовый характер, как видно из выше обозначенного перечня, были пьянство, вымогательство и истязания. В этих условиях говорить о каком-либо качественном беспристрастном расследовании органами ЧК дел подследственных не представляется возможным, что было многим очевидно уже осенью 1918 г.

Помимо чрезвычайных комиссий, определенную работу по выявлению подобных преступлений взяли на себя осенью 1918 г. ревтрибуналы и партийные организации, что было вызвано начавшейся дискуссией о ВЧК. Серьезные разногласия между Витебской ГЧК и местным ревтрибуналом выявились при анализе преступных фактов в деятельности губернской и уездных ЧК. Как выяснилось, в Витебской ГЧК легально служили бывшие охранники; в уездных ЧК имелись факты самосудных расстрелов. Самые злостные нарушения социалистическое законности наблюдались в Режицкой и Городской УЧК, где было арестовано руководство чрезвычайных комиссий[791].

Схожие нарушения были выявлены в Царицынской ГЧК. В ее деятельности практиковались незаконные аресты и истязания задержанных, в т. ч. и представителей советской власти. Местным ревтрибуналом были обнаружены случаи присвоения конфискованных денег, золотых и серебряных вещей, к чему были причастны бывшие комиссары ЦГЧК Г. Д. Кириллов и Л. Г. Грачев, приговоренные впоследствии к тюремному заключению [792].

В октябре 1918 г. в результате обнаруженных тактов должностных преступлений в Астрахани расформирована местная губчека, часть сотрудников, меньшевики и эсеры, была арестована. 2 ноября 1918 г. образована новая ГЧК, усилившая борьбу с преступлениями по должности. К концу 1918 г. Астраханской губчека расстреляно за различные должностные преступления и бандитизм 98 человек[793].

Подобная ситуация была и в других соседних поволжских губерниях. Осенью 1918 г. был смещен со своей должности председатель Саратовской ГЧК Дейч. Разъезжавший по губернии в наряде мексиканского революционера (сомбреро, патронные ленты и маузеры) он проводил внутреннюю политику в городе и уездах в таком же неуместном карикатурном подражании.

Значительные изменения претерпел состав Ярославской ГЧК. Среди ее сотрудников оказались бывший сотрудник царской охранки Устроев и бывший чиновник полиции Нальянов, скрывшие свое прошлое. Были выявлены и другие нарушения, вследствие чего 19 декабря 1918 г. НГЧК возглавил новый председатель М. И. Лебедев [794]. Различные должностные преступления были также выявлены в уездах Ярославской губернии. Так, в Рыбинском уезде четырьмя лицами под видом чекистов проводились многочисленные грабежи[795]. За алкоголизм был снят с должности и исключен из партии комендант Тверской губчека[796].

Значительные перемены в связи с обнаруженными преступлениями осуществлены в структуре ПГЧК, в том числе произведена смена руководства. Английскому агенту Рейли удалось внедрить в комиссию бывшего секретного агента царской охранки Вячеслава Орловского, который выписал ему удостоверение на имя члена комиссии С. Г. Релинского[797]. В губернии была упразднена Детскосельская УЧК. Из 162 человек, арестованных ею в период с 20 сентября 1918 г. по ноябрь 1918 г., было 45 женщин, 21 крестьянин, 11 чернорабочих, 15 рабочих и ремесленников, 13 служащих, большое количество обслуги [798]. Председатель комиссии Афанасьев и другие члены ЧК пьянствовали, развратничали в помещении ЧК с проститутками, оформляли их на ставки машинисток без всяких навыков машинописи[799]. Новым председателем Детскосельской уездной ЧК в январе 1919 г. будет назначен И. С. Голышев. В отличие от предшественника он не злоупотреблял положением в личных целях. Однако, как и Афанасьев, новый председатель уездной ЧК, был не примирим к любым выступлениям против советской власти. В марте 1919 г. он будет участвовать в подавлении крестьянского выступления в с. Пулково. Возникшее на почве реквизиции лошадей, оно охватило уезд с 22-мя деревнями и 11 тыс. чел. После подавления крестьянского волнения, в Пулково было произведено два расстрела за побег и нанесение побоев. В отчете в Петроград Голышев писал «Издан приказ — за малейшее уклонение лица будут утилизированы… — и в заключении-… Причем можно сказать с уверенностью, что теперь все эти постановления центральной власти будут проведены самими же крестьянами немедленно и впредь после такого урока данного им вряд ли они посмеют пойти на такую авантюру»[800]. Термин утилизация повторен в документе по отношению к местному населению неоднократно. Подобные кадровые изменения лишь незначительно улучшали ситуацию. В уездах губернии были обнаружены и другие преступления, связанные с использованием служебного положения.

Многочисленные преступления чекистов выявлены в Москве: в ВЧК и Московских районных и уездных ЧК. В Московском ревтрибунале находилось сразу несколько дел о самосудных расстрелах подследственных. Среди них дело члена Хамовнической ЧК и Московского исполкома Наумова и бывшего сотрудника ВЧК П. Я. Березина. Дело Березина осложнялось обвинением в сотрудничестве с царской охранкой и в спекуляции спиртными напитками. Недостаточность улик привела к фактическому оправданию подсудимых. Наумов был только исключен из ЧК с годовым запретом ношения оружия и права занижать выборную должность. Оба подсудимых были подвергнуты общественному порицанию[801].

Многие уездные ЧК, профункционировав всего несколько месяцев, продемонстрировали свою несостоятельность в качестве законного органа советской власти. В г. Никольске Вологодской губернии по распоряжению местного исполкома в начале декабря 1918 г. были арестованы три члена местной ЧК, ранее присланных из центра, за истязание и пытки заключенных [802]. По сообщениям первоянварского номера «Правды», 30 декабря из партии были исключены за злоупотребления при обысках 4 сотрудника Олонецкой ГЧК. Председатель Нижеломовского совета Пензенской губернии Попов, уездный военный комиссар Синицын и председатель УЧК Акатьев в конце октября 1918 г. в пьяном виде открыли стрельбу по местному комитету коммунистической партии. Новый председатель уездной ЧК Золотарев отказался взять на себя ответственность за деятельность комиссии до его назначения: за незаконные контрибуции, штрафы, реквизиции[803]. В губернии также имелись многочисленные случаи проникновения в чекистские органы карьеристов и представителей карательного аппарата царской России [804]. За пьянство и стрельбу исключен из рядов партии и Пензенской ГЧК ее секретный сотрудник Зуботыкин[805]. В пределах Глазовского уезда ЧК Вятской губернии известны факты избиения плетьми и рукоприкладство[806]. Подобное практиковалось и на юге страны. На станции Жлобин один из членов местной УЧК ударил по лицу известного большевика Д. З. Мануильского и т. д.[807]

Перечисленные случаи — лишь небольшая часть сообщений периодической печати за 1918 г. Выявленные факты заставили задуматься о роли ВЧК в развертывании террора и о чрезвычайных комиссиях как носителях беззакония. Этому способствовали не только факты злоупотребления своим положением сотрудников ЧК, но и рассматривавшиеся ранее массовые, в большинстве не соответствующие внутриполитической обстановке, расстрелы периода красного террора. «Недовольство проявляли и те, кто отвечал за экономическую политику. Им все нужнее становились специалисты-небольшевики, «спецы», которые не могли сочувствовать террору, направленному против всех без разбору политических противников»[808]. В этих условиях в сентябре 1918 г. зарождается дискуссия о ВЧК.

На первом этапе эта дискуссия была не дискуссией о ВЧК, а о красном терроре и его направленности. В значительной степени это было вызвано политикой террора, которая затронула более широкие слои населения, чем это предусматривалось Постановлением ВЦИК от 5 сентября 1918 г.

Н. И. Бухарин, Л. Б. Каменев, К. Б. Радек и Д. Б. Рязанов выступили в Москве в первую очередь с критикой направленности красного террора, затронувшего пролетариат и беднейшее крестьянство, и в меньшей степени оценивая его масштабы и негативную роль чрезвычайных комиссий. В начале с подобной постановкой вопроса выступала и часть руководства ВЧК, прежде всего Ф. Э. Дзержинский и Я. X. Петерс.

Результатом первых сдержанно-негативных оценок осуществления красного террора стала коррекция его направленности и масштабов во второй половине сентября 1918 г. Снижается число приговоренных к высшей мере наказания за слишком широко ранее понимаемую антисоветскую деятельность с сохранением прежних масштабов репрессий по отношению к участникам контрреволюционного движения. В центральной периодической печати появляется целый ряд статей, подчеркивающих приоритет экономического террора в отношении буржуазии над насильственными методами террора — расстрелами [809]. Подобные статьи помещают и местные издания[810]. «Красный террор, — подчеркивалось в статье Л. Полярного в самарской газете «Приволжская правда» за 11 октября 1918 г., — не акт мести, а средство борьбы. Расстрелы и уничтожение буржуазии не являются главным средством борьбы, это лишь отдельные эпизоды… Мы должны действовать не столько расстрелом, а бить по самому больному месту — по карманам»[811]. Таким образом, налицо была определенная критичность на местах и отчасти в центре к проводимой ВЧК политике красного террора уже в начальный ее период. Вместе с тем, в сентябре 1918 г. произошло новое расширение полномочий ВЧК в расследовании дел и вынесении приговоров. Официально вводился внесудебный характер рассматриваемых ВЧК дел.

Постепенно, по мере приближения годовщины Октябрьской революции, снижения накала гражданской войны, дискуссия выходит из узких рамок обсуждения направленности красного террора к постановке вопроса о месте чрезвычайных комиссий в советском обществе. Этому способствовало напрашивающееся сравнение представлений годичной давности о характере пролетарской диктатуры с имевшимся положением дел в 1918 г. Эволюция от декрета об отмене смертной казни к режиму красного террора выглядела в преддверии октябрьской годовщины слишком зловеще для большинства рядовых членов партии, чтобы не попытаться исправить допущенные ошибки. При этом виновником подобной эволюции объявляется система чрезвычайных комиссий, в противоположность народным судам и ревтрибуналам, сохранившим традиции бескровного Октября. Определенную роль в данном противопоставлении сыграло служебное положение критиков чрезвычайных комиссий, в большинстве своем работавших в системе ревтрибуналов, наркоматов внутренних дел и юстиции. Поэтому одновременно с критикой ЧК выдвигаются различные предложения о переподчинении ВЧК и перераспределении властных полномочий внутри карательно-репрессивной системы ВЧК.

Обострению характера дискуссии в октябре 1918 г. также способствовала публикация «Еженедельника ЧК», в которой была сделана попытка развязать дискуссию о возможности применения пыток к политическим противникам советской власти. Когда были сожжены и расстреляны белогвардейцами около 30 советских активистов в Вятской губернии, местный Нолинский исполком и ЧК уезда потребовали ответных мер по отношению к белогвардейцам и контрреволюции, послав статью в виде открытого письма «Почему Вы миндальничаете?» в «Еженедельник ЧК». Среди мер, направленных против контрреволюции, которые предлагали авторы статьи, было введение и применение пыток при допросах арестованных. Особенно возмущало авторов письма мягкость мер, проявленных ВЧК при допросе и осуждении Б. Локкарта и других лиц, проходивших по «заговору трех послов». «Скажите, почему вы не подвергли его, этого самого Локкарта, самым утонченным пыткам, чтобы получить сведения и адреса, которых такой гусь должен иметь много? Скажите, почему вместо того, чтобы подвергнуть его таким пыткам, от одного описания которых холод ужаса охватил бы контрреволюционеров? Скажите, почему вы вместо этого позволили ему покинуть ВЧК в большом смущении»?[812]

Письмо было рассмотрено в ВЧК на заседании ВЦИК 25 октября 1918 г. ВЦИК издал постановление по данной статье, в которой в частности говорилось: «Прибегая по необходимости к самым решительным мерам борьбы с контрреволюционным движением, помня, что борьба с контрреволюцией приняла формы открытой буржуазной борьбы, в которой пролетариат и беднейшее крестьянство не могут отказаться от мер террора, советская власть отвергает на основе, как недостойные, вредные и противоречащие интересам борьбы за коммунизм меры, отстаиваемые в указанной статье»[813]. Журнал «Еженедельник ЧК» за помещенную статью вскоре был закрыт. Всего в 1918 г. вышло 6 его номеров. Одновременно ВЦИК, продолжая работу по реорганизации ВЧК и разработке положения о чрезвычайных комиссиях, сформировал для этих целей специальную комиссию в составе Д. И. Курского, И. В. Сталина и Л. Б. Каменева.

Вскоре после выхода третьего номера «Еженедельника ЧК» с упомянутой выше статьей, против самоуправства чрезвычайных комиссий выступили представители ревтрибуналов, народных судов и местных исполкомов. Дискуссия постепенно переходит от критики методов террора к критике методов ВЧК. Большое количество критических материалов и статей было помещено на страницах центрального органа коммунистической партии газеты «Правды». Новый этап в дискуссии обозначила помещенная в ней статья М. С. Ольминского «О чрезвычайных комиссиях». В статье указывалось на ничем не ограниченную власть ЧК, констатировалась се внепартийность, самовластие и необходимость переподчинения местных и центральной ЧК[814].

В ответ на критическую статью в журнале «Еженедельник ЧК» была напечатана статья с таким же названием, но диаметрально противоположной оценкой выводов о характере деятельности чрезвычайных комиссий. В статье члена коллегии ВЧК В. В. Фомина говорилось: «Мы предлагаем вам, товарищ, привести хотя бы один пример о расстреле какого-либо коммуниста, если он не взяточник, не прохвост, и где случаи подбора специально «поводов для обвинения» этого привести вы не могли и не можете, так как таковых случаев нет. И где «не партийность» ЧК вы подметили? У нас имеются данные от большинства местных комитетов в нашей партии с пометой «на должности председателя ЧК старый партийный работник», «выдержанный коммунист» и т. п. Кроме того, право отвода, смещения и т. п. никто никогда у партийных коммунистов не отнимал и не намеревался отнимать»[815]. С поддержкой чрезвычайных комиссий выступили также в этом номере журнала такие известные политические деятели, как Г. Д. Закс, Г. Шкловский, а также исполком Ростовской области и Торошинский совет [816].

В последующих номерах также были помещены статьи в защиту ЧК. В пятом номере «Еженедельника ЧК» был опубликован ответ на статьи, указывавшие на необходимость переподчинения ЧК. Особым нападкам подверглась статья С. Духовского «Чрезвычайки и исполкомы»[817]. Автор статьи излагал два возможных, на его взгляд, варианта дальнейшего развития ВЧК. В одном случае ВЧК продолжали бы существование в качестве вневедомственного органа, подчиненного центру в лице НКВД. Другой вариант предусматривал деятельность ЧК на правах подотделов исполкомов. В статье также указывалось на малочисленность коммунистов в органах ЧК. Схожие доводы были приведены в аналогичной по содержанию статье в «Известиях ВЦИК»[818]. «Еженедельник ЧК» изложил в ответ свою точку зрения на подчинения ЧК непосредственно Совнаркому. В поддержку ЧК выступил со статьей «Нашим критикам», С. Невский [819]. В шестом номере «Еженедельника ЧК» было помещено письмо в редакцию члена ВЦИК, Председателя Саратовское ГЧК И. Жукова с критикой взглядов М. С. Ольминского[820]. В журнале был также опубликован материал о партийном составе ЧК в различных губерниях и уездах, который свидетельствовал о коммунистической направленности чрезвычайных комиссий[821].

Сторонники прежнего подчинения чрезвычайных комиссии не ограничивались помещением материалов только на страницах своего журнала, им также предоставлялась возможность публикации в центральной прессе, в том числе в «Правде» и «Известиях». «Весь спор о ВЧК основан на недоразумении и, по нашему мнению, выявляет точку зрения узковедомственную, т. е. преследует собой фактическую передачу этого аппарата в ведение НКВД, — писали в статье «К вопросу о чрезвычайных комиссиях» члены редколлегии «Еженедельника ЧК» в газете «Правда», — что вряд ли целесообразно в общих интересах рабочих и бедневших крестьян Советской России — в интересах советского строя»[822]. Но, несмотря на определенную обоснованность этого довода, представителям чрезвычайной комиссии так не удалось прекратить критику в свой адрес. В первую очередь это было связано с тем, что дискуссия о ВЧК включала в себя не только вопрос о ее подчинении, но и о правомочности всей ее деятельности. Выявляющиеся новые факты злоупотреблений сводили на нет все доводы защиты членов ЧК. В конечном итоге исход дискуссии на этом этапе решил опрос местных советов. Из 147 исполкомов только 20 выступило против подчинения местных ЧК исполкомам, остальные же выступили в поддержку этого решения[823].

Результатом октябрьского этапа дискуссии 1918 г. стало начало ревизии деятельности ЧК и пересмотр политики красного террора, завершившийся ноябрьской амнистией. Определенные изменения претерпела в этот период и структура чрезвычайных комиссий. 28 октября 1918 г. Президиумом ВЦИК было утверждено «Положение о Всероссийской и местных чрезвычайных комиссий» [824]. По положению ВЧК признавалась центральным руководящим органом, объединяющим деятельность местных ЧК.

НКВД и НКЮ делегировали своих представителей в ВЧК. Всероссийская чрезвычайная комиссия и другие вышестоящие органы ЧК по отношению к нижестоящим чрезвычайным комиссиям наделялась правом вето. Вместе с тем волостные, уездные и губернские ЧК комплектовались местными советами (исполкомами) с правом назначения и отзыва членов комиссий. Местные ЧК приравнивались к другим отделам исполкомов, входя к ним в подчинение. Тем самым часть требований к реформированию ЧК была выполнена, и дальнейшее продолжение дискуссии уже встречал активное сопротивление в руководстве страны, до этого не обозначавших четко свою позицию. Характерно выступление В. И. Ленина, заявившего в речи перед сотрудниками ВЧК в годовщину Октябрьской революции: «Когда я гляжу на деятельность ЧК и сопоставляю ее с нападками, я говорю: это обывательские толки ничего не стоящие. Для нас важно, что ЧК осуществляет непосредственно диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, — нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом»[825]. Схожую позицию занимали также Я. М. Свердлов, Г. Е. Зиновьев и Л. Д. Троцкий, выступившие в поддержку прежнего курса внутренней политики. Наиболее полно взгляды Л. Д. Троцкого были изложены впоследствии в его книге «Терроризм и коммунизм», к написанию которой он приступил в 1919 г., вступая в полемику с книгой К. Каутского под аналогичным названием. Л. Д. Троцкий отстаивал право революции на террор и терроризм, подчеркивал особую роль красного террора и диктатуры пролетариата в становлении и победе советской власти [826]. Поддержка руководства страны усилила позиции ВЧК.

Между тем, даже в новых условиях некоторые уездные чрезвычайные комиссии продолжали несанкционированные аресты и расстрелы. Амнистированные 6 ноября 1918 г. заложники освобождались не сразу, а распоряжения центра и местных исполкомов игнорировались[827]. Это было вызвано тем, что на первых двух этапах дискуссии о ВЧК изменилась только направленность и масштабы террора, усилился центральный и местный партийный контроль. Хотя красный террор в том виде, в каком он осуществлялся между 30 августа и ноябрем 1918 г., прекратил свое существование, тем не менее, карательно-репрессивная политика по-прежнему проводилась через чрезвычайные комиссии. Тем самым обесценивалось переподчинение местных ЧК и ноябрьская амнистия — достижения оппонентов ЧК.

В ноябре 1918 г. дискуссия возобновилась. Основным ее содержанием на этом этапе дискуссии стала борьба между представителями ревтрибуналов и ВЧК за контроль над вынесением судебных приговоров и в целом над судопроизводством. Состоявшаяся в ноябре 1918 г. конференция ревтрибуналов требовала ужесточить контроль над чрезвычайными комиссиями, оставить право наложения приговоров за ревтрибуналами и ограничить деятельность ЧК следственными функциями. Кроме того, конференция выступила с критикою мягких мер ЧК к спекулянтам и взяточникам[828]. В течение всего периода работы конференции выступавшими участниками указывалось на беззакония в системе ЧК. Позднее были выработаны предлагаемые шесть пунктов прав ЧК, ограничивающие ее деятельность [829].

С этого момента дискуссия принимает затяжной характер, продолжаясь до весны 1919 г. В прессе по-прежнему появляется много материалов о порой преступной деятельности ЧК, но при этом заметно активизировались публицисты-сторонники чрезвычайных комиссий. Руководству ВЧК (М. Я. Лацису, Я. Х. Петерсу) удалось поместить несколько статей в свою поддержку в центральной прессе, прежде всего в «Известиях ВЦИК» в январе 1919 г. Все статьи были помещены в дискуссионном порядке, но почти одновременно их появление означало скрытую поддержку ЧК со стороны части руководства страны. В статьях признавались отдельные недостатки в деятельности чрезвычайных комиссий, вместе с тем авторы указывали не несоизмеримость их масштабов с достигнутыми успехами ЧК в ее внутренней политике. Излишняя критичность оппонентов исходила, по мнению чекистов, прежде всего из меркантильных интересов перераспределения судебных полномочий, в результате все недостатки советской системы, сводились критиками ЧК исключительно к деятельности ЧК[830].

Ответные статьи, помещенные на страницах тех же изданий, отрицали бюрократическую заинтересованность в упразднении ЧК. Указывая на недостатки ЧК, прежде всего на ее внесудебный характер, представители ревтрибуналов требовали прекращения подобной деятельности. В статьях указывалось на продолжающиеся злоупотребления, самосудные расстрелы ЧК, на наказаниях рабочих и совслужащих. С критическими статьями выступили Д. А. Трилиссер, А. Дьяконов, H. В. Крыленко, Н. И. Бухарин, Г. Дамберг и другие советские деятели[831]. В частности Д. А. Трилиссер использовал свой опыт общения с петроградской ГЧК на посту секретаря Петросовета. В фондах ЦГА СПб за 1918–1919 гг. имеется масса его обращений к ПГЧК с требованием рассмотрения обоснованности арестов и других действий чекистов.

Характерно, что газета «Правда» (редактор Н. И. Бухарин) предоставила свои страницы почти исключительно критикам ЧК, а «Известия ВЦИК» большинство подобных материалов поместила лишь в феврале 1918 г., до этого занимая нейтрально-выжидательную позицию. В значительной степени это было связано с руководством газет, а также их подчиненностью[832].

Отдельные уступки со стороны ВЧК в декабре-январе 1918–1919 гг. не прекращали дискуссии и диктовали необходимость больших изменений в системе чрезвычайных комиссий. Результатом давления со стороны советских и низовых и центральных партийных органов стала постепенная реорганизация структур и форм деятельности ЧК.

11 декабря 1918 г. Советом Рабочей и Крестьянской Обороны было принято постановление о порядке арестов сотрудников советских учреждений. В нем ЧК предписывалось выполнение особых условий при проведении подобных арестов, повышающих защищенность советских служащих. Усиливался контроль партийных комитетов и губернских (городских) советов, которые получали право незамедлительного освобождения арестованного под поручительство [833].

Следующим шагом к усиление контроля над ЧК явилась ликвидация уездных ЧК. Данное предложение исходило от коллегии ВЧК и было подтверждено 24 января 1919 г. Президиумом ВЦИК[834]. Выдвигая такую инициативу, ВЧК своей целью преследовала прекращение дискуссии, имея определенную поддержку верхов партии в этом вопросе. В секретном письме ВЦИКа всем губернским комиссиям говорилось: «Правительство решило бросить «КОСТОЧКУ» — только так можно понимать упразднение уездных ЧК. Упразднены вывески, но оставлено самое важное — агентура, которая будет информировать губчека для принятия должных мер и ликвидации контрреволюционных сил»[835] Необходимость подобных уступок схоже объяснял и М. Я. Лацис [836]. Это подтверждали и конкретные действия советской власти. Взамен упраздненных уездных чрезвычайных комиссий вскоре были созданы политические бюро при уездных управлениях милиции. Их задачей становился сбор политической информации, а также выполнение прежних функций уездных ЧК. В политических бюро сохранялась прежняя агентура, данные которой поступали в губернский ЧК. Таким образом, это решение, хотя и ослабило ход дискуссии, все же не приостановило ее, как и продолжающуюся работу над реорганизацией ЧК.

4 февраля 1919 г., ЦК РКП (б) поручила комиссии с участием Ф. Э. Дзержинского и И. В. Сталина разработать на основе ряда новых предложений очередное положение о чрезвычайных комиссиях и ревтрибуналах. Среди них наиболее существенной была передача права вынесения приговоров ревтрибуналам с предоставлением ЧК розыскных функций и права непосредственной борьбы с вооруженными выступлениями против советской власти[837]. При этом ЦК РКП(б) 8 февраля 1919 г. публично подчеркнул особую роль ВЧК в отставании советской власти, ее «преданность пролетарской революции и сознание своего долга перед партией, на которые партия рассчитывала, создавая ВЧК». Высший партийный орган большевиков призвал чекистов к «дальнейшей энергичной и дисциплинированной работе по директивам и указаниям партии»[838].

На основе предложении ЦК РКП (б), 17 февраля 1919 г. ВЦИК принял постановление «О Всероссийской чрезвычайной комиссии». В постановлении говорилось о передаче права вынесения судебных приговоров в революционные трибуналы, которые должны были в свою очередь пройти определенную реорганизацию. Ревтрибуналам также предоставлялось право ревизии следственных действии ЧК и проверки законности произведенных арестов. За чрезвычайными комиссиями сохранилось, однако, право непосредственной расправы при наличии вооруженных контрреволюционных и бандитских выступлений, а также в местностях, объявленных на военном положении, и только за преступления, указанные в постановлении о введении военного положения [839]. Также особым постановлением ВЦИК утверждалась система лагерей принудительных работ, первоначальная организация и заведование которыми возлагались на губернские чрезвычайные комиссии. Таким образом, за чрезвычайными комиссиями сохранялось их особое место в системе карательно-репрессивных органов советской власти. Вместе с тем, данное постановление изменило характер карательно-репрессивной политики советского государства, обозначив окончание дискуссии о ВЧК. Это выразилось в отказе от политики красного террора, в ставке на превентивные меры. Массовые репрессии, применявшиеся в Советской России, исключая украинский красный террор весны-лета 1919 г., в последующий период гражданской войны уже проводились в значительной степени через военные органы и ревтрибуналы.

Чрезвычайные комиссии, хотя и оставались карающим мечом советской власти, но их роль в репрессивной политике снизилась по сравнению с 1918 г. За девять месяцев (июнь 1918 — февраль 1919 г.) органами ВЧК было расстреляно на территории 23 губерний 5496 человек[840]. С учетом губернии Северного Кавказа и Северо-Западных районов России эти показатели могут быть увеличены до 8–9 тыс. человек. Это были итоги осуществления политики красного террора в 1918 г. Дискуссия о ВЧК изменила характер карательной политики Советского государства. За аналогичный последующий период эти цифры в пределах указанных территорий были почти в 3 раза меньше. Прежняя политика превентивного красного террора, как террора прежде всего со стороны чрезвычайных комиссий, ушла в прошлое и на территории Центральной России уже не применялась в подобных масштабах.

1. Борьба большевиков за установление и упрочение Советской власти в Петроградской губернии (1917–1918). Очерки и документы. — Л.: Лениздат, 1972. — 452 с.

2. Борьба за установление и упрочение Советской власти в Карелии. Сборник документов и материалов. — Петрозаводск: Госиздат Карел. АССР, 1957. — 638 с.

3. Борьба за власть Советов в Вологодской губернии (1917–1919 гг.). Сборник документов. Под ред. П. К. Перепеченко. — Вологда. Областная книжная редакция. 1957. — 280 с.

4. В. И. Ленин и ВЧК (1917–1922 гг.). Сборник документов. Под ред. С. К. Цвигун. — М.: Политиздат, 1975. — 679 с.

5. В. И. Ленин, КПСС о борьбе с контрреволюцией. Сборник материалов. Составитель Г. С. Хохлюк. — М.: Политиздат, 1978. — 414 с.

6. Внутренние войска Советской республики 1917–1922. Документы и материалы. Ред. сост. И. К. Яковлев. — М.: Юрид. литер. 1972. — 709 с.

7. ВЧК-ГПУ. (Сб. докум.). Benson. 1989; ВЧК-ГПУ. Документы и материалы/ Ред. сост. О. Г. Фельштинский. — М.: Издательство гуманитарной литературы. 1995. — 272 с.

8. Выстрел в сердце революции. Ред. сост. Н. Д. Костин. 2-е изд. доп. М.: Политиздат, 1989. 285 с.

9. Декреты Советской власти. Т. 1. — М.: Госполитиздат, 1957. — 626 с.

10. Декреты Советской власти. Т. 2. — М.: Госполитиздат, 1958. — 686 с.

11. Декреты Советской власти. Т. З. — М.: Госполитиздат, 1964. — 664 с.

12. Декреты Советской власти. Т. 4. — М.: Госполитиздат, 1968. — 731 с.

13. Дзержинский Ф. Э. Избранные произведения. Т. 1.: 1897–1923. — М.: Политиздат, 1977. — 494 с.

14. Ф. Э. Дзержинский и охрана границ Советского государства. Сборник документов и статей. — М.: Воениздат, 1977. — 342 с.

15. Из истории взаимоотношений чрезвычайных комиссий и революционных трибуналов (Предисловие К. И. Букова) // Вопросы истории. 1990. № 7. — С. 155-163.

16. Из истории войск ВЧК и пограничной охраны: Документы и материалы. 1917–1922. — М.: Госполитиздат, 1958. — 273 с.

17. Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии (1917–1921). Сборник документов. Под ред. Н. Полякова. — М.: Госполитиздат, 1958. — 511 с.

18. Красная книга ВЧК. Т. 1–2. — М.: ГИЗ, 1920–1922; 2-е изд. — М.: Политиздат, 1990. Т. 1. — 416 с.; Т. 2. — 514 с.

19. Красная Москва 1917–1920. Сборник статей и материалов. О различных сторонах жизни города. — М.: Издание Моссовета, 1920. — С. 629–640.

20. Красный террор в годы гражданской войны: По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. (Ред. сост. О. Г. Фельштинский). — Лондон, 1992. — 432 с.

21. Крыленко Н. В. За пять лет. Обвинительные речи по наиболее крупным процессам, заслушанным в Московском и Верховном революционных трибуналах. — М. — Пг.: Госиздат, 1923. — 525 с.

22. Левые эсеры и ВЧК. Сборник документов. — Казань, 1996. — 510 с.

23. МЧК. Из истории Московской чрезвычайной комиссии. 1918–1921 гг. Сборник документов. — М.: Московский рабочий. 1978. — 320 с.

24. Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Октябрь 1917–1929. Экономические конфликты и политический протест. Сборник документов. Отв. Редактор

B. Ю. Черняев. СПб.: русско-балтийский информационный центр БЛИЦ. 2000. — 462 с.

25. Правда для служебного пользования. Из документов личного архива Ф. Дзержинского // Неизвестная Россия. ХХ век. — М.: Историческое наследие, 1992. — C. 28–54.

26. Установление и упрочение Советской власти в Новгородской губернии. 1917–1918. Сборник документов и материалов. 2-е изд. — Л.: Лениздат, 1989. 301 с.

27. Установление и упрочение Советской власти в Псковской губернии. 1917–1918 гг. Сборник документов. Псков: Изд. газ. «Псковская правда», 1957. 254 с.

28. Че-ка — материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. — Берлин: Издательство ЦБ ПСР. 1922. — 255 с.

29. Черный террор. (Штурм небес). Сборник документов, характеризующий борьбу коммунистической власти против всякой религии, против всех исповеданий церкви. — Париж, 1925. — 280 с.

30. Ф. Э. Дзержинский о революционной законности // Исторический архив. 1958. № 1. — С. 1–25.

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб)

31. Ф. 142 — Комиссариат Внутренних дел Союза Коммун Северной области.

32. Ф. 1000 — Петроградский Исполнительный Комитет.

33. Ф. 7384 — Петроградский Совет.

34. Ф. 8080 — Детскосельская уездная чрезвычайная комиссия.

35. Ф. 8098 — Петроградская губернская чрезвычайная комиссия.

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб)

36. Ф. 4000. — Ленинградский институт историко-политических исследований, Смольнинский район, Ленинград — Санкт-Петербург

Журналы

37. Власть Советов. — М., 1918–1919.

38. Вестник Народного Комиссариата Внутренних дел. — М., 1918.

39. Еженедельник чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем. — М., 1918.

40. Красный террор. — Казань, 1918.

41. Пролетарская революция и право. Двухнедельный журнал народного комиссариата юстиции. — М., 1918.

42. Рабочий суд. — Орган Ленинградского Областного суда. Ленина 1927. — № 24. Специальный выпуск, посвященный 10-летию ВЧК.

Газеты

43. Анархия. Орган Московской Федерации анархистов. — М., 1918.

44. Беднота. — М., 1918–1919.

45. Борьба. — Вятка. 1918.

46. Борьба. Орган Царицынского совета. — Царицын. 1918.

47. Буревестник. — Пг., 1918.

48. Варнавинская советская газета. — Варнавин. Костромской губернии. 1918.

49. Ветлужская правда. — Ветлуга, 1918.

50. Вечерние известия Московского Совета. — М., 1918.

51. Вооруженный пролетарий. — Тула, 1918.

52. Голос. — Пятигорск, 1918.

53. Деревенская коммуна. — Пг., 1918.

54. Знамя борьбы. — Пг., 1918.

55. Знамя труда. — М., 1918

56. Известия Белозерского Совета. — Белозерск Вологодской губернии. 1918.

57. Известия Борисоглебского Совета. — Борисоглебск, 1918.

58. Известия Брянского районного Совета. — Брянск, 1918.

59. Известия Витебского губернского и городского Совета. — Витебск, 1918.

60. Известия Воронежского Совета. — Воронеж, 1918.

61. Известия ВЦИК. — М., 1918–1919.

62. Известия Глазовского Совета. — Глазов, 1918.

63. Известия Ефремовского Совета. — Ефремов, 1918.

64. Известия Зубцовского Совета. — Зубцов, 1918.

65. Известия Калужского губисполкома. — Калуга, 1918.

66. Известия Кирилловского Совета. — Кириллов, 1918

67. Известия Котельнического исполкома. — Котельниково, 1918.

68. Известия Кронштадтского ВРК. — Кронштадт, 1918.

69. Известия Кронштадтского Совета. — Кронштадт, 1918.

70. Известия Курского Совета. — Курск, 1918.

71. Известия Московского губернского Совета. — М., 1918.

72. Известия Новгородского Совета. — Новгород, 1918.

73. Известия Ржевского Совета. — Ржев, 1918.

74. Известия Рыбинского Совета. — Рыбинск, 1918.

75. Известия Рязанского губернского Совета. — Рязань, 1918.

76. Известия Тамбовского губернского Совета. — Тамбов, 1918.

77. Известия Тверского Совета. — Тверь, 1918.

78. Известия Пензенского Совета. — Пенза, 1918.

79. Известия Петроградского Совета. — Петроград, 1918.

80. Известия Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов города Ярославля и Ярославской губернии. — Ярославль, 1918.

81. Коммуна. — Калуга, 1918.

82. Красная газета. — Петроград, 1918–1919.

83. Красная газета. — Петроград. Вечерний выпуск. 1918.

84. Курская беднота. — Курск, 1918.

85. Меч свободы. — Старый Оскол, 1918.

86. Молот. — Пенза, 1918.

87. Наш век. — Петроград. 1918

88. Новая жизнь. Петроград, 1918.

89. Ополчение бедноты. — Пенза, 1918.

90. Орловские известия. — Орел, 1918.

91. Пензенская беднота. — Пенза, 1918.

92. Петроградская правда. — Петроград, 1918.

93. Петроградская правда. Вечерний выпуск. — Петроград, 1918.

94. Приволжская правда. — Самара, 1918.

95. Правда. — Москва, 1917–1919.

96. Пролетарии. — Симбирск, 1918.

97. Рабоче-крестьянская Красная Армия и Флот. — М., 1918.

98. Рабоче-крестьянский нижегородский листок. — Н. Новгород, 1918.

99. Ржевская коммуна. — Ржев, 1918.

100. Северная коммуна. — Петроград, 1918.

101. Северная коммуна. — Вечернее приложение. Петроград, 1918.

102. Северный рабочий. — Кострома, 1918.

103. Царскосельская правда. — Царское Село, 1918.

104. Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. М., 1924.

105. Антипов Н. К. Очерки из деятельности ПГЧК в 1918 г. // Петроградская правда. — Пг., 1919. 1, 2, 4, 7, 12, 13, 16, 22 января.

106. Бович (Генкин) А. Кровавый опыт (Открытое письмо бывшего меньшевика с предисловием С. Минина). — М.: Издательство ВЦИК. 1919. — 16 с.

107. Бонч-Бруевич В. Д. Как организовать ВЧК. К полугодовщине Ф. Э. Дзержинского // Огонек. — М., 1927. № 3. — С. 6–7.

108. Бонч-Бруевич В. Д. На боевых постах Февральской и Октябрьской революции. — М., 1931.

109. Бонч-Бруевич В. Д. Страшное в революции. (По личным воспоминаниям). — Л.: Огонек, 1926. — 47 с.

110. Бонч-Бруевич В. Д. Убийство германского посла Мирбаха и восстание левых эсеров. (По личным воспоминаниям). — М.: Гудок, 1927. — 64 с.

111. Борман А. А. Москва-1918 // Русское прошлое. 1991. 1991. № 1.

112. Бурцев В. Л. Проклятие вам, большевики! (Открытое письмо большевикам). — Н.-Николаевск: Новая Россия, 1919. — 16 с.

113. Бурцев В. Л. Юбилей предателей и убийц. 1917–1927. — Париж. 1927. — 39 с.

114. Виллиам Г. Побежденные // Архив русской революции. В 22 т. Т. 7–8. М., 1991. Т. 7.

115. В. И. Ленин в воспоминаниях чекистов // Составители И. А. Дорошенко и А. С. Масальская. — М.: Пограничник. 1970. — 142 с.

116. Воронович Н. В. Меж двух огней // Архив русской революции. В 22 т. Т. 7–8. М, 1991.

117. Горький М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. — Пг., 1918.

118. Дзержинский в ВЧК (Воспоминания). М.: Политиздат,

1967. 159 с.

119. Дзержинский Ф. Э. Избранные произведения в 2-х томах. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1957. 564 с.

120. Думбадзе Е. В. На службе Чека и Коминтерна. Личные воспоминания. Со вступительной статьей В. Л. Бурцева. — Париж, 1930. — 159 с.

121. Зиновьев Г., Троцкий Л. О мятеже левых эсеров. — Пг.: Издание Петросовета, 1919. — 45 с.

122. Иванов А. Центральная Рада и Киевский Совет в 191718 г. // Летопись революции. Харьков. 1922. № 1.

123. Из глубины. Сб. статей о русской революции. — М., 1918.

124. Кого преследуют и убивают. (О Шингареве и Кокошкине). — М.: Задруга, 1918. — 8 с.

125. Лацис М. Я. ВЧК на страже завоевание Октября // Рабочий Суд. 1927. № 24. — С. 1940–1944.

126. Лацис М. Я. Два года борьбы на внутреннем фронте. Популярный обзор двухгодичной деятельности чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. — М.: ГИЗ, 1920. — 87 с.

127. Лацис М. Я. Красная книга ВЧК. Т. П. Под ред. М. Я. Лациса. 2-е изд. — М.: Политиздат, 1990. — 514 с.

128. Лацис М. Я. Пленных не брать // Красноармеец. 1927. № 21. — С. 18.

129. Лацис М. Я. Правда о красном терроре // Известия ВЦИК. 1920. 6 февраля.

130. Лацис М. Я. Товарищ Дзержинский и ВЧК // Пролетарская революция. 1926. № 9. — С. 81–97.

131. Лацис М. Я. Ф. Э. Дзержинский и ВЧК. // О Феликсе Дзержинском: Воспоминания, очерки, статьи современников. — М., 1987.

132. Лацис М. Я. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. — М.: ГИЗ. 1921. — 62 с.

133. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. 584 с.

134. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. 599 с.

135. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. 742 с.

136. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. 747 с.

137. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. 623 с.

138. Локкарт Р. Г. Брюс. История изнутри. Мемуары британского агента. Пер. с англ. — М.: Новости, 1991. — 320 с.

139. Луначарский А. Бывшие люди. Очерк истории партии эсеров. — М.: Госиздат. 1922.

140. Майский И. М. Демократическая контрреволюция. — М.; Пг.: Госиздат, 1923. — 360 с.

141. Малицкий А. Чека и ГПУ. — Харьков: Библиотека обществоведения. Серия «Советское право», 1923. — 50 с.

142. Мальков П. Д. Записки коменданта Кремля. — М.: Воениздат, 1987. — 367 с.

143. Майский И. М. Демократическая контрреволюция. — М.; Пг.: Госиздат, 1923. — 360 с.

144. Малицкий А. Чека и ГПУ. — Харьков: Библиотека обществоведения. Серия «Советское право», 1923. — 50 с.

145. Мальков П. Д. Записки коменданта Кремля. — М.: Воениздат, 1987. — 367 с.

146. Мартов О. О. Долой смертную казнь. — М.: Изд-во Рабочая библиотека ЦК РСДРП. 1918. 13 с.; — Берлин, 1923. — 16 с.

147. Мельгунова-Степанова П. Е. Там, где не слышно смеха. Типы, нравы и быт ЧК. Отрывки из воспоминаний (1917–1922 гг.). — Париж, 1928. — 191 с.

148. Меньшевики после Октябрьской революции. Сб. статей и воспоминаний. — Chalidze Publications, 1990.

149. Минувшее. Т. 4. М., 1991.

150. Мищенко С. Январское восстание в Киеве // Летопись революции. Харьков. 1924. № 3 (8).

151. Моризэ А. У Ленина и Троцкого. Предисловие Л. Троцкого. — M.; Пг.: ГИЗ, 1923. — 282 с.

152. Нелидов Н. Д. Заговоры в Петрограде // Белое дело. Летопись белой борьбы под ред. А. А. фон Лампе. Т. 4. — Берлин, 1928. — С. 195–213.

153. Озолин Я. Из воспоминаний о ЧК // Рабочий суд. 1927. № 24. — С. 1953–1960.

154. О Феликсе Дзержинском: Воспоминания, очерки, статьи современников. — М.: Политиздат, 1987. — 335 с.

155. Петерс Я. Х. Воспоминания о работе в ВЧК в первый год революции // Пролетарская революция. 1924. № 10. — С. 5–32.

156. Петерс Я. Х. Воспоминания к 10-летию ВЧК-ГПУ // Огонек. 1927. № 52. — С. 5–6.

157. Поезд смерти. 2 изд., доп. — Куйбышев: Куйбышевское книжное издательство. 1966. — 192 с.

158. Сапожков А. Л. Крым в 1917–1920 гг. По воспоминаниям отрока из семьи последних крымских помещиков // Крымский архив. 2001. № 7. С. 200–231.

159. Свердлов Я. М. Избранные статьи, речи. 1917–1919. — М.: Госполитиздат, 1939. — 190 с.

160. Семенов Г. (Васильев). Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг. — М.: Госиздат, 1922. — 40 с.

161. Силуэты: политические портреты (А. Луначарский, К. Радек, Л. Троцкий). — М.: Политиздат, 1991. — 463 с.

162. Сельвинский И. О, юность моя! // Собрание сочинений в 6 т. Т. 6. М., 1974.

163. Соколов Б. Защита Всероссийского Учредительного собрания // Архив Русской революции. XIII. М., 1992.

164. Сорокин П. Долгий путь. Автобиографический роман. Перевод с английского. — Сыктывкар, 1991. — 304 с.

165. Спиридонова М. А. Открытое письмо Центральному комитету большевиков // От первого лица. — М.: Патриот, 1992. — С. 445–467.

166. Стасова Е. Д. Страницы жизни и борьбы. — М.: Политиздат, 3-е изд. 1988. — 189 с.

167. Троцкий Л. Д. К истории русской революции. — М.: Политиздат, 1990. — 447 с.

168. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. В 2-х г. — М.: Книга, 1990. Т. 2. — 343 с.

169. Троцкий Л. Д. Терроризм и коммунизм. — М., 1923; 2-е изд. — М.: ГИЗ, 1925. — 218 с.

170. Федор Раскольников. О времени и о себе. Л., 1989.

171. Чекисты Башкирии. Очерки, статьи, воспоминания. — Уфа: Башкнигиздат, 1977. — 192 с.

172. Чекисты (Сборник). Составитель Н. А. Николаев. — М.: Молодая гвардия, 1987. — 416 с.

173. Чирва И. В суровую пору гражданской войны // Ленин нам путь озарил. Симферополь, 1971.

174. Абрамов А. У Кремлевской стены. Издание 4-е, дополненное. — М.: Издательство политической литературы. 1981. — 408 с.

175. Абросимов М., Жилинский В. Страницы былого. (Из истории Астраханской губернской чрезвычайной комиссии 1918–1922). — Волгоград: Нижне-Волжское книжное издательство, 1988. — 126 с.

176. Авдонин А.Н. В жерновах революции. Документальный очерк о комиссаре В. В. Яковлеве. — Екатеринбург. Банк культурной информации, 1995. — 224 с.

177. Алексеева Г., Матвеев Н. Доверено защищать революцию (О Г. И. Бокии). — М.: Политиздат, 1987. — 252 с.

178. Альбац Е. Мина замедленного действия (Политический портрет КГБ). — М.: Русслит, 1992. — 416 с.

179. Антисоветская интервенция и ее крах 1917–1922. (Поляков Ю. A.; Шишкин В. А.; Мухачев Д. В., Спирин Л. М.; Волков Ф. Д.). — М.: Политиздат, 1987. — 298 с.

180. Белов В. Белая печать. Ее идеология, роль, значение и деятельность. — Пг.: Госиздат, 1922. — 128 с.

181. Бережков В. И. Питерские прокураторы. Руководители ВЧК-МГБ 1918–1954. — СПб., Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ. 1998. — 280 с.

182. Бортневский В. Г. Красный и белый террор гражданской войны // Сквозь бури гражданской войны. — Архангельск: Изд-во АГПИ, 1990. — С. 101–126.

183. Борьба за Воронеж. Статьи и очерки к 20-летию освобождения Воронежа от белых банд/ Под ред. комиссий обкома ВКП(б). — Воронеж: Воронежское областное книгоиздательство, 1939. — 220 с.

184. Бочков А. И. Три года Советской власти в Казани. (Хроника событий). — Казань: Госиздат, 1921. — 64 с.

185. Боффа Дж. История Советского Союза. В 2 т. T. I. — M.: Международные отношения. 1994. — 630 с.

186. Булдаков В. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М., 2010.

187. Бунегин М. Ф. Революция и гражданская война в Крыму (1917–1920). Симферополь, 1927.

188. Быкова Т. Б. Красный террор в Крыму // Политический террор и терроризм на Украине Х1Х — ХХ вв.: исторические наброски = Полгтичний терор i тероризм в УкраГш Х1Х — ХХ ст.:!сторичш нариси / отв. ред. В. А. Смолий; НАН УкраГни; 1нститут 1стор1Г УкраГни. Киев, 2002.

189. Быстрянский В. А. Великий рыцарский орден современникам // Петроградская правда. — Пг., 1919. 28 августа.

190. Быстрянский В. А. Империалистическая Англия против Социалистической России. — Пг.: Издательство Петросовета, 1919. — 16 с.

191. Быстрянский В. А. Контрреволюция и ее методы (Белый террор прежде и теперь). Пг.: Госиздат, 1920. 16 с.

192. Быстрянский В. А. Меньшевики и эсеры в русской революции. — Пг.: Госиздат, 1921. — 80 с.

193. Бычков Л. Взрыв в Леонтьевском переулке. — М.: Московский рабочий. 1934. — 48 с.

194. Бычков Л. ВЧК в годы гражданской войны. — М.: Воениздат, 1940. — 80 с.

195. Вардин И. Революция и меньшевизм. — М.; Л.: Госиздат, 1925. — 344 с.

196. Васечкий Н. А. Троцкий: Опыт политической биографии. — М.: Республика, 1992. — 351 с.

197. Василевский А. Разорение IV // Новый мир. 1991. № 2. — С. 252–255.

198. Васильченко Э. А. Партийное руководство деятельностью чекистских органов по борьбе с контрреволюцией на Дальнем Востоке (1920–1922). — Владивосток: Издательство Владивостокского университета, 1984. — 128 с.

199. Велидов А. С. ВЧК в кривом зеркале буржуазной пропаганды // Глобус. 1987. № 50(193). — С. 3–18.

200. Велидов А. С. Домыслы и факты о деятельности ВЧК // Военно-исторический журнал. 1990. № 4. — С. 85–95.

201. Велидов А. С. Коммунистическая партия — организатор и руководитель ВЧК (1917–1920). — М.: Войсковая часть 33965. — 308 с.

202. Велидов А. С. Ревтрибуналы как специальный орган революционного правосудия // Глобус. 1988, № 22(216). — С. 18–24.

203. Велидов А. С. Предисловие ко второму изданию // Красная книга ВЧК. T. I. 2-е изд. — М.: Политиздат. 1990. — С. 3–42.

204. Великий Октябрь и защита его завоеваний. Т. 1–2. // Отв. ред. И. И. Минц. — М.: Наука, 1987. Т. 2. — 407 с.

205. Веселы И. Чехи и словаки в революционной России. 1917–1920 гг. М., 1987.

206. Викторов И. Подпольщик, воин, чекист. (Очерк о М. С. Кедрове). — М.: Политиздат, 1963. — 80 с.

207. Виноградов В. К., Виноградова Н. А. Газета «Известия ВЦИК» как источник по истории ВЧК // История СССР. 1978. № 6. — С. 105–111.

208. Владимирова В. Год службы «социалистов» капиталистам. (Очерк по истории контрреволюции в 1918 г.). — М.; Л.: Госиздат, 1927. — 386 с.

209. Волков П. П., Гаврилов Л. Н. Первый председатель Петроградской ЧК (О М. С. Урицком) // Звезда. 1967. № 12. — С. 144–150.

210. Волков С. В. Трагедия русского офицерства. — М., 1999. 382 с.

211. Волкогонов Д. Троцкий. Политический портрет. В 2-х книгах. Кн. 1. — М.: Новости, 1992. — 416 с.

212. Воронежские чекисты рассказывают // Сост. А. Васильев. — Воронеж: Центрально-Черноземное кн. издательство, 1976. — 317 с.

213. Галкин В. А. Разгром белогвардейского мятежа в Ярославле 1918 г. — Ярославль: Ярославское областное издательство, 1979. — 112 с.

214. Гармиза В. В. Крушение эсеровских правительств. — М.: Мысль. 1970. — 294 с.

215. Генкина И. Оборона Царицына в 1918 г. — М.: Политиздат, 1940. — 220 с.

216. Гимпельсон Е. Г. «Военный коммунизм»: политика, практика, идеология. — М.: Мысль, 1973. — 296 с.

217. Гимпельсон Е. Г. Формирование советской политической системы 1917–1923 гг. — М.: Наука, 1995. — 232 с.

218. Гоголевский А. В. Петроградский Совет в годы гражданской войны. — Л.: Наука, 1982. — 198 с.

219. Голинков Д. Л. Крах вражеского подполья (Из истории борьбы с контрреволюцией в Советской России в 1917–1924 гг.). — М.: Политиздат, 1971. — 368 с.

220. Голинков Д. Л. Как был ликвидирован мятеж в Ярославле и Муроме // Вопросы истории. 1965. № 4. — С. 210–214.

221. Голинков Д. Л. Разгром очагов контрреволюции в Советской России // Вопросы истории. 1967. № 12. С. 131–144; 1968. № I. C. 133–149; № 2. — C. 148–166.

222. Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР в 1917–1925 гг. В 2-х т. 4 изд. — М.: Политиздат, 1986. — 332 с.

223. Голуб П. А. С кого они портреты пишут? (О роли белогвардейских военачальников в развертывании террора в годы гражданской войны) // Военно-исторический журнал. 1992. № 11. — С. 81–85.

224. Голуб П. А. Правда и ложь о красном терроре // Коммунист Вооруженных сил. 1991. № 12. — С. 31–37.

225. Городецкий Е. Н. Рождение Советского государства. 1917–1918. — М.: Наука, 1965. 531 с.; 2-е изд. М.: Наука, 1987. — 350 с.

226. Гражданская война и интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1983.

227. Гуль Р. Б. Дзержинский. (Политический портрет). — М.: Молодая гвардия. 1992. — 128 с.

228. Гусев К. В. В. М. Чернов. Штрихи к политическому портрету. — М.: РОССПЭН, 1999. — 207 с.

229. Давыдов М. И. Борьба за хлеб. Продовольственная политика коммунистической партии Советского государства в годы гражданской войны (1917–1920 гг.). — М.: Мысль, 1971. — 222 с.

230. Дементьев И. В. Феномен политического терроризма: концептуальный анализ // Социалистические исследования. 1991. № 11. — С. 47–52.

231. Дмитриев С. По следам красного террора. Об историке С. П. Мельгунове и его книге // Наш современник. 1991. № I. — С. 142–155.

232. Долуцкий И. И. Насилие // Отечественная история. XX век. 1 часть. — М., 1994. — С. 213–224

233. Дорошенко И. А., Коровин В. В. Полвека служения Родине. — М.: Знание. 1967. — 48 с.

234. Дукельский С. С. ЧК на Украине. 2 изд. Benson. 1989. — 151 с.

235. Елизаров М. Черноморские моряки на Северном Кавказе в 1918 г. // Морской сборник. 2010. 1963. № 3.

236. Емельянов Ю. Н. С. П. Мельгунов: В России и эмиграции. — М., 1998. — 352 с.

237. Жирков Г. В. Журналистика двух Россий. 1917–1920. — СПб, Издательство СПбГУ, 1999. — 178 с.

238. Жуков А. Ф. Ижевский мятеж эсеров-максималистов // Вопросы истории. 1987. № 3. — С. 173–178.

239. Зайцев А. А. Кубанская область и Черноморская губерния в период гражданской войны (1918–1920 гг.) // Очерки истории Кубани с древнейших времен по 1920 г. Краснодар, 1996.

240. Ижевск в огне гражданской войны. Их истории революционного движения ижевских рабочих (1917–1918). Ижевск, 1927.

241. Иоффе Г. З. Революция и судьбы Романовых. М., 1992.

242. Ипполитов Г. Деникин. М., 2008.

243. Ирошников М. П. Создание советского центрального государственного аппарата. 2-е изд., испр., доп. — Л.: Наука, 1967. — 302 с.

244. Какурин Н. Е. Как сражалась революция. T. I. 1918–1919 гг. 2-е изд. — М.: Политиздат, 1990. — 272 с.

245. Канищев В. В. Русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Погромное движение в городах России в 1917–1918 гг. Тамбов, 1995.

246. Капчинский О. Госбезопасность изнутри. Национальный и социальный состав. — М.; Яуза, Эксмо, 2005. — 384 с.

247. Карпинский В. А. Три года борьбы: Третья годовщина великой Октябрьской революции. — М., 1920.

248. Карр Э. История Советской России. Большевистская революция. 1917–1923. Кн. 1. Пер. с англ. — М.: Прогресс, 1990. — 766 с.

249. Катая С. А. Террор буржуазии в Финляндии. — Пг.: Издание Петросовета, 1919. — 32 с.

250. Клименко В. А. Борьба с контрреволюцией в Москве 1917–1920. — М.: Наука. 1978. 192 с.

251. Клименко В. А, Морозов П. М. Чрезвычайные защитники революции. (Из истории ВЧК). — М.: Знание, 1980. — 64 с.

252. Клименко В. А. Чекисты на защите Октября (Становление системы чекистских органов столицы в 19171920 гг.). — М.: компания «Спутник +», 2003. — 51 с.

253. Коняев Н. Г. Гибель красных Моисеев. (Начало террора. 1918 год). М.: Вече, 2004. 496 с.

254. Королев В. И. Таврическая губерния в революциях 1917 года: Политические партии и власть. Симферополь: Таврия, 1993.

255. Корнатовский Н. А. Разгром контрреволюционных заговоров эсеров в Петрограде. 1918–1919 гг. — Л.: Лениздат. — 88 с.

256. Костин Н. Д. Суд над террором. — М.: Московский рабочий. 1990. — 254 с.

257. Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938 г. Пер. с англ. 2-е изд. — М.: Прогресс, 1992. — 574 с.

258. Крыленко Н. В. За пять лет (1918–1922). Обвинительные речи. М., 1923.

259. Крум Р. Иссак Бабель. Биография. — Алматы: типография «Искандер», 2006. — 228 с.

260. Кузько В. А. Ксенофонтов // История России. 1967. № 4. — С. 50–55.

261. Кулышев Ю. Ленин и красный террор (сент. 1918 — февр. 1919). // Совесть. 1991. № I. — С. 2–3.

262. Курицын В. М. Становление социалистической законности. — М.: Наука, 1983. — 193 с.

263. Кутузов В. А. Н. П. Комаров. — Л.: Лениздат, 1976. — 208 с.

264. Кутузов В. А., Лепетухин В. Ф., Седов В. Ф., Степанов О. Н. Чекисты Петрограда на страже революции (Партийное руководство Петроградской ЧК 1918–1920 гг.). — Л.: Лениздат, 1987. — 454 с.

265. Леонов С. В. Советская государственность: замыслы и действительность (1917–1920) // Вопросы истории.

1990. № 12. — С. 29–46.

266. Леонов С. В. Государственная безопасность советской республики в пору октябрьской революции и гражданской войны (1917–1922) // Государственная безопасность России: История и современность. Под. Общ. Ред. Р. Н. Байгузина… — М., «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2004. — С. 333–424.

267. Лисовский Н. К. Разгром дутовщины. 1917–1919 гг. — М.: Воениздат, 1964. — 152 с.

268. Лисовский П. На службе капитала: эсеро-меньшевистской контрреволюции. — Л.: Прибои, 1928.

269. Литература: Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Сб. документов и материалов. Т. 1–3. Киев, 1957.

270. Литвин А. Л. Красный и белый террор в России в 19171922 // Отечественная история. 1993. № 6. — С. 46–62.

271. Литвин А. Л. Красный и белый террор в России в 19171922 гг. 2-е изд. — М., 2004. — 445 с.

272. Маймескулов Л. Н, Рогожин А. И., Сташис В. В. Всеукраинская чрезвычайная комиссия (1918–1922). — Харьков: Издательство Харьковского университета, 1971. — 251 с.

273. Мардамшин Р. Р. История Башкирской чрезвычайной комиссии (1917–1922): Автореф…канд. ист. наук. Уфа, 1995.

274. Медведев Е. И. Гражданская война в Среднем Поволжье (1918–1919 гг.). — Саратов: Издательство Саратовского университета. 1974. — 352 с.

275. Мельгунов С. П. Красный террор в России. 1918–1923. 5 изд. — М.: 1990. — 208 с.

276. Мельгунов С. П. Красный террор в России 1918–1923 гг. Чекистский Олимп. — М., 2006.

277. Мельгунов С. П. Конец легенды (по поводу книги В. А. Кравченко) // Россия и эмиграция. — Париж, 1947.

278. Мильштейн Н. Я. Из истории Туркестанской ЧК. — Ташкент: Наука, 1965. — 38 с.

279. Минаев В. Н. Подрывная деятельность иностранных разведок в СССР. Ч. 1 под ред. И. Ерухимовича. — М.: Воениздат, 1940. — 216 с.

280. Минаев В. Н. Тайное становится явным. — М.: Воениздат, 1962. — 375 с.

281. Минц И. И. Год 1918-й. — М.: Наука, 1982. — 576 с.

282. Михайлов И. В. Штрихи к психологии белого террора // Революция и человек: социально-психологический аспект. — М., 1996.

283. Мусаев В. И. Преступность в Петрограде в 1917–1921 гг. и борьба с нею. — СПб.,2001. — 207 с.

284. Назаров Г. В плену прежних пристрастий // Армия.

1991. № 24. — С. 45–47.

285. Наумов Я. Чекистка. Страницы жизни заместителя председателя Рязанском губчека В. П. Брауде. — M.: Политиздат, 1963. — 104 с.

286. Ненароков А. П. Восточный фронт 1918 г. — M.: Наука, 1969. — 280 с.

287. Нечаев М. Г. Красный террор и церковь на Урале. — Пермь: Издательство П. Г. П. И., 1992. — 17 с.

288. Обожда В. А. Константин Мехоношин: судьба и время. — М.: Политиздат, 1991. — 206 с.

289. Обухов Л. Репрессии и террор в Прикамье в годы гражданской войны // Годы террора: Книга Памяти политических репрессий. Пермь, 1998.

290. Одесский M., Фельдман Д. Целесообразность или необходимость // Новый мир. 1989. № 11. — С. 262267.

291. Очерки истории Коммунистической партии Украины. 3-е изд. Киев, 1972.

292. Павлов Д. Б. Большевистская диктатура против социалистов и анархистов. 1917-середина 1950-х годов. — М., 1999. — 232 с.

293. Памятник борцам пролетарской революции, погибшим в 1917–1921 гг. / Сост.: Л. Лежава, Г. Русаков. М.; Пг., 1924. Т. 2. К-Р.

294. Петроград на переломе эпох. Город и его жители в годы революции и гражданской войны. Отв. ред. чл. — корр. РАН В. А. Шишкин. — СПб.: Издательство «Дмитрий Буланин». — 350 с.

295. Петров М. Н. ВЧК-ОГПУ: первое десятилетие (на материалах Северо-запада России). — Новгород: ЛГУ им. Ярослава Мудрого. 1995. — 162 с.

296. Петров М. Н. Хранить вечно. Из истории борьбы с контрреволюционными выступлениями на Новгородчине. — Л.: Лениздат, 1987. — 222 с.

297. Питерские рабочие в борьбе с контрреволюцией в 1917–1918 гг. — М.: Наука. 1986. — 240 с.

298. Поликарпов В. Д. Начальный этап гражданской войны (История изучения). — М.: Наука, 1980. — 371 с.

299. Поликарпов В. Д. Пролог гражданской войны в России. Октябрь 1917 — февраль 1918. — М.: Наука, 1976. — 415 с.

300. Политические деятели России 1917. Биографический словарь // Гл. ред. П. В. Волобуев. — М.: Большая Рос. энциклопедия, 1993. — 432 с.

301. Помогаев В. В. Воспитывать правдой истории. О революционном терроре (1917–1922) // Преподавание истории в школе. 1990. № I. — С. 47–50.

302. Попов Ф. Дутовщина. — Куйбышев: ОГИЗ, 1937. — 144 с.

303. Портнов В. П. ВЧК (1917–1922). — М.: Юридическая литература, 1987. — 208 с.

304. Портнов В. П., Славин М. Н. Правовые формы организации и деятельности ВЧК (1917–1920 гг.) // Проблемы государства и права на современном этапе. Вып. 5. — М., 1972. — С. 101–109.

305. Протасов Л. Г. Всероссийское учредительное собрание. История рождения и гибели. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 1997. — 368 с.

306. Пученков А. С. Богданов Н. Н. Крымское краевое правительство (1919) // Новейшая история России. 2018. Т. 8. № 2. С. 534–557.

307. Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. Очерки политической истории. СПб, 2013.

308. Рассказов Л. П. Карательные органы в процессе формирования и функционирования административнокомандной системы в Советском государстве (1917–1941 гг.). — Уфа: УВШ МВД РФ, 1994. — 466 с.

309. Ратьковская Н. А. Судьбы Романовых в послереволюционной России и реакция общества на известия о расстрелах представителей династии Романовых // Реальный и виртуальный мир нового тысячелетия. Научный прогноз студентов. Тезисы докладов IV международной научной конференции. — СПб., 2002. — С. 71–76.

310. Ратьковский И. С. 1917 г. как фактор политики террора. // Революция 1917 года в России. Сборник научных статей. — СПб.: Третья Россия. 1995.

311. Ратьковский И. С. 1918–1919 гг. в истории Александровского (Октябрьского) вагонно-ремонтного завода и страны: судьбы генерала А. П. Николаева и эсера Ивана Сергеева // История. Научное обозрение OSTKRAFT. 2019. № 5.

312. Ратьковский И. С. Белый террор. Гражданская война в России. 1917–1920 гг. СПб, 2021.

313. Ратьковский И. С. Всероссийская чрезвычайная комиссия и политика красного террора в Советской России в 1918 г. автореферат диссертации на соискание степени кандидата исторических наук. — СПб, ЦОП СПбГУ,1995.

314. Ратьковский И. С. Дискуссия о ВЧК в советской прессе 1918–1919 гг… // Средства массовой информации и гуманизация общества: на рубеже тысячелетий. Материалы научно-практической конференции. — СПб., Изд-во СПбГУ, 2000.

315. Ратьковский И. С. Дискуссия о ВЧК и красном терроре осенью-зимой 1918 г. // Мавродинские чтения: сборник статей. — СПб, 2002.

316. Ратьковский И. С. Индивидуальный террор в России в период гражданской войны (1918–1920). // Революция и террор (материалы круглого стола в ГМПИР). — СПб.: Изд-во ГМПИР, 1995.

317. Ратьковский И. С. Индивидуальный террор в России в годы гражданской войны (по материалам периодической печати). // Вестник СПбГУ. 1995. Сер. 2. Вып. 1.

318. Ратьковский И. С. Историограф красного террора и революционной России (С. П. Мельгунов во Франции) // Русская эмиграция во Франции. (Вторая половина XIX — середина ХХ в.). — СПб.: Минерва, 1995.

319. Ратьковский И. С. Историограф Октября и красного террора(М. Я. Лацис о Петрограде).// Петербургские чтения-95. — СПб.: Ассоциация исследователей Санкт-Петербурга, 1995.

320. Ратьковский И. С. Красный террор в Петрограде (осень 1918 г) // Петербургские чтения-96. Материалы энциклопедической библиотеки “Санкт-Петербург-2003”. — СПб.; «Блиц», 1996.

321. Ратьковский И. С. Крушение 1 сентября 1918 г. спецпоезда Председателя Высшей Военной инспекции Н. И. Подвойского: версии событий // История. Научное обозрение OSTKRAFT. 2018. № 6. С. 33–49.

322. Ратьковский И. С. Образование и начальный период деятельности петроградской губернской чрезвычайной комиссии (март-август 1918 года). Петербургские чтения 1998–1999. Материалы Энциклопедической библиотеки “Санкт-Петербург—2003”. — СПб., Изд-во “Петербургский институт печати”, 1999.

323. Ратьковский И. С. Периодическая печать как источник для изучения социальной направленности красного террора в 1918 г. // Вестник СПбГУ. Сер. 2. Вып. 2.(9).1994.

324. Ратьковский И. С. Периодическая печать как источник для изучения красного террора в 1918 г.// История России XIX–XX веков. Историография, источниковедение. Тезисы докладов Всероссийской научно-практической конференции 21–22 ноября 1995 г. — Н. Новгород, 1995.

325. Ратьковский И. С. Петроград и Петроградская губчека в начале 1919 г. (январь-март) // Университетские Петербургские Чтения. Санкт-Петербург-Петроград-Ленинград. 1703–2002: Сб. статей. — СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та,2002.

326. Ратьковский И. С. Петроградский период деятельности ВЧК. // Петербургские чтения-97. Материалы Энциклопедической библиотеки “Санкт-Петербург—2003”. — СПб.: “Блиц”, 1997.

327. Ратьковский И. С. Послеоктябрьский 1917 г. заговор М. В. Пуришкевича // Таврические чтения 2018. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность. Межд. научн. конф… Сб. научн. Ст. В 2-х ч. Под ред. А. Б. Николаева. СПб., 2019.

328. Ратьковский И. С. Постановка вопроса о красном терроре и ВЧК в отечественной историографии. // Актуальные проблемы археографии, источниковедения и историографии. Материалы конференции посвященной 50-летию Победы. — Вологда, 1995.

329. Ратьковский И. С. Превентивная политика ВЧК в 1918 г. (начало пути). // Политический сыск в России: история и современность. Материалы международной научной конференции. — СПб, Изд-во СПбУ-ЭФ, 1997.

330. Ратьковский И. С. Революция и анархия — совместимость понятий.// Февральская революция в России и современность. Сборник статей по материалам межвузовской конференции. — СПб., Изд-во “Время”, 1997.

331. Ратьковский И. С. Социально-психологические и исторические корни террора в годы гражданской войны в России. // Историческая психология и ментальность. Эпохи. Социомы. Этносы. Люди. Сборник статей. — СПб., Изд-во СПбГУ и Института специальной педагоги-ки и психологии, 1999.

332. Ратьковский И. С. Террор и государственность — совместимость понятий. // Исторический опыт русского народа и современность. Мавродинские чтения. — СПб., Изд-во СПбГУ, 1994.

333. Ратьковский И. С. Учредительное собрание и ВЧК. // Российская государственность и: история и современность. Сборник статей. — СПб., «Знаменитые универсанты», 2003.

334. Ратьковский И. С. Февральская революция и смертная казнь. Тезисы.// 80 лет революции 1917 года в России. Республиканская научная конференция. — СПб., Изд-во “Минерва”, 1997.

335. Ратьковский И. С. Хроника Белого террора в России (1917–1920). Репрсессии и самосуды. 3-е изд. Доп. и испр. М., 2018.

336. Ратьковский И. С. Эволюция методов и направленности деятельности ВЧК в 1918 г. // Российская государственность: уровни власти. Историческая динамика. Материалы Всероссийской научно-практической конференции. — Ижевск, Издательский дом «Удмурдский университет»,2001.

337. Рачков В. П. В борьбе с контрреволюцией (Ярославские чекисты в годы гражданской войны). — Ярославль: Верхне-Волжское книжное издательство, 1968. — 64 с.

338. Рачков В. П. На внутреннем фронте. — Ярославль: Верхневолжское книжное издательство, 1982. — 144 с.

339. РВС Республики. М., 1991.

340. Романенко В. В. В борьбе с контрреволюцией (Из истории создания Чрезвычайных комиссий Поволжья и Урала в 1918–1922 гг.). — Саратов: Издательство Саратовского университета, 1985. — 161 с.

341. Россия 1917 г. Выбор исторического пути. М.: Наука, 1969. 284 с.

342. Руднев Д., Цыбов С. Следователь Верховного трибунала. Документальный очерк. — Таллинн: Эстираамат, 1971. — 84 с.

343. Рябова Л. К. В. А. Быстрянский как историк партии (1917–1940). Автореф. канд. ист. наук. — Л.: ЛГУ, 1989. — 16 с.

344. Сбоичаков М. И., Цыбов С. И., Чистяков Н. Ф. Михаил Сергеевич Кедров. — М.: Воениздат, 1969. — 120 с.

345. Седунов А. В. Псковская губернская комиссия в 1918 году. // Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников: Материалы международной научноисторической конференции в Пскове, 10–11 октября 2003 г. /Сост. О. А. Калкин. — Псков, 2004. -С. 6-16.

346. Селитренников Д. П. Мятеж в Ливнах. Из истории становления советской власти и большевистской организации в Орловском крае. — Тула: Приок. книжное издательство. 1989.

347. Сквозь бури гражданской войны. Архангельск, 1990.

348. Смертная казнь: за и против // Под ред. С. Г. Келиной. — М.: Юридическая литература, 1989. — 528 с.

349. Смолин А. В. Крушение «северо-западной» контрреволюции, 1918–1920. (Начало борьбы). Учебное пособие к спецкурсу. — Л.: РГПУ. 1990. — 98 с.

350. Смолин А. В. У истоков красного террора // Ленинградская панорама. 1989. № 7. — С. 25–28.

351. Смолин А. В. Белое движение на Северо-западе России. 11918-1920. — СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. — 440 с.

352. Смолин А. В. Красный террор в Петрограде (1918–1920) по газетным источникам. // Университетские петербургские чтения. Санкт-Петербург — Петроград — Ленинград. 1703–2002. /Под ред. Ю. В. Кривошеева, М. В. Ходякова. СПб., 2002.

353. Соболев Г. Л. Октябрьская революция в американской историографии, 1917-1970-е годы. — Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1979. — 248 с.

354. Соколов Д. Без срока давности. Большевистский террор в Крыму в 1917–1921 гг. / Предисл. В. Ж. Цветкова. М., 2015.

355. Софинов П. Г. Карающая рука советского народа: К 25-летию ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1917–1942. — М.: Госполитиздат,1942. — 42 с.

356. Софинов П. Г. Очерки истории Всероссийской чрезвычайной комиссии (1917–1922). — М.: Госполитиздат, 1960. — 248 с.

357. Софинов П. Г. Страницы из жизни Ф. Э. Дзержинского. — М.: Госполитиздат, 1956. — 128 с.

358. Спирин Л. М. Классы и партии в гражданской войне в России (1917–1920 гг.). — М.: Мысль, 1968. — 438 с.

359. Спирин Л. М. Крушение помещичьих и буржуазных партии в России (начало XX в. — 1920 г.). — М.: Мысль,

1977. — 366 с.

360. Стариков С. В. 17–19 мая 1918 г. в Самаре: анархо-максималистский мятеж или схватка за власть // Марийский археографический вестник. 1994. № 4. — С. 50–62.

361. Сташевич Н. С. Приговор революции: Крушение антисоветского движения в Белоруссии (1917–1925 гг.). Мысль: Университетское издательство, 1985. — 304 с.

362. Степанов В. Красные террор (1918–1923) // Радуга. Таллинн. 1990. № 11. С. 66–71; 1991. № I. С. 66–73; № 2. С. 61–70; № 3. — С. 78–82.

363. Степанов А. И. Психогенетические и этнокультурные последствия массового террора 1917–1922 гг. // Революция и человек: социально-психологический аспект. М., 1996.

364. Степанов Н. Т. Подвойский. — М.: Молодая гвардия, 1989. — 332 с.

365. Суханова Н. И. Гражданская война 1917–1920 гг. на Северном Кавказе: социально-политический аспект. Диссертация на соискание учен. степ д. ист. н. Ставрополь, 2004.

366. Титов Ю. П. Из истории борьбы ВЧК с контрреволюцией (К выходу в свет сборника «Из истории ВЧК») // Вопросы истории. 1959. № 9. С. 157–164.

367. Титов Ю. П. Создание ВЧК, ее правовое положение и деятельность. — М.: ВОЗИ, 1981. — 61 с.

368. Тишков А. В. Дзержинский. — М.: Молодая гвардия, 1974. — 382 с.

369. Тишков А. В. Щит и меч революции (Из истории ВЧК). — М.: Политиздат, 1979. — 72 с.

370. Фельштинский Ю. Г. Большевики и левые эсеры, октябрь 1917 — июль 1918 гг.: На пути к однопартийной диктатуре. — Париж: ИМКА-пресс, 1985. — 288 с.

371. Фельштинский Ю. Г. Крушение мировой революции. Очерк первый. Брестский мир: октябрь 1917 — ноябрь 1918 г. — Лондон, 1991. — 656 с.

372. Френкин М. С. Трагедия крестьянских восстаний в России. 1918–1919 гг. — Иерусалим: Лексикон, 1987. — 251 с.

373. Ходяков М. В. Децентрализм в промышленной политике регионов России: 1917–1920 гг. СПб., 2001.

374. Ходяков М. В. Сомнительные деньги. Фальшивомонетничество в годы революции и гражданской войны // Родина. 2002. № 7.

375. Ходяков М.В. фальшивомонетничество в Петрограде-Ленинграде в 1917-1930-е гг. // История Петербурга. 2001. № 2.

376. Хоскинг Д. История Советского Союза 1917–1991. Пер. с англ. — М.: Вагриус, 1994. — 510 с.

377. Чураков Д. О. Революция, государство, рабочий протест: Формы, динамика и природа массовых выступлений рабочих в Советской России. 1917–1918 годы. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2004. — 368 с.

378. Шакибаев С. Чрезвычайная комиссия: Документальный очерк о Кустанайской уездной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. — Алма-Ата: Жалын, 1978. — 151 с.

379. Шевоцуков П. А. Страницы истории гражданской войны. Взгляд сквозь десятилетия: Книга для учителя. — М.: Просвещение, 1992. — 189 с.

380. Штейнберг В. А. Екаб Петерс. — М.: Политиздат, 1989. — 205 с.

381. Эндрю К., Гордиевский О. КГБ: история внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. — М.: Nota Bene. 1992. — 768 с.

382. Янсен М. Суд без суда. 1922 г. Показательный процесс социалистов-революционеров. Пер. с англ. — М.: Возвращение, 1993. — 272 с.

383. Яров С. В. Крестьянин как политик. Крестьянство северо-запада России в 1918–1919 гг.: политическое мышление и массовый протест. — СПб.: Дмитрий Буланин, 1999.

384. Яров С. В. Пролетарий как политик. Политическая психология рабочих Петрограда в 1917–1923 гг. — СПб.: Дмитрий Буланин. 1999. — 224 с.